Валерий Елманов

Поднимите мне веки

Когда удается одерживать верх

Тебе над бедою любою, —

Не волей единой ты жив, человек, —

Ты жив, человек, и любовью.

Леонид Филатов

Пролог

Вновь забегая вперед

Константин ворвался в вагончик и принялся радостно будить друга, безмятежно посапывавшего на узком топчанчике.

– Ты чего? – открыл глаза тот. – Случилось что?

Впрочем, последний вопрос был явно излишним. Судя по довольной, широкой улыбке Россошанского, можно сказать, от уха до уха, и без того было ясно, что случилось, причем явно хорошее. Даже нет, скорее уж замечательное.

Константин от возбуждения даже не мог спокойно стоять на месте – все время переминался с ноги на ногу, готовый то ли пуститься в пляс, то ли просто сорваться с места бежать обратно, туда, где ждало нечто столь обрадовавшее его.

– Сам все увидишь, – шепнул он, с трудом сдерживаясь, чтобы не завопить во весь голос, и на всякий случай напоминая: – Только, Валер, тсс...

Тот понимающе кивнул и покосился в сторону соседнего топчанчика. На нем, безмятежно и широко раскинув во все стороны ножонки и ручонки, спал младший сын Константина, пятилетний Миша.

– А сколько сейчас времени? – вполголоса осведомился Валерий.

– Семь утра, – посмотрев на часы, ответил Константин и поторопил: – Давай быстрее. Может, помощь наша понадобится, как тогда мне[1].

Звучало многозначительно и весьма загадочно, так что одевался Валерий торопливо, а пуговицы рубашки застегивал вообще на ходу, уже выйдя из вагончика.

То, что так обрадовало его друга, он заметил сразу, едва бросил первый взгляд на камень, точнее в его сторону, поскольку самой каменной глыбы он не увидел – лишь густой молочный туман, плотно окружавший ее отовсюду.

В это утро он не клубился, как обычно, лениво и неспешно раскидывая свои языки, которые сейчас бестолково и очумело метались из стороны в сторону.

Если бы туман был живым существом, можно было бы смело сказать, что оно ведет себя так, будто находится в совершенной растерянности и не понимает, что ему теперь делать и как быть дальше.

Да и изрядно истончившиеся языки его теперь больше напоминали некие щупальца, которые судорожно стремились ухватить нечто невидимое, вот только никак не могли найти свою добычу, а потому беспорядочно дергались, то свиваясь в клубок, то вновь резко выпрямляясь, словно выстреливая и выскакивая своими тонкими концами за невидимую границу, которую ранее туман никогда не нарушал.

– Видал, что мой Федька вытворяет?! – восторженно выкрикнул Константин другу, кивая на кипящее белое марево.

Тот кивнул в ответ, затем открыл было рот, чтобы выразить свои сомнения насчет истинного виновника этого кипения, но, покосившись на радостное лицо Константина, промолчал.

«Пусть будет Федька, – подумал он. – Тем более, судя по происходящему, все равно скоро выяснится, кто это там бушует внутри него».

А Константин не унимался.

– Слушай, а когда я вылезал, ну тогда, там тоже такое творилось? – поинтересовался он, но, даже не обратив внимания на неопределенную гримасу на лице Валерия и не дожидаясь ответа, весело заметил: – Не иначе как тоже не один выкарабкивается – вон как все искрит. Наверное, высмотрел себе какую-нибудь княжну, вот и прет вместе с нею напролом.

Валерий крякнул – он-то помнил, что было тогда, при появлении Константина, – и невольно подумал, что если так оно на самом деле, то в этой княжне никак не меньше веса, чем в годовалом слоненке.

– А что, он у меня хват, ты не думай! – горячо и даже чуточку обиженно, словно услышал от друга некое возражение своему предположению, возмутился Константин. – Ему такое запросто!

Валерий и тут сдержал себя, отделавшись молчаливым кивком и ничего не говоря в ответ, хотя хорошо помнил, что там, в пещере под Старицей, все выглядело иначе.

Не было тогда этих извивающихся и продолжающих беспорядочно метаться из стороны в сторону щупальцев, да и искрило совсем по-другому.

Те блестящие точечки вспыхивали и гасли как-то спокойно, словно огоньки на огромном пульте некой машины, деловито выполняющей обычную программу. Тут же в их мельтешении явно чувствовался самый настоящий хаос – нечто вроде непредвиденного сбоя в программе.

Валерий прищурился, старательно вглядываясь в искры и досадуя, что в спешке не подумал прихватить из вагончика очки, а при близорукости рассмотреть происходящее более отчетливо не получалось, и недовольно поморщился, заметив еще одно отличие.

Если тогда искорки были одинаковыми, бесцветно блестящими, то сейчас они сверкали разноцветьем – все цвета радуги, и не только: хватало и совсем черных, причем последних с каждой последующей секундой становилось все больше и больше.

– Это уже не сбой в программе, а какая-то... агония, – невольно проворчал он и тут же испуганно покосился в сторону стоящего рядом друга – не услышал ли.

Но Константину было не до того. Он продолжал восторженно глядеть на творившееся вокруг камня и еле слышно что-то шептал. Валерий прислушался.

– Ну же! Давай, милый, давай, родной! Ты хоть палец покажи, а уж там мы тебя мигом...

Валерий перевел взгляд на туман и помрачнел еще сильнее – он уже не выглядел белоснежным. Кое-где молочная белизна его отливала нездоровой желтизной, а там, в самой глуби, и мертвенной синевой.

– Ты, главное, гляди в оба, чтоб, если рука или нога появится, сразу подскочить и ухватить за нее! А чтоб не прозевать, ты смотри на левую половину, а я на правую! – крикнул Константин, по-прежнему не отрывая взгляда от тумана.

Валерий вновь молча кивнул, прикидывая в уме, что произойдет раньше – то ли Федор, если это и впрямь он является виновником переполоха, возникшего в тумане, успеет вырваться из него, да еще вместе со своей «добычей», то ли...

Но о последнем не хотелось ни думать, ни предполагать, чтоб, упаси бог, чего-нибудь не накаркать, и потому он отогнал от себя гнетущие предчувствия недоброго. Тем более и ждать оставалось – он почему-то чувствовал – совсем немного, от силы полчаса.

«Хоть бы парень успел», – подумал он, тоскливо глядя на множащиеся мириады черных точек, которых с каждым мгновением становилось все больше и больше, и вздрогнул – почти в самом центре тумана они неожиданно слились в единое небольшое пятно, своими очертаниями явно похожее на человеческую голову.

И тут же, совсем рядом с ним, возникло второе пятно.

Не в силах сказать ни слова, он молча протянул руку в направлении этих пятен, на что Константин восторженно заорал во всю глотку:

– Да вижу я, вижу! Давай, Федя! – и рванулся прямо к ним.

Глава 1

Новые друзья и старые враги

Почти все мои опасения насчет встречи оказались напрасными. Процесс шел «на ура».

К тому же москвичи, стоящие на обочинах Серпуховской дороги, ведущей к Замоскворечью, так искренне выражали свою горячую радость, что будущий император вновь «поплыл», как тогда, в Путивле, во время пира, связанного со смертью Бориса Федоровича.

– Думается, это самый счастливый день в твоей жизни, – склонившись, заметил я ему на ухо.

Он окинул меня туманным взором и согласно кивнул, уточнив:

– В твоем видении тако же все было?

– Точь-в-точь, государь, – подтвердил я, но не удержался и невинно добавил: – Только ты мне виделся почему-то впереди всех, а не как сейчас, но это же мелочь, верно?

Мы с ним и впрямь оказались чуть ли не в самом хвосте процессии, которую возглавляли... польские роты.

Надо отдать должное ляхам – к знаменательному дню они тоже подготовились на совесть. Оружие вычищено до блеска, одежда как новенькая – никак ухитрились организовать постирушки, а латы и вовсе надраены так, что сверкали на солнце, слепя глаза.

Да уж, тут впору вспоминать не Филатова, а кого-нибудь другого, например Толстого.

В кунтушах и в чекменях,

С чубами, с усами,

Гости едут на конях,

Машут булавами,

Подбочась, за строем строй

Чинно выступает,

Рукава их за спиной

Ветер раздувает…[2]

Вот только их трубачи с барабанщиками напрасно так уж надсаживались. Если б хоть мелодия какая, а то ведь бессмысленный набор звуков, кто в лес, кто по дрова.

Какофония сплошная.

Куда приятнее смотрятся стрельцы, что вышагивают следом за ними. Пусть не такой великолепный вид, куда проще, но зато все у них по-военному строго и надежно.

Вообще-то и впрямь чудно, если призадуматься. Все они, а следом за ними еще и царские кареты с инокиней Марфой, и дворяне с сынами боярскими, и духовенство с хоругвями и образами – строго впереди нас.

Все-таки и тут Дмитрий либо боялся, либо его хорошо запугали советники.

Но мой собеседник, выглядевший точь-в-точь как обкурившийся наркоман, лишь досадливо отмахнулся от моего язвительного намека, сделав вид, что не понял его. Правда, чуть погодя он честно – или почти честно – пояснил причину:

– Вечор мой сенат умолил меня, дабы я поостерегся. Я-то тебе верю, не предашь, ан бояре, как и прежде, инако о тебе мыслят, вот и пришлось внять их мольбам.

Я понимающе кивнул, незаметно покосившись по сторонам и подумав, что еще неизвестно, кому надлежит сейчас больше опасаться – ему или... мне, учитывая теплое дружественное отношение к князю Мак-Альпину со стороны ближайшего окружения Дмитрия – всех этих бояр, окольничих и дьяков, тесным кольцом окружавших нас.

В каждом угрюмом взгляде, бросаемом в мою сторону, сквозило в лучшем случае недоверчивое подозрение, но это лишь у тех, кто практически не знал обо мне и потому взирал как на обычного иноземца, либо откровенная враждебность.

Особенно зло косились на меня молодые.

Догадываюсь, каких песен успели напеть обо мне мальчики, которым я задал трепку в Малой Бронной слободе. Что пузатый, не зря его прозвали Курдюком, Ванька Ржевский, что второй Ванька. Но тут я не был уверен, который в стае из десятка юношей Шереметев, а злобно косились на меня все без исключения.

Зато того, что чуть впереди них, сынка Голицына, я признал сразу, и немудрено – у него вообще во взгляде полыхала лютая ненависть. Не иначе как держал в уме папашку, с которым у меня, к сожалению, вышла промашка – выздоравливает, гад.

Из всей этой стаи относительно спокойно взирал в мою сторону только Дмитрий Пожарский по прозвищу Лопата. Может, потому, что и мне от него здорово досталось по уху, так что мы в какой-то мере были квиты, вот он особо и не злобствует.

Да и тогда, когда я еще сидел в объезжей избе, он единственный из всех излагал о случившемся в слободе честно и без прикрас, не стремясь во что бы то ни стало сделать меня крайним.

Правда, справедливости ради отмечу, что были и дружелюбные взгляды, причем не только людей старших возрастов – например Власьева, но и тех, кто помоложе.

Вон он, с маленькой светло-русой бородкой, надменно вздернутой вверх, хотя гордиться особо нечем, ибо она пока что больше походила на юношеский пух, – князь Иван Андреевич Хворостинин-Старковский.

Помнится, на пиру в Серпухове я даже несколько удивился, когда он, улучив момент, обратился ко мне с вопросом о здравии князя... Дугласа. Удивился и... насторожился, пытаясь понять, то ли парень заговаривает мне зубы, отвлекая внимание, чтобы соседи по столу успели подсунуть в мою тарелку какое-нибудь неудобоваримое лакомство вроде цианистого калия, то ли... Додумать не успел – князь торопился занять свое место за спиной Дмитрия, поскольку исполнял обязанности кравчего и должен был пробовать подаваемые государю блюда.

Лишь впоследствии, когда разговорился с ним, стоя у шатра Бучинского, до меня дошло, что опасался я парня понапрасну и никакая это не уловка, а искреннее беспокойство о здоровье родственной души – оказывается, Иван тоже поэт.

Правда, сразу после ночного происшествия подозрения вновь проснулись во мне – может, он специально высматривал, где именно я буду спать, ведь говорили мы с Иваном не только подле шатра, но и внутри него.

Однако, прикинув, что ровно половина арбалетных болтов угодила в другую сторону шатра, подранив Яна, я отказался от этой мысли, придя к прямо противоположному выводу – как раз именно его из числа потенциальных соучастников можно смело исключить.

Он-то, напротив, точно знал, с какой именно стороны я сплю – мы же с ним сидели на той лавке, на которой я потом и улегся.

К тому же простодушный застенчивый парень никаким боком не вписывался в образ пособника ночных убийц. Он если бы и стал за что-то мстить, то открыто, вызвав на бой или еще как, но не в спину, из-за угла, так что я вычеркнул его из списка подозреваемых, проделав это с огромным удовольствием, – уж очень он пришелся мне по душе.

Это на вид он такой – то и дело надменно вскидывает голову, отчего поначалу может показаться, что князь чересчур дерзок и самоуверен, а я его раскусил почти сразу – наносное это у него.

На самом деле он скромен, застенчив, может легко покраснеть, словно девушка, вот и силится скрыть все это под маской кичливой самоуверенности, а стоит ему увериться, что собеседник отнюдь не склонен пытаться поставить себя выше него, как Иван отбрасывает ее, притом с немалым облегчением.

Что же до дерзости, то она тянет свой корень из его молодости.

Юн князь, а в его лета, согласно имеющимся на Руси обычаям, как сказал классик, «не должно сметь свое суждение иметь». Хворостинин же его имеет, да не просто имеет – тут полбеды, но еще и высказывает его вслух, причем даже тогда, когда оно идет вразрез с общепринятым, особенно касаемо лицемерия в поведении.

– Токмо из церкви вышел, лик еще просветленный, а он тут же норовит своего холопа в зубы, ежели тот в чем замешкался, бедолага, – это каково?! – возмущался он, разоткровенничавшись со мной. – Стало быть, какой прок от его шатания по божьим храминам, ежели бога[3] у него в душе все равно нет?!

Да еще у Ивана вдобавок к юности имелся комплекс.

Дело в том, что у Хворостинина при всей его стати и обаятельной внешности было не то чтобы уродство, как он сам считал, а скорее уж особенность – глаза разного цвета. Один, который правый, пронзительной синевы, а второй – темно-желтый с россыпью коричневых точечек вокруг зрачка.

Кстати, про уродство – его слова. Я о таком даже и не думал, да и вообще мне было все равно, а вот ему...

Как там писал Гоголь про колдуна из «Страшной мести»? Вроде бы тому казалось, будто все над ним смеются. Вот примерно так же и у Ивана – стоило собеседнику более пристально или просто чуть подольше посмотреть на него, как Хворостинин сразу думал о том же, вспыхивая и начиная лезть на рожон.

Признаться, в самом начале нашего разговора у шатра не избежал этого и я, но успел вовремя угомонить парня, пока он не встал на дыбки, а потом тот так увлекся беседой, что уже не думал, куда я гляжу, разговаривая с ним.

К тому же мне под конец удалось, но уже на правах авторитета, едва он что-то там заикнулся о глазах, дать пару товарищеских советов из числа самых банальных.

Мол, если он будет поменьше думать о них сам, то и те, кто его хорошо знают, не станут на него пялиться, опасаясь, как бы не ляпнуть чего-нибудь лишнего, в смысле невинного, но что сам Иван примет за очередную попытку его оскорбить или унизить.

На тех же, кто мало его знает, вообще не стоит обращать внимания, поскольку такие глаза, как у него, и впрямь большая редкость, а потому следует понимать, что в данном случае имеет место обыкновенное любопытство.

– То с мужиками, а тут еще и девицы таращатся без конца, – уныло вздохнул он. – Ну и кому такой полюбится?

– А вот тут ты неправ, – возразил я. – Им только подавай что-нибудь необычное. Поверь, что они от этого, наоборот, млеют, так что при одинаковом цвете глаз твоя привлекательность для их сестры вдвое меньше – точно тебе говорю.

– Неужто правда?! – вспыхнул он от радости. – Не утешить ли вздумал?

– Вот еще! – фыркнул я. – Такого симпатягу утешать, дураком надо быть. Да и от чего? Вот если бы ты был без рук, без ног и горбатый – тут иное, а так...

– Мне, помнится, и матушка таковское сказывала, – произнес он задумчиво. – Токмо я не верил ей. Мыслил, что...

– Ну и зря не верил, – перебил я его, поучительно добавив: – Матушки, они худого не скажут, и тут она в самую точку угодила. Сам подумай, кому, как не ей, знать, что девицам по вкусу, когда и она такой была?

Звучало логично, и Иван не нашел, что возразить.

Кстати, чужое мнение, пусть оно и расходится с его собственным, он вообще выслушивал с охотой, если, разумеется, в подтверждение ему собеседник приводил факты и доказательства.

Спорить – да, тут он запросто, и сразу почти никогда не сдавался, но если аргументы, выставленные перед ним, были убойными, особо не настаивал. То есть тупого упрямства – пусть я неправ, но все равно ни от чего не отступлюсь, – я в нем не заметил.

А что до скромности...

Самое увесистое доказательство тому – это как раз то, что я лишь ближе к середине разговора узнал о тайной страсти Хворостинина.

Оказывается, князь не только искренне восторгается Квентином, с которым познакомился в Туле, когда приехал туда из Москвы, как и все прочие, на поклон к государю, но и сам втихую пописывает стишата.

Да и то это не прозвучало, а скорее непроизвольно сорвалось с его уст, причем не впрямую и даже не намеком. Иван лишь обмолвился, вспоминая, что Василий Яковлич – совсем обрусел шотландец, судя по имени-отчеству, – посоветовал писать далее, заметив, что со временем у Хворостинина, может, и получится нечто приятное.

Иными словами, как я выяснил позднее, чуть ли не клещами вытаскивая у осекшегося и моментально раскрасневшегося от смущения Ивана, Дуглас, уподобясь опытному мэтру, нещадно раскритиковал в пух и прах его творчество, милостиво оставив князю шанс на исправление, если тот сумеет ликвидировать свою приземленность.

Очень уж не понравилось шотландцу в виршах русского коллеги отсутствие самой главной и единственно достойной темы – любви к прекрасной даме.

Правда, с исправлением этого недостатка дело у Ивана забуксовало. Хотя Хворостинин честно пытался начертать нечто на вечную тему, выжав из себя несколько четверостиший, каковые позже зачел мне прямо в шатре, но качество их и впрямь никуда не годилось, в чем я сразу с искренним сожалением убедился, возрадовавшись малому количеству.

Проблема заключалась в том, что на ум князю, как он сам мне сознался, больше шли совсем иные и, как назло, даже куда более приземленные, нежели ранее.

Потому он и решился, преодолев застенчивость, обратиться ко мне вроде как за консультацией – а как их вообще писать, поскольку за время недолгого общения шотландец успел рассказать Ивану кое-что обо мне, в том числе и о моих мастерских переводах стихов Дугласа на русский язык, вот Хворостинин и...

Ну и как тут не помочь начинающему русскому поэту?

В отличие от Квентина я был куда лояльнее и первым делом попытался растолковать, что писать стихи на заданную тему, если человек не обладает большим талантом, нечего и думать, ибо они должны литься из самого сердца, то есть непроизвольно.

Следовательно, раз Иван не влюблен, лучше не пытаться воспевать свои нежные чувства, которые отсутствуют, к предмету своей страсти, которого тоже нет на горизонте, иначе получится как при запоре – потуг много, а толку пшик.

– Влюбишься – они сами из тебя хлынут, – твердо заявил я и обнадежил: – А в том, что все остальное для виршей недостойно, князь Дуглас хватил через край. Если стихи красивые, то что бы ты ни написал – переживет века.

– Правда?! – вспыхнул от радости Иван. – Не утешаешь ли?

– Крест святой, – заверил я его и для достоверности перекрестился, добавив: – Давно забудется, кто из бояр и на каком месте сиживал в Думе, имена царских дочерей и прочих родичей государя, не говоря уж о митрополитах и епископах, а твои стихи будут повсюду читать и умиляться. Правда, кто их сочинил, тоже могут подзабыть...

– Да это пущай, – беззаботно отмахнулся он, – лишь бы сами они жили, а уж я как-нибудь.

– Ну зачем же как-нибудь, – возразил я. – Ты, главное, пиши и никуда не выбрасывай, а когда поднакопится, то отдашь их мне, а уж я уговорю государя напечатать самые лучшие отдельной книжкой. – И умилился, глядя, как мой собеседник в очередной раз заливается густым, сочным румянцем.

– Да оно, княже, так-то и ни к чему вовсе, – пробормотал он еле слышно.

Ну-ну, вижу я, как ни к чему. То-то ты, парень, сразу расцвел.

Чтобы совсем не смущать Ивана, куда уж больше, когда у него разрумянились не только щеки, но и юношеский пух, мягкий даже на вид, и тот порозовел, я перевел разговор на его родню и поинтересовался, не с одним ли из его родичей мой родной отец князь Константин Юрьевич некогда лупил татар под Молодями в хвост и в гриву.

Признаться, когда спрашивал, не ожидал, что родич этот – все-таки передо мной Хворостинин-Старковский – окажется его родным дядей Дмитрием Ивановичем. Оказывается, просто отца Ивана прозвали в свое время Старко, потому и у его единственного сына получилась такая приставка к основной фамилии.

Вот после этого князь, несказанно обрадовавшись такому повороту, несмело обратился ко мне:

– Тогда уж, коль так, дозволь я кой-что зачту тебе из писаного, кое не о любви.

Вообще-то время было уже позднее, выпито мною хоть и немного, но лишь по сравнению с другими, а само по себе предостаточно, однако я мужественно сдержал зевоту и согласно кивнул в ответ.

Читал Иван скверно. Плюс его смущение, плюс моя неграмотность – все-таки темен я еще в этих старославянских словесах. Одно дело, когда они употребляются изредка, тогда их значение можно вычислить по общему смыслу всей фразы, а когда сплошь и рядом – галиматья, да и только...

Помози, велий философус да бых аз отсель престал

Непщевати вины о гресех и не обинутися, отчаянный...[4]

Это только две, но весьма типичные строки из его творчества. Или четыре – кто их разберет-то? И что он ими хотел сказать – поди пойми. А спрашивать перевод боязно – еще невзначай обидишь в самых лучших чувствах.

Правда, кому они адресованы, Хворостинин тут же пояснил, в очередной раз залившись румянцем – на сей раз даже шея у него порозовела.

Оказывается... мне.

Жаль лишь, что он этим и ограничился, не удосужившись растолковать остальное.

То есть кому я должен «помозить», то бишь, наверное, помочь, вроде бы понятно – своему собеседнику, а вот в чем и как, чтобы он «отселе престал», – темный лес. И куда престал – тоже загадка, равно как и то, кто в этом стихотворении «отчаянный», он или я.

Пришлось изобразить задумчивость, сурово поджать губы, эдак многозначительно покивать головой и заметить, что в целом-то оно звучит неплохо, хотя рифма и гуляет, причем достаточно далеко.

Последнее я вслух не озвучил, дабы окончательно не обидеть пиита, да и не успел, ибо Иван тут же огорошил меня вроде бы простейшим вопросом: «Что есть рифма?»

Я попытался пояснить как можно проще, на примерах, мол, любовь-морковь, но не тут-то было. Поначалу его не устроило это сочетание, каковое князь Дуглас непременно бы высмеял по причине опять-таки низменности.

Я возмутился и, почесав в затылке, выдал:

Не побоюсь и всем скажу я,

Горит в моей душе любовь!

К кому? Отвечу не тая —

Не девка то, а свежая морковь.

Выдал, и сам опешил от неожиданности, уставившись на Хворостинина.

Ишь ты! А ведь раньше мне ни разу за всю жизнь не удавалось выдать экспромт в стихах. Вот так вот посидишь рядом с пиитом и сам им станешь.

Конечно, стишок – дрянь и имеет лишь одно мелкое достоинство – наличие рифмы, вот и все, но Иван пришел в бурный восторг, заставил меня пару раз повторить, беззвучно шевеля губами и запоминая.

Вообще-то, с одной стороны, хорошо – авторитет мой, судя по его взгляду, не просто повысился, особенно после того, как я честно сказал, что это пришло мне в голову только что, но взлетел, поднявшись к заоблачным высотам и потеснив шотландца.

С другой же – плохо, поскольку вопросы из Хворостинина посыпались градом – лишь успевай отвечать. Когда дело дошло до ритма стиха, я окончательно погас. Честно говоря, со школьной программы в моей памяти остались лишь ямб, хорей и дактиль, который прочно ассоциировался у меня с птеродактилем.

Хорошо, что можно было отложить разговор на завтра, сославшись на позднее время и надеясь, что к утру вспомнится еще чего-нибудь или сам Иван, наоборот, забудет, но не тут-то было. Упрямый Хворостинин-Старковский все время зорко меня высматривал и сумел улучить момент, когда я останусь один в шатре, так что пришлось пояснять.

Судя по его озадаченному виду, Иван мало что уразумел. Оно и понятно – как можно ясно растолковать то, что и сам не особо знаешь.

Правда, кивал князь в такт моим ученым словам достаточно энергично, но, как мне кажется, лишь из опасения, что я перестану с ним общаться – к чему столь «велию философусу» и вдобавок «блистательному пииту» такой тупой ученик.

Но чтобы в другой раз не повторилась та же картина со сплошными загадками во время декламации новых виршей, я в заключение беседы посоветовал ему быть попроще. Мол, как говорит народ, так и ты выражайся.

– А разве так можно? – недоверчиво усомнился он.

– Нужно! – отрезал я. – Только тогда твои стихи люди и полюбят. – И авторитетно добавил: – Внемли и занеси мои словеса на скрижали своей души, ибо их изрек тебе «велий философус»...

Я хотел было продолжить все в том же стиле, но он и впрямь внимал мне с таким серьезным видом, что я на всякий случай резко сменил тон:

– Будь проще, Иван Андреевич, и люди к тебе потянутся.

– Ежели к глаголу простецов допущать, не получится ли безместный[5] вирш? – выразил он робкий протест.

Про безместного я тоже не понял, но по смыслу догадался, что какой-то неправильный, а потому уверенно ответил:

– Не получится. Вот послушай-ка: «Зима!.. Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь...»

Лицо Хворостинина-Старковского надо было видеть. Даже слезы от умиления выступили, хотя я и процитировал всего первые восемь строк.

– А кто? А где? А как повидать автора? – закидал он меня вопросами.

Называется, поведал на свою голову.

С трудом, придумывая на ходу, отговорился, что строки эти принадлежат боярскому сыну по имени Пушка. Встретился же мне этот Пушка совершенно случайно, в дороге, когда я ехал из

Пскова в Москву, а уж откуда он родом и куда направлялся – я запамятовал.

И вновь Иван чуть не заплакал, на сей раз от сожаления, что разыскать сочинителя не получится – Русь это не какая-нибудь Дания или Швеция, а следовательно, прощай встреча с таким замечательным человеком.

– Да оно тебе и ни к чему, – успокоил я его. – Он свое пишет, а ты свое. Сам подумай, зачем Хворостинину-Старковскому становиться вторым Пушкой? У каждого поэта свой путь, особый, вот и следуй ему.

– Тяжко в одиночку, – вздохнул Иван.

– Таков удел любого пиита, – развел руками я. – Точно тебе говорю, яко велий философус. – Тьфу ты, привязалось к языку...

Юный князь и сейчас поглядывал на меня с робкой улыбкой, но попыток заговорить со мной не делал, помня мои вчерашние слова в Коломенском.

Мол, о таких серьезных вещах, как вирши, второпях говорить негоже, а потому лучше перенести нашу беседу на следующий день после торжественного въезда Дмитрия в столицу.

Учитывая то, что, пока Федор не в Костроме, нужно быть каждый день и каждый час начеку, мне и впрямь было не до стихов, поэтому я бы вообще увильнул от этих поэтических обсуждений, но уж очень умоляюще смотрел на меня парень.

Иван все равно несколько приуныл, но я напомнил, что в моем тереме находится еще и выздоравливающий князь Дуглас, который, правда, пока еще не в том состоянии, чтобы научить Хворостинина какому-либо танцу, но об искусстве стихосложения поговорит со своим русским коллегой охотно.

Лишь после этого изрядно скривившееся лицо Хворостинина вроде бы приобрело нормальный вид.

Едущий рядом со мной Дмитрий перехватил один из восторженных взглядов юного князя, слегка улыбнулся и покровительственно подмигнул в ответ.

– А ты сказывал, что бояре меня не любят, – заметил он мне, еще раз оглянувшись на юного князя. – Выходит, не всегда и не во всем ты оказываешься прав, потомок бога Мома[6]. —

И весело засмеялся, донельзя довольный тем, что хоть разок посадил меня в лужу.

«Надо же, – про себя отметил я, – не забыл, выходит, «красное солнышко» про наш разговор в Серпухове, когда я себя назвал потомком этого хитреца», но вслух поправил:

– Моя речь была про бояр, а не про кравчих. К тому же сей князь юн, а юность всегда тянется к себе подобным, так что удивительным было бы, если б оказалось наоборот. Зато вон с той стороны, – и кивнул на стайку, возглавляемую Никитой Голицыным, – все иначе.

– Мыслишь, не ведаю, на кого они злобятся? – хитро ухмыльнулся Дмитрий. – Тут не мне, а тебе страшиться надобно.

– Как знать, как знать... – неопределенно протянул я, но больше из упрямства, чтобы оставить за собой последнее слово.

На самом деле Дмитрий был прав на все сто, если не на двести процентов – именно мне. Разве с формулировкой я бы поспорил – перебор насчет страшиться. Слишком много чести для них. А вот опасаться – дело иное, такое и впрямь не помешает.

Разумеется, я поддел под свой нарядный, весь в золоте, красный кафтан юшман[7] Тимофея Шарова, так здорово выручивший меня, но если тот же Никитка удумал недоброе, так их хоть пять штук напяль – не помогут.

Вон их сколько – целая стая. Тут каким волкодавом ни будь – все равно хана. Не загрызут, так затопчут.

Одна радость – сзади нас целая казачья толпа, впереди которой атаманы во главе с Корелой. Был среди них и Серьга, который пусть и не прикрывал мне спину, но, по крайней мере, приглядывал за нею.

Все лучше, чем ничего.

Хоть отомстит, если что, и на том спасибо.

Правда, поглядывал он в мою сторону весьма неприветливо, но это согласно нашему с ним предварительному уговору.

Дело в том, что еще до известия о найденном Вратиславе, когда я собирался именно в Коломенское, у нас с ним состоялся разговор, по ходу которого я попросил атамана не хвалить Федора перед Дмитрием.

– Он же не случайно в своей грамотке повелел, дабы я для вящего сбережения непременно взял в свою охрану людишек побольше, да не своих холопов-сопляков, а понадежнее, к примеру, несколько десятков казаков вместе с их атаманом. Это означает, что государь захочет тебя выслушать, а заодно и выяснить твое мнение о царевиче.

– А что проку кривить душой, коли он все одно прознает. Эвон любого москвича о судах престолоблюстителя вопроси, и они тебе таковского наговорят, да взахлеб, токмо слухай, – резонно возразил Шаров.

Я призадумался. Вообще-то звучало логично, хотя...

Неужто Дмитрий станет расспрашивать столичных жителей о Федоре? Да ни в жизнь. Спору нет, непременно найдутся холопы, которые передадут своим боярам, как лихо Годунов судил да как ему кричали «Славься!», а те в свою очередь сразу настучат об этом бывшему царю.

Но тогда получается вдвойне важно, чтобы первое впечатление у Дмитрия было именно таким, которое нужно мне, следовательно...

И я недолго думая посоветовал Серьге свалить все... на меня.

Дескать, народец глуп, все, что творилось на судилищах, принимал за чистую монету, Тимофей же, который со своими казаками стоял в оцеплении, а потому находился вблизи от помоста и видел куда больше, приметил иное.

Мол, все это царевич вершил не самостоятельно, а по подсказке князя Мак-Альпина, который то и дело склонялся к уху престолоблюстителя и постоянно нашептывал ему нужные слова, а тот лишь послушно повторял. И мыслится Шарову, что если бы не этот князь, то юнец сразу бы запутался по младости лет и растерялся.

Учитывая неприязнь Дмитрия к семье Годуновых, тот в такое поверит охотно, причем, я бы даже сказал, с радостью. К тому же это не расходится и с моими рассказами о Федоре, а значит, можно делать вывод, что царевич лишь марионетка в моих руках, а без меня и впрямь никто и звать его никак, то есть на какие-то заговоры совершенно не способен.

В ответ атаман, вперив в меня проницательный взор, прищурился и сурово пробасил:

– Почто сызнова сам свою главу под топор клонишь?

– Мне все равно терять нечего – она у меня давно на плахе лежит, – беззаботно откликнулся я, – а вот царевича оградить не помешает. – И напомнил: – Сам ведь просил его поберечь. И еще одно...

Мои слова о том, что было бы крайне желательно, если бы Тимофей дал понять Дмитрию, что неприязнь атамана по отношению ко мне ничуть не ослабела, а как бы даже напротив – возросла еще сильнее, Серьге по душе не пришлись.

Однако я, не обращая внимания на сурово нахмуренные брови, продолжал втолковывать, что говорить об этой неприязни впрямую ему необязательно, даже более того – нежелательно, чтобы государь не почуял неладное.

Лучше сделать это как-нибудь вскользь. Мол, напрасно ты, государь, тогда в Серпухове не оставил мне его в подклети хотя бы еще на денек. Дескать, очень жаждал поговорить с князем Мак-Альпином кое о чем, так запросто, по-свойски, как мужик с мужиком.

И вообще, нет у славного донского казака Шарова доверия к этому князю, уж больно тот умен и хитер, потому его надо бы держать покрепче, ибо того и гляди выскользнет из рук.

И совсем было бы хорошо, если бы при этом Серьга поглядел на свою руку, периодически сжимаемую в кулак.

– А это еще зачем? – недовольно осведомился он.

– А затем, чтоб он, если надумает дать своих сопровождающих до Костромы, снова остановил свой выбор на тебе, – пояснил я.

Атаман попыхтел, покряхтел, но согласился.

Потому он и взирал теперь на меня столь сурово. Зато, случись что, и мало моим врагам не покажется.

Ну а мои ратники ему помогут. Немного их, да и незаметны они почти – не иначе как Дмитрий втайне от меня распорядился засунуть их в самую середину казачьего строя, но если возникнет необходимость...

Впрочем, о чем это я?

Нападения, если только оно вообще произойдет, следует ждать не ранее завтрашнего дня, ибо с теми, кто подобным происшествием омрачит сегодняшнюю встречу, и сам Дмитрий церемониться не станет, а потому столь глупо рисковать собственной шкурой никто не отважится.

Получается, у меня сегодня выходной, да и у Федора тоже.

Кстати, как там, интересно, Годунов?

Мои мысли плавно переместились в сторону ученика, хотя вроде бы беспокоиться особо не о чем, лишь бы мамаша не успела ничего наговорить, воспользовавшись моим коротким отсутствием.

Но, прикинув, я пришел к выводу, что и тут опасения напрасны. Парень чем дальше, тем больше соображает именно исходя в первую очередь из доводов разума, а не по велению сердца, поэтому не должен прислушиваться к Марии Григорьевне, какие бы она вкрадчивые, льстивые речи ни плела.

Это муха может запутаться в паутине, а царевич ныне больше похож на шмеля. Молодого, конечно, но и этого довольно, чтобы вырваться от паучихи.

Лишь бы в самый последний момент царица не заупрямилась и не отказалась сопровождать своего сына, а то с нее станется. Да не только сама откажется – тут еще можно оправдать ее отсутствие недомоганием, сославшись, к примеру, на чисто женские, которые, как известно, регулярные и дней не выбирают, но еще и запретив дочери.

При одной мысли об этом у меня по спине пробежал озноб.

Тогда придется сложнее, поскольку отговариваться, что прихворнули сразу обе, нельзя – Дмитрий не поверит. И что делать?

Но я тут же оборвал паникерское настроение, резонно возразив самому себе, что нечего нагонять страсти-мордасти раньше времени, а затем, припомнив, как твердо настоял Федор на дальнейшем присутствии за ужином Ксении в первый вечер после их спасения, совсем повеселел и принялся посматривать по сторонам.

А поглядеть и впрямь было на что.

И первое, на что я обратил внимание, так это на всенародный энтузиазм.

Народ, продолжавший не только толпиться на обочинах, но и высовываться из-за заборов, густо улепив их с внутренней стороны, а кое-кто ухитрился даже вскарабкаться на крыши домов, по-прежнему горланил что есть мочи:

– Славься, батюшка Дмитрий Иваныч!

– Солнышко ты наше красное!

– Кормилец!

– Отец родной!

– Многая тебе лета!

Словом, всеобщий восторг и искреннее ликование.

Получалось, я был прав, твердо уверяя Федора, что его время еще не пришло, – вон как орут.

Оставалось лишь успокаивать себя тем, что «Славься!» наследнику и престолоблюстителю та же самая толпа вопила как бы не громче, а потому особо расстраиваться причин нет, и если Годунов пока не добрался до уровня популярности Дмитрия, то, во всяком случае, и не столь далеко отстал.

Тем более у него впереди огромный запас времени, и ни к чему мне было терзаться всякими гадкими предчувствиями, что стоит покинуть своего ученика, оставив его один на один с новым царем, пускай один в Москве, а другой в Костроме, как непременно случится нечто непоправимое.

Когда мы миновали Замоскворечье и уже почти подъехали к наплавному мосту через реку, вдруг откуда ни возьмись налетел ветер, щедро зачерпнувший по пути изрядное количество пыли и швырнувший ее в лицо Дмитрию.

Его жеребец заржал и поднялся на дыбы...

Всадник еле удержался в седле.

Моему Гнедко тоже не понравилось, хотя реагировал он куда сдержаннее.

Народ разом затих и принялся встревоженно переговариваться – к добру это или к худу, особенно то обстоятельство, что с головы молодого царя свалилась шапка.

Правда, свалилась, но упасть не успела.

Назначенный на нововведенную должность великого мечника совсем юный князь Михаил Скопин-Шуйский хотя и ехал рядом с Дмитрием, но поймать ее не успел, а вот вытянувшийся в струнку князь Иван Хворостинин, в чью сторону она полетела, сумел-таки ухватить ее за самый краешек, за бобровую опушку, не дав опуститься на землю.

Едва Дмитрий вновь водрузил ее на голову, как первым делом поблагодарил своего молодого проворного кравчего, отчего тот скромно потупился и вдобавок покраснел от всеобщего внимания.

Судя по многочисленным взглядам, устремленным в его сторону, теперь резко прибавится людей, жаждущих общения с Иваном, а если оценивать ту зависть, которая в них сквозила, с друзьями у него будет как раз наоборот. Достаточно посмотреть, как сурово посмотрел на него все тот же великий мечник.

Впрочем, от родича Шуйских иного ожидать и не следовало. Хоть он и воспет в нашей официальной истории, но парень мне ничуточки не понравился. Слишком уж он какой-то мутный. Правда, сдержан, и лишнего слова от него не добьешься, но и то, скорее всего, по причине того, что ему просто нечего сказать.

Дмитрий же сразу повернулся ко мне.

– Случаем, не твоя работа, крестничек? – осведомился он, с подозрением глядя на меня.

– Такого не умею, – честно сознался я, предположив: – Скорее уж это знак с небес.

– И чей же?

– Захотят, так сами ответят, – пожал плечами я. – Но думается, что это предупреждение... Или напоминание.

– Какое? – процедил сквозь зубы Дмитрий, по-прежнему глядя на меня с явным подозрением.

– А чтоб ты впредь честно соблюдал обещания, особенно когда в подтверждение их целуешь крест, – предположил я.

– Ладно, опосля потолкуем, – сумрачно кивнул он и буркнул, отпуская меня к Годунову: – Езжай уж к своему ученичку, да гляди, чтоб хоть там... ветер не поднялся...

Так он и не поверил мне.

Что ж, может, оно и к лучшему. Значит, я в его глазах по-прежнему Мефистофель, а с ним шутки плохи. Авось поостережется учинять каверзы Федору, даже если и возникнет на то горячее желание, подкрепленное науськиванием ретивых советников.

Я легонько толкнул Гнедко каблуками в бока, посылая его вперед, поскольку предстояло срочно обогнать добрую половину процессии, чтобы оказаться на наплавном мосту в числе первых, и подметил краем глаза, что конь Никитки Голицына тоже рванул следом за мной, но тут же был осажен вовремя опомнившимся наездником.

Так и есть – выходной у меня сегодня.

Осталось проконтролировать саму церемонию встречи.

Глава 2

Вольный выбор

Волновался я зря – на Пожаре все было в порядке, если не считать того, что моего ученика слегка потрясывало от волнения и обрадовался он мне, как ребенок.

– А мне уж помстилось, что ты в иную сторону подался, – смущенно произнес он и с осуждением кивнул себе за спину. – Все сестрица виновата. Яко ты в Коломенское отъехал, как она враз в слезы ударилась и давай причитать, мол, вовсе сокол наш... – и осекся, поморщившись и недовольно оглядываясь.

Не иначе как Ксения Борисовна, стоящая за его спиной, незаметно шагнув к братцу еще ближе, совсем вплотную, на правах старшей сестры немедленно сделала ему соответствующее физическое внушение. Так я и не узнал любопытных подробностей о соколе.

Впрочем, мне вполне хватило и названия птицы – мелочь, а приятно, черт побери. И пусть она – чужая невеста, все равно в груди как-то радостно потеплело.

– Да и я, признаться, тоже чего-то в сомнение впал – уж больно странный ты в то утро был, – простодушно продолжил Федор.

«Да уж, и впрямь я, наверное, выглядел весьма странно», – припомнилось мне утро прощания и собственное душевное смятение, когда разум толкал в одну сторону, а сердце – в другую.

Но предаваться воспоминаниям было некогда, да и ни к чему – и без того Басманов, стоящий подле царевича по левую руку, насторожился, искоса бросив на меня подозрительный взгляд.

Я собрал все свое простодушие в кучу и, как мог искреннее, улыбнулся боярину, чтоб не брал в голову лишнее, а то мало ли что подумает. Отдав ему легкий поклон, я сразу повернул голову в сторону царевны.

Никогда не верил, что глаза могут так ясно и отчетливо говорить. Теперь поверю.

Ни слова не произнесла Ксения Борисовна, а я все равно услышал радостно-восторженный колокольчик ее голоса:

– С возвращением!

Да еще с такими интонациями, что...

Аж не по себе стало. Удивительно только, как она вычислила, что я намеревался... Неужто сердце подсказало? Но ведь это бывает лишь в том случае, когда...

Неужто пусть и частично, но права была моя мудрая ключница, когда говорила, что... Но я тут же вспомнил наш разговор с нею у изголовья Дугласа, который к тому времени уже приходил в себя, но только урывками. Случился он на следующий день после намека Петровны на то, чтобы я не терялся и... Ну вы поняли.

– Ты не печалься, – попытался я утешить царевну, с грустью глядящую на Дугласа. – Все у тебя будет хорошо. Поверь, я в лепешку расшибусь, чтоб ты была счастлива.

– Не надо... расшибаться, – попросила она меня, но глядя при этом на шотландца. – Мне б, напротив, хотелось, чтоб любый жив-здоров был да счастливый, а уж прочее... – И печально поправила одеяло на лежащем Квентине.

«Вот так, – уныло подумал я. – Мораль сей басни такова – хоть и отменная травница моя Петровна, а в таких делах чутья у нее нет, и зря мне втемяшилось в башку, что вдруг она в чем-то действительно права. Ничего, вперед наука будет».

И я сразу заторопился ее успокоить, твердо заверив:

– Будет жив и здоров Квентин! Обязательно будет! Вон и Петровна говорит, что будет, а ты ей верь.

Она прикусила нижнюю губку, некоторое время в упор пытливо смотрела на меня, а потом, но почему-то даже еще более печально, ответила:

– Верю, – и, тяжело вздохнув, заторопилась уходить.

Так что и тут все объясняется куда проще – страшно ей, а я один раз уже спас их, поэтому веры мне больше, чем кому бы то ни было, вот и...

И вообще, парень, не о том тебе сейчас надо думать, совсем не о том.

– Здрава будь, царевна, – произнес я хрипло.

Голос отчего-то осип – продуло меня, наверное, по дороге. Хоть и лето, а сквозняки на улице гуляют, вот и...

– И тебе подобру, Федор Константиныч, – откликнулась она, и я с усилием перевел взгляд на своего ученика, хотя далось мне это, поверьте, весьма и весьма нелегко.

Когда на тебя так смотрят, да еще эти глаза...

Господи, да когда ж это кончится?! Это ж форменное издевательство над человеком – вот так глядеть на него!

Я крякнул, откашлявшись, и как можно равнодушнее заметил Годунову:

– Ничего удивительного, царевич. Тебе и впрямь показалось, да и немудрено. Просто ты изрядно волновался, вот и помстилось. – И я повернулся в сторону Марии Григорьевны, строго-неодобрительно, впрочем как и всегда, поджавшей губы и сурово взирающей вдаль, туда, откуда вот-вот должен был появиться Дмитрий.

Странно, но при взгляде на нее мне почему-то полегчало.

Впрочем, чему удивляться. Если надо притушить непомерную радость, нет ничего лучше, как шарахнуть касторки или лимонного сока, а тут сразу два в одном флаконе, да еще в таких дозах, что мало не покажется.

Шагнув к ней и как можно радушнее улыбнувшись старой злюке, я, продолжая держать в руках шапку, учтиво склонился в поклоне:

– Здрава будь, матушка царица.

Та наконец соизволила обратить на меня свое внимание и не только ответить: «И тебе поздорову, князь», – но при этом еще и чуточку наклонить свою голову.

Однако, прогресс!

Раньше, помнится, она и имитировать не пыталась, всем своим неприступным видом выказывая, как глубоко презирает меня за несусветную трусость и непроходимую тупость, а тут...

Хотя да, совсем рядом Басманов, да и помимо него народу уйма – стрельцы, духовенство, а уж зевак и вовсе... Яблоку негде упасть, вот она и не пожелала выносить сор из избы, а я уж грешным делом возомнил бог весть что.

Впрочем, неважно, потеплели наши отношения или нет. Главное – соизволила выйти на площадь и готова принять у стоящего позади нее моего гвардейца, переодетого рындой, поднос с хлебом-солью, а остальное...

Все равно мне ее тещей не называть, так что тут у нас все в полном порядке, а вот мой ученик...

Я ведь в первую же минуту обратил внимание на его легкую дрожь и неестественный румянец на щеках.

– Не за себя – за них опаска, – смущенно пояснил он, заметив мой пристальный взгляд, устремленный на его руки, и вновь кивком указал себе за спину.

– За них не волнуйся, в обиду не дадим, – твердо заверил я его.

В ответ царица-мать еще сильнее поджала губы и, не удержавшись, насмешливо фыркнула.

Так, кажется, на сегодня касторки предостаточно, да и витамин С, содержащийся в лимонном соке, при переизбытке вызывает легкое расстройство желудка, и я вновь повернулся к духовенству, вспомнив про шкатулку с мощами.

Это было самое тяжкое из всех дел, которое, каюсь, я бездарно провалил, ибо с трудом удалось убедить Федора лишь не отправлять пока их в Кострому, а оставить у себя. Мол, пусть они будут поближе, дабы могли защитить в случае опасности.

Да-да, такая вот ахинея. А уж о том, чтобы вручить их Дмитрию...

Поддерживаемый обрадованной царицей – хоть раз сын за последнее время ослушался окаянного князя Мак-Альпина, – престолоблюститель отчаянно упирался, и переупрямить его у меня не вышло.

Тогда-то, за пару дней до моего отъезда, воспользовавшись тем, что Федор ненадолго куда-то отлучился, Ксения, оставшись со мной наедине, торопливо огляделась по сторонам и шепотом уверила меня, чтобы я не переживал о них, ибо она сама возьмется за уговоры и сделает все как надо.

Признаться, я не поверил, что у нее получится, но попытка не пытка, да и не оставалось у меня иного выхода, как согласно кивнуть и больше к треклятым мощам не возвращаться.

Ну-ка, ну-ка, как там у нас с ними?

Я пригляделся повнимательнее и облегченно улыбнулся. А ведь сдержала Ксения Борисовна слово. Как и чем она воздействовала на брата – неизвестно, но факт налицо – вон она, знакомая шкатулка, в руках одного из стариков.

Интересно, кто это так в нее вцепился? Ах да, спасибо Федору, просветил ранее – казанский митрополит Гермоген, в чью епархию, кстати, входит кусок наших с царевичем земель из числа тех, что на востоке. Вид суровый, мрачный, взирает подозрительно, в том числе и на меня.

Ну и пускай. Главное, что ларец с мощами у него в руках.

Ай да царевна! И я с благодарностью повернулся к ней, но тут же что-то неприятно кольнуло в сердце. Пригляделся повнимательнее, постаравшись смотреть на нее холодно и по возможности беспристрастно, пытаясь понять, по какой такой причине раздался этот тревожный звоночек.

Получилось с трудом, но то, что девушка на сей раз почти не накрасилась, я заметить сумел.

Жаль. Просто очень жаль!

Учитывая, в каком обилии местные дамы накладывают на лицо румяна и белила, я рассчитывал, что Ксения Борисовна хорошо загримирует всю свою красоту, а так...

Получалась ходячая реклама: «Краше русских девушек в мире лишь... русские царевны, среди которых самая обворожительная...», а дальше и говорить ничего не надо – стой да любуйся.

Ну да, вот она передо мной. Тоже изрядно волнуется, вот только и это ей во вред, в смысле, она от этого стала еще краше. Белые щеки с легким румянцем, алые губы и... глаза.

Нет, глазищи!

Ну и счастливчик тот, кто достанется ей в мужья. Хотя да, я ведь и сам знаю его – Квентин.

Впрочем, сейчас куда важнее иной вопрос: «Как уберечь деваху до венца?» Та еще проблемка, учитывая красу, которую никуда не спрячешь.

Сам виноват.

Надо было бы напомнить ей перед отъездом, чтоб не забыла «наштукатуриться», и желательно в три слоя, причем непременно доверить дело тому самому «стилисту», который успешно загубил все ее очарование вечером того памятного дня, когда удалось спасти их от убийц. У меня же голова в ту пору была занята совершенно иными мыслями, вот я и упустил из виду.

К сожалению, зараза-девка, которая ее малевала, именно сегодня, как назло, не проявила всех своих «потрясающих талантов» и практически не изуродовала лица царевны, как я надеялся. Скорее уж напротив – легкие мазки лишь подчеркнули ее красоту.

Впрочем, как выяснилось ближе к вечеру, девка была не виновата. Это сама Ксения приказала ей, чтобы та не больно усердствовала.

– Думалось, окромя братца, мне тут блистать не перед кем, а ему я всякая хороша, – простодушно пояснила она мне. – Вот я и велела Плющихе, чтоб та лишь мазнула меня для прилику, дабы уж вовсе срамно не гляделось, и все.

Увы, но все это выяснилось потом, а тут ничего исправить уже нельзя, и мне оставалось только тоскливо вздохнуть, а в душе поклясться, что завтра я непременно с самого утра растолкую этой самой Плющихе, когда и какую красоту наводить на царевну.

В смысле, губить, но об этом умолчим.

Сейчас же оставалось лишь надеяться, что Дмитрию будет не до того.

Шуйского не было – старик вновь якобы занемог, так что место по правую руку от царевича было свободно. Его я и занял.

Басманов, стоящий по левую руку от престолоблюстителя, был еще более бледным, нежели Годунов, но тут причина иная – ранение. Встал он с постели первый раз всего пять дней назад, но, когда пришел вызов от Дмитрия, невесть каким образом узнал о нем и самолично заявился на мое подворье.

Езды, правда, от него до меня всего ничего – метров сто, если не меньше, но ему и того хватило. Он даже наверх в мой кабинет-опочивальню подниматься отказался, сославшись на то, что пожаловал ненадолго, а потому ни к чему, и я тоже настаивать не стал – тяжело мужику на второй этаж лезть, а предлагать помощь, так, чего доброго, обидится.

И едва он, тяжело дыша, бледный словно смерть, уселся на лавку, как сразу завел речь о том, что выезжать встречать государя нам надо бы вместе.

Признаться, поначалу я кинулся его отговаривать лишь потому, что на самом деле мой путь лежал в совершенно иную, можно сказать, противоположную сторону.

Боярин упирался, и я хотел уж было сдаться, только отправить его одного с обещанием догнать позже – точь-в-точь как он меня совсем недавно по дороге в Серпухов, но тут мне пришло в голову, что делать это нежелательно.

Я, конечно, собираюсь отсюда исчезнуть, но ни к чему говорить этому миру, чтобы он горел синим пламенем и пусть будет что будет.

Это у Людовика, запамятовал, которого по счету, любимая фраза была: «После нас хоть потоп», а нам потопов не надо.

Не согласен я на них.

Категорически.

Особенно на Руси.

Да и вообще, это время для меня оказалось весьма гостеприимным, если не считать некоторых мелких негативных нюансов. Подумаешь, чуть не зарубили, чуть не съели, чуть не умер с голоду, чуть не ограбили, чуть не посадили, чуть не убили, чуть не расстреляли, чуть не сгноили в темнице, ну и потом еще раз пять чуть не убили, но в целом...

Следовательно, и расставаться с семнадцатым веком надо соответственно, то есть с вежливостью, каковая заключается в том, чтобы сделать максимум. И если я собираюсь дать деру в такой ответственный момент, то надо хотя бы организовать все так, чтобы вся планируемая церемония встречи прошла без сучка и задоринки, а посему Басманову лучше остаться в Москве.

Уговорил я Петра Федоровича еле-еле, сославшись на то, что должен же хоть кто-то в мое отсутствие присмотреть за организацией встречи.

Подразумевал при этом, что и Годунову будет на кого кивнуть, если что-то из ритуала придется Дмитрию не по нраву. Вон, мол, твой верный клеврет все знал и со всем согласился, потому и подумалось, что удастся угодить.

Басманов еще поупирался, но я вовремя вспомнил про саму грамотку государя и ткнул в нее пальцем, а там черным по белому было ясно указано, чтоб я «не умыслил тревожить болезного боярина».

Догадываюсь, что написано это было, скорее всего, не из-за горячей заботы о Петре Федоровиче, а совсем по иной, куда более прозаичной причине, но это меня не интересовало. Главное, наши с Дмитрием точки зрения совпадали, и такого совместного бумажно-словесного нажима Басманов не выдержал, сдавшись.

Народу на Пожаре видимо-невидимо, но возле нас пустота.

Последняя сотня моих ратников с одной стороны наглухо разрезала площадь пополам от Фроловских ворот и до самой Варварки. Стрельцы стояли с другой стороны ворот второй линией, создавая таким образом коридор, который прямо перед нами, сделав резкий поворот в сторону каменных торговых рядов, уходил вдоль них вниз, к стенам Китай-города.

Словом, мы находились как раз в этой развилке.

Дмитрию выставленное мною оцепление не понравилось, хотя я накануне, еще в Коломенском, все объяснил ему подробно и тогда он со всем согласился. Государь даже остановил коня, увидев, что все польские роты, следующие в голове процессии, уже зашли во второй коридор, параллельный предназначенному для царя, и теперь, по сути, находятся в окружении стрельцов.

Ну да, на схеме, которую я показывал Дмитрию, все выглядело вполне логично.

В самом деле, не пробиваться же государю через своих людей, поэтому куда лучше, если следующие впереди сразу займут место рядышком, по соседству, оставив парадный вход пустующим для свободного проезда государя.

Вот только оно на чертеже и на словах логично и безопасно, зато сейчас, на площади, все выглядело совершенно иначе и весьма зловеще.

Все хоругви поляков в кольце из стрельцов и... моих гвардейцев, то бишь ратных холопов Федора Годунова, а по краям мрачно пустующего коридорчика, в который придется заходить в одиночку, тоже стрельцы, и в руке каждого бердыш, угрожающе посверкивающий синевой стали.

На самом-то деле заходить ему в этот проход не одному – следом двинутся прочие бояре, окольничие, кравчие, стольники, чашники, но насколько они надежны?

Сейчас синева до блеска начищенных лезвий бердышей только по бокам, а кто поручится, что стоит Дмитрию проехать где-то половину коридора, как он не сомкнется за ним и сталь извлекаемых боярами сабельных клинков не сверкнет еще и за спиной, причем не в защиту государя, а наоборот.

Правда, к чести Дмитрия отмечу, что его замешательство длилось недолго. Увидев спокойно стоящую семью Годуновых, но главное – Басманова, «красное солнышко» мельком бросил оценивающий взгляд на поляков и, убедившись, что у него самого – во всяком случае, хотя бы тут, на площади, – ратной силы куда больше, решительно тряхнул головой и неспешно двинулся вперед.

Далее все шло по расписанному заранее. Наша троица в низком поклоне вручила ему царские регалии – Федор самое тяжелое, то есть шапку Мономаха, Басманов – скипетр, а я – державу.

Кстати, замечу, что ничего общего с моим привычным представлением о ней – золотой шар – она не имела. Вместо него какая-то пирамидка, идущая на конус. Крест, правда, из вершины пирамидки торчал, как и положено.

Будущий царь на сей раз не подвел, сдержав свое обещание, и в соответствии с нашим разговором, состоявшимся накануне вечером в Коломенском, громко и отчетливо произнес несколько теплых, приветливых слов, адресованных Годунову.

Пусть не все, кто собрался на площади, но уж половина или треть наверняка их услышали, а впрочем, мне и десятой части за глаза – все равно нынче же вечером их будет знать вся Москва.

Может быть, Дмитрий и тут надул бы меня, но уж очень ему понравилась речь самого Федора, которую мы с ним составили.

Кстати, ничего подобострастно-холопьего в ней не было и в помине. Только о тяжких трудах и о собственных силах, которых царевич и впредь не собирается жалеть, дабы Русь цвела, народ тоже, ну и далее все в эдаком же духе – я выверил каждое слово.

Потому и голос моего ученика дышал непосредственной юношеской искренностью, которую Дмитрий сразу почувствовал и... смягчился.

Во всяком случае, сам он в ответном слове вроде бы тоже говорил от души:

– Отныне забудем все, что было худого меж нами, и станем радовать свои сердца токмо любовью...

Хотелось бы...

Поговорить Дмитрий был не дурак, но тут оказался весьма краток, возможно понимая, что невольное сравнение их фигур и прочего явно не в его пользу.

Про лицо вообще молчу – небо и земля. Одна бородавка возле глаза чего стоит.

Да и когда он нетерпеливо полез обниматься и целоваться, привстав на цыпочки, я тоже успел злорадно подметить: «А мой-то куда выше будет!»

– ...венец же сей, кой ты с честью носил на своей главе, да пребывает на ней и впредь. – И Дмитрий надменно и повелительно коснулся серебряного обруча, красовавшегося на черных волнистых волосах Годунова, покосившись при этом на своих «сенаторов».

Это я посоветовал ему оценить реакцию боярского окружения в столь торжественный момент.

После этого он перевел взгляд на меня и еле заметно кивнул, признавая в очередной раз мою правоту.

Думается, оценил.

Да и мудрено не признать – рожи кислые, улыбки из себя давят, выжимают, но плохонькие, сразу видно – натужные, а кое у кого и на такие сил не хватает. Словом, в точности согласно моему предсказанию.

Далее был поднос с хлебом-солью и чаркой вина. Старинный русский обычай – никуда не деться.

Отговорить Дмитрия, ссылаясь, что он в Москве не гость, а потому этот обряд вызовет ненужные разговоры и сплетни, у меня не вышло, как я накануне ни старался.

И вновь рука его чуть дрогнула, мешкая взять чарку, хотя сам же вчера уточнял у меня, передал ли я его поручение для Басманова, чтобы все эти атрибуты, включая выпечку хлеба, были приготовлены на подворье Петра Федоровича.

Боится.

Но боярин утвердительно склонил голову, давая понять, что сам проверял, сам наливал и вообще все в порядке, так что волноваться не о чем, и успокоенный Дмитрий принял чарку в руки, поднес к губам и... замер.

Ой как это мне не понравилось.

Остолбенел-то он на сей раз не от подозрительности, а потому, что обратил внимание на ту, которая подавала.

Да и немудрено – краса-то какая.

Иной раз знание Библии, пускай и самое поверхностное, тоже может изрядно пригодиться.

– Государь, не уподобляйся жене Лота[8], – улучив момент, прошипел я.

Спохватился, выпил, но глаз по-прежнему не отводил, и царевна вдобавок ко всему имеющемуся очарованию еще и покраснела от смущения, став вдвое краше, хотя дальше вроде бы некуда.

Я чуть не взвыл от злости – только этого не хватало!

«На ногу, что ли, ему наступить?» – подумал с тоской, но это был бы перебор.

Ну тогда...

– Живи и здравствуй наш государь на многая лета! – завопил я что есть мочи и, повернувшись к слегка притихшей толпе, жадно разглядывавшей происходящее, зычно добавил: – Слава батюшке-царю Дмитрию Иоанновичу!

Вроде бы подействовало – вздрогнул, очнулся, хотя и не до конца – вон как очумело хлопает глазами.

– Теперь я понимаю, Федор Борисович, отчего ты осерчал, – снисходительно улыбнулся он Годунову. – Ей-ей, не ведал, что твоя сестра столь дивно хороша, иначе ни за что бы не повелел отдать ее в женки какому-то иноземному танцору, будь он хоть трижды князем.

Царевич смущенно пожал плечами, не зная, что сказать, но Дмитрий не отставал.

– А хошь, отменю указ? – выпалил он и, не дожидаясь ответа, торопливо зачастил: – По очам зрю, что хотишь. Пусть так. Нынче же и отменю. Пущай она сама жениха себе избирает. Кой ей по нраву, за того пусть и замуж выходит.

Да-а, лишний раз пришлось убедиться, что, когда Годунов растерян, к примеру вот как сейчас, на удачный экспромт с его стороны лучше не рассчитывать. И ведь не испугался мой ученик – просто не знает, что ему ответить.

– Ты еще не увенчал себя шапкой Мономаха, царь-батюшка, а уже творишь добрые дела, – выдал я. – Конечно же царевна счастлива от того, что ты предоставил ей право свободного выбора.

– Быть по сему, – кивнул он, так и не дождавшись ничего вразумительного от престолоблюстителя, и шагнул было в сторону терпеливо стоящего в ожидании московского духовенства, но приостановился и заметил Федору: – А тебя нынче же на пиру честном не одного ждать стану – с сестрицей... У меня гостей изрядно будет, вот и пущай начинает подбирать жениха себе по нраву.

Понятно на кого намек.

И хоть бы из приличия додумался пригласить Марию Григорьевну, так ведь нет – про нее ни слова.

Но в этот день мне, можно сказать, везло. Впрочем, и Годуновым тоже, поскольку, услышав столь «срамное» предложение, царица-мать от переполнившего ее негодования лишь раскрыла рот, но сказать ничего не сумела – очень уж велико было ее возмущение.

Ну а Федор не протестовал, потому что в очередной раз растерялся от непомерной наглости, а секундой позже я успел прошипеть ему на ухо, чтобы он молчал и согласно кивал.

Слава всем богам и заодно моему непререкаемому авторитету. Хоть царевич и посмотрел на меня ошалело, но совет, изрядно смахивающий на приказ, выполнил.

Фу-у-у, пронесло! Вот и славно.

Ну а на самом пиру обыграть это неповиновение – делать нечего.

Мол, не взял, поскольку решил, будто государь пошутил, ибо слыханное ли дело – выводить незамужнюю девицу перед скопищем гостей?! Такого глума не позволят учинить над своими дочерьми и сестрами даже стольники и прочие мелкие чины, не говоря уж про окольничих и бояр, а тут и вовсе целая царевна, пускай и бывшая.

Если же станет настаивать, то запустить колкий намек насчет того, что негоже с первого дня столь издевательски относиться к святым русским обычаям.

Признаться, эту несусветную дурь относительно строгого девичьего затворничества я тоже не терпел, но тут как раз был весьма редкий случай, когда патриархальная глупая старина играла мне на руку – грех не воспользоваться.

Меж тем на площади все шло своим чередом, как и планировалось.

Разве что в момент речи протопопа Благовещенского собора отца Терентия – главного оратора от духовенства, рассчитывая усладить царский слух, отдохнувшие польские трубачи и барабанщики совершенно некстати снова затянули свою ликующую несуразную какофонию.

Не специалист насчет тяжелого рока, но теперь я твердо знаю, где он родился – в Речи Посполитой начала семнадцатого века.

Хорошо хоть, что быстро унялись – это Дмитрий понял неладное и шепотом приказал Бучинскому дать команду, чтоб они умолкли.

Внутри Кремля тоже было все как по нотам. Обиженные польские трубадуры помалкивали, и ничто не помешало царю чинно войти в Успенский собор, приложиться к иконам, принять благословение и постоять на молебне.

Точнее, посидеть.

Думается, если бы не возможность впервые усесться на Мономахов трон – специальное деревянное резное царское место, Дмитрий навряд ли согласился бы потратить столько времени, но от такого соблазна он удержаться не сумел...

Впрочем, он и там-то не мог спокойно провести хотя бы минуту, постоянно ерзая на нем, а взгляд благочестивого юноши, то и дело крестившегося на богатый соборный иконостас, время от времени воровато шмыгал туда-сюда.

Не иначе как тщеславный мальчик вознамерился как можно быстрее, одним разом наверстать все упущенное, и теперь проверял – все ли видят его величие.

Вдобавок он ежеминутно вскакивал, степенно, как ему казалось, короткой левой рукой опираясь на невысокую боковую стенку с какими-то барельефами, крестясь и склоняясь в низких поклонах. Но даже во время них он все равно не забывал периодически делать глазками шмыг-шмыг.

Следующим номером программы был Архангельский собор. Предстояло поклониться гробам своих пращуров, включая отца и единокровного брата.

– Благодарствую тебе, родитель мой, ибо токмо твоими молитвами и заступничеством перед пресвятой богородицей сызнова довелось мне ныне...

Я его не слушал, прикидывая, что бы предпринять, если Дмитрий, увидев, что Годунов явился один, упрется всерьез и пошлет за Ксенией отдельно.

Получалось, ссылка на недомогание и женскую немочь самое оптимальное.

– ...вернулся я из изгнания и ныне благоговейно припадаю к твоим стопам, – донесся до меня голос Дмитрия.

Кажется, речь заканчивается. Ну да, так и есть, направляется на выход. Ишь ты, на саркофаг с телом Бориса Федоровича даже не взглянул, будто и нет его тут вовсе.

Народ по-прежнему толпился, заполонив всю площадь, но мои ратники вкупе со стрельцами вновь предусмотрительно сделали коридор, благо, что до царских палат рукой подать.

На коня Дмитрий садиться не стал – пошел пешком. А расторопная дворня уже катила вдоль Благовещенского собора и Казенной палаты, кряхтя и пыхтя, здоровенные бочки с вином, которые предполагалось выставить на Пожаре для угощения всего честного люда.

– Государь, мне бы отлучиться, дабы переодеться перед пиром, – попросил я.

Дмитрий согласно кивнул и заметил, тыча пальцем в моих гвардейцев:

– Заодно повели, чтоб Годунов своих ратных холопов убрал. У меня, чай, и своих довольно.

А вот этого мне только и нужно. Есть повод заглянуть в Запасной дворец и предупредить Ксению о том, что она занедужила.

Весть об этом царевна восприняла с нескрываемой радостью. Кажется, она хотела сказать мне еще что-то, но тут встряла ее матушка.

Что мне успела наговорить Мария Григорьевна – цитировать не стану, ибо речь ее состояла чуть ли не сплошь из ненормативной лексики.

«Чтоб его свело да скорчило, повело да покоробило! Перекосило б его с угла на угол да с уха на ухо!» – это самые невинные из «теплых лирических» пожеланий в адрес Дмитрия.

Впрочем, мою особу она, пользуясь отсутствием сына и дочери – спустя минуту после начала ее выступления Ксения, зардевшись, убежала на свою половину, – тоже не оставила без внимания.

– Вихрем тя подыми, родимец тя расколи, гром тя убей! – неистово вопила она. – Потатчик ты поганый! Низвел сына моего с царства!

Во как!

Оказывается, я уже и в этом виноват.

Но это было только самое начало, поскольку далее последовала экзотика пополам с мистикой: «Чтоб тебя баба-яга в ступе прокатила!», после чего царица перешла на совсем мрачное: «Чтоб тебе на ноже поторчать!»

Про остальное я уже сказал – ненормативное.

– И тебе, царица, не хворать. – Я учтиво склонил голову, воспользовавшись небольшой паузой – дама набирала в рот воздуха для очередной порции, – после чего двинулся к выходу, но, не удержавшись, остановился у самой двери и поинтересовался: – Это ты все от батюшки своего слыхала, почтенная Мария Григорьевна? – Не дожидаясь ответа, похвалил: – Славная какая память у тебя в девичестве была, – и вышел.

К сожалению, в Грановитой палате нас с Годуновым рассадили по разным местам, расположенным чуть ли не в противоположных сторонах.

И не посетуешь – куда мне, иноземцу, ныне усаживаться близ царя.

Тут не Путивль.

К тому же все давным-давно забронировано и распределено между начальными боярами – Шуйскими, Мстиславскими, Голицыными, Шереметевыми и иже с ними. Можно сказать, места давно засижены этими... мухами в горлатных шапках.

Правда, Дмитрий, и опять-таки по моему совету, загодя объявил, что ныне пир «без мест», но это было сделано только для того, чтобы видные шишки не передрались между собой, омрачив предстоящую попойку. На практике же это означало лишь небольшой люфт, то есть допускались подвижки на пару-тройку мест, но не больше.

Единственный из относительно худородных и не являющийся князем, кому нашлось местечко возле Дмитрия, Басманов.

Ну и престолоблюститель. Ему тоже отыскалось кресло по левую руку от государя.

Следом за начальными боярами крикливой, шумной толпой расселись представители, как я называл ее про себя, воровской путивльской думы, вроде князей Татева, Кашина, Салтыкова, Долгорукого-Рощи, Шаховского и других. Однако свое место новые любимцы знали и сильно все равно не наглели.

Единственный, кто отважился вклиниться среди начальных, потеснив Воротынского и еще пару человек, оказался «дядя» государя Михайла Нагой, воспользовавшись только что полученным чином конюшего боярина – круче некуда, если вспомнить, что сам Борис Федорович Годунов до царского титула числился в таковых.

Но это все за прямым столом, а мне достался кривой[9], да и там местечко на отшибе, причем, как я подозреваю, по личной инициативе Дмитрия, чтобы тем самым посильнее унизить мое княжеское достоинство. Иначе зачем бы перед входом в Грановитую палату ко мне подошел Басманов и стал задавать настолько пустячные вопросы, что они мне даже не запомнились.

Отпустил же он меня, когда народ практически расселся, а потому оставалось пристроиться с краю, да еще и место за ним выпало чуть ли не спиной к пирующим за прямым столом.

Даже увидеть оттуда царевича и то проблематично, уж очень мешали боярские спины. Все как на подбор толстые и могучие, невзирая на начало июля, в пышных богатых шубах, они закрывали всю видимость.

Оставалось надеяться, что Федор хорошо запомнил мое предупреждение насчет возможного отравления и будет очень и очень воздержан как в еде, так и в питии.

К тому же я на всякий случай предпринял кое-какие меры предосторожности. Зная, что мой ученик – большой любитель вкусно поесть, да не просто вкусно, но и обильно, я пришел к выводу, что остановить его может только... буженина с хренком, да здоровенный осетр, да...

Словом, я усадил его в Запасном дворце за стол и заставил плотно наесться, так что за час до пира он успел навернуть и перечисленное мною, и еще много чего из не перечисленного, но не менее вкусного.

Мне же оставалось лишь утешать себя беседой с сидящими рядом поляками. Хорошо, что одним из соседей оказался Михай Огоньчик – можно потолковать о философии. Вдобавок он тут же познакомил меня с соседями по столу – сдержанным Юрием Вербицким и любознательным, почти как Хворостинин-Старковский, Анджеем Сонецким.

Я бы с удовольствием побеседовал и с князем Иваном, но он был не на шутку занят – у кравчего государя на пиру самая работа.

Федора я увидел лишь дважды, когда он поднимался со своего места. Первый раз молча, кланяясь Дмитрию в ответ на его тост, посвященный царевичу, а во второй раз произносил здравицу в честь государя. Вроде бы все в порядке, и выглядел престолоблюститель неплохо.

Третий раз был уже по окончании пира, когда мы с ним садились на коней. Вид у моего ученика был вполне нормальный, да и сам он то и дело шутил и улыбался, особенно когда рассказывал мне о тщетных потугах Дмитрия соблюдать положенный ритуал.

– Ему ж поначалу сыны боярские должны были все блюда поднести, а он с них отведать. Они ему подносят молчком, стоят да ждут, а он и не ведает, яко ему быти, – с усмешкой рассказывал возбужденный Годунов. – Да и далее тож промашка на промашке. Ломоть хлеба должон был по первости каждому гостю послати, а он...

– Погоди-погоди, – спохватился я. – А мы куда едем-то?

– К тебе, – простодушно пояснил Федор. – Уж больно мне ныне не до сна, а у тебя гитара... – И лукаво склонил голову набок.

Я внимательно посмотрел на него и осведомился:

– Пил?

– Самую малость, – повинился он и тут же нашел оправдание: – А как иначе, коль государь здравицу в мою честь возглашает? Тут хошь не хошь, а чару осуши. Да и мне опосля тож словцо сказывать довелось – небось сам слыхал. Вот все вместе и набралося.

– Слыхал, – вздохнул я, прикидывая, что, если судить по внешнему виду – огненно-красные щеки, пошатывание из стороны в сторону и слегка заплетающийся язык, – только двумя чарами тут явно не обошлось, лукавит парень.

Хорошо хоть впрямую не соврал, отделавшись туманным «набралося».

– Ну вот я чуток и того, – завершил он свой невнятный отчет.

– А что, и Дмитрий с тобой так же пил? – поинтересовался я.

– Не-эт, государь токмо чары пригубливал, – пренебрежительно отмахнулся Федор. – Считай, наравне с кравчим своим, ну разве чуток поболе. Ентот глоток, опосля и Дмитрий два.

– Вот и ты так же должен был, – поучительно заметил я, но нотаций читать не стал.

В конце концов, выпито не так чтоб очень, плюс волнения и переживания сегодняшнего дня, так что это даже на пользу – стресс снимет. Опять же у него и без меня хватает любителей отругать, одна Мария Григорьевна чего стоит.

К тому же царевич, не дожидаясь моих упреков, замахал на меня руками:

– Да памятаю я все, княже. И без того в ушах цельный вечер словеса отца Антония жужжали, потому, сколь мог, удерживался. Он ить мне цельную речь закатил опосля твоего ухода из Запасного дворца. Дескать, сказано... – Федор нахмурился, припоминая, но ненадолго, все-таки память у него отличная, – в книге Исуса сына Сирахова: «Против вина не показывай себя храбрым, ибо многих погубило вино», и еще сказано там же, что вино и женщины развратят разумных. И еще... – Он вновь задумался, но на сей раз безрезультатно, пожаловавшись: – Не помню.

– Ясно, – вздохнул я, с усмешкой добавив: – Зеленый змий по голове настучал.

– Ну да, ну да, – охотно закивал он, даже не расслышав сказанного, но обрадованный тем, что я не рвусь зачитывать лекцию о вреде пьянства и алкоголизма, и смущенно пояснил: – Я ить потому к тебе и засобирался. Мыслю, уж больно матушка недовольна будет, коли запах учует. – И совсем по-детски попросил: – Ты ей завтра не сказывай, ладноть?

– Ладноть, – рассеянно отозвался я, продолжая недоумевать, отчего у меня на сердце так тяжко.

Ну выпил юный престолоблюститель, потому и такой возбужденный. В остальном-то у него полный порядок. А что на щеках румянец, чересчур словоохотлив и то и дело заливисто хохочет – тоже понятно. Непривычна ему выпивка, вот и...

Ах да, Ксения Борисовна!

Однако и тут, стоило мне осведомиться у царевича, спрашивал ли Дмитрий о его сестре, ответ я получил самый что ни на есть успокоительный.

Мол, всего один разок, да и то, услышав от Федора нашу с ним «домашнюю заготовку», не возмущался и не бушевал, не говоря уж о том, чтоб послать за ней нарочного. Всего-навсего коротко кивнул, соглашаясь с убедительными доводами, и даже слегка повинился, что об этом ему как-то не подумалось.

То есть получалось, что и тут полный порядок. Так почему же мне не по себе?

«Мнительным, наверное, становлюсь, не иначе», – решил я.

Увы, но предчувствие меня не обмануло...

Глава 3

Двойной удар

Меня разбудили тяжелые шаги в коридорчике. Кто-то неуверенно топтался подле двери в мою опочивальню.

«Холопы не должны, – лениво сквозь сон подумалось мне, – да их сюда ночью никто и не пропустит. Тогда кого еще черт принес и... как? А впрочем...» – И я повернулся на другой бок, в надежде догнать и вернуть сладкий сон, где я стоял наедине с Ксенией где-то на балконе, рядом никого, ее рука в моей и...

В общем, приятный сон, так что ни к чему отвлекаться. Тем более на лестнице караул, а потому...

Блаженная дрема вновь охватила меня, и я стал погружаться в негу забвения, но тут дверь в мою опочивальню распахнулась и кто-то резко и грубо содрал с меня одеяло.

Я подскочил и резко сел на постели.

Хорошо, что у меня в спальне горит средневековый ночник, то есть лампадка – все-таки есть в христианстве полезные обычаи, – так что стоящего передо мной Архипушку удалось разглядеть сразу. Альбинос со всклокоченными волосами испуганно тыкал пальцем куда-то за свою спину, после чего недолго думая схватил меня за руку и попытался утащить в коридор.

Выползать в чем мать родила не хотелось, но терпения мне хватило лишь на сапоги со штанами. Сунув за голенище засапожник, я аккуратно вытянул из ножен саблю и выскочил следом за мальчишкой, прикидывая, что же могло случиться, и опасаясь самого худшего.

Выскочил и... опешил.

Лежащий недалеко от порога моей комнаты человек по своему виду и особенно одеждой на ночного злоумышленника не походил. Да и второй, что склонился над ним, тоже в киллеры не годился – они в кальсонах не ходят. В смысле, только в них одних.

К тому же оба смутно белеющих в предутренней темноте силуэта мне кого-то напоми...

– Это яд, – уверенно заметила склонившаяся над лежащим фигура голосом... Квентина. – Помнится, читал я в хрониках...

Он еще что-то рассказывал, суетливо пытаясь помочь, пока я кое-как относил тяжелого и что-то невнятно мычащего Федора, так и не желавшего открывать глаза, на его постель.

Нет, я не надеялся, что мой ученик попросту пьян. Мы расстались ближе к полуночи, да и то я чуть ли не силком отправил его спать – уж слишком он был возбужден и пошел только после того, как выжал из меня во второй раз «Вдоль обрыва, по-над пропастью...».

Так вот, когда он уходил из моей комнаты, то был трезв или почти трезв, а подозревать, что он втихую вылакал у себя в опочивальне флягу с водкой, все равно что утверждать, будто апостол Павел тайный сатанист.

Но и об отравлении, честно говоря, если бы не Квентин, не подумал, решив, что царевич попросту заболел. Мало ли, печень схватило с непривычки – все-таки алкоголь он принял впервые в жизни, или еще что заболело, но шотландец так твердо настаивал на своей версии, что я призадумался.

Получалось, если Дуглас все-таки прав, нельзя терять ни минуты, а коль он ошибся, то от рвотного Федору хуже не станет, благо, что любая болезнь, пусть и внезапно напавшая, терпит со временем.

Конечно, сюда бы лучше всего Марью Петровну, но... Ах, как не вовремя вернулась вчера на Никитскую моя травница. Но при отравлении ждать нельзя, тут нужны безотлагательные меры – я выбежал в коридор и опрометью слетел по лестнице. Два ратника уже озадаченно переглядывались между собой, заслышав шум.

– Ты, – ткнул я пальцем в Миколу Пояска, – немедля беги на мое подворье, поднимай там мою ключницу и скажи, что Федор Борисович... – Я замешкался, не желая произносить вслух это гадкое слово, но все-таки выдавил из себя: – Вроде бы отравлен. Чем – не ведаю, так что пусть тащит все. Если спросит – как он, скажи, что плох и в беспамятстве, глаз не открывает вовсе. Вместе с нею сюда.

Поясок кивнул и улетучился.

– Теперь ты, Ждан, – повернулся я ко второму. – Вначале беги к старшому. У нас ныне из десятников Горчай?

– Он, – утвердительно кивнул ратник.

– Скажи, чтоб усилил посты и пусть поднимает запасную смену. После этого сразу буди холопов и вели топить печь и греть воду, много воды. Сам же с полным ведром холодной в опочивальню к Федору Борисовичу. Бегом!

– А тута кого? – растерялся Ждан. – Вдруг ворог...

– Поздно, был уже ворог, – мрачно ответил я.

– Мы никого не...

– Зато я пропустил, – не дал я ему договорить и поторопил: – Давай быстрее! – А сам вернулся к Годунову и растерянно уставился на своего ученика, который если еще и не умирал, то был весьма близок к этому.

И что мне теперь делать?!

Не помню, чтобы травница инструктировала меня насчет борьбы с ядами. Хотя погоди-ка. Точно, рвотный корень. А еще какой-то ластовень – он тоже из этой серии. И, кажется, любисток...

Но оживление мгновенно пропало, едва я вспомнил, что со всеми ними надо как следует повозиться. Я чуть не взвыл от злости – не было у меня времени, чтоб заваривать, настаивать, остужать, процеживать и...

Получалось – вода. Единственное из доступных мне сейчас средств, которое может хоть как-то помочь. Вода с солью или... молоко с яичными белками – вовремя вспомнилось, как меня именно таким образом как-то отпаивала мама.

Распорядившись насчет последнего и отправив Ждана, прибывшего с водой, за молоком и яйцами, я повернулся к Федору и критически уставился на него. Ну и как он будет пить, если и дышит-то через раз?

Значит, вначале...

Растормошить престолоблюстителя никак не получалось, поэтому уже через минуту я перешел на радикальные средства, принявшись нещадно хлестать его по щекам.

Наотмашь.

От души.

– Больно, – всхлипнул мой ученик после седьмой или восьмой по счету пощечины.

Я ухватил его за грудки, одним рывком поднял, усадил в постели и заорал прямо в лицо:

– Глаза открой, а то еще больнее будет! Слышишь, глаза!..

Голова Годунова бессильно откинулась назад, как у тряпичной куклы, и пришлось влепить еще пару оплеух, удерживая его за грудки.

– Больно, – вновь пожаловался он, открыв мутные глаза. – Жжет тут вот, в грудях. – И ткнул себя куда-то в район солнечного сплетения.

Очень интересно. Информация полезная, но только для Марьи Петровны, а мне остаются лишь иные меры – на большее я не способен.

Воду с солью я чуть ли не впихивал в него, потому что после первой кружки вторую царевич пить не захотел. Однако удалось кое-как впихнуть, а вот третью ни в какую – отказался наотрез.

К тому времени подоспел Ждан с молоком и яйцами. Здесь поначалу пошло легче – после соляного раствора выдул одну, запивая горечь во рту, но со второй вновь проблемы.

– Здесь, – тыкал я пальцем в молоко, – твоя жизнь. А тут, – я въехал ему кулаком в живот, – сидит твоя смерть. Чтоб одолеть смерть, надо выпить много жизни.

Еле запихал.

– Уж больно много у тебя живой воды, – еле слышно пожаловался он, и сухие губы юноши дрогнули, силясь растянуться в улыбке.

Это хорошо. Когда человек шутит – не все потеряно. Значит, должен протянуть до прихода Петровны.

Кое-как влил в него еще половинку, но тут наконец-то пошел результат моих усилий – еле успел отскочить и склонить его голову к предусмотрительно подставленному к его изголовью пустому ведру.

А тут подоспела и ненаглядная травница, свет очей моих и последняя, она же негасимая надежда.

– Петровна, только на тебя уповаю, – проникновенно сказал я, едва увидел ее в дверном проеме.

Она сразу принялась вытаскивать из огромного мешка пучки трав. Вслед за ними на свет божий появились многочисленные горшочки. Попутно она выспрашивала у Федора о симптомах недомогания.

Отвечал за него я – Годунова то и дело рвало, после чего он обессиленно откидывался на подушки и впадал в забытье, но ей хватило, чтобы поставить диагноз, ибо, выслушав меня и осмотрев больного, Петровна твердо заявила:

– Яд.

– Ты уверена? – уточнил я, продолжая надеяться, что дело лишь во внезапном недомогании.

Травница сурово посмотрела на меня и безжалостно раздавила остатки моей надежды, уточнив:

– И схож с тем, кой его батюшке подсунули. – После чего сразу принялась отделять часть привезенного, закидывая обратно в свой мешок, и начала возиться с остальным, приговаривая: – Ох и люто тебя ктой-то возлюбил, Федор Борисыч. Столь люто, что и не ведаю, яко тебе подсобити. Ишь что учинили, стервецы! Они ить все вместях ему сунули – и белену, и болиголов, и дурман. Да и наперстянку не забыли. – И перечислила еще не меньше десятка наименований.

– Это как же они ухитрились в него все разом вогнать, да так, чтоб он не почуял? – усомнился я.

– Ежели загодя потрудиться, да поначалу все выварить и выпарить, то можно, – заверила моя травница и похвалила: – А ты молодцом, княже. Эвон яко управился, – кивнула она на ведро. – Ежели б ты сразу не учал с него смертное зелье изгонять, а меня дожидался, все – тогда и мне бы нипочем не управиться, ибо тут кажный часец[10] дорог, а так опробую кой-что, авось и удастся не пустить его на тот свет.

Но тут меня вызвали вниз. Оказывается, прискакал гонец из царских палат. Дескать, государь сей же час немедля требует своего престолоблюстителя во дворец.

Я выбежал на крыльцо, где посыльный царя отчаянно переругивался с двумя моими ратниками, решительно закрывавшими ему дорогу на лестницу.

– Я-ста от самого Дмитрия Иоанновича! – вопил гонец.

– А княж Мак-Альпин не велел никого из чужих пущати, – упрямо гудел в ответ здоровый, кряжистый Одинец.

Несмотря на всю тревожность ситуации, я поневоле восхитился этим упрямством и точным исполнением полученной от меня команды. Я ж и впрямь забыл, точнее, просто в голову не пришло оговорить такой случай.

Еле-еле успел вмешаться, поскольку гонец потерял терпение и, чуя поддержку десятка ратников, прибывших вместе с ним и сейчас угрюмо стоящих за его спиной, уже потянул саблю из ножен.

Правда, меня он тоже не пожелал слушать, равно как и мои пояснения насчет болезни Федора. Мол, велено ему вернуться в палаты только вместе с царевичем, и точка.

– Да при смерти он! – потеряв терпение, заорал я. – Куда ему сейчас во дворец-то?!

Посыльный опешил, но получил поддержку от сопровождающих.

– А хошь бы и при смерти, – со злым задором упрямо заявили за его спиной. – Ежели прибыл позовник от государя, стало быть, должон немедля явиться согласно повелению, а уж там поглядим.

А это еще кто у нас такой речистый? Судя по уверенности и по тому, что он стоит за гонцом, получается, что старший над десятком. И сдается мне, что я его уже где-то...

И в памяти всплыло недавнее: подворье Голицыных, мы с Басмановым за столом, и этот крепыш, что-то ставивший на стол и с плохо скрываемой ненавистью поглядывавший на меня. Помнится, я успел отметить, что у них с Дмитрием схожее строение тела – голова туго всажена прямо в широкие плечи.

Смутно знакомым он показался мне еще тогда, на подворье, но припомнить его я не сумел, да и сейчас не получалось.

Впрочем, это и неважно. Достаточно одного ненавидящего взгляда, устремленного на меня, чтобы понять – настрой у мужика решительный.

– И утаить не моги, – добавил гонец. – Мне доподлинно известно, что он тута скрывается. Матушка его обсказала.

Та-ак, значит, они вначале рванули к Запасному дворцу, а уж потом сюда...

А за воротами уже отчаянно вопили:

– Отравили, июды!

– Уморить порешили!

– Изверги!

Но громче и чаще над всеми прочими возвышалось яростное и многоголосое:

– Бей!

Но в ворота никто не ломился – лишь безостановочный топот людских ног.

Я удивленно пожал плечами. Это что – народ столь обеспокоен несчастьем, случившимся с Федором?

Оставалось невольно возгордиться – ай да Мак-Альпин, ай да сукин сын! Вон как изловчился, ухитрившись за считаные дни – и месяца не прошло – поднять престиж юного Годунова!

Придется открыть ворота, чтобы все объяснить людям, а заодно и успокоить их. Мол, хоть и велика была опасность, но сейчас с ним лекари, так что выживет престолоблюститель, непременно выживет.

Помешала осторожность и всплывшие в памяти слова травницы, которая ничего определенного не обещала. В ответе ее вроде бы больше «да», чем «нет», но получалось, что всякое возможно, а потому торопиться ни к чему.

К тому же для начала следовало заняться гонцом.

– Пошли, и сам увидишь, что царевича сейчас только на носилках таскать – совсем плох престолоблюститель, – миролюбиво предложил я и, не дожидаясь согласия, властно потянул его за рукав, велев остальным: – А вы тут пока побудьте.

– Некогда нам тут прохлаждаться, – проворчал десятник с утопленной в плечи головой. – Али пущай сам князь с нами прокатится до государевых хором да сам все и растолкует. С него не убудет небось, а путь недолог...

Вспомнил, где я его видел!

Уж очень схожие слова – почти одно к одному – он сейчас произнес, вот и припомнилась мне узкая московская улочка со здоровенными сугробами вдоль высоченных заборов и две ватаги, неумолимо смыкающие возле меня кольцо, а впереди вот этот самый крепыш.

Даже голос его тут же всплыл в памяти: «Пущай княже с нами прокатится до подворья боярина мово. С него не убудет небось, а путь недолог. Ну а коль промашку дали, обратно довезем куда скажет...»

– А ты ведь мне знаком. – И я в свою очередь почти дословно процитировал слова Игнашки, с которыми он тогда обратился к крепышу: – Ты Аконит из ратных холопов голицынских. И зазноба твоя в Китай-городе проживает. – Только концовка прозвучала иначе, куда миролюбивее, ибо не время браниться: – Так как боярин твой, дозволил тебе на ней жениться?

Крепыш вспыхнул и зло уставился на меня.

– Ежели бы ты, князь, тогда от меня не вывернулся, дозволил бы, – процедил он сквозь зубы, оглянулся на открывающиеся ворота, что-то негромко шепнул стоящему рядом с ним ратнику и проворно метнулся к своему коню.

Я не успел дать команду, чтоб его остановили. Стало не до того, поскольку в ворота не въехал – ворвался шустрый Липень, осадил лошадь и, кубарем скатившись с нее, сразу метнулся ко мне, на ходу вопя во всю глотку:

– Беда, княже!

Крепыш же действовал стремительно – всего нескольких секунд ему хватило, чтобы запрыгнуть на коня и тут же метнуться с подворья прочь, успев проскочить в закрывающиеся ворота.

А Липень уже рядом со мной.

– Беда, княже! – повторил он. – Люд московский близ Запасного дворца сбирается. Требуют двери отворить, чтоб расправу над престолоблюстителем учинить. Меня сотник Кропот прислал, так я чрез окно выскочил, потому и пробрался.

Ничего не понимаю!

За что расправу-то?! Сами орут, что его отравили, сами матерят тайных убийц, тогда о какой расправе идет речь?! Над жертвой?!

– Слыхал? – повернулся я к гонцу. – И куда мне сейчас царевича отправлять? Был бы жив-здоров, и то бы не доехал до царских палат, так что...

Тот тоже посмотрел в сторону ворот и вдруг зло ощерился:

– А что же, чиниться, что ль, с им, коли он длань на царя поднял?! – И сразу осекся, отводя виноватый взгляд.

«Не иначе как сболтнул лишнее из того, о чем не велено было говорить», – догадался я и тут же понял, что происходит.

Понял и... невольно восхитился мастерством отравителей.

Значит, решили одним выстрелом завалить двух зайцев.

Здорово!

Получается, вот тебе жертва – пресветлый государь красное солнышко, а вот тебе и убийца – престолоблюститель, возжелавший сам усесться на престол своего благодетеля, благо, что на царство тот еще не венчан.

И ведь как шустро все провернули, воспользовавшись первым же удобным случаем. Поневоле напрашивается на язык расхожее выражение о пригретой Дмитрием на груди гадюке. И напрашивается, судя по воплям за воротами, не только мне, но и горожанам, которые несутся к Запасному дворцу и орут нечто похожее.

Но как же это истинные убийцы не рассчитали? Живой и здоровый Федор был бы в роли отравителя куда убедительнее.

Однако через секунду понял причину – вновь я смешал им карты.

Мой послушный ученик четко выполнил все команды и советы своего учителя, в том числе и настоятельное, несколько раз для надежности повторенное указание зорко примечать и есть только из тех блюд, из которых прежде будет брать Дмитрий.

Ну и пить тоже.

Так и получилось, что отравленными оказались оба.

Потому и бучу подняли, чтоб сразу завалить Годунова, ведь Дмитрий, если выживет, может не поверить, будто Федор воспылал к нему столь лютой ненавистью, что решился погибнуть, но извести ненавистного похитителя престола.

Зато стоит прикончить царевича, и тогда все отлично.

Мертвому оправдаться затруднительно, и на прочих, включая истинных отравителей, даже если царь и выживет, все равно не ложится никаких подозрений – раз, они оказываются самыми рьяными мстителями за государя – два, что позволит им впоследствии войти в фавор – три, а в перспективе существенно облегчит успех нового покушения – четыре.

Класс!

Остается только похлопать в ладоши, аплодируя их талантам, и... прикидывать, что делать дальше, – уж больно мерзопакостная получалась ситуация, усугубляемая тем, что Годунов тут, а его беспомощные мать и сестра там, в Запасном дворце.

Конечно, очень хотелось бы выяснить, кто же это у нас такой гений, но это потом. Вначале надо подумать, как мне изловчиться и успеть повсюду, а уж тогда...

Или?..

Я внимательно посмотрел на гонца.

– Так кто, говоришь, послал тебя за престолоблюстителем?

– От государя я прибыл, – упрямо заявил тот, но взгляд отвел в сторону.

– Понятно, что ты послан от его имени, – согласился я. – Но кто передал тебе царское повеление? Ведь если Дмитрий Иоаннович тяжко болен, то не мог же он встать с постели и самолично приказать тебе это. Так кто?

Гонец нахмурился и опустил голову, очевидно прикидывая, можно сказать такое или нет. Наконец принял решение и, гордо выпрямившись, отчеканил, сурово глядя прямо на меня:

– Думный боярин Петр Федорович Басманов таковское повелел.

– Понятно, – кивнул я и разочарованно вздохнул, потому что на самом деле было ничего не понятно.

Кто-кто, а Басманов в отравители никак не годился. Этот сделал ставку на Дмитрия, так что никогда не станет рубить сук, на котором сидит. Не резон ему...

Ладно, потом разберемся.

– Значит, сделаем так, – решительно сказал я посыльному, быстро провернув в голове возможные варианты. – Сейчас я... – И осекся, с изумлением глядя на Игнашку, появившегося невесть откуда, но не через ворота точно, я бы увидел.

Этот-то пострел как тут нарисовался?

Впрочем, откуда бы ни взялся, но коли он тут и со столь заговорщическим видом выглядывает из-за угла терема, значит, надо выслушать, но для начала удалить гонца.

– Сейчас тебя, – поправился я, – мои люди отведут в опочивальню к Федору Борисовичу, и там ты сам убедишься, как сильно ему неможется, после чего поедешь и доложишь Басманову обо всем, что увидел. – И кивнул стоящему рядом с Одинцом Самохе. – Проводи и покажи все, но особо пусть заглянет в ведро, в которое Федор Борисович исторг из себя смертное зелье.

Уж его содержимое точно должно убедить – такое в притворстве не навалишь.

– Я его рожей туда ткну, чтоб все разглядел, – зло пообещал Самоха.

Так, с этим все.

Теперь Игнашка.

Выслушав его, я понял, что дело обстоит куда хуже, чем предполагал поначалу.

Оказывается, у Запасного дворца сейчас бушуют не ратные холопы бояр-отравителей, а предусмотрительно оповещенный ими московский люд. Кто именно их известил, в принципе понятно – те же самые отравители.

Кстати, те, что сейчас гомонят возле него, судя по словам Игнашки, лишь первая волна, их пока не столь и много – несколько сотен. Однако уже сейчас со всех сторон в Кремль бегут все новые и новые горожане, взбудораженные страшным известием.

«Вот тебе и компания по пиару», – разочарованно подумал я, но сразу откинул эту мысль в сторону.

И анализ, и расклад, и поиск – все потом, а сейчас предстояло думать о том, как выстоять против... всей Москвы.

Глава 4

Увести от гнезда с птенцом

Я испытующе поглядел на Игнашку:

– Ты сам-то веришь тем? – и кивнул в сторону ворот.

– Верил бы, дак тут не стоял бы, – хмыкнул он. – Ты ж истинный князь. Коли сабельку на Дмитрия Иваныча поднял бы – тут еще куда ни шло, мог бы и поверить, а так, по-гадючьи, – не твое оно.

– Речь-то не обо мне, о Федоре, – возразил я.

Игнашка лукаво усмехнулся.

– Можа, иной кто и не ведает, токмо я-то доподлинно чую – эвон сколь мы с тобой вместях. – И приосанился, выпятив грудь. – Царевич покамест, что теля малое. Можно сказать, с рук твоих ест да за тобой ныне яко ниточка за иголочкой и учинит токмо таковское, на что ты ему добро дашь. Можа, опосля он и сам иголочкой станет, а пока... Вот и рассуди – сызнова к тебе все стежки да тропки ведут, а тебе я словно себе самому... – И спохватился, засуетившись: – Я ж чего прибег-то. Уходить вам надобно. Покамест разберутся, что к чему, худое может приключиться, потому нельзя вам с царевичем тута. Сейчас в Запасной дворец вломятся, да, не найдя его, примутся тут искать – тогда уж пиши пропало...

– Примутся искать... – Я прикусил губу и отчаянно тряхнул головой. – Что ж, пусть ищут. А я им... помогу. Ты как сюда пробрался?

– Да у тебя там позади, со стороны Троицкого подворья, тын худой совсем, – пояснил Игнашка и недоуменно уставился на меня, пытаясь понять, как, а главное – зачем я собираюсь помочь ищущим Годунова людям.

– Сейчас пойдешь точно так же обратно, но не один, а старшим, – сказал я. – С тобой двинется десяток моих людей. Надо укрыть царевича на моем подво... – И осекся.

Нельзя туда Федора.

На Малую Бронную?

Уж больно далеко, да и толку – все равно могут отыскать.

И тут я вспомнил про Чудов монастырь через дорогу. Хотя нет, и там ненадежно. Выдадут монахи моего ученика, как пить дать выдадут, и это в лучшем случае, а в худшем еще и весточку кому надо отправят, чтоб известить, где скрывается Федор.

Стоп, а если... Никитский? Он ведь женский – нипочем туда не сунутся...

Опять же совсем недавно я им помог. К тому же и стык у него с моим подворьем – разворотить кусок забора, занести царевича, укрыть его там, тут же заделать пролом – пусть ищут.

Но про Малую Бронную мысль тоже не лишняя. Надо прямо сейчас отправить к своим переодетым спецназовцам Игнашку, чтобы он обрисовал им картинку и что надлежит делать, а добраться вместе с Годуновым до моего подворья гвардейцы смогут и сами.

Растолковав все Игнашке и отправив его, я прикинул, что первым делом надо заняться Федором, точнее, манекеном под него.

Лучше всего на его роль годится Одинец – тоже крупногабаритный, и цвет волос один в один.

Затащив ратника в свою опочивальню, я без лишних слов распорядился, чтобы он немедленно переодевался, кинув ему нарядную одежду царевича.

Теперь посыльный Басманова...

– Налюбовался? – осведомился я у несколько сконфуженного увиденным гонца. – А теперь езжай да извести Петра Федоровича, что мы сейчас доставим царевича в Запасной дворец, где его уже ждут лекари, а как он немного придет в себя, так сразу явится к государю.

Я приказал Дубцу отобрать из спешно собранных ратников дюжину помощнее и похладнокровнее, объяснив, что ему, как старшему, предстоит делать и куда нести царевича.

Договариваться с настоятельницей предстояло моей травнице, которой я посоветовал, на худой конец, если уж мать Аполлинария заупрямится – все-таки мужчина, хотя и еле живой, не положено ему находиться в женской обители, – намекнуть, что от этого будет зависеть решение князя Мак-Альпина относительно передачи своего подворья в дар ее монастырю.

Следующим на очереди был Самоха и его десяток, но вначале предстояло накоротке, быстро, но безошибочно прикинуть, к кому из стрелецких голов их посылать.

Первый кандидат, само собой, Постник Огарев. Он в авторитете, как скажет, к тому и прочие прислушаются.

Второй, пожалуй, Федор Брянцев. Он после Огарева самый заслуженный.

Третий, наверное, Ратман Дуров. Отец из крещеных татар, верность хранить умеет, хотя погоди-ка... Я ж сам вчера доверил его полку сторожить кремлевские стены – честь выказал. Жаль, но получается, что его люди отпадают, заняты.

Ну тогда Темир Засецкий. Спокойный, рассудительный и порядок любит. К тому же совсем недавно Федор побывал на крестинах его внука, который родился у его сына Григория, между прочим, сотника, только служащего в полку Казарина Бегичева.

И порадовался за себя – не напрасно я уговаривал Годунова отмахнуться от Иоанна Крестителя, память которого отмечали в тот день.

Мол, хватит с царевича и одной обедни, благо, что ехать никуда не надо – небольшая церквушка Рождества Иоанна Предтечи стояла прямо в Кремле, близ Боровицких ворот.

Поначалу Федор заупрямился – не хочу туда, и все. Иную ему, видишь ли, подавай.

Потом-то отец Антоний растолковал, отчего Годунов на самом деле закапризничал.

Дело в том, что храм в Кремле действительно посвящен Крестителю, но имелся в нем особый придел святого Уара, выстроенный Иваном Грозным в честь рождения царевича Дмитрия[11], вот престолоблюстителя и коробило.

Обычно-то я никогда в таких случаях не заедался, хотя время, расходуемое царевичем на эти катания по храмам, считал потраченным напрасно, но тут стало его слишком жалко, поскольку он запросился в церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи, которая находилась аж в селе Дьяконовское, что рядом с Коломенским.

Получалось, впустую уйдут не часы – весь день псу под хвост, вот я и завелся. И сумел-таки уговорить, хотя он и уперся не на шутку, ссылаясь на то, что через денек-другой в тех краях появится Дмитрий и потому, как знать, может, самому Федору больше и не доведется туда попасть.

– Не доведется, если ты нынче поедешь туда, вместо того чтоб уважить стрелецкого голову да отправиться на крестины его внука, – отрезал я.

Вот пусть теперь Темир и расплачивается, поднимает всех своих родичей и свой полк. Да не один свой – заодно и про братца Осипа не забудет, который тоже голова в соседнем полку.

Жаль только, что все они в Замоскворечье, – далековато.

Зато есть надежда, что эти точно явятся.

Туда же можно послать и еще одного человечка, к Казарину Бегичеву. Тоже старый уже, голова наполовину седая, но мужик умный.

К тому же и ему престолоблюститель оказал честь, когда прислал к его хворой жене Варваре лекаря из числа своих царских медиков.

Опять-таки именно у Бегичева в сотниках Федор Головкин, а у него царевич был на свадьбе. Если же учесть, что в этом полку служат и братья Головкина Степан и Василий, и тоже в сотниках, а помимо них и счастливый отец новорожденного Григорий Засецкий, то и тут есть существенная надежда.

И снова порадовался собственной предусмотрительности и тому, что переупрямил тогда Федора, отправив его вместо Дьяконовского в Замоскворечье, где царевич помимо крещения ребенка успел не просто засветиться, но и попутно сделать пяток других добрых дел, включая присылку медика.

Теперь должно аукнуться, если... дождемся прибытия.

Гонцов инструктировал недолго, но заставил каждого повторить про себя сказанное мною, а затем еще раз произнести вслух.

И... в путь.

Теперь с остальными...

Первая группа выехала с нашего подворья спустя всего десять минут. В середине нее, со всех сторон плотно окруженный ратниками, лежал на носилках Одинец, до самого носа укрытый простыней.

Для вящего сходства я поснимал с Федора все перстни и напялил на пальцы Одинцу, так что в первую очередь в глаза бросались даже не его волосы, а крупные драгоценные камни в золотой оправе, видневшиеся на его беспомощно свисающей руке.

В это время остальные ратники уже проламывали проход через забор и спустя несколько минут должны были отнести настоящего царевича на мое подворье и в Никитский монастырь. С ними должен был отправиться и Дуглас – не оставлять же парня тут.

Чтобы никто не признал Федора по пути, голову Годунова, точно так же как и Одинца, крепко замотали белыми тряпками, слегка смочив их в брусничном соке – эдакие кровавые пятна, просачивающиеся сквозь повязки.

Вдобавок его волосы, чтоб было вовсе не понятно, слегка присыпали мукой – ни дать ни взять седина. Ну и одежонку на него напялили попроще – ту, что скинул с себя мой ратник.

Маскарад не ахти, но я научил Дубца, как отговариваться от любопытных зевак, которые непременно встретятся при переходе по мосту через Троицкие ворота, так что тут можно было быть спокойным, хотя какое, к черту, спокойствие, когда творится такое.

Мы вышли бы и раньше, если бы не старшие моих бродячих спецназовцев, которые прибыли вопреки Игнашкиным словам вначале сюда ко мне за подробными инструкциями, поскольку недоумевали – что им сейчас делать.

Пришлось растолковывать, что начинать надо, едва они увидят нашу процессию, приближающуюся к Запасному дворцу, стараясь незаметно расступиться так, чтоб дорога впереди оказалась чистой, и вдобавок ахать и причитать – мол, теперь, получается, они остались и без царевича.

Ну а дальше недоуменно-изумленным тоном повторять на все лады мои слова, которые я буду произносить, держа речь перед людьми. При этом минимум своих комментариев типа: «Эхма, неужто правда?! Неужто и Федора Борисовича отравили?! Эвон что злыдни-бояре чинят! Однова убить престолоблюстителя не вышло, так они сызнова за свое взялись!»

– А ежели горланить учнут, что брехня все это? – осведомился Лохмотыш.

– Пусть другие ребята шикают на них. Мол, погоди, дядька, горланить, дай человека послушать, а расправу завсегда учинить успеется, вон нас сколько. – И, обрывая дальнейшие расспросы, ткнул пальцем в Игнашку. – Если что неясно, то все вопросы к нему, и слушаться, как меня самого. Считайте, что в ближайшие часы он остался за меня.

Народ, упрямо ломившийся в двери Запасного дворца, поначалу притих, завидев странную процессию, так что нам удалось практически беспрепятственно просочиться сквозь плотную толпу, которая пусть и неохотно, но расступалась перед моими людьми.

Я так и рассчитывал, что не станут они задерживать несущих тяжело раненного Годунова к лекарю. Как-то это уж совсем не по-христиански. Да и оторопел народ – выходит, царевич тоже пострадавший?! Тогда кто отравитель?!

Опять же успели немного поработать языками мои бродячие спецназовцы.

Правда, дальше все пошло гораздо хуже.

Дело в том, что Запасной дворец, как, впрочем, и почти все царские палаты, ограждений и заборов не имел – прямо на улице высокая лестница, ведущая на крыльцо, а на нем дверь на второй этаж.

Дверь, которая в настоящий момент была распахнута настежь...

Это мне жутко не понравилось.

Так, а дальше у нас вход в сени, из которых две двери выводят в разные стороны. Следовательно...

Встречавшему меня сотнику Кропоту я шепнул, чтобы он собрал всех наших людей на одной половине, включая царицу-мать и Ксению Борисовну, а сам вышел обратно на крыльцо.

Окинув строгим взглядом толпившихся на нем людей, я негромко заметил:

– Говорить буду, но вначале... – и указал им на лестницу.

По счастью, среди зевак находилось аж трое моих спецназовцев, которые послушно попятились вниз, увлекая за собой прочих.

– Шумим, люд православный? – скорбно произнес я. – Эх вы... А ведь тут не шуметь – молиться нужно, что за здравие нашего государя, что за здравие престолоблюстителя...

Притих народ, слушает.

Это хорошо.

Начало я, считай, положил, а уж дальше как-нибудь...

– Отравили их подлые лиходеи-бояре на пиру веселом. Рядышком они сидели, из одних блюд одно и то же ели, вот их обоих вместе и...

Но порадоваться мне не дали.

– Да что его слухать, коли он брешет все, латин поганый! – завопил кто-то из задних рядов.

– Это кто ж там не ведает, что я самим государем в православную веру обращен? – сделал я попытку оттянуть неизбежное, но язык логики, доказательств, фактов и аргументов бессилен перед толпой.

Я еще успел поднести руку ко лбу в качестве доказательства, но в этот момент сразу трое, обнажив сабли, рванулись ко мне.

– Дай послухать-то! – возмутился один из моих бродячих спецназовцев, но тут случилось непоправимое.

Ловко подставленная нога Лохмотыша помешала самому первому – им оказался неугомонный крепыш Аконит из холопов Голицына – взлететь наверх, но, поскользнувшись, тот неловко взмахнул саблей. Лохмотыш сумел увернуться, а вот стоящему рядом с ним человеку клинок угодил прямо по лицу.

Острием!

Кровь, истошный крик и безумный рев толпы.

И ведь видели, что я совершенно ни при чем, но в следующий момент, когда толпа с оскаленными рожами ринулась на приступ, убивать полезли именно меня.

Дальше рисковать нельзя. Еще несколько секунд – это я отчетливо успел прочесть на лице Лохмотыша, – и бродячий спецназ, откинув маски, личины, хари и как они тут еще называются, ринется в бой за своего воеводу.

Пятясь к двери, я еще успел увернуться от пары камней и скрылся в сенях, сразу проскользнув в одну из дверей, где стояли мои ратники.

– А чего ждем? – невозмутимо осведомился я у них – только паники сейчас не хватало – и негромко скомандовал: – Баррикада.

Первым вышел из ступора командир спецназа Вяха Засад, сразу принявшись распоряжаться. Далее подключился Кропот.

«Кажется, процесс пошел, – сделал я вывод, глядя на кипучую деятельность гвардейцев. – По крайней мере, за дверь в ближайшие полчаса можно не беспокоиться».

Мало того что она крепка сама по себе, так ее и тараном не взять – негде в сенях разогнаться. К тому же за считаные минуты навалили перед нею изрядно – теперь только бердышами, а это стрельцы, а они за нас... надеюсь.

Плохо было одно – уж очень большое здание. Коль лобовая атака не поможет, найдут лестницы и пойдут в обход. Пускай половины дома у нас уже нет, но и в оставшейся метров сорок, не меньше – попробуй защитить все окна, особенно с учетом того, что здание выстроено в виде четырехугольника, то есть имело в середине небольшой внутренний двор.

Одно радовало – поджечь наш этаж у атакующих не получится. Стены каменные, равно как под нами, так и над нами, но и тут имеется закавыка – есть еще и четвертый этаж, который, собственно, и предназначен для проживания Годуновых, а он обычный, то есть деревянный.

Была надежда, что из страха перед могущим перекинуться на соседние здания пламенем – пожаров на Москве боятся как огня, такой вот незамысловатый каламбур – им не взбредет в голову поджаривать нас в самом Кремле, но едва я успел успокоить себя этой мыслью, как сверху по лестнице опрометью слетел один из спецназовцев.

Этот не бродячий – из боевой пятерки. Глаза навыкате, но сдержался, не орал, не паниковал, докладывая негромко и склонившись к самому уху, чтоб раньше времени никого не напугать:

– Горим, княже. Наверху занялось. Наши тушат, но не поспеваем повсюду. Они, стервы, стрелами с горящей паклей садят, потому худо дело.

Все-таки решились поджечь.

И впрямь худо.

Можно сказать, совсем никуда не годится.

Вряд ли крепыш сам решился на такое – не иначе по указке хозяина, который очень хочет прикончить царевича, и это тоже никуда не годится – очевидно, Дмитрий совсем плох, если только не...

И тут я увидел спускающуюся царевну и – глаза. Снова ее, именно ее, ошибки не было, и все поплыло и закружилось.

Ой, ну как же не вовремя.

Бывало, недруг пер на нас стеною,

Я вел себя, как воин и храбрец!

А тут – она одна передо мною,

Без стрел и без меча... А мне – конец![12]

Я прислонился к каменной стене, пытаясь прийти в себя, но не в силах отвести взгляда от ее глаз, неотрывно смотревших на меня.

Странно, но из оцепенения меня вывела робкая улыбка, скользнувшая по ее губам в тот момент, когда Ксения увидела меня. Быстрая такая, почти неприметная. Появилась и тут же шмыг, исчезла.

В тот же миг изменились и ее глаза. Они, но уже не они.

Я облегченно вздохнул.

– Жив, княже, – вновь, но уже открыто улыбнулась она, встав передо мной.

Странно, вроде девочка далеко не худенькая. Можно сказать, пышно-статная, но до чего она сейчас казалась хрупкой и беззащитной, как воробышек, нахохлившийся на декабрьском морозе и испуганно ищущий, где бы ему укрыться.

– Что же это, Федор Константиныч, – горько спросила она меня, – когда ж покой-то придет? – И с тревогой: – Неужто все? Теперь, чего доброго, и вас всех из-за нас, горемышных, положат.

– Ничего, – неуклюже попытался я успокоить ее. – Так даже веселее жить, чтоб не заскучать.

– И братца моего не видать чтой-то... – протянула она тревожно, оглядываясь по сторонам и явно высматривая Федора.

Я бросил взгляд на Одинца, который успел вскочить с носилок и уже засобирался содрать с себя мешавшуюся повязку.

– А вот с этим не спеши, – остановил я ратника. – Неизвестно, как еще все обернется. – И, повернувшись к царевне, улыбнулся, указывая на Одинца. – Пока что он вместо твоего братца побудет. А за Федора Борисовича ты не переживай. Я его в надежное место отправил, так что он в безопасности и никто из врагов его не найдет.

– А как же...

– И князь Дуглас тоже в безопасности, – упредил я ее вопрос относительно жениха. – Да и мы... непременно выберемся, надо только подумать как. Я сейчас быстренько что-нибудь соображу и...

Я и впрямь старался не терять ни секунды и, пока говорил с Ксенией Борисовной, лихорадочно прикидывал вариант за вариантом.

Увы, но, хоть они и быстро приходили мне в голову, я с той же быстротой досадливо отбрасывал их в сторону – все не то.

А сверху уже потянуло гарью. Хорошо потянуло, отчетливо.

– Может, мы сами с матушкой к люду московскому выйдем? – робко предложила она. – Чай, не звери они? Глядишь, тогда и вас всех не тронут. Что уж тут – коль судьба такая.

– Выйти, наверное, и впрямь придется, – согласился я, но, припомнив крепыша, сразу добавил: – Только вначале нам. Знаешь, царевна, есть женщины, ради которых стоит драться...

У меня было что еще сказать, и очень хотелось это произнести – сейчас я имел право на все, но...

Она подсказала путь к спасению невольно, вскользь, сама о том не думая.

Глава 5

Ты за кого, боярин?

– Коль не замуровали бы демоны злобные, нас бы тут токмо и видели, – сокрушенно заметила она.

Фраза так напомнила мне слова из гайдаевской кинокомедии, что я недоуменно уставился на нее, ожидая продолжения про «крест животворящий»[13].

Ксения пояснила:

– То я про ход подземный, кой через храм Сретения ведет.

Елки зеленые, ну как я мог про него забыть?!

В свое оправдание замечу, что о нем я слышал только раз, еще в Серпухове, из уст Дмитрия, который в числе прочих затей боярской Думы, желающей срочно выслужиться перед новым царем, вскользь упомянул и эту.

Дескать, порешили они наглухо заложить специальный подземный ход, ведущий со двора Запасного дворца Бориса Федоровича прямиком на царский двор.

Эдакая символика. Мол, нет больше пути-дороги в царские палаты для Годуновых.

Спустя десять минут пять ратников – больше не помещалось – остервенело долбили ломами и прочим подручным инструментом наспех сооруженную стену. Еще пятеро ожидали своей очереди.

Работа шла туго, поэтому я ринулся на поиски тарана. Ничего подходящего на глаза не попалось, а потому пришлось спешно разломать стоящий во дворе флигелек.

Наконец хлипкую перегородку снесли, и путь свободен.

– Первыми десяток ратников, за ними царская семья и... – Я покосился на запыхавшегося Одинца, всего в пыли, распорядился: – Носилки с Одинцом, то есть с Федором, – и ткнул ратнику на них пальцем, чтоб укладывался. – За ними еще два десятка. Далее дворовая челядь, а уж потом... – И досадливо поморщился.

Разорваться никак не получалось, потому приходилось брать на себя только один, наиболее опасный участок – неизвестно что, кто и как встретит нас на царском дворе.

Значит, придется в замыкающих оставлять сотника, а самому становиться во главе авангарда.

И как в воду глядел.

Мы едва успели миновать под землей Сретенский собор и вынырнуть на широком дворе, как сразу были окружены.

– Без приказа не стрелять! – приказал я и пошел к встречающему.

Едва увидев меня, шляхтичи – а это были они – расслабились, хотя продолжали держаться настороже.

– Я так зрю, это ясновельможный пан князь Мак-Альпин в гости к царю пожаловал, – протянул Дворжицкий. – Никак возжелал сызнова попировать? Али вчерашнего не хватило? А у нас, как на грех, и угощение не готово.

– Ну что ты, пан гетман. Что до угощения, то тут мы сыты, а кой-кому еще пару дней, не меньше, переваривать вчерашнее государево блюдо. Вон, если хочешь, сам погляди, как царевич переел. Он, кажется, вместе с государем из одних тарелок вкушал? Не иначе уж больно сытным мясцо оказалось.

Дворжицкий озадаченно уставился на носилки с Одинцом, до самой шеи закрытым белой простыней, потом вновь на меня.

– Это что ж выходит?.. – протянул он задумчиво, но договорить ему не дали.

Я не видел, откуда появилась новая толпа. По-моему, подвалила сразу со всех лестниц из царских палат. Стрельцов среди них практически не было, и хотя народ одет был нарядно, но на дворцовую прислугу они не походили.

Да и сабли с пищалями заставляли думать иначе.

А уж когда я увидел неспешно вышагивающих в мою сторону семерых бояр, в числе которых были и младший брат недобитого мною Василия Иван Голицын, и Шуйские, и Мстиславский, стало понятно, что дело худо.

Не отводя от них пристального взгляда, я бросил через плечо кому-то из ратников:

– Семью Годуновых взять в кольцо. Челядь в хвост, чтоб не мешалась. Без приказа не стрелять, но арбалеты приготовить. – И посоветовал изумленно уставившемуся на меня гетману: – Убери своих, пан Адам. Опасаюсь, в сваре может достаться. А если пособить хочешь по старой памяти, пошли людей за Басмановым. Мыслю, ныне только он их может остановить. Если в силах...

Дворжицкий оглянулся в сторону идущих бояр и громко заметил:

– Я так зрю, ясновельможный пан, что мне тут более делать нечего. – И, сухо кивнув головой, отошел к остальным, принявшись втолковывать им, что надо уйти со двора.

Вот и чудесно. Не хотелось, чтоб случайная стрела впилась в кого-то из ляхов, потому что, если кинутся в драку и они, пиши пропало.

А мы, пока есть немного времени...

– Засад! – позвал я командира спецназовцев, не отрывая взгляда от неспешно топающих в нашу сторону «начальных людей» земли Русской.

– Тута я, княже, – через несколько секунд откликнулись за моей спиной.

– Готовься к операции «Захват», – негромко произнес я.

– Кого вязать? – невозмутимо уточнил тот.

– Всех бояр, что идут к нам, – пояснил я, – но только после моей команды. Будем надеяться, что обойдется, однако быть готовыми, и распредели людей. Мой – что в центре... И сразу засапожник к горлу, но аккуратнее, чтоб не порезать раньше времени.

Так, теперь все внимание подошедшим, да и время нужно выиграть, пока Засад распределит своих, дабы не получилось осечек.

– Что изменщика доставил, кой отравой государя напоил, хвалю, князь, – одобрительно заметил осанистый, дородный Мстиславский, стоящий в центре, вместе с на удивление быстро выздоровевшим старшим из братьев Шуйских.

– Ты спутал, боярин, – возразил я. – На носилках лежит не изменщик, а престолоблюститель. И доставлен он сюда по его просьбе, ибо желает просить государя сыскать злоумышленников, подсыпавших царевичу на царском пиру смертное зелье.

Мстиславский осекся и тупо уставился на меня, хмурясь и не зная, что на это ответить. Так-так, получается, что этот не из отравителей, иначе мое сообщение не застало бы его врасплох.

Боярин вопросительно посмотрел на князя Воротынского и стоящего близ него Шереметева, но те тоже недоуменно пожали плечами.

«Минус три», – отметил я в уме.

– Неможется ныне Дмитрию Ивановичу. Но когда в себя придет, то непременно выслушает, – встрял старший из братьев Шуйских и ласково посоветовал: – А вот ратных холопов ты привел на царев двор напрасно. Негоже так-то. Повели-ка им прочь идти.

– Увы, рад бы, да некуда, – посетовал я. – Назад нельзя, ибо толпа свирепствует. Ты, случаем, не ведаешь, Василий Иванович, с чего так народец разбушевался?

И этот опешил, не ожидая от меня столь прямого отказа. Не найдя, что сказать, старший из братьев Шуйских лишь с укоризной покачал головой.

– Тогда пущай холопья твои сложат все принесенное близ стен, – нашелся князь Иван Голицын и уточнил: – То тебе мое, яко дворцового воеводы, повеление, ибо не след чужим ратникам оружными на царевом дворе стоять.

– Какие же они чужие? – удивился я. – Мы все подданные его величества пресветлого государя Дмитрия Ивановича, стало быть, и люди наши тоже его.

Но мой расчет выгадать время до появления Басманова не удался. Дискуссию по поводу имущественных прав на ратную силу и кому она принадлежит Голицын затевать не стал.

Понятное дело. Такой удобный случай, чтобы отомстить за своего братца, он упускать не собирался.

– Стало быть, не хошь повеление исполнять? – протянул он. – Ну тогда иного пути нет. Придется силком заставлять. – И, вытащив из рукава нарядно расшитый узорчатый платок, взмахнул им в сторону своих людей, а сам неспешно побрел обратно.

Остальные бояре как по команде развернулись и потопали следом за ним, а вот их холопы числом не меньше двух сотен, напротив, угрожающе двинулись вперед.

– Захват! – слегка повернув голову, рявкнул я и, не дожидаясь прочих спецназовцев, первым ринулся в погоню за уходящими боярами.

Разгон оказался коротковат, но и его хватило, чтоб от удара моего сапога в спину совершенно не ожидавший такого нападения Голицын полетел на землю.

А в следующее мгновение я уже оседлал распластавшегося на земле князя, задрал ему голову и угрожающе приставил к горлу свой засапожник.

Противники опешили ненадолго, но мои орлы уложились в эти несколько секунд, чтобы точно так же завалить остальную шестерку.

– Кто дернется – прирежем, – процедил я сквозь зубы, глядя на остолбеневших ратных холопов. – Зовите Басманова, да поживее!..

Пара человек все-таки осторожно шагнули вперед.

– Следующий шаг станет последним для него, – хладнокровно заметил я, еще выше задирая Ивану Васильевичу голову, чтобы они могли получше разглядеть нож, не просто приставленный к горлу, но и касающийся его.

Для убедительности я слегка надавил, показывая, что не шучу и, если что, свою угрозу претворю в жизнь, ни секунды не раздумывая.

Я и вправду был готов на все. Пусть мой засапожник был повернут к горлу Голицына тупой стороной, но только до поры до времени.

Убивать беспомощных заложников радости мало, но, окажись холопы менее послушными, я бы не стал колебаться, ибо за моей спиной находилась Ксения Борисовна, а за нее я, не будь под рукой ножа, могу и черту зубами в глотку впиться, не говоря уж про какого-то там боярина...

Однако те, по счастью, переглянулись и послушно отступили.

Теперь можно было перевести дыхание и заодно кратко подвести итоги.

Результаты, что и говорить, радовали. Мои люди все целы, а в руках у меня помимо лично взятого Голицына – везучий я на их семейство – еще Мстиславский, сразу трое Шуйских, а также Воротынский с Шереметевым.

Эдакая великолепная семерка.

Вообще-то я знал их не ахти как. Царь Борис Федорович меня ни с кем не знакомил, в Серпухове было не до того, а на пиру мне довелось лицезреть лишь спины в шубах, зато сейчас они все успели представиться.

Делали они это так, между прочим, ссылаясь на великую родовитость, а в основном кляли меня на чем свет стоит, суля всевозможные кары, муки и пытки.

Заложников я не отдал и тогда, когда во дворе появился Петр Федорович.

Еще чего. Вначале надо выяснить, на чью сторону он склонится, а уж потом лишаться таких козырей.

– Напрасно ты так-то с ними, – первым делом неодобрительно заметил мне Басманов, кивая на бояр, которыми теперь, словно щитами, загородили свое небольшое кольцо мои ратники. – Ишь что учудил – рожами в землю, бородами в пыль, да еще на глазах у всех. Не простят они тебе такого.

– Их право, – равнодушно ответил я, парировав: – А не взял бы их – сейчас тут кровь рекой лилась бы. Это, по-твоему, лучше?

– Тоже верно, – сумрачно кивнул боярин и, вздохнув, уныло заметил: – Совсем худо государю, славным зельем его давеча кто-то угостил. Сыпанул не жалея, чтоб излиха хватило, – и покосился в сторону носилок.

– Напрасно ты о Годунове подумал, – возразил я.

– А о ком еще я должен подумать? – огрызнулся он. – Ему вся челядь ведома и все ходы да выходы. Опять же, коль скончается Дмитрий, кому он завещал править опосля себя? То-то и оно.

Я вздохнул. Логика в его раскладе имелась, причем убойная. Действительно, если исходить из вопроса «Кому выгодно?», то в первую очередь мотив для преступления был именно у Годунова.

Да и во вторую тоже.

И в третью.

Лишь где-то на заднем плане, да и то краем глаза еле-еле виднелись края тяжелых боярских шуб и бобровая опушка высоких горлатных шапок Шуйского и Голицына, но так далеко заглядывать, кроме меня, некому, так что...

– Однако, хоть я самый ближний у царевича, ты мне доверился, – указал я на подземелье, куда Петр Федорович послушно спустился следом за мной.

– Доверился, – согласно кивнул боярин и одобрительно усмехнулся, указывая в сторону моих ребят, которые сноровисто сооружали из остатков стены нечто вроде баррикады. – Лихо они у тебя.

Действовали гвардейцы и впрямь быстро и слаженно, успев притащить сюда и остатки флигелька. Сотнику Кропоту, руководившему работами, оставалось только время от времени указывать, какой край укрепить получше и куда какое бревно вогнать.

Правда, заградительная стенка, невзирая на их старания, все равно получалась куцей – маловато материала под рукой. Одна надежда, что проход не широк, так что первую волну атакующих отбить наверняка получится, а вот вторая или третья запросто сметут два моих десятка.

– Лихо, – рассеянно подтвердил я и вновь вернулся к интересующему меня больше всего вопросу. – Так ты хочешь узнать, как было на самом деле?

– Ну-ну, – поощрил меня Басманов. – Умного человека отчего ж не послушать.

Я принялся излагать весь расклад, но Басманов слушал вполуха, а на середине вообще перебил:

– Да ни к чему твоя сказка. Сам при виде царевича уразумел, что промашку сделал. Он-то как?

Я помялся, не желая отвечать напрямую. Странно, раньше всегда плевал на приметы, а вот повертевшись в этом веке, сменил к ним отношение и сейчас уже опасался сглазить, поэтому ответил уклончиво:

– Его лечением моя травница занялась, а ты сам знаешь, какая она умелица, так что есть надежда, что выкарабкается.

– Да-а, помню я ее, – сумрачно кивнул Басманов. – Тогда иное поведай. Вот ежели государь богу душу отдаст, а на его столец Годунов усядется, так он как, мстить мне учнет али?..

– А сам-то как мыслишь? – осведомился я.

– Мыслю, что непременно учнет, – последовал твердый ответ боярина.

– Напрасно. По крайней мере, пока я стою близ него, он навряд ли так поступит.

– Ой ли? – с подозрением прищурился Басманов.

– Наш разговор ночью помнишь?

– О нем не время ныне, – отмахнулся тот.

– Нет, время, – заупрямился я. – Годунову с теми рожами править, которые я сейчас в заклад взял, куда как хуже, чем с тобой, а предавали его – ты уж прости, Петр Федорович, но я в открытую, не чинясь, говорю – не только ты один, а все кого ни возьми. Вот и получается, коль всем отомстить нельзя, надо выбрать, кого оставить.

– Мыслишь, меня изберет? – пытливо уставился на меня Басманов.

– Сам не додумается, так сыщется кому подсказать, – твердо ответил я.

– Это отчего ж ты так шибко возлюбил меня? – усомнился он.

– Не возлюбил, врать не стану, – строго поправил я. – Но добро помню и твое предупреждение, когда мы в Серпухов ехали, тоже.

– Так ты вроде расплатился... травницей своей.

Я пожал плечами и лукаво улыбнулся:

– А я стараюсь не просто долги платить, но и с резой[14] их отдавать. И еще одно хорошо помню. Вроде бы и перешел ты на сторону Дмитрия под Кромами, – слово «предательство» я теперь постарался избежать, – а ведь начинал, если так разобраться, боярин Семен Никитич Годунов. Выходит, вначале твою честь порушили, обидели, а уж потом и ты в ответ... Такая причина мне куда как понятнее. Эти же, – мотнул я головой в сторону выхода, намекая на заложников и прочих из числа бояр, – подались к Дмитрию из ненависти да зависти к Годуновым, да еще из трусости, а такому оправдания не сыщешь.

– По-княжески судишь, – уважительно заметил боярин.

– Как и подобает потомку королей, – с легкой гордостью согласился я. – Вот и получается, коль кого и прощать, так тебя.

И пауза. Басманов не торопился с ответом, а мне вообще в ожидании стрельцов каждая спокойная минута бальзам на сердце.

– Складно сказываешь, – наконец отозвался мой собеседник. – Но это покамест, а как потом, когда...

– И потом так же, – перебил я. – Мне перед Федором Борисовичем свои мысли таить ни к чему, поэтому все, о чем я тебе тут только что говорил, я и ему поведал, и он со мной... согласился. Да и потом, если царские лекари не смогут помочь нашему государю, то, когда престолоблюститель будет думать и гадать, о чьих деяниях забыть, непременно подскажу твое имя. Или не веришь?

Басманов прикусил ус и после короткой паузы выдавил:

– Пожалуй, что верю.

– Вот и правильно, – одобрил я. – Опять же близ трона умных надо собирать, а не таких, как те. – И вновь кивок в сторону выхода из подземного хода, где на царском дворе по-прежнему ожидали конца наших переговоров насупленные, угрюмые бояре в запыленных одеждах, за спиной каждого из которых стоял мой спецназовец с обнаженным засапожником в руке.

– Хорошо, что напомнил, а то засиделся я с тобой, пора и честь знать, – одобрил Басманов, вставая и... направляясь на выход.

Настала моя очередь недоумевать – вроде как ни о чем еще не договорились, а он уже сворачивает переговоры.

А результат?

Однако делать нечего, и я послушно направился следом, твердо намереваясь удерживать заложников, пока мы не придем к чему-нибудь определенному.

Уже проходя мимо великолепной семерки я, не выдержав, мельком бросил взгляд в их сторону.

Что и говорить, вид они имели не ахти.

Двоим досталось больше всех, и теперь всклокоченный Мстиславский поминутно вытирал кровь из разбитого носа – изрядно мои ребята его приложили, когда валили на землю, а Шереметев – самый молодой из всех – постанывал, держась за нижнюю челюсть обеими руками.

«Интересно, мои ребята ее своротили или всего-навсего выбили зубы?» – почему-то подумалось мне.

Впрочем, остальные выглядели немногим лучше, и каждый на свой манер выражал негодование по поводу неслыханного безобразия, которое я учинил.

Василий Иванович Шуйский почему-то все время качал головой, жалобно жмуря маленькие подслеповатые глазки, а стоящий рядом его брат Дмитрий то и дело сокрушенно оглядывал свою роскошную шубу, время от времени пытаясь ее отряхнуть.

Иван Голицын стоял наособицу и то и дело зло поглядывал в нашу с Басмановым сторону. Получалось у него это почти синхронно с князем Воротынским. Правда, рта никто не разевал и права не качал – помалкивали. Очевидно, так и не пришли толком в себя от подобной наглости со стороны каких-то ратных холопов какого-то иноземного князя.

Но Петр Федорович прав – такого ни один из них мне никогда не простит. И не приведи бог нам встретиться на узкой дорожке – кому-то головы не сносить.

Впрочем, плевать. Сегодня есть дела и заботы куда важнее, а что будет завтра...

Так ведь до него еще надо дожить.

– Ну, мыслится, верить тебе можно, а на добром слове благодарствую и того тебе не забуду, – меж тем многозначительно пообещал Басманов, когда мы с ним оказались на «нейтральной» территории – и до моих, и до ратных холопов примерно метров по тридцать.

Меж тем, пока мы беседовали, в стане противника произошли некоторые приятные для меня изменения – позади холопов с крыльца царских палат один за другим выныривали стрельцы, командовал которыми Огарев.

Вид у Постника был деловитый, настрой решительный, распоряжался он своими подчиненными бодро и энергично, и первая его сотня уже выстроилась в шеренгу, к которой прибывали и прибывали люди, занимая места во второй.

«И фитили уже горят», – сразу подметил я.

Получалось, что даже если какой дурак из боярской челяди отдаст сейчас команду идти в атаку, мало им не покажется.

Я невольно улыбнулся, но тут же насторожился – к Басманову спешил какой-то нахальный стрелец, невзирая на малый рост, сноровисто и бесцеремонно сметающий со своего пути ратных холопов. Судя по красным сапогам[15], был он не из полка Огарева.

– Погодь малость, – спокойно заметил мне Петр Федорович и двинулся ему навстречу.

Я не слышал, о чем докладывал стрелец, но, судя по степенным кивкам Басманова, кажется, меня и тут ждали хорошие вести.

Наконец отпустив его, боярин, склонив голову чуть набок и заложив руки за спину, некоторое время разглядывал застывших перед ним ратных холопов, после чего рявкнул:

– А ну, пшли вон отсель!

Те, переглянувшись, поначалу подались было к крыльцу, но там стояли стрельцы, многозначительно покачивая бердышами, так что им пришлось сменить маршрут и двинуться наискосок, где имелся небольшой проход между краями стрелецких шеренг и царскими палатами.

Куда они пошли дальше, меня не интересовало.

Боярин некоторое время, набычившись, сурово разглядывал бредущих, затем повернулся ко мне, но сказать ничего не успел – помешал еще один стрелец. Странно, но возник он с моей стороны, то есть пройти мог только через подземный ход.

Выслушав и его, Петр Федорович вновь согласно кивнул, отпуская ратника, и, неспешно направившись ко мне, уже на ходу посоветовал:

– Надобно бы тебе своих отправить обратно от греха, а вот самому лучше остаться тут.

– Там... – начал было я, но он меня перебил, досадливо отмахнувшись:

– Нет там уже никого. Полки стрелецкие подошли, как мне только что поведали, а потому опаски не держи. Народ лишь двери сломать успел да вовнутрь ворваться, но разор пустяшный. Хотя заслон внизу ты учинил не напрасно – добрались до него, но тут же, положив с десяток, назад подались. Пожар тоже тушат вовсю. Правда, вовсе из Кремля горлопанов изгнать не вышло, уж больно много людишек собралось, но хоть крикуны угомонились – и на том слава богу. Теперь стоят и ждут.

– Чего? – не понял я.

– Знамо чего – вестей из палат государевых, – тяжко вздохнул он.

– А что, все так плохо?

– В беспамятстве Дмитрий Иванович, – пояснил Басманов. – Я так зрю, Федору Борисовичу ныне куда как легче, нежели ему.

– А... лекари что говорят?

– Молиться надо – вот что они говорят. – И боярин зло выругался. – Мол, телом государь крепок, авось и осилит отраву, коя уже по нутру разошлась. Может, травницу твою к нему приставить?

Я открыл было рот, чтобы согласиться, но вовремя спохватился. Не факт, что ее настои, после которых жизнь Федора сейчас была уже вне опасности, помогут Дмитрию.

Да, яд одинаков, но надо принимать в расчет время. Опоздание на пару часов дорогого стоит. К тому же неизвестно, кто из них двоих – царь или престолоблюститель – принял его больше.

Скорее всего, Федор, поскольку травница сказала, что он бы без меня умер, а Дмитрий как-то до сих пор держался, причем практически самостоятельно, ибо навряд ли иноземные лекари сделали ему что-то помимо промывания желудка – им же до моей Петровны семь верст и все лесом.

Отсюда вывод: предлагать помощь – огромный риск, поскольку, если настои и отвары не помогут, выйдет куда хуже.

Мгновенно по Москве разлетится новый слух, гласящий, что ближний человек Федора Годунова князь Мак-Альпин, дыша дьявольской злобой к государю и не полагаясь на злое зелье, прислал ему черную ведьму, каковая окончательно «погасила» над Русью «красное солнышко».

Доказать же обратное лучше не пытаться – все равно ничего не выйдет, и тогда начнется такое, по сравнению с чем сегодняшнее буйство толпы у Запасного дворца будет выглядеть невинными детскими шалостями.

Нет уж, хоть и не ко времени смерть Дмитрия, но пусть будет что будет. Выздоровеет – порадуемся, а коль скончается...

Вот это все я и попытался пояснить Басманову. К чести боярина, он сообразил быстро, так что даже не стал меня слушать до конца, перебив на середине, что и впрямь лучше мне со своими услугами не соваться, а положиться на судьбу.

– Ты только полки обратно не отправляй, пригодятся, – посоветовал я ему напоследок.

– Мыслишь, за нас встанут, коль что? – усомнился он.

– Должны, – кивнул я.

– И когда ж ты их прикормить успел? – криво усмехнулся он. – Вроде бы не примечал я ни тебя, ни царевича в таковском, а...

– Иной раз доброе слово, да от души, куда лучший прикорм, чем звонкое серебро, – честно пояснил я. – Поэтому мне сейчас в царской опочивальне делать нечего. Вот тебе да – и впрямь надо там быть безотлучно.

– Я вроде как тоже не лекарь, – проворчал он.

– Если Дмитрий придет в себя, то ему невесть что понарассказывают, чтоб он престолоблюстителя иным человечком заменил, – пояснил я. – Вот ты и проследи, чтоб такого не случилось. А мне тут заняться надо – со стрелецкими головами потолковать. – И на всякий случай напомнил: – Сейчас мы с тобой единой веревочкой повязаны. Если вылезем, то оба, ну а коль задавят на ней, то тоже обоих разом, а мне к богу спешить ни к чему – дел много осталось.

Бояр я отпустил перед самым нашим спуском, когда Ксения Борисовна с матерью уже скрылись под аркой Сретенского собора.

Вначале хотел извиниться, что так нескладно получилось, обычная вежливость, не больше. Однако, поразмыслив, пришел к выводу, что лишнее.

Они не меньше меня виноваты, что пришлось прибегнуть к таким мерам, если только не больше, так чего я буду рассыпаться в любезностях? Получится даже еще хуже – обязательно истолкуют в выгодную для себя сторону, решив, что я их боюсь.

Нет уж, что выросло, то выросло, как любил говаривать мой дядька, и тут ничего не попишешь.

Тем более, как оказалось при расставании, кое у кого за мной тянется должок тридцатилетней давности.

– Помню я твоего родителя, князь. Он у моего батюшки за пристава был, когда царь Иван Васильевич замучил его в узилище. Государь терзал, а твой, видать, по пути добавил, чтоб наверняка, – услышал я от Ивана Михайловича Воротынского перед его уходом.

Специально задержался князь, чтоб сказать мне это один на один.

Но я и тут не стал оправдываться и пояснять, как было на самом деле[16], – все равно не поверит. Да и в глазах не слепой гнев, а тяжелая, как камень, застарелая ненависть. Такую размягчить лучше не пытаться.

Прочие до него тоже уходили не молча – у каждого нашлось для меня доброе приветливое слово, напитанное искренней признательностью за теплый прием и учтивое обращение. Были и пожелания скорой встречи, только в иной обстановке и с туманными намеками, что их гостеприимство многократно превзойдет мое.

Голицын обещал лишь глазами, вслух ничего не произнес – не иначе как не нашел нужных слов, но это безмолвное было куда красноречивее словесных обещаний. Смерть оно мне сулило, причем лютую и безжалостную.

Но и это все – день завтрашний, а у нас сегодня забот хоть отбавляй. Вот ими я и занялся.

Свою часть уговора с Басмановым касаемо стрельцов я выполнил и перевыполнил. Поначалу командиры стрелецких полков были излишне насторожены, не понимая, что происходит, так что попыхтеть пришлось изрядно.

Разумеется, сказался и вид бледного Федора, за которым я, не доверяя никому, лично сгонял в Никитский монастырь.

Его выход к стрельцам был хоть и кратковременным, но хватило с лихвой. После того как престолоблюститель, вымученно улыбаясь одними губами, сослался на нездоровье и покинул трапезную, куда я пригласил стрелецких голов перекусить чем бог послал, обстановка за обеденным столом сразу разрядилась.

Сочувственно покачивающий головой Постник Огарев только спросил, удалось ли дознаться, кто оные отравители, но я лишь сокрушенно развел руками.

Прочие были настроены еще решительнее.

Темир Засецкий зло заметил, что самолично с радостью выпустил бы из них кишки, а его брат Осип, сидящий рядом, тут же выразил желание принять участие в этом процессе.

Казарин Бегичев заявил, что тут и думать нечего, а все беды от проклятых бояр, каковых вешай хоть через одного на дыбу и не промахнешься, и его сотники тоже разом согласно закивали, причем особенно энергично три брата Головкина и Григорий Засецкий.

Я слушал, кивал, но особо расходиться страстям не давал – рано. Наоборот, призывал к умиротворению, выражал надежду, что Петру Федоровичу Басманову удастся сыскать этих негодяев, что государь все равно выздоровеет, и больше напирал на... воспоминания.

Мол, как хорошо было совсем недавно на Москве, когда мы, здесь присутствующие, дружно, рука об руку поддерживали в столице порядок, а Федор Борисович осуществлял правосудие.

После чего услышал немало лестных слов о престолоблюстителе и наконец добился главного – стрелецкий голова Темир Засецкий, расчувствовавшись, тут же за столом, по собственной инициативе распорядился:

– Надобно, чтоб твоя сотня, Гриша, – внушительно заметил он сыну, – неотлучно близ Запасного дворца была. Чай, Федор Борисыч твово наследника крестил, потому долг платежом красен. Неведомо как с государем обернется, но ежели мы еще и царевича потеряем – людям совсем плохо придется, да и нам от бояр сластей не дождаться. – И, спохватившись, вопросительно посмотрел на Бегичева. – Ничего, что я так-то с твоим сотником? Знамо, полк твой, так ты не серчай – сгоряча я повелел, по-отцовски, не подумавши.

– Ничего, – важно кивнул Казарин. – Я и сам мыслил поберечь Федора Борисовича. Ныне жонка моя токмо его стараниями в здравии пребывает.

– А почему это его сотня царевича стеречь должна? – тут же ревниво откликнулся Огарев. – Мои молодцы, чай, ничуть не хужее, а кой в чем и порезвее твоих будут.

– А мои и вовсе завсегда судилища Федора Борисовича сторожили, и нареканий на них не было, потому куда лучшее прочих ведают, яко оно да что, – встрял Брянцев.

У-у-у, как оно хорошо-то! Коль полковые командиры столь рьяно отстаивают право охранять Годунова, то можно быть уверенным, что все будет в порядке.

Плохо лишь то, что они сейчас готовы чуть ли не подраться за это право. Но с этим я управился быстро, тут же предложив не ставить для охраны сотню какого-то конкретного полка, а чтоб никому не было обидно, регулярно выделять для дежурства по десятку, с тем чтоб в случае чего по три заранее назначенных стрельца мчались каждый к себе поднимать остальных.

С этим согласились дружно.

– Оно и не обидно никому, – заметил Федор Брянцев и сразу напомнил: – Да упредите каждый стрельцов – коли удастся умысленников перехватить, на части не рвать, дабы выведать, куда ниточки тянутся. – И, повернувшись к Ратману Дурову, заметил: – Ты вроде как Занеглименье боронил, потому оберегать подворье князя Федора Константиновича отныне тебе надлежит. Оно ж хошь и в Кремле, а ближе всего к Знаменским воротам.

– Да мне оно вроде бы и ни к чему, – засмущался я.

– Дай-то бог, – пожелал Брянцев. – Но случаи – они всякие бывают, потому мыслю, что не худо бы и поберечься.

– Мы-ста, княже, хошь и не бояре, а тож вдаль заглядывать умеем, потому и сказываем: ныне и вперед мы близ стороны Федора Борисовича, – увесисто подытожил Огарев. – Поначалу и впрямь не разглядели мальца, каемся, зато ныне узрели – славного ты орленка растишь. Вот и дале... расти спокойно.

Глава 6

Помочь душе куда тяжелее, чем телу

Пока дворня вместе с ратниками дружно занималась наведением порядка и разбором сломанной толпой баррикады у входных дверей, я с помощью травницы немного взбодрил Федора, влив в него кружку крепчайшего кофе, и отправил его под надежной охраной в Успенский собор на обедню, молиться о своем чудесном спасении и о здравии светлого государя.

Чтоб во всеуслышание.

По пути в храм я на пальцах растолковал Годунову, насколько для нас сейчас не ко времени окажется смерть Дмитрия, особенно с учетом того обстоятельства, что якобы еще Борис Федорович подсылал к нему убийц. Получалось, отец начал, а сынок закончил.

И от этого пятна ему уже вовек не избавиться.

Вроде бы проникся, осознал, а потому слова шли от души, и те, кто стоял рядом, поневоле умилялись, а заодно убеждались – таких искренних интонаций у убийцы быть не может.

Вывод о «подлых боярах», которые не только отравители, но и клеветники, напрашивался сам собой. Им я не преминул поделиться со всем московским людом, и сразу после полуденной сиесты мои бродячие спецназовцы уже разбрелись по многочисленным торжищам, сея этот слух.

Рано поутру старшие бодро отрапортовали, что помимо Большого рынка на Пожаре успели обойти и Вшивый, и Рыбный, и каменные лавки на Гостином дворе, и всевозможные ряды с многочисленными пристанями, не забыв также Английский, Литовский и Армянский дворы и прочая, прочая, прочая...

Разумеется, не оставили они без внимания и церкви с соборами, дружно разбредясь по ним перед вечерней службой. Да и отец Антоний не бездействовал, обойдя знакомых священников.

Тут уж счел нужным подключиться и я, быстренько повидавшись с владыкой Игнатием и недвусмысленно пояснив нынешнюю ситуацию.

Впрочем, он и без меня прекрасно понимал, что его избрание в патриархи висит на волоске и, случись что с Дмитрием, ему самому грозит как минимум возврат в свою Рязанскую епархию, а то и похуже – например, уединенный скит в Соловецком монастыре.

Мне осталось добавить, что это произойдет при любом раскладе, кроме одного – вступления на престол законного наследника нынешнего государя, который пока еще царевич. Вот тогда шансы на патриарший куколь у владыки Игнатия окажутся столь же высоки, сколь и при Дмитрии, а посему...

Сразу после нашей с ним встречи во все церкви, которыми он уже распоряжался, не дожидаясь официального избрания, ушел строгий наказ после вознесения богу молитвы во здравие государя Дмитрия Иоанновича и его матушки инокини Марфы прибавлять, причем с указанием всех титулов, наследника престола царевича Федора Борисовича Годунова.

Едва же я вернулся на свое подворье, рассчитывая чуть передохнуть, как мне навстречу шагнул терпеливо дожидавшийся моего прибытия дворский, присланный князем Хворостининым-Старковским.

В руках у Бубули, как он себя назвал, была красивая шкатулка, в которой лежала куча бумажных листов, исписанных аж с двух сторон – вирши Ивана.

– Сказывал, уговор у него с тобой был о встрече ныне, – напомнил дворский. – Он, правда, сам должон был приехать, да неможется, потому просил передать, что ежели князь Федор Константиныч не погнушается навестить его перед смертью, то Иван Андреич радый тому будет без меры, а коль недосуг, то хоть вирши его бы прочел, а он и на том тебе, княже, благодарен. – И жалобно всхлипнул.

Я недоуменно уставился на Бубулю, не понимая, что могло произойти, да еще столь скоропостижно, со здоровенным, чуть ли не с меня ростом, цветущим парнем. Дошло лишь после того, как заливающийся слезами Бубуля пояснил:

– Вон оно яко кравчим у государя быти.

Ах вот в чем дело!

И как это я запамятовал, что Иван действительно вчера по долгу службы должен был пробовать все блюда, предназначавшиеся Дмитрию.

Ну да, ну да, и мне сразу припомнились слова царевича, произнесенные по дороге к моему подворью: «Государь токмо чары пригубливал. Считай, наравне с кравчим своим, ну разве чуток поболе. Ентот глоток, опосля и Дмитрий два».

– Но он еще жив? – уточнил я, прикидывая, что если Дмитрий, которому доставалось «два глотка», держится, то кравчий со своим одним тоже должен протянуть.

– Покамест живой был, егда я уходил, а сколь еще протянет, не ведаю, ибо плох совсем, – скорбно ответил дворский. – Так ты, княже, яко учинишь – волю умирающего уважишь али?..

Пришлось срочно организовывать возок, отправлять гвардейцев за Марьей Петровной, которая оставалась в Запасном дворце у Годунова, и вместе с нею мчать в Занеглименье, где жил Хворостинин.

Но и тут удалось успеть вовремя, хотя обошлось с превеликим трудом, поскольку слишком долго ничего не предпринималось и яд не только всосался в кровь, но и был разнесен ею по всему телу.

Помимо малой дозы отравы спасло Ивана еще и то, что моя ключница уже не возилась ни с диагнозом, ни с приготовлением лекарств – в ход пошли остатки, которые были приготовлены для Годунова.

Словом, откачали парня, хотя к нашему приезду он и впрямь был уже в очень тяжелом, полуобморочном состоянии и не выключался лишь усилием воли – очень хотел увидеть перед смертью... меня, вот и дожидался возвращения дворского.

– Ну теперь ты приехал, Федор Константиныч, потому и помереть можно, – блаженно улыбнулся он и... тут же закатил глаза, теряя сознание.

– Я тебе помру! – рявкнул я. – А стихи?! Неужто не хочешь послушать великих пиитов?

Глаза открылись. Не хотели они этого делать, явно не хотели, и было видно, каких неимоверных усилий стоит Хворостинину держать их открытыми, но он очень старался.

– Хо... чу, – по складам выдавил Иван. – Пуш... ку?

– И его тоже, – кивнул я. – А еще был такой Лермон – этот из нашего шкоцкого народа. Но предупреждаю: читаю, пока глаза у тебя будут открыты. Как только закроются – сразу перестану...

Вот так мы и орудовали – Петровна его отпаивала, а я читал вирши. Хорошо получилось, слаженно.

Жаль, что силы воли парню хватило ненадолго – несмотря на любовь к поэзии, спустя минут десять зрачки его глаз вновь стали закатываться куда-то вверх, и встревоженная травница заметила мне:

– Федор Константиныч, ежели он не того, то как бы худа не стряслось.

Я прикусил губу. И что мне с ним делать, коли он даже и на стихи не реагирует? Получается, о прочих уговорах и речи быть не может. Значит...

Пришлось подойти к нему, потрясти, а когда и это не помогло, я заорал ему прямо в ухо:

– Ты зенки свои разноцветные растопырь!

Так и есть – дернулся, ресницы нехотя разлепились. Получалось, действует. Значит, придется и дальше в том же духе.

И на протяжении последующего получаса я неустанно и изобретательно издевался над ним, пройдясь вначале по синему, а далее по желтому, обозвав его цветом детской неожиданности, а потом и еще хлеще, отдельно прокомментировав коричневые пятнышки на зрачке. Затем пробежался по всему этому вместе, подробно пояснив, как гнусно выглядит в совокупности и на какие ассоциации наводит людей.

Честно говоря, неприятно было видеть искреннее изумление на лице этого простодушного парня, которое довольно-таки быстро перешло в злость, а та в свою очередь в ненависть. Но что делать, коли эта самая ненависть помогала ему не терять сознание?

Он даже пытался мне отвечать, правда, язык совсем заплетался, а потому я понял далеко не все, а треть, но и ее хватило, чтобы уразуметь – когда Хворостинин встанет на ноги, то первым делом ударит на меня челом государю и потребует «поля», ибо такие оскорбления можно смыть лишь кровью.

Ну и ладно, ты только вначале выживи, поскольку сейчас задача одна – любой ценой продержать тебя на плаву, то бишь в сознании...

– Ну а теперь пущай спит, – через час заметила ключница.

И вовремя. Я к тому времени уже иссяк и собирался начать повтор своих издевок, отчего эффект, скорее всего, изрядно поубавился бы.

А на выходе из терема меня еще попрекнул дворский. Дескать, он-то полагал, что я скажу его хозяину какие-нибудь добрые слова, утешение, а я эвон как.

– И не совестно так с умирающим-то, княже? – спросил он печально.

– С кем говоришь, холоп?! – сурово спросил я его, в душе подивившись смелости старика.

– А мне ныне все одно, – упрямо насупился Бубуля, продолжая с упреком глядеть на меня.

Я не стал ничего пояснять – очень уж устал, а вот ключница не утерпела и молвила ему парочку ласковых. Дескать, брань на воротах не виснет, зато именно благодаря ей удалось продержать Хворостинина в сознании, и теперь он спокойно почивает, а бог даст, через три-четыре дня и вовсе поднимется на ноги.

Заодно проинструктировала, когда и чем поить, причем через каждые два часа. И не жалеть, если спит, – будить без всякой жалости, ибо без питья смерть ему обеспечена.

– А ежели не захочет просыпаться? – робко осведомился дворский, обрадованный столь приятным известием и смущенный оттого, что, как оказалось, напрасно набросился на меня с попреками.

– Яко хотишь, тако и поднимай, – буркнула травница. – А коль совсем никак, то... вона, словеса князя Федора Константиныча ему напомни, дак он вмиг встрепенется. Мол, нельзя ему теперь помирать, покамест он с ним не сочтется... – И сразу повернувшись ко мне, не обращая внимания на Бубулю, семенившего сзади, с усмешкой заметила: – А лихо ты ему. Не боишься, что он и впрямь поля потребует, когда в себя придет?

– Лишь бы пришел, – устало отозвался я, – а там будет время, извинюсь. Иван же не дурак, должен был понять, что деваться некуда. Сама видела – даже стихи не помогали.

– Так-то оно так, да... – Но продолжать Петровна не стала, вместо этого вновь заговорив о Годунове и о том, что лучше бы ему теперь на государевы пиры вовсе не ездить – слишком много здоровья для этого требуется.

Я тоже беспокоился о царевиче, но едва мы вернулись от Хворостинина в Запасной дворец и крадучись, на цыпочках вошли в его опочивальню, как травница, постояв всего несколько секунд возле Федора, дернула меня за руку, кивая на выход.

– Все! – выдохнула она в коридоре.

– Чего?! – испуганно вытаращился я на нее. – Он же вроде...

– Того, – довольно улыбнулась она. – Лик розовинкой покрылся, а что лоб в испарине, то от жары да трех одеял, что на него навалили. Но оно и хорошо – у него чрез пот со всего тела яд исходит. Так что теперь долго проживет... – И вновь напомнила: – Ежели по государевым пирам кататься не станет.

– Не станет, – твердо заверил я ее.

– Вот и ладно, – кивнула она удовлетворенно, поделившись со мной своими опасениями: – Признаться, страшилась я, что помимо всего прочего ему еще и корешок райский подсунули, а тот свою подлючесть не враз выказывает, помедлить любит... Но вроде не трясет царевича, стало быть, миновала напасть.

– Так ты бы на всякий случай и от этого райского дала бы ему чего-нибудь, – предложил я.

Травница хмуро покосилась на меня и тяжело вздохнула.

– Дала бы, токмо... – И сокрушенно развела руками, не желая говорить вслух о собственной беспомощности. – Вот бабка моя, у коей я проживала, та ведала, да не успела я у нее узнать. Потому и сказываю – боле на пиры его не пущай. На сей раз миновало, а вдругорядь как раз его подсунуть могут.

– Если и поедет туда, то только через мой труп, – сурово заверил я ее.

А спустя полчаса, когда мы уже уселись за стол поужинать, пришла весть из царских палат.

Выжил государь. Во всяком случае, пришел в себя.

Федор, узнав об этом наутро, сразу и весьма искренне – я даже слегка удивился – возрадовался выздоровлению Дмитрия, но это длилось недолго – улыбка вновь сменилась на пасмурное настроение. Более того, царевич замкнулся в себе, чего с ним никогда ранее не бывало.

Раскручивал я его чуть ли не час, подходя то с одного боку, то с другого, а затем, устав ходить вокруг да около, приступил к лобовой атаке, шутливо потребовав:

Докладай без всяких врак,

Почему на сердце мрак, —

Я желаю знать подробно,

Кто, куда, чаво и как!..[17]

Деваться ему было некуда, и он раскрыл рот, начав говорить и принявшись с первых же слов намекать мне, как бы ему вообще от всего отказаться, чтобы неведомые убийцы тоже перестали посягать на его жизнь, ибо ее не купить ни за какие титулы, чины и должности, которые покойнику совсем ни к чему...

Мол, мне-то хорошо, ибо я не ведаю, что такое смерть и что там далее, а он в своих снах досыта на нее насмотрелся, потому...

Пришлось вести с ним долгую беседу, в первую очередь разъяснив одну простую истину – никто из этих мерзавцев, пытавшихся отравить его и Дмитрия, никогда не поверит, что Федор настолько нетщеславен, следовательно, все равно попытается его прикончить, и, если он от всего откажется, сделать им это будет проще простого.

Когда он это осознал в полной мере, тоскливо осведомившись, что неужто нет никакого выхода, я рявкнул:

– Есть! Но он только в одном – драться! В этом и только в этом твое подлинное спасение! Драться хотя бы для того, чтобы пожить подольше! Но запомни, жизнь стоит того, чтобы жить, но не стоит того, чтобы без конца о ней рассуждать, как это делаешь ты. Лежишь тут и канючишь – слушать противно! И вообще, она настолько вредная, что от нее все умирают, так что не стоит принимать ее слишком всерьез – тебе все равно не уйти из нее живым. – И процитировал:

Дней прошлых не зови: ушли, как сновиденья,

И мы умчавшихся вовеки не вернем.

Ты можешь обладать лишь настоящим днем,

Ты слабый властелин лишь одного мгновенья[18].

– Во-во, лишь одного мгновенья, – охотно согласился он, выбрав кусочек, больше всего подходивший его собственному настроению.

Судя по выбору, его мысли, мягко говоря, были не обезображены бодростью и оптимизмом.

– Дак это покамест одного, а завтра того и гляди у меня и его отнимут, – продолжил он.

– Ты же учил математику, – напомнил я.

Царевич удивленно кивнул, но спросить, при чем тут она, у него не получилось – я успел дать ответ раньше, пояснив, что формула жизни очень проста – живи сегодня, помня о вчера, а о завтра не задумывайся вообще, оставив грядущий день на божью волю.

Он кивнул, соглашаясь, но тут же робко осведомился:

– Я вот тут помыслил, а что, ежели оное смертное зелье лишь кара за мои суетные помыслы о троне? – И уставился на меня, ожидая ответа.

– Плохо помыслил! – отрезал я. – Совсем никуда твои мысли не годятся! Какая кара?! В жизни вообще нет ни воздаяний, ни наказаний – только последствия. Мы с тобой допустили неслыханную роскошь, ибо позволили себе расслабиться, вот и пропустили удар. Ничего страшного! Запомни, в любом несчастье судьба всегда оставляет дверку для выхода, и случай с твоим отравлением лишнее тому доказательство.

Затем с места в карьер перешел ко второй стадии воспитания, надавив на... память о Борисе Федоровиче, который, видя своего сына в таком подавленном настроении и слыша его сегодняшние мысли, царевича бы никогда не одобрил.

– Знаешь, как орел учит детей летать? – спросил я царевича. – Когда приходит время, он попросту выталкивает их из гнезда. Орленок падает, но затем расправляет крылья и взлетает, вначале робко, а потом с каждым мигом все увереннее. Твое время пришло, и тебя уже выпихнули из гнезда. Только не забудь, что твой батюшка был великим горным орлом, а потому ваше гнездо не на дереве, а на самой высокой вершине, и вокруг нее лишь острые скалы или пропасти, в одну из которых ты уже летишь. Поэтому выбор невелик – либо тебе придется расправить крылья, либо...

– Уж больно глубока пропасть, – печально вздохнул он.

– Вот и радуйся, – озадачил я его очередным парадоксом, сразу пояснив, ибо сегодня надеяться на его догадливость было бы глупо: – Чем она глубже, тем больше у тебя времени, чтоб научиться летать. – И тут же, без перехода, поинтересовался: – Ты лучше скажи, где твоя улыбка?

– До них ли ныне?

– До них, – кивнул я. – Ты же хочешь, чтобы жизнь тебе улыбнулась, верно? А она – зеркало. Значит, сначала придется самому улыбнуться ей. Только при этом будь готов, что она ответит тебе не сразу.

– Не сразу, – эхом откликнулся он. – А... когда?

Я сокрушенно развел руками – почем мне знать, но совсем без ответа его не оставил и доверительно произнес:

– Жизнь, да будет тебе известно, очень похожа на женщину, так что, прежде чем уступить, всегда норовит слегка помучить. Однако перед настоящим мужчиной, уж ты мне поверь, она все равно смиряется, как норовистая кобыла под умелым скакуном.

– Помучить, – грустно прошептал он, и мне пришлось вновь сурово рявкнуть:

– И вообще, нечего тут сетовать на жизнь! Ей, может быть, с тобой тоже несладко. Запомни, любое несчастье надо принимать... с радостью, ибо оно – это в первую очередь точильный камень твоей воли! Железо никогда не превратится в сталь, если раскаленный добела металл не погрузить в ледяную воду.

Честно говоря, я понятия не имел о том, как на самом деле происходит процесс ковки стали, но, по счастью, царевич тоже навряд ли был знаком с техническими нюансами и кузнечным делом, так что внимал молча, а я, пользуясь этим, продолжал рычать на своего ученика:

– Думаешь, железу при этом сладко?! Но оно выдерживает, зная, что иного пути нет!

– Страшно, – прошептал Федор.

Тьфу ты! Достал уже!

Стряхни с себя убогое обличье

И улыбнись хотя бы для приличья!..

Не хочешь улыбаться – черт с тобой! —

Но шевельни хоть верхнею губой[19].

После этой попытки рассмешить его, оказавшейся безуспешной, я сразу ободряюще заметил, что страх в малых дозах даже полезен, ибо волос от него встает дыбом и от этого кажется густым и пышным.

Федор вытаращил на меня глаза, но потом до него дошло, и он улыбнулся.

Ну наконец-то, а то я уже начал уставать. Давно пора. И тут же, закрепляя свой первый успех, ласково поощрил его:

– Умница. Так и впредь борись со своим страхом, ибо он не выносит смеха. А чтоб набраться побольше мужества, ты время от времени вспоминай себя прежнего и спрашивай: «Может ли мальчик, которым ты был когда-то, гордиться таким мужчиной, каков ты сейчас?»

Годунов потупился.

– Отлично, – удовлетворенно кивнул я. – Если тебе стало стыдно при ответе «нет» и появилось желание исправиться – уже полдела сделано. И вообще, ты чего разлегся?! А ну-ка, займемся упражнениями, а то ты окончательно обленишься.

– Я ж хвораю... – жалобно протянул престолоблюститель.

– Но это не мешает тебе лежать и грустить, – резонно заметил я.

– Так ведь лежать, – возразил он.

– Согласен. Тут я не подумал, – не стал спорить я, но сразу предупредил: – Только ты не надейся, что это тебе поможет, мы и для лежачих отыщем что-нибудь приемлемое. А ну, упор лежа принять! – И поторопил, не давая опомниться: – Поживее, поживее!

Кстати, после физической нагрузки – щадящей, разумеется, я же не зверь – воспитательный процесс пошел гораздо плодотворнее. Сам диву давался, но против наглядного доказательства не попрешь.

Словом, провозившись с ним практически весь день, лишь к вечеру мне удалось дотянуть его до нужных высот духа. В немалой степени повлияла и его ответственность за своих женщин, про которых я вовремя ему напомнил, заявив, что тот, кто имеет зачем жить, может вынести любое как, а у него сразу два этих зачем.

Ну и свое далеко не последнее воздействие оказали песни, добрый десяток которых – о чести, мужестве, отваге – я спел для него, специально притащив в Запасной дворец гитару.

Честно говоря, не хотел этого делать, поскольку опасался, что услышит Ксения Борисовна, а ей демонстрировать свое искусство игры и пения я не хотел, ибо девушки на такие вещи весьма падки, и получилось бы, что я, пусть и косвенно, но завлекаю ее.

Пришлось отдать распоряжение дежурившим внизу у лестницы ратникам, чтоб без предварительного доклада ни царевну, ни царицу не пропускали, а заодно еще раз напомнив самому Федору, чтоб не вздумал обмолвиться своей матери и, паче того, сестре хоть словом.

Кстати, предосторожность насчет никого не пускать без предварительного доклада оказалась не лишней, поскольку Мария Григорьевна и Ксения Борисовна нанесли в общей сложности шесть или семь визитов. Всякий раз я успевал положить гитару в футляр, который аккуратно убирал в неприметное местечко под лавку.

В целом же, подводя итог этого дня, могу смело сказать, что помочь душе человека куда тяжелее, чем его телу. Пришел я к этому выводу, глядя на травницу, периодически заскакивающую в опочивальню и хладнокровно удалявшуюся через какой-то пяток минут, ибо с телом царевича все было в порядке, пускай и относительном.

Вдобавок Петровна преспокойно успела в этот день попутно навестить и Хворостинина, да и к Дугласу заглянула на всякий случай и при этом ближе к вечеру выглядела бодрячком, а меня к тому времени хоть выжимай.

А на следующий день нас с Годуновым пригласил к себе государь. Дескать, желает сразиться с царевичем в шахматы.

Вот дает! Не успел оклематься, а уже играть. И я вновь невольно вспомнил про желание купеческой дочки приставить губы одного жениха к носу другого, добавив развязность третьего.

Как я понимаю Агафью Тихоновну! Сам бы с превеликой радостью, но, увы, – руки коротки.

А вот если выбирать, что важнее, то тут колебаний нет. Пускай у того, что в царских палатах, куда больше оптимизма, отваги, умения не тушеваться и не медлить с решением в критические моменты жизни, хотя и не всегда правильным, а мой ученик и теряется, и не столь ловок, и не так силен его дух, но все рано он куда симпатичнее.

Есть у него главное, чего лишен Дмитрий. Коль дал слово – сдержит, да и к пролитию людской крови тоже относится иначе.

Впрочем, зачем перечислять? Достаточно посмотреть на его отношение к женщинам, и сразу все ясно, ибо я считаю, что мужчина раскрывает свою истинную суть именно в этом.

Да, у царевича их пока не было вообще, но, несмотря на это, уже сейчас я уверен, что Годунов никогда не станет брать силой приглянувшуюся ему девушку, пускай самую распоследнюю холопку, а вот Дмитрий...

Пока ехали туда, я вкратце на всякий случай проинструктировал Федора, чтобы он не вздумал выигрывать, честно предупредив, что Дмитрий играет слабее – уж очень лихой в своих безрассудных атаках, вообще не думая о тылах и защите.

– Не умею я поддаваться, – посетовал царевич.

– Я научу, – пообещал я и коротенько поведал о методе... дяди Кости, который в таких случаях в самом начале партии делал вид, что зевает фигуру, а потом уже всю партию сражался на равных. Но уточнил, припомнив собственные игры в Путивле: – Только Дмитрию лучше прозевай сразу две. Так оно спокойнее.

Выглядел государь еще слабым, да и принимал нас лежа в постели, но настрой у него и без всяких психологов был боевой. Разговаривал с нами кратко, но достаточно дружелюбно – не иначе как поработал Басманов, который в отличие от Дмитрия был хмур, зол и мрачен.

О причинах безрадостного настроения боярина я узнал чуть погодя, когда мы оставили Годунова наедине с царем продолжать шахматный поединок, а сами вышли из опочивальни.

Оказывается, кто и каким образом – дознаться удалось, тем более после выяснения, что приболел именно Хворостинин, и стало ясно, что отрава добавлена в вино. Однако главное действующее лицо взять живым не смогли – часом ранее его труп был найден под одной из старых колымаг на заднем дворе.

Второй же, остававшийся в живых, после пытки на дыбе заявил, что повеление насчет ядовитого порошка им было получено от убитого, который сразу пообещал награду от имени... престолоблюстителя.

– А ты думал, он назовет Голицыных или Шуйских? И я бы так же поступил на их месте, – невозмутимо заметил я Басманову. – Мало ли как все сложится, потому желательно подставить вместо себя другого, а лучше врага, чтоб одной стрелой двух зайцев.

– Есть, правда, еще одна ниточка... – протянул боярин. – Перстеньки они оба получили дорогие. Работа не старинная, но камешки знатные, так что ежели по серебряникам[20] пройти, то...

– Могут заподозрить неладное, – перебил я. – Лучше сделай иначе – собери их всех завтра в палатах. А повод невинный. Мол, желает государь сделать крупный заказ, чтоб приготовить к приезду своей невесты достойные для нее украшения.

– Не рано ли о невесте речь вести? – усомнился Петр Федорович.

– Ну тогда иное, – поправился я. – Мол, хочет он в ознаменование избавления от смерти преподнести дар церкви Рождества Иоанна Предтечи. Ну там, потир какой-нибудь, кадило или еще что – неважно. Желает, дескать, государь самолично возложить его на алтарь в приделе святого Уара, каковой мученик его и спас.

– Так-то оно куда лучше удумано, – сразу оживился Басманов. – И впрямь ни к чему их раньше времени тревожить. А уж когда соберутся, я всех серебряников к ногтю и прижму. – Он предвкушающе потер ладони, похвалив меня: – Мудёр, княже, ой как мудёр.

– А вот к ногтю прижимать ни к чему, – поправил я, воодушевленный столь высокой оценкой моих умственных способностей, и пояснил: – Запросто могут испугаться и промолчат.

– Дыба язык быстро развяжет, – отмахнулся Басманов.

– На дыбе человек и чего не было на себя наговорит, – возразил я. – Куда проще и тут схитрить. Мол, очень государю приглянулись перстеньки, кои ему на глаза попались. Вроде и простенькие, но в то же время запали чем-то в душу, и все тут. Вот он и повелел заказать это кадило именно тому, кто их делал. Поверь, что сразу кто-то признается.

– И то дело. Чего всех пужать, – кивнул боярин. – Куда лучше одного к ногтю.

«Нет, если и брать Басманова в союзники, то использовать его чисто на военных направлениях», – сделал я категоричный вывод.

Тонкая следственная работа, судя по его кровожадным заявлениям, явно не его конек, так что, став министром внутренних дел, он сразу засадит в кутузку половину москвичей, и все это лишь для того, чтобы найти одного виновного, которого он... все равно не найдет.

Придется мне и дальше тыкать его носом в очевидные вещи.

– Дался тебе этот ноготь, Петр Федорович! – возмутился я. – Нет же его вины в том, что он исполнил заказ. К тому же по доброй воле он сам тебе расскажет куда больше. И еще одно. Не забудь, что этот серебряник, который сработал перстеньки, сгодится тебе и потом, да еще как. Ты ему заказ поручи да отпусти, а сам людишек приставь, чтоб за его лавкой приглядывать.

– Для чего? – недоуменно уставился на меня Басманов.

Я вспомнил бесследно исчезнувшего подьячего Казаринова из Разрядного приказа и зло усмехнулся. Скорее всего, отравители Бориса Федоровича и нынешние одни и те же. Значит, и метод заметания следов должен быть тот же самый.

Тогда я не успел, зато сейчас...

– А после этого объяви среди бояр и про перстеньки, и про то, что завтра твои люди начнут шерстить всех серебряников по Москве, разыскивая изготовителя. Поверь, что уже вечером к нему непременно придет человек, дабы избавиться от видока. Главное, чтобы твои люди не упустили его.

Басманов выслушал и пристально уставился на меня. После недолгого молчания он спросил:

– Сам ли такое умыслил али как?

– Али как. Были у меня ранее в знакомцах умные людишки, – пояснил я. – Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, Мегрэ, Ниро Вулф. Вот они горазды на такое, а мне сейчас кое-что припомнилось из их хитростей, вот и все. – И пошел забирать Федора.

По пути обратно в Запасной дворец Годунов держался бодро, оживленно рассказывал о Дмитрии, причем с явной симпатией и даже чуточку с завистью, и я в очередной раз восхитился даром «сынишки Иоанна Грозного» быстро и непринужденно обаять, особенно когда человек доверчив и простодушен, как мой ученик.

– Сказывал, братья мы теперь с тобой по несчастью – обоих нас бояре извести желают, потому и держаться нам отныне надобно за один, яко пальцы, кои в кулак сжаты, во как! – умилялся он.

Хотел было внести парочку маленьких поправок, чтобы царевич не сильно обольщался, но вовремя удержался и смолчал.

А зачем? Пусть все будет именно так.

Более того, оно ж только на пользу. Ведь чем простодушнее, открытее и доверчивее будет в общении с ним Федор, чем искреннее станет говорить с государем, тем меньше подозрений у самого Дмитрия, а следовательно, и новых каверз ждать от него не придется.

К тому же не следует забывать, что престолоблюстителю, когда он станет царем, тоже желательно сохранить о своем погибшем предшественнике самые добрые, теплые и светлые воспоминания.

– И про шахматы ты понапрасну так про него. Я опосля того, яко коньков своих ему подарил, долгонько пыхтел, да и голова еще не та, что прежде, потому в конце он все равно меня одолевал, а добивать не стал – фигуры смешал и говорит, мол, пущай ничья. А ты эвон, – попрекнул он меня.

И это в духе Дмитрия. Если явный верх за ним, тогда он может проявить и милосердие, и доброту. Вот только...

Впрочем, не будем напоминать трапезную и подосланных им убийц – пусть лучше забудутся. У Годунова и со снами проблем выше крыши, так что в сторону тягостные эпизоды, благо что закончились они благополучно, а это главное.

Вместо этого я поинтересовался, снятся ли царевичу кошмары. Дескать, давно он о них ничего не рассказывал.

Федор помрачнел, досадливо махнул рукой, но потом все-таки нехотя выдавил:

– Опосля зелья смертного сызнова... – И с вызовом: – Сам управлюсь, чай, не дитё.

Очень хорошо. Нет, что снова все усилилось – это плохо, но что моя вчерашняя воспитательная работа оказалась столь плодотворной – это замечательно, так что теперь можно подумать о том, как помочь Басманову, ибо такие вещи, как отравление, безнаказанными оставлять нельзя.

Как говорил капитан Жеглов, вор должен сидеть в тюрьме, а от себя добавлю, что убийца сидеть не должен. Ему полагается лежать.

В земле.

Навечно.

И то, что покушение оказалось неудачным, роли не играет. Все равно надо помочь Петру Федоровичу изловить участников, а уж положить их в землю он и сам запросто cможет.

Но тут вышла любопытная закавыка. Следуя моим указаниям, боярин вычислил у собранных в царевых палатах ювелиров, кто заказал перстеньки, о чем сразу рассказал мне.

Поначалу я порадовался, что уговорил Басманова обойтись без кнута и дыбы, поскольку признал перстеньки не кто иной, как Запон, который явно ни при чем и вообще честный человек, о чем я тут же сообщил боярину.

Тот скривился, жадно выпил полный кубок кваса и уточнил:

– Стало быть, считаешь, что есть ему вера?

– Конечно, – убежденно подтвердил я и напомнил: – Теперь тебе осталось известить бояр, что...

– Да не надо никого извещать, – буркнул Петр Федорович и как-то странно посмотрел на меня.

– То есть как не надо? – удивился я. – А как же ты тогда узнаешь...

– И узнавать не надо, – вздохнул Басманов. – Он сам уже назвал мне имечко.

– Еще лучше, – искренне обрадовался я.

– Кому лучшее, а кому и хужее, – загадочно заметил боярин и буднично, как бы между прочим, сообщил: – Он мне твое имечко назвал.

Я уставился на него, полагая, что Петр Федорович неудачно пошутил. Да нет, тот был серьезнее некуда.

Вот тебе и раз!

И зачем вполне приличному ювелиру ни с того ни с сего клеветать на меня?!

Хотя постой, есть один вариант... Ведь ему могли сделать этот заказ от моего имени.

Схема простая – вновь одним выстрелом убиваются два зайца, о чем я и сообщил Басманову, но тот покачал головой и заявил, что согласно рассказу Запона князь Мак-Альпин сам сделал ему этот заказ.

Лично.

Глава 7

Новые требования Дмитрия...

– Ежели бы не твои советы, яко изловити отравителя, я бы вмиг за тобой стрельцов послал, – сознался мне боярин, подробно рассказав о результатах опроса серебряника Запона. – А так помыслил погодить покамест да тебя послухать. – Но смотрел настороженно.

В ответ я заявил, что теперь это для меня дело чести, а от Петра Федоровича требуется лишь одно – в нужный час, когда я о том ему скажу, оповестить прочих бояр о том, где и как мы ведем поиски.

Действовал я просто.

Ювелиру клеветать на меня нужды нет, поэтому ответ напрашивался сам собой – заказ действительно мой, но сделал я его в тот день, когда под предлогом изготовления украшений для Марии Григорьевны, Ксении Борисовны и невесты Федора задумал обчистить царскую сокровищницу, поимев оттуда кучу камней для будущих перстней и колье.

Тогда все сходилось.

В тот день Запон пообещал мне изготовить не меньше трех сотен перстней. Сдал он их мне под счет камней и даже сверх обещанного – аж триста восемнадцать, пояснив, что два загубил непутевый подмастерье, сломав лапки-держатели.

Получалось...

На допросе, который проводил лично я, почти сразу выяснилось, что Дудора, так звали помощника Запона, надул хозяина, толканув перстеньки налево, а вместо них вернул ювелиру кусочки золота, равные по весу перстням, пояснив, что, мол, со злости расплющил их молотком.

При виде дыбы паренек вообще стал словоохотлив до предела, выложив все до донышка. Дескать, очень уж большие деньги пообещал ему хороший знакомец Губач, служивший у боярина... Василия Ивановича Шуйского.

Сам Дудора поначалу колебался, но, как назло, сошлось одно к одному, ибо Губачу тоже не требовалась ни вычурность, ни филигранная отделка – интересовала только скорость исполнения и приличного размера камни.

Пояснил это Губач тем, что он уже давно обхаживает одну купчиху, вот и решил соблазнить ее сразу двумя перстеньками, чтоб она ему отдалась. Соображает баба в цацках плохо, а потому главное, чтоб камешек был не мелким, а оправа толстая, как сама купчиха, вот и все.

Но беда в том, что через два, от силы три дня приезжает муж, а потому надо расстараться побыстрее, а уж он за оплатой не постоит. Ну и, разумеется, Дудора должен о том помалкивать, то есть ничего у него Губач не покупал и вообще к нему не заходил, а то мало ли, дойдет до купца, который лютый ревнивец, и уж тогда пиши пропало...

Вот Дудора и соблазнился.

На полученный щедрый аванс подмастерье быстро прикупил два камешка-рубина нужного размера, вогнал их в оправу и на следующий день отдал заказчику, получив окончательный расчет.

Теперь оставалось не упустить мужичка, которому срочно понадобились перстни, для чего я решил подстраховаться и усадил в лавку к Запону сразу двух своих парней. Еще пятеро приглядывали за входами-выходами.

Знакомец Дудоры появился, как я и предполагал, в тот же вечер.

Убедившись, что в лавке никого, кроме подмастерья, нет и бегло осведомившись насчет двух мальцов, про которых Дудора пояснил, что это новые ученики Запона, так как он сам уходит от хозяина и открывает свое дело, вызвал парня на улицу.

Дескать, надо потолковать насчет еще одного чрезвычайно выгодного заказа.

Дальнейшее прошло как в стандартном детективном кино. Правда, Дудору этот бандит все-таки успел подрезать, но слегка – больше напугал, поскольку, едва блеснул нож, мои снайперы всадили в него сразу две арбалетные стрелы, целясь так, чтоб подранить, но не убить, а еще двое поспешили обезоружить воющего от боли незадачливого киллера.

Этим же вечером несостоявшийся убийца лично предстал пред ясны очи Петра Федоровича.

Но тут я сплоховал.

Надо было довести начатое до конца, но, поприсутствовав на допросе, я уже через полчаса понял – Губач предан своему хозяину не на страх, а на совесть. Получалось, что без вздергивания на дыбу и полосования кнутом не обойтись, а любоваться пытками я как-то еще не научился.

Понимаю, что тут без нее никак и так далее, но все равно смотреть на это было неприятно, а потому я ушел из темницы, бросив на ходу слегка удивленному Басманову, что дальше он пусть как-нибудь сам.

И надо же было такому случиться, что палач не рассчитал своих усилий и первыми же тремя ударами вышиб из обвиняемого дух, заметив в свое оправдание, что тот оказался уж больно хлипок.

Честно говоря, мне как-то плохо верилось, что профессионал, который в своем деле собаку съел, мог так неумело владеть кнутом. Не сходилось оно что-то, но не пойман – не вор.

Впрочем, суд все равно состоялся, причем Дмитрий демонстративно самоустранился от него. Мол, коль покушение готовилось на его священную особу, то он не вправе присутствовать в числе судей и пусть все решает сенат.

Сам Шуйский все отрицал, достаточно ловко выкручиваясь. Дескать, никому он ничего не поручал, а Губача, который действительно служил у него, боярин отпустил на волю еще две седмицы назад, а потому за него не в ответе.

Увы, но и дворня тоже подтвердила, что и впрямь ни в тереме боярина, ни на его подворье они за последние две седмицы Губача не видели.

Более того, Шуйский набрался наглости предположить, что не иначе как дерзкий холоп тут же нанялся к иному хозяину, который и повелел ему совершить это черное дело.

Мало того, так боярин еще высказал собственную догадку. Мол, раза два с тех пор он видел своего бывшего холопа отирающимся поблизости от подворья... князя Мак-Альпина, а теперь мыслит – может, тот ошивался там неспроста?

Однако Басманов немедленно заявил, что он уже опросил дворовых людей князя и Губач ни разу не попадался им на глаза, а потому если и бродил там, то, напротив, со злым умыслом.

Как знать, если бы не его вмешательство, возможно, и меня отволокли бы в пыточную, тем более что настрой у бояр был довольно-таки решительный, особенно у той семерки, которая по моему распоряжению слегка подмела своими бородами мусор на царском дворе.

– А ежели потачку иноземцам давати, то уж своим родовым сам бог велел, – заявил перед вынесением приговора князь Мстиславский, и большинством голосов сената всех трех Шуйских приговорили... к ссылке, ибо вина их, по утверждению князя Воротынского, не доказана.

Против, настаивая на смертной казни, были только «путивльцы» и «кромчане», то есть те, кто перешел на сторону Дмитрия под Кромами, но их оказалось слишком мало.

Сам государь тоже был недоволен этим решением, но, будучи уверен в том, что приговор сената будет суров, он вновь решил сунуть Шуйских под топор чужими руками. Теперь ему осталось лишь скрепя сердце утвердить его, оговорив для себя лишь право попугать старшего из братьев, чтоб впредь даже не помышлял об учинении козней.

Именно потому согласно официальному решению Василий Иванович и был приговорен к плахе. Но бумага с помилованием уже была заготовлена, и, как мне кажется, «попугать» у Дмитрия тоже не получилось, поскольку доброхоты из числа бояр ухитрились известить старшего из Шуйских о том, что казнь будет фиктивной.

Возможно, я и ошибаюсь, но мне кажется, что именно потому он и вел себя так мужественно на Болоте перед самой казнью – и пощады не просил, и по-прежнему все отрицал, во всеуслышание объявив, что страдает за православный народ безвинно.

Ну а в самый последний момент, когда палач уже бесцеремонно содрал с него кафтан и принялся возиться с ожерельем рубахи[21] – оно никак не хотело расстегиваться, – из Кремля прискакал гонец с помилованием.

Дескать, царь по своему милосердию не желает проливать кровь, а потому заменяет казнь ссылкой Василия Ивановича в Вятку[22] под неусыпный надзор своего верного слуги... Федора Борисовича Годунова.

– А что думает по этому поводу пристав? – полюбопытствовал я часом позже, глядя на взбешенного этим помилованием Басманова, который и был им у Шуйского вместе с боярином Салтыковым.

– Что надо благодарить бога за столь милосердного государя, – мрачно ответил Петр Федорович и смачно, от души выматерился.

– Не боишься, что Годунов войдет в сговор с опальным? – поинтересовался я у самого Дмитрия.

– Бояться престолоблюстителю надобно, – хладнокровно парировал он. – Шуйский – та еще лиса. Ежели вскроется, он сразу поведает, будто нарочно на сговор подбивал, чтоб тайные мысли выведать и тем заслужить себе прощение. – И криво ухмыльнулся. – Да и чего мне опасаться, коль рядом с Годуновым будет за тайного пристава ажно цельный потомок древнего еллинского бога.

– А все-таки зря ты боярам уступил, – не утерпел я. – Надо было тебе самому возглавить суд.

Царь пожал плечами, давая понять, что все равно поезд ушел и назад ничего не вернуть, но затем, очевидно не желая сознаваться в собственном промахе, загадочно покосился на меня и протянул:

– А может, и не зря... Мне вот тут весы твои припомнились. Мнится, что без Шуйских та чаша с боярами излиха полегчает, а кой-кто советовал в равновесии их держати. К тому же и Христос заповедал нам быть милосердными.

– А он не уточнил, что следует остерегаться злоупотреблять милосердием? – язвительно осведомился я, но разговор продолжать не стал – бессмысленно.

Я бы вообще не стал ничего говорить, если бы меня не смущала эта ссылка, точнее, ее место. Возможно, Дмитрий пошутил, но мне всерьез показалось, что присутствие Шуйского в Вятке создаст изрядно неудобств для нас с Федором.

Правильно по сути сказано, что Василий Иванович – лиса. Возможно, даже слишком деликатно. Я бы назвал его кровожадным хорьком. Мы не куры, но эдакий зверь по соседству нам ни к чему.

Однако место ссылки Дмитрий менять не собирался, а потому я завел речь о другом. Мол, учитывая, что владения царевичу выделены, а в Москве ему делать нечего, да и нет у него столько здоровья, чтобы сиживать на царских пирах, дескать, один раз обошлось, но чудеса случаются крайне редко и полагаться на них не хотелось бы, а потому не пора ли нам в путь-дорогу?

Дмитрий возражал, но делал это лениво, вроде как соблюдая вежливость, не больше.

Так хозяева из чувства приличия замечают надоевшему гостю, когда он наконец-то собирается уезжать: «Что, уже (причем даже без знака вопроса). А то погостили бы еще немного. – И поскорее, чтоб не передумал: – Ну нет так нет».

Вот и «красное солнышко» действовало в том же духе.

Дескать, неужто сам Годунов желает поскорее покинуть столицу для последующего прозябания в Костроме, причем даже не дождавшись торжественного венчания Дмитрия на царство.

– Кто дальше от Юпитера, тот дальше и от его молний, – заметил я. – Ты все сильнее клонишься в сторону бояр, а они готовы приложить все силы, чтобы оклеветать царевича, да и меня заодно.

Напомнил я и о том, что прошла уже половина лета, а нам с Годуновым предстоит обустройство в Костроме, что займет немало времени.

Зато в том, что касалось меня, он был настроен куда решительнее. Сразу чувствовалось – он всерьез заинтересован, чтобы я побыл в Москве.

– Эвон сколь ты всего сказывал мне в Серпухове. Выходит, словеса пустые были? – попрекнул он.

Пришлось вскользь заметить, что сопротивление новшествам со стороны высокоуважаемого сената будет куда сильнее, если они вычислят, что все они предлагаются не кем иным, как князем Мак-Альпином.

– Куда проще, государь, наговорить мне все это Басманову или Бучинскому под запись, и пусть все считают, будто это исходит именно от тебя. Сейчас настрой народа таков, что люди с радостью воспримут все что угодно, если оно придумано тобой. Ну а я, понятное дело, молчок.

Понравилось – вон как довольно заерзал на своем кресле, но уже через секунду, встрепенувшись, спохватился и напомнил:

– А как же флот? Ты ж и его мне обещал? Тут одними бумагами не обойтись – умельцы надобны.

– Но и я не мастер-корабел, чтоб строить его.

– И слушать не желаю, – замахал он на меня руками. – Сам зри: во всем тебе уступаю, так что и ты меня удоволь, а потому ничего страшного с твоим ученичком не случится, коли он немного побудет в Костроме без тебя.

Раздобудь мне лучше флот —

Али лодку, али плот,

Раз уж ты такой искусный

В энтом деле полиглот![23]

Вот так вот – ни больше ни меньше – подай ему эскадру и все тут. Круто берет монарх. А откуда я ее – из-за пазухи, что ли, – выну?

Но я прикинул, и получалось, что положить начало всему строительству недолго. Выжать из Дмитрия соответствующие указы, согласно им организовать бригады лесорубов, которых обеспечить всем необходимым – лес действительно надо готовить загодя, и откладывать ни к чему, – и отправить через Власьева людей в ту же Англию за мастерами.

На все про все от силы день-два, не больше – это я про указы, а дальше по-любому надо ждать весны. Вот только как бы уболтать его, чтоб потом он меня не притормозил, а то ведь возьмет и выдаст еще какой-нибудь заказ.

– Нынче же приступлю, – твердо пообещал я. – Вели, чтоб заготовили бумаги на создание...

– То ты с Басмановым обсудишь, – перебил он меня, не желая слушать дальше.

Оно и понятно – всем подавай конечный результат, а нудные промежуточные стадии никого не интересуют. Однако уже на следующий день Дмитрий мрачно заметил:

– И впрямь не след тебя оставлять в Москве. Уж больно много проказ ты учинил. Ныне мне в сенате сразу четверо бояр челом били на то, что ты им превеликую потерьку чести учинил, посчитаться с тобой желают.

Посчитаться, это... Ах да, «божий суд». Ну что ж, дуэль так дуэль. Эка невидаль. И я нахально заявил:

– Мстиславский ладно – он старый совсем, так что по возрасту имеет право выставить вместо себя наемного бойца, а вот прочие пусть сами выходят с саблями.

Дмитрий насмешливо усмехнулся.

– Забыл ты, княже, что хошь и принял нашенскую веру, а покамест в иноземцах пребываешь, потому коли о «божьем суде» помыслил, то напрасно. На таковское, памятуя, как ты с паном Свинкой разделался, и я бы добро дал. Токмо Судебник мово батюшки инако гласит. – И процитировал: – Ежели который человек здешнего государства взыщет на чужеземце или чужеземец на здешнем человеке, и в том дати жеребей... – После чего насмешливо осведомился: – Дальше продолжать ли?

– Не надо, – проворчал я раздосадованно.

Получалось, дело плохо.

Тянуть жребий один раз – и то всего половина шансов на успех, каким атлетом ты ни будь, потому что тут роль играет лишь слепая удача. А тащить его четыре раза кряду все равно что разделить эту половину шансов на столько же частей, то есть выходит... Ну да, чуть больше одного шанса из десяти возможных.

Маловато, что и говорить.

Нет уж, такая рулетка не для меня, но вслух я говорить ничего не стал, вместо этого продолжая спокойно смотреть на государя – что-то еще он мне скажет.

– Я инако сделал, – снисходительно объявил он. – Поведал, что и тебе учиню столь же суровую кару, яко и они Шуйским, а потому удалю тебя с глаз моих прочь. Но, принимая во внимание твои великие заслуги по поддержанию должного порядка в Москве, будет это считаться не ссылкой, а... государевым поручением, ибо назначу тебя за пристава у Федора Борисовича Годунова. Они ж о том не ведали, вот и удоволились таковским. – И зло ухмыльнулся. – Коль по-моему не сотворили, то и по-ихнему не бывать.

Во как здорово! Не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Ай да бояре, ай да сукины дети! Вот удружили, сами того не желая! Да и Дмитрий тоже молодчина!

– А еще я им поведал, что ныне же изорву твои вотчинные грамоты, – заметил он, норовя пригасить мою радость, и с иронией добавил: – Но ты не боись – гол яко сокол не останешься. Указ об отнятии у тебя Климянтино и Кологрива подпишу, а Ольховку за тобой оставлю. Не бог весть что, но ты ж у меня бессребреник, яко та белая ворона, потому, мыслится, с тебя и оной деревни довольно будет.

Отлично!

И тут он пальцем в небо.

Плевал я на эти вотчины, зато Ольховка...

Погоди-погоди, а как же Домнино? Но сразу вспомнил, что я ее передал Алехе, и лишний раз порадовался за себя – вовремя сработал.

– Благодарствую, царь-батюшка, – склонился я перед ним в поклоне.

Вообще-то полагалось впасть в уныние, ну хотя бы сделать вид, чтобы порадовать государя, но у меня никак не получалось – веселье упрямо лезло наружу, и поди удержи.

– К тому ж твой отъезд не расходится и с моим желанием, – проворчал он, явно злясь, что и на это мне наплевать. – Я тут вечор подумал и ажно сам себе подивился – и чего это я так рьяно настаивал, чтоб ты остался тут? Если мой друг дружит с моим врагом, то мне не следует водиться с другом. Пожалуй, и впрямь ни к чему допускать до себя муху, коя до того сиживала на змее, пущай и дохлой.

– Пусть так, – с улыбкой согласился я. – Мне-то всегда казалось, что я чуть покрупнее мухи, но раз ты считаешь, что в птеродактили не гожусь, то государю виднее.

– Перодакиль? – оторопел он.

– Это... такой древний... орел, – пояснил я. – Сейчас уже вымер... почти.

– А-а-а, – рассеянно протянул он, потер переносицу и вдруг устало и очень грустно, с какой-то затаенной печалью в голосе осведомился: – Ну а коль теперь мы с тобой уладились, можешь мне как на духу поведать истину? – И заторопился, словно боясь, что пройдет миг-другой и он уже не решится задать этот вопрос: – Почто ты так к Годунову прикипел? Чем он тебе столь шибко угодил, что ты в мою сторону и глядеть не желаешь?

Я немного замялся, но откровенность за откровенность, а там будь что будет.

– Не люблю, когда обижают слабых, – твердо ответил я и посоветовал: – Вспомни Путивль, и ты сам убедишься, что я не лгу. Тогда слаб был ты. Пусть не духом, а по своему положению, но слаб. И я был с тобой. Возможно, что остался бы и дальше, если бы верил тебе, как тогда, но... Мне не хочется быть рядом с тем, кто не всегда держит свое слово.

Он порывисто вскочил на ноги, неловко двинув локтем, отчего резной стул с грохотом повалился на пол. Оглянувшись, он зло пнул его носком сапога, но сразу же, зашипев от боли, нагнулся, потирая ушибленное о неподатливый дуб место.

Я стоял молча, никак не реагируя.

Дмитрий угрюмо покосился на меня – не думаю ли я смеяться, но, не отыскав на моем лице ни тени улыбки, проворчал:

– Можно подумать, что ты его всегда держишь.

– Так я и не говорил, что похож на Иисуса, – пожал плечами я. – Если меня ударить по щеке, я вначале врежу ему от души, потом добавлю и, лишь когда обидчик упадет, подставлю ему другую щеку, да и то лишь чтобы подразнить. Правда, лежачего врага добивать не стану, если только он не подлец. И если уж даю кому слово, то от него не отступаюсь.

– Вот как, – протянул он, выпрямляясь, и задумчиво повторил: – Вот, значит, ты как. Что ж, тогда...

Я насторожился, мысленно ругая себя за чрезмерную искренность, которая как пить дать прямо сейчас мне и аукнется.

– А ведь мне тебя защищать перед боярами не с руки, – вдруг заметил он. – Ежели они не угомонятся да сызнова челом ударят, я уж и не знаю, яко мне быти. Да и на кой мне так уж рьяно на твою заступу вставать, коль ты не мой человек?

Я продолжал хранить молчание. Во-первых, не знал, что ответить, а во-вторых, куда проще дождаться, когда Дмитрий перейдет от риторических вопросов к иным, на которые хочешь не хочешь, а ответ давать потребуется.

– Стало быть, не хотишь близ меня остаться?

– У меня, государь, вообще, признаться, нет никакого желания оставаться в Москве, – по возможности, чтоб не сильно злить, смягчил я свой отказ, и с улыбкой процитировал:

Мне бы саблю да коня —

Да на линию огня!

А дворцовые интрижки —

Энто все не про меня![24]

Он опешил, но затем как-то с интересом посмотрел на меня, склонив голову, и зачем-то заговорил со мной, причем предельно откровенно, о польском короле Сигизмунде, который поддержал его в трудный час, и теперь он, как порядочный человек, должен выполнить хоть часть своих обещаний, которые ему дал в свое время.

О том, чтобы отдать Речи Посполитой новгород-северские и смоленские земли, понятное дело, разговору быть не может. И без того его батюшке пришлось вернуть обратно всю Ливонию, которую он воевал чуть ли не четверть века, да, как выяснилось, все без пользы. Даже более того, вышел один вред, потому как под конец Иоанн Васильевич вынужден был уступить Баторию и исконно русские города.

Правда, позже их вернул Руси его старший брат Федор Иоаннович, но, думается, и князь Мак-Альпин понимает, что на самом деле главная заслуга в этом, как оно ни прискорбно сознавать, принадлежит Борису Федоровичу Годунову.

И вновь хитрый взгляд в мою сторону.

Я с трудом удержал удивленное восклицание.

Князь Мак-Альпин, конечно, понимает и всецело разделяет это мнение, но с чего бы меня вдруг принялись удостаивать столь честными и нелицеприятными признаниями?!

Видя, что я упорно продолжаю молчать, Дмитрий вдруг резко перевел разговор на... сопляков, которых набрал к себе в ратные холопы царевич и которые вроде бы сейчас выглядят, несмотря на молодость и безродность, совсем неплохо, в чем несомненная заслуга воевод престолоблюстителя.

– Щенки, конечно... – равнодушно протянул он, и тут я не выдержал, прервав молчание.

Хамить не стал, но вежливо поправил:

– Это у дворовых псов щенки, а коли они в выучке у волкодавов, то и сами волкодавы, разве что пока молодые.

– Вот ты и сделай мне изо всех прочих стрельцов таких же волкодавов, – сразу обрадовался он.

– Лета не те, – наотрез отказался я. – К тому же мои гвардейцы по причине своей молодости были как тесто, из которого что хочешь, то и лепи, а уж потом в печь ставь. Стрельцы иное – они давно испеклись, поэтому нужной формы им не придать, как ни старайся.

– Жаль, жаль, – притворно вздохнул он и огорошил меня: – А я вот тут по примеру свово старшего братца, дабы хоть в чем-то словцо перед Жигмонтом сдержать, вознамерился послать Федора Борисовича отнять у свейского короля Карла его часть Ливонии вместях с Нарвой, Ревелем и прочими градами. Поначалу опаска была, вдруг не управится, но, коль у него под рукой эдакий воевода, что сам саблю с конем требует, не желая вонь московскую нюхать, тут совсем иное. Тогда можно и заслать.

Та-ак, кажется, он меня поймал на слове. И что теперь делать? Пояснить, что это была шутка?

– Одного не пойму, – продолжал Дмитрий. – Ежели стрельцы мои тебе не по нраву, то с кем же ты их брать станешь – с одними своими... – И, не договорив, усмешливо закашлялся.

Ну что, думай, парень, только поскорее, поскольку вроде бы филатовское четверостишие тут ни при чем, ибо он, судя по всему, замыслил это гораздо раньше, потому и удерживал меня тут, а теперь, коль ничего не получается, решил поменять главнокомандующего, но не воеводу.

С ответом я не торопился. Тут не семь – семьдесят семь раз отмерить надо, прежде чем хоть что-то ляпнуть, иначе оно слишком дорого встанет. Разве что призвать в союзники... время? Но тогда вначале...

– А тебе какой войны жаждется, государь? – осведомился я. – Той, что твой батюшка десятки лет вел, потеряв многие тысячи людей и такую прорву денег, что и не сосчитать, или иную, которая малой кровью и быстрая, чтоб за год и все твое стало?

– Глупости вопрошаешь, – скривился Дмитрий. – Понятно, что ту, о коей ты последней помянул.

– Что ж, – кивнул я. – Ты хочешь, чтобы я от имени своего ученика дал тебе слово, что через полтора года, следующей зимой, Федор Борисович возглавит своих сопляков и за год отвоюет тебе у шведов все города бывшей Ливонии? Пусть так. Если желаешь, могу это сделать хоть сейчас, или надо, чтобы он сам явился к тебе в палаты?

– Не-эт, – засмеялся Дмитрий и лукаво погрозил мне пальцем. – Про его слово мне неведомо. – И, мстительно прищурившись, язвительно заметил, припомнив мне мою недавнюю откровенность: – Вдруг он как я – ныне пообещал, а к завтрему передумал. Ты лучше свое дай, так-то оно понадежнее. Заодно и мне будет что сказать боярам, кои сызнова челом на тебя бить учнут. Мол, мне князь Мак-Альпин свое верное словцо дал, что свеев за год повоюет, посему готов головой выдать его тому из вас, кто ныне на них отправится да его упредит. Тут уж они вмиг свои челобитные раздерут.

Я глубоко вздохнул и нагнул голову, изображая мучительное колебание и нерешительность, а для верности даже попросил один день на раздумье.

– Да хоть два, – всплеснул руками Дмитрий.

– Два – слишком много, – поправил я его, пояснив: – Истомлюсь в сомнениях. Ответ дам завтра.

Глава 8

...и новые каверзы государя

На самом деле решал я недолго – от силы часа два.

Для начала прикинул, насколько реальна возможность, что Дмитрия не угрохают за эти полтора года. Получалось, что шансы уцелеть у него имеются. Небольшие, учитывая, насколько сильно он подчас зарывается, даже куда меньше, чем у меня на вытяжку четырех счастливых жребиев кряду, но все равно есть.

Следовательно, на всякий случай надо рассматривать войну со шведами как вполне реальную. Так-так. А насколько реально выиграть ее, да еще в столь короткие сроки?

Я припомнил карту, которую как-то разглядывал в Думной келье вместе с Борисом Федоровичем. Согласно ей получалось, что шведская Прибалтика включает в себя практически всю нынешнюю Эстонию. В принципе не так уж много.

Это ведь лишь звучит немного страшновато – вся Эстония, а что она собой сейчас представляет, если разобраться, – так, банановая республика, только еще хуже, поскольку не просто такая же мелкая, но и вообще бесполезная, ибо там даже бананы не растут.

Недоразумение господне.

Вся польза от него – выход к Балтийскому морю, да и то сомнительная. Выход-то этот у Руси и так имеется, причем испокон веков, а сейчас сразу два – через реку Нарву, где напротив одноименного шведского города стоит мощная русская крепость Ивангород, и через Неву.

Впрочем, что это я – речь не о том, зачем нам Эстония. Вопрос упирается в то, в силах ли мы поиметь эту безбанановую территорию?

Я вновь призадумался, прикидывая, как будет выглядеть это завоевание и реально ли оно вообще.

Итак, местное население не в счет. Может, когда-то там и были ребятки, умевшие воевать, но давным-давно вымерли – постарались завоеватели. Сейчас там в живых из местных только те, которым более привычно вылизывать чужие хозяйские сапоги, а уж чьи они – датские, польские, шведские или русские – им без разницы.

Купцы и прочие горожане? С каких пор торгаши стали вояками? Значит, тоже можно не считать за противников.

Итак, в остатке мы имеем только шведские гарнизоны. Насколько я помню, эти парни из числа наемников, а как воюют ландскнехты, я уже знаю.

Нет, в открытом бою они хоть куда – воздам должное. Но это лишь тогда, когда имеются шансы на победу. А вот когда припрет так, что край, – тут они сразу пасуют. То есть, если их поставить в такие условия, когда дальнейшее сопротивление бессмысленно, драться лишь для того, чтобы умереть с честью, их навряд ли можно заставить.

Что ж, тогда, получается, все вполне реально...

Разумеется, никаких осад и штурмов – тут и впрямь крови прольется много, а толку чуть. Но вот если устроить нечто вроде молниеносной войны, своего рода русский дранг нах норд, поскольку продвижение не на восток, а на север, тогда очень даже может быть.

Одна беда – Дмитрий на такое никогда не пойдет, поскольку не принято сейчас начинать боевые действия без предварительного объявления войны. Неблагородно оно, а мальчик малость подвинулся на рыцарстве, но...

А что, если он вовсе не начнет войны?

Я чуть не заплясал от радости, вспомнив про шведского принца Густава, который настолько великолепный вариант, что лучше не придумать. Хватит ему пребывать в унынии и гнать самогон в Угличе. Пора приступать к более солидным проектам.

Нет, речь идет не о резком увеличении количества выгоняемого самогона, а о грандиозном расширении его владений.

Да, идея не нова, и впервые внедрил ее в жизнь польский король Сигизмунд, не начав войну с Годуновым, но позволив Дмитрию набирать в Речи Посполитой добровольцев. Ну так что ж, патентного бюро тут нет, и изобретение выкупать не надо.

Впрочем, что это я?! Жигмонт тоже не первый. Он лишь повторил незамысловатый трюк Ивана Грозного с датским принцем Магнусом.

Итак, новый Магнус, то есть Густав, объявляет войну своему дядьке Карлу, а волонтеры вместе с наемным воеводой князем Мак-Альпином тут как тут.

Более того, если все как следует разработать, а времени у меня предостаточно, то, начав войну следующей зимой, ее запросто тогда же можно и закончить, чтобы к весне, когда обалдевшие шведы опомнятся и начнут присылать подкрепление, уже им придется осаждать взятые нами города, а это куда тяжелее.

Только начинать подготовку надо пусть не прямо сейчас, но в ближайшую пару месяцев. Жаль, конечно, что, скорее всего, эти приготовления уйдут впустую, то есть Дмитрия убьют, но с другой стороны, а почему это взошедшему на престол Федору Борисовичу не закончить замысел своего предшественника и не побаловать свой народ эдакой победоносной войнушкой?

Разохотится воевать и в дальнейшем? Навряд ли.

Царевич по своей натуре весь в отца, то есть не воинственный паренек, а потому понимает – толку с этой Ливонии никакого, зато вони от соседей-поляков будет хоть отбавляй, поэтому драться с ясновельможными панами за ее вторую часть, то есть за Латвию и Литву, смысла не имеет.

На следующий день я дал Дмитрию ответ. Он изумленно уставился на меня, очевидно решив, что ослышался, и попросил повторить.

Я медленно, чуть ли не по складам повторил.

– Только со своими холопами? – озадаченно переспросил он еще раз.

– Со своими гвардейцами, – холодно поправил я.

– Да все равно щенки, – отмахнулся он.

– Что ж, это лучший способ убедить тебя, что они – молодые волкодавы, – усмехнулся я. – Но мне нужно полтора года на то, чтобы у них подросли клыки и, кроме того, чтобы ты исполнил три обязательных условия.

Дмитрий нахмурился, ожидая подвох, и вопросительно воззрился на меня.

– О грядущей войне ни единой душе ни слова. Это первое. Если берут сомнения насчет рыцарского поведения, то к тебе в любом случае нельзя предъявить никаких претензий. Ты, по сути, вообще ни при чем – начнет ее шведский принц Густав вместе с наемной армией, о которой ты тоже ни сном ни духом.

Дмитрий неопределенно помотал головой.

– Не понял – это означает да или нет? – осведомился я.

– Это означает, что я еще не решил, – раздраженно ответил он.

– Думай, – равнодушно пожал плечами я. – Мы с Годуновыми пока отправимся в Кострому, так что время у тебя есть, но если ты согласен, то должен известить меня не позднее осени. Однако имеется и еще два условия.

– Тоже заковыристые?

– Совсем простые, – отверг я его предположение. – Второе из них – не мешать мне.

– И все?! – вновь не поверил он услышанному.

– И все! – жестко отрезал я. – Кроме того – это третье, самое последнее, – перед началом войны ты дашь письменное обязательство не трогать и не смещать принца Густава с его трона до самой его смерти, а также не препятствовать его назначению на должность наместника завоеванных земель князя Мак-Альпина и не смещать оного князя с этого поста в ближайшие десять лет. В нем же ты подаришь мне все пошлины с завоеванных земель на те же десять ближайших лет.

– Да хоть на двадцать! – выпалил он и заулыбался, лукаво погрозив мне пальцем. – Я уж и впрямь думал, что ты белая ворона, с коей не пойми как себя вести, а ты... – И уважительно одобрил: – Славно ты замахнулся, крестничек. Эвон на какое наливное яблочко зуб нацелил.

– На двадцать не надо, – отказался я. – Да и о яблоках тоже рано думать. Захват этих земель все равно что пересадка саженца яблони из шведского сада в наш. Яблоки на нем появятся как раз через десять лет, да и то лишь... при должном уходе, так что это срок для окончательного усмирения твоих новых подданных.

– Такой большой? – удивился он.

– Это местных эстонцев усмирять не надо, – пояснил я. – Непокорных давно вырезали, а остальные за триста лет привыкли ходить в холуях, поэтому им без разницы, кто их господин, лишь бы давали дышать хотя бы через раз и отбирали не все. Зато с горожанами иное. Там придется повозиться как следует, но я постараюсь управиться.

– Ты так рассуждаешь, будто уже все взял, – тихо произнес он.

Я пренебрежительно усмехнулся и громко отчеканил:

– При выполнении всех трех перечисленных мною условий я, князь Мак-Альпин, даю тебе свое твердое и нерушимое слово потомка шкоцких королей и... эллинского бога Мома, что спустя всего полтора года, если только ты, государь, не передумаешь...

Он возмущенно фыркнул, но я упрямо повторил:

– Если ты не передумаешь и подтвердишь свое повеление, то следующей зимой война будет начата, а еще через полгода, то есть уже к весне, во всех крупных городах Эстляндии, не говоря уж про Нарву и Ревель, встанут на постой русские стрелецкие гарнизоны. – И напомнил: – А сейчас мне пора собираться в Кострому и... готовиться к войне.

Дмитрий красноречиво протянул руку в сторону двери.

– Теперь не держу. – Но сразу, словно припомнив что-то, прищелкнул пальцами и с легкой улыбкой на лице чуть виновато заметил: – Но Квентина я думаю оставить – нужон он мне. – И пояснил: – Мне еще надлежит освоить несколько танцев. К тому же я собираюсь создавать новую печать вместо старой, да и герб надлежит обновить. Царь – это одно, а император – совсем другое.

– В его согласии, как мне кажется, ты не нуждаешься? – уточнил я.

– Отчего же. Не далее как ныне я сбираюсь к нему заехать и навестить болезного, вот и спрошу. А ты покамест прямо отсюда отправляйся к Басманову и вместях с ним обсуди самое неотложное из того, в чем зришь надобность в переменах. И впрямь лучше, ежели никто о том, что они исходят от тебя, ведать не будет.

И вновь я в очередной раз недооценил сластолюбивого мальчишку.

Мне бы сразу призадуматься, почему он уперся в отношении Дугласа и только ли в танцах, печати и гербе все дело, а я хоть и не принял все им сказанное за чистую монету, но решил, что он собирается поступить точно так же, как и в Путивле.

Учитывая же, что я не намерен строить против него заговоры, мне было все равно, останется ли в Москве заложник, ответственный за мои художества в Костроме, каковых не будет.

К тому же я пообещал Дмитрию такое, от чего у него настолько захватило дух и вскружило голову, что теперь можно было позволить себе и расслабиться.

А зря.

Как там сказала одна большая, неповоротливая, но всезнающая и всевидящая нечисть в гоголевской повести? «Поднимите мне веки! Не вижу!»

Вот и мне бы кто их поднял, только не нашлось таких, а сам я... не увидел.

Понял я свою ошибку лишь на следующий день, когда Дмитрий вначале уточнил предполагаемую дату нашего отъезда – через три дня, согласился на нее, а уж после этого окончательно выложил на стол свои карты, припрятанные в рукаве:

– Мыслю, что надобно и матери-вдове остаться. В Вознесенском монастыре келий в достатке – сыщется одна и для нее.

– Какой матери? – поначалу даже не понял я.

– Марии Григорьевне Годуновой, – хладнокровно пояснил он.

– Зачем?! – искренне удивился я.

– Негоже, чтоб невеста одна-одинешенька до свадебки пребывала, – пожал плечами Дмитрий. – Пущай близ нее хошь кто-то из родичей будет.

– Какая невеста?!

– Дугласа! – выпалил он и с любопытством уставился на меня.

– Ты имеешь в виду дочь царя Бориса Федоровича Годунова царевну Ксению Борисовну? – медленно и отчетливо, почти нараспев выговаривал я каждую букву, выгадывая время, чтобы хоть немного успокоиться – нельзя лезть на рожон, особенно когда от тебя ждут именно этого.

Получалось что-то вроде старого способа взять себя в руки, только вместо подсчета: «Один баран, второй баран, третий...» были иные слова.

– Ну конечно, – простодушно подтвердил Дмитрий. – Куда ж ей уезжать в Кострому, когда тут ее больной жених остается?

«Один баран, второй...» Хотя чего их считать, когда главным бараном оказывался не кто иной, как князь Мак-Альпин собственной персоной.

Лихо меня уделал государь – аж завидно. И вытянул обещание, которое хотел, и выставленных мною условий вроде как пока не нарушает – ни от чего нельзя отказаться, но и пакостить продолжает.

Однако я еще пытался сражаться.

– Не думаю, что это хорошая мысль, – заметил я. – Как мне кажется, Федор Борисович сочтет себя оскорбленным, услышав эдакое.

– Услышит-то он от тебя, а своему учителю он все готов простить, – усмехнулся царь. – Авось сглотнет и это.

– От меня? – удивился я – на возмущение сил уже не было.

– Ежели оное поведаю ему я, то престолоблюститель может помыслить невесть что, – пояснил Дмитрий, продолжая иронично улыбаться. – Зато ты и словеса потребные подберешь, и утешишь его, коль он на дыбки встанет...

Я слушал его с каменным выражением лица, и он осекся, сочувственно заметив:

– Чтой-то у тебя лик переменился. Прямо яко в Путивле стал, егда... головная боль одолевала. Не иначе как сызнова прихватило.

– Хуже, государь. Ныне у меня боль душевная, а она самая тяжкая, – пояснил я, в упор глядя на своего собеседника, вовсю упивавшегося триумфом.

– Ништо, – беззаботно махнул рукой он. – Душа, она отходчива. Авось угомонится.

Я еще попытался сопротивляться, заметив, что негоже брату, который теперь своей сестре «в отца место», покидать царевну. Пожалуй, не будет ничего страшного, если наш с ним отъезд несколько задержится.

Но тут заупрямился Дмитрий:

– Негоже по десятку раз переиначивать. Да и ни к чему. Прав ты был, когда заспешил в дорожку. Края те глухие, горы, да степи, да леса. Опять же и народ дикой совсем. Чай, не столь давно мы их по повелению батюшки мово Иоанна Васильевича под длань свою приняли.

Если бы мои мысли не были заняты исключительно тем, как изловчиться и забрать Ксению, ей-ей, покатился бы со смеху – уж больно важным и надменным выглядел Дмитрий, толкая свою высокопарную речь о заслугах своего отца в деле освоения сибирских просторов.

Вообще-то полугодом ранее я слышал совсем иную версию из уст Бориса Федоровича. Согласно ей, Иоанн Васильевич поступил как раз наоборот, сделав все, чтобы... задержать Ермака.

Едва только Грозный узнал о том, что тот, выполняя поручение купцов Строгановых, которые наняли себе на службу лихого атамана, пошел на Кучума, как отправил гонца с требованием немедленно остановить поход.

Рассказывал мне об этом старший Годунов спокойно, рассудительно и при этом отнюдь не винил царя в близорукости – мол, какой дурак, не понимающий собственных выгод.

Скорее уж наоборот – оправдывал Иоанна.

Риск был и впрямь велик, а государь очень опасался очередного провала и затяжной войны на востоке страны, да еще в тот момент, когда дела на западе шли из рук вон плохо.

К тому времени, правда, с польским королем Стефаном Баторием успели заключить перемирие, но весьма шаткое. К тому же оставались шведы, по-прежнему наседающие с севера и готовящие очередной захват русских земель и крепости Орешек.

Однако как бы там ни было, а царский гонец укатил, но застать Ермака не успел – он вовсю воевал с Кучумом.

То есть выходило, что Сибирь завоевана вопреки Грозному, а не по его повелению, а уж окончательное освоение этих далеких земель – заслуга вообще исключительно и всецело Бориса Годунова.

Ну ладно. Чем бы дитя ни тешилось...

А вот с Ксенией получалось из рук вон плохо.

Я заходил и справа и слева, и спереди и с тыла, но Дмитрий виртуозно отбивал все мои доводы, возражения и аргументы, при этом явно забавляясь моими беспомощными попытками исправить положение.

Наконец он сжалился и выдал:

– Яко ты ни тщись, князь, а решения моего не изменишь. Да и неужто ты сам доселе не понял, для чего старая Годунова остается? Сказываю же, больно лихой там народец, потому и опаска у меня, как бы царевич там ихним духом не напитался да не удумал чего. Потому лучше всего, чтоб матушка его в закладе тут осталась, под моим да Басманова доглядом. А худа ей не станется, ежели ученичок твой в воровство[25] не ударится.

– А не тяжел заклад? – усомнился я. – И потом, ты говоришь про матушку, которой для заклада и одной за глаза, а требуешь, чтобы он оставил еще и сестру...

Дмитрий устало вздохнул и напомнил:

– Так оно все одно к одному. Сказывал ведь про Дугласа али забыл уже?

– Забыл, – покаялся я и, мысленно извинившись перед шотландцем, осторожно заметил: – А ты забыл, что дал царевне право свободного выбора жениха?

– Дать-то дал, но я слыхал, что оная девица, пока он в болезни пребывал, кажный день у его изголовья сиживала. Мыслю, опосля такого ей и самой от князя Дугласа отказываться зазорно. То даже не потерька чести выйдет, а и вовсе утерька, – скаламбурил он.

Не имело смысла говорить что-то еще. Он твердо стоял на своем – не свернешь, а я на своем. Получалась сказка про белого бычка – иначе не назовешь. Не-эт, тут надо как-то иначе.

Вот только как?

Пока что ясна лишь задача – любым способом забрать ее, ибо оставлять нельзя ни в коем случае. Пропадет она одна, и мать, случись что, ничем не поможет – не та заступа.

Случиться же может всякое, в том числе и самое страшное – уж больно знакомы мне искорки в глазах Дмитрия, вспыхивавшие время от времени при разговоре о царевне.

Именно такие мелькали у него в Путивле, когда он глядел на особо приглянувшуюся ему деваху.

Это пусть он своим советникам в сенате излагает придуманную хитромудрость с закладом или там про жениха Квентина – они поверят. Я же – никогда.

Первым делом я решил привлечь на свою сторону шотландца – так казалось проще всего. Хоть один аргумент тем самым я выбил бы из рук Дмитрия. К тому же других идей в голове все равно не имелось.

Однако выжать из Дугласа ответную грамотку, в которой он отпускает свою невесту до свадебки, обязуясь приехать к ней, как только выздоровеет окончательно, не получилось.

Квентин наотрез отказался отпускать царевну.

Причин он не таил – Дмитрий, побывавший у него незадолго до меня, посулил ему, что уже через две недели после венчания на царство он лично организует их свадебку и шотландец станет законным супругом Ксении Борисовны, заодно напомнив про Путивль и свое обещание, которое дал ранее и от которого не собирается отказываться.

– А ты не боишься, что ныне, когда государь дал ей вольное право выбирать жениха на свое усмотрение, она может вообще не согласиться выйти за тебя замуж? – спросил я.

В ответ Дуглас лишь презрительно усмехнулся.

Ну да, учитывая, что она действительно навещала его чуть ли не каждый день, любому понятно – довод мой слаб и никуда не годился.

– А почему бы тебе самому не поехать вместе с... – бодро начал я, но сразу осекся, вспомнив, что этот вариант Дмитрий тоже предусмотрел.

Сказать откровенно, какие опасности ее тут ждут? Я испытующе посмотрел на шотландца, прикидывая. Получалось, не стоит.

Не поверит он мне.

Вот если бы Дуглас видел взгляд Дмитрия, устремленный на сестру Годунова там, на Пожаре, когда он впервые ее увидел, – дело иное, а так...

– Вася ты и есть Вася, – констатировал я напоследок и вышел из его опочивальни.

Так и не решив, что предпринять, я спустился вниз. Обед уже остывал. Ел, совершенно не чувствуя вкуса и даже не понимая, что именно налито в мою миску.

В голове по-прежнему мелькали вариант за вариантом, но все они были какие-то несъедобные, напоминая то варево, что плескалось в моей миске. Досадливо поморщившись, я отодвинул ее от себя, не съев и половины.

– Часом не захворал ли? – участливо поинтересовалась Марья Петровна.

– Просто не хочется, – пояснил я.

– Стало быть, невкусно, – понимающе кивнула ключница и посетовала: – Оно, конечно, ныне ни у меня, ни у Резваны и часца не было, чтоб самой опробовать, чего там сготовили. Все мешки увязывали да добро в сундуки сбирали, вот и вышел недогляд. – И отвлеклась на Акульку, принявшуюся что-то торопливо шептать ей на ухо.

– Сказывала ж поутру, отъезжает князь-батюшка, дак она сызнова за свое, – всплеснула руками травница. – Деньгой наделили, так неужто она и впрямь ныне о подворье помышлять учала?! Экий бесстыжий народ енти Христовы невесты, прости меня господи...

– Чего там еще? – спросил я.

– Да мать Аполлинария Акульке два алтына посулила, чтоб та известила ее, как токмо ты на подворье появишься, – нехотя сообщила Петровна. – Хорошо хоть ума у девки хватило, чтоб мне о том сообчить, а то бы сызнова игуменья приперлась о тереме на Никитской потолковать.

– А ты ей обещала его отдать, когда Федора прятала? – уточнил я.

– Чай, из ума не выжила, чтоб таковское посулить, – даже обиделась травница. – Мало ли что ты сгоряча ляпнешь, так на то я и ключница у тебя, чтоб добро твое стеречь. Сказывала токмо, что князь еще один вклад приготовил для сестер ее обители, вот и все. Нет, мало ей серебреца подаренного, ходит и ходит.

– Пусть ходит, – вяло махнул рукой я.

– Дак она еще и улещала глупую девку, что, мол, ежели нужда какая приспичит али ей от глаз людских укрыться занадобится, так она Акульку в своем монастыре вовсе безо всякого вклада примет. Нашла чем... – И осеклась, уставившись на меня.

А на моем лице расползалась широкая довольная улыбка. Причина радости была проста – осенило.

Получалось, можно выполнить распоряжение царя, но одновременно и... не выполнить его.

«Мы не будем ждать милостей от государя, да и от... Дугласа, – гордо заявил я себе, – а все что нужно возьмем сами. И точка!»

Глава 9

Казнить нельзя помиловать

– Пусть Акулька заработает свои два алтына, – подмигнул я ключнице и даже поторопил не сразу сообразившую девку, чтобы она быстрее шла в обитель.

Правда, пришлось предупредить ее, чтобы она ни в коем случае не проболталась, будто ее послал за игуменьей сам князь, иначе два своих алтына она от матери Аполлинарии не получит, ведь тогда получалось, что заслуг в оповещении у нее вовсе нет.

Кажется, поняла.

Встречать настоятельницу я решил в келейной обстановке, то есть в своем кабинете, куда распорядился принести кувшинчик какого-нибудь хорошего хмельного медку, да чтоб был духмяным, а заодно блюдо с фруктами и пару кубков.

В тот раз я, признаться, толком и не разглядел игуменью – не до того, так что сегодня, можно сказать, увидел впервые и понял, что медок лишний, да и фрукты, пожалуй, тоже, уж очень суровый и неприступно-горделивый вид она имела.

Не знаю, кем она была до поступления в монастырь, но порода чувствовалась во всем облике этой не старой еще женщины с остатками былой красоты на лице.

Да и взгляд у нее был хоть и усталый от бесчисленных хождений по потенциальным спонсорам, но в то же время и несколько величественный.

«Не иначе как боярская дочка, а папашка из начальных бояр, тех кто в Думе штаны протирал», – сделал я вывод.

Она и тон с самого начала взяла приличествующий не столько просительнице, сколько чуть ли не обвинительнице.

Мол, государь Борис Федорович, когда взял на себя имущество Захарьиных-Юрьевых, посулил ей, что обитель Христовых невест хоть и основана Никитой Романовичем, чьи сыны имели злой умысел на царскую особу, но ни в чем недостатка ведать не будет.

Более того, он же и намекнул ей тогда, что со временем передаст само подворье монастырю. Впрямую сказано не было – врать она не собирается, но вскользь он обронил что-то похожее, а потому я должен...

Выговаривала она мне долго, пока наконец не высказала все, что накипело у нее на душе, после чего устало вздохнула и сурово уставилась на меня.

Да уж, не совсем удачный способ она избрала, чтоб выколачивать деньги. Потому и отказывают ей все. Выслушав такие требования, да еще высказанные столь категоричным тоном, навряд ли кто захочет помочь монахиням – мол, пусть ваш небесный жених и выручает своих земных невест.

Честно говоря, и я отказал бы, выслушав ее тогда, в первый раз, но, по счастью, мы с нею почти не разговаривали, а теперь, учитывая мою задумку...

Одно понравилось – ни одного намека на услугу, оказанную ею в укрывательстве Годунова, она себе не позволила, то ли посчитав, что я за нее уже достаточно уплатил, то ли сочла ниже своего достоинства упоминать о таком, – иначе получался почти торг.

Свою ответную речь я начал с приятного.

Мол, мысли о том, чтобы подарить обители свое подворье на Никитской, я не оставил, хотя и продолжаю пребывать в колебаниях. Дескать, с одной стороны, оно у меня уже приготовлено как подарок, но с другой...

Им же поди и впрямь тесновато, а это не дело. Мало того что жизнь женщин на Руси нынче вообще тяжела, так хоть в монастыре, во время молитвы, обращенной к небесам, они не должны думать о том, чтоб поскорее пообедала первая смена, да и вообще, такая теснота изрядно отвлекает от дум о святом, вечном и...

Затем, все так же вежливо улыбаясь, перевел разговор на мирскую жизнь страдалиц, иным из которых келья оставалась единственным убежищем, где они могли чувствовать себя относительно спокойно, не опасаясь нескромных мужских притязаний на свою честь.

Не знаю, что там приключилось с нею самой, но, судя по участившемуся горячему поддакиванию, вроде бы я сумел задеть в ней нечто наболевшее.

Очень хорошо. Значит, можно переходить к основному вопросу.

Тут пришлось действовать исключительно намеками. Как, мол, насчет того, чтобы укрыть у себя на малый срок некую деву, страдающую исключительно через свою ангельскую красоту?

Особо наглеть я не собираюсь, а потому попрошу приютить ее всего на одну, от силы на две ночи, а далее вывезти ее в сопровождении сестер из обители за пределы Москвы в более отдаленное укрытие.

Честно говоря, этой даме прокурором бы работать, а не настоятельницей – сразу возникли беспочвенные подозрения, от которых я еле-еле успевал отбиваться.

Нет, не собираюсь я обманом увести оную деву от родителей, даже и в мыслях не держал. И греха у меня с нею не учинилось, и не собираюсь я измышлять непотребное коварство...

А уж когда последовал второй мой намек – о том, чтобы на время подменить оную деву, дабы в течение нескольких дней никто не заметил ее отсутствия, она и вовсе решительно встала, вознамерившись уйти. Еле удержал.

Словом, битый час у меня ушел только на то, чтобы убедить в чистоте своих помыслов.

Пришлось даже, хоть и рискованно, взяв с нее обещание молчать, чуть приоткрыть завесу тайны, намекнув, как зовут эту несчастную деву и по какой такой причине – нежелание выполнять волю государя и выходить замуж за князя Дугласа – она нуждается в укрытии.

Оказывается, я зря опасался, что она испугается гнева Дмитрия. Ничего подобного. Пожалуй, как бы не наоборот, поскольку сразу после этого стала куда уступчивее.

Единственное, что ее смущало, – отсутствие нужной кандидатуры на временную замену, зато во всем остальном мне была обещана помощь и поддержка.

Разумеется, я и сам понимал, что одного согласия матери игуменьи мало – нужна хорошая исполнительница задуманной мною мистификации, но в том-то и дело, что таковая, едва только я подумал о Никитском монастыре, мне моментально припомнилась.

Звали ее... Любава.

Да-да, та самая, которую еще год назад по моей просьбе отыскал Игнашка, чтобы совратить шотландца и по принципу клин клином выбить из него любовь к царевне. Вот только не получилось у нее ничего с Дугласом, который даже не замечал ее.

Не получилось, несмотря на весь профессионализм, поскольку притащил ее Игнашка, можно сказать, со средневековой панели.

Бедная деваха даже расстроилась, и не столько оттого, что не получит обещанного вознаграждения, сколько от потери уверенности в своей неотразимости, каковую уверенность она попыталась немедленно восполнить за мой счет.

Надо признать, что получилось у нее это довольно успешно. Так успешно, что даже сейчас, по прошествии более чем года, я несколько засмущался, вспоминая жаркие ночки.

Увидел я ее случайно, когда приезжал забирать из монастыря Федора. Удивилась Любава моему появлению очень сильно, да я и сам изумился, когда застал ее заносящей кипяток в небольшой флигель, где мать Аполлинария распорядилась разместить царевича.

Изумился настолько, что поначалу даже глазам не поверил, решив, что ошибся. Уж очень не вписывалась бедовая девка в это богоугодное место.

И дело даже не в прежнем ее занятии, тем более мне не раз доводилось слышать, что бывшие проститутки становятся замечательными и верными женами. Более того, они еще зачастую оказываются жутко благочестивыми ханжами – наверстывают, что ли?

Словом, жизнь – штука сложная, и бывает в ней всякое, в том числе и такие перерождения, но в данном конкретном случае об этом не могло быть и речи.

Не те у нее были глаза, чтобы утверждать что-то такое. Скорее уж напротив – два зеленых зеркала ее души говорили о прямо противоположном – прежняя она, такая же, как и была.

Тогда почему на ней ряса и все прочее?

Нет, я явно что-то спутал или недопонял, тем более что мать Аполлинария, находившаяся рядом, назвала ее Виринеей.

Но тут она сама затеяла разговор, в ходе которого выяснилось, что никакой ошибки нет и мои глаза меня не обманывают.

Правда, наша беседа была короткой, закончившись чуть ли не через минуту – и игуменья мешала, да и я торопился забрать Федора, которого надо было срочно отвезти в Запасной дворец, чтобы наглядно продемонстрировать его плачевное состояние командирам стрелецких полков.

О ней я и завел речь, пока мы ехали с игуменьей в ее монастырь. Та с недоумением уставилась на меня.

Что-либо пояснять не имело смысла, тем более что, судя по ее лицу, настоятельница прекрасно знала, чем занималась до прихода в монастырь эта пышнотелая послушница, которая, по словам матери Аполлинарии, так и не сумела отринуть от себя бренные и греховные помыслы, а потому все откладывала и откладывала свой постриг, ссылаясь на неготовность.

Сидя в возке, я еще раз прикинул все как следует, сравнивая двух девушек.

Пышнотелая...

Да, габариты вроде почти сходились. Возможно, Ксения на размер-другой крупнее, но особо вглядываться никто не станет, к тому же ряса – одеяние бесформенное, талии и прочего не имеет, а потому попробуй разгляди, что там под нею скрывается – восемьдесят килограммов или восемьдесят пять.

Лицо...

Тут, конечно, тяжелее.

Поставить рядом, и вряд ли кто решит, что они сестры.

Например, цвет волос. Ну с ним ладно – перекрасить недолго. А как быть со всем остальным?

Имеется у них некое сходство, хотя тоже не бог весть, в овале лица, очертаниях бровей и разрезе глаз... А вот цвет их вновь совсем разный – у царевны черный, а у Любавы пронзительно-зеленый, эдакие два изумруда.

Вот это и впрямь беда – тут уж никак не замаскируешь.

Я вначале помрачнел, но спустя минуту припомнилось, как сама Любава, еще в то время когда выполняла мой спецзаказ по Дугласу, как-то поинтересовалась у меня насчет цвета глаз. Мол, может, немцу, как она называла всех иностранцев без разбора, не по душе яхонтовые зенки, а то она их запросто перекрасит.

Я тогда ей ответил, что у зазнобы Квентина черные, и очень удивился: неужто в начале семнадцатого века косметическое искусство на Руси добилось таких высот.

– А ты что, и в самом деле можешь изменить их цвет? – изумился я.

Она в ответ лишь надменно фыркнула, снисходительно посмотрела на меня – ох уж эти тупые мужики – и уже к вечеру была...

Да, точно, именно черноглазой...[26]

Отлично!

Получается, что и за это беспокоиться не надо.

Я вновь повеселел и бодро улыбнулся матери Аполлинарии, которая, постепенно входя во вкус авантюры, успела пожаловаться мне на ряд технических трудностей нашего совместного проекта.

Дескать, приютить – нет проблем, а вот с вывозом за пределы Москвы, увы, – нет у нее возка в монастыре. Хоть и неприлично настоятельнице расхаживать по московским улицам пеше, однако она вынуждена это делать...

Намек я понял, принял к сведению и... пообещал отдать ей насовсем вот этот весьма приличный крытый возок, в котором мы с нею катили.

Поерзав по мягкому сиденью, она благосклонно кивнула, давая понять, что согласна принять от меня сей дар, и... сразу завела другую тему – про коней.

– Вовсе клячи, – кратко охарактеризовала она свой гужевой транспорт, – как есть клячи. До ворот Бела города довезут, а вот до Скородома – навряд ли.

В ответ я посулил ей двух жеребцов и... порадовался, что обитель находится достаточно близко, ибо больше выжать из меня она ничего не успела, хотя явно намеревалась, поскольку выглядела несколько разочарованной скорым окончанием поездки.

– Вот уж нипочем не поверю, княже, что ты за мной сюда явился, – чуточку насмешливо, но с какой-то потаенной горечью в голосе протянула Любава, с которой, дабы не смущать остальных невест Христа, мы встретились все в том же флигельке, где несколько дней назад укрывали Федора.

Мать игуменья, правда, уходить не хотела, настаивая на своем присутствии, но я добавил в голос металла и так повторил свою просьбу поговорить с этой послушницей наедине, что протестовать после этого она не решилась.

– Ну, здравствуй, Любава, – вздохнул я. – А явился я сюда именно за тобой. – И торопливо, чтоб чего не подумала, уж очень ярко блеснули ее зеленые глазищи, пояснил: – Помощь твоя понадобилась... одной девушке.

– Вона как, – кивнула она и печально улыбнулась. – Понимаю.

– А каким ветром тебя сюда занесло? – сразу перевел я разговор на нее – хотя ради приличия следовало бы немного поинтересоваться самой Любавой.

– Из-за тебя, княже, – не стала таить она. – Помыкалась я с месяцок-другой опосля нашего расставания, ан душу не обманешь. На купчишку какого гляжу, а тебя вижу. Веришь ли, так ни разу ни с кем и не оскоромилась. Потому и решила тут свою греховную плоть утишить. Мыслила, в тишине да покое авось и угомонится сердечко. Правда, по первости куда как тяжко приходилось – уж больно прикипело у меня все к тебе.

Вот уж никогда бы не подумал, что я такой неотразимый донжуан. Даже не по себе стало слышать такие откровения, а она меж тем продолжала:

– Мне б поране от тебя убечь али вовсе после первой нашей ночки, да я, глупая, все откладывала, надеялась бог весть на что, вот за то и расплачивалась здеся. Считай, сама на себя епитимию возложила. Токмо скушно тут, – пожаловалась она, с детской непосредственностью перепрыгнув с одной темы на другую.

– Монастырь ведь, – пожал плечами я, не зная, что еще сказать.

– Уйду я из него, – мрачно пообещала она. – Славно, что ты тут ныне очутился, как раз вовремя. Авось развеешь тоску-печаль. – И спохватилась: – Да ты о себе хоть чуток поведай. Помнится, ты и веры другой был, а ныне вроде как крестился. Эвон даже имечко сменил на нашенское. – Нараспев протянув с полузакрытыми глазами, словно звала или подманивала: – Федор Константи-ины-ыч.

– Да и у тебя новое, – заметил я.

– Старое оно, – усмехнулась Любава, – токмо ты его ранее не слыхал, потому как оно крестильное, да и не нравилась мне никогда ента Виринея. Так что, поведаешь, как жил... без меня, али как?

– Обязательно расскажу, только потом, – кивнул я и решил, не откладывая в долгий ящик, перейти к сути своей просьбы.

Таить ничего не стал – бессмысленно. Разве что причину столь горячего желания Дмитрия Иоанновича оставить Ксению в Москве назвал не подлинную, а официальную – для ухода за матерью.

– Ну и еще что-то вроде заложницы, – добавил я.

Но Любава – девка смышленая и остальное вмиг додумала сама:

– А там от заложницы до наложницы всего-то одна буквица, и оборонить девку некому, – сделала она вывод и вопросительно уставилась на меня.

Я не возражал, но и не подтверждал, во всяком случае вслух. Лишь тяжело вздохнул, продолжая молча смотреть на нее, но ей и того хватило, чтобы все понять.

Однако Любава не была бы Любавой, если бы упустила столь удобный случай подколоть.

– Ой и высоко ты ныне залетел, княже, – лукаво заметила она. – Выше-то, я чаю, некуда. Эвон кого себе подобрал – царевну, а их ныне на Руси одна-разъединая и есть.

– Да не о том ты подумала! – возмутился я. – Я же не украсть ее хочу, а спасти! И вообще, у нее жених имеется.

– О том, о том, – ласково, как несмышленышу, улыбнулась она мне. – Это со мной твое сердечко во льду пребывало, а ныне зрю – огонечек там возгорелся.

Ну и мастерицы эти женщины вгонять нашего брата в краску, даже если мы ни в чем не виноваты, – вот как меня сейчас.

И потом, какая разница – чего там у меня возгорелось или не возгорелось, тем более что есть Квентин и становиться шотландцу поперек дороги было бы с моей стороны самым настоящим свинством.

Но объяснять ничего не стал.

Во-первых, некогда, во-вторых, все равно ей не понять мужской дружбы, которая, если настоящая, должна быть превыше всего, а в-третьих, не ее ума это дело – рассуждать про огоньки, когда я... и сам о них знаю.

– Так ты согласна? – хмуро спросил я.

– Чтоб тебя удоволить, я на все согласная, – пропела Любава. – Я, чаю, подсобишь опосля всего домик крохотный прикупить?

– Помогу и с домиком, и с серебром, – пообещал я твердо и... отвел глаза в сторону – было стыдно.

Судя по вопросу, бедная Любава так до конца и не поняла, на какую авантюру дает согласие и что ей грозит после разоблачения, которое неминуемо – вопрос лишь во времени.

Честно говоря, я и сам не представлял, что может учинить над бедной послушницей впавший в гнев Дмитрий, но допускал все что угодно, тем более что из реальных виновников обмана налицо только она одна.

Мы-то в Костроме, а Марию Григорьевну трогать и пальцем не моги, не говоря уж о том, чтоб подвесить ее на дыбу, – царица-мать, хоть и вдовая.

Зато Любаву – самое то.

Одна надежда, хоть и весьма хлипкая, – монашеская ряса. Может, и защитит принадлежность к Христовым невестам отчаянную девку, а там как знать...

И говорить ей об этом нежелательно, а то испугается и откажется, но... уж больно тяжело было на сердце, и я все-таки решился предупредить:

– Только это очень опасно. Когда Дмитрий Иоаннович узнает о подмене, а он обязательно узнает – не так уж вы и похожи, то тут может быть всякое.

– Всякое – это хорошо... – загадочно протянула она. – Может, мне всякого токмо и не хватает.

– Речь не о том всяком, которое... – попытался пояснить я Любаве, или, как ее тут именуют ныне, сестре Виринее.

– И я не о том, – подхватила она. – Хотя что там толковать – рано тебе еще. Потом поймешь. – И пообещала: – Вот огонек твой в полную силушку войдет, тогда и уразумеешь, о чем я ныне помыслила. – И, сжалившись, добавила: – Да ты не бери в голову. Лучше сказывай, чего теперь делать.

Я спохватился и вновь постарался быть предельно кратким, уложившись в считаные минуты.

Любава согласно кивнула, уточнив:

– Стало быть, мне ныне за подаянием во дворец тот постучаться?

– И не одной, – напомнил я. – Куда лучше, если войдут пятеро, а выйдут четверо.

– Не сумлевайся, стукну, – заверила она и вскользь поинтересовалась: – Тебя-то там хошь разок узрю ли?

– А как же. Буду я в том тереме, – кивнул я. – Обязательно буду.

– Вот и славно, – улыбнулась она. – Тогда скоро постучим. – И весело засмеялась. – Да не боись. Ныне-то мне и впрямь куда полегше – отболело уж, так что я теперь ученая и сызнова в твою постелю не нырну, чтоб, чего доброго, прежнее не полыхнуло. Уж лучше к царевичу...

– К кому?! – вытаращил я глаза, решив, что ослышался.

– А что, – повела она плечом. – Девка я справная, да и он... Хошь и мало я его повидала – всего ничего, – а запал он мне в память. – И звонко, заливисто засмеялась.

«Ну и юмор у нынешних кандидаток в Христовы невесты, – вздыхал я по пути к Запасному дворцу. – И ведь как ловко разыграла. Даже я повелся, разубеждать кинулся, чтоб не вздумала. Ох и Любава...»

Но зато в который по счету раз пришел к выводу, что именно она – та, которая мне нужна. Эта отчаюга сыграет все как надо, лишь бы от усердия не перестаралась.

Разговор с Федором получился тяжелым. Радовало только одно – отсутствие Марии Григорьевны.

Она последнюю пару недель, еще до моего отъезда в Серпухов, вообще по возможности старалась избегать общения со мной.

Уж очень ей было неприятно видеть в моем лице последнюю несбывшуюся надежду усадить сына на царство, которую я в ней вначале возродил, но в тот же день, всего несколько часов спустя, безжалостно порушил.

Да тут вдобавок взбунтовались и собственные дети, решительно встав против, и опять-таки виной тому был не кто иной, как я.

Не знаю, какая из этих причин была важнее, но факт остается фактом – всякий раз, узнав, что я появлюсь, Мария Григорьевна, сославшись на внезапное недомогание, не выходила к столу. Более того, при моем неожиданном появлении она почти сразу молча вставала и уходила к себе.

Впрочем, мне и без царицы-матери пришлось несладко.

Поначалу Годунов, едва узнав о царском повелении, в сердцах даже схватился за рукоять сабли и срывающимся голосом заявил:

– А вот таковского терпети силов у меня не сыщется, княже, и уговоров твоих я ныне и слухать не стану. Хошь он ныне и государь, а... – И, не договорив, напустился на сестру: – А ты что молчишь?! Али тебе уж все равно стало?!

Лицо Ксении побелело, но держалась она на удивление, и тон ее голоса, хотя и холодно-безжизненный, внешне оставался ровным и даже рассудительным.

– Коли князь Мак-Альпин молвит, что так надобно, я перечить не стану. Да и то взять – ныне в первую голову потребно хошь тебя одного подале из Москвы спровадить, а о нас что сказывать. Кто ведает, может, и смилостивится господь, ежели мы сами, яко агнцы, на жертвенный алтарь возляжем. – И пытливо спросила: – Так что поведаешь, князь? Я пред любым твоим словом ныне смирюсь.

«Странно. Вроде бы она меня раньше всегда по имени-отчеству звала, – промелькнуло вскользь, – а сейчас как-то сухо, Мак-Альпин. И не княже, как обычно, а князь – вроде как тоже почти официально», – но тут же выкинул это из головы.

Нашел о чем думать. И без того у нас всех «цигель-цигель ай лю-лю», как говорил один из персонажей развеселой гайдаевской кинокомедии.

– Вашу матушку и впрямь придется оставить, – вздохнул я и беспомощно развел руками, давая понять, что тут я бессилен, но сразу постарался успокоить брата с сестрой относительно перспектив Марии Григорьевны: – Уверен, что Дмитрий без причины не сделает ей ничего худого – просто побоится. Да и зачем ему попусту злить своего престолоблюстителя? А причин мы ему не дадим – козней чинить не станем, злое умышлять не будем, заговоров готовить тоже, ибо забот и без того полон рот, верно?

– Верно, – кивнул, соглашаясь со мной, Годунов. – А... с Ксюшей?

– А вот Ксению Борисовну Дмитрий Иоаннович не получит, – твердо произнес я.

Царевна глубоко вздохнула, и лицо ее вновь слегка порозовело.

– Так ведь не уймется государь и братца моего не отпустит. Что ж вы тогда, за сабельки возьметесь? Может, и впрямь, Федор Константиныч, ни к чему вам из-за меня одной почем зря пропадать? – пропела она.

Я сразу подметил, что и голос ее тоже схож с Любавиным, разве что у Ксении чуть пониже тембр. Зато интонации и манера говорить один в один, а это куда важнее.

Вдобавок, уж не знаю почему, порадовал и ее возврат к прежнему обращению, без всяких князей. Даже удивительно, что такой пустяк отчего-то вызвал столь сильное удовольствие, хотя если призадуматься, то какая разница, ведь я и то и другое, ан поди ж ты...

Но в сторону сантименты.

– Впрямую нам перечить ему, даже если бы в Москве сейчас находился весь наш полк, и впрямь глупо, – согласился я, – поэтому придется схитрить и сделать вид, что подчинились. Через три дня Мария Григорьевна и Ксения Борисовна прилюдно попрощаются с дворней, со своим сыном и братом, после чего у всех на глазах сядут в возок и поедут в нем в Вознесенский монастырь, где займут свои кельи, после чего возок вновь вернется на подворье.

Брат с сестрой недоуменно переглянулись и оторопело уставились на меня.

– А в чем хитрость-то? – наморщил лоб Годунов.

– В том, что сядет в возок одна Ксения Борисовна, которая истинная, а выйдет из него вместе с Марией Григорьевной, когда он остановится в монастыре, совсем иная.

– Уличат, – скептически заметил Федор. – Ее ж там сколь раз монахини видели.

– А вот и нет, – сразу возразила его сестра. – Мы хошь и ездили по монастырям, а вот в Вознесенский матушка мне воспретила захаживать – уж больно там много сестер во Христе из бывших женок бояр, коих мой батюшка... – И смущенно замялась. – Пужалась она, что сглазить меня по злобе могут. Потому я в него, да еще в Никитский, кой отцом ворогов наших основан, ни разу не наведалась. Вот в Зачатьевском была, в Алексеевском, в Варсонофьевском, в Новодевичьем...

– Тогда совсем замечательно! – обрадовался я. – К тому же мнимая царевна будет в слезах, накрашена и вдобавок спрячет лицо на груди у своего горячо любимого брата в поисках утешения. Так ты ее и доведешь до кельи, в сопровождении двух прислужниц, которые пойдут спереди, закрывая от посторонних глаз, где и оставишь.

– А как же... – вновь не понял Федор, но мягкая ладошка сестры умиротворяюще легла на руку брата, и он умолк, продолжая слушать.

– В прислуги определим самых молчаливых, которые умеют держать язык за зубами, причем возьмем их не из дворни, а из монахинь, но Никитского монастыря. И будет она сидеть в этой келье безвылазно, ибо захворает от разлуки с братцем и от таких тягостных перемен в своей жизни.

– Ну хорошо, это все мы о подмене речь ведем, а настоящая куда денется? – не выдержал Годунов.

– Говорю же – в возке останется. Не можешь ведь ты, царевич, без ратников выезжать – не по чину. А в монастыре им делать нечего, так что они останутся ждать тебя возле возка, а заодно постерегут, чтоб в него не заглянули посторонние. Далее же будет так... – И я торопливо изложил им дальнейший замысел.

– Ишь ты, – покрутил головой Федор, оценивая всю замысловатость закрученного мною сюжета.

– А на следующий день поутру крытый возок с матушкой настоятельницей и Ксенией Борисовной выедет из столицы в сторону Новодевичьего монастыря. Там Москва-река делает большущий изгиб, вот на нем через десяток верст царевну будет ждать мой струг[27], – закончил я расклад своего причудливого пасьянса.

– Как к Новодевичьему? – удивился Годунов. – Мы же вниз по Москве, да опосля по Оке сбирались, а ей, выходит...

– Ты должен быть чист перед Дмитрием, – напомнил я. – Стало быть, ехать ей надлежит одной – только мои люди и я. Но беспокоиться нечего. Там помимо моей ключницы для нее будут аж две прислужницы, так что ей вполне хватит. А сам ты знать ничего не знаешь, ведать не ведаешь.

– А почто я тебя отправил иной дорожкой? – поинтересовался Федор.

Я замялся. А действительно, почему это я так поеду? Прикупить по пути что-то для Костромы? Несерьезно. Все что надо я мог приобрести и тут, в Москве. Тогда...

– А поклон передать патриарху Иову, – тихонько вымолвила царевна. – Он как раз в Старицком Успенском монастыре пребывает.

Я с восхищением посмотрел на нее. Мало того что красавица неописуемая, так еще и умница, каких днем с огнем. И такое сокровище достанется этому обалдую! Обидно, честное слово! Он же...

Но и тут додумывать не стал, а то еще дойду черт знает до чего. И без того уже нехорошие мысли то и дело приходят в голову – только успевай отгонять. Не был бы он мне другом, тогда...

Но свой восторг перед ее находчивостью выразить не преминул, заявив, что она гений. Ксения Борисовна сразу смущенно потупилась, но потом вскинула голову и с вызовом посмотрела на меня.

«Я еще и не то могу», – явственно читалось во взгляде.

«Кто бы сомневался, а я тебе верю без доказательств», – ответил я.

– Все одно – увидят в дороге, – задумчиво протянул царевич. – Опять же ентот десяток верст одним... А ежели...

– Никаких ежели, – отмел я его возражения. – И ехать одним тоже не придется. Возничим будет один из наших гвардейцев, который и станет их охранять, да и то всего пару верст, а далее возок будут ждать десяток самых надежных наших ратников. Они и проводят до струга. Да, потом, когда я повезу ее, нам действительно нельзя будет останавливаться в больших городах, но это уже пустяки.

– А в пути яко быти? – уточнил он.

– Нам с тобой, Федор Борисович, трудности не в диковинку, – я весело подмигнул Годунову, намекая на учебу в летнем полевом лагере, – а для Ксении Борисовны, ссылаясь, что царевич привык к неге, мы сразу, еще до отплытия из Москвы, приготовим удобный и уютный ночлег на том самом струге, который ее повезет.

Брат радостно кивнул и довольно потер ладоши, но ликование длилось недолго, и улыбка тут же сползла с лица.

– А как же... – неуверенно напомнил он мне. – Как же государь-то? Он ведь не слепой.

– Потому и затеяно мною именно так, – пояснил я. – Как раз на тот случай, если он сам приедет к Запасному дворцу поглядеть, как выполняется его распоряжение. А потом, когда Ксения Борисовна скажется хворой, у нас будет запас дня в три-четыре. К тому времени мы выйдем на Волгу, а там вниз по течению, да с парусом... Словом, догнать нас нечего и думать.

– Все одно – вернуть потребует, – угрюмо пробубнил Годунов. – И спрос учинит, да таковский, что мало никому не покажется.

– Так ведь плыть она будет отдельно, – напомнил я, – поэтому с тебя у него спросить никак не получится. И вообще, поручил он мне, затея моя, везу ее я, так что и весь спрос с меня, – весело подмигнул я ему. – Призовет к ответу – так тому и быть. Помнится, я уже как-то говорил тебе, царевна, что есть женщины, ради которых стоит драться...

Она потупилась, мгновенно покраснев, но потом все-таки насмелилась, взглянула на меня искоса и еле слышно уточнила:

– Неужто и впрямь тако обо мне мыслишь?

– Не о тебе, – покачал головой я. – Ты, Ксения Борисовна, относишься к другим женщинам... ради которых... стоит умереть...

Она зарделась еще сильнее – куда там румянам, но вдруг испуганно вздрогнула и отчаянно выкрикнула:

– Нет!

Я непонимающе уставился на нее. Федор тоже.

– Нет! – во второй раз прозвенел ее голос. – Я на таковское не пойду. – И умоляюще взяла меня за руку. – Сам помысли, Федор Константиныч, яко мне опосля с таким камнем на сердце жити, ежели ведать буду, что твоя погибель...

Я слушал и не слышал ее, видя перед собой лишь ее беззвучно шевелящиеся губы, которые совсем рядом, и встревоженные, наполнившиеся слезами глаза.

Ее глаза.

Да что ж со мной творится-то?!

И вообще, не я ли совсем недавно, всего час назад, сидя близ Любавы, размышлял о мужской дружбе, которая о-го-го и всякое прочее?

Так куда это делось-то?!

Я грустно посмотрел на нее.

На тебя, моя душа,

Век глядел бы не дыша,

Только стать твоим супругом

Мне не светит ни шиша!..[28]

Но любимый Филатов, которого я процитировал себе в качестве напоминания, на сей раз не подействовал. Скорее уж наоборот – сразу возник возмущенный вопрос: «А почему это, собственно говоря, ни шиша?!»

Однако усилием воли я все же стряхнул с себя наваждение, запихал в темные уголки щекотливые вопросики и спокойно заверил царевну, что со мной ничего страшного не случится, да и вообще, не станет Дмитрий выставлять себя на посмешище, когда обман вскроется.

– К тому же у него в закладе все равно останется мать-царица, а потому можно считать, что он ничего не потерял... – журчал я убаюкивающе...

Доводы мои звучали увесисто, основательно, убедительно, но только я один знал, насколько они фальшивы.

Это уже не удар, который я нанес ему несколькими неделями раньше, а пощечина, что куда унизительнее, и навряд ли тщеславный мальчишка простит мне ее. Что он придумает в отместку, даже представлять не хотелось.

А впрочем, все это случится потом, когда-нибудь, а пока я говорил, говорил, говорил...

– Вот видишь, Ксения Борисовна, ничего страшного. – Итог и впрямь получался убедительный и... столь же фальшивый, как и доводы.

– Но ведь все одно – потребует к ответу, – слабо запротестовала она.

– Вот когда потребует, тогда мы... еще чего-нибудь придумаем, – выдал я слепленное на скорую руку туманное пояснение и бесцеремонно закруглил беседу, подводя окончательный итог: – Словом, все уже решено, так что хватит об этом, а то дел еще невпроворот. – И ласково прижал ладонь к ее губам, не давая ей возразить, но тут же еле сдержался, чтоб не вздрогнуть.

Как током тряхануло, честное слово!

Показалось или она и впрямь ее поцеловала?

А как же Квентин?! Она ведь каждый день у его изголовья просиживала.

Неужто правду бухнула как-то моя ключница, что на самом деле царевна приходит... Помнится, в тот раз я, даже не дослушав, вопреки обыкновению, столь резко оборвал Петровну с ее бреднями, что она опешила, обиделась и больше к этой теме не возвращалась.

А если моя персональная ведьма права и это не бредни?!

Нет! Нельзя мне об этом думать! Только не сейчас!

Лицо мое в этот момент горело, пожалуй, не хуже, чем минутами ранее у самой Ксении. Да что горело – полыхало, как нефтяная скважина, к которой неосторожные руки поднесли зажженную спичку.

Хорошо хоть, что Ксения почти сразу после этого, что-то невнятно прошептав, убежала к себе наверх и не увидела, как я раскраснелся.

Во всяком случае, надеюсь, что не увидела. Федор же точно ничего этого не заметил – смотрел куда-то в сторону, а то вообще стыдоба. Называется, спасаю брата, а сам в это время к его сестре...

Словом, надо заканчивать, иначе...

Но и тут додумывать не решился – страшно.

Вместо этого, откашлявшись, я предложил Федору обсудить и уточнить кое-какие детали, дабы соблюсти максимальную маскировку, на случай если Басманов по приказу Дмитрия выставил возле подворья Годуновых тайных соглядатаев или завербовал в осведомители кого-то из их дворни.

Царевич согласно кивнул, однако начал с того, что попросил у меня... прощения. Дескать, был миг, хоть и краткий, когда он обо мне плохо подумал, решив, что я и тут посоветую ему смириться, потому что я не видел того, что видел он... во сне.

– Я ить не все тебе о снах своих сказывал, – глухо произнес он, отвернувшись куда-то в сторону. – Тамо мне еще и сестрицу показали, с коей Дмитрий... – Он осекся и умолк, нервно комкая в руке платок.

Вид у него был тот еще. Лицо красное, причем не сплошь, а в каких-то багровых пятнах, скулы вновь яростно окаменели, но обошлось без слез. Оказывается, гнев или ненависть одинаково хорошо их сушат.

Еще на подступах к глазам.

Думать и гадать насчет пророческого сна моего ученика я не стал – нет времени, хотя зарубку в своей памяти оставил, но только для Петровны, поскольку такие штуки больше по ее части, ибо припахивают мистикой, и кому, как не ведьме, в них разбираться, даже если она и бывшая.

Хотел было пояснить, что мне и самому было похожее видение, но, подумав, не стал. Годунов лишь еще больше перепугается, а толку? Он вон и так...

– Дальше не продолжай, – мягко произнес я, дружески положив ему руку на плечо. – Без того понятно. – И ободрил: – Ты, главное, сильно не переживай. Мало ли какой сон может присниться. Тебе вон и собственную смерть показали, но ты ж до сих пор жив и здоров.

– Твоими молитвами... – угрюмо протянул он.

М-да-а. Вот тут ты, парень, пальцем в небо. Если бы я за тебя молился, вместо того чтоб дело делать, навряд ли мне довелось бы сейчас сидеть подле тебя. Разве что возле твоей могилки на кладбище для нищих, что близ Варсонофьевского монастыря.

Но вслух свои сомнения выразил более деликатно:

– Одни молитвы нам с тобой здесь навряд ли помогут, так что давай перейдем к делам насущным. Я думаю, что если люди Басманова будут за нами наблюдать, то мы...

Дальнейшее обсудили быстро, хотя Петра Федоровича я опасался зря.

Как ни удивительно, но боярин оказался целиком на моей стороне, что и доказал на следующий день. Зато на этот...

Так получилось, что судьба в очередной раз сделала финт ушами и препятствие моей задумке выставила совсем с другой стороны, откуда я вообще его не ожидал.

На сей раз называлось оно... Марией Григорьевной Годуновой.

Глава 10

Ай да Любава!

Посвятить ее в наш замысел все равно было необходимо, так что Федору пришлось звать свою матушку, которая взбеленилась, как только узнала о желании Дмитрия оставить их в Москве, – едва успокоили, а во второй раз после того, как я рассказал ей о своей задумке.

Признаться, я не ожидал, что даже при всей своей неприязни ко мне она столь решительно выступит против.

То ли царица встала против всей затеи потому, что она исходила от меня, то ли потому, что ей сделалось обидно, ведь наш план подразумевал спасение и тайный вывоз лишь одной Ксении. Хотя вроде бы неглупая баба и должна понимать, что с двумя сразу у меня этот фокус не пройдет.

А может, и впрямь внешние правила приличия были для Марии Григорьевны так важны, что она во имя них собиралась наплевать на спасение собственной дочери.

К тому же она время от времени столь загадочно косилась в мою сторону и отпускала столь двусмысленные намеки, что я вообще растерялся.

До сих пор не понимаю, почему почтенная вдовушка решила, будто весь мой замысел направлен исключительно на то, чтобы умыкнуть невесту из-под носа у Квентина и, разумеется, сразу предъявить свои права на освободившееся местечко.

Унять разбушевавшуюся вздорную бабу было тяжеленько, хотя мы наседали на нее аж с трех сторон одновременно. Нет, Ксения Борисовна, которая тоже спустилась к нам вместе с матерью, преимущественно помалкивала, только умоляюще смотрела на меня, на брата и... на отца Антония.

Его я предусмотрительно вызвал в трапезную еще до появления женщин – как чуял – и успел до прихода царицы посвятить в нашу задумку.

Признаться, были у меня опасения и на его счет. Вдруг тоже начнет выступать против, мол, грешно обманывать и так далее. Но к чести священника отмечу, что он-то мигом заподозрил неладное в требовании Дмитрия оставить царевну в столице и потому целиком и безоговорочно встал на нашу сторону.

– И тебе не стыдно, батюшка?! – наседала Мария Григорьевна на священника. – Обман ведь задуман.

– Есть святая ложь, коя во спасение, – удачно парировал он. – К примеру, обмануть диавола вовсе не грех. – И осекся, принявшись торопливо пояснять: – Не помысли, что государь наш...

Словом, в ход шло все, включая обильное цитирование Библии вкупе с чисто практическими доводами с моей стороны.

В конце концов кончилось тем, что Ксения разревелась и убежала на свою половину, а я, воспользовавшись ее отсутствием, заявил прямо:

– Ты, Мария Григорьевна, утверждаешь, что ничего страшного от ее временного пребывания в монастыре не приключится и от царевны не убудет. Но это если действительно Дмитрием Иоанновичем задумана ее свадебка с Квентином. А если нет?

– Как это нет? – не поняла она.

– Очень просто, – жестко произнес я, покосился на Федора и выдал ей подробный расклад дальнейших событий, причем ссылаясь не на сон царевича, а на то, что я их якобы видел.

А как еще объяснить этой дуре, которая разумных доводов не слушает, аргументов не воспринимает, возражения откидывает в сторону, а на факты плюет.

Подробностей, правда, избегал, но в конце, чтобы все расставить на свои места, влепил без всякой пощады:

– Потому и мыслю, что ныне Дмитрий Иоаннович жаждет не свадебки, а совсем иного – взять ее в свои наложницы.

Царица вытаращила на меня глаза, пошатнулась и как-то тяжело, по-бабьи, шмякнулась. По счастью, не на пол, а на лавку, возле которой стояла.

– Федор Константиныч, – с упреком протянул захлопотавший возле нее сын, – ты уж и впрямь того... Да и не посмеет он. Вот ежели в женки... – И с надеждой: – А спутать ты никак не мог? – Но тут же стушевался и помрачнел, очевидно вспомнив свое сновидение. – Хотя да...

– Она мать, а потому должна знать будущее своей дочери, – холодно произнес я. – А что касается «не посмеет», то и тут, Федор Борисович, вынужден тебя огорчить – еще как посмеет. Что до женки, то ты сам знаешь, у него имеется невеста, от которой он не отступится, так что остается только женище[29]. – И еще раз твердо повторил: – Убежден, что я все увидел правильно. Но туман в моем видении был, а потому все еще можно изменить.

Довод был убийственный, оспаривать который не решилась даже царица.

Правда, появившуюся буквально через десяток минут Любаву она все равно встретила не слишком приветливо.

– Ты, что ли, царевной будешь? – с порога ошарашила она ее вопросом и, придирчиво осмотрев с головы до пят, категорично заявила: – Не пойдет. Даже издаля глянуть – никакого сходства. Заморыш, да и токмо. Ей, чтоб телеса нарастить, и то еще месяца два потребно.

– А ты накорми меня, матушка-государыня, вдоволь, а уж я расстараюсь, – вкрадчивым голоском пообещала бывшая послушница Никитского монастыря.

«А ведь умно придумано», – оценил я ее предложение.

Конечно, дотянуть до уровня Ксении Борисовны за два оставшихся в нашем распоряжении дня у нее не получится, но если поднажать на мучное, жирное и сладкое, в изобилии запивая все это каким-нибудь медовым сбитнем или пивом – оно вроде тоже калорийное, – то килограмма три-четыре она должна наверстать.

Тогда получится почти впритык с нынешней статью царевны.

Тем более что помню я ее фигуру год назад – девица в монастыре и впрямь отощала, а дойти до прежних габаритов всегда легче, чем добавить.

Остальную же нехватку все равно под просторной рясой никто не увидит.

Ах да, бюст.

Тут тоже некоторая неувязка, но если заказать моей Акульке сшить лифчик, чтоб женская гордость выпирала побольше вперед, то размеры как раз сравняются. Я, конечно, не портной, но и бюстгальтер – не платье, так что на эту деталь женского туалета моих познаний хватить должно.

Округлость лица – сложнее. Ее и впрямь тяжелее скрыть, но, помнится, у Любавы с этим некогда тоже было все в порядке. Остается надеяться, что прибавившиеся килограммы в первую очередь скажутся на лице.

– А красота? – бубнила царица. – Ее-то не раскормить.

Но тут я устыдил Марию Григорьевну замечанием, что сия сестра во Христе по доброй воле согласна принять на себя мученический крест, дабы спасти ее дочь, и уже по одной этой причине царица, как мать Ксении Борисовны, должна быть с оной девой любезной и приветливой.

Вдовушка в ответ возмущенно фыркнула, но крыть было нечем, и она призадумалась, а потом даже извинилась. Не впрямую, конечно – вот еще, – но дала понять, что ворчит не со зла, ибо душа ее ныне пребывает в смятении, потому она и говорит бог весть чего.

Отец Антоний, которому я украдкой кивнул, встал и предложил Марии Григорьевне помолиться за успех затеянного благого дела.

Царица, уже будучи на выходе, не утерпев, еще раз критически посмотрела на Любаву и, сокрушенно вздохнув, заметила: «А все ж таки не похожа», после чего величаво уплыла вместе со священником, довольная, что последнее слово осталось за нею.

Ну и пусть себе радуется, а нам не до того – откармливать человека надо.

Из всех разносолов, имевшихся в поварской, я самолично выбрал, как и собирался, мучное, жирное и сладкое, прихватив к нему солененького, чтоб побольше тянуло на питье.

Ела Любава очень хорошо, можно даже сказать, красиво – не торопясь, аккуратно, откусывая маленькие кусочки то от одного, то от другого.

Я удовлетворенно кивнул – самое то. Не каждая боярышня вкушает, как моя кандидатка в царевны.

Федор так и вовсе залюбовался ею, откровенно улыбаясь послушнице так, как он умел, – чистосердечно и приветливо.

– Давненько уж мне таких яств вкушать не доводилось, – довольно констатировала она, оторвавшись наконец от еды и, с любопытством поглядев на Годунова, оценивающе протянула: – Вишь как судьбинушка складывается. То я за тобой ухаживала в монастыре, а ныне ты, стало быть, моим братцем станешь. Что ж, на такой широкой да крепкой груди любой девке поплакаться в радость. – И заливисто засмеялась, но, заметив, как смущенно потупился Федор, лукаво поинтересовалась: – Да неужто так ни разу никто и не припал, царевич?

Бедного юношу надо было видеть.

– Я-ста еще на поварню схожу да распоряжусь чего-нибудь принесть, – пробормотал он и, красный от смущения, быстренько исчез.

– Ты прекращай тут глазки ему строить, – проворчал я. – Совесть имей, ведь мальчик он еще.

– Неужто?! – изумилась Любава. – Так оно и хорошо. Отчего ж мне оный сосуд не откупорить? Должна ведь я за свой – как там ты сказывал царице – мученический крест хоть чтой-то и для себя получить. Али мыслишь, что убудет от него, ежели он со мной оскоромится? – Но сразу горько усмехнулась, вспомнив: – Ах да, негоже блудницу, пусть и бывшую, до царского тела допускать. Вона почему его матушка так взбеленилась. Тоже, поди, не по ндраву, что ее кровиночка гулящую девку к груди прижмет.

– Не потому она, – отмахнулся я. – Там совсем иное.

– А тебе почем знать? Может, как раз потому, – заупрямилась Любава.

– Да она и не знает ничего о тебе, – пояснил я. – Сказал лишь, что привезу монахиню на подмену, которая согласна для спасения царевны побыть в ее личине, вот и все.

– И царевич, стало быть, не знает? – уточнила Любава.

– И он тоже, – подтвердил я.

– Вот и не сказывай, – наставительно заметила бедовая девка, которая, судя по всему, явно положила глаз на моего ученика.

– Ты... – начал было я, но осекся.

А и впрямь – чего это я на нее наезжаю? Практика жизни, она всякая нужна, в том числе и такая. Да и опыт в постельных делах – штука не лишняя. Не пацан сопливый – семнадцатый год идет, а потому пусть будет... как будет.

И я махнул рукой, заодно согласившись и на то, что ничего не стану рассказывать о ее происхождении. К тому же этого я вообще не знал, так что она напрасно беспокоилась.

Перед самым своим отъездом я заметил, что в интересах дела лучше всего, дабы она и дальше особо не светилась перед годуновской дворней – мало ли кто среди них работает на Басманова. Достаточно и того, что ее уже видела девка, которая накрывала стол, а потому ей надо бы прямо сейчас отправиться на мое подворье.

– Матушка и сестрица завсегда сестер во Христе привечали, и голодной ни одна не уходила, – горячо возразил Федор.

– Так то трапеза. А ночевать тоже оставляли? – усмехнулся я. – Завтра же разлетится слух о неведомой монашке, которая...

– А скажи-ка, царевич, – бесцеремонно перебила меня Любава, – неужто и в твои покои холопы без спроса захаживают? – И бросила многозначительный взгляд в мою сторону: «Не лезь, княже!»

– Не-эт, – протянул Годунов и оживился: – А ведь и впрямь, Федор Константиныч, ежели ее в возке туда-сюда возить – еще быстрее неладное заподозрят. А так я скажу, что трапезничать у себя стану, вот и выйдет кругом молчок. А блюда сам опосля тебе занесу, сестра Виринея.

И украдкой взгляд на прелести Любавы, которые и сейчас, без всяких дополнительных килограммов смотрелись куда как соблазнительно.

– Вот и ладушки. Да чтоб никто не заглянул ненароком, я дверцу на крюк запру, – подхватила она, – и открою токмо тебе, царевич.

– А я по-особому стучать стану, – мгновенно перенял эстафетную палочку Федор. – Вот так. – Но продемонстрировать на столешнице, как именно, он не успел, ибо ласковая девичья ладонь мягко накрыла его пальцы.

– Мыслю, о стуке оном нам лучше всего попозже уговориться, ближе к ночи, а то как бы мне не подзабыть его.

Мне оставалось только водить глазами туда-сюда, с Любавы на престолоблюстителя и обратно, да удивляться, как быстро спелся Годунов со своей новоявленной сестрицей.

Ишь ты, даже то, что она якобы в монашеском чине, и то не останавливает моего ученика, который отчаянно, на всех парах, несется к своему первому грехопадению.

Хотя да, тут как раз возможен обратный вариант – монашеская ряса соблазняет еще больше, поскольку двойной грех и слаще вдвойне.

Правда, Любава посчитала иначе, решив, что Федор может расценить это серьезным, а то и, чего доброго, непреодолимым препятствием, поскольку сразу же поправила его:

– Токмо промахнулся ты, Федор Борисыч, про сестру Виринею. То не монашеское имя – крестильное, а что я в инокинях пребываю, то княж матушке твоей тако поведал, дабы у нее мыслей непотребных о нас с тобой не появилось. На самом же деле не сподобилась я еще Христовой невестой стать, потому зови меня, ежели одни будем, по-мирскому, яко матушка с батюшкой величали, Любавой.

– Люба-авой, – расплылся мой ученик в блаженной улыбке.

Хотя нет, чую, этой ночью он уже станет не моим – иная учительница у него появится.

Да что там – уже появилась.

Ну и... пускай...

Последний аргумент или скорее оправдание возможному соблазнению пришло мне в голову уже по пути на свое подворье.

Если оно произойдет, то Федору не надо будет играть роль безутешного брата – ему будет действительно искренне жаль расставаться с первой в своей жизни женщиной, которая сделала его мужчиной.

Увы, но ночной визит монашки к царевичу не остался тайной для его матери. Вроде бы никто, кроме двух моих ратников, стоящих на страже близ лестницы, ведущей в его покои, не видел, как сестра Виринея поднималась на этаж, где проживал Федор, но...

Марии Григорьевне хватило блаженства, которое крупными, отчетливыми буквами было не написано – начертано на счастливом лице сына, который мало того что постоянно и глупо улыбался, так вдобавок еще и изрядно походил на выжатый лимон – одни только темные круги под глазами чего стоили.

Сомневаюсь, что Любава вообще дала ему хоть немного поспать.

Остальное царица, как опытная баба, вычислила влет, сразу выведав у дворни, дежурившей у входных дверей, что после ужина ни одна монахиня не выходила. Получается, она ночевала...

Та-ак...

Крику было изрядно.

Разумеется, первым делом Мария Григорьевна отказалась участвовать в затее с подменой, ибо таким беспутным, как она выразилась, место не просто в монастыре, но в затворе.

Да чтоб на хлебе и воде!

Да чтоб...

Словом, она высказала много всяких конкретных пожеланий, которые должны были в самые кратчайшие сроки кардинально исправить поведение сестры Виринеи.

Одно хорошо – «выцарапать бесстыжие глазенки блудливой монашки», как ей того возжаждалось еще днем, в мое отсутствие ратники ей не позволили, попросту не допустив наверх, на мужскую половину, где по-прежнему находилась Любава.

Мол, ныне у них строжайшее повеление первого воеводы князя Мак-Альпина вообще никого не пускать к престолоблюстителю, окромя самого воеводы, государя и... сестры царевича, и приказ сей отменить не вправе даже сам Федор Борисович.

– Да вы чьи холопы?! – возмутилась она.

– Мы не холопы, – холодно заметил один из ратников. – Мы – гвардейцы.

Новое, незнакомое слово, которое ей до того ни разу не встречалось, почему-то оказало на нее магическое воздействие – она поперхнулась, некоторое время изумленно взирала на караульных, словно не веря тому, что услышала, а потом молча развернулась и потопала прямиком на свою половину.

Правда, позже, ближе к вечеру, стоило мне появиться, как она вновь возбудилась, принявшись красочно и сочно выдавать характеристику сестре Виринее, заодно уверив меня, что уж теперь-то ни о какой затее она и слышать не желает, участвовать в чем бы то ни было отказывается, и вообще, чтоб этой любительницы почесать уд[30] у царевича тут нынче же и близко не было, причем немедля.

Нет, я уже знал, что царица в ярости, невзирая на наличие высокого титула, может ругаться, как базарная торговка с Пожара, если только не похлеще, но что так часто...

Угомонить ее мне удалось не сразу, да я особо и не пытался – пусть выпустит лишний пар, а то вон как кипит, поэтому поначалу я попросту помалкивал, делая вид, что со всем согласен, и лишь меланхолично кивал в такт и крякал, услышав особо забористое выражение, грустно размышляя.

Откуда вдруг из нашего народа,

Что солнцем и поэзией богат,

Поперла эта темная природа,

Которая зовется – русский мат?..[31]

А тут ведь царица все-таки, так что и вовсе удивительно. Не иначе как родной батюшка научил, некто господин Малюта Скуратов. Но его поминать я не стал, тем более что уже высказал это предположение чуть раньше, в день приезда Дмитрия в Москву, и повторяться ни к чему.

Оставалось лишь внимательно слушать и одобрительно покачивать головой при особо удачных оборотах. Что там еще? Ого! Ишь как загнула.

Затем мне стало скучно – вдовушка начала повторяться, – и я даже один раз зевнул, правда, аккуратно, прикрывая рот ладонью, особенно когда пошел перечень монастырей, куда надо засунуть мерзавку. Правда, Соловки в нем не прозвучали. Наверное, потому, что это мужская обитель.

Ах, прямо сей момент надлежит гнать ее из Москвы поганой метлой? Во как! Ага, чичас! Прямо так и разбежался, мадам, выполнять твои суровые приказы. А в двадцать четыре часа за сто первый километр ее отправить не требуется? А то я и это запросто – кони быстрые, для них сотня верст не проблема.

Вот только если ты из-за каких-то пуританских заморочек готова наплевать на собственную дочь, то я, если понадобится для спасения царевны, приволоку Федору не одну, а целый десяток таких девок, и пусть твой сын их окучивает со всем пылом юношеской страсти.

Жалко, что ли?

Но оставлять совсем без внимания это праведное возмущение было никак нельзя – с нее и впрямь станется испортить ту кашу, что я потихоньку начинаю заваривать, так что одновременно с киванием головой я быстро прикидывал нужные доводы, способные заставить Марию Григорьевну изменить свою точку зрения.

Их нашлось несколько, но в конце отыскался особо душевный, можно сказать, убийственный. Нечто вроде козырного туза, который крыть ей точно будет нечем.

Едва она остановилась, чтобы перевести дыхание, как я хладнокровно заметил, что Мария Григорьевна, разумеется, может действительно отказаться от собственного участия в затее с подменой и даже вправе вовсе отменить эту затею, вот только в этом случае ей придется смириться, что сестра Виринея... поедет с нами в Кострому.

От такой наглости царица временно лишилась дара речи. Пока она, как выброшенная на берег рыба, беззвучно открывала и закрывала рот, силясь вымолвить хоть слово, я успешно закончил свое краткое сообщение.

Дескать, воспрепятствовать монахине я не в силах, и более того, даже если откажусь ее взять с собой, то вне всяких сомнений она самостоятельно доберется до Костромы, дабы помолиться и смиренно преклонить колена близ Ипатьевского монастыря, а уж далее...

Продолжать не стал.

Пусть лучше Мария Григорьевна сама додумает, что произойдет далее – красочнее выйдет, тем более что у женщин воображение богаче, чем у мужиков.

У-у-у, как лицо скривилось. Значит, с фантазией у вас, мадам, полный порядок.

Ну а теперь тяни, вдовушка, логическую цепочку дальше, к выводу, что как ни крути, а не мешать, и более того, помогать готовящемуся спектаклю в твоих собственных интересах.

Так, вроде бы и это дошло.

Ну что ж, теперь, когда скандал в прошлом, остается довести до сведения всей семьи, что представление не только переносится по времени, но и существенно меняет свой сюжет.

Причины тому были очень весомые...

Глава 11

Тайный союзник

Это случилось днем, когда я, выполняя распоряжение Дмитрия, продолжал разговор с Басмановым относительно введения новшеств.

Заканчивал я предложением о развитии народного образования.

Первый неизменный вопрос, который поначалу задавал Петр Федорович: «Во сколько обойдется эта затея?»

Иногда к нему прибавлялось ехидное замечание-пояснение. Мол, он бы не стал спрашивать, но уж больно казна царя-батюшки за последнее время шибко оскудела. Чьими трудами, он не уточнял, но и без того было ясно – не иначе как Запон рассказал, а дьяк Меньшой-Булгаков добавил.

Поначалу я терпеливо пояснял, что взял для Федора Борисовича ровно столько, сколько ему пожаловал Дмитрий, к тому же денег у Дмитрия, судя по тому, как он щедро авансирует своих наемников из числа ляхов, думается, предостаточно.

Потом перестал, поняв, что слова боярина являются не обвинением, а тонким намеком на возврат, пускай частичный. Ну и пусть себе намекает, а я толстокожий и все равно ни единой полушки отдавать не намерен.

– Сущие копейки, – гордо заявил я.

– Ну да, – усмехнулся Басманов. – На одних токмо учителей тыщи рублей уйдут.

– А вот учителя вообще для казны бесплатны, – пояснил я.

– Это как? – удивился он.

– Сыскал я кое-что в Стоглаве[32] и нашел, что обязанность учить детей вменяется служителям церкви. Прямо так и сказано: «...также бы учили своих учеников чести и пети и писати, сколько сами оне умеют, ничтоже скрывающе, но от бога мзды ожидающе, а и зде от их родителей дары и почести приемлюще по их достоинству».

Насчет своих поисков – тут я приукрасил. Самому бы мне копаться в этом тексте не меньше недели, а потому задача изыскать нечто подходящее была поставлена Еловику, который с нею блестяще справился.

Мне оставалось только выучить наизусть и процитировать – по возможности без запинки. Так я и сделал, потратив накануне чуть ли не полчаса на зазубривание.

– И кто ж из родителей деньгу тратить захочет? – усмехнулся Петр Федорович.

– А почему они обязаны ее тратить? – возразил я. – Там ведь как сказано? Дары. А они, насколько я понимаю, дело сугубо добровольное – коль не хочешь, так и не давай. Почести же вообще вещь не материальная, но духовная – похвала, словесная благодарность и прочее.

– Тогда учить не станут, – пожал плечами Басманов. – Чтоб попы задарма трудились – таковского я отродясь не слыхал.

– Помимо того что это является их прямой обязанностью, которая указана в Стоглаве, надо добавить и еще одно – каждый из священников, который в своем приходе не заведет школу в течение года, лишается его. Как?

Боярин в ответ покрутил головой и с сомнением спросил:

– Думаешь, они согласятся на такое?

– Уверен, что согласятся, – безапелляционно заявил я, – но только если Дмитрий именно сейчас переговорит об этом с архиепископом Игнатием. Чтобы государь избрал его в патриархи, владыка много чего наобещает. Надо, чтобы он сделал это письменно, дабы потом не смог отвертеться.

– Избирает патриарха собор, – поправил меня Басманов. – Да и решения такие тоже принимать собору.

Я улыбнулся, давая понять, что в кухне избрания высшего духовенства на Руси давно и прекрасно разобрался и речь сейчас идет не об официальном, а фактическом положении дел.

– Что же до собора, то он примет решение в нашу пользу, – заверил я боярина. – Не забывай, что все расходы несут бельцы[33], ибо в том же Стоглаве сказано, что учителей выбирать из «добрых духовных священников и дьяконов и дьяков женатых и благочестивых». На соборе же все как раз наоборот – вершат всем чернецы[34]. Им лишних расходов не предстоит, а сытый голодного не разумеет.

– А ведь и впрямь, – усмехнулся Басманов. – Но как же бумага, чернила и прочее? За них-то уж всяко платить из казны.

– В Стоглаве сказано «учили бы есте своих учеников грамоте довольно, сколько сами умеете учить», – напомнил я. – Вот пусть и учат. Смогут без бумаги и чернил – пожалуйста, но если нет, тогда пусть покупают. А чтоб проявляли старание и усердие, а не относились к этому делу наплевательски, ввести правило: «Если свыше половины учеников во время годовой проверки выкажут неудовлетворительные знания, поп опять-таки лишается прихода».

– Ловко у тебя выходит, – присвистнул Басманов.

– Не у меня, – поправил я его, – а у тебя с Дмитрием. Я ведь лишь мысли подкидываю, а вершить все тебе и ему. Школы же строить всем обществом, только в указе сразу определить все размеры, количество столов и лавок и прочее. Да вот, возьми, чтоб не мучиться понапрасну, то, что я накидал...

Петр Федорович уважительно принял от меня толстенький свиток, развернул его и некоторое время старательно читал. Дело шло туго – по-моему, его образование осталось на уровне первоклассника, только по складам, так что дальше первого десятка строк он не продвинулся и отложил рулончик в сторону.

– Надо ли так уж расписывать? – усомнился он. – Как-то оно...

– Иначе попытаются сэкономить, – пояснил я и успокоил: – В том тоже ничего зазорного нет. Вон даже господь бог и то, когда заказывал Моисею изготовление ковчега для своего откровения, все расписал в подробностях. В длину два локтя с половиной, в ширину и высоту по полтора локтя, даже про кольца по краям и про херувимов упомянул. Да что кольца, когда он и про дерево, из которого должен быть изготовлен ковчег, и то не забыл – чтоб непременно из ситтима. Так что наш государь в своем указе поступит точно так же.

– Ишь ты, все предусмотрел! – восхитился Петр Федорович.

Позже дошли и до флота, про который, как сказал Басманов, государь повелел все выпытать из меня до тонкостей – не иначе как Дмитрию загорелось пришлепнуть себе на плечи адмиральские эполеты.

Я вспомнил Алеху и нахально заявил, для пущей важности прилепив к званию даже голландскую приставку, что есть у меня на примете один толковый гросскапитан. Нынче он занят, отдыхает от трудов праведных, но к весне будет как штык, да и не нужен он зимой, поскольку сейчас надо назначить смышленого и ответственного человечка для... рубки и заготовки леса, которому нужно время, чтобы просохнуть.

– Чай, не изба – к чему сушить-то? – не понял боярин. – Все одно дерево-то это в воду погружаться будет, так зачем?

В ответ я обидчиво посоветовал, если моим словам веры нет, подойти и спросить об этом у любого английского моряка. Они точно знают, сколько надлежит вылеживаться срубленному лесу.

Кончилось дело тем, что Басманов еще и попросил у меня прощения. Намеком, разумеется.

Затем последовало обсуждение нюансов, связанных с созывом Малой думы, и вопросов по проверке приказного люда.

Особенно ему понравилась предложенная мною система контроля за выполнением распоряжений в приказах.

К сожалению, многого он до конца не понимал, поэтому все время уточнял и переспрашивал, так что провозились мы с ним до полудня, но самое интересное я выдал ему ближе к вечеру.

Было оно не столько интересным, сколько... практическим, то есть направленным к ближайшей и притом весьма солидной выгоде боярина.

Если кратко, то называлось мое предложение Малым советом ближних людей, в который Дмитрий Иоаннович должен был включить не бояр, исходя из их старшинства и заслуг предков, а настоящих единомышленников.

И никого из родовитых туда не брать принципиально, а если Дмитрий захочет сунуть в него молодых, но из числа родичей старой знати, отговорить, ссылаясь на то, что они, как родичи, все равно будут тянуть к своим и при принятии решений поступать из интересов рода, а не Руси.

Особо много людей туда тоже включать не надо, да и не сыщется сейчас столько людей из тех, кто искренне, от души поддерживают Дмитрия. Опять же гвалт, споры, шум и решение быстро не примется, а царь нетерпелив, поэтому лучше, если на первых порах будет не больше десятка.

– Коль государь так любит красивые имена, можно назвать его Тайной канцелярией его императорского величества, – недолго думая выдал я название.

Басманов оживился, но сразу нахмурился и даже начал покусывать левый ус. Это у него, как я успел заметить, явный признак того, что он всерьез погружен в раздумье.

Понимаю, гадает, кого бы туда запихнуть. А ведь если исходить из психологии человека, то тут особо и думать не надо. Подсказать, что ли, с учетом своих планов...

– А ты не гадай особо, – хмыкнул я. – Сам ведь говорил, что ляхи не опасны, вот и дай понять Дмитрию Иоанновичу, чтоб включил в него тех, кто будет занят в первую очередь новшествами, да так ими увлечется, что забудет обо всем на свете.

Петр Федорович оставил ус в покое и изумленно уставился на меня, а я хладнокровно продолжил:

– Например, секретарь его, Ян Бучинский. Можешь еще включить думного дьяка Афанасия Власьева – он тоже на выдумки горазд. Князь Иван Хворостинин тем более для тебя не опасен, ибо пиит, а они, – я выразительно повертел пальцем у виска, – все не от мира сего. Заодно Дмитрия Пожарского – служака честный. Да и будущим патриархом не пренебрегай – владыка Игнатий и смышлен, и умен, опять же всегда будет отговорка от бояр, что хоть и келейный совет, а все его решения одобрены главой церкви.

– А ты откуда взял, над чем я думаю? – озадаченно спросил он.

– В душах людских иногда столь же легко читать, яко в открытой книге, – высокопарно произнес я.

– А еще туда включить... – начал было он.

– Нет, меня не надо, – рискнул я угадать еще раз и попал в точку – вновь изумление на лице боярина, на сей раз граничащее уже со страхом:

– Ты что же, и мысли читаешь?

Кажется, я перебрал. Ладно, исправимся, поясним:

– А о ком еще тебе думать, коль я предложил такое? В чем– то и моя выгода должна быть, вот и догадался. – И повторил: – Но меня не предлагай и, если он сам захочет предложить своего престолоблюстителя, тоже отвергай.

– Ты... против Федора Борисыча?! – совсем обалдел он.

– Я всегда за него, потому и... отказываюсь от такой чести. Сошлись на то, что он ныне едет в Кострому, а туда всякий раз кататься за советом – больно долго ждать ответа.

– Тебя он, положим, может и тут оставить, – настороженно поправил меня боярин.

– Ни к чему. Тут вообще стой накрепко против. Пусть государь думает, что ты ко мне враждебен.

Басманов молчал, ожидая продолжения. Пришлось пояснить причину, ибо ореол стопроцентного альтруиста мне ни к чему – слишком редкая птица, чтобы ему верили.

– А выгода у меня самая прямая – мы ж с тобой в одной лодке. Если кто-то попробует ее расшатать, он, считая тебя моим врагом, пойдет именно к тебе, как к любимцу государя. Кто иной, вроде Шуйского, напротив, метнется к нам с царевичем. Дальше продолжать?

Боярин мотнул головой. Ну вот и славно. И я, предвкушая возможность заняться собственными делами, откинулся на спинку стула и облегченно спросил Басманова:

– Все?

– Почти, – кивнул он и замялся в нерешительности, явно желая что-то сказать и в то же время колеблясь – надо ли.

Я не торопил, молча глядя на него и ожидая, что победит – осторожность или желание предупредить меня о чем-то тайном, выдав некий секрет государя, иначе чего бы боярин колебался с выбором.

– Тута вот чего, – отдал он предпочтение последнему. – Уж больно ты много чего сотворил к моей выгоде. Потому хочу добром за добро отплатить. Там перед самым отъездом я к тебе проститься приеду, но не просто, а с указом государевым... Надобно, чтоб ты его... – И вновь последовала затяжная пауза.

На сей раз Басманов смотрел на меня в ожидании ответа, а я ждал продолжения.

Не дождавшись моего согласия или хотя бы утвердительного кивка, Петр Федорович неуверенно продолжил, но все так же уклончиво:

– Ты, князь Федор Константиныч, зело умен. Лета младые, да глава такая, ровно ты столько же лет прожил, сколь те старцы, что до Потопа. Но ныне ты лучше смирись. Сам ведаешь – плетью обуха не перешибешь, и перечить царю все одно что супротив ветра плевать.

– Так ведь смотря какое повеление, – осторожно произнес я. – Мне про честь забывать негоже. – И съязвил: – То для меня потерькой отечества обернется, потому указ указом, а коль выполнять зазорно, то...

Следующая пауза оказалась самой длительной. Я ждал конкретных слов, а Басманов все колебался, но затем не выдержал и бухнул:

– Для тебя и вовсе убытка никакого. Боюсь токмо, Федор Борисыч осерчает да взъерепенится, так ты бы того, унял его вовремя.

– Да ты не ходи вокруг да около, – посоветовал я. – Валяй напрямую. Понимаю, что Дмитрий Иоаннович молчать тебе велел, но ты уже меня немного знаешь, я попусту трепать языком не стану. Коль мы с тобой в одной лодке, так чего чиниться? Сразу скажу, если речь идет о скарбе каком, который государь пожелал у себя оставить, не жалко. Отдаст его Годунов. Только непонятно, почему перед самым отъездом – неужто раньше нельзя было? Или это тоже чтоб унизить?

Басманов уныло усмехнулся и вдруг зло шарахнул кулаком по столу, после чего порывисто вскочил со своего стула и подошел – нет, почти подбежал – к двери.

Приоткрыв и убедившись, что за нею никто не стоит и в коридоре тоже никого, он плотно прикрыл ее и, повернувшись ко мне, мрачно произнес, понизив голос чуть ли не до шепота:

– В указе том будет сказано, что государь повелевает оставить в Вознесенском монастыре Ксению Борисовну Годунову, ибо негоже невесте...

Словом, он повторил то, что уже сказал мне Дмитрий накануне.

Итак, что же у нас получается?

С одной стороны, Басманов четко определился, что он с нами, ибо по сути дела сдать Дмитрия – это весьма многозначительный поступок. Кроме того, ясно, что никаких дополнительных гадостей нам с Годуновым не учинят – тоже хорошо.

С другой же...

Выходит, Дмитрий все-таки решил подстраховаться, не полагаясь на меня. Это не просто плохо – совсем никуда не годится, ибо пока все сказано им на словах – одно. Прямое нарушение письменного царского указа – совершенно иное.

Значит, надо попытаться его не допустить.

Я кивнул и решительно встал с места, но путь к двери, хотя и не собирался выходить, загородил Басманов.

– К государю не иду, – предупредил я его. – Понимаю, что труд напрасный и тем я ничего не добьюсь, а вот тебя подведу. А встал, потому что сидеть притомился, да и лучше думается, когда на ногах. Что до предупреждения, то благодарствую, Петр Федорович. Может статься, отплачу тем же, коль случай представится. Указ же и впрямь не того, но... я поговорю с Федором Борисовичем.

– Вот и славно, – облегченно заулыбался Басманов. – А то уж больно меня опаска брала, что царевич норов свой выкажет, а государь в наказание возьмет и скинет с него наследство свое.

– А тебе чего бояться? – рассеянно спросил я, продолжая вышагивать по комнате и лихорадочно размышлять, как мне избежать указа. – Царь наш молод. Скоро женится, дети пойдут, так что все равно через несколько лет с Годунова титул снимут.

– Токмо лета енти еще прожить надобно и наследников дождаться, – мрачно поправил он меня. – А коль случись что поране, так оно и вовсе худо выйдет. Да ты сам помысли. Ежели царевича в зачет не брать, выходит, иные о себе заявят, а их, Рюриковичей-то, на Руси пруд пруди. Тут тебе и Шуйские, и Воротынский, а следом ростовские княжата ринутся да ярославские – эвон их сколь. Вот и учинят грызню всякие Пожарские, Хворостинины, Лыковы да прочие.

– Романовых забыл, – машинально заметил я, чтобы хоть как-то поддержать разговор, да и интересно стало, что о них скажет боярин.

– То жирно для них будет, – поправил он меня. – Ежели всяких поминать, кой в родство с царем через бабью кику[35] влез, то и вовсе со счета собьешься. У одних Сабуровых почитай аж цельных две бабы в царицах ходили[36]. Да что там далеко лазить, вон хошь моего родича Гаврилу Григорьевича Плещеева, к примеру, взять. Он доселе на бабе из царского роду женат, так что ж его, на царство сажать?

– Как это доселе женат? – удивился я.

– А вот так и женат, как все люди женятся, – туманно заметил Басманов, но пояснять не стал.

Лишь позже, да и то случайно, я узнал, что Петр Федорович, деликатно говоря, несколько преувеличивал. Не из царского рода Мария Мелентьевна Иванова, которая была супругой его родственника Гаврилы, поскольку Иван Грозный вообще не женился на ее матери, красавице-вдове Василисе Мелентьевой.

Может, потом бы и женился, кто знает, да не успел – умерла она. Так что женище она была, то есть любовница.

А Басманов продолжал:

– Обо всех их памятать, дак тогда уж сызнова Годуновых бери – они-то куда боле прав имеют, ибо из их рода не токмо царица Ирина Федоровна была, но и сам государь Борис Федорович.

Я снова уселся – раз ноги не помогают мыслительному процессу, так чего им без толку вышагивать.

– Значит, много, говоришь, на Руси Рюриковичей расплодилось... – Я всячески тянул время, ибо ничего не придумывалось.

– Если б токмо они, а то и Гедеминовичи[37] вой подымут.

– Например, родичи твои, Голицыны, – усмехнулся я.

– Не они одни, – огрызнулся он. – Ты в наших родах худо ведаешь, князь, а ведь там от того же Наримунта и Хованские, и Куракины корень свой тянут, от Евнутия – Мстиславский, Трубецкие же и вовсе от самого Ольгерда. Поначалу за шапку Мономаха раздерутся...

– То есть как раздерутся? Соборно же царя избирать станут, – возразил я, выстукивая костяшками пальцев барабанную дробь по столешнице.

Ну ничегошеньки не шло в голову, хоть ты тресни.

– Вот всем собором и раздерутся, – выдал мрачный прогноз Басманов.

– Когда Годунова избирали – не разодрались ведь.

– Тогда народ токмо его одного и ведал, потому и согласие в людях имелось, а из нынешних поди разбери, кто худ вовсе, а кто токмо наполовину. Но главное – нам с тобой от любого, кто б ни уселся на престол, добра ждать неча. Родовитых, знамо, приветит, а что до таких, как мы... – И досадливо поморщился, даже не став продолжать.

– Значит, потерпеть предлагаешь, – вздохнул я, изображая неудовольствие.

– Авось чуток совсем, а там – опосля свадебки с князем Дугласом Ксения Борисовна все одно отрезанным ломтем станет, – добавил боярин еще один аргумент.

Что ж, откровенность за откровенность, тем более когда в голову ничего иного не приходит.

– А ты видел, как сам Дмитрий Иоаннович на царевну глядел? – напомнил я. – Не думаешь, что он ее для себя оставить решил?

– Тому не бывать – бояре не допустят, – сразу, без колебаний ответил он. – Мало того что царевич в наследниках, так

еще и сестра его в царицах... – И убежденно повторил: – Нет, не бывать.

Оказывается, у Басманова и в мыслях нет, что Дмитрий может сделать ее наложницей. Впрочем, ничего странного – все-таки царевна, потому и не думает о такой наглости. Намекнуть? Пожалуй, не стоит, а то получится, что я сам подал ему идею.

Тогда спросим о другом.

– Лучше пусть Марина Мнишек?

– Не просто лучшей, а гораздо, – поправил он меня. – Мнишки – чужаки. Родичам ее на Руси все одно делать неча. Приедут, попируют на свадебке, да и прочь подадутся. Потому и проще боярам, чтоб невеста из ляхов. У кого подходящей по возрасту девки нет – те и вовсе рады-радешеньки станут. Да и прочие не больно-то ерепениться учнут, лишь бы государь у кого иного дочку в женки не взял. А то возьмет, к примеру, братаничну[38] мою – всем прочим обидка. А она у меня аккурат в нужных летах, шешнадцатый годок пошел.

Я продолжал поощрительно кивать и рассеянно слушал его рассуждения, но тут Петр Федорович совершил такой резкий кульбит, что я чуть было не подскочил на стуле, оторопев от неожиданности.

– Ты бы, княже, замолвил словцо пред Годуновым, когда он о женитьбе задумываться учнет.

– Ты это о чем? – поначалу даже не понял я.

– Так о братаничне, о ком же еще, – простодушно пояснил боярин.

Я изумленно воззрился на него, а Петр Федорович продолжал невозмутимо расписывать прелести своей племянницы:

– Фетинья Ивановна девка хошь куда. И ликом взяла, а уж статью и вовсе. Ныне и то изрядна. Можа, дородством и уступит Ксении Борисовне, так ведь лета у нее покамест не те, а пройдет годок-другой, глядишь, и пошире ее в стане раздастся. Эвон сарафанец уже и ныне что спереду, что сзаду оттопыривается изрядно, а то ли еще будет.

Ну чисто как про породистую свиноматку. Осталось только выяснить, как у нее с приплодом – сразу по десять поросят или всего семь-восемь зараз.

А следом за подробным описанием где, что и в какую сторону торчит, последовал и недвусмысленный намек в мою сторону.

Дескать, если Годунов почему-либо откажется от нее, то уж для князя Мак-Альпина она в самый раз, ибо весьма лакомый кусок, жирнее которого ему – то есть мне – все равно не отхватить, поскольку хоть я и потомок шкоцких королей, но должен понимать, что на Руси пока что никто, а держусь наверху только из-за близости к Федору Борисовичу. Если же он рухнет, то и мне тоже несдобровать.

Зато за счет Фетиньюшки могу удержаться на плаву, что бы ни случилось с Годуновым.

– А у нас хошь Рюриковичей и не было, одначе род уважаемый, ажно от Федора Бяконта ниточка тянется. Пращур, Ляксандра Федорович, коего Плещеем[39] прозвали за стать могутную, родным братом святому митрополиту Алексию доводился. Да и сестры его, Иулиания с Евпраксией – тож святые, – расписывал он все прелести и выгоды моей женитьбы. – Потому за тебя не токмо я при случае встану, но и прочие подымутся – и Иван Васильевич, и Алексей Романович, и Григорий Андреевич...

Так и захотелось сказать: «Огласите, пожалуйста, весь список». Это мне припомнилась фраза из кинокомедии Гайдая. А впрочем, тут и просить не надо – вон как чешет, хоть и без бумажки, а как по писаному...

– ...И в других градах подмога сыщется – в Воронеже Иван Дмитриевич Колодка сидит, в Верхотурье, кое ныне тоже Годунову отдано, Иван Евстафьич Неудача воеводствует, в Пелыме Гаврила Григорьич...

Он сыпал и сыпал именами, а мне оставалось лишь удивляться, как наши предки, то есть теперь-то уже мои современники, но все равно, как ни крути, предки, держались друг за дружку.

Я вот знаю только, что мой дед родом с Урала, да и то лишь потому, что об этом часто повторял дядя Костя: «Мы с Урала!», хотя он-то как раз к нему никакого отношения не имеет – где Урал, а где Кемерово, в котором он родился и жил почти все время.

Так вот кто-то ведь у деда остался на Урале. Он-то еще помнит об этих двоюродных и троюродных, хотя связей не поддерживает, а уйдет из жизни, и вообще все забудется, как не было.

Здесь же совсем иная картина, аж завидно.

Ладно, это все лирика, к тому же Петр Федорович наконец-то закончил оглашать весь длиннющий список и вопросительно уставился на меня.

Пришлось пообещать при случае замолвить словцо Годунову – куда ж тут денешься, тем более что боярин, перед тем как услышать от меня ответ, еще и недвусмысленно намекнул, что дьяк Казенного приказа Меньшой-Булгаков уже шел с докладом к государю, но был вовремя перехвачен Басмановым.

Одним словом, ныне Петру Федоровичу доподлинно известно, сколько именно взято из царской казны.

– Уговор токмо о серебреце был, а ты ж и на блюда с каменьями длань наложил. Опять же статуй златой к рукам прибрал. Ну да господь милостив – авось не проведает государь о том, ежели я... помолюсь с усердием, – заметил боярин. – Да и негоже мне всякой хуле на своих родичей, пущай и будущих, верить.

И как тут не пойти на сделку, благо, что я оговорил весьма приемлемые условия. Мол, пока вести речь о сватовстве рановато – надо выждать.

Правда, первую причину боярин отмел с ходу.

Стоило мне упомянуть, что царевичу поначалу надо бы войти в мужскую стать, дабы знать, как управляться с невестой ночью, как Басманов сразу же возразил, что некая монахиня, как ему думается, живо обучит престолоблюстителя, если только уже не обучила, ибо дурное дело нехитрое.

Что ж, нет худа без добра – зато теперь я знаю точно, что среди годуновской дворни у него имеется как минимум один осведомитель.

Вторая причина ему тоже пришлась не по душе.

Дескать, учитывая, что времени с тех пор, как Петр Федорович перешел на сторону прямого врага Годунова, прошло всего ничего и раны от этого перехода – слова «предательство» я старался избегать – совсем свежи, затевать мне такой разговор сейчас все равно что загубить планируемую женитьбу на корню.

Опять же не следует забывать и о царице-матери, обида которой навряд ли уляжется так скоро.

Но тут ему возразить было нечего, и моим резонам он внял, а потому решили перенести разговор на следующее лето.

Если доживем...

Но пока велась речь о крупногабаритных достоинствах незабвенной Фетиньюшки, у меня созрела мысль, как попытаться не допустить оглашения указа.

Заметив Басманову, что негоже ставить потенциального будущего родича в унизительное положение, я предложил иной вариант.

Дескать, Федор послезавтра, то есть на сутки раньше, по доброй воле сам отвезет сестру и мать в Вознесенский монастырь. Боярин же как бы невзначай заглянет после обеда в Запасной дворец – нынешнюю обитель Годуновых, и получится так, что Петр Федорович сам убедится в отъезде обеих женщин.

После этого Басманов заедет к Дмитрию и доложит о том, что видел, а заодно и предложит отменить указ, который, получается, вообще не нужен.

Петр Федорович, не ведая моего коварства, охотно согласился, и я тут же поспешил к Годуновым извещать, что планы меняются как по времени, так и по исполнению...

Честно говоря, по пути к Запасному дворцу мне было немного не по себе – смущало искреннее, дружеское рукопожатие Басманова, а ведь я, по сути, подставлял боярина, которому впоследствии изрядно достанется, когда все вскроется.

Но, во-первых, мне некуда было деваться, а во-вторых, он сам виноват.

Не надо было шантажировать благородного шкоцкого рыцаря уличением в краже и вдобавок пугать своей толстой Фетиньюшкой, которую я успел возненавидеть заочно, хотя вполне возможно, что и несправедливо.

И потом, как знать – успеет Дмитрий вскрыть наш обман или нет. Если оставленные мною в Москве бродячие спецназовцы через пять-шесть дней организуют побег Любавы из монастыря, Петр Федорович тогда окажется вообще ни при чем.

Что же до Ксении Борисовны, то у нее тоже имеется оправдание – якобы она передумала выходить замуж за Квентина и, согласно разрешению Дмитрия, поехала в Кострому выбирать жениха по своему вкусу.

К тому же у нее заболело сердечко от недоброго предчувствия или сон плохой видела, вот она и решила самолично – а то вдруг не поверит – предупредить братца о грозящей ему страшной опасности.

Ого, а это мысль!

Заодно и Любаву выручу.

Девка, помнится, хорохорилась, что ей все равно ничего не будет, полагаясь на свои неотразимые прелести, перед которыми не устоит и сам государь. Так-то оно так, но ведь Дмитрия в этом деле не сравнить с желторотым Федором, поэтому может и не клюнуть.

Нет уж, куда проще и надежнее подстраховаться именно таким образом.

И пусть Дмитрий, когда узнает о поспешном отъезде царевны, только попробует заикнуться про потерьку или утерьку чести. Я хоть и мирный человек, но тут огрызнусь так, что мало ему не покажется, тем более что подходящих тем для сарказма у меня просто завались.

Глава 12

Игра в десять рук

Поначалу, разумеется, пришлось наводить порядок в благородном семействе и гасить разгоревшийся пожар страстей, о котором уже поведал ранее.

По счастью, Мария Григорьевна вскоре гневно удалилась на свою половину, а я повел братца с сестрой в покои Федора. Игра-то предстояла, образно говоря, в десять рук, следовательно, необходимо было и присутствие Любавы, которую следовало обезопасить – царица и впрямь могла расцарапать лицо послушнице, если бы вдруг вернулась.

Недостающая участница, которую я решил привлечь, учитывая опасность со стороны тайных осведомителей, была... Резвана.

Появилась она у меня не так уж давно, всего полтора месяца назад, как раз в то время, когда я, говоря на жаргоне Алехи, чалился в утробе прабабки Матросской Тишины, то бишь сидел в одной из камер, расположенных под Константино-Еленинской башней.

Взяла ее в услужение Марья Петровна.

Она уже давным-давно, еще в Ольховке, хотела подыскать себе помощницу, да все как-то срывалось.

Из числа имеющихся дворовых девок тоже подходящей кандидатуры не нашлось, а вот во время очередного блуждания по подмосковным лугам в поисках нужных травок и корешков Петровна совершенно случайно натолкнулась на шестнадцатилетнюю деваху, которая занималась тем же самым.

Правда, интерес Резваны был, как выяснила моя ключница, больше гастрономический, но главное заключалось в том, что девчонке это нравилось вообще, то есть она была бы не прочь и расширить свои познания касаемо местной флоры.

Да и понравились они друг дружке. Девчонка Петровне за пытливость и смышленость, а моя травница Резване за обилие знаний, до которых юная дочка гончара была страсть как охоча.

Разумеется, спросили дозволения у отца, который поначалу воспротивился, что Резвана станет холопкой, но, когда Марья Петровна быстренько растолковала ему ситуацию, сразу дал согласие.

Еще бы, где он найдет другую такую дуру, которая не просто согласна бесплатно обучать девку, но еще и обязуется каждый год отдавать ему за нее по пяти рублей, и это помимо харчей, ночлега и даровой одежи.

Вот так и появилась на моем подворье эта худенькая девчонка.

Кстати сказать, хоть Резвана в основном занималась с Петровной, но свою кулинарную практику она не оставила, что я заметил уже на второй день после того, как сам объявился на Никитской.

Нет, не хочу сказать худого – и до нее тоже было все очень вкусно, но Резвана ухитрялась сделать любое кушанье куда более ароматным.

Не всегда у нее доходили руки до горшков и чугунков – у Петровны посидеть на месте не больно-то получится, та еще хозяйка, – но уж когда выпадала свободная минутка...

Словом, стоило мне сесть за стол и уловить аромат, идущий из печи, где томился чугунок со свежим варевом, как я уже безошибочно мог сказать, колдовала сегодня ученица травницы над ним или ее руки до стряпни не дошли, поскольку было некогда.

Меня она, к слову сказать, почему-то очень сильно боялась, но извечное женское любопытство пересиливало. Когда я принимался за еду, в приготовлении которой она участвовала, то точно знал, что за дверью, ведущей на женскую половину, непременно затаилась худенькая девчушка, подглядывающая в щелку в ожидании оценки ее очередного новшества.

Реагировал я всегда бурно, подвывая от восторга и урча от наслаждения, каковое время от времени подтверждал различными возгласами: «Мм, что за прелесть! О-о-о, язык можно проглотить! А-а-а, пальчики оближешь!»

Кстати, если преувеличивал, то самую малость – там действительно от одного только запаха слюной можно захлебнуться, да и вкус был соответствующий. Вот уж никогда бы не подумал, что всякие там коренья и травы могут придать простой еде эдакую пикантность.

После третьего или четвертого по счету восторженного восклицания слышался удовлетворенный вздох и характерное, не спутаешь, шлепанье босых ног по лестничным ступенькам – довольная Резвана убегала наверх, вознести богу благодарственную молитву, что и сегодня князю все пришлось по душе.

Кстати, насчет босых ног.

Незадолго до приезда Дмитрия в Москву я распорядился, чтобы Петровна приодела деваху, прикупив ей сарафан, сапожки, платочек и все прочее, но шлепанье босых ног все равно продолжалось.

Резвана недолго думая сложила все в сундучок, а потом, улучив удобную минуту, упросила свою хозяйку и учительницу разрешения подарить все это своей младшей сестре, которая собиралась замуж.

Вот такая простая душа.

Возможно, у девушки была не совсем артистическая натура, но другой такой же молодой у меня на подворье не имелось. Вот бойкая Юлька подошла бы наверняка, но она укатила с Алехой в Домнино – совет им да любовь, – а потому без вариантов.

Была мыслишка взять на эту маленькую роль кого-то со стороны – к примеру, еще одну монахиню из Никитского монастыря, но, как сообщила мне Любава, там подходящего возраста не имелось.

К тому же задача у Резваны была совсем простой, да и то лишь на случай, если Басманов попросит царевича показать монахиню, поэтому я надеялся, что послушная и толковая помощница Петровны с нею справится. С травами-то куда сложнее, а уж тут...

Ее с нами не было, но я рассчитывал растолковать девушке попозже, ибо роль-то у нее совсем пассивная и почти без слов.

Ближе к вечеру я собирался проинструктировать и монахинь из Никитского монастыря, которые должны были сопровождать Годуновых в Вознесенскую обитель.

Лучше бы без них, но... Учитывая осведомителя или осведомительницу, дворовых девок в качестве обслуги привлекать не следовало.

Роли у моей троицы – Федора, Ксении и Любавы – тоже были несложные, но вызубрить они их должны были назубок, в том числе и свои действия, если вдруг что-то пойдет не так, как планировалось.

Весть о том, что старая царица уходит в монастырь, да еще прихватив с собой дочку, облетела столицу с неимоверной быстротой.

Слухи, объясняющие это, ходили разные, но основной был прост и понятен. Мол, у Марии Григорьевны после смерти супруга давно имелось такое желание, но ныне она пребывает в немочи, а кто может обеспечить уход лучше родной дочери.

Ксения же Борисовна принимать постриг отнюдь не намерена, а потому собирается побыть подле матери столько, сколько необходимо для ее выздоровления, не более, а потом выехать к брату в Кострому.

Кто распускал его, думаю, пояснять не стоит.

Что же до остальных слухов, в том числе и самых нелепых, то тут сработал принцип «испорченного телефона». Далеко не каждый из услышавших от Игнашки или моих бродячих спецназовцев первоначальную версию сохранял ее как есть, норовя приукрасить, преувеличить и добавить свое – зачастую вовсе нелепое.

Словом, как обычно и водится в таких случаях, но тут уж ничего не попишешь – издержки производства.

Закручивать первоначальный сценарий пришлось изрядно, ибо осечки не должно было быть ни в чем.

Возков близ здоровенного крыльца Запасного дворца стояло аж пять штук, из них два крытых. Первый предназначался для прислуги и царицы-матери, второй для Ксении Борисовны, ее брата и... князя Мак-Альпина – куда ж без меня-то.

Был этот возок устроен хитро. Не зря с ним накануне поработали мои ратники под руководством опытного мастера из Колымажного двора.

Соблазненный перспективами на повышение в чине Лузгач, как его звали – уж очень он любил в свободное время щелкать тыквенные семечки, – охотно согласился на переезд в Кострому, благо, что тут его особо ничто не держало.

Ну а чтобы доказать свое мастерство, тем более не просто так, а за хорошую деньгу, Лузгач на моем подворье слегка нарастил задок у возка и сдвинул внутри него сиденья так, что образовался изрядный тайник.

Переход туда, сделав спинку заднего сиденья откидной, тоже постарались соорудить как можно более простым, с учетом того, что возиться с ним придется женщинам.

Два простейших запора вроде щеколды, размещенные так, чтоб их особо не было видно, надежно фиксировали его по бокам, а в случае необходимости, легко вращаясь, выходили из пазов, и спинка валилась на подушки сиденья – залезай внутрь, и все.

Единственное, что оставалось сделать человеку, забравшемуся в тайник, так это пристегнуть свисающую сверху полосу материи к возвращенной в прежнее стоячее положение спинке, на которой располагались три пуговицы.

Учитывая, что точно такой же златотканой узорчатой материей был обит весь возок, стык заметить можно было лишь при детальном осмотре, но уж такого я допускать не собирался.

Пребывание внутри тайника особо комфортабельным не назовешь – и темно, да и тесновато, особенно учитывая пышные формы будущих путешественниц, но с сиденьем Лузгач постарался на славу, сделав его максимально мягким и даже устроив там приспособления для рук, чтоб было за что держаться на ухабах.

Разумеется, мастер поинтересовался, для чего оно все, после чего предупрежденный мною Дубец, помогавший ему, воровато оглядевшись по сторонам, по секрету пояснил, что князь Мак-Альпин собирается провозить в нем особо дорогие товары, укрывая их от налоговых сборов, но тут же заставил поклясться, что Лузгач эту тайну никому, никогда и ни за что не разболтает.

Не прошло и часу по окончании традиционной послеобеденной дремы, как я подкатил в этом возке к Запасному дворцу, но не один. Вместе со мной ехали аж четыре монахини, которых я забрал из Никитского монастыря.

Была и пятая женщина, причем тоже в рясе, но о ней, сидящей в тайнике, кроме меня, никто не знал, ибо сложный процесс подмены начался.

Кстати, замечу, что даже небеса благосклонно взирали на мою затею – день выдался пасмурный, с грозно нависающими над землей тучами, так что складывалось ощущение, будто наступают сумерки, которые нам как нельзя на руку.

«Лишь бы дождик не пошел – лишнее, а так самое то», – оценил я погоду, вылезая наружу.

Приезд мой по времени совпал с появлением Басманова, который прибыл несколькими минутами ранее и сейчас о чем-то оживленно разговаривал с царевичем.

Выбравшиеся из возка монахини меж тем двинулись служить молебен на женской половине. Боярин продолжал торчать перед крыльцом, продолжая беседу с Федором.

Прислушавшись, я понял, что речь идет все о том же – Петр Федорович закидывал удочку насчет Фетиньюшки. Царевич, еще вчера предупрежденный мною, вел себя корректно, но отвечал уклончиво, отчего боярин горячился все сильнее.

Вот и хорошо, что он так увлекся, потому что по двору, низко опустив голову, уже шествовала Любава, торопясь незаметно проскользнуть к возку.

По счастью, ратники Басманова – а куда ж думному боярину без них – находились далеко, и, кроме ничего не подозревавшего возницы, прибывшего вместе со вторым крытым возком из царского Конюшенного двора, останавливать ее было некому.

Да и знала она, что сказать на этот случай: «Молитвенник забыла».

Тут тоже без обмана – слегка потрепанный псалтырь действительно оставался лежать на одном из сидений возка, вот только захватить его с собой должна была уже Резвана.

Куда идти после сеней, помощница моей ключницы, правда, не знала, но мои ратники были предупреждены заранее, куда ее провести.

Федор, четко помня мои наставления, работал строго по намеченной схеме, включая занятую позицию, то есть строго лицом к закрытому возку, где девушки менялись местами, чтоб Басманов, беседуя с царевичем, стоял к этому возку спиной.

Однако на всякий случай я тоже присоединился к Годунову и с ходу включился в разговор, принявшись цитировать вчерашние слова Петра Федоровича о многочисленных достоинствах Фетиньюшки.

Совсем уж фривольные вещи откинул – мне, как постороннему, негоже перечислять, где и как у нее торчит, – но зато добавил свой комментарий о белоснежном лице, черных соболиных бровях и медовых устах...

Излагал со всем вдохновением, так что даже сам боярин заслушался, особенно моим пассажем о том, что краса эта наследственная, ибо и дед Фетиньюшки тоже был славен своей внешностью, а значит, и дети у нее должны быть красивые.

Подменили девчата друг дружку быстро, уложившись в считаные минуты. Да оно и понятно – Резвана успела потренироваться на моем подворье, а Любава девка сама по себе сообразительная, да и пуговицы, на которые нужно было пристегнуть материю, пришиты здоровенные – не промахнешься даже на ощупь.

Но хотя никто не медлил, уложились впритык, поскольку боярин, как я и предполагал, все-таки не утерпел и помянул сестру Виринею, после чего, по-приятельски, на правах будущего родича, подмигнув царевичу, заметил:

– Показал бы, что ли. Уж больно охота хоть краешком глаза глянуть, что за краса добра молодца на грех подвигла.

Федор благодаря моему предупреждению был готов к такому повороту, поэтому не опешил, не остолбенел от неожиданности, разве что залился густой краской смущения, но такая реакция вполне объяснима.

– Может, не стоит инокиню пужати – она и без того в печали от греха содеянного, – протянул он, бросив на меня беглый взгляд.

Я кивнул и потер переносицу, давая понять, что все в порядке и показывать уже можно, но вначале, как и планировалось, пусть немного поупирается, а сам неспешно двинулся наверх, выстраивать предстоящую сцену.

Когда вновь спустился во двор, Басманов еще уговаривал. Увидев меня, царевич начал поддаваться, но окончательно сдался лишь после моих слов:

– А и впрямь, Федор Борисович, показал бы боярину сестру Виринею, коль ему так уж жаждется.

Годунов вздохнул и махнул рукой, соглашаясь, но твердо заметил:

– Токмо краешком. – Пояснив: – Она ныне в молельной – грехи замаливает, потому и негоже ее от богоугодного дела отвлекати. И без того в расстройстве превеликом – ныне сызнова в Никитский засобиралась, да не ведаю, вернется ли.

Это тоже по схеме – вдруг кто-то из тайных басмановских шпионов увидит Резвану, да и Ксении Борисовне, пока она будет пребывать в Никитском монастыре, нужна хоть одна верная прислужница – царевна все-таки.

Пока поднимались наверх – Годунов впереди, а мы с Басмановым следом, я еще раз предупредил боярина, чтобы тот обошелся без комментариев и даже не окликал несчастную монашку, дабы не вгонять девушку в краску.

Тот рассеянно кивнул и горячо поблагодарил меня за племянницу.

– Вот уж не чаял, что эдак рьяно просьбишку мою исполнять кинешься, – довольно улыбался он. – А ты видал, князь, яко Федор Борисыч себя вел? Не отринул сразу – то добрый знак. Может статься, и следующего лета ждать ни к чему – ранее управимся.

– А зачем? – возразил я. – К тому же ты опять забыл про Марию Григорьевну, которая, может, впрямую и не откажет из страха перед тобой, но непременно сошлется на то, что, пока година по ее супругу не миновала, не только о женитьбе, но и о сватовстве речи быть не может. А уж сейчас, когда даже глубокая печаль[40] не закончилась, о том и заикаться не след.

– Тут да, не подумалось, – повинился Басманов и принялся загибать пальцы, высчитывая конец этой глубокой печали, после чего сокрушенно протянул: – Стало быть, токмо чрез две седмицы опосля Покрова[41].

– И то лишь затевать разговоры, – напомнил я. – До того же ни-ни. И вообще, мой тебе совет: не торопись. Станешь спешить – все испортишь. Самое главное – словцо ты замолвил, а теперь он пусть думает, с мыслью свыкается.

– И то ладно, – кивнул Басманов.

Вел он себя около молельной скромно и дверь, слегка приотворенную Федором, открыть пошире даже не пытался, удовольствовавшись небольшой щелью, сквозь которую и разглядывал Резвану.

Та, как я ее и учил, не отвлекалась, продолжая стоять на коленях. Сделав вид, что нас не заметила, она по-прежнему молилась, беззвучно шевеля губами и поминутно крестясь и кланяясь перед огромным, во всю стену, иконостасом.

Расположил я девушку таким образом, чтоб ее лицо было вполоборота к двери и мы могли видеть немногое – щечку, часть носика да еще длиннющие ресницы.

Предосторожность нелишняя, учитывая, что Басманов пару раз бывал на моем подворье. Навряд ли он мог видеть Резвану – та, как правило, с женской половины спускалась редко, лишь для сбора трав или, если время позволяло, в поварскую, но вдруг...

Впрочем, судя по его взгляду, он на лицо особо и не смотрел, оценивая фигуру, после чего, уже на обратном пути, сдержанно одобрил выбор Годунова, но заметил, что стать у монашки жидковата.

Да и то, как я понял, понадобилась ему эта легкая критика лишь с практической целью выяснить вкус Федора – надо ли боярину далее откармливать свою Фетиньюшку или, напротив, слегка притормозить.

Насчет жидковатости я даже несколько обиделся – зря, что ли, Резвана по моему совету подсунула себе под рясу подушку, отчего заднее место выглядело у нее даже очень и очень ничего? А уж спереди, где отчетливо выпирал животик – там тоже была подсунута подушка, на мой взгляд, и вовсе с перехлестом.

Впрочем, о вкусах не спорят, и возможно, что у Фетиньюшки выпирает куда больше.

Зато я на обратном пути к крыльцу успел посоветовать Петру Федоровичу отказаться от проводов Марии Григорьевны до самых монастырских стен, чтоб в памяти царицы боярин остался неразрывно связан только с мирской жизнью, а не с гадкими воспоминаниями первого и самого горестного дня перехода к иной, монашеской.

Вроде бы согласился.

Когда дошло до посадки в возки, Басманов тоже не особо усердствовал, успев лишь деликатно выразить свое пожелание скорейшего выздоровления Марии Григорьевне.

Та и впрямь выглядела неважно, так что изображать недомогание ей нужды не было – лицо и без того отечное, мешки под глазами набухли, тяжелые веки норовили закрыть глаза, из которых безостановочно текли слезы.

Успел Басманов и заявить царевне, что есть в нем уверенность – пребывать в монастыре Ксения Борисовна будет недолго, ибо матушка ее, окруженная заботой и лаской, вскоре выздоровеет и перестанет нуждаться в уходе дочери.

Сразу после этого он торопливо попрощался с понурым царевичем, но, не удержавшись, подмигнул ему, кивая на верхний этаж, где оставалась пребывать моя Резвана.

– А уж мне деваться некуда, – развел руками я. – И рад бы следом за тобой, да повеление государя надлежит исполнить до конца, чтоб обошлось без указов.

Так, намек-напоминание сделан, и, судя по кивку Басманова, понял он его правильно.

Выехал боярин самым первым и некоторое время сопровождал нашу процессию, но недолго.

Когда мы остановились перед небольшими воротами в стене, тянущейся от основной кремлевской и до угла царского казнохранилища, он махнул мне на прощанье рукой и ускакал в царские палаты.

Вовремя, поскольку пришло самое удобное время осуществить новый обмен, а то в процессе движения перелезать туда-обратно девушкам будет затруднительно.

Менялись куда дольше, чем в первый раз. Меня в возке не было – ни к чему мешаться, но Федор потом рассказал, что заминка произошла из-за Ксении. Уж очень долго примащивалась царевна в тайнике.

Пришлось шепнуть пару слов ратнику, правящему передним возком со вдовой-царицей, и он кинулся затягивать резко ослабевшую подпругу у одной из лошадей.

Впрочем, все хорошо, что хорошо кончается, – наконец покатили дальше, огибая длинное каменное здание приказов, и прямиком между ним и подворьем князя Мстиславского, после чего направо, минуя Чудов монастырь, сразу за которым перед нами выросла каменная громада пятиглавого Вознесенского собора, удивительно похожего в своих очертаниях на Архангельский, а чуть погодя и ворота обители.

Прибыли.

Глядя на выходящую из возка Любаву, бережно поддерживаемую под руку Федором, а затем на насупленную Марию Григорьевну, ненавидяще взирающую на наглую монашку, я в душе еще раз порадовался тому, что настоял на их поездке в разных возках.

Цепкий глаз царицы в момент зафиксировал и пальцы рук сестры Виринеи, унизанные золотыми перстнями, и дорогое монисто на шее.

Пришлось срочно поспешить к неукротимой дочке Малюты и встать так, чтоб закрыть ей дальнейший обзор. Во избежание, так сказать.

– Не шибко ли много на ентой девке напалков да жиковин? – прошипела она, высказывая свои претензии. – Да и монисто тож с яхонтами да лалами. К чему ей ажно три иконы да пяток златых крестов на пронизках?[42] Одного бы за глаза.

– Она ж царевна Ксения Борисовна, – напомнил я шепотом. – Нарочно такое. Пусть лучше монахини любуются на ее перстни и кресты с иконами, чем смотрят на ее лицо.

И подумал, как взвыла бы Мария Григорьевна, если бы знала, что все эти украшения мы с Федором уже подарили Любаве.

Кроме монисто, разумеется. Его нельзя – родовое, и царевна передала его сестре Виринее уже в возке, при обмене местами.

Кстати, цена самим перстням была не столь уж и велика – в среднем по десятку рублей за каждый. Камни – да, достаточно солидные по размеру, а вот почти все, кроме двух, оправы были болванками, сработанными Запоном, поэтому ничего особенного собой не представляли.

Кроме своего веса, разумеется.

Впрочем, мой совместный путь с царицей был, по счастью, коротким.

Посторонним мужикам, не являющимся ближайшими родственниками сестер во Христе, внутри монастыря делать нечего, если только они не... спонсоры.

Так что я сразу перехватил по пути настоятельницу обители мать Анфису, которая самолично вышла встречать новых дорогих постоялиц, и та едва успела поприветствовать царицу, как была увлечена мною в ее личные покои.

Оглянувшись напоследок, я удовлетворенно кивнул – монахини Никитского монастыря шли, строго выполняя мои инструкции. Две деликатно поддерживали царицу под руки, а еще две следовали за ними, плотно сомкнувшись и наглухо закрыв обзор для Марии Григорьевны.

Даже если бы та пожелала оглянуться, чтобы посмотреть на своего сына, следующего с Любавой в хвосте процессии, она ничего не смогла бы увидеть, и это очень хорошо, иначе...

Дело в том, что «царевна Ксения» уж слишком старательно прижималась к своему братцу, да и обнимала она его не очень-то по-родственному. Словом, если бы Мария Григорьевна увидела торчащую из-под мышки сына прелестную головку сестры Виринеи, которую Федор еще и нежно гладил по щеке, то...

Деликатно говоря, ей стало бы неприятно.

Возможно, настолько неприятно, что она, не утерпев, высказала бы свое неудовольствие вслух, причем не дожидаясь момента, когда они зайдут в келью.

И я не думаю, что при этом царица соблюдала бы правила приличия и хорошего тона, следовательно, идущие навстречу прислужницы и любопытные монахини, стоящие чуть поодаль, услышали бы такое, чему доселе в стенах этой обители им внимать не доводилось.

Кстати, пару раз Мария Григорьевна оборачивалась, но тщетно – две рослые женщины, следующие между мамой и «дочкой», добросовестно перекрывали ей весь обзор.

Вклад я сделал достаточно дорогой – скупиться не следовало, но в то же время и не излиха, чтоб мать Анфиса впоследствии не сильно докучала своими благодарностями и не лезла в кельи к Годуновым.

Более того, попутно я еще и намекнул ей, что чрезмерное внимание, которое она проявит к царственной монахине, может пагубно отразиться на милостях со стороны государя, ибо тот весьма ревниво отнесется к этому, тем более когда тут же, в Вознесенском, расположилась его родная мать, инокиня Марфа.

Совет не лезть она восприняла с благодарностью, и я понял, что относительное спокойствие Марии Григорьевне и «царевне» будет обеспечено.

Едва было покончено с делами, как я сразу устремился к возку, дабы ободрить царевну, оставшуюся в одиночестве.

– А вот плакать ни к чему, – ласково заметил я, услышав приглушенные всхлипывания Ксении. – Не приведи бог, кто-нибудь услышит, и что тогда? К тому же слезы – хорошее подспорье для дурнушек, но гибель для красавиц.

– И сижу во тьме, и вся жизнь – сплошная тьма, – посетовала царевна, но послушалась и утихла.

– Отсутствие света еще не тьма, – поправил я ее и ободрил, напоминая: – Да и временное оно, так что вскоре ты, познав немногое горькое, сможешь с особым наслаждением смаковать сладкое, ибо тебе будет с чем его сравнить. Поверь, что так устроена жизнь – чтобы увидеть радугу, нужно пережить дождь.

– Твоими бы устами... – еле слышно шепнула она.

Ожидание длилось, наверное, долго, поскольку появившийся Федор первым делом озабоченно поинтересовался, как там сестрица, и повинился, что ранее уйти он никак не мог, ибо прощался, да тут еще матушка подзадержала с наставлениями.

Матушка или сестра Виринея?

Но я удержался от вопроса, да и ни к чему смущать паренька, тем более что ответ и так был очевиден.

Хорошо, что сестренка не могла сейчас увидеть его лицо, иначе сразу поняла бы, кто именно задержал брата при прощании. Мне так хватило одного беглого взгляда.

Судя по припухшим губам Годунова, наставления «матушки» были весьма бесцеремонными.

Ну, Любава...

Это ж не послушница, а коза-дереза.

Впрочем, в глубине души я даже немного пожалел, что царевич прибыл так скоро. Для меня время ожидания пролетело мигом, и я бы с удовольствием прождал Годунова еще столько же.

Резвану мы вывели из покоев царевича быстро – никто не успел увидеть, что монашка совсем другая на лицо, и вскоре наш возок уже въехал на подворье Никитского монастыря.

Тут тоже все продумано – на дворе практически никого, кроме... моего ратника Самохи, который несколькими минутами ранее прибыл к матери Аполлинарии и успел предупредить ее, что возок вот-вот будет у нее.

Молебен, на который игуменья сразу после этого известия незамедлительно загнала своих монахинь, был в самом разгаре, так что на пути в покои настоятельницы нам не повстречалась ни одна душа.

– Послезавтра поутру, – напомнил я матери Аполлинарии, оставляя Ксению, и еще раз уточнил маршрут, хотя все уже говорено и обговорено. – Прямиком через Арбатские ворота и к излучине реки. Мои ратники встретят...

Когда Дмитрий лично явился на следующий день проводить названого брата и наместника со специально изготовленными по такому случаю жалованными грамотами, каковые и вручил Годунову, указа о том, чтобы Мария Григорьевна с Ксенией Борисовной остались в Вознесенском монастыре, среди его бумаг не имелось.

«Кажется, мы выиграли», – подвел я итог вчерашнему дню, но тут же опасливо отмахнулся от скороспелых выводов – рано. Лучше сказать поделикатнее – пока побеждаем, а как будет дальше – неизвестно.

И ведь как в воду глядел.

Глава 13

Когда все идет хорошо

Нет-нет, вначале все шло так хорошо, что оставалось только прыгать от радости.

Мой нехитрый скарб поместился в два дорожных сундука, если не считать тюков с чаем и кофе. К ним добавился еще один – с личной казной. Нехитрые пожитки Резваны и Акульки поместились в другом, для одеяний отца Антония хватило третьего.

Священника Годунов тоже отправлял со мной, заметив, что утешительное слово в пути понадобится сестре куда больше, нежели ему. Да и имеется у него, если что, один, причем не простой протопоп, а целый митрополит Гермоген, который по настоянию Дмитрия перед тем, как вернуться в свою Казанскую епархию, должен был поучаствовать в некой торжественной церемонии по случаю вступления Федора в должность правителя этими северо-восточными землями.

Что и говорить, мудёр наш государь.

Лихо он сумел воспользоваться первым же мало-мальски удобным поводом, чтобы вытурить сурового старца, оказавшегося чрезмерным ревнителем благочестия, из столицы. Впрочем, я всегда утверждал, что соображаловка у него работает будь здоров.

Ну и поделом владыке. Нечего было бухтеть на всех углах о непочтении будущего государя к старым добрым православным традициям, от которых тот уже сейчас норовит отказаться.

Честно говоря, мне бы на месте Дмитрия тоже не понравилось, если б всякий раз, куда бы я ни выходил из своих царских палат, меня обрызгивали мокрым веником. Понимаю, что «святая вода», но, на мой взгляд, это явный перебор.

В конце-то концов, что я – черт, что ли?!

А вот намеченного поначалу для отправки с Федором Отрепьева – допился все-таки отец Леонид, дображничался по кабакам – я не увидел. Оказывается, монаха накануне отправили посуху, заодно сменив место ссылки с Галича на Ярославль.

Ну и ладно – нам же с Годуновым проще.

А вот что касается священника, то тут мой ученик конечно же покривил душой, ох покривил.

Не в наличии митрополита Гермогена дело и даже не в том, что владыка – это уже вторая отмазка Федора – косо смотрел на духовника престолоблюстителя. Дескать, согласно решению Стоглава, будучи по своему семейному положению вдовцом, отец Антоний не должен был отправлять религиозные службы и совершать таинства, в том числе принимать исповедь у престолоблюстителя.

На самом же деле священник, разумеется, с подачи Марии Григорьевны, за последнюю пару дней изрядно достал царевича своими попреками относительно блудодеяния с сестрой Виринеей, так что Годунов попросту от него избавлялся, вот и все.

Всем хорош отец Антоний, но уж больно он не от мира сего.

Отказываться и говорить Федору, что он и мне, собственно, не очень-то нужен, я не стал, хотя понимал, что и мне обязательно достанется от него на орехи.

Один разговор уже состоялся, когда тот поставил вопрос ребром – почему князь Мак-Альпин не предотвратил намечающийся блуд, ибо, раз у него такое влияние на престолоблюстителя, он должен был всячески удерживать царевича от греховных поступков и несокрушимо стоять на страже его нравственности.

Я по глупости возразил, что сейчас у меня задача несколько важнее – стоять на страже его жизни, но он сразу заявил, что одно другому никоим образом не мешает, ибо...

Многочисленные цитаты из Ветхого и Нового Заветов я цитировать не буду, поскольку и сам слушал их вполуха, но поверьте – было их изрядно.

Оставалось только кивать и со всем соглашаться, как я сделал это и сейчас, дав добро на перемещение священника на мой струг – пусть будет.

К тому же его присутствие и впрямь нелишне для царевны – мало ли. Все-таки первое дальнее путешествие за всю ее двадцатитрехлетнюю жизнь, да еще при столь драматических обстоятельствах. Такое может выбить из колеи любую самую выдержанную даму, а Ксения к ним...

Впрочем, тут я перебрал. Если поразмыслить, то ее никак не отнести к истерично рыдающим по любому пустяковому поводу, а иной раз и вовсе можно было удивляться хладнокровию царевны.

Например, в то утро, когда разъяренная толпа ломилась в Запасной дворец, а с верхнего деревянного этажа несло гарью, мать ее пребывала в полуобморочном состоянии, а на лице дочери ни слезинки. Безусловно, ей стоило немалых трудов сохранять спокойствие, да и то скорее напускное, но как бы там ни было, а она стойко продержалась до самого конца.

Однако, учитывая, что вся эта заварушка длилась несколько часов, а наше путешествие затянется минимум на неделю, вполне вероятно, что в один из дней ей понадобится утешительное слово, так что священник может прийтись как нельзя кстати.

Взамен же я наделил Федора личным телохранителем, приставив к нему Васюка, который, даже не догуляв до конца предоставленного мною отпуска, досрочно явился на службу.

Руки ратника после чересчур близкого общения с дыбой еще не вошли в полную силу, но Петровна заявила, что это только вопрос времени, и все, потому беспокоиться нужды нет.

Зато касаемо ног...

Поначалу я его приставил к Годунову как спарринг-партнера, чтобы Васюк поделился с ним полученными от меня знаниями, как грамотно драться ногами, если того вдруг потребует возникшая ситуация.

Да и сейчас я назначил его в телохранители престолоблюстителя именно из-за этого умения. Кто знает – не исключено, что в экстремальной обстановке именно это мастерство, оказавшись неожиданным для врагов, сможет что-то изменить в пользу Федора.

Не то чтобы я боялся очередного подвоха со стороны Дмитрия, но если тот узнает о совершенной подмене Ксении, поди пойми, что взбредет в голову нашему «красному солнышку».

Потому я и потребовал от Васюка, чтобы он хранил молчание и не больно-то афишировал свое мастерство на людях. Хорошо, когда лишний козырь на руках, но иногда лучше, если он до поры до времени таится в рукаве, особенно если сам козырек так себе, не больно-то крупный.

Имущество самой Ксении Борисовны, которое она приготовила заранее, еще до своего «отъезда в монастырь», благодаря чуткому руководству моей ключницы тоже заняло немного места. Из общего обильного вороха Петровна помогла царевне отобрать только самое-самое необходимое в дороге, а потому все поместилось в три сундука.

Правда, были еще заготовки самой травницы, из коих именно в наш струг она рачительно прихватила чуть ли не половину, уверяя, что в дальнем пути бывает всякое, а иные травки надо сушить по месяцу и потому куда проще взять с собой, ежели вдруг...

Что она подразумевала под последним словом – не знаю, но, судя по количеству взятого, «вдруг» означало не иначе как некую повальную эпидемию, которая грозит обрушиться конкретно на наш струг, причем не одна.

Тем не менее место отыскалось для всего.

У Годунова иное.

Невзирая на то что основной скарб был отправлен намного раньше, набралось чуть ли не два десятка возов добра, которые рачительная Мария Григорьевна собрала еще до того, как узнала, что никуда не едет.

Тщетно мы с Федором втолковывали ей, что Запасной дворец по-прежнему остается за престолоблюстителем и ни к чему его столь тщательно подчищать.

Все было бесполезно. Царица продолжала неуклонно следовать принципу «Ни клочка врагу» и трудилась на совесть.

Правда, сейчас в связи с ее отсутствием ликвидировали уже половину – вещи царицы и большой ворох ее одежд был сразу извлечен обратно, да и из прочего выгрузили тоже изрядное количество, но десяток возов все равно остался.

Впрочем, все это нас не касалось – загрузкой руководил исключительно Чемоданов, в помощниках у которого трудился Еловик.

Бояре – их государь притащил с собой на церемонию расставания – смотрели на все косо. Особенно им не нравился вид двух коленопреклоненных перед будущим патриархом юношей. И чем больше эта парочка выражала друг другу свою приязнь, тем больше мрачнели бородатые лица «сенаторов».

Про их взгляды в мою сторону вообще умалчиваю. Там ненависть не скрывалась. Они чуть ли зубами не скрежетали, когда государь обратился ко мне и, указывая на Годунова, высокопарно произнес:

– Береги мою правую длань, князь Мак-Альпин, яко зеницу ока.

Я в ответ заверил Дмитрия, что и до того не щадил своей жизни ради Федора Борисовича, о чем государю хорошо ведомо, а уж ныне, после того как услышал такое повеление...

Правда, прозвучало это несколько двусмысленно, но царь проглотил намек и даже не поморщился.

Пока мой ученик прощался, я успел переброситься парой слов с Басмановым, который, блудливо ухмыляясь, уточнил, на каком из дощаников[43] плывет сестра Виринея.

Пришлось пояснить, что монахиня чересчур близко приняла к сердцу свой грех, запросилась в Новодевичий монастырь, и Федор Борисович решил удовлетворить ее желание, поручив сделать это мне.

Где она сейчас, я уточнять не стал, поскольку Резвана по-прежнему пребывала в Никитском монастыре и сразу возник бы вопрос, а зачем тогда князь Мак-Альпин собирается отплыть в противоположном от царевича направлении.

Вместо этого я наплел что-то насчет неблагоприятного первого впечатления, которое может произвести царевич, появившись в Костроме с монашкой в качестве любовницы, в связи с чем отсоветовал ее брать, и сумел-таки отвертеться.

А когда провожающие отъехали и все уже было готово к отплытию, неожиданно выяснилось, что Чемоданова нет.

Поиски результата не дали, и я уже заподозрил недоброе, как он нарисовался, сидя на еще одном подъезжающем к пристани возу и призывно махая нам шапкой.

Оказывается, старик не поленился проверить, все ли мы взяли, и в одной подклети обнаружил несколько тюков и сундуков, которые приготовили, но второпях забыли погрузить.

Пока он распоряжался, что, куда и как половчее сунуть, я заметил, с какой тоской мой ученик смотрит на стены Белого города, готовые растаять вдалеке, и, подойдя к нему, негромко напомнил:

– Мудрый не горюет о потерянном, об умершем и о прошлом. Тем он и отличается от глупца.

На что Годунов, слабо улыбнувшись, заметил:

– Я скорблю об ином, хотя, признаться, и обидно. Он остается там, – кивок на Кремль, – а я тут.

– Даже если драгоценность валяется под ногами, а простая деревяшка украшает голову, драгоценность останется драгоценностью, а дерево – деревом.

Сомневаюсь, чтобы это сильно вдохновило, но что еще я мог ему сказать?

Пообещать, что он вернется сюда и вновь усядется на отцовский престол? А если не сбудется?

После попытки отравления до меня стало доходить, что эффект стрекозы – штука весьма непредсказуемая даже сейчас, хотя времени прошло всего ничего.

Да, суд над Шуйскими вновь состоялся, и вроде бы с тем же приговором и тем же конечным результатом, хотя я и тут затруднялся сказать точно, ибо не знал наверняка, но кто поведает, как оно сложится в дальнейшем?

К тому же братьев-бояр судили в тот раз не за отравление, а за что-то иное, и, насколько мне помнится, в той, так сказать, официальной истории покушение на Дмитрия случилось аж год спустя после его прибытия в Москву, а тут почти сразу.

А ведь эта «стрекоза» только-только начинает набирать силу, и чего теперь от нее ожидать – неведомо.

Говоря языком математики, добавленный мною в уравнение политической жизни Руси икс, да еще столь увесистый, как царевич, напрочь перечеркивал прежний ответ, который теперь предстояло искать заново.

Наблюдая сейчас за Федором, я лишь одно мог сказать более или менее определенно – главное решение относительно добровольной уступки власти было правильным.

Нет, если бы я появился у него хотя бы в начале или, на худой конец, в середине мая, кто знает, хотя и тут все спорно – слишком давил бы на него авторитет старых советников вроде Семена Никитича и в особенности матери – Марии Григорьевны.

А уж пытаться отстоять династию Годуновых, начав с того дня, когда их едва не убили, нечего было и думать. Тем самым я лишь погубил бы и себя, и их семью, вот и все.

Моему ученику сейчас куда нужнее Кострома и все, что восточнее нее, – пусть учится хозяйствовать и править, а там поглядим...

В конце концов, даже если предположить, что удачное покушение на Дмитрия состоится гораздо раньше, то есть в наше отсутствие, быстренько выкрикнуть иного царя у заговорщиков навряд ли получится.

Слишком хорошую память оставлял о себе престолоблюститель, если не считать коротенького эпизода с отравлением, в котором его удалось обвинить, да и то лишь на непродолжительное время – уже через пару дней слухи совершенно изменили интонацию.

Сейчас если что и случится, то новому правителю, кто бы он ни был – Шуйский, Мстиславский, Голицын, придется ой как несладко, и тогда можно будет повторить поход Дмитрия, причем с громадными шансами на успех, ибо законный наследник идет против подлых убийц и узурпаторов.

Пока же...

– Кажется, еще кто-то из древних римлян учил, что leve fit, quod bene fertur, onus[44], – слабо улыбнулся мне Федор.

Я согласно кивнул и твердым голосом ответил:

– Non, si male nunс, et olim sic erit. Perfer et obdura, labor hic tibi proderit olim[45], а если следовать лаконичным спартанцам, то добавлю всего два слова – oportet vivere[46].

Федор молча кивнул, еще раз долго и пристально посмотрел на высокие золоченые купола московских церквей, после чего заверил меня:

– Не надобно утешать. Я ведь и так понимаю – vae victis[47].

– Кажется, совсем недавно, и месяца не прошло, мною было обещано тебе совсем иное – vae victoribus[48], и от своих слов я отрекаться не собираюсь, – жестко произнес я.

– Post tenebras spero lucem[49], – вздохнул мой ученик.

– И правильно делаешь, – поддержал я его, делая вид, что не обращаю внимания на унылый вид царевича, вступающий в явное противоречие с его же словами. – Кто ведает, forsan et haec olim meminisse juvabit[50], ибо jucunda memoria est praetertorum malorum[51]. А пока поступай согласно совету античных стоиков: «Durate et vosmet rebus servante secundis»[52].

– Ты еще скажи: quid brevi fortes jaculamur aevo multa?[53]

– И скажу, – после некоторой заминки заявил я.

Честно говоря, что именно он предложил мне сказать, я не понял. Все-таки краткий латинский спецкурс, пускай и университета двадцать первого века – это одно, а учителя Федора – совсем иное и куда круче.

К тому же я всегда говорил, что мой ученик очень способный парень, особенно касаемо голой теории вроде иностранных языков.

Зато мне стало понятно иное – надо заканчивать с латынью. Не зря я, как чувствовал, и раньше старался почти не употреблять ее в беседах с царевичем.

Правда, показывать свое незнание тоже не хотелось – как ни крути, а принижает мой учительский авторитет, потому и согласился, но... сразу закруглился:

– Знаешь, государь, со мной по возможности старайся избегать латыни. Что-то устал я от нее... после общения с Дмитрием Иоанновичем. – И тут же поменял щекотливую тему, напомнив: – Кстати, тебе сейчас было бы лучше всего подумать совсем об ином, ибо мы еще не забрали из Москвы твою сестру.

– А что с нею может приключиться? – мгновенно обеспокоился Годунов и испуганно уставился на меня. – Ты же вроде бы все предусмотрел...

Вот и чудненько. Лучше пусть в пути тревожится за сестру, чем станет попусту растравлять свои душевные раны.

– Скорее всего, ничего, – пожал плечами я. – Но предусмотреть все невозможно, ибо жизнь наполнена случайностями, в том числе и непредвиденными. – Однако закончил бодро: – Не прощаюсь с тобой, но ненадолго расстаюсь. Думаю, что через десяток дней мы вновь увидимся, только уже в Костроме.

Странно, но самому мне почему-то в это не верилось, особенно касаемо сроков. Будто я уже тогда предвидел, что...

Впрочем, приключения и происшествия начались не сразу, да и то первое из них было больше забавным, чем досадным.

Случилось оно ближе к вечеру первого дня, начавшись с истошного визга Акульки, которая панически боялась крыс и прочих грызунов и теперь вопила, что здоровенная тварь примостилась именно под ее постелью в каютке.

Разобрались довольно-таки быстро, и спустя пару минут я уже вытащил на свет божий спрятавшегося там мальчишку-альбиноса, которого, помнится, несмотря на все его умоляющие взгляды, оставил в своем тереме.

Ну и что теперь делать с этим бесенком? Пришлось махнуть рукой и оставить на струге.

А вот короткое путешествие Ксении до излучины Москвы-реки ничем не омрачилось.

Не покусилась на их беззащитный возок лихая ватага разбойников, а вместо них всего в двух верстах от Арбатских ворот их ожидала куда более приятная встреча с ватагой из десятка еще более лихих, но моих ратников из числа бродячих спецназовцев.

Липовые нищие и монахи, столь же липовые купцы и ремесленники извлекли сабли с пищалями-ручницами и арбалетами и зорко бдили весь оставшийся путь, чтоб, как говорится, ни один волос...

Он и не упал, так что ее недолгая дорожка через десяток верст столь же благополучно завершилась у речного берега, где уже поджидал возок мой струг.

Перед кучером таиться нужды не было, так как на козлах, как я и обещал Федору, сидел один из бродячих спецназовцев, представленный мною матушке игуменье как холоп, не желающий уезжать из столицы, а потому оставляемый ей во временное услужение.

Здесь же, на бережку, я произвел с игуменьей окончательный расчет, выложив помимо дарственной грамотки на свое подворье еще и кучу серебра – сто рублей.

Спустя полчаса возок, перешедший в собственность обители и по-прежнему сопровождаемый моими бродячими спецназовцами, уже направился далее к Новодевичьему монастырю. Чтобы соблюсти достоверность легенды, мать Аполлинария должна была, договорившись с местной игуменьей, оставить в нем весьма приличный вклад – еще одна сотня – за одну из своих монахинь.

Ну а наш струг медленно отчалил, двинувшись вверх по течению.

Плыли довольно-таки споро – на веслах сидели мои ратники, а они – народ тренированный. К тому же весел было только десять пар, так что на каждое имелся свой сменщик.

Федору я тоже оставил людей в качестве охраны, причем гораздо больше, чем себе, примерно две трети, посчитав, что мне для одного струга за глаза хватит и сорока человек.

Более того, опасаясь за царевича, я отдал ему и сотника Кропота, и командира спецназовцев Вяху Засада. У последнего, правда, в распоряжении имелся лишь десяток – второй поехал со мной, но была надежда, что должно хватить.

Вдобавок помимо них Дмитрий, как я и предугадал, дал все-таки Федору казаков, причем благодаря моим стараниям возглавил их тот, кто, по мнению государя, больше всего меня не любил, то есть атаман Тимофей Шаров.

Словом, ратных сил у моего ученика предостаточно – хоть за это можно было быть спокойным.

Мне же вполне хватало и бывшего десятника Самохи, которому я вручил бразды правления, назначив его полусотником.

Учитывая, что компания подобралась «своя», царевне было раздолье – таиться ни от кого не надо, так что она поначалу просто порхала по стругу, счастливая и довольная тем, что все благополучно закончилось.

К тому же такое путешествие вообще было для нее в диковину, и весь первый день она, словно обычная девчонка, позабыв обо всем на свете, то и дело перебегала с одного борта струга на другой, любуясь живописными берегами.

Но вот что удивительно – глаза ее блестели лишь при обзоре природы, а вот стоило ей посмотреть на меня, как они сразу переставали лучиться радостью, и по лицу царевны словно пробегала какая-то тень.

Не то чтобы она хмурилась, но впадала в некую задумчивость, и хоть ее взор и был по-прежнему устремлен куда-то вдаль, но сомневаюсь, что в эти мгновения Ксения продолжала любоваться красотами реки и окружающей природой.

А еще она, как я успел заметить, явно избегала меня. Стоило подойти к одному борту, как Ксения, покосившись на меня, переходила на другую сторону.

С чего бы это?..

Глава 14

Три счастливых дня было у меня

Ближе к вечеру она сама подошла ко мне.

– Скажи-ка, княже, – с запинкой осведомилась она, зябко кутая плечи в платок, – ты там в возке правду сказывал?

– Ты про что? – не понял я.

– Ну как же? – даже удивилась она. – Я про Фетиньюшку. Помнишь, ты про ее медовые уста поведал? – И с вымученной улыбкой, изрядно приправленной иронией, осведомилась, старательно изображая равнодушие: – Так мне припомнилось чтой-то. Оно, конечно, дело-то молодое, а ты эвон каковский, с кем хошь уладишь, так поведал бы, когда успел уста ее опробовать?

Честно говоря, понял я ее не сразу – вылетело из головы, поскольку не фиксировался на таких мелочах. Для начала пришлось задать пару вопросов, и лишь тогда мне припомнилась последняя беседа с Басмановым, состоявшаяся уже на обратном пути из Вознесенского монастыря.

Помнится, я тогда еще успел порадоваться неугомонности боярина, поскольку один крытый возок, предоставленный Дмитрием Иоанновичем, прямым ходом от монастыря направился на Конюшенный двор, а наш догнал Петр Федорович, который счел своим долгом еще раз выразить царевичу сочувствие по поводу расставания с матерью и сестрой.

Пользуясь удобным случаем, я настежь распахнул дверцу и радушным жестом пригласил его внутрь. Теперь, если что, всегда засвидетельствует, что тут находились только мы с Федором и никого больше.

Правда, почти сразу и пожалел об этом, поскольку едва боярин пересел с седла на мягкие подушки, как, не утерпев и напрочь забыв про все мои предостережения о глубокой печали, завел речь о Фетиньюшке, которую, дескать, Годунов сможет узреть во всей ее красе на предстоящей свадебке его сестры с князем Дугласом.

Мой ученик деликатно кивал, односложно мычал, но Петр Федорович не унимался и, лишь уловив мой очередной выразительный взгляд, наконец-то догадался, что Годунову хотелось бы побыть в одиночестве, и только тогда ретировался.

Возок вновь двинулся, и спустя всего минуту Ксения, не удержавшись от любопытства, подала голос:

– А кто это – Фетиньюшка?

– Братанична его, – ответил Федор и пояснил: – Дочка окольничего Ивана Федоровича, кой в сече с Хлопком Косолапом главу сложил.

– Вот еще! – фыркнула царевна. – Ишь чего измыслил, окаянный! Даже не удумай!

– Да я и не думаю, – рассеянно отозвался ее брат, судя по мечтательному взгляду продолжающий вспоминать сестру Виринею. – Я ее лучше... князю Федору Константинычу сосватаю. Как, княже, возьмешь ее в женки? А то эвон как расписывал девку вместях с боярином – и про брови соболиные не забыл, и стать ее дородную, и про уста медовые... Ничего не запамятовал. Али довелось из них уже пригубить?..

Ответить следовало шуткой, но у меня на уме было слишком много дел – то не забыть, это успеть плюс переговорить с бродячими спецназовцами, чтоб согласились остаться в Москве, по-прежнему пребывая на нелегальном положении, к тому же надо еще узнать у Еловика, как идет процесс с оформлением дарственной грамоты на подворье монастырю...

Словом, голова кругом, так что слушал я невнимательно, а потому и ляпнул не подумавши, размышляя о других вещах, куда более серьезных. Скорее даже не ляпнул, а поддакнул, дабы не молчать, а ответить хоть что-то:

– Да-да, уста у нее и впрямь медовые.

– Чего-о? – возмущенно протянули за задним сиденьем.

Годунов озадаченно крякнул, но промолчал, а вот Ксения Борисовна где-то через минуту голос подала, задумчиво заметив:

– Ежели призадуматься, Феденька, то Басманов ныне в большой чести у государя, потому, коль девка справная, яко тут Петр Федорыч сказывал, может, и впрямь тебе, братец, не след ее отвергать.

– Во как! – несколько делано удивился Федор. – Не пойму я, то у тебя одно на языке, то вовсе иное. – Но при этом он как-то загадочно заулыбался.

– Да твори яко хотишь! – раздраженно выкрикнула царевна и сразу начала жаловаться на духоту: – Истомилась я тут вся, да ты тут еще со своей женитьбой учал! Времени иного нет, что ли?! – И язвительно добавила: – Все вы... сластены! – после чего начала всхлипывать.

– Ксения Борисовна! – взмолился я. – Мы уже почти подъехали, так что терпеть осталось совсем недолго, а сейчас лучше бы тебе помолчать, а то дворня услышит.

Та послушно умолкла, хотя всхлипывания периодически продолжали слышаться.

Вот и все.

Казалось бы, мелочь, так к чему она об этом сейчас заговорила?

Одно к одному – мне тут же припомнилось и то, что она на меня почти не смотрела, упрямо отворачивая лицо в сторону, когда мы уже прибыли в Никитский монастырь и я подавал ей руку, помогая выйти из возка.

Получалось, что это тоже как-то связано с медовыми устами Фетиньюшки? Или царевна решила, что...

Так ничего и не поняв, я честно ответил, что Басманов нам нужен и потому, когда он впервые завел со мной разговор о своей племяннице и женитьбе на ней Федора, я не стал ему отказывать, тем более что речь шла лишь о грядущих перспективах, а до них еще надо дожить.

– Вот и весь наш разговор, – развел руками я.

– Так ты что ж, и не целовал ее вовсе? А как же уста медовые?

– Да когда ж мне ее целовать, когда я эту Фетиньюшку вообще не видел? – искренне удивился я. – А уста... Ну принято так говорить, когда расписывают красоту невесты. Я сам слышал, да и Басманов про них сказал, вот я и повторил.

– Правда?! – вспыхнули глаза у Ксении, но она тут же отвернулась и закрыла лицо ладошкой, а потом и вовсе пошла в сторону своей крохотной каютки, на ходу с легким упреком бросив: – Вот все вы так – наговариваете на нас бог весть что, а опосля...

Странно, может, мне показалось, но, по-моему, она при этом силилась скрыть рвущуюся с губ улыбку.

Зато потом, когда вернулась из каюты, моего общества уже не избегала, хотя и природой не любовалась. Точнее, делала это без прежнего энтузиазма – просто смотрела вдаль, но, судя по задумчивому лицу, ее мысли были вновь далеки от красот живописных пейзажей за бортом.

А мне почему-то вспомнился недавний разговор с ее братом.

Состоялся он вечером, накануне нашего отъезда, когда мы вдвоем ужинали в трапезной Запасного дворца. Именно тогда Федор, пряча глаза, попросил меня, чтобы, как только появится возможность, я как можно скорее вытащил Любаву из Вознесенского монастыря.

Мотивировал он это тем, что ему теперь боязно за судьбу несчастной девушки, которая хоть ни в чем и не повинна, но может пострадать, когда все вскроется, а потому надо бы как-то постараться ее выручить...

Ну что ж, насчет боязно – не спорю, но, думается, главная мотивация крылась совсем в другом, тем более что просьба на этом не закончилась, а продолжилась.

Мол, скорее всего, ей теперь вообще опасно оставаться в какой-либо столичной обители – мало ли, – и лучше всего вывезти ее подальше из Москвы, вот только куда...

Далее последовала многозначительная задумчивая пауза, которая должна была показать его напряженное раздумье, куда именно отправить сестру Виринею, после чего царевича «осенило», и он предложил для девушки самый надежный город на Руси.

Какой именно? А слабо догадаться с трех раз?

Ну-у, какие вы умные – даже с первого не промахнулись.

Да-да, Кострома. Она самая.

Разумеется, ссылался он при этом на целый ряд обстоятельств, среди которых особо помянул главное – наличие надежного заступника, ежели что...

Нет, вот тут у вас промашка в догадках, поскольку в качестве заступника он имел в виду не себя, а... меня.

Дескать, если Дмитрий дознается о ее местонахождении, то выручить и не дать несчастную девушку в обиду смогу только я один, а больше никто.

Были у него и мысли по поводу ее дальнейшего укрытия. Мол, монастырь не совсем подходит, учитывая, что там ее станут искать в первую очередь. Наверное, лучше и безопаснее всего было бы прикупить ей небольшой домик...

Себя же он вообще скромно упомянул всего один-единственный раз, эдак рассеянно подумав вслух, что когда я привезу Любаву, то прежде чем прятать ее, поначалу должен непременно показать... Ксении Борисовне, дабы та смогла еще раз поблагодарить отважную деву за свое спасение.

– Ну и я... тож... – невнятно пробормотал он в самом конце.

– Только для этого? – осведомился я.

Но царевич на откровенность не пошел. Уловив в моем вопросе некую насмешку, которую я особо и не скрывал, он густо покраснел, набычился и недовольно проворчал:

– А для чего ж еще? Чай, единственную сестрицу из беды выручила, от поругания спасла, а оно паче смерти – понимать надобно.

А вот это мне уже не понравилось.

Нет, само спасение Любавы с моими планами отнюдь не расходилось. Как я и говорил, мне самому было неудобно перед Басмановым, а боязнь за сестру Виринею обуревала еще сильнее, чем Федора.

Он-то, в отличие от меня, не понимал, что таких оскорблений Дмитрий не потерпит и не станет смотреть на рясу девушки. Ах, ты Христова невеста?! Вот и отправляйся тогда к своему небесному жениху, но вначале изволь сподобиться мученического венца, чтоб ваше с ним свидание точно состоялось!

Куда проще моим бродячим спецназовцам нагло, средь бела дня, совершенно никого не таясь, за руку увести ее из Вознесенского монастыря, а потом вывезти из Москвы, ибо сестру Виринею искать никто не станет.

Но это что касается вызволения девушки, а вот нахальное вранье Годунова...

Кстати, уже второй раз – первый было с вином на памятном пиру у Дмитрия. Там он, помнится, прибегнул к обтекаемой лжи, а тут пошел дальше, по нарастающей.

Однако тенденция. Если дело так будет двигаться и впредь, то...

Нет уж, голубок, передо мной – как на духу, и не имеет значения то, что сам я иногда поступаю иначе. У меня есть на это право, а вот у него – нет, ибо еще не заработал.

К тому же мы завтра расстаемся, какое-то время будем в разлуке, поэтому нельзя дать пареньку привыкнуть к мысли, будто меня можно надуть. Придется воспитывать, дабы никогда и не помышлял о том, чтоб хотя бы попытаться солгать мне.

– Понимаю, Федор Борисович, – серьезно кивнул я. – Но на будущее советую: постарайся когда-нибудь заиметь в жизни друга, которому можно сказать всю правду, какой бы постыдной она тебе ни казалась. И поверь, что тогда тебе жить на белом свете будет куда проще.

– Так пошто когда-нибудь, ежели у меня есть ты?! – несказанно удивился он и растерянно протянул: – Али ты... меня... таковым не считаешь?

– Как раз до этой минуты именно так и считал, – кивнул я, – а вот сейчас увидел, что ты меня в друзьях не держишь, поскольку только что солгал.

Федор покраснел еще сильнее, и на секунду мне стало его жалко, но бросать воспитательный процесс на середине еще хуже, чем его не начинать вовсе, и потому я твердо продолжил:

– Ты не подумай, царевич. Я не собираюсь ни возмущаться, ни пытаться в чем-то тебя опровергнуть. Мне просто жаль, вот и все. – И стал подниматься из-за стола.

– Погоди, – ухватил он меня за рукав и тоже вскочил, ищуще заглядывая в лицо и жалобно протянув: – Ну а как быть, ежели стыдно сказывать?

– Все равно лгать нельзя. В конце концов, не обязательно давать прямой ответ, – холодно передернул плечами я. – Настоящий друг – это человек, с которым можно думать вслух о чем угодно, а он должен понимать с полуслова, так что, если бы ты на мой последний вопрос ответил нечто вроде: «А то ты сам не догадываешься, зачем я хочу ее повидать», – я бы все понял и больше тебе вопросов не задал. – И тихонько потянул руку, высвобождая свой кафтан из его пальцев, но Годунов держал крепко, не вырвешься.

– Да ведь ты, выходит, и так все понял! – взмолился он.

– Чуть позже понял, – кивнул я. – Но вначале ты мне солгал, потому и советую, чтоб ты подыскал себе хоть одного друга.

– Солгал, – эхом откликнулся он и уныло повесил голову.

Ого!

Кажется, мой воспитательный процесс зашел слишком далеко.

Во всяком случае, начиная эту профилактику, я никак не рассчитывал довести своего ученика до слез.

И что теперь делать?

Сдается, надо срочно закругляться, а как, если он молчит и вон ревет крокодиловыми слезами. Хотя нет, кажется, заговорил, правда, так красноречиво, что...

– Матушка моя... Она... А Ксюха хорошая, токмо... А ты уйдешь – и чего я?.. Сызнова на белом свете одному...

– Ну что ты, – тихо произнес я.

Вот блин, даже у самого слезы на глаза навернулись. Совсем я с этим веком осовременился – таким сентиментальным становлюсь, что, боже мой, аж стыдно...

– Ну что ты, – смущенно повторил я, не зная, что сказать. – Никуда я от тебя не денусь... Мы еще в Костроме с тобой...

– То телом, а душой уйдешь, – всхлипнул он.

Нет, надо заканчивать, иначе...

– Ладно, – буркнул я. – Будем считать, что ты ошибся. Один раз – оно допустимо. Или даже так – не было этого разговора вовсе. Забыли! Проехали, и все.

– Да-а, не было, – протянул он, отчаянно сморкаясь в платок. – Еще как было. Я таковского в жисть не позабуду. Ничего себе, чуть единственного друга не лишился, а ты – не было. Вот зарок тебе даю: отныне пред тобой яко на исповеди. Хошь, поведаю... – И осекся, нахмурившись. – Токмо ты, помнится, сказывал, что коли тайна чужая, то ее никому не сказывать... – протянул он неуверенно.

– Никому, – подтвердил я, недоумевающе глядя на престолоблюстителя.

– А... другу?

– Зачем?

– А... ежели она о нем?

Вот тебе и раз. Это что ж за тайна, которую ему кто-то открыл обо мне?

И сразу осенило – ах да, Любава.

Не иначе как несостоявшаяся монахиня поделилась с ним кое-какими страничками из своего бурного прошлого, в том числе и теми воспоминаниями, что связаны со мной.

Зачем – поди пойми, но бывает у некоторых женщин жажда поведать мужику о старых любовниках, хотя ни за что бы не подумал, что Любава из таких.

– И что, если друг не узнает, то тайна может причинить ему вред? – на всякий случай осведомился я.

– Да нет, вреда, пожалуй, она не причинит, – после паузы задумчиво ответил Федор.

Точно, Любава.

Вот балда! Ну и ладно – все, что она обо мне знает, мне тоже хорошо известно, а потому...

– Тогда молчи! – твердо вынес я свой вердикт и, подметив легкую усмешку, скользнувшую по губам царевича, окончательно уверился в том, что не ошибся – тайна касалась именно сестры Виринеи и...

Впрочем, неважно, чего именно она касалась, причем неважно во всех смыслах.

На секунду мне вдруг очень сильно захотелось спросить, неужели даже то, что он о ней узнал, не погасило желания увидеться с нею, но чуть погодя я отказался от этой мысли – и без того ясно, что нет, раз он так ратовал за ее спасение.

Но вот теперь, вспоминая все и наблюдая за царевной, мне почему-то подумалось: «А вдруг я ошибся и тайна касалась совсем не Любавы?»

Я задрал голову к небесам и вновь взмолился: «Ну кто-нибудь там, эй, поднимите мне веки!»

И вроде бы подняли, поскольку сразу пришло на ум, что если речь шла не о Любаве, то тогда только о... царевне... А что за тайна, причем касающаяся меня?!

Ксения испуганно обернулась. Кажется, я чересчур увлекся и произнес последнее слово вслух.

Я ласково улыбнулся, но пояснить ничего не успел – нас позвали на ужин, где Резвана, по-моему, превзошла саму себя. А после трапезы додумать тоже не получилось – оторвало более важное дело, которое для меня отыскала неугомонная ключница...

– Чай, вовсе ослеп, княже, коль не зришь, яко царевна грустит?! – бесцеремонно влезла в мои раздумья Марья Петровна и тут же без лишних слов бесцеремонно протянула мне футляр с гитарой.

Я немного застеснялся, начав отнекиваться, но ключница сурово проворчала, что дитя надобно развлечь, да к тому же в разговор встряла и сама Ксения, которая находилась рядом и, узнав, в чем дело, вначале несколько удивилась:

– Нешто князь Федор Константиныч и впрямь на гуслях умелец?

«Молодец, царевич! – мысленно похвалил я отсутствующего Годунова. – И впрямь слово свое держит и тайну хранить умеет».

– Он на чем хошь умелец, – незамедлительно подтвердила травница, за что была награждена моим суровым взглядом, но деваться было уже некуда – на меня смотрела она и вновь таким взглядом, что...

Словом, пришлось играть.

Колебался же я по той самой причине, по которой просил Федора не рассказывать сестре.

Квентин. Именно грустный шотландец встал у меня перед глазами, поскольку если сейчас начать петь, то получится, что я как-то... Ну не соблазняю, но завлекаю.

«И ладно! – сердито отрезал я. – И пускай. Все равно у меня уже сил нет сдерживаться! Что я, железный, что ли?! Люблю я ее, и точка, а потому... будь что будет!»

После первых аккордов народ, вольготно расположившийся на ночлег на небольшой полянке близ реки, сразу шустро потянулся обратно к стругу, так что вторую песню слушали затаив дыхание уже все ратники, тесным кольцом окружив нашу маленькую каютку.

После третьей делегация из числа особо приближенных, то бишь Самохи, десятников и Дубца, ссылаясь на то, что перегородка сильно глушит звуки, стала умолять, чтобы я вышел наружу – уж больно душевная песня.

Пришлось уважить, и... не пожалел.

Признаться, глазам не поверил, когда после исполнения «Песни о борьбе» все того же любимого мною Высоцкого я увидел не только восторг на лицах, но и слезы, выступившие на глазах у некоторых ребят.

Они деликатно, украдкой стекали по щекам невозмутимого Дубца, ручьем лились у Ждана, а Самоха, по-моему, даже не затаил дыхание, а вообще перестал дышать.

Не берусь утверждать, что это моя заслуга. Скорее всего, тут наложилось множество обстоятельств – и романтическая обстановка, и необычность исполнения, ибо так на Руси еще никто не пел, да и диковинный музыкальный инструмент тоже сыграл свою роль.

Но главное, как мне кажется, слова. Думается, если бы я просто произносил бы их, не пользуясь никаким музыкальным сопровождением, эффект был бы тот же самый, ну разве чуть-чуть слабее.

Впрочем, столь же горячо они приняли и другую – веселую «Сказку о вепре». Я специально выбрал именно ее, чтоб получился контраст, да и интересно было посмотреть, как станут реагировать.

Оказывается, юмор русским народом всегда воспринимается одинаково горячо. И без разницы, какой на дворе век – двадцать первый или семнадцатый. Разумеется, если это стоящий юмор.

Честно говоря, когда я сам услышал ее впервые, то даже тогда она вызвала у меня лишь улыбку, не больше. Но тут ратники так заразительно покатывались от смеха, что и мне еле удавалось сдерживаться, дабы не присоединиться к ним на середине очередного куплета.

Одинец же, по-моему, и вовсе напрудил в штаны, поскольку едва только закончилась песня, как он сразу, в чем был, ринулся в реку, заявив, будто ему надобно немедля остыть, иначе брюхо сомлеет, и проторчал в воде подозрительно долго, слушая следующие три песни за бортом и изредка шумно фыркая оттуда, словно расшалившийся водяной.

Играть пришлось допоздна – не отпускали.

Приказать, конечно, слушатели, кроме разве что одной из них, были не в силах, это моя привилегия, но смотрели ратники так умоляюще, что я не выдерживал и в ответ на немые просьбы нехотя говорил: «Ну все, теперь последнюю, и пора отдыхать, а то завтра рано подниматься».

Под конец, уже не обращая внимания на их взгляды, я встал и хотел сурово заявить, что последняя песня исполнена, но тут напоролся на умоляющие глаза царевны.

И ты, Брут!..

Думаю, что было уже за полночь, когда мне на помощь пришла травница и властно – не поспоришь – заметила:

– А ить ваш воевода не железный – ему тож почивать хотца, да и царевне на покой надобно.

– А завтра? – робко спросил Самоха.

– Завтра, – задумчиво повторил я и, представив, как будут с непривычки болеть пальцы, уже хотел было сказать, что придется устроить перерыв, но вновь не устоял перед этим безмолвным красноречием и ответил уклончиво: – Мы и без того сегодня не столь уж много проплыли, а учитывая, что недоспите, то и завтра много на веслах не наработаете. Нам же позарез через три дня надо выйти к Волге.

– Коли надо, стало быть, выйдем. Назначай завтрашний рубеж, княже, и ежели не доплывем, то никаких песен, – твердо произнес Самоха и оглянулся на остальных. – Верно я сказываю?

Все дружно и радостно загомонили, принявшись в один голос уверять, что они запросто куды хошь, лишь бы...

– Согласен, – кивнул я.

Играть мне назавтра по-прежнему не хотелось, так что я, припомнив собственные расчеты и населенные пункты маршрута, не задумываясь назвал... Волок Ламский[54].

Присвистнул лишь один Травень, который до прихода в полк как раз и занимался речными перевозками, а потому хорошо знал, какое количество верст отделяло назначенный мною следующий пункт ночевки от места нашего нынешнего ночлега.

– Это ж до Рузы еще сколь, да опосля по Волошне, да там тащить струг до Ламы – нипочем не поспеть, – заметил он.

– Это нам-то не поспеть? – хмыкнул Самоха. – Да мы куды хошь поспеем. Главное, чтоб ты сам повернул вовремя в эту свою Рузу да опосля в Волошню, а уж мы расстараемся...

И расстарались...

Конечно, их потомки – я имею в виду своих современников – в росте и знаниях прибавили изрядно, что и говорить, но и утратили порядком. Во всяком случае, такой бешеной, всеиспепеляющей воли и неукротимого азарта мне ранее никогда и ни у кого в глазах видеть не доводилось.

Может, обстоятельств таких не было, не спорю.

Порою у меня создавалось ощущение, что мы уже не плывем, а летим над речной гладью, и до сих пор убежден, что моторная лодка, вздумай она с нами соревноваться, осталась бы позади, а если и обогнала бы, то так, на километр от силы.

И в таком стремительном темпе мы неслись весь день, так что я пришел к выводу – играть придется, хотя пальцы на левой руке действительно изрядно болели. Придется, даже если мои гвардейцы чуть-чуть недотянут, а я уже чувствовал, что недотянут.

Хотя как знать. Эти черти явно намеревались грести хоть до полуночи, а потому, после того как Травень уже в сгущающихся сумерках предупредил меня, что волок примерно через версту, пришлось остановить ребят.

Щадя самолюбие ратников, я пояснил причину:

– В самом граде нам останавливаться нельзя, так что придется тянуть еще несколько верст, а потому разницы, где останавливаться на ночлег, до него или после, нет.

– Так ведь ты ж сказывал, ежели не дотянем, то... – чуть не заплакал от огорчения Самоха.

– Дотянули бы, разве по вам не видно, – перебил я своего старшого, – поэтому играть все равно буду.

И сыграл.

Как ни странно, спустя минут десять боль куда-то улетучилась, словно и не было вовсе. А может, она просто махнула на меня рукой, потому что я сразу сказал ей – сколько ты ни пытайся, а гитару в сторону не отложу.

Часть песен пришлось исполнить из вчерашнего репертуара – уж очень просили гвардейцы их повторить, – но хватало и новых. Одну, между прочим, по заказу отца Антония, который хоть и внимательно слушал, но, не удержавшись, неодобрительно заметил, что у меня все сплошь мирское и ни одной духовной.

– Будет тебе и духовная, отче, – охотно кивнул я, но, прикинув, уточнил: – Почти духовная.

Ратники несколько разочарованно переглянулись, но возражать не посмели и с грустью уставились на меня, смирившись с тем, что я сейчас выдам какой-нибудь псалом. Но я не царь Давид, накатавший их, если верить Библии, целую кучу, а потому недолго думая вновь затянул Высоцкого.

Увы, но языческого там тоже хватало – птицы Сирин, Алконост, Гамаюн, – но хоть было указано, что они из сказок, зато все остальное... А когда я запел про купола, которые в России кроют чистым золотом, чтобы чаще господь замечал, то тут священник и вовсе прослезился, прокомментировав:

– Вот ведь и мирское, почитай, но яко же душевно, и сразу же: – А еще таковское?

Я оглянулся на разочарованно вздохнувшую Ксению, которой – оно и понятно – очень хотелось о любви, почесал в затылке и... ухитрился исполнить оба заказа одновременно, спев про золотой город. Только – каюсь перед Гребенщиковым – самое начало песни я чуточку изменил.

Так, всего один предлог, но ее содержание резко изменилось: «Над небом голубым...»[55].

И вновь слезы показались не только на глазах у священника, но и у нескольких ратников, а Ксения и вовсе разревелась, так что я растерялся, и концерт на этом окончился.

Правда, невзирая на неимоверно тяжелый день, который давал о себе знать, неугомонный Самоха все равно затребовал назавтра новый рубеж, и я ляпнул:

– Волга.

– Это ж чуть ли не сотня верст, княже! – ахнул Травень. – А нам ить еще и струг на волоке тащить.

Самоха угрюмо засопел, прикидывая. На сей раз он был уже не столь уверен.

– Одно худо – с волоками мы... – Он сокрушенно почесал в затылке.

– Струг тащить не вам, – уточнил я. – А что до сотни верст, тут согласен, и правда далековато.

– Ну-у, – облегченно протянул Самоха, не согласившись со мной. – Ежели струг тащить не занадобится, к тому ж вниз по течению, беспременно дотянем...

Чуть ли не полдня я прикидывал, какие еще песни звучат не слишком современно и подойдут к исполнению, поскольку чуял – эти дотянут.

Хорошо, что бабуля, которую частенько оставляли со мной – или меня с нею, как правильнее? – вместо колыбельных напевала из более привычной ей советской эстрады, а память у меня была хорошая.

К тому же исполняла она их не только в качестве убаюкивающего средства, поскольку вообще любила петь, так что весь ее репертуар, невзирая на обширность, я прослушал не по одному разу, а когда ей надоедало петь самой, то она включала старенький проигрыватель и постоянно меняла пластинки.

Понятно, что про стройотряды и БАМ не лезло ни в какие ворота, равно как и «Гренада». Да и «Трус не играет в хоккей» тоже слишком специфичен, зато шуточные «Зима», «Хромой король» и большая куча о любви звучали совершенно нейтрально и вполне годились для исполнения.

Впрочем, хороших песен, если не брать в расчет откровенную пошлятину современной мне попсы, хватало и без эстрады моей бабули, если припомнить кое-что из творчества малоизвестных широкой публике бардов...

Я оказался прав – дотянули. Пришлось петь.

И вот что удивительно – мои черти были вымотаны до предела, но никогда не забуду, как горели их глаза, когда я пел:

И на краю, спиной упершись в небо,

Плечом к плечу в свой бой последний встали,

И друг за другом уходили в небыль,

Неся кровавый росчерк острой стали...[56]

Такое ощущение, что они хоть сейчас готовы встать и идти вслед за неизвестным героем в последний и решительный, с двумя мечами в руках...

Кстати, национальность автора они сразу определили правильно и влет, хотя были в тексте непонятные слова, которые я не менял, предпочтя вместо этого заранее пояснить их смысл.

– Хошь и местрели у него, а не нашенские гусляры, а заместо былин баллады – все одно с Руси он родом али родичи имелись, – уверенно заявил Одинец и расплылся в улыбке, узнав, что так оно и есть, а автора звать Вадимом.

Вообще-то она понравилась всем, но ему в особенности, так что главным образом по его инициативе я в конце исполнил «Балладу о двух мечах» еще раз.

Четвертый день был привольным – я не стал назначать рубежей, заявив, что теперь, когда мы вышли на Волгу, можно и немного расслабиться, будучи убежденным, что на реке нас ни за что не взять.

Не то чтобы я был уверен в несокрушимости своих воинов. Сила силу ломит, и против нескольких сотен или тысячи все равно не выстоять, но для этого нас вначале надо... догнать, а вот тут у преследователей возникли бы немалые проблемы.

Я бы даже сказал – неразрешимые.

А вот про берег не подумал.

Хотя даже если бы и подумал – проку с того...

Глава 15

Гладко было на бумаге...

Начало всем будущим неприятностям положили не учтенные мною в том пасьянсе, который я разложил, качества Дмитрия.

Все-таки я был о нем куда лучшего мнения, но, как выяснилось, напрасно.

Нет, я уже знал по Путивлю, что, когда парня разжигает, как сказал бы отец Антоний, греховный огнь в чреслах, наш государь становится неудержим и напорист, словно петух в курятнике.

Плюс к тому его нетерпение неимоверно усилилось после отъезда Годунова. Уж очень благоприятно все складывалось – нарочно не придумаешь.

Получалось, что брат теперь далеко, мать в расчет брать тоже не имеет смысла, а о Квентине он вообще, скорее всего, даже не задумывался, так что можно было смело идти на приступ сердца Ксении.

Но для начала следовало поразить ее... своей щедростью.

Это ж надо додуматься, чтобы решить купить любовь царевны?! Чай, она не девка возле храма Василия Блаженного с кольцом во рту.

Нет, прав был Филатов, тысячу раз прав, когда писал:

Не подчиняясь нравственным законам,

Ничто всегда останется ничем!..

Мир движется вперед от фазы к фазе...

В один прыжок пройти свой путь нельзя...

А если кто из грязи сразу в князи, —

Плохие получаются князья!..[57]

От себя же добавлю, что уж цари-то и вовсе никудышные.

Холоп – он и есть холоп.

Даже Басманов, надо отдать ему должное, с которым государь поделился своей задумкой, сразу усомнился насчет мудрости этой идеи с украшением, хотя вслух ничего не сказал и перечить не стал, дорожа своими добрыми доверительными отношениями с ним и стараясь во всем ему потакать.

Одним словом, Дмитрий не пожелал явиться к царевне в келью Вознесенского монастыря с пустыми руками, да и предлог был необходим достойный, а потому он решил сделать ей подарок, для чего заглянул в свою казну.

Драгоценных камней, которые он там отобрал, вполне хватило бы для украшения не одного, а двух или трех кокошников, но ему хотелось придумать нечто необычное, вычурное, чтоб поразить и ослепить, наивно рассчитывая такой небывалой щедростью вмиг решить дело в свою пользу.

Посетовав на то, что ничего стоящего нет, и попрекнув дьяков, он хотел было вернуться к себе в палаты, но тут Меньшой-Булгаков, невзирая на предостережение Басманова, стоящего за спиной Дмитрия и показывающего дьяку увесистый кулак, пал государю в ноги и раскололся до донышка...

Не подумал я, когда давал команду выпустить хранителя казны сразу после нашего с царевичем отъезда. Надо было распорядиться, чтоб через недельку.

К тому же этот паразит не сошел с ума – у него и впрямь был просто нервный припадок от такого бесцеремонного расхищения ценностей, вверенных ему для сбережения. Поэтому уже на второй день он, едва придя в себя, принялся строчить список «украденного» князем Мак-Альпином, благо было на чем.

Ведь я по своей душевной доброте приказал, чтобы ему ни в чем не отказывали, так что бумагой, свечами и чернилами палачи его снабдили – пиши не хочу. Вот он и катал, причем в нескольких экземплярах, один из которых в подтверждение своих слов тут же вручил царю.

Дмитрий бушевал здорово.

Жадным он не был – тут я его просчитал правильно, но его снедала злость за то, что как ни крути, а его опять надули и в очередной раз усадили в лужу, причем с головой, и макнул его туда вновь не кто иной, как князь Мак-Альпин.

Однако нет худа без добра. Зато у него появился благовидный предлог переговорить с царевной.

Например, о загадочных ожерельях, которые Федор возжелал изготовить и подарить своей сестрице, да еще и своей невесте, причем, как теперь выяснилось, за его счет.

Получалось, щедростью не удивить, но зато можно напугать. Мол, братец ее, запустивший лапу в царскую сокровищницу, повинен смерти, ибо это даже не татьба, а куда хуже, но он, царь, отходчив, так что может и простить его, если...

Вдобавок я не учел, да и не мог учесть еще один фактор – «мамочку» государя, которая тоже находилась в Вознесенском монастыре и к которой Дмитрий бегал чуть ли не каждый день якобы посоветоваться.

Правда, у инокини Марфы и Марии Григорьевны с Ксенией Борисовной кельи были в домах, располагавшихся чуть ли не в противоположных углах – я постарался, но семь верст не крюк не только для бешеной собаки, но и...

Словом, ехидная дамочка заглянула все-таки в гости – уж очень ей было приятно поглядеть на ту, которая некогда чуть не выжгла ей глаза, и утереть ей нос, напомнив о былом, а заодно похвалиться настоящим.

О чем они вели речь – не знаю, но то, что на повышенных тонах, – точно. Стены в Вознесенском монастыре крепкие, толстые, а вот двери... Нет, они тоже прочные, дубовые, но при желании подслушать можно, особенно если Христовым невестам скучно.

К тому же финальную часть и подслушивать было не обязательно, поскольку бывшая царица Нагая через некоторое время вылетела из кельи Марии Григорьевны как ошпаренная, а вдогон ей громкий голос вдовы Годунова еще и припечатал:

– Не видать тебе, старица немытая, моей дочери как своих ушей!

Ну и кто, скажите на милость, мог ожидать, что проболтается родная мать?!

Дальше все пошло по нарастающей, поскольку хоть монахини Никитского монастыря, прислуживавшие «Ксении Борисовне», и не пускали инокиню Марфу в келью к «царевне», стоя насмерть согласно моим инструкциям, зато они никак не могли помешать ей сообщить о странных словах царицы-вдовы пришедшему навестить свою матушку Дмитрию.

В итоге тот к вечеру уже знал практически все, и не только знал, но и успел лично убедиться в произведенной подмене.

Ничего не подозревающему Басманову оставалось лишь хлопать в недоумении глазами и клясться и божиться, что он тут ни при чем, тем более сам наблюдал, как царевна залезла в возок и покатила в монастырь, а на обратном пути в нем никого, кроме Федора и князя Мак-Альпина, не было.

Вот так впервые и всплыла моя фамилия, за которую Дмитрий тотчас уцепился, как учитель за шалуна-мальчишку, успевшего столько напроказить, что достаточно ему оказаться недалеко от места происшествия, как начинают подозревать именно его.

Точно так же и со мной.

Такую пощечину Дмитрий стерпеть не пожелал и заявил Басманову, что если он не отыщет царевну, то...

Заодно дал ему ценный совет – Ксения Борисовна однозначно там, где находится князь Мак-Альпин. Басманов было усомнился, но Дмитрий повторил это, точнее, проорал еще раз... и еще... уже вдогон уходящему Петру Федоровичу.

Ну и прочие бояре подсуетились.

Хоть они и терпеть не могли Басманова, считая его сопливым выскочкой – и четырех десятков на свете не прожил, а уже в государевых любимцах, – но ненависть ко мне была куда сильнее.

Всего за день они совместными усилиями вызнали, что струг с князем двинулся по иному маршруту, нежели остальной караван царевича, а что до Новодевичьего монастыря, то Мак-Альпин вообще туда не заезжал, не говоря уж о том, чтобы оставить в нем монахиню.

Правда, настоятельница Новодевичьего сообщила и о том, что зато была у них где-то в ту пору мать игуменья из Никитского. Вот та и впрямь привезла одну из сестер своей обители, но это они пропустили мимо ушей, тем более что сестра Пелагея явно не походила на Виринею, особенно по возрасту, больше годясь последней в матери.

Правда, Аполлинарию все равно дернули на допрос, но тут Басманов действовал лишь формально, поскольку игуменью на дыбу не вздернуть, да и мало интересовал его вопрос насчет будущей судьбы сестры Виринеи, не говоря уж о неведомой Пелагее, а потому настоятельница отделалась легким испугом.

Зато кучера Волчу этот допрос весьма заинтересовал, и он тем же вечером рванул в Малую Бронную слободу, где полным ходом шло экстренное совещание, учиненное моими бродячими спецназовцами, поскольку сообщение кучера было уже вторым по счету.

А ведь князь Мак-Альпин перед своим отъездом от имени царевича Федора поставил четкую задачу выкрасть сестру Виринею из монастыря и привезти в Кострому. И как ее теперь выполнять?

Поначалу все звучало достаточно просто – вывести ее чуть ли не за руку из обители, а если даже какая-нибудь любопытная и пристанет по дороге, то нахально заявить ей, что это никакая не Ксения Борисовна, а в конце грубо посоветовать ей разуть глаза или умываться почаще.

Что же касается внезапного исчезновения царевны из своей кельи, то там им надлежало оставить письмо, написанное ею собственноручно. В нем она подробно изложила и про выздоровление матушки, и про свободный выбор, и про предчувствие страшной опасности, грозящей брату, от которой она должна его спасти.

А уж как и каким образом она покинула Вознесенский монастырь и саму Москву – плевать. Об этом пусть думают и гадают другие, а их задача куда полегче – всего-навсего довезти Любаву до Костромы.

Но теперь все летело в тартарары, и нужно было придумать нечто такое, чтоб... Словом, ничегошеньки у них не придумывалось, а известие Волчи окончательно их добило.

Сам я успел переговорить с Любавой на случай ее внезапного провала, и какой линии ей держаться – тоже подсказал. Помогли путивльские воспоминания о перчатках, головной боли во время крещения и прочие мефистофельские заморочки.

Мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Стояла на коленях перед сном, молилась богу, прося его о прощении, ибо полюбился ей царевич не на шутку, как тут зашел князь Мак-Альпин, одетый во все черное и с глазами, горящими как угли...

Дальше куча мистики, а в конце самое, пожалуй, важное:

– Если не знаешь, что ответить на тот или иной вопрос, то сразу начинай жаловаться, что ничего не помнишь, – наставлял я ее. – А очнулась уже здесь, в этой келье, где тебя отчего-то все называют царевной, да так упорно, что ты и сама настолько растерялась, что и сейчас ничего не поймешь. И тут же простодушно начинай всех спрашивать: кто я теперь?

– А они меня не сочтут за?.. – И Любава выразительно постучала себя по голове.

– Это было бы здорово, если б сочли, – хмуро заверил я ее. – Насколько мне ведомо, на Руси юродивых пока еще не пытают.

Для монахинь Никитского монастыря, которые оставались при ней в прислужницах, мой инструктаж был еще короче – знать ничего не знаем, ведать не ведаем. Не иначе напустили на нас злые чары, вот и все.

Но помимо этого я на прощанье, опять-таки на случай провала, велел выставить близ монастыря целую бригаду «нищих», чтоб в случае чего Лохмотыш, возглавлявший их, послал экстренного гонца мне наперехват.

Причем даже указал населенные пункты, близ которых надлежало находиться посыльному, если разоблачение по тем или иным непредвиденным причинам произойдет ранее ожидаемого мною.

Так что первым, кто сообщил совету бродячих спецназовцев о нехороших делах, творящихся в Вознесенском монастыре, был как раз человек из бригады Лохмотыша, а уж Волча оказался вторым, отчасти дополнившим его сведения.

В связи с такими чрезвычайными обстоятельствами совет решил послать к князю Мак-Альпину не одного, а сразу пятерых гонцов в разные места, а то мало ли – вдруг и у него где-то произошла непредвиденная задержка.

Один из них как раз и был Волча, которому повезло больше остальных.

Дело в том, что непредвиденная задержка, как назло, действительно приключилась – направив вечером струг к берегу, Травень насадил его на топляк. Пробоина оказалась солидной – такую без специалиста залатать нечего и думать.

Получалось одно к одному – и там и тут не слава богу.

Правда, о том, что там не задалось, я еще не знал, так что воспринял вынужденную остановку хоть и с досадой, но в то же время не сильно расстроился – в конце концов, ничего страшного не произойдет, если ребята получат выходной, который заработали по праву. Я так и объявил, что завтра всех ждет честно заслуженный ими отдых.

Поутру я разослал во все стороны людей, чтоб дошли до ближайших деревень и разыскали специалиста по ремонту. Тогда-то в деревушке под веселым названием Шишки Волча и повстречался с моими посланцами, прибыв вместе с ними в наш лагерь.

Вернулись они без специалиста по ремонту, что удручало еще сильнее, поскольку разыскать нас посланным Дмитрием людям не столь и сложно – вопрос только времени, а учитывая, что государь пообещал внушительную награду за успешный розыск, добавлю, что весьма непродолжительного времени.

Ладно, я мог бы в очередной раз сам сунуть голову в пасть разъяренного тигра, но ведь Дмитрий, как удалось выведать моим бродячим спецназовцам, не забыл и о царевне, которую, дескать, похитил подлый князь Мак-Альпин, и посулил за ее вызволение из моих грязных лап вдвое большую сумму, чем за меня.

Получалось, что те, кто разыщет нас, невзирая на мое добровольное согласие проследовать с ними в Москву, все равно не отстанут, пока не прихватят с собой еще и Ксению.

Это означало, что... нужно срочно искать специалиста, тем самым развязав себе руки. Отправив струг в Кострому, я мог рассчитывать, что на реке его перехватить не получится, а что до остановок, то причаливать к берегу вовсе не обязательно, лишь бы имелось съестное.

Следовательно, задача номер два – накупить припасов.

С нею нам как раз удалось справиться, равно как и с поиском мастера по ремонту речных судов, а вот с самой починкой мы не уложились.

Я, признаться, особо и не надеялся, что получится обойтись без боя, поэтому кое-какие приготовления сделать успел.

Первым делом я вначале отправил всех свободных от ремонта в близлежащие деревни за смолой и... дровами, приказал платить не скупясь, лишь бы обеспечить срочную доставку.

Деревья росли и на берегу, совсем рядом, но они сырые, гореть будут плохо, к тому же чем валить – у нас на всех имелся только один топор и ни единой пилы, хотя и им успели завалить и стащить к берегу аж три штуки.

Затем, после того как озадачил почти всех, занялся последними двумя гвардейцами. Им поручил самое главное – обеспечить безопасность царевны и остальных женщин. С этой целью я сразу поставил их близ паузка – небольшой лодки при дощанике.

Признаться, еще в начале путешествия были у меня мысли вообще снять эту крохотную лодку и отправить гулять по течению – авось кому-нибудь сгодится. В конце концов, у нас не теплоход, да и плывем мы по рекам, а не по морю, так что ни к чему эта спасательная шлюпка, но потом, посмотрев на царевну, решил оставить – мало ли.

Теперь оставалось еще раз похвалить себя за предусмотрительность и проинструктировать парней, что, если дело начнет припахивать дракой, они должны сразу же загрузить в нее всех женщин вместе со священником и Архипушкой и немедленно отчаливать от берега.

Задача – грести к середине, но ни в коем случае не приставать к противоположному берегу, а держаться от него метрах в тридцати, не ближе, поскольку если какие-нибудь ухари задумают попытаться рвануть за ними вплавь, куда сподручнее, сидя в лодке, валить их, практически беспомощных, из арбалета, а на худой конец – глушить веслом.

Там-то им и предстояло дожидаться исхода схватки.

Чтоб загрузка происходила как можно быстрее – иной раз счет идет на секунды, – я заранее показал места, где кому усаживаться, проведя Ксению к скамье у самого носа. Знаете, случайные стрелы, пули и все такое, а тут, если что, ее будет закрывать гвардеец и сидящая следом за ним Акулька...

Конечно, охотнее всего и с превеликой радостью я бы сам стал ее щитом, но раз мое место на берегу, то я был готов использовать для этой цели кого угодно без малейшего зазрения совести, лишь бы царевна осталась жива.

Можете назвать это свинством с моей стороны, пусть так. Единственное оправдание, что если я и свинья, то не просто, а влюбленная, что, согласитесь, несколько меняет дело.

Досадно только, что паузок был слишком мал для восьми человек – шестерым и то впритык.

Но тут отец Антоний наотрез отказался куда-либо плыть, причем столь решительно, что сразу стало ясно – уговаривать бесполезно. Мол, во-первых, нападающие могут прислушаться к пастырскому слову и тогда удастся вовсе избежать кровопролития. Ну а коль оно приключится, то – это уже во-вторых – его долг отпустить грехи умирающим, чтобы...

Я призадумался.

Про отпущение грехов умирающим – можно обойтись и без них, но вот пастырское слово... Вообще-то как знать – вдруг и впрямь у него что-то получится. Авторитет духовенства на Руси пока еще на достаточной высоте – могут и прислушаться. К тому же у меня возникли кое-какие идеи относительно него, а потому пусть остается.

С Архипушкой решили проще – я предложил Акульке взять мальчишку на колени.

Проинструктировал я гвардейцев и обо всем дальнейшем, включая то, что им надлежит делать, если мы проиграем бой. Тут я не пожалел времени, разложив все до мельчайших подробностей – куда, как, когда и все прочее.

Едва закончил с ними, как стали подтягиваться остальные ратники – по большей части обескураженные и с пустыми руками, поскольку было ясно сказано, что времени у них на все про все до полудня, не больше, а потом надлежит в любом случае возвращаться.

Правда, пустые были не все – кое-кто прикатил радостный, сидя на полностью загруженной дровами телеге. Жаль только, что последних оказалось немного, всего трое, да и смолы тоже не ахти, но тут уж ничего не попишешь.

Так называемый пионерский костер – любимое выражение моего дядьки – с пламенем на три метра ввысь, развели быстро. Остальные дровишки раскидали полукружьем близ струга и, растопив смолу, вымазали ею поленья, чтоб, когда понадобится, головнями из основного можно было быстро запалить и все прочее.

Кроме того, я велел приготовить кучу жердин метра по три длиной, распорядившись один конец у каждой тоже густо обмазать смолой.

Ярко пылающий полукруг – замечательно, но стоит врагу чуть зайти в воду, и все. Вот тут-то они и пригодятся. Если жердины вовремя запалить, то и коню в морду – хорошо, да и врагу в рожу – мало не покажется.

Когда дозорные предупредили о приближении первой конной ватаги числом под сотню, а то и больше, основные приготовления к бою были завершены, чего не скажешь о починке струга.

Что обидно – не хватало какого-то часа, не больше, поскольку ремонт уже заканчивался.

Я еще не терял надежды договориться мирно или, по крайней мере, оттянуть время, что у меня отчасти получилось, вот только я не знал, почему они так легко пошли на эту затяжку.

А дело было в том, что, единодушно стремясь помочь государю в его благом намерении покарать злодея, выкравшего любимую сестру самого престолоблюстителя, семеро бояр – все те, что лежали распластанными и уткнувшими рожи в грязную пыль царского двора, – выслали свои собственные ватаги, состоящие из ратных холопов.

Вот как раз одной из них, где всем распоряжался Ванька – сын Петра Никитича Шереметева – и посчастливилось на нас выйти.

Более того, как честный человек, Ванька сразу же, согласно предварительному уговору, послал гонца в ватагу, рыскавшую по соседству, которой руководил еще один сынок – Никита Голицын, упросивший приятеля, если вдруг тому улыбнется удача, позвать его.

Деньги Никиту не интересовали – тут главным желанием было отомстить за отца.

Возможно, если бы не оптимистичная картина, представшая перед глазами Шереметева – струг не просто лежит на берегу, но еще и бесстыдно оттопырил в сторону реки свое брюхо, которое усиленно просмаливают, – он бы не стал медлить, но раз так удачно все складывается, отчего бы не подсобить приятелю.

Разумеется, мои дозорные предупредили заранее и врасплох они нас не застали, хотя посчитали иначе, поскольку я распорядился работу по ремонту не прекращать ни на секунду. Так что пятеро человек продолжали помогать старику-рыбаку и не остановились, даже когда вдали, на крутых пригорках – что слева, что справа, что перед нами – показался особо не таившийся враг.

Получалось, что нас обступили со всех сторон, прижав к реке, но пока медля с нападением.

Что такое белый флаг, если так можно назвать мою нательную рубаху, кое-как прикрученную к палке, которой я старательно махал в воздухе из стороны в сторону, они поняли, и через минуту я беседовал с троицей ратников, отделившихся от основной ватаги.

Один, в середине, сразу показался мне знакомым, но кто это – я сумел вспомнить лишь спустя минуту. Поначалу же меня удивляла лишь его молодость – на лицо совсем сопляк, причем не только по возрасту, судя по тому, как он часто шмыгал носом. Зато двое других, что по бокам, годились ему в отцы, хотя обращались к нему уважительно, как к командиру.

Что за черт?! И с кем из них мне разговаривать?

«А ни с кем», – решил я в следующий миг и выжидающе уставился на подъехавших – пусть сами начинают, а мы поглядим.

Те не молчали, мигом разложив передо мною ситуацию и грядущие перспективы. Радужного в них было мало – в основном преобладали черные тона, но жизнь обещали, если я прямо сейчас по доброй воле выдам похищенную царевну.

Что ж, раз они думают, что я ее украл, – так даже лучше. Есть повод и возможность поторговаться.

– А если она уже мертва, то жизнь мне все равно сохранят? – осведомился я.

– Ах ты, пес! – вскинулся сопляк и ухватился за рукоять сабли, силясь извлечь ее из ножен, но не тут-то было – один из усачей-бородачей, самый старший, сноровисто перехватил руку юнца, укоризненно протянув:

– Негоже так-то, Иван Петрович. Неужто не зришь – эвон она в лодке со своими девками отчалила от бережка. То пужает нас князь. – И мне: – А ты бы поосторожней с такими шуточками. Так и до греха недолго. Куды лучшее мирком обо всем уговориться.

– Мирком, конечно, лучшее, – охотно согласился я. – Вот только когда речь ведут о мире, то посланца на переговорах не оскорбляют. Я ведь не простого роду-племени, а потомок шкоцких королей. Мой пращур...

Они очнулись не сразу, так что несколько минут я выиграл, пока рассказывал о Малькольмах, Индульфах, Макбетах, Дунканах и прочих, кого мог только припомнить из давних рассказов Квентина.

– Да на что нам твои пращуры?! – наконец вышел из ступора сопливый Иван Петрович и вновь энергично шмыгнул носом. – Ты ныне на Руси и занялся подлой татьбой, а потому...

– А потому гостя тем более потребно уважать, – перебил я. – Вы же мне до сих пор даже не представились.

– Чего? – недоуменно протянул второй сопровождающий, который был с другого боку.

– Ну не назвали своих имен, – поправился я. – Почем мне знать, вдруг вы как раз и есть те, кто занимается татьбой? Со мной царевна хоть в безопасности, а вот с вами, почтеннейшие...

– Не назвались, сказываешь, – недобро усмехнулся сопляк. – Так ты и без того меня помнить должон.

Я виновато улыбнулся и развел руками, сконфуженно добавив:

– Охотно верю, что ты происходишь из весьма почтенного и многоуважаемого на Руси рода, однако в этой стране таковых изрядно, так что...

– А это помнишь?! – заорал Иван Петрович, и сорвал с себя шапку, поворачивая лицо ко мне левой стороной.

Я внимательно посмотрел на небольшой шрам, тянущийся от виска и уходящий к мочке уха, после чего поскреб в затылке и поинтересовался:

– Ты хочешь сказать, глубокоуважаемый Иван Петрович, что сей боевой шрам – моя работа?

На самом деле я уже вспомнил, где видел этого сопляка, да и не так много времени прошло со дня нашей последней встречи, состоявшейся во время торжественного въезда Дмитрия в Москву.

Правда, тогда я и впрямь не был уверен, который из стайки «золотой молодежи», то есть сыновей бояр и окольничих, Шереметев. Там было с десяток юнцов, и все они косились на меня одинаково враждебно. К тому же сопливый Иван Петрович за полтора года изрядно изменился – успел раздаться в плечах и даже обзавестись небольшой чахлой порослью на подбородке и верхней губе.

Бородой и усами эти жидкие побеги не назовешь, разве что их зачатками, но все равно – тогда на подворье у кузнеца Николы Хромого не было и этого.

Вспомнился мне и подручный инструмент, которым я его огрел. Как там в анекдоте: «Кто биль немецкий официр маленький палочка. Как это по-русски? Ах да, оглобля».

Вот этой самой «маленькой палочкой» я его и перетянул, причем неоднократно. Более того, кажется, именно об его спину я ее и сломал в итоге. Или не об его?

Впрочем, неважно. Надо тянуть время дальше, коль так здорово получается, а потому и тут следует запираться до последнего.

– В моей жизни мне доводилось сражаться со многими, а потому... – И вновь мои руки обескураженно разошлись в стороны. Но тут я счел нужным сразу влепить увесистый комплимент: – Скажу только, что, очевидно, Иван Петрович весьма искусный боец, потому что после поединка со мной перечесть тех, кто остался в живых, можно по пальцам, а тут всего-навсего шрам. И я не пойму, чем вызвана столь непонятная мне горячность, – неужто я вопреки обыкновению вел бой не по правилам?

Сопляк открыл было рот, но тут же закрыл его. Очевидно, моя версия его устраивала куда больше. Не сознаваться же при подчиненных, что я просто задал ему трепку, как нашкодившему щенку, да еще с применением оглобли.

– По правилам, – процедил он нехотя.

– Тогда отчего же такая злость в глазах, ненависть в голосе и...

– Да оттого, что ты кинул люду на растерзание батюшку мово дружка! – выпалил он.

– Речь идет о Богдане Яковлевиче Бельском? – невозмутимо уточнил я.

– Нет, о боярине Василии Васильевиче Голицыне, – пояснил он. – К тому ж еще и свой особливый счетец есть. Вот кто боярина Федора Иваныча Шереметева по царскому двору вывозил, да еще брадой по грязи?!

Я призадумался. Ну да, точно, был там какой-то Шереметев. Остается только восхититься собой – надо же ухитриться за столь короткий срок столь круто успеть насолить чуть ли не всем начальным боярам... хотя постой-ка. Вроде бы тот...

– Вообще-то молод он для твоего батюшки, – возразил я, силясь припомнить лицо молодого боярина и все больше приходя к выводу, что то ли того женили лет в пятнадцать и он сразу кинулся стругать детей, то ли...

– Ежели бы он батюшкой моим был бы, я б тут с тобой не рассусоливал и лясы не точил, – фыркнул он. – Стрый он мне двухродный, тока все одно – родич.

Я развел руками, всем своим видом давая понять, что двоюродный дядя по отцу это вообще-то не столь уж близкий родственник, но сопляк не унимался. Еще раз энергично шмыгнув носом – и когда только парень успел простудиться по такой жаре? – Иван Петрович задиристо заявил:

– И неча тут дланями водить. Все одно родич! Потому нам всем от того потерька рода, ежели смолчим.

У-у-у, какая знакомая песня, и как же мне надоело ее выслушивать. Впрочем, и она нам тут сгодится, если с умом за нее уцепиться. Глядишь, и еще пяток минут выиграю, пока они вновь не опомнятся.

– Это мне очень хорошо знакомо. У нас, шкоцких рыцарей, – неторопливо начал я, заходя издалека и чем дальше, тем лучше, – тоже есть такой нерушимый обычай, который так и называется «кровная месть», а потому мне вполне понятно твое желание поквитаться со мной. Но согласно неписаным правилам, если оскорбленный остался жив и не получил тяжких увечий, как то: потеря зрения либо слуха, а равно не утратил ни одной из своих четырех конечностей...

– Чего не утратил? – вытаращил на меня изумленные глаза сопляк.

– Ну рук или ног, – пояснил я. – Так вот, если он цел и невредим, то мстить за себя своему обидчику должен только он сам. Если же это сделает кто-то другой из его рода, пусть даже очень близкий человек, вроде брата, сына или внука, то тем самым он нанесет ему новое оскорбление, ибо...

Вообще-то дальше я собирался неспешно перейти к подробному истолкованию правил кровной мести вообще, которым должен следовать каждый знатный человек, после чего вновь вернуться к его частному случаю, остановившись на нем поподробнее, однако не получилось.

– Гля-кась, да они уже вроде бы просмолили все, – тронул сопляка за рукав тот, что постарше, и сразу сделал правильный вывод: – Выходит, он тут, дымком прикрывшись, нам попросту зубы заговаривал, а сам... – И, нахмурившись, легонько пришпорил коня, который послушно двинулся на меня.

– Ты бы поосторожнее. – Я прислонился к дереву, после которого стоял, и, подтверждая мои слова, арбалетная стрела тут же с сочным хлюпаньем вошла глубоко в ствол. – Это мои ратники не промахнулись, – счел я необходимым пояснить во избежание ненужных заблуждений. – Просто пока вас никто не собирается убивать, хотя могли это сделать в любой миг, а вот...

Но и тут потянуть резину не получилось. Второй усач вновь тронул за рукав сопляка и, не дожидаясь, пока тот раскачается, сам примирительно заметил мне:

– Справные у тебя вои, князь. Жалко, наверное, будет терять их. Может, все-таки мирком да ладком решим? Ты прямо сейчас крикнешь своим, чтоб плыли с царевной обратно к бережку, возвернешь ее нам, а уж мы довезем вас обоих в целости и сохранности в Москву.

– А дальше? – Я еще не терял надежды оттянуть время, потому что чувствовал – не хватает всего ничего, какого-то получаса.

– Далее, яко великий государь Дмитрий Иоаннович решит, так тому и быть, – благодушно пояснил второй бородач.

– Ну хорошо. – Я решил сделать неожиданный ход конем. – А если я отправлюсь с вами один, поскольку не желаю везти свою жену в столицу?

– Кого?! – выдали они разом все трое, а у сопляка даже рот раскрылся от такой ошеломительной новости.

– Жену, – отчеканил я.

– Так ты, тать смердячий... – начал было Иван Петрович, но я вновь прислонился к дереву, что сразу повлекло за собой прилет второй арбалетной стрелы, угодившей в ствол самую чуточку ниже первой – разве что «новгородку» между ними пропихнуть, и то с трудом.

– Полегче на поворотах, сын боярский, да поосторожнее в словах, – холодно произнес я. – Мои гвардейцы имеют обыкновение предупреждать только до двух раз, а на третий пеняй на себя. Для начала изволь попросить у меня прощения за непотребную речь и высказанные тобой оскорбления, которые я ничем не заслужил. – Но тут же решил, что с требованием прощения я того, слегка перебрал, так что лучше замять, поскольку унижать человека чревато, и без остановки продолжил: – Или я, по-твоему, похож на татя, который осмелился бы оскорбить ее ангельскую красоту хотя бы неосторожным взглядом, не говоря уж про слово или действие?

– Да нет, князь, Иван Петрович хотел сказать совсем иное, – примирительно улыбнулся мне самый старший из бородачей и осекся, когда я вскинул руку в его сторону, отрывисто и строго спросив:

– Как звать?

– Плетень, – побледнел он.

– А батюшку?

– Исайкой, – еле слышно выдохнул он и взмолился: – Да ты б убрал палец-то, Федор Константиныч, а то твои робяты, чего доброго, помыслят, будто и в меня болтом надобно, яко в то дерево.

Я, разумеется, знал, что не всадят, поскольку сигнал «вести огонь на поражение» был совершенно иной. Вот если бы я сдернул с головы свою шапку, тогда и впрямь мало бы не показалось, причем всем троим, а вытянутая рука говорит совсем об ином – пора запаливать жердины, готовя их к бою...

Я опустил руку и спокойно произнес:

– Совсем иное дело, Плетень Исаич, а то говорю с человеком, а как его звать-величать не ведаю. – И повернулся ко второму.

Тот сообразил сразу:

– Митрофан я, Акундины сын. – И попросил: – Тока пальцем в меня не тычь.

Я не стал тыкать, а вместо этого выдвинул предложение:

– Так вот, уважаемые Митрофан Акундинович, Плетень Исаевич и Иван Петрович, – мстительно поставил я сопляка на последнее место в своем перечне. – Мне думается, что вы нуждаетесь в подтверждении сказанного. Или вы все трое готовы поверить мне на слово?

Те переглянулись и нерешительно пожали плечами.

– Значит, нуждаетесь, – сделал вывод я. – Что ж, есть человек, который вполне сможет вас всех удовлетворить. – И, повернувшись к своим, громко закричал, чтоб показался отец Антоний.

Вид священника, полностью экипированного в свои богослужебные одежды, их немало удивил, но еще больше изумило то, что, когда я попросил подтвердить, что мы с Ксенией Борисовной обвенчаны, священник немедленно закивал головой.

Конечно же на самом деле отец Антоний никогда бы не пошел на такую нахальную ложь, но я еще перед переговорами попросил и его, и прочих, кого ни позову и о чем ни спрошу, сразу со всем соглашаться и все подтверждать.

– А ежели ты... – начал было священник, но я перебил его, спросив, помнит ли он, чтобы я хоть раз солгал, после чего тут же, не давая опомниться, осведомился, понимает ли отец Антоний, что если правда приведет к гибели множества людей, а ложь, напротив, сохранит им жизнь, то лучше сказать последнее.

Да, грех, причем сознательный, но разве ради спасения жизни десятков православных...

Однако священник продолжал молчать, колеблясь в своем решении, и тогда я пошел на компромисс, попросив лишь об одном – если мои слова прозвучат не совсем внятно и он их не расслышит до конца, то подтвердить хотя бы истинность того, что донесется до его уха.

Иначе если отец Антоний станет переспрашивать, то у тех, с кем я буду говорить, запросто может создасться впечатление, будто священник колеблется с ответом, и вывод последует самый печальный.

В смысле, для нас.

Тогда я еще не знал, что мне придется соврать, но все равно был уверен, что совсем без лжи не обойтись, потому и подстраховался, так сказать, заранее освятив свое вранье.

Полностью мой вопрос для отца Антония прозвучал так:

– Подтверди, отче, что Ксения Борисовна находится тут и по доброй воле со мной обвенчана! – Вот только последнее слово я произнес куда тише, чем все прочие, так что он его навряд ли расслышал.

Во всяком случае, кивал он весьма уверенно, а вдобавок еще и перекрестился, поэтому бородачи вновь переглянулись, не зная, как им теперь быть.

Думаю, в какой-то мере их смущал и огонь, полыхавший вокруг струга.

Получалось, что лезть к нам придется только по двум прибрежным водяным полоскам, а это означало, что должной скорости при налете не выйдет – вода затормозит.

Опять же и атаковать, вытянувшись в колонну по одному или по двое, совсем не то, что навалиться всей гурьбой, а больше чем по двое выйдет навряд ли. От силы по трое, да и то третий конь, который дальше всех от берега, уйдет уже по брюхо – я не поленился замерить глубину у берега, прикидывая предстоящий бой и стараясь предусмотреть все возможное.

Не исключено, что еще немного, и я сумел бы окончательно переломить ход беседы в свою пользу, тем самым выиграв спасительные полчаса, но в этот самый миг случилось непредвиденное.

Глава 16

А я с улыбкой загнанного зверя...

– Да чего ты с ним рассусоливаешь?! – еще издали истошно заорал во всю глотку неожиданно появившийся на крутом косогорье нарядный всадник.

Этого я узнал сразу же еще тогда, когда он вместе со мной сопровождал Дмитрия в Москву, – все-таки его мне доводилось лупить дважды, так что ошибки быть не могло – Никитка Голицын.

Всадник меж тем пришпорил коня и, не обращая внимания на крутизну, стал стремительно спускаться, продолжая все так же истошно вопить:

– Два раза ушел, на третий никуда не денешься!

Мне немедленно припомнилась палатка Бучинского и тупой, обессиленный скрежет арбалетной стрелы, чиркнувшей по металлической пластине подаренного Серьгой юшмана.

А еще теплый летний вечер у реки, костер и беспомощно заваливающийся набок Басманов.

Теперь понятно, чья работа.

Ладно, пацан, я тоже два раза лишь пожурил тебя, а теперь спуску не дам.

Однако сдергивать шапку с головы – условный знак для стрельбы в цель – медлил, еще надеясь, что стоящая передо мной троица образумит зарвавшегося щенка. К тому же и время-то работало на меня – только десять ратников, выставив пищали, стояли в полной боевой готовности, а остальное уже переворачивали струг.

Скорее же, скорее!

Словом, я упустил подходящий момент, а через секунду стало поздно – на берегу с правого бока неожиданно вынырнули из-за поворота всадники, которые с саблями наголо во весь опор неслись на моих ребят.

Я отчаянно закричал, указывая им на атакующих.

Те послушно повернулись и тут же открыли стрельбу, а на меня в это время сверху прыгнул один из бородачей, решивший, что арбалетчикам теперь уже не до них, и вознамерившийся под шумок разгорающегося боя геройски пленить меня.

Удержаться на ногах у меня не получилось, и мы покатились вместе с Плетнем вниз по косогору чуть ли не до самой реки.

Усачу-бородачу не повезло дважды. Во-первых, он переоценил свои силы, связавшись со мной, а во-вторых, когда мы оказались на относительно ровном месте, то я был наверху, правда, лежал на своем противнике спиной – так вышло, и тот продолжал держать меня, обхватив и не давая пошевелить руками.

Хватка у него была качественная, вырываться нечего и думать, да я и не пытался, вместо этого с силой ударив его несколько раз затылком в лицо, после чего он застонал и обмяк.

Второй, который Митрофан, тоже не успел. Он еще подъезжал ко мне, обнажив саблю, а я уже был на ногах, поэтому достать меня прямо с седла не получилось – я увернулся, но сделал вид, что оступился.

Он сразу замахнулся еще раз, уверенный в своей безнаказанности. Сабли-то у меня не имелось, ведь я шел на переговоры, а потому был почти без оружия – засапожник не в счет. Однако ударить Акундиныч не успел, взвыв от жгучей боли, – песок в глазах и впрямь штука неприятная.

Я даже не стал его убивать, благодарный за саблю, которую он столь любезно мне подарил, отбросив почти к моим ногам, но подобрать ее не удалось, ибо вмешался сопляк.

Последний из троицы переговорщиков почти достал меня своим клинком, но «почти» не считается, зато я сработал наверняка. Причем для надежности не стал колоть засапожником в корпус, еще во время беседы подметив у него поддетую под кафтаном кольчугу, а полоснул по ноге, но зато именно так, как в свое время, еще в Путивле, учил меня ясновельможный пан Михай Огоньчик, а также казак Гуляй, то есть почти у паха.

Бедро Шереметева сразу окрасилось темно-красным, и с него не закапало – тонким ручейком полилось на землю, а сам Иван Петрович, жалобно скривив лицо, неподвижно застыл, растерянно уставившись на свою рану – не иначе как еще не успел почувствовать боли.

Но разглядывать его мне было некогда. Там в нескольких десятках метров от меня вовсю дрались мои гвардейцы, и потому я, быстро подняв лежащую неподалеку саблю, поспешил к ним.

– И-и-и, – донесся до моего уха жалобный скулеж, когда я пробегал мимо сопляка, который успел кулем свалиться на землю, и как неисправимый гуманист счел своим долгом хоть как-то его утешить, бросив на ходу:

– Зато через час у тебя насморк пройдет... совсем. – И прибавил скорость, уже на бегу прикидывая, где именно встать, чтоб помочь ребятам удержать тоненькую цепочку строя.

Однако сразу присоединиться к своим гвардейцам у меня не получилось. Словно из-под земли вырос Никитка Голицын, про которого я совсем забыл. Зато он про меня помнил хорошо.

Рубанул он от души – если б я не увернулся, то, как знать, мой юшман мог и не выдержать, но я, выбросив обе руки вперед, кубарем прокатился под конским брюхом и несколько опешил – лошадь тут же, жалобно всхрапнув, осела на задние ноги.

Скорее всего, я в полете, сам о том не думая, достал одну из них или обе своей саблей, которую, чтобы не пораниться при прыжке, выставил в сторону.

Обалдевший Никитка, вместо того чтоб быстро соскочить, изо всех сил пытался удержаться в седле, туго натягивая поводья и от этого еще сильнее заваливаясь вместе с конем набок.

Не воспользоваться таким удобным случаем – дураком надо быть, и я постарался выжать из него по максимуму, подскочив к мальчишке и что есть мочи звезданув его по затылку.

Ага, так и есть, потерял сознание.

Ах ты моя спящая красавица!

Теперь осталось бесцеремонно вытащить обмякшее тело из седла и, ухватив за шиворот, быстренько взвалить себе на плечо.

Расчет был простой, как и на царском дворе. Если один сопляк возглавлял свору своих холопов, то и второй тоже должен быть командиром у своих.

Оружие они, конечно, не сложат – Русь не голливудское кино. Но хоть отойдут подальше из страха, что я перережу глотку сыну боярина, а то как бы и не первенцу, жизнь которого дороже вдвойне.

– Не замай, – рявкнул я на подлетевшего ко мне всадника, – а то убьешь княжича! – И, видя, что тот продолжает гарцевать подле, пригрозил, размахивая засапожником: – Только замахнись, и я его сам прирежу.

Кое-как перекинув тело в струг – борта-то из-за царевны специально наращивали, я залез следом и, прижав его к нашей куцей мачте, которой мы так и не воспользовались из-за отсутствия попутного ветра, заорал во всю глотку:

– Я убью его!

Теперь выдержать паузу и вновь повторить, но уже с добавкой:

– Назад, или я убью его!

Так, вроде бы утихомириваются. И сразу отлегло от сердца, потому что по логике, если бы и третий мой вопль не возымел должного эффекта, мне и впрямь надлежало его...

Конечно, как человек он дрянь – порядочный не станет подкрадываться из-за угла и стрелять в спину. Да и сейчас он спутал мне все карты, но...

И все же, и все же...

Кое-что за время пребывания здесь мною уже усвоено, и довольно-таки неплохо, так что убивать я научился и испытывать при этом угрызения совести давно перестал. Но вот искусством полоснуть по беззащитной глотке, да еще вдобавок пацана – ну пускай юношу, который по годам даже старше Федора Годунова, хотя и ненамного, – я пока не овладел.

Увы мне.

Однако получилось только перевести дух, да и то ненадолго, потому что там сбоку, откуда я прибежал, сейчас спешилось не меньше двух десятков всадников и эхом донеслось протяжно-унылое: «Уби-или-и!»

Получается, я поставил Ивану Петровичу точный диагноз – насморк у него прошел даже раньше указанного мною времени.

Совсем прошел.

Окончательно.

Вот только лучше бы мой прогноз оказался неправильным, потому что один из стоящих близ усопшего боярского сына уже взобрался в седло и повелительно указал всем прочим на струг.

Что ж, и тут все правильно – око за око, кровь за кровь... Хотя, блин, а почему мы, собственно говоря, еще здесь?

Я подскочил к Травню, которого, как наиболее опытного в речном судоходстве, еще до переговоров приказал в бой не пускать, а держать в последней линии, то есть на самом струге.

– Этого, – я небрежно ткнул носком сапога в валявшегося Никитку, – привязать к мачте и неотлучно стоять подле него с ножом. Если все-таки налетят – убивай. – И сразу же к остальным, что на берегу: – На первый-второй рассчитайсь!

А как иначе аккуратно, строго через одного проредить строй, чтоб сохранить тоненький ободок, готовый вот-вот порваться?

Мои гвардейцы обалдело переглянулись, но привычка – вещь великая, а потому выполнили хорошо знакомую им по учебе команду. Едва они закончили, как я скомандовал:

– Первые номера остаются, вторым выйти из строя и спустить струг на воду! – И поспешил к тем, кто остался держать оборону.

Вообще-то рыцарю полагается неотступно находиться возле дамы, но в такой заварушке не до галантерейного, черт возьми, обхождения, тем более что все женщины вместе с Архипушкой были уже далеко, чуть ли не на середине реки и как бы не ближе к противоположному берегу, изначально находясь под защитой двоих ратников.

– Огонь гаснет! – напомнил я, занимая место в строю и с досадой глядя на прогорающие дрова. – Надо бы подкинуть, Самоха!

– Кончились, – бросил он, даже не поворачиваясь и продолжая сноровисто орудовать бердышом, тыча острием древка в конские морды и не давая до себя дотянуться.

Та-ак, получается, придется забираться на струг, потому что весь полукруг нам не удержать. Самые бедовые и без того пытались его преодолеть уже сейчас, ухитряясь заставить лошадь прыгнуть через огонь, а что будет через несколько минут?

– Пошло! – радостно закричали сзади, и тут же раздался истошный мальчишеский крик.

У меня екнуло сердце. Вопль-то исходил от альбиноса, а он должен сидеть в лодке, значит...

Обернулся – так и есть, беда, но не в лодке.

Позже узнал, что, оказывается, Архипушка в самый последний момент при загрузке выскользнул из рук Акульки и пулей рванул к ратникам. Пробовали поймать, но куда там – проворен, бесенок. Пришлось махнуть рукой и отчаливать вшестером.

Кричал же он потому, что Травень не успел связать Голицына – княжич очнулся раньше и первым делом кинулся на ратника.

Высокий борт мешал разглядеть, что там происходит, поскольку они, сцепившись, тут же повалились на палубу, и сейчас, судя по тяжелым, глухим ударам, кто-то явно вколачивал чью-то голову в доски палубы, вот только кто и чью?

– Дубец! – рявкнул я и кивнул на струг, корма которого уже колыхалась, но нос так и не удавалось стащить с мягкого речного песка.

Тот неохотно кивнул, выскользнув из строя по направлению к стругу, и почти сразу же раздался новый истошный вопль:

– Убили! Отца Антония убили!

И новый рев, на сей раз со стороны отступившей в сторону ватаги:

– Убили!

– Бей!

– А-а-а!

– Всем в струг! – скомандовал я, уже представляя, что в нем увижу, и ожидания сбылись точь-в-точь, включая самые тягостные.

На палубе лежал мертвый Травень, рядом священник с окровавленной головой, которому прямо на живот, словно вымаливая прощение, преклонил голову Никитка Голицын с болтом в груди, и чуть поодаль бледный Архипушка с разряженным арбалетом.

Дубец виновато смотрел на меня, разводя руками, – мол, не успел я.

Жаль, конечно, что все так вышло, – этот боярский сынок куда ценнее был бы для нас в качестве заложника, ну да теперь ничего не попишешь, и я досадливо отмахнулся, одобрительно хлопнув по плечу альбиноса, выводя из оцепенения:

– Молодчина, парень, а собаке собачья смерть. – Предупредив: – Гляди не высовывайся.

Оборону на струге мы заняли по всем правилам, но пришлось тяжко, хотя нет – это слово тут мелковато, а вот каким заменить – не знаю.

Зато точно знаю другое – без гитары мы бы не выстояли. Это железно.

Нет, речь идет не том, что я ринулся в каюту, схватил ее, и вдохновленные моим пением ратники принялись крушить всех и вся.

Еще раз повторюсь, дело происходит на Руси, а не в Голливуде.

Однако гитара действительно помогла, только раньше, потому что сейчас, хоть она и продолжала лежать в футляре, а тот в каюте, но парни пели сами – каждый свое, что ему больше всего запомнилось, понравилось, полюбилось, забралось в душу.

Мотив не соблюдался, да, собственно говоря, и пением это назвать можно было лишь условно. Скорее они просто произносили строки, правда, с душой. Не знаю, стали бы они петь сами по своей инициативе, но раз так распорядился воевода, который зря не прикажет, – надо выполнять.

Для чего я велел им это?

Тут сразу два плюса.

Во-первых, связь. Ослабел голос у соседа слева или затих совсем – это сигнал, чтоб ты пришел ему на выручку, и одновременно предупреждение самому: теперь могут напасть и слева.

Во-вторых, песня действительно вдохновляет воина. В том числе и в бою. Это я знаю точно.

Да, не всякая, а выборочно, так ведь я и не приказывал исполнять какую-то конкретную – которая в душу запала, ту и пой.

Да и про свои «гитарные» ничего не говорил – вдруг кому-то вообще не запомнилось ни одной строки. Но, как ни удивительно, исполняли только то, что я пел им в эти три вечера. Незнакомых мне не было ни одной.

– И когда рядом рухнет израненный друг, – хрипло выплевывал из себя стоящий слева Ждан, – и над первой потерей ты взвоешь, скорбя, – и снова взгляд на тело убитого Травня, с которым он был так дружен, – и когда ты без кожи останешься вдруг...

– А крысы пусть уходят с корабля! Они мешают схватке бесшабашной! – Это уже справа от меня Самоха, которому не далее как вчера я напророчил судьбу первого русского адмирала, после чего и исполнил «Корсара», только заменив кольт на саблю.

– Погляди, как их ли... ца гру... бы, – с запинкой выговорил и умолк голос Ждана, неловко оседающего набок, словно устал и собрался прилечь поспать.

– И всегда позади воронье... – подхватил я, но дальше, про гробы, не стал.

Вместо этого я не глядя ухватил на ощупь сунутый мне сзади в руку взведенный арбалет, разрядил его в чью-то рожу и похвалил:

– Молодец, Архипушка, этого тоже запиши на свой счет.

Мальчишка-альбинос действительно настолько здорово мне помогал, что я даже не стал бранить его за непослушание – в бою не до того. Да и бесполезно, честно говоря, – тот все равно не послушался.

Всего стрелков-снайперов, которым я еще перед переговорами запретил вступать без крайней нужды в рубку на саблях, было пятеро, из коих одного убили, пока они пытались столкнуть струг на воду.

Остальные четверо, поровну поделив борта и участки, метались каждый по своему сектору, заряжая и всаживая очередной болт в упорно лезущие к нам рожи.

Так вот, мне приходилось легче всего именно потому, что нашелся и пятый заряжающий – Архипушка. Не зря я его от нечего делать научил, пока мы плыли, этому нехитрому делу, и теперь примерно два или даже три раза в минуту – поди посчитай – я мог всадить стрелу в какую-нибудь озверело оскаленную морду.

Причем подавал он их мне весьма удобно, даже не было нужды поворачиваться: сразу на ощупь схватил и тут же чпок – уноси готовенького.

Вдали, на носу струга, тоже цитировали: кто звонко, кто хрипло, а кто уже со стоном – не иначе как подранили. Что за строки – не понять, да и некогда прислушиваться.

Разве лишь один голос доносился до нас очень отчетливо, да и немудрено – Одинец всегда отличался могучим, далеко не юношеским басом.

Странно, что даже он цитировал именно то, что исполнял я.

Странно, потому что парень, когда дело заходило о книжной учебе, всегда жаловался на дырявую память и до сих пор еле-еле читал по складам, да и то с черепашьей скоростью три слова в минуту.

Если бы не это, он давно был бы в спецназе, как и просился, – заветная мечта, но я медлил, надеясь, что такой мощный стимул вдохновит его на учебу.

Так что ж, получается, память у парня ни при чем – эвон как выводит. Правда, не совсем точно, иногда меняет слова, но смысл один к одному:

– А душу укрепляет наша вера, и два клинка, как проклятое счастье![58]

Но тут же песня прервалась, и после паузы Одинец тревожно окликнул:

– Гавря. Эй, Гавря! – И отчаянно взревел: – Га-ав-ря-а!

Ну да, веселого тонкого голоса, отчего-то певшего про зимушку-зиму и как она «снежки солила в березовой кадушке», и впрямь не стало слышно.

Понятно. Еще один погиб.

Сам-то хоть жив?

Но повернуть голову в его сторону не успел – вновь раздалась, но уже не песня, а утробный рев, в который вкрапливалось смачное хэканье:

– И друг за другом... хэк!.. уходили в небыль, вписав... хэк!.. в судьбу багровый росчерк стали... хэк!

Но через минуту голос его стал заметно тише. Я обернулся – так и есть. Парень уже весь в крови, но еще рубится, хотя и туго ему – на носу самое пекло, поскольку он ближе всего к берегу, да и залезать удобно – именно на нем стоит на песке наша струг, так что не шатает, как на корме.

– Я туда, – бросил я на ходу Самохе и поспешил на нос.

Не успел добежать, как рухнул еще один гвардеец, справа от Одинца, и тот остался в полукружье врагов, чем-то в этот миг и впрямь напоминая вепря-одинца, затравленно отбивающегося от злобной собачьей стаи, все лезущей и лезущей через борт.

– А я с улыбкой загнанного зверя, отброшу щит на стертые ступени... – взревел он с новой силой и впрямь откинул его, орудуя одновременно двумя саблями.

– Пусть подождет тебя еще минуту страна забвенья, мрака и печали, – бодро подхватил я, вставая рядом и разряжая арбалет в чью-то бородатую рожу.

Одинец радостно оскалился и завопил с новой силой:

– Остатком жизни смерть неся кому-то, вхожу в последний бой с двумя сабля́ми!

– Подожди про остаток – ты уже включен мною в спецназ, а им просто так помирать нельзя! – крикнул я. – Не положено.

– Как?! – радостно ахнул он, на секунду даже опустил руки, тут же пропустив колющий удар – без того красный кафтан сразу потемнел.

– Еще пропустишь, выкину обратно! – свирепо заверил я.

Но он пропустил – не мог не пропустить, уж слишком их было много.

Единственное, что я мог сделать, это не дать его добить.

– Волки мы, хороша наша волчья жизнь! – заорал я, стоя над телом Одинца и поклявшись в душе, что отсюда нипочем не сойду. – Вы ж собаки, и смерть вам собачья!

Наседало на меня не меньше двоих за раз – только успевай поворачиваться и уворачиваться. Причем, как бы я ни старался, это количество все никак не убывало. На смену одному свежеиспеченному моими усилиями покойнику незамедлительно поспевал другой, который, к сожалению, пока еще был живой и весьма бойкий.

Хорошо, что Архипушка и тут успевал время от времени подать мне взведенный арбалет, и происходило это как нельзя кстати, когда уже был край.

А потом...

Их подобралось ко мне сразу трое, и я, выстрелив из арбалета, чуть поскользнулся – палуба-то вся в крови, так что немудрено. Подал корпус назад в тщетном усилии удержать равновесие, поскольку падать было нельзя, все равно что умереть, и в этот самый миг прямо над моей головой блеснул сабельный клинок, отбить который я уже не мог...

Вот тут-то Архипушка и метнулся к замахнувшемуся, вцепившись зубами в его руку и повиснув на ней, а затем...

Нет, не буду я рассказывать дальше – слишком больно.

И вдвойне обидно, что сабельный удар пришелся по мальчишке совсем незадолго до того мгновения, когда мы уже побеждали, когда напор уже начал заметно слабеть. Буквально через минуту после его гибели перед моими глазами промелькнула спина последнего из неловко переваливающихся через борт ратных холопов.

«Воистину, им этот день запомнится надолго, – вздохнул я, глядя на испуганно улепетывающих вдоль берега врагов, которым так и не суждено было получить обещанную Дмитрием награду, а оглянувшись и увидев, что творится на палубе струга, скорбно констатировал: – Да и нам тоже».

Странно, но уже через полчаса я не смог поднять онемевшей правой руки – не чувствовал. Даже удивительно, как я ею дрался, а совсем недавно еще и помогал своим гвардейцам собирать и грузить на борт тела наших ребят, павших на берегу, а потом еще и толкал нос струга, упорно прилипший к речному песку.

Может, потому, что позволил себе самую чуточку расслабиться, ибо сегодняшнее испытание осталось позади, а завтрашнее... вначале надо понять, кто доживет до этого самого завтра.

– Дубец, на руль, – отдал я распоряжение. – Курс – тот берег. Полусотнику Самохе после причаливания выделить троих крепких и невредимых в помощь моей травнице, остальные пусть займутся уборкой палубы, а то нашим дамам и зайти сюда нельзя – эвон как непрошеные гости напроказили. – И махнул ратникам в паузке, показывая на противоположный берег – теперь можно и пристать.

Первым делом, едва нос струга, мягко шурша, прошелестел по желтому мягкому песку, я спрыгнул вниз, направившись к причаливавшему паузку. Надо ж предупредить дам, чтоб пока никто, кроме Марьи Петровны, не поднимался на борт струга.

Однако, судя по истошному визгу Резваны и более басовитому – Акульки, лучше бы я не подходил. Хорошо хоть царевна оказалась не столь слабонервной – помалкивала, вот только глаза у нее были... закрыты, а бесчувственное тело оставалось в сидячем положении лишь потому, что его поддерживала моя травница.

– Она чего?.. – перепугался я, показывая на нее ключнице.

– В беспамятстве, – сурово поджала губы Петровна, подозрительно оглядывая меня, но затем, придя к какому-то выводу, по всей видимости благоприятному, облегченно вздохнула и потребовала: – Ты так боле моих девок не пужай.

– Ее что, кто-то напу...

– А ты на себя погляди, – мрачно посоветовала травница.

Я недоуменно уставился на себя и понял – лучше бы я предупредил их издали, не приближаясь.

Даже удивительно, как я ухитрился так сильно перемазаться, а если судить по рукам и низу кафтана, вообще такое впечатление, будто купался в кровавой луже. Штаны на этом фоне выглядели относительно прилично – так, из шланга слегка побрызгали.

– Ладно, отстирается, – отмахнулся я и еще раз с тоской подумал про свое неизбежное возвращение в Москву.

А куда деваться? Не ждать же, когда за мной и царевной прибудут в Кострому стрелецкие полки.

День закончился так же, как и прошел, да оно и понятно – в финале трагедии всегда похороны.

В традиционных причитаниях, которые тут чуть ли не обязательны, царевна не участвовала, да, наверное, и правильно, не по чину, но тем не менее именно она читала заупокойную молитву.

Помнится, дядька рассказывал, что первый прощальный воинский салют раздался на русской земле над свеженасыпанной могилой князя Воротынского.

Теперь пришла очередь второго. Был он троекратный, как и положено двенадцати героям-гвардейцам, на равных дравшимся с несколькими сотнями врагов и сумевших обратить их в бегство.

То есть нет, прошу прощения, тринадцати. Если бы Архипушка выжил, я бы его непременно взял в свой полк – парень геройский. Да и погиб он, как подобает герою.

Четырнадцатым же был отец Антоний. Рана на виске оказалась смертельной.

Жизни еще троих, в том числе и Одинца, который не умер, но еле-еле дышал, да и то через раз, висели на волоске.

Даже моя Петровна растерянно разводила руками и избегала смотреть мне в глаза, когда я спрашивал, выкарабкаются ли они.

Помимо них пока не могли даже встать на ноги еще десяток парней, но там была твердая надежда, что они сумеют надуть костлявую. Остальные тоже имели раны, но по сравнению с теми, что у лежачих, пустячные. Можно сказать, царапины.

А подлинными царапинами удалось отделаться только пятерым, среди которых вновь оказался я – кажется, красавчик Авось решил всерьез взять надо мной опекунство.

После прозвучавшего салюта вместо «Реквиема» была песня, которую пел, перед тем как рухнуть на палубу струга, Одинец.

Да-да, та самая. «Баллада о двух мечах».

Признаться, я ушам не поверил, когда Самоха, робко переминаясь с ноги на ногу, попросил исполнить ее над могильными холмиками.

– Ты в своем уме? – тихо спросил я его, но мой полусотник пояснил:

– Она ж тоже яко молитва, токмо... ратная, – и кивнул головой в сторону остальных гвардейцев, сгрудившихся поодаль и молча смотревших на меня.

А в глазах у каждого была та же самая просьба.

И кровь струилась красная на черном,

Достанет ли вам силы, менестрели,

Чтобы воспеть геройство обреченных,

Принявших смерть во имя славной цели!

Последние куплеты я пел не один – подхватили почти все:

Какая ж мне нужна еще награда?

Когда уходит жизнь в последнем стоне,

Я упаду, красиво, как в балладах,

Сжав рукояти в стынущих ладонях.

Мои сборы на следующий день были недолгими.

Легкий тючок, припасы в дорогу, кофе в отдельном мешочке – вдруг понадобится бодрствовать всю ночь, две сотни рублей серебром и... три веревочки – на сей раз мне без фокусов уже не обойтись.

Ими мне и предстояло заняться, репетируя предстоящий концерт перед Дмитрием, но вначале...

Возникла тут у меня одна мыслишка, как усилить впечатление от своего трюка с веревочками, вдобавок на деле доказав Дмитрию, что все продемонстрированное мною – весьма серьезно, и вообще со мной шутки плохи, ибо ежели я осерчаю, то мало не покажется никому.

Идея заключалась в том, что если изловчиться и предварительно угостить «красное солнышко» нужным зельем, состряпанным моей бывшей ведьмой, чтобы он временно, скажем, на недельку или две, напрочь потерял свой петушиный пыл и возможность к блудодеянию, то и мой фокус будет им воспринят на полном серьезе. Да и тому, что я скажу по его окончании, он поверит куда охотнее.

Как это все получше и поэффектнее обставить, придумается по дороге, времени хватит, а пока...

Первой на очереди была Марья Петровна.

Ну никак не хотела моя травница возвращаться к прежнему ремеслу. Бился я с нею несколько часов, но в ответ слышал только одно:

– Сказано тебе, княже, черные дела творить навеки зареклась, да такой страшный зарок дала, что... Вот иное что хошь проси. Хошь, жизню отдам, чтоб ты счастлив был, и глазом при этом не моргну, а енто...

– Так ведь для благой цели, – убеждал я ее. – К тому же временно, а не навсегда.

– Ежели цель светлая, так и путь-дорожка к ней должна быть такой же, а не вилять по черным местам, – парировала она. – Пущай и на время, ан все одно – во вред.

– А для меня самого? – пустил я в ход последний аргумент.

– Так я тебе и поверила, – иронично усмехнулась травница. – Не родился еще тот мужик, чтоб сам себя по доброй воле вознамерился силы мужеской лишить. Допрежь хоть одного назови, тогда, может, я тебе и подсоблю.

– А точно подсобишь? – загорелся я.

– Чего ж не подсобить, токмо нет таковских, – уверенно повторила она, и я приступил к рассказу о том, каким ритуалом всегда заканчивались празднества в честь финикийской богини Астарты, о которых мне как-то доводилось читать[59].

Петровна выслушала со скептической ухмылкой на лице и первым делом поинтересовалась:

– Сам выдумал али как?

– На чем угодно и чем угодно готов поклясться, что это правда, – твердо ответил я.

– Да и не гожусь я ныне для таковского, – сморщилась она, хватаясь за поясницу. – Неможется мне ныне чтой-то.

Ага, так я и поверил. Ты еще скажи что-нибудь типа:

Все и колет, и болит,

И в груди огнем палит!..

Я давно подозреваю

У себя энцефалит!..[60]

Нет уж, ты упрямая, а я еще упрямее. И напомнил:

– Сказал ведь, для себя, а коль не веришь – выпью прямо на твоих глазах. – Но тут же оговорил: – Половину.

– С ентим возни – почитай весь день уйдет, а кому болезных пользовать?

Теперь уже настала моя очередь кивать в сторону Резваны.

– И трав-то таких не ведаю, припасено ли у меня али нет.

Это был последний аргумент – ключница явно сдавалась под моим несгибаемым напором. Но и он был мною незамедлительно повержен:

– Если б не было, ты сразу бы про это сказала, а не стала искать других оправданий.

– А коль промашку дам? – усмехнулась Петровна. – Помысли, каких сластей себя лишишь. – И вновь многозначительный кивок на царевну, возившуюся в десятке метров от нас с одним из раненых.

– Ну через седмицу-то пройдет, – неуверенно заметил я.

– Ишь какой скорый. Через седмицу ему... – усмехнулась травница. – Тут как нутро покажет. Оно ить у кажного свое, а в брюхо не заглянешь, чтоб меру определить.

– У меня хорошее нутро, – уверил ее я. – В смысле, обычное, как у всех. К тому же я в тебя верю, как... – И красноречиво закатил глаза к небу.

– А тут хошь верь, хошь не верь, ан все одно – меньше как на полтора десятка ден не выйдет, – сразу предупредила она меня, пояснив: – Я ж на скудельнице[61] слово свое сказывать буду, близ креста, и кажный из лежащих под ним по одному дню, не меньше, к себе утянет. К тому ж кто из них пожаднее в жизни был, тот и пару-тройку деньков прихватит, вот и призадумайся...

Я опешил. Если каждый второй, как уверяет моя персональная ведьма, хапнет по лишнему дню, то получается уже три недели, а если кто-то еще и по третьему, то...

– Это что же, может, и месяц выйти? – хмуро осведомился я, ошарашенный эдаким сроком. – А меньше никак?

– И рада бы, да не в силах, потому как все померли в один день и захоронены вместях, вот и тянуть учнут дружно.

– Ну-у и пускай, – решился я, пояснив: – Все равно иначе никак, так что сколько будет, столько и будет.

Пока уговаривал ключницу, в голове возникло интересное дополнение к моему предстоящему «колдовству». Было бы здорово сделать его наглядным, то есть слепить кое-что. Думается, если одновременно с невнятным бормотанием страшных заклинаний растопить это кое-что, то моя «ворожба» «понравится» Дмитрию еще больше.

Из чего слепить – проблем не было.

Имелся у меня в сундучке некий состав для запечатывания грамоток, если вдруг какая задержка и понадобится отписать Годунову. Назывался он воском, но по крепости стоял где-то между ним и сургучом, то есть для предстоящей затеи самое то.

Да и цвет состава почти подходил – не чисто белый, а эдакий розоватый, ибо совсем красный нельзя – он положен только царю и высшему духовенству. Вот и определили именно такой цвет – что-то между – для престолоблюстителя и царевны Ксении.

Осталось вылепить из него нужное изделие. Мне эта задачка была не по зубам. Увы, но ни способностей, ни навыков я к этому не имел.

Но тут мне вспомнился Куколь, пришедший в полк из гончарной слободы и мастерски умевший лепить разных кукол и других забавных человечков.

Навряд ли я узнал бы о его таланте, но не далее как на первом же вечернем привале, когда Мария Петровна еще не протянула мне футляр с гитарой, он сам подошел ко мне и, смущаясь, показал глиняную барышню, попросив передать царевне, дабы ей не грустилось и не скучалось.

– Раскрасить нечем, – виновато пояснил он, – но, можа, и так позабавит.

Я посмотрел на девушку в сарафане, которая, задорно уперев руки в боки, вызывающе смотрела прямо на меня, а приглядевшись, присвистнул от восхищения – она, оказывается, еще и подмигивала.

Что и говорить – талант у парня.

Игрушку, правда, я передал не сразу, а лишь на следующий день – встряла Петровна с гитарой, – но глиняная барышня и впрямь изрядно позабавила царевну, а потом, когда Ксения разглядела, что деваха подмигивает ей, еще и рассмешила.

Куколя же она поблагодарила самолично, не поленившись пройти на самый нос струга к орудующему веслом парню и сказать пару теплых слов, каковые незамедлительно вогнали моего гвардейца в краску.

Именно за талант я его и отрядил в паузок на весла вместе с еще одним гвардейцем – пусть у первого русского скульптора будет побольше шансов уцелеть.

К тому же была уверенность, что этот паренек, взирающий на Ксению после услышанного от нее по-собачьи преданно, и драться за царевну будет тоже как верный пес – до последнего вздоха.

Словом, уберег я своего Церетели.

Куколь поначалу ушам не поверил, когда услыхал о том, что мне требуется.

– Да к чему оно тебе, княже?!

– Государя хочу... позабавить, – выдал я честно и в душе усмехнулся – ох и «развеселится» Дмитрий от моей шуточки...

– Да я и не пробовал ни разу таковского-то, – замялся он. – Срамота ж. Ратника лепишь, дак он у меня перед глазами стоит, девку – тоже, а тут...

– А тут в штанах торчит, – буркнул я.

– Ну не заглядывать же мне туда, – засмущался он.

– А почему не заглянуть-то? – искренне удивился я. – А коль стесняешься, то мы сейчас с тобой вон за тот бугорок зайдем, и я тебя там оставлю на время, а сам, чтоб никто не заглянул, рядом покараулю. Как сделаешь, так и позовешь.

– Токмо спрячь сразу, чтоб никто не увидал, – попросил он, – а то стыда не оберешься. А пуще всего, чтоб царевна не узрела.

– Ларец с собой прихвачу, – покладисто согласился я и заверил: – Никогда и никому ни-ни.

На вылепленное изделие он даже не глядел – стеснялся и, даже передавая его мне, отвернулся куда-то в сторону. Зато я подверг труд Куколя самому тщательному осмотру, после чего искренне похвалил мастера:

– Хорош. И смотрится как живой – будто только что отрезали, причем в порыве страсти, – но озвучивать загодя заготовленный шутливый вопрос – с натуры лепил или как? – не стал.

И без того парень красный как вареный рак.

– Да на что оно тебе? – покраснел он от смущения.

– Сказал ведь – для забавы, – невозмутимо напомнил я ему. – Государь сердит на меня, вот я и хочу, чтоб он развеселился, потому как веселый человек злые решения уже не принимает. – И, закладывая изделие Куколя в ларец, уточнил: – А он точно не расползется в дороге?

– Я ж с добавками, – пояснил он мне. – Конечно, енто не глина, потому, ежели на открытое солнце выставить да в полдень, через часок и впрямь поползет, ибо для пущей надежности тут надобно было бы прибавить...

Дальше я не слушал, поскольку на открытое солнце в полдень выставлять не собирался ни на минуту. По моим расчетам, дело должно происходить как раз наоборот – при луне и в полночь, так что все в порядке.

Теперь оставалась лишь Ксения Борисовна...

Глава 17

Все, что в жизни есть у меня

Признаться, я был изрядно удивлен и даже поражен поведением сестры Федора после боя. Всякие там знатные дамы – маркизы, графини, герцогини и прочие баронессы мне обычно представлялись некими хрупкими и эфемерными созданиями, норовящими рухнуть в затяжной обморок даже при виде крошечной царапины, а тут...

Взглянуть на нее – и сразу понятно, чем отличается заморская принцесса от нашенской русской царевны.

Нет, речь не идет о внешности, хотя и тут отличий предостаточно, поскольку Ксения Борисовна костлявостью не страдает, но и в поведении ее тоже имелась уйма отличий.

Во всяком случае, от моих представлений точно.

Я и раньше подмечал, что слезы на ее глазах перестали выступать с обильной частотой, но сегодня она превзошла саму себя.

Ни грамма отвращения на лице при возне с ранами, действия спокойные и хладнокровные, да еще умудрилась при этом взять на себя нечто вроде обязанностей старшей медсестры, то есть руководить остальными – Акулькой и Резваной.

Кстати, если уж рассуждать, кто больше всего соответствовал надуманному мною образу и поведению царевны, так это именно Резвана – и похудее, да и в обморок норовила хлопнуться то и дело, поэтому она больше возилась с приготовлением настоев, припарок и прочего.

Правда, вначале пришлось привлечь к перевязкам и ее, причем как командир Ксения и тут оказалась на высоте. Попробуй-ка брякнуться без чувств, когда тебя то и дело дергают, отдавая властные команды.

Захочешь, да не успеешь.

Так что маленькая бригада неотложной медицинской помощи, которую сноровисто организовала Ксения Борисовна, трудилась не покладая рук и не отвлекаясь на женские слабости.

Даже моя ворчливая Петровна вопреки своему обыкновению ни разу не дернула Акульку, поскольку попросту не успевала это сделать – царевна все время ухитрялась поправить бестолковую девку чуть раньше. Причем даже не повышая голоса, но таким тоном, что ай-ай-ай.

Всякий раз, с неподдельным восторгом посмотрев на Ксению, ключница, не утерпев, с укоризной взирала на меня, явно норовя вернуться к прежним намекам и словно желая сказать нечто как у моего любимого Филатова:

А уж нищему стрельцу

Спесь и вовсе не к лицу.

Забирай, дурак, царевну

И тащи ее к венцу!..[62]

Впрочем, что это я – она так и говорила, только взглядом, который был весьма красноречив, но я в ответ еле заметно качал головой, чтоб даже не вздумала ляпнуть нечто подобное вслух, и Петровна, рассерженно крякнув, принималась вновь возиться в своих снадобьях и корешках.

А потом к раненому подходил я – но уже как психотерапевт. Пара ободряющих слов от воеводы дорогого стоила и влияла на раненого почти как таблетка сильнодействующего антибиотика.

Хотя и тут без Ксении Борисовны не обходилось, ибо тяжелым, которые пребывали в сознании, я говорил одинаково:

– Гордись. Теперь ты сможешь всем рассказывать, что раны тебе перевязывала сама царевна. Вот только рассказать у тебя получится лишь при условии, если выживешь, так что теперь тебе никак нельзя покидать белый свет, иначе об этом никто не узнает.

Пригодился и кофе.

В первый день я его влил и в здоровых – надо управиться до вечера с могилами, и в тех болезных, которым, как сказала Марья Петровна, ни в коем случае нельзя давать спать.

Девки отказались – он им пришелся не по нутру еще на Никитской, а вот Ксения Борисовна после некоторых колебаний решительно кивнула и отважно выдула целую чашку, причем, хоть и непривычен ей был вкус, даже не поморщилась.

Не отказалась она от него и на второй день, чтобы взбодриться после полуденного отдыха. На этот раз, приглядываясь ко мне, она даже не стала залпом опрокидывать в себя содержимое кубка, а точно так же аккуратно отпивала из него, в то время как я неспешно приступил к своим пояснениям.

Как я и предвидел, разговор с нею получился затяжным и непростым. Впрочем, нет, что он окажется настолько непростым, я предвидеть не мог.

Едва она узнала, куда и зачем я собрался ехать, как сразу же молча полезла в сундук, а в ответ на мой недоуменный взгляд пояснила, продолжая извлекать из него свою одежду:

– На сей раз и я с тобой еду.

– Об этом и речи быть не может, – невозмутимо заявил я.

Она гордо выпрямилась, в сердцах так бросив крышку сундука, что та возмущенно издала звук ничуть не тише выстрела из пищали, и гневно топнула ногой.

– Покамест я еще царевна, а ты токмо князь!

Я молча кивнул, соглашаясь с этим неоспоримым фактом.

– Тогда я тебе воспрещаю ехать! Вот, – уже гораздо тише произнесла она.

– Ты ж ведаешь, надо мной стоит только престолоблюститель и... государь, – не стал я отказывать ей напрямую, но в то же время давая понять, что решение мое твердо.

– Вот ты меня даже слухать не хотишь, а обещался... жизнь за меня отдать, – попрекнула она, снизив голос до шепота, но сразу спохватилась и прикусила губу. – Ах да, ты ж и едешь ее отдавать, так ведь?

Я вновь промолчал, выдавив на лицо гримасу недоумения. Мол, о чем ты говоришь, когда дело-то пустячное и яйца выеденного не стоит – съезжу, поболтаю кое о чем, и сразу обратно.

Вроде старался, да и получилось вполне натурально, но она не поверила ни на секунду и попеняла мне:

– Я ить не слепая еще – зрю, сколь псов он на тебя спустил. Так енто тут, на просторе, а что в Москве тебя ждет, подумал ли?

– Псу с волкодавом не справиться, – заверил я ее.

– В одиночку нет – тут ты верно сказываешь, а коль сызнова такой стаей налетят? – резонно возразила она и, горько усмехнувшись, тихо спросила: – Не будет ли с нас с братцем? Который уж раз ты грудь норовишь выставить, стрелы в нее принимая, что в нас летят? Нешто не слыхал в народе присказку, что бог любит троицу? А ведь у тебя, Федор Константиныч, не троица выходит, а куда поболе. Поди, уж и сам счет давно утерян.

– А коль утерян – начнем считать заново, – нашелся я. – Тогда получится, что этот раз будет первым. – И как можно простодушнее улыбнулся.

– Это ты начнешь заново, – не согласилась она, – а на небесах все сосчитано, и почем тебе ведать – не преступил ли ты уже свою меру?

Получалось, и тут без уговоров никак.

Пришлось пояснять, что, во-первых, ее присутствие еще больше озлит Дмитрия, ибо при взгляде на ее красу государь взбеленится куда сильнее из-за того, что я пытался умыкнуть у него это сокровище.

Во-вторых же, если дело и впрямь пойдет не совсем гладко, как я рассчитываю, то в одиночку сбежать мне будет куда сподручнее, поэтому и тут ее присутствие обернется лишь помехой.

– А в-третьих... – бодро продолжил я, но она не дала договорить.

– А ты сбежишь? – усомнилась царевна.

– Я еще плохо знаю Библию, но хорошо запомнил слова Екклесиаста-проповедника о том, что и псу живому лучше, нежели мертвому льву. Конечно, я понимаю, что женщины любят героев, и, когда те погибнут, они...

– Нет! – испуганно крикнула она и закрыла мне своей нежной ладошкой губы. – Плюнь в лик тому, кто сказал тебе таковское! Не любят они героев – оплакивают их, и токмо. Ну, может, гордятся ими, память их чтят, все что хошь, но любят... победителей. Живых победителей. – И, кусая губы, умоляюще выдохнула: – А мне от тебя так и вовсе ничего не надобно. Ты токмо... пообещай, что вернешься.

Я согласно кивнул, но ей, очевидно, этого показалось мало. Пришлось повернуться к иконе и перекреститься на нее, четко произнеся:

– Обещаю, что вернусь побе...

И вновь она не дала мне договорить, наложив теплую ладошку на мои губы и торопливо выдохнув:

– Остановись! Молчи! С меня и того чрез меры довольно, коль ты просто вернешься. Нешто не понял доселе, глупый ты мой князь, что мне не победителя – тебя надобно, одного тебя! – И, осекшись, вновь сердито топнула ножкой. – Ну вот все и выдала! Сама поведала, дурка глупая! – Простонав: – Охти мне, стыдобища-то какая! А ведь сказывал батюшка на смертном одре, дождись, покамест он... А я сама... – И с тоской, повернувшись ко мне, пунцовая как роза, горестно спросила: – И что ж теперь будет-то?!

ГЛАЗА!

Они были совсем рядом, зовущие, манящие, притягивающие, вбирающие всего меня без остатка. Причем это были одновременно и ее глаза, и той тоже, и звала меня и эта и та, и противиться им нечего было и думать, да я и не помышлял о том, ибо невозможно устоять сразу перед двумя, когда тут и одной слишком много.

Даже для будущего победителя.

И я машинально поступил точно так же, как поступал всегда в таких случаях с девушкой, носящей очень похожее имя – Оксана. Правда, были эти случаи очень давно, миллион лет назад... или вперед, поди пойми куда, да и неважно, поэтому сейчас передо мной не было ни того, ни другого, но только настоящее, с алеющими от румянца щеками и блестящими от подступивших совсем близко слез глазами.

Настоящее, которое ослепительно сверкало, затмевая своими красками и прошлое, и будущее...

Словом, я ее поцеловал.

И испугался.

Она обмякла в моих объятиях, и я, глядя на нее, не понимал, почему она потеряла сознание, а главное – не представлял, что мне теперь делать. То ли бежать и звать на помощь Петровну, то ли...

Обморок прошел быстро.

Прекрасные глаза Ксении широко распахнулись, едва я положил ее на постель, и она растерянно спросила:

– Это был сон? – и просительно уставилась на меня.

Я понимал, какого ответа ждет от меня царевна, но солгать, глядя в эти глаза, не мог. Единственное, на что хватило моих сил, так это отвернуться и виновато потупиться.

– Так это был не сон?! – ахнула она.

Я сокрушенно вздохнул, продолжая хранить молчание.

– Ну слава тебе господи! – облегченно вздохнула она.

Ослышался?!

Я повернул голову и изумленно уставился на нее.

– А я уж было испугалась, что сон, – пожаловалась она и звонко воскликнула: – Хорошо-то как! – И сразу, не давая мне опомниться и хоть немного прийти в себя: – А ты... еще так можешь?.. – И вновь зарделась, даже зажмурила глаза, но на сей раз это было от обычного смущения, потому что пунцовые губы чуточку приоткрылись, зовя, маня и притягивая...

И она еще спрашивает?!

– Ох и здоровы брехать девки, – мечтательно протянула она через минуту, продолжая лежать с закрытыми глазами. – Сказывали, сладки поцелуи, яко мед липовый, и по всему телу от них...

– А что, нет? – растерянно и даже чуточку обиженно спросил я.

– Княже ты мой княже, милый мой любый, – протянула она. – Да конечно нет. Они ж и десятой, да что там десятой – сотой доли не досказали, чего на самом деле бывает.

И вновь зажмурила глаза, давая понять, что перерыв закончился...

– И я еще на свою жисть жалилась, – продолжила она после поцелуя, по-прежнему не открывая глаз. – От дурка-то! Нашла, глупая, на что жалиться. Да ить девки енти не сказывали не потому, что таились, – они ж и впрямь за свою жисть таковского не изведали. – И с неподдельной жалостью в голосе протянула: – Бедные, несчастные... Хотя да, откель же им ведать – ты ж у меня один таковский, других-то на свете нетути...

А глаза уже снова подают условный сигнал, ибо не просто закрыты – опять зажмурены.

Ну наконец-то!

– А ить енто грех! – вдруг наставительно произнесла она. – Стало быть, ты – греховодник, а я...

– Моя невеста, – быстро вставил я и сразу проявил инициативу, уже не став дожидаться, когда она в очередной раз зажмурится...

– Все одно грех. Придется на исповеди покаяться, – вернулась она к прежней теме, но тут же рассудительно заметила: – Хотя погоди-ка... Так ведь сколь ни целуйся, а грех-то все равно один?! Выходит... – И вновь зажмуренные глаза подсказали, как лучше всего подтвердить неопровержимую чудесную логику ее рассуждений, что я незамедлительно и сделал...

– Токмо сейчас в голову пришло, – задумчиво произнесла она, переводя дыхание. – Вроде бы и грех, а вроде и каяться нельзя, потому как, ежели каешься, стало быть, богу обещаешь, что боле таковского никогда-никогда. – Глаза ее в первый раз широко распахнулись. – И зачем тогда жить-то? – растерянно закончила она и вдруг, отчаянно мотнув своей красивой головкой, упрямо заявила: – Ну и пущай. Я томкмо радая была бы.

– Чему? – не понял я.

– А смерти, – беззаботно заметила она. – Чего ж еще при таком счастьице возжелать-то? Теперь я все уж испытала, так что и жалеть не о чем.

– Не все, – прошептал я, осторожно касаясь губами ее щек, и от каждого прикосновения они алели все ярче и ярче. – Это только начало.

– Да неужто правду сказываешь?! – чуть не задохнулась она от восторга. – Не обманываешь ли?!

– Не-эт, – прошептал я, продолжая делать свое дело.

– Да я и сама чую, что правда, – пролепетала царевна, тая под моими поцелуями. – Токмо вслух о том поведать боюсь – вдруг сглажу.

– У тебя очи не могут сглазить, – поправил я ее. – Они лучатся как звездочки, а разве небесные светила могут принести кому-нибудь плохое?

– Ну до чего ж сладко сказываешь, – мечтательно протянула она, но сразу поправила: – Тока про звездочки ты того... Я ить помню словеса песни. – И тихонько запела второй куплет про золотой город, пояснив: – Вот и выходит, что это ты моя звездочка, коя в небушке горит.

– А ты мой ангел, – прошептал я.

– А чего ж ранее-то молчал о таковском? – тут же с детской непосредственностью попрекнула она меня. – Эвон до слез ажно довел. Я ить слухала, а в головке вовсе иные думки, да все про тебя. Вот бы хорошо было, ежели как в песне, чтоб кто любит, тот непременно любим, а в жизни-то все инако выходит...

Пришлось напомнить тот самый краткий, но весьма содержательный, во всяком случае для меня, разговор у изголовья тяжело раненного Квентина.

Оказалось, что я и тогда угодил пальцем в небо, все перепутав, поскольку, говоря про любимого, она подразумевала меня, который – вот же глупый дурак – до сих пор медлит со своим признанием. А грустила она от несбывшегося предсказания ее отца, припомнившееся ей в тот день.

– Батюшка мой инако на смертном одре мне поведал. Мол, стоит ему узреть красу твою, так он враз обомлеет, а ты эвон сколь ждал, – попрекнула она.

– Потому и не сказывал, что обомлел, – ответил я ей истинную правду и спохватился: – Погоди-погоди, а как же Борис Федорович мог такое говорить, если он сам задолго до своей смерти определил тебя быть моей крестной матерью? Разве она может потом выйти замуж за своего крестника? Что-то тут у тебя не совсем получается.

– Все получается, – уверила Ксения и дернула пышным плечиком. – Подумаешь, определил. То ж понарошку было, потому как он тебя куда ранее в женихи ко мне наметил.

– А потом в крестники? И как это понарошку? – окончательно запутался я.

Она заливисто засмеялась и поучительно заметила:

– А вот ты лучше посиди близ меня чуток молчком да послухай, тогда я тебе по порядку про все поведаю. Ныне мне от тебя утаивать нечего.

И поведала, периодически прерываясь, чтобы зажмурить глаза и получить новый сладкий поцелуй, на которые я не скупился.

Судя по ее рассказу, оставалось только восхищаться царем. Ох и хитер Борис Федорович, ох и мудёр.

Оказывается, едва я сознался в том, что являюсь сыном княж-фрязина Константина Юрьевича, как он тут же, даже не выздоровев, а еще лежа в постели, принялся размышлять, как бы меня обженить на своей дочке.

И ни за что бы он не разрешил мне создание полка Стражи Верных, ибо считал всю эту возню с детьми безродных глупой и бессмысленной, если бы не захотел проверить, как выглядит будущий жених в ратном деле.

Нет, в целом ему было все равно. Главное, что он уже убедился в моем уме и в том, что я стану отличной правой рукой Федора, когда тот придет к власти, а остальное мелочи. Вот он сам никакой не полководец, а все побережье Балтики, которое бездарно растерял Грозный, преспокойно вернул без особой крови, причем осуществив это всего за год.

Но тут дело было в ином – не только посмотреть, что я представляю собой в воинских делах, но и прикинуть, как лучше возвеличить, например отправив во главе огромной рати, чтоб наверняка, на какой-нибудь мелкий отряд крымских татар, идущих в очередной набег, а потом расписать мой героизм как спасителя Руси и...

Уверившись, что с ратным делом у меня все в порядке, он приступил к решению следующей задачи – выяснить мое отношение к царевне, для чего и позвал меня в Думную келью разбираться, какой жених ей лучше всего подходит. Потому и веселился, когда я отмел их всех по разным, порою откровенно надуманным предлогам.

Искренне веселился, от души.

Я слушал Ксению и кусал губы, злясь на свою несусветную тупость. Ой не зря мне хотелось еще тогда, на струге, заорать во всю глотку, чтобы кто-нибудь поднял мне веки. Каким же слепцом бывает подчас человек – уму непостижимо! А ведь я считал себя за умного...

Но в сторону веки – хоть теперь поднимают, и на том спасибо, а что с запозданием, так ничего страшного, и я вновь весь обратился во внимание.

Борис Федорович и позже, за семейным ужином, тоже смеялся, когда рассказывал, каким придирой оказался этот князь Феликс, которому все не так и все не эдак, в результате чего Ксения Борисовна опять осталась без жениха.

Дочка сидела пунцовая как мак, но довольная улыбка так и рвалась из нее резвой синичкой наружу, да с такой силой, что не удержала ее царевна и выпустила, отчего Борис Федорович развеселился еще сильнее.

Царь-то – орел зоркий, так что синичку эту мигом выглядел. Хрупка, мала и молчалива та птичка-невеличка была, но ему хватило и ее, потому что в отличие от матери он свою кровиночку не просто любил, но понимал и чуял, а потому и этого тонюсенького намека хватило за глаза.

Оттого-то он и возрадовался вдвойне, что понял – сходится у него с родной дочкой точка зрения на кандидатуру будущего ее мужа. Две стрелы из разных луков, а угодили прямехонько в одну мишень, да в самое яблочко.

Ну и как тут не ликовать, когда и он об этом женихе мечтает, и Ксюша, кровиночка ненаглядная, ангел небесный, оказывается, только о нем и помышляет.

Вот мать и впрямь ничегошеньки не поняла, а раздраженно заметила, что это уж и вовсе никуда не годится, когда какой-то учителишка выбирает жениха для царевны. Да кто он сам-то есть?! Пусть за великую милость сочтет, что его вообще приняли к царскому двору да дозволили каждодневно лицезреть особу наследника престола.

А уж коль сам государь оказывает ему такое великое благодеяние, что снисходит до беседы с ним, то тут он и вовсе должен из церкви своей лютерской не вылезать, вознося хвалу тамошнему непонятному богу за эдакое благодеяние.

Разумеется, Ксюша рассказывала это куда деликатнее, но, уже зная немного Марию Григорьевну, я уверен, что мое изложение ближе к истине, которая на самом деле выглядит еще непригляднее – умеет царица-мать красноречиво выражать свои чувства, особенно пребывая в раздражении.

– А мне-то, мне-то каково было там сиживать?! Сердце-то кровью обливалось, когда она так-то тебя хаяла, – простодушно рассказывала мне царевна. – Как же хотелось сказать, что напраслина все это, что ты такой славный, лучшее которого просто не бывает, разве что ангелы небесные, да и то...

При этом она прервала свой рассказ, оценивающе посмотрев на меня, очевидно сравнивая с ангелом.

Правда, ничего не сказала, однако, судя по удовлетворенному кивку, мне стало понятно, что крылатое небесное создание хоть и является посланцем бога, но конкуренции со мной не выдержало, о чем она благоразумно умолчала, продолжив вместо этого пересказ событий того памятного вечера.

Итог моему финансовому и имущественному положению Мария Григорьевна подвела тоже соответственный и в присущей ей яркой и красноречивой манере:

– В кошеле-то ни гроша, и поместьев ни шиша.

– Зато душа у него и чиста и хороша, – с загадочной улыбкой возразил ей Борис Федорович, зорко поглядывая за дочкой.

От таких слов царица настолько разозлилась, что выразила деликатное сомнение в адекватности нынешних умственных способностей своего супруга.

Намеком, конечно, но тем не менее.

Оказывается, нет человека на белом свете, с которым Мария Григорьевна была бы всегда тиха и кротка – характер не спрячешь.

Но государь был до такой степени доволен, что проигнорировал и это.

Более того, он, что с ним бывало крайне редко, не утерпел, видя, в каком расстройстве пребывает свет его очей, и, пожелав ее немедленно утешить, выдал свой сокровенный замысел, обнажив самый его краешек и туманно сообщив Ксении насчет своего решения с кандидатурой жениха, которого он ей наметил.

Мол, пускай у него нет не шиша. Ничего страшного. Приданое, что имеется у его дочери, столь велико, что нет нужды в его дальнейшем приумножении.

Мария Григорьевна опять-таки ничегошеньки не поняла, да и брательник Федор тоже не въехал, зато Ксюша, лебедь белая, и вторую синичку-радость упустила. Борис Федорович и ее тоже углядел.

Если бы не самозванец...

Из-за поездки в Углич – а кому еще ее доверить, как не родному зятю, в котором души не чаешь, пусть он пока и не знает, что зять, – знакомство пришлось немного отложить.

Но и тут он преследовал вполне определенную и конкретную тайную цель, ведь вначале женишка надо окрестить, а для этого соответственно настроить.

А как?

Намекнуть про дочь-невесту, которую он с превеликой радостью выдаст за князя Мак-Альпина замуж?

Нельзя.

Тогда получается, что побудительным мотивом согласия на крещение может послужить корысть будущего бракосочетания с царевной.

Нет, сам Борис Федорович был во мне уверен на все девяносто девять и девять десятых процента, но вдруг. Да и был уже пример со шведским королевичем Густавом, отказавшимся менять лютеранство на православие.

Но королевич ладно, пес с ним, а тут сын друга юных лет, да такого друга, что промахиваться нельзя и предложение следует делать, только если будешь на сто процентов уверен, что отказа не получишь.

Потому он и послал со мной не кого-нибудь, а именно отца Антония.

Простодушный священник мне не солгал, когда обмолвился, что государь не просто предупредил его о моей лютеранской вере, но и дал строгий наказ не докучать мне с нею – пусть молится как хочет.

Однако и всей правды он мне тоже не выложил, ибо второе свое поручение – всячески расстараться, дабы деликатно и мягко привести князя Феликса к истинной вере, – государь повелел хранить в строжайшей тайне.

Истинной причины этого пожелания Годунов не сообщил, зато дал понять отцу Антонию, что сделать это будет нетрудно. Мол, имеются у него точные сведения, будто князь не столь уж ревностно относится к лютерской вере, а если совсем откровенно, то и вовсе на нее плюет, напрочь игнорируя все службы и за все время даже ни разу не удосужившись посетить их храмину.

Уверенный, что у священника все получится как надо, государь даже наметил примерные сроки крещения еще до моего возвращения.

И с Квентином, оказывается – ой как жаль, что только сейчас, а не тогда подняли мне веки! – я тоже дал промах, решив, что главной причиной жуткого гнева царя было то, что послы короля Якова объявили Дугласа самозванцем.

Мол, там на юге пакостит липовый сын Иоанна Грозного, да тут еще, в самой Москве, да не просто в столице, а в ее сердце, в царевых палатах, завелся еще один.

Ничего подобного.

Это тоже в какой-то мере повлияло на решение Годунова немедленно выдать шотландца английским послам, но было далеко не первой и не главной из причин.

Основной же послужило то, что, целуя мизинец Ксении, Дуглас тем посягнул на самый сокровенный замысел Бориса Федоровича выдать свою белую лебедушку за князя Феликса, поэтому государь и... гм-гм... несколько осерчал.

– А мне о ту пору все равно было, потому как батюшка за день до того поведал, что мне у тебя крестной матерью быти надлежит, а оно ж для меня пострашнее твоей женитьбы. Так-то хошь вдали крылышко от птички-надёжи виднеться станет, вдруг да что приключится с женкой твоей, а это сразу крест, да навеки. – И она несмело провела рукой по моим волосам, словно боясь, что я, как та птица-надёжа, сейчас куда-нибудь упорхну.

– Понимаю, – кивнул я.

– Ничего-то ты не понимаешь, – невесело усмехнулась она, продолжая ерошить мои волосы. – Ох, как я в ту пору обревелась – ведь батюшка мне ничего не сказывал, как оно на самом деле им задумано. А тут Квентин, да такой же, как я, разнесчастный, токмо по-иному, вот меня жаль и разобрала. Ежели бы батюшка тогда свой умысел предо мной разложил, все инако сложилось бы... – вздохнула она.

– А как он умыслил? – заинтересовался я, и Ксения продолжила свой рассказ.

Что до самого крещения, то оно, разумеется, состоялось бы, но моими крестными стали бы не Годуновы, точнее, только один из них.

Сейчас это смешно звучит, но мне в отцы царь наметил не кого иного, как думного боярина и главу Аптечного приказа Семена Никитича Годунова. В крестные же матери мне предназначалась... мать князя Дмитрия Пожарского.

Нет, не того по прозвищу Лопата, с которым мы подрались в Малой Бронной слободе, а иного, его дальнего родича, который будущий герой второго народного ополчения. Будучи в ту пору верховой, то есть самой главной боярыней у Марии Григорьевны, она занимала очень высокое положение, так что вполне годилась для крестной матери жениха царевны.

Вот уж воистину мир тесен.

Ксению же и себя самого Годунов-старший объявил поначалу, чтобы беспрепятственно ввести меня в свой семейный круг, не вызывая ни слухов, ни сплетен, ну и заодно обойтись без ворчания своей супруги.

Понятное дело, что самому Борису Федоровичу Мария Григорьевна навряд ли что скажет, но на мне вполне может отыграться по полной программе в первый же вечер, а ему хотелось без сучка и задоринки, и расчет его был на то, что с будущим крестником царя она поведет себя совсем иначе, а дальше – в этом Годунов был уверен – князь Мак-Альпин сумеет и заговорить ее, и обворожить, и завлечь.

Более того, именно с этой целью он сразу после моего приезда организовал предварительные смотрины, приведя супругу к решетке во время моего очередного урока с царевичем.

Правда, тут успеха он не добился. Единственным результатом посещения, да и то негативным, стала ликвидация этой решетки по настоятельной просьбе царицы, заявившей, что больно этот философ говорлив да пригож и как бы старой беды да не приключилось по новой.

Борис Федорович подумал-подумал и решил, что Мария Григорьевна права, но только в другом – вдруг Ксении помимо меня глянется еще кто-нибудь из учителей царевича. Получалось, и впрямь лучше от греха замуровать отверстие в стене – так-то оно надежнее.

А что царевна меня не увидит – беда невелика. Пройдет всего несколько дней, и она воочию сможет лицезреть меня за своим столом.

Однако затянувшееся пребывание на Руси самозванца беспокоило Бориса Федоровича все сильнее и сильнее, и потому он дал добро на мое путешествие в Путивль.

Но даже при этом он – ну и слепец же я! – больше думал не о том, что я и впрямь сумею выкрасть свидетеля обращения Дмитрия в католицизм, но в первую очередь совсем о другом.

Расчет опять-таки был на перспективу – это мое героическое деяние станет отличным поводом возвеличить меня, дабы потом ни один поганый язык не ляпнул, что царь, отчаявшись найти для дочери достойного жениха, выбрал для Ксении Борисовны какого-то задрипанного учителя царевича.

Но добро-то он дал, а сам меж тем продолжал колебаться, понимая, насколько это опасно, и гадая, стоит ли отпускать меня, подвергая такому риску.

Да и отменил он мою поездку вовсе не из-за победы царских войск под Добрыничами. Просто это событие совпало с его окончательным решением, принятым буквально накануне, что опасность чересчур велика, а потому это мое путешествие ни к чему.

– Ежели бы решетку не убрали, я-то сразу бы учуяла, что ты задумал. Это Феденьке моему по молодости невдомек было, а у меня всю ту ночь сердечко стукало, беду пророча... А уж как я радовалась, когда ты опосля гонца прислал... Думала, совсем чуток осталось и сызнова увижу я добра молодца князя Мак-Альпина...

Оказывается, Борис Федорович так обрадовался моей весточке, что тут же принялся мудрить дальше относительно моего возвышения и даже Басманова осыпал наградами именно из-за... меня.

Расчет был прост. Дескать, раз он воздаст такие почести воеводе, который всего-навсего отсиделся за стенами одного из городов, то вполне естественным будет, коли он для меня увеличит награду вдесятеро.

– Слушай, и это все он рассказал тебе на смертном одре? – удивился я.

– Нет, – пояснила Ксения. – Денька через три опосля того, как весточку от тебя получил. Тогда-то он и повинился предо мной. Так и поведал: «Не серчай, доченька. Хотелось как лучше, ан вишь, затянул чуток». Ну а далее обсказал, что да как умышлял. А уж в конце, когда мы с ним поплакали дружно, он обнадежил. Мол, не печалься – скоро уж. Про скоро – это он о твоем возвращении говорил, а получилось о смертушке своей. А на одре...

Да-а, вот уж никогда бы не подумал, что все его последние мысли будут связаны не только с детьми, но и... со мною, о чем он впрямую сказал Федору перед своей кончиной:

– Князь Мак-Альпин вернется – токмо ему одному верь и все, что ни насоветует, исполняй, а он худого не измыслит. А коль кто будет наговаривать тебе на него – сразу отвергай, а наушника, не мешкая ни часу, тут же в опалу али на плаху. И ежели князь присватается к Ксюше, сей же миг согласие давай, даже ради прилику не медли.

Дочери тоже сказал открытым текстом:

– Все ведаю про тебя и про него. Не суждено мне на свадебке твоей поплясать, но верь – я и с горних высот ее угляжу, лишь бы она побыстрей случилась. А мое благословение даю тебе ныне же. И поверь, касатушка, лучше мужа тебе вовек не сыскать, хошь всю землю обойди. Он у тебя один всех заморских королевичей стоит.

– Зато опосля все наперекосяк пошло... – вздохнула Ксения. – Енто ведь Семен Никитич в темницу тебя не просто упек, а из страха. Федя-то простодушен, вот и вопрошал его чуть ли не кажный день о тебе. Мол, неужто так и ничего не удалось разузнать. Потому и спужался боярин. Решил, стоит тебе появиться, как он сам не нужон станет, потому и задумал избавиться. А уж далее, когда ты объявился... – и замолчала.

– Я что-то сделал не так?

– Вот ведь как чудно человечек устроен, – вздохнула она. – Когда ждала, казалось, боле ничего не надобно. Узреть токмо, и все. А появился ты, и мне уж этого мало. Напрасно, выходит, батюшка сказывал на смертном одре, что стоит тебе меня разок увидеть, и все – глаз не оторвешь, а на иных и глядеть не восхочешь. Ан отрываешь.

Я было открыл рот, чтоб возмутиться – до того ли мне было, чтоб глядеть хоть на кого-то, но сказал иное:

– Ты тогда просто не обратила внимания, а у меня ведь, когда я в твою светелку забежал, при виде тебя даже голова закружилась.

– Чтой-то не приметила я оного тем же вечером, – лукаво улыбнулась она. – А уж я так готовилась, так готовилась к твоему приходу. Даже белила с румянами впервой опробовала. Плющиха советовала еще и зубы вычернить, но мне больно страшно стало, а ты и на то, что было, не глянул, – вздохнула она, но сразу воздала должное: – Зато заступился и даже матушки не убоялся. А уж следом за тобой и Федюша осмелел... – И вздрогнула от голосов за стенкой.

– Сказано тебе – неча там делать. Князь с царевной гово́рю ведут. Вот обговорят все, что да как, тогда и зайдешь, – проворчала моя ключница.

– Дак я уж четвертый раз подхожу, а они все ведут ее и ведут. Сколь часов-то можно вести? – заканючила Акулька. – Ужо темнеет, да задуло с реки, а у меня все теплое тамо.

– Темнеет?! – ахнула Ксения и испуганно прижала ладонь к губам. – Это сколь же мы тута грешим – часа три?!

– А невесте целоваться с женихом вовсе не грех, – поправил я ее.

– Правда?! – Она снова зарделась, но на сей раз от радости, но тут же насторожилась. – И… ежели до свадебки – не грех?

– Разве я тебя когда-нибудь обманывал? – удивился я. – А не веришь мне – спроси у любого священника. Говорят, бог, он в счастливых влюбленных, радуясь за них, даже силу некую вселяет, которая чудеса творит. Вот сама сегодня попробуй. Думаю, стоит тебе только прикоснуться к каждому из раненых, и они все дружно пойдут на поправку.

Если б кто-то несколькими днями ранее дал мне прочитать, что я сейчас говорил, причем на полном серьезе, нипочем бы не поверил, но я тогдашний и даже сегодняшний, но утренний отличались от меня нынешнего, как небо от земли.

Отличались самым главным – теперь я верил в любые чудеса и в то, что они могут произойти, потому что раз имел место неопровержимый факт самого главного из них, то почему бы не быть и всем прочим, которые в сравнении вот с этим – голимая ерунда.

– Тогда я сейчас к ним всем и пойду, – встрепенулась она и ойкнула, пожаловавшись: – Не могу встать-то – кружится все перед глазами, да искорки таки радужные, блескучие… И тебя как же я оставлю? А… ты меня?! – И тут же, без перехода: – Ты б не ездил в Москву-то, а? Чего в ней хорошего-то? Ну ее, проклятущую!

Ну вот, снова-здорово. С чего начали, к тому и пришли.

Ладно, теперь у меня терпения хватит на десятерых, так что можно и снова, но… потом.

Ни к чему разрушать сказку житейскими реалиями, тем более такими неприглядными. Лучше растянем ее еще ненадолго, а потому поеду-ка я… послезавтра. В конце концов, от одного дня ничего не изменится, да к тому же царевна все равно за сегодня не успеет написать Дмитрию и половины того, что я запланировал.

Словом, я себя уговорил, после чего уклончиво заметил ей:

– Об этом мы поговорим завтра, а пока иди к раненым, вылечи их всех, потом поужинаем, и я к твоему лечению добавлю для верности несколько хороших песен.

– И о любви будет? – потупившись, спросила она.

– А как же. Они и всегда были, а уж сегодня о любви будет каждая вторая, – горячо заверил я ее. – И помни, что все они посвящены тебе. А про твои глаза я спою особо. Только сидеть я стану, как и обычно – боком к тебе, иначе все сразу поймут, о чем мы тут с тобой «говорили» так долго.

– Ой, стыдоба, – закручинилась она. – И впрямь, лучше боком садись, хотя… так хотелось твои глаза узреть, когда ты петь станешь.

– Я буду время от времени поворачиваться к тебе, – заверил я ее и слово сдержал.

Странно, было темно, и отблесков костра, разведенного на берегу, еле-еле хватало на то, чтобы разглядеть силуэты сидящих, но ее черные глаза я всякий раз видел очень отчетливо.

Светились они, что ли? А уж когда я пел о любви, тогда и вовсе. Особенно во время третьей по счету песни…

Эти глаза напротив —

Калейдоскоп огней.

Эти глаза напротив —

Ярче и все теплей…[63]

Тут уж они у нее даже не светились – полыхали. И такая любовь в них плескалась, что я просто млел и то сбивался с ладов, то опаздывал взять нужный аккорд, то…

Все-таки изрядный шалун этот самый бог Амур.

Кстати, я не обманулся в своей уверенности насчет целебного воздействия ее рук. Наутро выяснилось, что все трое безнадежных уже никакие не безнадежные, а лишь тяжелораненые, которым надо время для выздоровления, вот и все.

Прочие тоже пошли на поправку, а половина лежачих сумели утром самостоятельно подняться на ноги.

Воистину, велика ты, сила любви!

Самоха, правда, уверял, что это благодаря моим песням, но я-то знал правду, да и Ксения тоже, а другим она ни к чему: главное ведь, что живы и выздоровеют, а уж от чего именно – дело десятое.

Глава 18

В противоположную сторону

– Ты и теперь, опосля всего, что случилось, не передумал? – хитро улыбнулась моя ключница, когда я наутро подошел к ней за обещанным.

Склянку, наполненную чем-то густым и черным, она держала в руке, но отдавать ее не торопилась.

– Сегодня даже больше, чем вчера, – огорошил я ее.

– Эвон как?! – удивилась Петровна и озадаченно протянула: – То ли я вовсе глухая стала, то ли…

– Так ты подслушивала?! – возмутился я.

– Не подслушивала, а охраняла, – строго поправила меня травница. – Сам помысли, что было, ежели бы к вам туда, к примеру, заскочила Акулька.

Я помыслил, и мне стало не по себе. Баба она хорошая, вот только на язык…

– Спасибо, – проворчал я смущенно.

– То-то, – удовлетворенно кивнула ключница. – Так что стряслось-то у вас с ей?

– Все хорошо, – пожал плечами я.

– Тогда на кой тебе енто зелье?

– Надо, – вздохнул я и посоветовал: – Ты бы лучше к Авосю обратилась. Чую, совсем скоро мне его помощь ох как понадобится.

– Сказывала же – нельзя к нему так часто взывать, – вздохнула Петровна.

– Жаль, – искренне посетовал я. – Ну и ладно, так управимся. – И вздрогнул от громкого крика дозорного:

– Струги-и!

Я пригляделся – так и есть.

Они неспешно выплывали из-за дальнего поворота один за другим – крутобокие, вальяжные, никуда не торопившиеся, словно уже знавшие, что добыча никуда не уйдет – подранок.

Почему-то у меня ни на миг не возникло мысли, что они принадлежат купеческому каравану, но я на всякий случай ухватился за подзорную трубу и скрипнул зубами – так и есть. На веслах не гребцы – ратники.

Лиц не разглядеть, но зато обилие оружия успел приметить, а этого достаточно, чтобы понять – судно не купеческое. А следом за ним тянулись еще и еще, хоть помельче размерами. Правда, что творится там, разглядеть не получалось – головной струг загораживал обзор.

Не иначе как по нашу душу.

Значит, первым делом…

Но царевна, которую я попросил быстренько сойти на берег и уже прикидывал, сколько человек выделить для ее охраны, внезапно заупрямилась.

– Все, князь, – твердо произнесла она. – Опосля вчерашнего я теперь твоя женка, пущай не венчанная, но Господь знает о том, а это куда важнее. Потому быть мне подле тебя и в горе и в радости, и в жизни и в смерти, а уж когда она придет – ему виднее. Коль суждено ныне тебе, то и я тоже…

А в голосе такая решимость, что сразу ясно – не переупрямить. Глаза сухие, но такая в них чернота – словно бездна. Эдакой я и у Бориса Федоровича ни разу не видел.

И что делать? Хватать за руку и бежать вместе с нею?

На это она пойдет, вот только мне так поступать – по гроб жизни потом себе не прощу, что бросил своих людей на растерзание.

Тогда как?!

Теряясь в догадках, что предпринять, я еще раз выскочил из каюты в надежде, что плывущие проследуют мимо, но не тут-то было – они поворачивали к нам.

Я еще раз приложил к глазу позорную трубу и… облегченно вздохнул. Только теперь, когда они повернули и мне удалось разглядеть остальные струги, стало отчетливо видно, что паниковал я зря, ибо это был обычный купеческий караван, а на первом струге, равно как и на последнем, размещалась охрана.

Они уже почти подплыли к нам, когда я закончил инструктировать своих гвардейцев и женщин, торопливо переодевавшихся в монашеские рясы – как чуял, когда попросил у матери Аполлинарии три штуки на всякий случай.

Ратникам я объяснил второпях, наскоро, но главное они запомнили твердо – нет у нас царевны. Нет и не было.

Едет себе князь Мак-Альпин тихонечко в Кострому, а с ним его воины, лекарка да три монашки, которые попросились с ним по пути к святым местам. Едет и никого не трогает, но, коль тати шатучие налетят, спуску не даст, вот как было совсем недавно…

Кстати, с купцами в караване мне повезло – из троих, объединившихся в караван, чтоб поменьше расходоваться на охрану, двое оказались знакомыми.

Первым был тот самый Федул, с которым мы не так давно катили от Ольховки до Твери. Его я признал сразу. Вообще-то было это путешествие всего полтора года назад, но, господи, как же давно!

Узнав о том, что у меня была нешуточная стычка, купец только сочувственно зацокал языком и сокрушенно заметил, что он бы с удовольствием предложил присоединиться к ним, но, к сожалению, его путь лежит в противоположную от Костромы сторону.

«А ведь это отличная идея», – промелькнуло у меня в голове.

Как я понимаю, за царевной уже понеслись гонцы государя, чтобы вернуть Ксению, поэтому появляться в Костроме до тех пор, пока я не вернусь из Москвы, ей ни в коем случае нельзя.

Вывод напрашивался сам собой – надо отсидеться в тихом, безопасном и неприметном местечке, а таковых имелось лишь два – Домнино и Ольховка.

Вообще-то Домнино поначалу показалось мне предпочтительнее. Там и подворье на диво – есть где жить. В Ольховке, правда, тоже должно было быть приличное жилье, поскольку моя ключница во время своего зимнего визита туда повелела Ваньше вместо положенной дани отстроить доброму князю терем, чтоб ему было где разместиться по приезде, но поставили его или нет – вопрос.

Кроме того, Домнино вообще не числится за мной в отличие от Ольховки.

Ну и еще один плюс – наличие в селе помимо Алехи и Юльки двух десятков гвардейцев, возглавляемых моим бывшим ратным холопом Костромой. Само по себе двадцать человек немного, но в нынешней ситуации, когда у меня их раз-два и обчелся, и такое количество немало.

Правда, имелся и минус. Уж слишком в опасной близости от Костромы это село. И минус этот, пожалуй, перечеркивал все плюсы.

Опять-таки Ольховка обладала и еще одним преимуществом, причем немаловажным, ибо там, если что, было где укрыться. Тем более сейчас лето, и те, кто ищут, нипочем не пройдут в сердце Чертовой Бучи без знания заветных тропок – утонут в трясине.

Кроме того, до Домнино предстояло еще добраться незамеченными, а с учетом рыскающих по волжским берегам боярских ватаг это само по себе проблематично. Тут же можно затаиться в середине купеческого каравана, незаметно добраться в его составе до устья Тверцы, а уж там…

И я пояснил Федулу, что вообще-то, если бы не наша авария, в результате чего пришлось плыть по течению, а потом и вовсе останавливаться на ремонт, то мы бы повернули совсем в иную сторону. Дело в том, что у меня поручение царевича заглянуть в Успенский монастырь близ Старицы и поклониться патриарху Иову, который завсегда радел за род Годуновых.

Пока плыли, пришлось перебраться в струг еще одного купца. С ним, как выяснилось чуть позже, я тоже был знаком, но полузаочно, то есть видеть видел и даже изрядно помог его родному брату, но лицо совершенно забыл.

То-то он просил меня к себе в гости как о превеликом одолжении. И первым делом Савел, как его звали, потащил меня в свою каюту, а там, хитро ухмыляясь, ткнул пальцем в крайнюю слева икону.

– Узнаешь? – спросил он меня.

Я недоуменно уставился на нее. Вообще-то они для меня все на одно лицо и отличаются только по половому признаку, ну и еще по возрасту – молодые и старые, вот и все. Если бы женщина с ребенком – куда ни шло, там все понятно, а тут мужик и мужик…

– То святой благоверный князь и чудотворец Федор Ростиславич, – торжествующе выпалил купец. – Я-ста в тот же день враз в иконный ряд метнулся да прикупил ее, чтоб бога за царевича молить да за тебя. – И засмеялся, грозя мне пальцем. – Как же, как же, видал, как ты к его уху склонялся да нашептывал.

Я непонимающе уставился на него. Нет, что он будет молить бога именно за царевича, а не за Дмитрия, это замечательно, а раз склонялся к уху и нашептывал, то, скорее всего, это произошло на судебном заседании, но в какой день и что конкретно я нашептывал Годунову?

– Неужто запамятовал, княже?! Да ведь то ж мой братец пред вашими с царевичем очами стоял, – принялся пояснять Савел. – Сверчок я, а братца мово Гришкой кличут. Обманули его, да так гнусно, вот он и ударил челом Федору Борисычу.

Я вспомнил сразу. Стоило ему назвать свою фамилию, как тут же у меня всплыло перед глазами…

Какое это было по счету судебное заседание, не скажу, то ли второе, то ли третье, но дельце нам попалось заковыристое. С одной стороны, все ясно. Брату Савела Григорию Сверчку срочно понадобились деньги на покупку подвернувшегося выгодного товара, а наличности не было – еще не расторговал привезенное в Москву.

Тогда он недолго думая заложил два десятка дорогих драгоценных камней у Хлуда – первого попавшегося под руку серебряника, то есть ювелира. Заложил за бесценок – все решали не часы, а минуты.

Затем он пришел отдавать деньги, добросовестно выложив их перед ювелиром. Взамен Хлуд поставил перед купцом ларец, туго обвязанный веревкой, положил на него руку и заметил:

– Но вначале возверни закладную грамотку[64].

Ничего не подозревающий Сверчок извлек и передал ее ювелиру, который тут же неспешно прошел к печке и кинул ее в огонь. Григорий, не обращая внимания, меж тем разматывал веревку, а когда открыл шкатулку, то обалдел – в ней вместо сапфиров и лалов лежали обычные камни.

Он изумленно уставился на них и услышал невозмутимое:

– То ларец возвертаю, а камни я тебе ранее отдал. У меня и видоки на то имеются.

На суде Хлуд с невозмутимым видом заявил то же самое, выставив трех свидетелей, которые в один голос подтвердили, что да, возвращал серебряник камни при них, они хорошо это помнят, да и день возврата назвали дружно, даже оснастив передачу заклада кое-какими подробностями – выпивкой двух чар хмельного меда и так далее.

– А я уж поначалу вовсе приуныл. Ну, мыслю, худо дело. Супротив видоков не попрешь, к тому ж царевич и вопрошал их всего ничего, а опосля и вовсе повелел тебе увести их с суда да на братца мово напустился, – с улыбкой припоминал купец.

Да, именно так все и было, причем увел я их вместе с самим ответчиком, потому что оставался последний шанс припереть Хлуда к стенке.

Увы, но те коварные вопросы, что мы заготовили заранее, свидетелей в тупик не поставили. Они четко описали вид ларца и его размеры, который купец якобы на радостях забыл у Хлуда, а также камни, что в нем находились, и при этом ни разу не сбились – не иначе как Хлуд показывал им и шкатулку, и ее содержимое.

Более того, они в точности описали и мешочек, куда Григорий якобы сгреб свои камешки, высыпанные ювелиром из ларца на стол, чтобы купец посчитал их количество.

Но ведь ясно же было, что Хлуд врет. Не станет купец, выкупивший свои камни, ни с того ни с сего требовать их заново. Да и сама передача тоже подтверждала логику наших рассуждений, ибо звучала насквозь фальшиво – с чего бы Сверчок стал пихать камни в мешочек, когда вот он, его ларец.

Вдобавок и репутация у этого Хлуда та еще.

Ювелирным делом он почти не занимался, предпочитая давать деньги в рост, да и среди свидетелей отчего-то ни одного серебряника не было, то есть не позвал он в видоки ни одного своего коллегу по ремеслу.

Словом, как мы с Федором вычислили, явно припахивало статьей пятьдесят восьмой Судебника – мошенничество. Только как его доказать, если исходя из имеющегося расклада Хлуд прав?

А ведь Федор еще перед началом заседания предупредил обоих, что дает им последнюю возможность поладить миром, и, уверенный в том, что мы с ним сумеем изобличить жулика, заявил, что ныне затребует с виновного противень против истцова[65].

Теперь же мало того что получалось, как ни верти, а надо выносить решение по закону, а не по справедливости, так вдобавок пришлось бы еще и ободрать Григория как липку, оставив его, по сути, чуть ли не без штанов – сумма иска была о-го-го, соответственно, и «противень» выходил изрядный.

И как тут быть?

Тогда-то меня и осенило, после чего я склонился к Федору и шепнул:

– Пока тяни время и терзай обоих вопросами, а мне повели отвести видоков и ответчика в сторону и взять с них честные грамотки.

Последнее было сугубо моим изобретением.

Так мы назвали расписки, в которых каждый свидетель предупреждался об ознакомлении в ответственности за дачу ложных показаний и о наказании в случае чего. Наказание устанавливалось разное, в зависимости от дела. Здесь оно было имущественным, так что в случае обнаружения лжесвидетельства каждый видок обязался уплатить четверть иска – половина суду, а половина в пользу оклеветанного.

И пока царевич задавал истцу вопросы, уточняя и переуточняя разные несущественные детали, я быстренько развел Хлуда и его свидетелей по разным комнаткам, приставив стражу и по одному подьячему для записи их ответов, и потребовал описать, где происходила передача камней и денег, а также что было из одежды на присутствующих и какого цвета, причем не только на ювелире и Сверчке, но и на них самих.

Тогда-то все и прояснилось до конца.

Вначале, когда подьячий оглашал показания первого из свидетелей, народ недоумевал – при чем тут хозяйская светлица и какое отношение к делу имеет цвет штанов и кафтана у Хлуда и Сверчка, а тем более у самих видоков. Начиная с показаний второго свидетеля люди стали догадываться, в чем дело. Когда оглашались третьи – в толпе гудели и сдержанно посмеивались, а на четвертом – ответы самого ювелира я мстительно оставил напоследок – народ стал откровенно ржать.

Еще бы не смеяться.

Оказывается, передача ларца состоялась в двух разных местах – двое свидетелей назвали хозяйскую светлицу, последний и сам Хлуд – трапезную.

Но это еще ерунда по сравнению с одеждой.

Тут и вовсе получился дикий разнобой. Особенно досталось многострадальному Сверчку, на котором были штаны синего, зеленого, черного и красного цвета, да и на остальных тоже кафтаны и штаны с сапогами, образно говоря, переливались всеми цветами радуги – то они коричневые, то огуречные, то…

Словом, мы в очередной раз докопались до истины, и вновь народ ликовал от мудрости царевича, и шапки опять полетели вверх, а воздух содрогался от громогласного «Слава!»…

Теперь мне припомнился и сам Савел.

Даже странно, как это у меня напрочь выскочило из памяти его лицо. Возможно, потому, что на брата он совсем не походил, вот я и не обратил особого внимания на мужичка, который, стоя за стрелецким оцеплением позади Григория, постоянно суетливо всплескивал руками и сокрушенно повторял: «Господи, да как же так-то?! Да нешто так можно?! По-божески надобно-то, по совести».

Да еще время от времени жалобно глядел, причем не на царевича, а именно на меня.

Особенно он активизировался ближе к концу, когда чаша судейских весов, судя по всему, вроде бы начала клониться в пользу Хлуда.

Вообще-то мы с Годуновым всегда для вящего эффекта старались сделать именно так, чтоб крутой поворот в финале выглядел еще эффектнее, а тут сам бог велел, ибо Федор в отсутствие видоков и Хлуда, устав задавать одни и те же вопросы, принялся распекать Григория.

Вспомнилось мне, и как он после оглашенного Годуновым приговора радостно, то и дело вытирая слезы умиления и чуть ли не подпрыгивая от переполнявших его чувств, обращался к стоящим поблизости него людям – без разницы, то ли они простые зеваки, то ли стрельцы, то ли мои гвардейцы, и, тыча пальцем в сторону царевича, поучающе приговаривал:

– Вота как надобно-то! Вота яко по совести-то! Ай да мудёр Федор Борисович!

Он и тут, на струге, суетился без меры, требуя, чтобы слуги несли все, что только припасено в дорогу из самолучшего, потому как ныне самый красный для него денек и дороже, чем князь Федор Константиныч, гостя уже быть не может, по крайней мере в ближайшее время, поскольку до Костромы он ранее осени не доберется, а уж там как бог даст.

Но как нет худа без добра, так и нет добра без худа. Плюнув на свои товары и попросив Федула и третьего из купцов – молчаливого Семена Мыльникова подсобить его приказчикам по их разгрузке и прочему, он увязался за мной в Старицу, хотя туда от Твери не меньше семидесяти верст водного пути.

Дескать, он давно собирался помолиться в Успенском монастыре. Мол, батюшку его звали Василием, а там, в обители, как раз есть надвратная церковь во имя священномученика Василия Анкирского.

Врал, конечно. Просто не хотелось расставаться с дорогим гостем, вот и…

Пришлось и впрямь катить туда. Правда, взамен он, стоило мне заикнуться о желании прикупить еще один струг, дабы не так часто останавливаться для покупки припасов, широким жестом гостеприимного хозяина простер руку в сторону каравана.

– Все одно – половину распродам в Твери, потому выбирай, какой из стругов тебе глянется. Хошь, насад подарю, а хошь, набой али байдак. Ежели не мой по сердцу придется, а тот, что Федулу али Семену Мыльникову принадлежит, на свой выменяю, потому любой выбирай, окромя… – Он замялся, но тут же, отчаянно махнув рукой, добавил: – Да и дощаник подарю, коль что.

Про деньги он и слушать не хотел, заявив, что за учиненное тогда мною и царевичем на суде он не один, а половину имеющихся стругов отдал бы. А потом, в точности как некогда Игнашка, заметил, что не пожалел бы и последнего рублевика, дабы вновь повторить тот сладостный миг торжества справедливости.

Впрочем, помнится, тогда в пользу Григория помимо возвращенных камней была присуждена изрядная пеня, которая составила примерно вторую стоимость камней, что сейчас и подтвердил Савел.

– Ныне, почитай, половина мово поезда[66] на оную пеню прикуплена, – заявил он мне и протянул с легкой укоризной в голосе: – А ты – деньги…

Дощаник я брать не стал, великоват, да и ни к чему наглеть, вон как хорошо он отделал свою каюту, так что совместными усилиями мы с ним выбрали гораздо скромнее – аккуратный, ладный струг, который купец почему-то назвал белозеркой. Для моего путешествия в Москву пять пар весел именно то, что нужно.

Его, как клятвенно пообещал купец, в Твери разгрузят в самую первую очередь и пригонят прямо к монастырю, пока я буду там находиться.

Как ни крути, а получалось, что придется навещать бывшего патриарха Иова.

А куда деваться-то?

До бывшего главы русской православной церкви, еле передвигавшего ноги и почти ничего не видевшего – и куда такого возвращать, как предлагал Годунов? – мы с настоятелем монастыря архимандритом Дионисием достучались не сразу. Иов ко всему прочему еще и недослышал.

Когда настоятель, стоя у его кельи и сам уже теряя терпение, в шестой раз гаркнул: «Господи, Иисусе Христе, помилуй нас!», и вновь ответом была тишина, я даже предположил, не случилось ли со старцем чего плохого, намекая, что куда проще взломать дверь. Но, оказывается, она и без того открыта, просто войти можно лишь тогда, когда оттуда откликнутся.

Отец Дионисий тщательно откашлялся для седьмого раза, но тут наконец-то изнутри послышалось долгожданное и весьма зычное «Аминь!». Единственное, что патриарх сохранил в целости, это трубную мощь голосовых связок, а учитывая его плохой слух, он так и говорил со мной – громко, хотя и не очень отчетливо – зубов у старика осталось маловато.

Разговор я постарался вести при свидетелях. Ни к чему мне, чтоб потом, если до государя донесется слух о визите князя Мак-Альпина к опальному владыке, Дмитрий заподозрил дурное, так что архимандрит по моей просьбе присутствовал от начала и до конца.

К тому же я особо и не собирался засиживаться – и без того времени потеряно изрядно, а у меня сейчас каждый день на вес золота. Сказал лишь, что царевич Федор, царевна Ксения Борисовна и их матушка Мария Григорьевна шлют ему свой низкий поклон, а также напомнил, дабы он, как радетель за род Годуновых, по-прежнему усердно молился об их здравии, равно как и за упокой души государя Бориса Федоровича.

Правда, как ни стремился, улизнуть сразу было нельзя. Пришлось посидеть, внимательно выслушивая старца, благоухавшего плесенью и какой-то затхлой сыростью, хотя в келье было сухо и жарко – специально топили, несмотря на погожие летние дни.

Понимал я его шамкающую речь с превеликим трудом – с пятое на десятое, а обильные цитаты из Библии на церковнославянском языке вообще пропускал мимо ушей – все равно не пойму, и даже стараться нечего. Зато не забывал кивать, поддакивать, сокрушенно кивать головой и время от времени креститься вслед за бывшим владыкой.

Однако кое-какие поправки в своих преждевременных выводах я сделал – навряд ли печать на прошении москвичей к Дмитрию поставили с разрешения и одобрения патриарха. Очень уж он сурово говорил о нем. Или это потому, что тот его все равно сместил с поста?

Впрочем, теперь это значения не имеет.

Кроме того, я отстоял вместе с ним на следующий день молебен во здравие Годуновых – и тут никуда не деться, да и все равно ждал прибытия второго струга.

– Стало быть, тебя без меня окрестили, княже? – вдруг осведомился он, уже благословив на прощанье и отчаянно щурясь – наверное, пытался разглядеть мое лицо. – То хорошо. И покойный государь наш Борис Федорович того же жаждал, да вишь, не дожил до сей радости… – И… ударился в слезы, после чего меня тронули за плечо и заметили на ухо, что владыке надо бы дать ныне передохнуть, ибо по причине своей немощности он…

Намек я понял и принял сразу, от предложения совершить еще один визит отказался, сославшись на то, что и без того опаздываю, так что поджидал я свой второй струг уже у устья Верхней Старицы. Хорошо, что Сверчок исчез немного раньше – все-таки мучило его беспокойство за товар, оставленный без хозяйского пригляда.

Глава 19

Мы венчались не в церкви

Времени я даром не терял. Первым делом заглянул в каюту к царевне, которая, радостно просияв, немедленно бросилась в мои объятия. Правда, уже через час, почти перед самым обедом, струг от Савела доставили и маленький праздник закончился – начались будни с расстановкой людей.

Кому плыть со мной в Москву, я наметил заранее, да и выбирать особо не приходилось – самых целых, а из их числа наиболее хладнокровных.

Самоха чуть не плакал, узнав, что едет в Ольховку. Известие, что он остается за старшего, парня ничуть не успокоило.

С ним одним я потратил не менее получаса, дабы втолковать, что оставляю не потому, что не доверяю, а совсем наоборот, доверяю больше чем кому бы то ни было, потому что важнее этой задачи – охрана Ксении Борисовны – для меня ничего нет.

Сам бы остался, да нельзя, вот и вынужден взвалить эту непомерную тяжесть на его плечи, ибо верю, что только он один в состоянии с этим управиться.

Вроде бы проникся и осознал.

Попутно я проинструктировал Самоху в деталях, стараясь не упустить ни одной мелочи, начиная с самой доставки царевны до места, то есть заблаговременного приобретения в Твери подходящего возка.

Особо инициативы не гасил, чтоб не обижать, и указал, что во всем доверяюсь ему, но, не удержавшись, порекомендовал, где, на мой взгляд, лучше всего выставить сторожевые посты, чтобы любая подозрительная ватага была обнаружена загодя и у царевны – откуда бы враги ни подступили к Ольховке – всегда было и время и возможность отхода в направлении, указанном ключницей.

Что до Ксении, то я все-таки усадил ее за стол и без лишних слов выставил на него письменные принадлежности. Некоторое время она молча с укоризной смотрела на меня, но я не поддался искушению, и царевна с тяжким вздохом взяла в руки перо.

– Вначале выслушай меня, улови суть, а потом пиши своими словами, но так, чтоб оно звучало и ясно, и доходчиво, и в то же время убедительно, – предупредил я ее и начал говорить.

Грамотка от нее требовалась не простая, а составленная примерно в том же духе, что и объяснение сестры Виринеи, то есть жутко мистическая, недоуменная и хитро закрученная.

Надлежало не только объяснить, что она совершенно не виновата в происшедшем – очнулась уже на струге, а как туда попала – бог весть, но и причину своего отказа вернуться в Москву.

Мол, пока у тебя, государь, творится в столице эдакая чертовщина, что хоть святых выноси, то и она в этот бесовский град ни ногой, ежели, конечно, сам царь не жаждет ее немедленной и мучительной смерти, поскольку во второй раз ее сердечко такого испытания не выдержит.

Только при наличии этого письмеца получалась цельная, литая картина моих художеств, которые я собирался потом дополнить Дмитрию словесно.

Трудилась Ксения над грамоткой долго, а несколько раз вообще в сердцах бросала перо и, ничего не говоря, складывала руки на коленях и упрямо склоняла голову, всем своим видом показывая, что такую ересь она писать не желает.

Тогда я брал ее ладошки и начинал целовать. Каждый пальчик, каждый ноготок, каждую… Отнять их у меня было выше ее сил, чем я бессовестно пользовался, и царевна вновь с тяжким вздохом брала перо.

Помогло дважды, но в третий раз Ксения не выдержала.

– Что ж ты творишь-то?! – тоскливо спросила она. – Ведаю, что меня спасаешь, но ты ж сам себя оным губишь. Федя не виновен, я, стало быть, тоже вся в белых одежах, а ты… мало того что сам в пасть к нему лезешь, так ты еще и медом себя умащиваешь, чтоб ему жевалось вкуснее.

– Это не я в пасть к нему лезу, – стараясь, чтобы звучало как можно правдоподобнее, возразил я. – Это он у меня в пасти, и давно.

– А ты ничего не спутал? – с сомнением спросила она.

Я замотал головой.

– Поверь, что так оно и есть. Ни к чему тебе знать, но есть у него такое, что он очень хотел бы сохранить в секрете, и ведает это помимо меня только еще один человек.

– Так ему проще убить вас обоих, вот и все, – дернула она плечиком.

– Э нет, – усмехнулся я. – Не все так просто. Я уже предупредил Дмитрия, что, пока жив, буду молчать, зато как стану мертвым, вмиг заговорю, да громко, на всю Русь. – И пояснил: – Стоит ему убить меня, как этот второй, имя которого он не знает, сразу их обнародует.

И тут же вспомнил про свой тайный козырь – монаха Никодима. Воистину, сладка месть, и жаждет ее человек как наркотик. Не каждый, конечно, но Дмитрий как раз из тех, наркозависимых, хотя, если так разобраться, я тоже, так что хорошо его понимаю. Чтобы заполучить в свои руки улизнувшего келаря Чудова монастыря, государь на многое пойдет.

Впрочем, царевне об этом знать как раз ни к чему.

– Потому и говорю – это он у меня в пасти сидит, – закончил я пояснение.

Но все равно Ксения почувствовала что-то не то.

– Сердце вещует – лукавишь ты, – устало сказала она. – Вроде и правду сказываешь, а вроде и не до конца. Али и сам еще не знаешь, что не столь просто тебе там будет. И надо тебя отговорить, и ни к чему оно – ты ж ведь все одно по-своему поступишь, так?

– Так, – кивнул я.

– А раз так, то… сказывай далее. – И она вновь с обреченным видом взялась за перо.

Пока доплыли до места, где Тверца впадает в Волгу, грамотка была не только готова, но и запечатана ее собственной печатью, на которой красовался маленький симпатичный ангелочек.

– Батюшка одарил, – пояснила она, заметив мой внимательный взгляд. – Последний его подарок мне. А вот от тебя мне в дар на память так ничего и не…

– Гитара. – И я развел руками. – Больше мне и впрямь пока нечем тебя одарить. Станет грустно – проведи рукой по струнам и… жди. К тому же я ведь все равно скоро вернусь.

– Выходит, то не дар, а для сохранения, – поправила она меня.

– Ну тогда мои песни. Ты их напевай, а если станет совсем невмоготу, напиши свою. Представляешь, как будет здорово, когда мы встретимся, а я спою песню, которую сочинила ты сама.

– Ой, ну ты уж и скажешь, – засмущалась она. – Да и не выйдет у меня ничего.

– Стихи на русском языке писать куда проще, чем на латыни, – погрозил я ей пальцем.

Источник моей информированности она вычислила влет и, густо покраснев, сердито заметила:

– А Федьке-болтуну я уши надеру.

– Не надо, он же только мне, – попросил я ее и шутливо добавил: – Не по чину берешь, он ведь теперь престолоблюститель.

– Зато я царевна, – горделиво вскинула она головку. – А еще невеста князя Мак-Альпина, хотя и… – И грустно склонила ее. – Да и кто о том ведает…

– Знать о нашей любви действительно никому не желательно, ибо время еще не пришло, – виновато произнес я.

– Я все понимаю, любый, – поспешила она успокоить меня, но… еще больше расстроила.

Я прикусил губу. Видеть ее печаль было невмоготу. Вообще-то сообщать кому бы то ни было, что она – моя невеста, никоим образом было нельзя именно из-за нее самой.

Тогда грамотка и все прочее ни к чему, ибо все сразу станет ясно и понятно, а на белоснежных одеждах царевны появится не просто пятнышко – пятно, а то и пятнище.

Но…

Верно говорят – чего не достигают мужчины словами, женщина добивается слезами. Причем во сто крат быстрее.

И пусть они еще не побежали по щекам моей единственной, а возможно, и не побегут – сдержит их Ксения, каких бы трудов ей это ни стоило, чтоб не огорчать меня, но…

Получалось и впрямь как-то некрасиво. А если призадуматься? Любовь-то на выдумку ой как горазда…

И я нашел решение.

– Ты меня не поняла, – пояснил я. – Давно стемнело, но далее следовать вашему стругу рано, ибо Тверь лучше всего миновать в полночь, так что пара часов у нас есть. Поэтому сейчас я пойду прощаться с теми, кого оставляю для твоей охраны, а потом соберу своих, со второго струга, и при всех спою прощальную песню. Она вроде бы для всех, но ты поймешь, для кого я ее пою. А затем открыто скажу свое слово, в котором сознаюсь, как сильно я тебя люблю, и дальше будет еще одна песня… Для кого она – поймут все. Да, в ней не будет говориться о нашей любви, ибо твои одежды должны сохраняться в белизне и непорочности, но о моей к тебе я скажу открыто, не таясь.

– А тебе это худом не обернется? – усомнилась она, но ее глаза – я ж не слепой – говорили об обратном…

Да что говорили – кричали они: «Скажи, любимый! Скажи и спой, желанный! Крикни всем, что ты меня любишь! Одну лишь меня! На всем белом свете!»

– Не обернется, – улыбнулся я. – Только потом тебе надо будет сделать следующее…

Она не поняла, но послушно закивала головой, и мы вышли из каюты, спускаясь по широкому трапу на берег, где уже ярко полыхал костер, возле которого собрались все мои ратники.

– Успели потрапезничать и попрощаться друг с другом? – первым делом спросил я у своих непривычно молчаливых гвардейцев, но сразу понял – успели. – Тогда моя очередь.

Я обнял каждого, кто оставался с Ксенией, а до того несколькими днями ранее дрался со мной плечом к плечу, бок о бок. Дрался и победил, причем не в последний раз. Во всяком случае, очень хотелось бы в это верить.

А пока обнимал, успел шепнуть: «Береги царевну! Верю, что не подведешь!»

Каждому. Без исключения.

Так, на всякий случай.

И без того знал и верил, но лишний раз подчеркнуть, как я ею дорожу, не помешает.

Затем я не глядя протянул руку за гитарой – сегодня ее хранительницей вместо Архипушки была Резвана, которая сразу же сунула ее гриф в мою ладонь, и объявил, что собираюсь спеть всем на прощанье песню.

Опасаться было нечего – это глухое местечко для возможного ожидания, если час будет дневной, а следовательно, неурочный, я приглядел еще на пути в Старицу. Как чувствовал, что оно мне понадобится.

Ты меня не забывай,

Даже если будет трудно.

Я вернусь весенним утром,

Ты меня не забывай…[67]

Особо таиться сейчас уже не имело смысла, так что я почти все время глядел на Ксению, лишь изредка переводя взгляд на Самоху, Одинца и других, которых оставлял с нею. Но когда шел припев: «Может, днем, а может, ночью, я вернусь, ты так и знай», взгляд мой был устремлен только на нее одну.

А потом я встал и сказал, обращаясь ко всем гвардейцам, включая и тех, кто ехал со мной в Москву:

– У нас в Шотландии есть старинный обычай. Уходя в далекое странствие, рыцарь, каковых на Руси именуют богатырями, избирает себе женщину и называет ее дамой своего сердца, ибо сказано: «Редкие достигают высшей добродетели, храбрости и доброй славы, если они не имеют в душе той, к ногам которой могут сложить свои великие деяния». – Получалось несколько высокопарно, но у меня ведь и контингент соответствующий – им эта романтика самое то, так что слушали меня, затаив дыхание. – Я хотел бы возродить этот обычай на Руси – в стране, которая давно стала мне родиной, так же как православная вера – родной, тем более что образ той, краше которой я никогда и нигде не встречу, давно уже в моем сердце.

Царевна, стоявшая от меня в трех шагах, покраснела и смущенно опустила голову, а я твердо продолжил:

– В иное время я не стал бы ничего говорить во всеуслышание, ибо настоящая любовь глубока и безмолвна, но от вас, мои други, от тех, с кем я спасал царевича Федора Борисовича Годунова, с кем берег Москву и с кем плечом к плечу всего пару дней назад стоял насмерть, мне таиться нечего… Посему отныне я при всех провозглашаю ее имя… – И громко, чтоб слышали все: – Царевна Ксения Борисовна!

А теперь надо быстренько обелить ее, чтоб ни у кого даже мысли фривольной не успело возникнуть…

– Возможно, когда-нибудь эта прекрасная дама снизойдет к мольбам рыцаря и одарит его своей любовью, согласившись пойти с ним под венец. Но как бы Ксения Борисовна ни поступила – она все равно навеки останется в моем сердце, ибо я счастлив уже тем, что могу бескорыстно служить ей, слагая к ее стопам все свои свершения и деяния, и высшее мое счастье – видеть ее счастливой…

Вот так вот!

Теперь ни одна зараза, сколько бы ни выискивала, пятнышек все равно не обнаружит.

Ни единого!

Значит, можно переходить к финалу:

– Но сейчас у меня еще нет этих деяний, а только душа, полная любви, а потому, перед тем как уйти в дальнюю дорогу, я могу подарить ей очень немногое – лишь эту песню.

Я легонько тронул струны, взяв первый аккорд, и еще раз мысленно поблагодарил свою «неправильную» бабушку Миру, рыжеволосую резвушку и хохотушку, которая пела почти все время: на кухне и при уборке комнаты, готовя обед или купаясь в ванной.

Она пела, а я… запоминал, причем дословно.

Детская память, знаете ли…

И разумеется, поклон старенькому проигрывателю, который не раз приходил на помощь бабушке, когда ей надоедало петь самой.

Мир не прост, совсем не прост,

Нельзя в нем скрыться от бурь и от гроз…[68]

Царевна прижала руки к груди, подавшись всем телом вперед. Щеки, полыхающие румянцем, пламя костра, отражающееся в бездонных черных глазах…

Господи, как же она прекрасна, моя нареченная невеста!

Я гордо, с вызовом посмотрел по сторонам – пусть все знают, пусть все слышат – и грянул припев!

Все, что в мире есть у меня,

Все, в чем радость каждого дня,

Все, о чем тревоги и мечты, —

Это все, это все ты…

Это тебе, моя Ксюша, вместо свадебного марша Мендельсона…

Ну а заодно и напутствие перед нашим прощанием, чтобы не думалось, не тревожилось и верилось только в хорошее… Знаю, знаю, все равно будут и слезы, и тревоги, и печаль, но хоть самую малость, хоть чуточку поменьше – и то неплохо.

И ты не грусти, ты зря не грусти,

Когда вдруг встанет беда на пути.

С бедой я справлюсь, любовь храня,

Ведь у меня, есть ты у меня…

Ты уж прости, маленькая, что у нас получается такое своеобразное венчание и что я не дождался, когда тебе нарядят в подвенечное платье, но ведь для меня любое платье на тебе – подвенечное.

Да и чего там, в этой церкви, хорошего, если разобраться?

Во всяком случае, мотив моей песни куда веселее и бодрее, чем заунывные голоса певчих, а уж свежий ветер с реки наверняка лучше удушливого запаха ладана, и костер, разведенный на берегу, горит куда ярче, чем восковые свечи.

А венец на тебе имеется. Эвон какой нарядный, разве что иное название – коруна, но ведь не в названии же дело, главное, что ты в нем как королева.

Моя королева!

Зато мы в другом впереди планеты всей, потому что обычно в ЗАГСе хватает всего двух свидетелей, и не думаю, что церковь требует больше, а у нас их аж три десятка…

А потому еще раз припев, чтоб душа нараспашку – ибо ничего не таю, ничего не скрываю, все говорю как есть, и вот оно, мое сердце, перед тобой.

Все, что я зову своей судьбой,

Связано, связано только с тобой…

Лишь с тобой, лишь с тобой,

Только с тобо-ой!

И едва я в последний раз ударил по струнам, как нижняя струна, издав тоненькое «дзинь», лопнула!

Словно дожидалась окончания песни…

Это что – намек судьбы?

А к чему он?

Ладно, я не старая бабка, чтоб гадать, к тому же у меня все должно быть к добру, чтоб Ксюше в голову не лезла всякая ерунда, а потому не мешкая я шагнул вперед, вытянул из ножен саблю и, учтиво преклонив колено, протянул царевне клинок.

– Благослови его, государыня очей моих, на добрые деяния, кои обязуюсь свершать во славу господа нашего Исуса[69] Христа, ко благу Руси и в твою честь, Ксения Борисовна.

Она стояла, по-прежнему не в силах пошевелиться. Хорошо, что у нее за плечами пристроилась моя ключница, которой сам черт не брат, а если и брат, то меньшой.

Петровна-то ее и толкнула легонечко в бок, ухитрившись проделать это практически незаметно.

Очнулась. Коснулась рукой клинка сабли.

– Принимаю твою клятву, доблестный богатырь! Ведаю, что уходишь ты ныне в дальний путь с чистыми руками и светлыми помыслами! Верю, что сумеешь защитить оным клинком сирого и убогого, вдовицу и сироту! Верю, что станешь нещадно карать им зло и отстаивать добро! – Ее голосок на мгновение дрогнул, но она сразу взяла себя в руки и так же звонко, нараспев продолжила: – А еще повелеваю тебе остаться живым и невредимым и самому поведать мне обо всем свершенном тобою…

А вот так мы вообще-то не договаривались – речь была лишь о сирых и вдовицах. Ах ты моя хитрюля! Ну что ж, получается, нет у меня права на смерть – только на жизнь.

Кто бы возражал, а я промолчу!..

Проводив взглядом ушедшую чуть ли не бегом в свою каюту царевну – она не плакала, но держалась из последних сил, я попрощался с домашними. У ключницы глаза тоже были сухими – ей реветь вроде как не по чину.

– Тебе б еще пару-тройку заговоров выучить, – вздохнула она.

– Ты ж меня научила двум, – возразил я.

– То пустяшные, – пренебрежительно отмахнулась Марья Петровна, – а енти настоящие, чтоб, коль совсем худо станет, Авося призвать.

– Нельзя ведь часто, – напомнил я ей ее же слова.

– Нельзя, – сокрушенно посетовала травница. – Токмо ежели деваться некуда… – И осеклась. – Ладно, ступай. У тебя ныне, – кивок в сторону каюты, где находилась Ксения, – куды как сильнее покровители середь богов. Слыхал, поди, про Ладу?

– Слыхал, – кивнул я.

– Вот ежели что, ты к ней взывай. Она хошь таковского и не любит, – намекнула ключница на изготовленное зелье, – но понятливая.

– А… как взывать? Я ведь не знаю заговоров.

– Про свою любовь вспомнишь, и того довольно, – пояснила она. – И, слышь-ко, помирать не удумай. Теперь уж, – перешла она на шепот, – тебе вовсе оного нельзя. Я баб на своем веку столь перевидала, сколь ты грибов за всю жизнь не съел, потому истинную правду сказываю: ежели меня не послушаешься и уйдешь, то и она жить не станет. Все ли понял?

– В Ольховке свидимся, – твердо заверил я ее и пошел в каюту.

Прощание с царевной получилось не совсем обычным. Едва я туда зашел, как она словно подстреленная птица кинулась мне на грудь, но едва к ней припала, как тут же отшатнулась.

– Нельзя, – простонала она.

Я, недоумевая, шагнул к ней, но она уперлась своей маленькой, почти детской ладошкой мне в грудь и умоляюще повторила:

– Нельзя, княже. И без того не ведаю, как еще в голос не взвыла, а ты обнимешь, и тогда уж точно не сдержусь. Я ж хоть и царевна, ан все одно – баба. А реветь-то нельзя – я хоть и баба, а все ж царевна. Потому ступай себе да помни – коли любишь, то вернешься.

Я кивнул:

– Люблю. Вернусь. Жди… – и вышел на палубу, где в соседнем струге уже сидели на веслах десять ратников.

Дорога предстояла все та же – по Волге до устья Ламы, там до Волока Ламского и дальше.

Расчет был на то, что меня должны искать где угодно, только не на пути к Москве.

С нами следовали и трое пленных, которых мы подобрали на берегу после битвы, когда собирали тела погибших гвардейцев. Их я намеревался использовать как свидетелей, чтобы для начала избегнуть хотя бы обвинений в смерти молодых Шереметева и Голицына.

Особенно ценным был Косач, оглушенный позже остальных, так что он прекрасно видел, как озверевший Голицын с силой оттолкнул священника, который в результате падения получил смертельную рану в висок.

Впрочем, двое других тоже могли рассказать кое-что, поскольку в подробностях наблюдали картину моей схватки с усачами-бородачами, а потом и с Ванькой Шереметевым.

Ну а уж потом, когда отделаюсь от этих обвинений, можно будет поговорить и о главном, а уж с веревочками или без – как получится…

Честно говоря, не хотелось бы доводить дело до них, поскольку это автоматически означало, что придется прибегнуть и к изготовленному Петровной зелью, а меня эта «нестояха», как она ее назвала, несколько пугала, особенно теперь.

Да, она временная, да, я сам настаивал на ее изготовлении, да, травница говорила, что последствий не бывает, в том числе и что касается детей, и все же, и все же…

Вообще-то я не собирался плыть до самой Москвы. Хоть и требовалось поспешать, но не до такой же степени, чтоб очертя голову.

Куда проще остановиться возле начала последней излучины, ведущей к Новодевичьему монастырю, то есть именно там, где совсем недавно мы поджидали Ксению Борисовну. Оттуда до города рукой подать, да и места лесистые, так что выждать денек запросто.

А потом из города должен вернуться выносливый жилистый Волча, которому предстояло разведать обстановку, проверить, «чисто» ли в моем домике в Малой Бронной слободе, а уж тогда можно решать окончательно.

На всякий случай мы по пути успели прикупить про запас у жуликоватого келаря в Саввино-Сторожевском монастыре близ Звенигорода два десятка изрядно потрепанных монашеских ряс, в которых моим ратникам и предстояло проникнуть в Москву.

Дальше я планировал встретиться с Басмановым. Если боярин открестится от меня – пусть так, но я рассчитывал, что он поможет. К тому же мне много и не надо – сущие пустяки. Всего-то и нужно, что организовать мою встречу с Дмитрием.

А вот потом сплошная импровизация, потому что спланировать что-либо, учитывая взбалмошный характер государя-императора, не представлялось возможным.

Глава 20

Когда покровительствует Лада

Как ни удивительно, но в дороге на сей раз обошлось без приключений. Не иначе как судьба приберегла их для меня на потом.

Мало того что нас никто не остановил по пути, но мы и в Москву просочились относительно тихо, а пробраться на подворье Басманова моим бродячим спецназовцам помогли рясы и нехитрая маскировка.

Так их, может быть, и не пустили бы, но они прибыли вместе с матерью Аполлинарией, приехавшей вызнать о судьбе послушницы ее монастыря инокини Виринеи и ходатайствовать о смягчении участи несчастной.

Сам я рисковать и появляться у него не решился, да и ни к чему подставлять человека – стукачи-то среди дворни всякие бывают.

Это годуновские бежали с доносами к Басманову, а почем мне знать, куда побегут его собственные? Куда проще вызвать его письмом на… свое собственное подворье. Опять-таки повод самый что ни на есть подходящий – узнать о здоровье шотландца.

Может, Дмитрий и издал указ о конфискации подворья у князя Мак-Альпина, но мой спецназовец Багульник, предусмотрительно оставленный в тереме в качестве дворского, сообщил Волче, что Квентин по-прежнему пребывает тут и, помимо Дугласа и нескольких холопов, больше никого нет, а уж кому сейчас принадлежат хоромы официально – дело десятое.

Но я и тут все сделал аккуратно, заглянув на свое бывшее подворье вместе с двумя своими «монахами», которые вначале отыскали Багульника, и только потом, когда он разогнал всех слуг по делам, расчищая беспрепятственную дорогу к Квентину, зашел сам.

Да и то я поначалу старался держаться в тени, так что разговор о том, чтобы передать грамотку от царевны Ксении Борисовны в собственные руки князя Дугласа и кое-что на словах, поначалу вели мои спутники.

Они же и вручили шотландцу послание, которое царевна написала по моей просьбе. Короткое, да и ничего особенного в нем не было – сообщение, что с ней все в порядке и что она будет молиться о здравии князя Василия Дугласа, вот и все.

Квентин первым делом жадно выхватив из рук Обетника грамотку, принялся читать. Я кивнул своему бродячему спецназовцу, и тот вместе с напарником вышел в коридорчик, оставляя нас одних.

– Сказывали, что она на словах еще кой-что передавала, – вопросительно посмотрел он на меня, закончив чтение.

– Передавала, – кивнул я и откинул капюшон.

Шотландец отшатнулся, словно увидел привидение, а едва вышел из ступора, как сразу накинулся с упреками. Я и такой, я и сякой, и вообще он давно, еще год назад начал подозревать, что я коварно умышляю и сам норовлю занять место…

Оставалось молчать и слушать. Хорошо хоть, что спешить было некуда, до приезда Басманова оставалось не меньше часа, так что пускай себе выпускает пар.

Правда, минут через десять, когда Дуглас начал кричать и вовсе несуразное, я не удержался и упрекнул его:

– Ты хоть бы о здоровье ее спросил, да как она сейчас и где.

Он осекся, некоторое время озадаченно смотрел на меня, но потом завел старую песню – все-таки ревность преобладала у него над всеми остальными чувствами.

Одним словом, угомонился он всего за пару минут до появления Басманова, прибывшего куда раньше назначенного мною срока, уж больно его обуревало нетерпение.

Соседняя комната, всего полторы недели назад служившая мне опочивальней, оставалась пустой, поэтому мы с Петром Федоровичем перешли в нее. Мало ли как повернется беседа, а шотландца и без того распирает ревность, и ни к чему ему знать кое-какие моменты.

Басманов тоже начал с упреков. Досталось не только мне – Годуновым тоже, правда, вскользь.

Я стоически выслушивал его ругань, даже не пытаясь огрызаться – не время. Правда, оскорблять себя не позволил, ну а остальное…

Как ни крути, а я его подставил с этим указом, и вина перед ним и впрямь имеется, поэтому пусть облегчит душу. Да и брань, как известно, на вороту не виснет.

Когда я пояснил, для чего прибыл, он вытаращил глаза и даже на время умолк, да и потом уже не ругался, только смотрел недоумевая.

Ах ну да, забыл, что блаженным и юродивым на Руси почет и уважение.

Ладно, пусть так, но все равно от своего не отступлюсь.

– И ты думаешь, что твое покаянное появление что-то изменит? Да тебя исказнят токмо за одно убиение сынов у Шереметева да Голицына, а о прочих боярских сынах и вовсе умалчиваю, хошь и их в избытке – Ванька Ржевский, Алешка Колтовский, Митяй Гололобов…

Вот тебе и раз.

Оказывается, у мальчиков в их бандитских шайках были не простые ратные холопы, а дети бояр, дворян и всяких княжат, причем изрядно. Во всяком случае, Басманов назвал не меньше десятка фамилий, в том числе и достаточно известных.

Оправдываться я не спешил, вместо этого вначале терпеливо и смиренно выслушав изложенную Петром Федоровичем полуфантастическую версию неожиданного разбойничьего нападения моих людей на их мирный лагерь, которая гуляла по Москве с легкой руки прибежавших обратно холопов.

Дескать, наскочил на них ни с того ни с сего князь Мак-Альпин со своим тысячным войском, порубил в капусту, ничего не объясняя, и был таков.

– Ты сам-то этому веришь? – осведомился я.

– А то не твое дело, – огрызнулся Басманов, – да и нет разницы, чему я верю. Главное, чему верит государь, а он…

– Все было не так, как ты рассказываешь, а совсем иначе, – хладнокровно перебил его я. – Вот послушай, а потом говори…

Излагал я недолго, стараясь быть кратким, так что уложился в считаные минуты.

– И как же вы тогда четырьмя десятками сумели отбиться от трех сотен конных? – недоверчиво спросил Басманов.

– Наверное, с божьей помощью, не иначе. – И я старательно перекрестился.

– А видоки?

– Трех пленных из тех ватаг я приволок с собой – они подтвердят.

– А что ты неповинен в подлом злодейском похищении из Вознесенского монастыря царевны Ксении Борисовны, они тоже подтвердят?

– Это навряд ли, – вздохнул я. – Но о том разговор особый. Когда устроишь мне встречу с Дмитрием Иоанновичем, я постараюсь ему объяснить и это.

– Встречу устроить можно, – согласился Басманов, – токмо ты одно забыл – а станет ли он тебя слушать? Да к тому ж помимо того тебе ныне выставлено в вину расхищение государевой казны, а за таковское…

– Хотел, чтоб у твоей братаничны муж при серебре был да на свадьбе чтоб не он один, но и все дорогие гости, включая ее родного дядюшку, ели из золотых блюд, – невинно пояснил я.

Басманов сразу поперхнулся и подозрительно долго откашливался, после чего с натугой выдавил:

– Про свадебку ты хорошо вспомянул, токмо тебя на ней не будет – с отрубленной головой не больно-то попляшешь.

– Да и есть-пить не во что, – в тон ему добавил я и спросил: – Что, все так плохо?

– Даже еще хуже, – «порадовал» он меня. – Девка, которая монахиня, клянется и божится, что на нее морок напустили. Раз – и она уже в келье. А морок оный напускать, окромя тебя, боле некому. Тут уж не плахой – жареным мясцом смердит. Правда, давненько на Руси не жгли колдунов. Последнего, Елисея Бомельку, как я слыхал, ажно лет тридцать назад батюшка нынешнего государя изжарил, ну да дровишек привезти недолго.

Я поежился. Однако и перспективы у меня – только врагу пожелать остается. Может, не стоит предъявлять письмо царевны?

– А ей не могло это почудиться?

– А на то Ксения Борисовна ответ дать должна, когда ее сюда привезут. Ежели и она про морок подтвердит, то…

– Послали, значит, – вздохнул я. – А ежели не подтвердит?

– Известно что, – пожал плечами он. – В келью потаенную посадят на хлеб да на воду, яко ослушницу государева повеления.

Час от часу не легче. Получается, что придется вручить Дмитрию ее грамотку – иначе никак. И… без фокусов, кажется, тоже никак.

Хорошо, что пузырек с зельем маленький и плоский, да и тренировался я с этими веревочками будь здоров. Считай, всю дорогу только этим и занимался.

– С царевной-то ты учудил? – хмуро осведомился боярин.

Я подумал и после недолгой паузы согласно кивнул. Раз письмецо Ксении придется предъявить, так чего уж теперь.

– Так я и думал, – вздохнул он. – А как?

А вот это уж дудки. Когда иллюзионисты раскрывают свои секреты, они становятся неинтересны.

– Ладно, таи… покамест на дыбу не поднимут, а уж там все одно – ничего не скроешь, – зловеще пообещал Басманов.

– Господи, как же умирать-то надоело, – вздохнул я, продолжая прикидывать и взвешивать.

Получалось, план придется менять. Жаль. Куда лучше было бы встретиться с Дмитрием в более спокойной обстановке, но раз у него такой настрой, то делового разговора все равно не получится.

– Коль надоело – по доброй воле сам бы в Москву не заявился, – поучительно заметил боярин. – Да и раньше о том мыслить надобно было, а теперь чего уж тут. Ныне тебе одна дорожка – в Константино-Еленинскую.

– Знакомое местечко, – невольно поежился я.

– И то славно. Я чаю, и людишки знакомые сыщутся, – добавил он. – Мы-ста опосля Бориса Федоровича ни единого человечка оттуда не убирали, потому все умельцы заплечных дел на месте. Народец свычный, так что долгонько тебя рвать будут.

– Умеешь ты утешить, Петр Федорович, – похвалил я его. – Всегда найдешь теплое доброе словцо для товарища, с которым, как мне помнится, некогда собирался плыть в одной лодке.

– Так ведь плыть, а не на плаху брести, – поправил он меня. – А ныне, ты уж прости за прямоту, князь, мне за тебя заступаться резону нет. Да и не в силах я изменить хоть что-то.

– А если б в силах был? – задал я провокационный вопрос.

– Чем могу – подсоблю, но…

Понятно. То есть если лишний кусок хлеба на обед, лишний кувшин воды на ужин и лишнюю охапку соломы под голову – пожалуйста, а в остальном как в песне поется: «А на большее ты не рассчитывай…»

– Судить меня опять Дума станет или на сей раз сам государь возьмется?

– Ты – не Шуйский, потому мыслю, что хватит и его одного.

– Уже хорошо, – кивнул я.

Он озадаченно уставился на меня, некоторое время сокрушенно разглядывал, после чего подвел короткий, но неутешительный итог осмотра:

– Дурак ты, князь.

Вот и поговорили…

И грамотку царевны я Басманову отдавать не стал, но не потому, что плаха представлялась мне предпочтительнее костра – в конце концов, особой разницы нет, все равно помирать.

Причина была в том, что я вообще на тот свет не стремился. Как-то не входило это в мои планы. Опять же начальник мне помирать запретил, да такой, которого ослушаться нельзя, ибо у него самое высшее звание.

Любимая – это покруче генералиссимуса будет, не говоря уж про мелочь вроде генералов и фельдмаршалов.

Позже я все равно отдам ее лично в руки Дмитрия – одежды любимой должны сверкать белизной, но… в иной обстановке.

– Ладно, – махнул я рукой. – Ты меня не видел, я тебя тоже.

– А ты… куда? – опешил Басманов, но в его глазах читалось явное облегчение.

Я пожал плечами.

– Куда глаза глядят. Но прощаться не собираюсь – свидимся еще. А пленных я тебе завтра же пришлю на подворье, хоть в этом меня очистишь, – на прощанье бросил я боярину, уже направляясь к выходу.

Конечно, это мало что давало, поскольку, худо-бедно открутившись от одного обвинения, с остальными я все равно ничего поделать не мог.

Про указ, который, кстати, официально на свет так и не появился, еще так-сяк, а вот про казну… Отговорки про украшения и кухонную утварь тут не пройдут, да и не все взятое туда вписывается.

К примеру, золотые статуэтки апостолов. Куда мне их приспособить? Для украшения вроде бы громоздки, в качестве монисто на грудь или сережек в уши никаким боком, а как кухонная утварь тоже не годятся.

А уже если добавить к ним Нептуна, павлина, пеликана и прочее зверье, то тут я и вовсе получаюсь кем-то вроде Багдадского вора.

Насчет куда глаза глядят я, признаться, соврал. После этой беседы у меня была одна дорога – в Малую Бронную слободу, поскольку подставлять Дугласа, отсиживаясь у него, я не хотел, а подворье на Никитской расторопная мать Аполлинария уже заселила, и ни к чему беспокоить монахинь визитом своих бравых молодцов.

Первое, о чем я объявил своим людям, собравшимся в маленьком домике на совещание, так это о дальнейшем плане действий, который прозвучал почти фантастично:

– Будем брать… царские палаты.

По счастью, мои спецназовцы научно-фантастической литературы не читали, так что восприняли это известие не просто спокойно, но и с некоторым восторгом, а те, кто прибыл со мной на струге и слышали все, что я сказал на прощанье, вообще отнеслись к моему заявлению с пониманием.

Еще бы. Уж это деяние так деяние.

С таким потом и впрямь не стыдно появиться перед царевной.

Легкое сомнение вызвал у них только сам государь – все-таки священная особа, хотя и до сих пор не венчанная на царство, но я сразу его развеял, твердо заявив, что с Дмитрием ничего не случится. Мне всего-навсего надо с ним поговорить и кое в чем убедить без применения насилия, вот и все.

Вообще-то план действительно можно было бы назвать безумно дерзким, если бы у меня под рукой не имелось людей, которые совсем недавно дежурили в дворцовых покоях и прекрасно знали их расположение.

Конечно, Басманов мог расставить посты несколько иначе, но навряд ли он стал менять заведенный еще при Борисе Годунове порядок, а когда я старательно припомнил все посещения государевых покоев после того, как туда уже вселился Дмитрий, то пришел к окончательному выводу, что все осталось без изменений.

Рогаток в Кремле практически нет, а те, что имелись, легко обогнуть, тем более что подходить следовало со стороны царского двора, а проникнуть туда через стену не столь и сложно.

Главное, бесшумно подкрасться и снять – но ни в коем случае не убивая, а лишь оглушив, – первый пост, выставленный на крыльце заднего двора, а уж там, переодевшись в форму иноземных телохранителей, все-таки взятых Дмитрием на службу, будет попроще.

До ночи тоже есть где отсидеться – на моем собственном подворье в Кремле. Разумеется, всю дворню для надежности придется до утра запереть в подклети, имитируя захват, благо что на мне грехов как на барбоске блох, и одним больше, одним меньше роли не играло.

Квентин только ошалело взирал на уверенные действия моих людей и время от времени беспомощно повторял:

– Ты что? Ты что? – хотя я вроде бы все объяснил ему в самом начале.

Нет, о том, что собираюсь делать дальше, разумеется, и речи не было, но растолковал, что мы пробудем до утра, и все. В конце-то концов, имею я право слегка похозяйничать в собственном доме?

Затем шотландец ушел к себе в опочивальню и больше не выходил. Как я предположил, очевидно, он до сих пор не мог мне простить похищение царевны.

Вообще, он вел себя как-то странно, но мне было не до него – предстояло еще раз все обсудить со своими гвардейцами.

Бродячих спецназовцев Дмитрию я показывать не хотел, поэтому они должны были следовать в авангарде недолго, а потом занять позиции в хвосте, прикрывая наш отряд, насчитывающий два десятка человек.

Кроме того, надлежало предусмотреть и разработать вариант, если кто-то из часовых все-таки успеет поднять тревогу, причем в тот момент, когда мы уже забредем далеко в глубь покоев и будем находиться рядом с опочивальней либо вообще внутри нее.

Это было бы самым неприятным. Получалось, что я лишь без толку засвечу своих людей и при этом не выполню главного. Но тут я как ни крутил, а что-либо придумать не сумел, кроме одного – арьергарду придется брать огонь на себя и отвлекать прибежавших на шум, отступая в сторону Запасного дворца, но только отвлекать, не больше, после чего сразу исчезнуть.

Принимать бой не имело смысла – одних телохранителей могло сбежаться несколько сотен, а нас всего два десятка. Следовательно, оставалось единственное – действовать молниеносно и постараться не допустить проколов.

В свой терем возвращаться было глупо. Разве только для того, чтобы забрать остававшихся в нем и всем вместе уходить в сторону соседнего терема, располагавшегося через дорогу, ведущую к Троицким воротам.

Принадлежал он покойному Богдану Бельскому, но, как успели выяснить мои люди, Дмитрий еще никому его не подарил, и он после смерти хозяина продолжал пустовать.

Ночь выдалась как по заказу – пасмурная, на небе ни единой звездочки, и я с благодарностью помянул Ладу.

В дальнейшем все шло тоже как нельзя лучше. Лишь Кострик не смог удержать громоздкое тело немца-телохранителя, и он при падении слегка громыхнул своими доспехами о ступени, но во дворце никто ничего не услышал или не обратил внимания.

Двое самых крепких и высокорослых мгновенно содрали одежду с дюжих гансов, которых связали и аккуратно запихали в какой-то чуланчик. Ночь теплая, так что не замерзнут.

Однако едва я глянул на своих переодевшихся ребят, как понял, что даже этого делать было вовсе не обязательно.

Я-то полагал, что у иноземных телохранителей некая особая униформа, отличающая их от обычных ратников, но оказалось – самая обычная, только понаряднее. Потом лишь дошло, что они при всем желании не успели бы ее пошить, даже если бы заказали.

Убивать кого бы то ни было я строго-настрого запретил и даже приказал на всякий случай сточить острия арбалетных стрел, да и не понадобилось стрелять.

Работали тройкой. Вначале я и двое переодетых ребят по бокам уверенно шли к очередному посту, причем не таясь и не скрываясь.

Эта уверенность и сбивала с толку караульных. Срабатывал стереотип – злоумышленники так идти не могут, поскольку их специфика требует красться.

К тому же мы на подходе еще и спокойно переговаривались, пусть вполголоса, но тем не менее, что расслабляло еще больше, ведь разговоры велись на немецком.

Да-да, я не оговорился, именно на немецком.

Понятное дело, что длинных фраз произнести я не мог, поскольку весь мой словарный запас насчитывал десяток слов, да и то некоторые слишком специфичные, взятые из кинофильмов о Великой Отечественной войне, вроде «Гитлер капут». Правда, один раз я ухитрился воспользоваться и ею, но уже после укладки очередного бесчувственного тела на пол.

Но если один человек бормочет что-то невнятное, а другой время от времени отвечает более разборчиво: «Шнелль» или чуть погодя «Зер гут» или «Вас?», то тут уж вовсе никаких сомнений, пока мы не подходили почти вплотную, а уж там дергаться им было поздно.

Некоторые вообще не успевали ничего сообразить, понимая, что произошло, лишь потом, будучи связанными и с кляпом во рту, когда им шепотом поясняли, что если имеется желание жить, то надо вести себя очень тихо.

Желание имелось у всех, а потому они послушно кивали и действительно лежали, стараясь даже не шевелиться, хотя возле каждого обезвреженного поста я на всякий случай все равно оставлял по одному своему человеку.

Ситуация облегчалась еще и тем, что я знал, когда должна произойти очередная смена, – они тут действовали незатейливо, разделив всю ночь на две половины, то есть в запасе, по моим прикидкам, у нас было добрых три часа.

Гуляй – не хочу.

Войти в саму опочивальню тоже труда не составило. Не понадобилось даже сносить дверь с петель, поскольку Дмитрий не запирался.

Признаться, я даже немного залюбовался его безмятежным видом – уж очень доверчиво он выглядел, да и спал совсем по-детски, лежа на правом боку, как учат своих малышей мамы. Одна рука покоилась на атласном одеяле, другая под щекой – ни дать ни взять маленький ребенок.

Но тут он открыл глаза…

Глава 21

Колдуй баба, колдуй дед…

Я представляю его ощущения – во всех углах незнакомые ратники, а на самой кровати, подле ног, пристроился князь Мак-Альпин собственной персоной.

Таращился он на меня довольно-таки долго, секунд десять, не меньше, считая, что я ему снюсь, но тут вошел еще один гвардеец, поставивший на стол два массивных подсвечника на пять свечей каждый, и, не обращая ни малейшего внимания на Дмитрия, осведомился, достаточно ли света.

Я в ответ кивнул и, обратившись к Дмитрию, для начала попросил прощения за столь бесцеремонное вторжение, пояснив, что время не терпит, иначе можно было бы явиться в обычном порядке.

Только тогда до него дошло, что все происходящее никакой не кошмарный сон.

Поначалу он, правда, стал хорохориться и даже заявил, что не собирается разговаривать с татем, который сейчас, судя по всему, и вовсе умыслил воровское дело.

– Если я и вор, то вор в законе, – все таким же вежливым тоном возразил я.

Но специфики уголовного жаргона Российской Федерации государь не ведал, а потому пропустил мою поправку мимо ушей и грубо осведомился, что мне здесь надо.

Взгляд его меж тем продолжал блуждать по стенам, не забывая и про дальние углы.

Однако довольно-таки скоро он понял, что все тщетно, поскольку мои люди еще до его пробуждения старательно поснимали и вынесли от греха подальше и пару арбалетов, и две красивые сабли, и меч, и даже – на всякий случай – висящий на стене тяжелый щит.

Нечего им тут делать.

Поняв, что драться нечем, да и в любом случае против пятерых не имеет смысла, он сменил тон, принявшись укорять меня в подлости, лживости, вероломстве, постепенно дойдя до предательства с изменой, и даже помянул мою трусость.

Последнее я опроверг сразу, резонно возразив, что трус не рискнул бы забраться в царские покои, а что до предательства и измены, то он и тут неправ, ибо никто не собирается его ни убивать, ни калечить, ни заставлять писать отречение от престола.

Прибыл же я с единственной целью – всего-навсего поговорить, а что ночью, так он сам виноват. Если бы я знал, что, явившись днем, не буду тут же посажен в темницу, то ни за что бы не стал тревожить его сон.

– И ты решил, что я тебе все прощу, после того как ты расправился с моей стражей? – хмуро спросил он.

Пришлось пояснить, что он и тут неправ, поскольку все они живы и здоровы, только связаны, да еще с кляпами во рту. Напротив, своим легким проникновением в его опочивальню я наглядно доказал, насколько они все ненадежны, тем самым предостерегая государя от настоящих воров.

– Сплошная польза от тебя, князь. – Он к этому времени достаточно успокоился, чтобы начать язвить. – А детей боярских ты поубивал тоже для их блага, чтоб они оставили земную юдоль и печали, сменив их на райское блаженство, так, что ли?

– Убивал для своего блага, – лаконично пояснил я. – На их печали и юдоль мне, признаться, было наплевать, и хотел я лишь одного – чтобы они оставили в покое меня и моих людей, на которых они напали.

– Тремя сотнями на тысячу? – иронично улыбнулся он, давая понять, что не верит ни единому слову.

– Тремя сотнями на сорок человек, – поправил я. – Да ты сам подумай, государь, где бы я разместил тысячу? У меня же струг, а не фрегат и не галеон, да и там понадобился бы не один корабль.

– Откуда мне знать, кто лжет, – проворчал он, но по глазам было видно – довод я привел в защиту достаточно убедительный.

– Пленных из их ватаг, больше похожих на разбойничьи, мои люди не далее как нынче вечером уже привели на подворье Петра Федоровича. Думаю, что они расскажут подлинную правду о случившемся.

Он задумался, но ненадолго, почти сразу перейдя к второму обвинению:

– А казна? Она тоже сама залезла в сундуки престолоблюстителя или все-таки ты ей немного подсобил?

Пришлось напомнить про его разрешение взять с собой в Кострому украшения и столовую посуду, но, не дожидаясь новых упреков относительно трона и золотых статуэток, я заверил его, что, коль казна столь сильно оскудела, хоть времени прошло всего ничего, можно вернуть все, что государь потребует.

– Хотя будет гораздо лучше, если ты оставишь все как есть, а престолоблюститель в качестве пени обязуется приступить к строительству твоего военно-морского флота целиком за свой счет. Поверь, государь, что корабли и прочее тебе обошлись бы куда дороже, чем пара-тройка жалких блюд и братин, пусть даже и тонкой работы.

– А… царевна? – с легкой запинкой спросил он.

Я достал из-за пазухи грамотку Ксении Борисовны и со словами: «Чти сам», – протянул ему, махнув ратникам рукой, чтобы они удалились, и как бы между прочим заметил:

– Что-то душно тут у тебя, государь. О, а что у тебя вон там на подносе – случаем, не квасок?

Дмитрий кивнул, продолжая читать.

– Надеюсь, ты дозволишь гостю сделать пару глотков из твоей царской братины?

Не дожидаясь согласия, я зачерпнул серебряным ковшиком и плеснул в небольшой кубок холодненького кваску.

Помнится, ключница говорила, что особой разницы нет – сколько выпьешь, столько и выпьешь, но я все равно налил себе меньше половины, зато пил неторопливо, маленькими глотками, смакуя, но Дмитрий не отреагировал и не соблазнился, продолжая читать.

Что ж, будем тянуть время и надеяться, что рано или поздно он все равно выпьет квасу с заранее разведенным в нем зельем, иначе все мои жертвы окажутся напрасными.

Читал он грамотку недолго – царевна почти не указывала подробностей, ссылаясь преимущественно на морок и свой внезапный испуг. Получалось почти как в кинокомедии. Только там упал, потерял сознание, очнулся – гипс, а тут: «Была в келье, туман, потеряла сознание, очнулась – струг».

– Прямо как та девка-монахиня, – скривился он, давая понять, что не верит ни ей, ни царевне.

Это мне было как раз на руку, потому что я и пришел, чтоб наглядно доказать обратное.

Но для начала я попрекнул его в неверии и напомнил, что мне как-то раз уже довелось рассказывать ему о своем умении творить кое-какие чудеса.

– Сегодня особая ночь, поэтому, если ты жаждешь воочию убедиться, я могу показать тебе кое-что. Если ты не боишься, разумеется.

Дмитрий вспыхнул от злости:

– Тебе ж ведомо, что я не из трусливых!

– Так-то оно так, но тут иное, не совсем человеческое, – пояснил я.

– Что же, дьявола вызовешь? – усмехнулся он.

– Дался он тебе, – равнодушно отмахнулся я. – Мы и без него как-нибудь управимся.

– Тогда сам в кого-нибудь превратишься, – предположил он.

– И без этого обойдемся, хотя… – Я сделал вид, что задумался, и внес предложение: – Коль тебя так интересуют превращения – изволь. Вот только обратно уже ничего вернуть не получится, согласен?

– Ну? – отозвался он и насмешливо прищурился.

– Тогда смотри сюда. Видишь, у меня в руках три веревочки? Они не простые – наговорные. Длина их на самом деле – человеческая жизнь. Вот эта, самая длинная, – Федора Борисовича Годунова. Другая, покороче, – моя. Третья, совсем маленькая, – твоя.

– Что ж ты меня так обделил? – усмехнулся Дмитрий и – удача – встал с постели, чтобы налить себе квасу.

– То не я – судьба, – пояснил я, радостно наблюдая, как он выпивает почти полный кубок. – Но, коль есть желание, их можно изменить. Увы, но просто нарастить не получится – для этого я должен был изучать магические науки лет десять, а то и все двадцать, но отнять от одной жизни и прибавить к другой могу. Правда, необходим особый заговор, но я его знаю.

– И что, так вот легко взял и убавил или прибавил? – засмеялся Дмитрий.

– Это совсем нелегко, – возразил я и принялся рассказывать.

Согласно моим словам выходило, что помимо знания нужного заговора требуется, чтобы Сатурн вошел в прямой угол с Луной, а котангенс Юпитера прошел десять градусов Тельца и приблизился к квадранту Марса. Кроме того, косеканс Венеры должен быть в синусе…

Пока я рассказывал ему эту невообразимую чушь, мои руки продолжали ласково поглаживать веревки, то и дело пропуская их между пальцами и подходя к самому опасному моменту.

– Если бы перед тобой сейчас было звездное небо, – я задрал голову к низенькому потолку, и Дмитрий машинально последовал моему примеру, – то ты и сам увидел бы, что именно этой ночью все, что я тебе описал, совпадает, каковое случается крайне редко, всего раз в несколько десятков лет, и в этом еще одна причина моего ночного появления у тебя – откладывать было никак нельзя.

Мой голос журчал монотонно и убаюкивающе, а пальцы сноровисто делали десятки раз отрепетированное, пряча самую маленькую веревку в рукав кафтана.

– А теперь мне осталось произнести… – Я закашлялся, и тут дверь открылась и в проеме показался силуэт Дубца.

– Княже, дозволь нам тут покамест… – робко обратился он ко мне, но я перебил, возвысив голос:

– Ничего не дозволяю. Стойте где стоите и ни шагу никуда. Да чтоб сюда тоже ни ногой, пока сам не позову!

Дубец послушно кивнул и тут же исчез, прикрыв за собой дверь.

Умница!

И голос у парня звучал вполне естественно, и испуг на лице он изобразил правдоподобный. Нипочем не заподозрить, что и тут тоже все заранее обговорено и отрепетировано, чтобы еще раз отвлечь Дмитрия, а за это время пропустить самую длинную веревку через перстень на пальце.

Обычный фокусник в таком не нуждается, поскольку, спрятав одну из веревок, он не разрезает длинную, а просто зажимает ее на сгибе и демонстрирует одинаковость всех трех, после чего, вновь ловко манипулируя, извлекает третью веревку, якобы возвращая их в первоначальное состояние.

У меня иное.

Мне надо было показать, что возврата не будет, а для этого требовалось разрезать длинную напополам, чтоб куски уравнялись со средней, которая была вдвое короче.

Вопрос заключался в том, чем и как ее полоснуть, чтоб незаметно. Рисковать и зажимать в руке что-то острое вроде кусочка лезвия было нельзя, поскольку, находясь на пути в Москву, я не рассчитывал на столь благоприятные условия – ночь, полумрак от колеблющихся свечей, полусонный Дмитрий и так далее.

Изрядно поломав голову над этим вопросом, я пришел к выводу, что самым лучшим будет остро заточенный край оправы перстня. Самое то, поскольку его не надо ни прятать, ни скрывать, ни бояться выронить в самый неподходящий момент.

А уж незаметно поводить веревкой, перерезая ее, это мы как-нибудь управимся, благо, что время не лимитируется – бормочи себе заговор, пока не разрежется.

Правда, во время тренировок я успел дважды обрезать себе палец – грань-то не разбирает, что перед нею, но потом нашел выход из положения, стянув перстень, пока не нужен, с руки и надев его на палец перед самой опочивальней.

– А вот теперь слушай, – произнес я таинственно. – Ом мани падре ву, и ты, Будда, освяти мое слово во имя солнцеликого Заратустры, подобного Кришне, и лучезарного, как Осирис, и уравняй то, что неравно изначально, ибо Перун…

Говорил я сравнительно недолго, после чего выпустил из левой руки разрезанную веревку вместе со второй и показал Дмитрию три штуки почти одинаковой длины. Не совпадали они на какую-то пару миллиметров, но это даже хорошо.

– Как видишь, государь, теперь наши жизни почти уравнялись. Более того, твоя – смотри внимательнее – оказалась даже чуть длиннее остальных. Выходит, ты проживешь на седмицу дольше, чем престолоблюститель, и на две седмицы больше, чем я. – И сразу принялся связывать их друг с другом.

– А это еще зачем? – довольно-таки равнодушно спросил он.

– Лишняя предосторожность, – пояснил я. – Так сказать, на всякий случай, поскольку ты этого сделать не захочешь, сокращая свою жизнь, а знающие люди, которые учили меня этому, тоже навряд ли станут что-либо менять. Да и не смогут они этого сделать, пока Альдебаран не уставится своим сверкающим красным глазом на Алголь, а Вега не устремит свое синее око на Арктур, и желтая собака Сириус не залает на Кронос-Сатурн, но… – Я поднес один из концов связанных веревок к свече. Дождавшись, пока огонек разгорится и дойдет до первого узелка, я пояснил: – Теперь, государь, все наши жизни связаны в одно целое. Правда, моей суждено закончиться чуть раньше, чем твоей, но тут уж ничего не попишешь. – И я невольно поморщился – острая кромка перстня снова больно впилась мне в кожу.

– Думаешь, я настолько глуп, что поверю во все это? – усмехнулся Дмитрий. – Да и видел я такое как-то раз еще в Речи Посполитой. Там даже лучше, чем у тебя, – лях их еще и сызнова превращал в те, какими они были вначале.

Вот это прокол так прокол. И что, все прахом? Нет уж, доиграем до конца.

– Мое дело сказать правду, а не заставлять верить в нее, – заметил я как можно равнодушнее. – К тому же тебе очень легко поймать меня на лжи. Достаточно взять и казнить меня.

– Возможно, я так и сделаю, – кивнул он.

– Сделай, – согласился я. – И тогда тебе останется подождать две седмицы и радостно заявить, что я наказан тобой поделом, ибо был обманщик каких мало. Или… умереть, поняв, что сказанное мною было истиной от первого слова до последнего.

– И ты явился только для того, чтобы показать мне умение ярмарочного скомороха?

– Скоморох, говоришь… – обиженно протянул я, прикидывая, что пора и закругляться. – Что ж, пусть будет скоморох, вот только я бы на твоем месте не торопился ставить на мне тавро обманщика и лгуна, тем более что прямо сейчас я могу доказать тебе, что говорю истинную правду.

– Вот как? – равнодушно откликнулся он. – Опять веревочки или что-то новое?

– Новое в смеси со старым, – туманно пояснил я. – Правда, я прихватил его для иных целей, но, коль ты так равнодушен и даже не поблагодарил меня за то, что я изрядно продлил твою жизнь, может, это тебя образумит. – И, взяв со стола шкатулку, открыл ее, демонстрируя Дмитрию лежащее внутри изделие, старательно вылепленное Куколем.

Тот с любопытством заглянул в ларец и нахмурился.

– Так это ж… – неуверенно протянул он.

– Ну да, – подтвердил я. – Оно самое, что произрастает у любого мужчины.

– А зачем ты его сюда? – брезгливо поморщился он.

– Говорю же, чтоб доказать, – повторил я и принялся обматывать его веревочками, приговаривая. – Жаль лишь, что теперь наши жизни неразрывно связаны и, причиняя вред тебе, я причиняю его одновременно царевичу и себе, но тут уж ничего не попишешь.

Аккуратно обмотав, я вытащил из-под братины поднос, но при этом действовал столь неосторожно, что опрокинул посудину, и остатки кваса разлились по полу.

Извинившись, я поднес свисающий вниз свободный веревочный хвостик к свече и, дождавшись, пока он разгорится, положил немедленно начавшее оплавляться изделие на поднос.

Горели веревки быстро, пожалуй, даже чересчур быстро. Времени хватило едва-едва, чтобы успеть рассказать Дмитрию главное:

– Смотри, как он оплавился и сморщился. Теперь точно так же произойдет и у всех троих, да что там – считай, что уже произошло. Оттого что князь Мак-Альпин не сможет произвести на свет потомство, особой беды не случится, спору нет. То, что престолоблюститель лишился детишек, – тоже не страшно. Но поверь, государь, что и тебе их теперь не видать.

В ответ Дмитрий лишь насмешливо хмыкнул, спросив:

– Это все или у тебя за пазухой есть что-то еще?

– Считаешь, что этого мало? – удивился я. – Что ж, пусть будет по-твоему. И за пазухой у меня сегодня больше ничего нет – искусство магии слишком тонкое, чтобы можно было одновременно показать многое. Все-таки я не бог Мом, а лишь его потомок. Но для начала я бы посоветовал тебе провериться, а уж потом чинить насмешки.

– Непременно, – кивнул он и откровенно добавил: – Но тебе того не дождаться. Разве что явишь еще одно чудо и перелетишь через стены с башнями, иначе быть тебе схваченным рано поутру.

«Ну и наглость!» – невольно восхитился я.

Вообще-то я еще преспокойно могу тебя убить, дорогуша, чтоб ты мне не сулил подобные страсти-мордасти, да еще столь самоуверенным тоном.

Оставалось только посетовать на… себя. Не научился я пока что говорить одновременно и вежливо, и держа в страхе. Вот с тем же Голицыным, Рубцом-Масальским и прочими получалось как нельзя лучше, а тут…

Хотя да. Там-то у меня было доброе слово в совокупности с крепким кулаком, а это, что бы там ни говорил Христос, куда эффективнее действует на человека, нежели просто доброе слово.

Ладно, учтем на будущее.

Дмитрий меж тем заявил и кое-что еще о моих далеко не радужных перспективах, исходя из чего я сделал вывод, что парень вообще обнаглел сверх меры и надо бы вспомнить про крепкий кулак.

В смысле, хотя бы как-то намекнуть про него, а то еще, чего доброго, перейдет от слов к делу, поднимет крик на все палаты, да еще сам попытается задержать страшного злодея, умышлявшего на священную царскую персону, а уж тогда без легкого мордобития никак.

Однако, прикидывая, какой должна быть превентивная мера, я вдруг вспомнил про побочное действие зелья Петровны, о котором травница меня предупредила заранее.

Дело в том, что ее настой помимо слабости между ног еще и расслаблял… язык, действуя как слабый концентрат «сыворотки правды».

Вон почему Дмитрий так разговорился.

Что ж, это меняет дело.

Тогда и мне спешить некуда – подожду, государь, пока ты еще что-нибудь мне споешь. Информация, она совсем бесполезной никогда не бывает, а уж тайная – тем паче.

К тому же в отличие от основного эффекта этот побочный заканчивался довольно-таки быстро – в течение нескольких часов, а потому единственная возможность услышать от государя что-то интересное у меня имелась только сейчас.

И я предложил Дмитрию, ссылаясь на духоту, проводить меня вниз, к крыльцу, а заодно самолично убедиться, что с его иноземцами-телохранителями ничего страшного не произошло.

Своих гвардейцев я уже отправил обратно, так что шли мы с ним вдвоем.

Блуждая по маленьким коридорам и крутым лестницам, он всякий раз презрительно кривился, натыкаясь на очередного часового, если так можно назвать связанного человека с кляпом во рту.

Так мы и дошли с ним до самого крыльца, где он попросил меня:

– А вот за показ дыры, сквозь которую ты и твои холопы сюда пробрались, я, так и быть, прощу тебе твое ночное появление.

– Не было никакой дыры, – возразил я. – Мы перебрались поверху.

Он оценивающе посмотрел на стену и, повернувшись ко мне, прокомментировал:

– Ловко. Неужто прямиком через весь Кремль с лестницами так и шли?

– Спят же все, – пожал плечами я. – Да и не столь уж она высока. Можно и так одолеть, что мы и сделали.

– Не столь? Да в ней, почитай, чуть ли не три сажени. Ты, конечно, чуток повыше, чем я, – самокритично признал этот маломерок, – но и не богатырь Святогор, чтоб…

– Увидеть хочешь? – догадался я и попрекнул: – Да что ж ты сегодня мне ни в чем не веришь, государь? Ладно уж, покажу и это.

Вообще-то Дмитрий был и прав и неправ одновременно, поскольку лестницу мои люди действительно с собой прихватили.

Можно было бы залезть и так – я их этому учил, тем более эта стена хоть и высокая, но бревенчатая, и бревнышки эти крепились между опорами-столбами, располагаясь горизонтально земле. Но потом я, подумав, решил отказаться от этого.

Шум.

Как ни старайся, а без него при таком способе никуда.

Вместо этого я велел раздобыть у кузнецов железные кошки – эдакие миниатюрные якорьки с тремя острыми крюками на конце. С ними, если что, особенно в случае если поднимется тревога, куда сподручнее, но, учитывая опять-таки шум при забросе, мы не стали пользоваться и кошками – если что, сгодятся на обратном пути.

Да и нужна была лестница. Неизвестно, как оно все обернется, а бросать раненых – последнее дело, так что мы ее с собой все-таки взяли и использовали по назначению.

Но вот сознаваться в этом Дмитрию…

Фи.

– И когда покажешь? – спросил он.

– Да хоть сейчас, – пожал плечами я. – Чего откладывать-то? Вот только вначале хотелось бы договориться о новой встрече, когда ты… поймешь кое-что, в том числе и то, что я тебе не солгал.

Он саркастически хмыкнул. Красноречивый ответ, что и говорить. Ну что ж, если гора не желает идти к Магомеду, то Магомед не гордый, он сам…

– Давай так. Ровно через три дня ты выедешь в свое сельцо Тонинское якобы поблагодарить людей, которые первыми поверили в твое царственное происхождение и вместе с твоими посланцами и казаками Корелы явились в Москву.

– А ты не боишься, что я вместо беседы повелю тебя забить в колодки и упрятать в темницу, а там… – И, не договорив, даже мечтательно зажмурился.

– Очень хочется? – спросил я.

Дмитрий чуть помедлил с ответом, как бы между прочим поводил глазками туда-сюда, после чего, отчаянно тряхнув головой, признался:

– Ажно персты зудят. Уж больно изобидел ты меня… с царевной. – И совсем откровенно: – Негоже столь лакомый кус с моего стола забирать, да еще непочатый. Сказал бы, что она тебе по ндраву, неужто я б ее тебе не отдал… опосля.

Как я сдержался, чтобы не въехать ему в морду, – сам не пойму. А ведь хотелось жутко. В точности как Дмитрию, аж до зуда в перстах.

Но за откровенность спасибо, царь-батюшка. Это, кстати, и мне сигнал, чтобы тщательно контролировал себя, поскольку начал действовать побочный эффект зелья ключницы, когда хочется поболтать, пооткровенничать, вывалить все, что накопилось на душе, и так далее.

Я, конечно, выпил куда меньше квасу, так что у меня все впереди, а Дмитрий вылакал целый кубок, вот и пробило парня на душевный стриптиз.

Что ж, время есть. Ночь хоть и не балует свежестью, но после душной опочивальни очень даже ничего, да и нет никого вокруг, так чего ж не поговорить… как мужик с мужиком.

– Уж прости, государь, но я твоих планов на царевну не понял, – повинился я. – Кабы знал бы наверняка, что она тебе так приглянулась, иначе бы себя повел. Думалось-то, что у тебя невеста в Речи Посполитой, а ты, оказывается, решил ее сменить на Ксению Борисовну.

– Вот еще, – фыркнул он. – Чай, я не жениться на ней сбирался! Да и негоже императору в супружницы девку из подданных брать. Не личит оно ему. А холопки пущай будут довольны тем, что я и им чуток своей ласки уделил.

Ой как персты-то раззуделись! Хоть и жалко, но придется заканчивать общение, иначе, ей-ей, не сдержусь.

Или свернуть на безопасную для… зубов Дмитрия тему, причем немедленно, пока его челюсть еще пребывает в полном здравии.

Но тот упорно не хотел с нее слезать – понесло парня – и принялся выкладывать мне, что не далее как ныне, еще раз все обмыслив, он пришел к выводу, что должен быть мне… благодарен.

Уж больно ему отвратно было бы улещать дочь своего кровного врага, на первых порах демонстрируя и вежливость, и тактичность и изображая влюбленность.

Зато теперь с нею можно обойтись куда грубее и не деликатничать с ухаживанием, а коль станет жеманиться, так и сказать в лоб. Мол, ты теперь для люда московского честь свою вместе с невинностью в струге среди ратников утратила, потому неча тут рожу воротить, а лучше-ка задирай подол сарафана, да поживее, пока твой государь добрый, и порадей ему, чтоб…

Хрясь!

Я все-таки ударил…

Глава 22

По доброй… дури

Влепил со всей дури, хоть чуть-чуть отведя душу, и Дмитрий, не договорив, изумленно уставился на… сломанный резной столбик, поддерживающий крышу над крыльцом.

Хорошо, что их тут по четыре штуки с каждого боку, иначе свалилась бы нам на голову, а так ничего, уцелела и даже не покосилась.

– Ты… чего, князь? – Он испуганно вытаращил глаза.

– Это предупреждение тебе, государь, – вырвалось у меня.

– Предупреждение? – не понял он. – О чем?

Я перевел дыхание.

Так, спокойно, Федя. Не иначе как это зелье и тебе шарахнуло в голову. Лучше вспомни-ка своего любимого Филатова и его мысли по этому поводу.

Не вспоминалось.

Не приходило и из Высоцкого – мешала злость, изрядно туманившая голову. Вместо цитат хотелось по-простому, по-расейски – с размаху и от души.

Я украдкой покосился на соседний столбик и пришел к выводу: если вышибать их через один, то на сегодняшнюю ночь хватит, но…

Нежелательно мне их крушить – слишком много треску. Если сейчас повезет и никто не выйдет, то это не значит, что удача не отвернется после второго удара – непременно найдется любопытный, чтоб поглядеть на идиота, занявшегося рубкой дров в три часа ночи.

– Так ты о чем? – построжел голос Дмитрия – не иначе как стал догадываться.

– А я эту ночь только и делаю, что предупреждаю тебя, – пояснил я и даже улыбнулся, в смысле, выдавил из себя улыбку. – Вначале о страже – уж больно она у тебя никуда не годна, не ровен час, не случилось бы с тобой чего, а теперь вот о них – чересчур гнилые столбы. Того и гляди – выйдешь на крыльцо, а оно возьмет и рухнет. Как же тогда Русь без тебя жить-то станет? – И вновь поймал себя на том, что опять норовлю хоть как-то поддеть его, вместо того чтобы заняться куда более важным, то есть выпытыванием полезной для себя информации.

– Велю, чтоб починили, – кивнул он, так и не поняв издевки, скользнувшей в моей последней фразе, и угрожающе пообещал: – И со стражей тож… разберусь.

Вот так. Кажется, моими неусыпными стараниями завтра среди гастарбайтеров на Руси начнется безработица. Что ж, зато теперь я в полной мере расплатился с ними за «героическую» защиту семьи Годуновых.

«Мария Григорьевна была бы очень довольна, узнав об этом», – подумалось мне, и я невольно усмехнулся.

Сразу немного полегчало.

Дмитрий продолжал говорить что-то еще про свою стражу и горе-часовых, а я украдкой покосился на сломанный столбик и запоздало удивился – на такое полено, пожалуй, не рискнул бы поднять руку и прапорщик Твердый.

Во всяком случае, не помню, чтобы он, демонстрируя свое мастерство и то, к чему должна стремиться салажня, показывал нам класс на таких толстеньких, не меньше трех вершков в обхвате.

«Ну пускай двух с половиной, – самокритично поправил я себя. – Все равно десять сантиметров в диаметре не шутка, а я его хрястнул и даже руки не зашиб – пока, во всяком случае, не чувствуется».

Видел бы прапорщик – непременно дал бы увольнение вне очереди, и встрепенулся. Кстати, насчет увольнения – а не пора ли мне того? Или все-таки уточнить кое-что напоследок? Так, ради интереса. Оно, конечно, и без того понятно, но пусть лучше скажет сам.

Но тут вдали послышались голоса, и я, слегка подосадовав, что свидание придется свернуть, заторопился с убытием.

Впрочем, может, это и к лучшему, столбики целее будут, а то вон какие красивые, с узорчатой резьбой, травяным орнаментом и, между прочим, вовсе не гнилые.

– Пора мне, государь. А что до встречи нашей, то от Тонинского до лагеря, в котором жили и учились, как ты написал в одной из грамоток, ратные холопы Федора Борисовича Годунова, рукой подать, так что любой покажет, куда ехать. Только приезжай один, без свиты, и с собой бери не больше десятка ратников, а то свидания не будет.

Дмитрий открыл было рот, судя по недовольному выражению лица, явно намереваясь сделать какое-то замечание, но я, не давая ему произнести хоть слово – голоса-то все слышнее, а акустика такая, что неясно, с какой они стороны, – ткнул пальцем в стену.

– Помнится, ты совсем недавно хотел, чтобы я показал тебе, как настоящие воины одолевают такие препятствия. Что же, гляди. – И устремился вниз с крыльца.

Для вящего ускорения еще и оттолкнулся от последней ступеньки, беря нужный темп, и пошел на штурм стены.

Думаю, у Дмитрия рот открылся, когда он увидел, с какой легкостью я бегал по ней ногами, словно по половицам. Немного, конечно, всего два шага, но все равно смотрелось со стороны, наверное, эффектно, после чего пошел толчок, поднимающий меня наверх.

«В нем-то все и дело, – учил нас прапорщик. – Ты, Рокоссовский, должен воспарить вверх, аки ангел небесный, а ты, шо лягва, опять вбок отталкиваешься, потому у тебя и не выходит».

Но это тогда, а сейчас вышло все как надо, правда, еле-еле – уж больно гладкая подошва у сапог в отличие от ребристой у берцев, так что, если бы не неровные бревнышки, не знаю, не знаю, удалось бы мне «воспарить».

Конечно, был бы на моем месте профессиональный гимнаст, вышло бы куда красивее, но и у меня тоже получилось неплохо. Во всяком случае, того, кто ни разу в жизни не видел подобных трюков, это обязательно должно впечатлить.

Вот Семен Никитич Годунов на месте государя особо не удивился бы, вспомнив про мои виражи «под куполом» Константино-Еленинской башни, а Дмитрий…

Но оглядываться, находясь наверху стены, я себе запретил, да и навряд ли что увидел бы – все-таки до крыльца метров тридцать, а у меня глаза не кошачьи.

В кустах, куда я угодил – ох уж мне эта патриархальность, заросло все, как возле деревенского забора, – оказалось полно крапивы, и я невольно зашипел, изрядно обстрекав руки.

– Княже, – тут же раздался знакомый голос неподалеку, и одновременно показался темный силуэт человека.

Так и есть – Дубец.

– Ты чего тут? Я же сказал – вместе со всеми на подворье и оттуда бегом в соседний терем к Бельскому.

– А тебя одного оставить?! – огрызнулся он.

Ну как нянька, честное слово!

Вообще-то надо бы отругать за невыполнение приказа, но уж ладно, замнем. Тем более что неподалеку по дорожке как раз в нашу сторону мирно шествует ночная стрелецкая стража – не до препирательств.

Бурьян хоть и высок, а одежда на нас с Дубцом темная, но у стрельцов в руках факелы, так что лучше распластаться в крапивных зарослях и не двигаться, дожидаясь, пока они…

Что за черт! Остановились, причем по закону подлости почти напротив нас. Не иначе как бродить надоело.

Ага, вон в чем причина – приспичило одному. И хорошо, что он двинулся в противоположную от нас сторону.

– Федор Борисыч так-то иноземным людом себя не окружал. – Это один из них, самый высокий, очевидно продолжая начатый ранее разговор.

– И я о том же толкую. Окромя двух воевод своего полка, он в палаты вовсе никого не допускал, да и те не чета нынешним, что с государем приехали, – подхватил второй.

– Не чета, – хмыкнул первый. – Ентот князь, как его, словом, Федор Константиныч, егда в темницу угодил вместях со своим ратником, коему руки на дыбе повыдергивали, так он его самолично с ложки кормил, вона как.

– Можа, брешут? – усомнился возвращающийся третий, на ходу возясь с завязками штанов.

– А ты у Снегиря поспрошай, – ехидно посоветовал второй. – Слыхал про таковского? Он у головы Ратмана Дурова служит, в сотне у Андрея Подлесова.

– А он откель ведает…

– Оттель, что ентот ратник – родной сын Снегиря. Вот ты и усомнись, было али как, ежели… зубов не жалко.

– А чего зубов-то?

– А того, что он за такие сумнения живо их тебе сочтет.

– Да я и так верю. Я хошь и третий день на Москве, но самолично того князя в Серпухове видывал – баский, да и с вежеством, хошь и иноземец.

– Да какой он иноземец – православный давно, – перебил его высокий и поторопил: – Скорее ты со штанами, а то эвон шум какой-то. Надо бы глянуть, не случилось ли чего.

– Былины уж о тебе ходют, княже, – шепнул под ухом Дубец.

– Цыц, – буркнул я смущенно.

Подумаешь, с ложки кормил. Невелик подвиг, хотя и правда, именно о нем, как утверждал Игнашка, которому нет резона врать, больше и чаще всего говорили на Москве. Все-таки людская молва загадочна – нет чтобы описать, как я…

Стоп!

Кажется, уходят.

А чего это они говорили про шум, который и впрямь теперь отчетливо слышен? И как раз оттуда, куда мы собирались направиться…

«Что за дьявольщина?!» – чуть не ахнул я, когда мы с Дубцом крадучись пробрались поближе к источнику.

– Да нет тут никого, окромя холопов да князя Дугласа, все там, – доложил какой-то стрелец, выходивший из ворот нашего подворья.

– Ну там так там – еще лучшее. Теперь им уж точно не выбраться, – отозвался голос… Басманова.

Наблюдательный пункт, с которого отчетливо было видно все, что творится у соседей, мы заняли через десять минут. Можно было бы куда быстрее, но приходилось прятаться от собственной дворни, потому и просачивались во флигелек близ моего главного терема так долго.

Обзор-то был прекрасный, вот только глаза бы не глядели на происходящее – так неприятно было наблюдать разворачивающиеся события.

Как я сразу оценил обстановку, окружение было мастерским. С тылу не видать, но и без того понятно, что боярин не оставил без внимания все стороны.

Количество тоже впечатляло. Две сотни как минимум, и это только со стороны моего подворья. Как я позже узнал, там были и люди Петра Федоровича, и боярина Голицына, а также ратные холопы Мстиславского, Сицкого и Шереметева.

Кроме того, со стороны царских палат один за другим бежали телохранители. Сам Дмитрий давно уже был здесь.

Идти на немедленный штурм боярин пока не решался, то и дело показывая своему государю на небо – очевидно, убеждал, что куда сподручнее дождаться рассвета, чтоб ни одна душа не смогла выскользнуть.

Дмитрий мрачно выслушивал и вновь принимался нервно расхаживать туда-сюда, а Басманов меж тем переговаривался с моими людьми, убалтывая их выдать князя Мак-Альпина, а в обмен обещал даровать жизнь.

Что отвечали Петру Федоровичу запершиеся на подворье мои гвардейцы, я не расслышал, кроме отдельных фраз, но уже по ним было ясно, что настроены они решительно, а что до своего воеводы, то, прежде чем боярин доберется до него, вначале им придется убить всех остальных.

– На прорыв им надо идти! – подосадовал я. – Пока стрельцы из слобод не подошли, самое время! – И в сердцах стукнул по балке крыши.

– Я так мыслю, что они тебе время для ухода дают, – хладнокровно заметил Дубец. – Покамест все близ того подворья топчутся, у тебя, княже, путь открыт. Ежели сейчас царский двор обогнешь и чрез Боровицкие ворота, то… – и осекся, глядя на меня.

– Я похож на воеводу, который может оставить своих людей?! Дубец, ты что, и впрямь так обо мне думаешь?! – вытаращился я на своего гвардейца.

– Да не думаю я, – буркнул он. – А токмо… иного пути у тебя нетути. Сам помысли, княже: коль не уйдешь, еще хуже выйдет. Все одно ты им уже ничем не подсобишь. А так им еще обиднее будет. Получится, что и они зазря сгинули. А иное не придумать – не ратиться же нам супротив сотен?!

Я вздохнул. И впрямь глупо получалось. Ну что ж, тогда приемлемый для меня вариант только один – все остальные вовсе никуда не годятся.

– Ратиться не будем – это ты верно сказал, – согласился я. – Но и цена за мое спасение уж больно велика.

– Ты еще больше стоишь, княже, – встрепенулся Дубец. – Ей-ей, за тебя любой хошь на дыбу, хошь на плаху – токмо знак дай! Уж ты мне поверь!

– Верю, – кивнул я. – Потому и… отказываюсь. А теперь слушай меня, гвардеец. Сейчас ты незаметно выберешься с подворья, осторожно обогнешь его вон оттуда и вынырнешь пред Басмановым…

– Ты что, княже?! – изумленно уставился на меня Дубец после того, как узнал, что ему предстоит сделать. – Это ж… А ты… Они ж тебя…

– Не посмеют, – хлопнул я его по плечу. – Это гвардейцы, если их сейчас схватят, до вечера не дотянут, а я все-таки князь. Понял?

– А я… Как же мне опосля в глаза ребятам… Да ведь плевать в лицо учнут…

– За выполнение моего приказа? – удивился я и тут же спохватился: – Ах да, заодно передай им и еще один наказ, чтоб они в ближайшие три дня к Константино-Еленинской башне даже близко не подходили, а если вздумают ее штурмовать, то тех, кто останется в живых, лично своей рукой вычеркну из списков спецназа.

Угроза была нешуточная, поэтому должна подействовать.

– Так они и послухались, – хмыкнул Дубец.

– Знак им условный покажешь. О нем все ведают, так что должны послушаться. – И я стянул с пальца подарок Бориса Федоровича Годунова – перстень с ярко-красным рубином и вырезанным в камне двуглавым орлом.

Сейчас он был траурно-черным – ночь, и я, на миг пожалев, что не смогу напоследок полюбоваться и подмигнуть искоркам, загадочно вспыхивающим в глубине камня, протянул перстень ратнику.

– Заодно и сохранишь. А сам пересиди в Никитском монастыре. Он хоть и женский, но и крепких мужских рук требует – будь здоров, посему работенка для тебя найдется, особенно с учетом затеянных матерью Аполлинарией переделок новой полученной жилплощади. И наказ мой ей передашь, чтоб не прекращала ходатайствовать за сестру Виринею.

– И сколь ждать – всю жизнь? – с горькой усмешкой спросил Дубец.

– Ишь какой хитрый! – усмехнулся я. – У нас столько великих дел впереди, а ты собрался в кустах отсидеться? Даже и не мечтай. Едва выйду, сразу заеду за тобой, а уж потом за остальными.

– Мыслишь, помилуют тебя опосля таковского, что мы учинили? – И робкая надежда вспыхнула в глазах Дубца.

– Уверен, – твердо сказал я. – Да и не учинили мы ничего особого. Государь поймет, он… добрый. В любом случае суд будет, который ты потребуешь, а это уже кое-что. Да и я сложа руки сидеть не стану – чего-нибудь да придумаю. Так что… скоро свидимся.

– А… ты не обманешь? – усомнился он, чутко уловив фальшь в моем голосе.

– Когда это я вас обманывал?! – возмутился я. – Как на духу! – И для убедительности перекрестился.

Вообще-то, честно говоря, я не стал бы биться об заклад даже о том, что доживу до вечера, – слишком велик риск проигрыша.

Да что там до вечера – до полудня. Уж больно горяч наш «добрый» государь, а когда он в гневе, то его поведение и вовсе непредсказуемо. При виде меня он запросто может вытащить саблю и незамедлительно использовать ее в деле.

Мало того что я увел у него самую красивую девушку на Руси, причем из-под самого носа, так еще и изрядно напугал, вломившись среди ночи в опочивальню. Сразу одна за другой две хамские пощечины по его самолюбию – это что-то с чем-то.

Такого тщеславный мальчишка мне нипочем не простит.

Одна надежда – на зелье моей травницы.

Пока мой гвардеец побрел в обход, я успел приметить еще одно действующее лицо, чье появление мне совсем не понравилось.

Шотландец это был, собственной персоной.

Нет, его никто не собирался арестовывать. О чем он говорил с Петром Федоровичем и Дмитрием, слышно было плохо, но, судя по всему, именно он на правах моего друга, которого никто из оставшихся в тереме ребят не контролировал, то ли сам выскользнул со двора, то ли послал кого-то предупредить Басманова.

Вот, оказывается, откуда Петру Федоровичу стало известно обо мне и моих людях.

Ай да Дуглас!

Дубец же сделал все как надо, заявив от моего имени, что если государь беспрепятственно выпустит всех моих ратников из Москвы, то князь Мак-Альпин сам не позже как через два часа после того, как последний воин пересечет ворота Скородома, выйдет из своего укрытия и явится на подворье Басманова.

Правда, сделает он это только при условии, что Дмитрий Иоаннович пообещает ему от своего имени отсутствие пыток и справедливый суд, где судьбу гуся не станут вершить судьи-лисы, и в том поцелует крест.

Это напоминание о Путивле окончательно убедило Дмитрия, что тут нет никаких военных хитростей и Дубец действительно послан мною. И еще одно он понял – раз ратник появился совсем с иной стороны, то на подворье у Бельского князя Мак-Альпина действительно нет.

– Не обманет ли? – усомнился Басманов.

– Слово нашего воеводы князя Мак-Альпина крепче булата и дороже злата, – отчеканил мой гвардеец. – Уж коли он что обещал, то сполнит беспременно.

– А не сполнит, стало быть, струсил, – тряхнул головой государь и зло улыбнулся, глядя на покрасневшего от возмущения, но вынужденного помалкивать ратника.

Думаю, что «добрый» государь был бы не прочь уложить на плаху и всех моих людей, особенно тех, кто был со мной в опочивальне, включая и самого Дубца, однако жажда поквитаться именно со мной была куда сильнее, и он дал согласие, спросив лишь одно:

– А почему князь пообещался сдаться боярину, а не мне?

– Не по чину ему такое, – нашелся мой гвардеец.

– Да мы его и так сыщем, – попытался переубедить Дмитрия Басманов. – Не мог же он из Кремля убечь, так что…

– Он все может, – хмуро поправил его тот, очевидно припомнив мой недавний успешный штурм стены. – Он при нужде и с дьяволом сможет в прятки сыграть, и еще неведомо, кто кого при этом объегорит. – И распорядился: – Вели открыть Знаменские ворота и уводи людей, а сам… ступай к себе на подворье да жди.

Я сдержал обещание.

Едва Дубец проводил всех гвардейцев до ворот Скородома и, выждав там час, чтоб не вздумали схитрить, пустив за ними погоню, вернулся, показавшись в поле моей видимости, как я сразу отправился сдаваться.

Надо сказать, что Петр Федорович немало этому удивился, будучи куда более высокого мнения о моих умственных способностях.

Во всяком случае, это было первое, чем он со мной поделился, причем с присущей ему солдатской прямотой и откровенностью. Ну то есть не стесняясь в выражениях.

А в финале последовало лаконичное, но емкое:

– Дурак ты, князь!

Кажется, я совсем недавно это от него уже слышал…

– Повторяешься, боярин, – упрекнул я его.

– То я по первости еще сомневался, – пояснил он. – А теперь, опосля всего, точно убедился. – И повторил: – Как есть дурак.

– Слово дал, – напомнил я, но особо спорить не стал – со стороны, как известно, виднее.

Может, и впрямь…

А вот выспаться мне бы не помешало, сказывалась бессонная ночь, и я по-хозяйски распорядился:

– Ты проверь, чтоб мне в темнице солому поменяли, да чтоб не поскупились на лишнюю охапку, – и сладко зевнул.

Басманов подозрительно покосился на меня, хотел было что-то сказать, но лишь сокрушенно махнул рукой, так и не произнеся ни слова.

Ну и правильно, слышал я уже все. Тем более бог любит троицу, так что чего повторять в четвертый раз…

Отчаиваться я не собирался – говорю же, нельзя мне умирать, но о суде над собой и соблюдении даденного обещания я спросил Дмитрия при первой же встрече.

– Я к мудрым советам завсегда прислушиваюсь, – кивнул он, – потому судить тебя станут по справедливости и те, пред кем ты провиниться не успел. Токмо ежели ты мыслишь, что это тебе подсобит… – И, не договорив, вышел.

Допрашивали меня тоже деликатно – государь и тут держал свое слово: никуда не привязывали, кнутом не стегали, и все мои приготовления к большой драке, поскольку без боя я бы не сдался, не пригодились, чему я сильно порадовался.

Да и зачем пытать человека, который вины своей касаемо расхищения государственной казны вовсе не скрывает и запираться не пытается?

Удивительно, но что до всего прочего, то есть вывоза Ксении Борисовны из монастыря, то вопросов практически не задавали. То есть спросили разок, в самом начале, без уточнения деталей, и все.

Да и суд как таковой меня тоже несколько удивил своим составом.

Оказывается, сумел Басманов успеть организовать тайный совет при государе, молниеносно использовав мою идею. Да и включил туда именно тех, кого я ему и подсказал, – Яна Бучинского и князя Ивана Хворостинина.

Кто еще вошел в этот совет – не знаю, не интересовался, да и не до того мне было, но в качестве судей присутствовали именно они, которые вместе с Петром Федоровичем и, разумеется, под председательством самого Дмитрия должны были решить мою судьбу.

– Что, гусь? Эти на лис не похожи? – язвительно осведомился Дмитрий, когда меня ввели в хорошо знакомую по предыдущему посещению пыточную, и широким жестом гостеприимного хозяина обвел сидящую за столом четверку.

Основная надежда была у меня на Бучинского – этот должен встать на мою сторону.

Вот с Хворостининым куда хуже. Смотрел он на меня хоть и не зло, но, уверен, оскорбления мои не забыл, а ведь я впопыхах – с такими вводными от Дмитрия было не до мелочей – так и не успел извиниться перед Иваном. Понятно, что тут и к гадалке не ходи – все припомнит.

Однако как бы там ни было, все равно я загадал, что после суда обязательно извинюсь перед ним за издевки о разноцветных глазах, пояснив, что иного пути не было.

Басманов? Тут вообще нечего задумываться – первым подаст голос против меня. Разве что как-нибудь исхитриться и намекнуть на Фетиньюшку, о свадьбе царевича с которой после моего смертного приговора можно будет забыть.

Итого получалось один против, один за и один не пойми в какую сторону, но шансы есть, что в мою.

Однако больше всего я был удивлен, когда увидел четвертого судью. Им был… Дуглас.

Да-да, шотландский пиит, который упорно избегал смотреть в мою сторону, да и уселся весьма скромненько, на самом краешке лавки, робко сложив руки на коленях.

Впрочем, остальные судьи тоже чувствовали себя неуютно. Бучинский, например, сидевший на другом краю лавки, то и дело вставал, чтоб попить воды, а князь Хворостинин столь тяжко вздыхал, что мне стало не по себе.

Даже Басманов и тот вел себя не совсем естественно, не зная, куда деть свои руки и то и дело пытаясь отколупнуть ногтем щепку от столешницы.

Вместо обычного подьячего, которому надлежало вести протокол, раз Бучинский назначен судьей, Дмитрий поставил думного дьяка Афанасия Власьева.

Впрочем, кому ж еще и быть на этом месте, как не «великому секретарю и придворному подскарбию». Помнится, именно так именовалась его должность в Серпухове. Вот он, пожалуй, был единственным из всех присутствующих, кто вел себя естественным образом.

Хотя да, он же дипломат, так что ему сам бог велел. Взгляд непроницаемый, губы строго поджаты, и поди пойми – то ли сочувствует, то ли осуждает обвиняемого.

Поведение Дмитрия было тоже не совсем обычным – слишком много суетился, но его нервозность не в счет.

Единственное, чем он разительно отличался от остальных присутствующих, так это своим настроем. Если у прочих он был, образно говоря, пасмурным, то у государя – солнечным и безоблачным.

– Ни одной лисы, – подвел итог я.

Получив такой ответ, Дмитрий довольно потер руки и заметил:

– Стало быть, сдержал я свое слово, князь?

Я вновь утвердительно кивнул и поинтересовался, кивая на судей:

– Их ведь четверо. А что будет, если голоса разделятся поровну?

– Судей пятеро, но я скажу свое словцо самым последним, ежели оно… понадобится. – И, понизив голос, заговорщически шепнул: – Открою тебе тайну – коль что, так подам его за тебя, токмо боюсь, что глас мой навряд ли тебе подсобит, яко глас вопиющего в пустыне, уж больно они грозны. – И кивок в сторону четверки.

Понятно – снова чужими руками.

Мне на миг стало даже скучно. Хоть бы новенькое что-то придумал, а то все одно и то же.

Однако расслабляться нельзя.

Пока есть хоть один шанс, надо драться, а уж там как судьба…

Глава 23

Суд

Первое из обвинений касалось разбойного нападения на детей боярских, ехавших исполнять государеву волю и погибших от моих рук.

Как ни удивительно, но разбор случившегося был достаточно объективен. Признаться, я уже привык к обратному.

Приняли во внимание и показания тех ратных холопов, которых мои гвардейцы доставили на подворье Басманова, и… свидетельства моих воинов.

Оказывается, накануне бирючи прокричали о суде над князем Мак-Альпином, обвинявшимся в этом самом нападении, и пригласили всех видавших оное или ведавших, как все это произошло, явиться на подворье думного боярина Басманова.

Из тех, что тогда были со мной на струге и дрались бок о бок, к вечеру перед Петром Федоровичем предстал весь десяток в полном составе…

Я посмотрел на недовольное лицо Дмитрия и с трудом сдержал усмешку. Мальчик решил было унизить меня хоть в этом. Уверен был, что мои люди, которых он отпустил с подворья, не явятся, и тогда он мог, глядя на меня, сказать, что…

Впрочем, неважно что, ибо теперь ему сказать было нечего.

– А мне почто про его людишек не поведал? – мрачно осведомился он у Басманова.

Вот тебе и раз! Неужто боярин промолчал?

– Так то дело обычное, – пожал плечами Петр Федорович. – Я и не мыслил, государь, будто тебе надобно о кажном видоке сообчать.

Точно, не сказал. Ай да Басманов, ай да…

А теперь послушаем приговор судей.

Дело в том, что еще до начала заседания Власьев поставил их и меня в известность, что согласно повелению государя, раз каждое из преступлений заслуживает смертной казни, то и решение по каждому обвинению надлежит принимать в отдельности.

Более того, если судьи хоть раз проголосуют за смертную казнь, то царем велено далее уже не продолжать, ибо дважды казнить одного человека все равно нельзя, а потому нет разницы, повинен князь Мак-Альпин в чем-то еще или нет.

Сидящие соблюдали очередность, и первым свой голос подал Бучинский:

– Он вправе был защищать себя. – И виноватый взгляд на Дмитрия.

– Мыслится, нет тут его вины, – поддержал Яна Басманов.

– Сами они виноваты, – кивнул Хворостинин.

Дуглас, помедлив, еще ниже склонил голову и проворчал:

– Невиновен.

– И я тако же мыслю, – благосклонно согласился Дмитрий и поторопил Власьева: – Чти далее.

Второе обвинение гласило, что князь Мак-Альпин, обуреваемый похотью, лживыми посулами и с коварным умыслом улестил бежать с собой царевну Ксению Борисовну Годунову. И это невзирая на государево повеление остаться в Москве, кое было передано ей через того же князя.

Порадовало, что о подробностях похищения не говорилось.

Наверное, посчитали излишним.

Вообще-то правильно, какая разница, как ты украл, главное сам факт воровства.

Вот только спорный он – а было ли воровство?

– Что скажешь, князь? – сурово поджав губы, холодно осведомился у меня «великий секретарь».

– Не было у меня ни коварного умысла, да и лживых посулов я ей не давал.

– Но увез? – уточнил Власьев.

– Увез, – сокрушенно признался я, – но выполняя волю нашего государя.

– Как… выполняя? – на миг даже растерял свою дипломатическую невозмутимость надворный подскарбий.

Про остальных вообще молчу – пять изумленных взглядов, требующих немедленных разъяснений.

– А так, – вздохнул я и… напомнил всем о словах Дмитрия, которые он во всеуслышание ляпнул на Пожаре.

– Но позже я самолично указывал тебе иное, – не выдержав, вскочил со своего деревянного кресла Дмитрий. – Али скажешь, что не было того?

Вообще-то был соблазн ответить именно таким образом – свидетелей-то не имелось. Но чувствовал – именно этого он от меня и ждет. Если я опущусь до вранья, то тем самым унижу себя, и, хоть об этом будут знать всего двое – я и он, – ему хватит и такого.

Я вскинул голову, горделиво окинув взглядом этого маломерка, который ждал этого от меня, но… так и не дождался.

– Было, государь, – кивнул я. – И впрямь сказывал. А не далее как пару дней назад даже пояснил, для чего ты хотел оставить царевну в столице. – И сокрушенно развел руками. – Жаль, ранее о том не ведал. Кабы знал, иначе бы себя вел.

Он резко отшатнулся, словно я в него плюнул, лицо исказилось от гнева, а рука потянулась к сабле, которой не было.

– Попомнишь свои словеса, князь, – злобно прошипел он. – На плаху не восхотел, так будет тебе костер.

«Но вначале утрись», – мысленно посоветовал я.

Дмитрий нерешительно оглянулся на остальных судей и громко произнес:

– Он сам сознался в нарушении моей воли, о которой знал. Все о том слышали?

– Нет, государь, – поправил я его. – Не сознавался я в этом, ибо воли твоей не нарушал. Лучше вспомни, что ты говорил мне об оставлении ее в Москве. – И поведал при всех.

Философ, конечно, не юрист, но уцепиться за неосторожное слово, а при необходимости и вывернуть его наизнанку, придав совсем иное значение, мы тоже умеем. Логика – штука хитрая, и доказать, что белое, разумеется, белое, но на самом деле, если приглядеться повнимательнее, чуток серое, а коль зайти с другой стороны да прищуриться, и вовсе черного цвета, это нам раз плюнуть.

К тому же тут такого радикального и не требовалось – речь шла об оттенках и интонациях, а это куда проще.

По моему раскладу получилось, что мать, Мария Григорьевна, перестала нуждаться в уходе, то есть первая причина отпала. Что же касается жениха, то мне что-то не доводилось слышать об обычае, по которому невеста обязана до свадьбы проживать в том же городе, что и он.

Кроме того, неясно, почему князя Дугласа упорно именуют именно так, ибо, насколько мне известно, с его стороны не было ни сватовства, ни даже предварительного сговора, не говоря уже о помолвке и оглашении в церкви.

Более того, не следует забывать и про ту глубокую печаль, в которой ныне пребывает вся семья Годуновых, включая царевну. И насколько мне помнится, печаль эта, согласно русским традициям, должна длиться аж до середины грязника, то есть октября. Вести же какие-либо разговоры о свадьбе с девушкой, потерявшей отца, пока не закончится период глубокой печали, простительно разве что некоему представителю шкоцкого народа, но никак не истинно православному государю.

Квентин при этом упоминании побледнел, Дмитрий покраснел, а я продолжал неспешно вещать о русских традициях.

Не зря я перед тем, как отплыть обратно в Москву, нашел время, усадил перед собою всех троих – Марью Петровну, Резвану и Акульку – и попросил подробнее рассказать, с чего все начинается и чем заканчивается, кроме венчания и самой свадьбы – финальная стадия меня не интересовала. А кроме того, я в деталях выяснил специфику – что можно делать и чего нельзя во время глубокого траура, просто траура и полутраура.

Это простодушная Ксюша сразу зарделась и под предлогом немедленной смены повязок раненым ратникам упорхнула из каюты, решив, что негоже находиться рядом, когда речь идет о ней самой.

Вообще-то правильно решила. Только с оговоркой – думал я не об организации своей свадьбы с царевной, а о том, как расстроить ее свадьбу с Квентином.

Судя по отсутствию возражений присутствующих – один лишь шотландец порывался что-то выпалить, но от излишнего возмущения лишь беспомощно заглатывал воздух, – рассказанное женщинами мне удалось усвоить на твердую пятерку.

Крыть нечем.

Правда, Дмитрий попытался:

– Была дадена грамотка, отписанная Федору Годунову, в коей я повелел выдать…

Ну как же, как же, помню про нее. Даже читал, что там понаписал наш непобедимый цесарь, как он непонятно почему именовал себя уже тогда. Хотя тут тоже как трактовать. Если в ином смысле – цесарь, не имеющий побед, – тогда вполне подходит. Впрочем, сейчас это неважно, и то, что я ее прочел, ему как раз знать ни к чему.

Более того, судя по тому, как вздрогнул Квентин и поморщился Басманов, лучше бы он про нее вообще не вспоминал.

Пришлось пояснить, что подлые бояре, задумавшие убиение невинных, выданную им Дмитрием Иоанновичем грамотку царевичу зачитать не удосужились, а сразу накинулись на него, аки псы смердящие, и…

– Но потом-то Федор ее зачел! – встрял неугомонный государь.

«А вот шиш, тебе, паря!» – ухмыльнулся я в душе и невозмутимо поведал, что потом зачесть ее у царевича тоже не вышло, ибо найдена она была близ бездыханного тела князя Дугласа и оказалась сплошь залита кровью.

Между прочим, Квентина.

Я почти не соврал. Мой ученик и впрямь не смог ее прочесть. Что до крови – тут спорна лишь принадлежность, то ли она шотландца, то ли стрелецкая, но, прежде чем отдать грамотку Федору, вымазал я в ней свиток очень старательно.

Далее на всякий случай я пояснил и то, что ни один из подлых убийц про ее содержание мне так ничего и не сказал, а потому ни я, ни престолоблюститель, не говоря уж о вдовой царице и самой царевне, знать, что в ней, никак не могли.

– Пусть так, – скрепя сердце согласился Дмитрий. – Но все равно остается моя последняя воля, кою ты нарушил. – И торжествующе уставился на меня.

– И воли твоей не было! – отверг я. – Еще раз напомню, причем слово в слово, то, что ты мне тогда сказал, – процитировав: – Желательно, чтоб при царице осталась и Ксения Борисовна. – И медленно повторил: – Желательно. Ну какая ж это воля?

Дмитрий растерянно уставился на меня, а я милостиво добавил ложечку медку в бочку дегтя:

– Напротив, повеление твое на Пожаре прозвучало ясно и четко – ни убавить, ни прибавить, как и подобает истинному государю.

Басманов озадаченно крякнул, Бучинский недоумевающе покосился на Дмитрия, который по-прежнему не отводил от меня глаз, кипя от ярости.

Ну все шло не по его сценарию, решительно все.

«А ты думал, что самый умный? – ответил я ему. – На-кася, выкуси!»

– Что скажут судьи? – глухо спросил он, даже не глядя в их сторону.

Судьи не замедлили с ответами, попутно сопроводив их комментариями.

– Дак ты ей и впрямь волю с выбором дал, государь, – развел руками Басманов. – Стало быть, она сама вправе решать, с кем ей и куда ехать. А что до посулов и обмана, то тут впору ей тебе на князя челом бити, да и были ли они? Эвон яко Федор Константиныч сказывает, а он своему слову крепок. И уж коли она сама молчит, стало быть…

– И в Речи Посполитой вести себя с благородной шляхтянкой так не принято. Да и во всех европейских странах тоже, – деликатно заметил Бучинский.

– У нас Русь, – зло напомнил Дмитрий, – а не Речь Посполитая.

– А и на Руси тож такового не бывало, – вступился за Яна Петр Федорович. – Коль сирота – одно. Но у нее и мать имеется, да и брат, кой ей в отца место, жив покамест.

– За что ж тогда судить-то? – Это уже Хворостинин.

Квентин еще ниже склонил голову и вполголоса упрямо произнес:

– Виновен.

Я посмотрел на Дмитрия. Получалось, что теперь даже его голос уже ничего не решит, и он тоже это понял. Чуть поколебавшись с ответом, он махнул рукой Власьеву:

– Коль три судейских голоса и от этой вины князя освободили, что проку мне говорить, так что чти далее.

Ишь ты, опять увильнул. Хотя да, зачем надрываться, если ты уверен, что третье обвинение меня все равно доконает, ибо тут крыть нечем, разве что придраться к некоторым нюансам.

Вот, например, касаемо особо крупных и дорогих камней. Ведь не просто так я их конфисковал, а в счет ста причитающихся царевичу тысяч. Кто ж виноват, что казна сжулила при покупке? Мне-то откуда это знать? Я честно заплатил сколько написано в расходных книгах.

Но перечень Власьева включал в себя не только алмазы, рубины, сапфиры, изумруды и жемчуг. Было в нем и все остальное – дьяк Меньшой-Булгаков оказался весьма дотошен и предоставил полный список «расхищенного», по его мнению, и я еще раз пожалел, что не сказал, дабы его выпустили попозже.

– Тако же статуй язычного бога Нептуна ценой в пятнадцать тыщ шестьсот тридцать рублев, – монотонно цитировал надворный подскарбий показания Булгакова. – А с им чара гиацинтовая в дорогих каменьях ценой в двенадцать тыщ и сто двадцать рублев. А с ими зверь…

Оставалось кивать и соглашаться, но Годунова, едва в тексте просквозил намек на повеление царевича, я обелил сразу.

– То было мое указание, государь, – уточнил я. – Спутал дьяк. Престолоблюститель лишь вспоминал о том, кто и чего подарил его батюшке, вот я и решил угодить ему, распорядившись взять с собой все это.

Власьев остановил чтение и вопросительно уставился на государя.

Я уж было приготовился с пеной у рта рьяно доказывать непричастность царевича, но напрасно.

– Пусть так, – равнодушно передернул плечами Дмитрий.

Это хорошо. Получается, что на Федора он катить бочку не собирается. У меня отлегло от сердца.

Теперь Багдадский вор остался в гордом одиночестве, а одному выкручиваться куда легче, и я тут же кое-что напомнил царю, хотя и не рассчитывал получить от Дмитрия правдивый ответ.

Дело в том, что еще будучи в Коломенском, накануне выезда в Москву, я как бы между прочим поинтересовался о том, позволительно ли престолоблюстителю взять с собой в Кострому ряд подарков, которые в свое время преподнесли его покойному отцу. Например, трон от персидского шаха.

Мол, как ни крути, а царевичу в Костроме нужно что-то посолиднее, чем простое резное кресло, а здесь этот столец все равно пылится в Казенной палате.

Поглощенный мыслями о завтрашнем дне Дмитрий лишь досадливо отмахнулся, буркнув, чтоб забирал.

– А прочие подарки? – уточнил я. – Они, конечно, не трон, а так, для красоты, не больше, но ему дороги как память, и потому…

– Да пусть все заберет, – проворчал Дмитрий. – Коль ему блюд с чугунками да сковород с тазами мало – пущай и енто прихватит. – И презрительно ухмыльнулся, подмигивая стоящему рядом Бучинскому, чтобы тот разделил его презрение относительно эдакого крохоборства.

Но я не отставал, сразу напомнив ему и об украшениях, которые опять-таки по повелению Бориса Федоровича были изготовлены для будущего храма. Построить его царь не успел, и сыну хотелось бы их забрать с собой, чтоб воздвигнуть его в Костроме и оставить в нем эти украшения!

– Пущай хоть замолится… в своей Костроме, – беззаботно отмахнулся он, и я тут же заметил Яну о том, как щедр и благороден государь.

Тот, разумеется, охотно со мной согласился.

– Было такое? – растерянно спросил Власьев у потупившегося Бучинского.

Молчали оба.

Придворный подскарбий уставился на меня.

Оставалось пожать плечами. Дескать, я свое слово сказал, добавить нечего, теперь пусть они.

Дмитрий встал и, очевидно что-то решив, вновь направился ко мне. Во взгляде торжество. Он даже надменно прищурился, разглядывая меня и давая понять, что теперь я весь в его руках.

«Вот только при этом я по-прежнему чистенький, а ты…» – ответил я ему взглядом.

Он понял, иначе бы не вздрогнул и не отпрянул от меня, словно получив еще один удар по роже, причем вполне заслуженно.

– Не помню я таковского, – нехотя выдавил он. – Эвон сколь дел, рази упомнишь всякое.

Вот так. Снова как в детской игре: да и нет не говорите, ну и так далее. Не иначе как играл в нее государь, и мастерски играл.

Ну а что скажет Бучинский?

– Я… э-э-э… тоже не помню, – выдавил он через силу.

– И как я сразу вслед за этим хвалил государя за щедрость? – осведомился я. – Помнится, тогда ты со мной согласился, Ян, и даже добавил, что…

– Может, и было оно, – перебил меня Дмитрий, то ли сжалившись над Яном, то ли еще почему. – Но… изустно. Указа на то моего не было. – И, понимая, что дальнейшее промедление играет на руку лишь мне, требовательно заметил судьям: – Сказывайте свое слово.

– Сказывайте, только помните, что прошлое обвинение как раз и стояло на том, что я нарушил изустную волю государя, которая, оказывается, тут уже не считается, – добавил я.

Бучинский поднял голову и умоляюще уставился на Дмитрия, но, придавленный его тяжелым, давящим взглядом, снова опустил ее и глухо произнес:

– Виновен.

Ну что ж, этого и следовало ожидать. А что дальше?

Дальше был не Басманов – его опередил Хворостинин:

– Ежели он сказывает, что спрашивал дозволения, а ты, государь, о том запамятовал, то за что ж тут винить-то? К тому же, коль на то пошло, их и вернуть недолго. Не-э, за таковское на плаху посылать негоже.

Счет сравнялся. Теперь все зависело от Дугласа, хватит ли у шотландца совести, потому что с Басмановым все ясно, можно даже не слушать. Хотя, с другой стороны, даже если Квентин уравняет шансы, один черт – все решать Дмитрию, а он…

– Виновен.

Ну так и есть, чего еще ждать от боярина, который любимец у…

Стоп!

А кто это произнес?

Неужто…

Шотландец поднял голову и, глядя прямо на меня, твердо повторил:

– Повинен смерти за расхищение государевой казны.

Странно, но обиды не было. Скорее удивление.

Зря ты так, парень. Тебе ж потом не отмыться, как бы ты себя ни убеждал, что ты прав.

И было еще одно чувство – облегчения.

Да-да, именно оно.

Признаться, мне до этого момента все равно было перед ним чуточку неловко. Вроде бы и царевна ему ничего не обещала, и отец ее видов на Дугласа никогда не имел, и я тоже не клялся, что между ними не встану, да и любви она, оказывается, к нему никогда не испытывала.

Помнится, когда рассказывала о мизинце, который сунула сквозь решетку, так с досадой добавила: «И губы у него какие-то мокрые. Весь перст обслюнявил».

Красноречивый штрих. О том, кто хотя бы нравится, так никогда не скажут.

И все же, и все же…

Нет, объективно рассуждая, понять Квентина я мог. Взыграло у парня ретивое, тем более что ревнив он до умопомрачения – помню. К тому же неизвестно, что ему наобещал Дмитрий. Наобещал и наговорил, в том числе про то, что якобы я потому и украл царевну, что имел на нее определенные виды.

Более того, кое в чем он был прав. Как ни крути, но я сорвался, ибо был больше не в силах держать себя в узде и таиться. Чего уж скрывать – все мое поведение на струге, начиная с первого вечера, пускай косвенно, но было направлено именно на…

Нет, я тогда еще пытался мысленно оправдаться тем, что раз мне поручили развлечь загрустившую царевну, то обязан постараться как следует. Только поэтому я и пою о любви, ведь всякие там мужественные песни о боях и сражениях – это не то, что ей нужно, да и нечестно получается – для ратников пожалуйста, а для нее…

Словом, уболтать себя у меня кое-как вышло, но в глубине души я чувствовал, что попросту вру себе, причем не особо стесняясь, то есть весьма грубо, а на самом деле…

Впрочем, понять – это одно, а вот простить… Как бы то ни было, с друзьями так, как Дуглас, все равно поступать нельзя.

Зато теперь у меня словно камень с души: раз – и отрезало. Квиты мы, так что прощай, друг – теперь уже, увы, бывший.

А князь Хворостинин хоть и не понял, в чем дело, зато почуял сразу. На лавке места в избытке, а он придвинулся аж вплотную к Басманову, отодвинувшись подальше от шотландца. Остается только возгордиться, что наши отечественные поэты оказались куда порядочнее иноземных.

Хоть и плохое утешение, но все лучше, чем никакое.

Ладно, раз тут все ясно, пришла пора призадуматься, как выбраться из этих застенков без посторонней помощи. Один раз у меня не вышло, но ведь и у Дмитрия тоже не вот вдруг получилось отправить меня на плаху, как хотелось, то есть чужими руками.

Лишь с третьей попытки он, после того как скажет слово до сих пор колеблющийся Басманов и счет станет три – один не в мою пользу, добьется желаемого и, более того, сможет себе позволить, как и обещал мне еще до начала судебного процесса, сдержать слово и милостиво отдать свой ничего не решающий голос в мою пользу.

Кстати, не знаю почему, но это обстоятельство мне показалось обиднее всего – переиграл он меня.

И еще я подосадовал, что несколько поторопился, запретив ратникам штурм башни. Глядишь, что и вышло бы, а я понадеялся, что сумею справиться сам, получалось же…

Хотя все правильно, не может мне везти всю жизнь. И без того выкручивался из таких ситуаций, что…

Но тут мои раздумья прервал Басманов:

– Невиновен он, государь.

Ба-а, Петр Федорович! Неужто жажда выдать племянницу за престолоблюстителя одолела даже опасение подвергнуться опале?!

– Как на духу скажу – мало я видался с князем Федором Константинычем, потому мыслю, поверишь мне, государь, что прямить[70] ему мне резону нет. Одно скажу. Чтоб жизнь свою положить за други своя, яко он поступил, ратников своих спасая, тут воеводой быть мало – тут надо душу в чистоте соблюсти.

Ой как приятно!

Понимаю, что твой голос, боярин, все равно уж ничего не решит, но тем он для меня еще ценнее.

Фетиньюшка, говоришь… Так-так… А что, хорошее имя. Опять же и девка справная, все при всем и даже, судя по утверждению Петра Федоровича, чуточку сверх того.

– Опять же и людишки его. Я вот не ведаю, кто из моих холопов, зная про дыбу, пошел бы в видоки за своего боярина, дабы выручить его из беды, а у него все разом подались, дружно. Не иначе как тоже чистоту эту почуяли.

– Не все, а десяток, – поправил, кисло морщась, Дмитрий.

– А из прочих тут в Москве никого и нет, – не согласился Басманов, – вот и выходит, что все.

– И опосля дыбы они то же в один голос сказывали? – уточнил Дмитрий.

Я представил Дубца и остальных висящими на дыбе, и меня сразу прошиб озноб. Я похолодел и затаил дыхание. Нет, я не боялся, что они что-то исказили. Будь так, и тут давно зачли бы слова тех, кто не выдержал диких пыток и произнес иное, повинуясь подсказкам палачей, но сам факт…

Басманов помедлил, но затем со вздохом ответил:

– А не было дыбы, государь. Я их так отпустил.

Фу-у-у! Ну, боярин! Ну, молодца!

И поверь, что за такое рано или поздно расплачусь с тобой сторицей. Такой должок, точнее должище, я никогда тебе не забуду.

– Не слишком ли ты добрый к холопам князя, кой в воровстве погряз? – с укоризной проворчал Дмитрий.

– К холопам… – усмехнулся Басманов. – Холопам бы я не спустил. Такую встряску учинил бы, что… Но тут ратники были, истинные воины. А я и сам воин, потому таковских мне терзать несподручно.

Ладно, пусть будет твоя Фетиньюшка невестой Феди, тем более, как ты говорил, девка статная и везде у нее оттопыривается. Кстати, помнится, и Ксения Борисовна тогда в возке тоже одобрила…

Одним словом…

И тут же спохватился – куда мне сейчас об этом. Всему свое время. Пока надо себя отстоять, а уж потом…

– И каждый не просто о бое том сказывал, но и наособицу норовил про своего князя доброе словцо сыскать, – счел нужным добавить Басманов. – Мол, ежели бы не песни его, нипочем бы им не выстоять.

– Так ты еще и гусляр? – протянул Дмитрий, кривя губы в ухмылке.

Я промолчал, неопределенно передернув плечами. Мол, какая сейчас разница, но он не унимался:

– Что же ты? Потешил бы меня хоть разок. Люблю я всяких сказителей слушать.

– Да и не стал бы он сдаваться, ежели бы вину за собой чуял, – добавил боярин и лукаво заметил: – Потому я и помыслил уравнять, чтоб теперь, коль голосов одинаково, пущай на все будет твоя царева воля. Ежели ты все-таки зришь за им вину, все равно твой голос главный, а коль помиловать надумаешь – тоже выйдет в твоей воле.

Браво!

Мысленно я аплодировал Петру Федоровичу. Вот оно, подлинное мастерство! И мне угодил, и на конфликт с Дмитрием не пошел, да еще ухитрился подать все так, словно сделал одолжение государю.

Дмитрий вновь встал со своего креслица и задумчиво прошелся по темнице. Остановившись подле меня, он, словно невзначай, якобы продолжая размышлять, рассеянно уставился на меня и еле слышно прошипел:

– Рано радуешься. Уж нынче я тебя с обрыва не отведу.

– Скорее уж столкнешь с него, – покладисто согласился я.

– Я считаю, что князь Мак-Альпин… – отчеканил Дмитрий и глубоко вздохнул, смакуя миг своего торжества, хотя и неполного – все-таки чужими руками у него так и не получилось, придется пачкать свои.

Я смотрел на него, понимая, что именно он сейчас произнесет, и недоумевая, почему он ничегошеньки не боится. Неужто зелье травницы не подействовало? Ах, Марья Петровна, Марья Петровна. Оплошала ты, милая, да как назло в таком деле, которое может мне стоить…

И вдруг вспышка озарения: «А если он еще не проверил себя? Он же вначале не поверил мне, а на проверку времени могло не быть, вот и держит себя как бойцовский петух, не ведая, что давно стал каплуном»[71].

И тут же в голову, после того как я почти дословно припомнил наш с ним разговор, пришло еще одно – он вообще меня неправильно понял. Я же как говорил?

«Оттого что князь Мак-Альпин не сможет произвести на свет потомство, особой беды не случится, спору нет. То, что престолоблюститель лишился детишек, – тоже не страшно. Но поверь, государь, что и тебе их теперь не видать…»

То есть даже если бы он принял мои слова на веру, то решил бы, что я обрек его на бесплодие. А в этом случае проверить истинность моего утверждения можно минимум через месячишко, а то и побольше, пока кто-нибудь не забеременеет.

Ну точно, он же мне так и сказал, что я этого не дождусь…

– Остановись, государь!

Дмитрий недоуменно посмотрел на меня и даже чуточку приподнялся на цыпочках – не иначе как решил, что я начну просить прощения в надежде на пощаду.

«А ведь стоило бы мне его попросить, и он бы меня помиловал», – глядя на него, понял я. Уж очень тем самым я потешил бы его самолюбие.

Ну что ж, может быть, как-нибудь в другой раз я тебя и… пожалею. Но не сейчас.

– Ты забыл перед вынесением приговора выслушать последнее слово обвиняемого, как это принято во всех европейских странах.

Дмитрий перевел взгляд на Бучинского. Тот охотно закивал: «Принято, принято. Везде, везде».

Не понравилось. Поворот в сторону Власьева. Надворный подскарбий тоже уверенно склонил голову в знак подтверждения.

А что скажет Квентин? Но тот задумался и, по-прежнему потупившись, смотрел куда-то вниз.

– Мы на Руси, – хмуро напомнил Дмитрий присутствующим, – но я всегда сказывал, что не след нам чураться хороших обычаев, кои водятся у иноземцев. Пускай будет так. Сказывай, князь.

– Тайное у меня слово, – пояснил я.

– Опять тайное, – недоверчиво протянул он, очевидно вспомнив обрыв над полноводным Сеймом.

– Что делать, – вздохнул я. – Так уж оно получается, что по своей неугомонности мне иной раз удается выведать такое, что только втайне и сказывать.

Он задумался.

Э, так не пойдет. Это что еще за размышления? Пришлось добавить:

– К тому же все прочие свой приговор мне уже вынесли, так что все равно ничего не переиначить, вот и получается, что мое слово может теперь повлиять только на твой голос. – И, понизив речь до шепота, добавил: – Видение мне было, государь…

Сработало. Дмитрий повернулся к судьям и повелительно махнул им рукой, отпуская восвояси.

– Квентин, – окликнул я шотландца, шедшего первым.

Дуглас обернулся.

– Никогда тебе не быть Робертом Бернсом[72], – вынес я безжалостный вердикт.

Кто это такой, шотландец, естественно, не знал, да и не мог знать, поскольку Бернс еще не родился, но истинный смысл моих слов почуял безошибочно.

Вон как опустились плечи, словно на них взвалили центнер. А может, сразу два – даже с места не смог сдвинуться, продолжая стоять, пока шедший сзади Басманов не потерял терпение и не подтолкнул его вперед.

А ты как думал, парень?! Предательство – само по себе тяжкая штука, а когда предаешь друзей – так и вдвойне, поэтому не каждому по плечу.

Особенно поэтам.

Глава 24

Торг

– Ну сказывай, – с нарочитым равнодушием в голосе протянул Дмитрий, когда выходящий последним Власьев, сочувственно покосившись на меня, аккуратно закрыл за собой дверь. – Так что там у тебя за видение? – поторопил он меня, вновь важно усаживаясь на свой стул-кресло.

Вид у государя был вальяжный. Ни дать ни взять эдакий русский барин, согласившийся на досуге поглядеть на какую-то придумку провинившегося холопа, пытающегося этим изобретением скостить неминуемое наказание.

Король-победитель, ядрена вошь! А я, стало быть, пленник в цепях, который сейчас, согласно сценарию, должен рухнуть на колени и униженно молить о пощаде.

Только вот сценарии, «красное солнышко», пишу здесь я – уж извини. Молод ты ишшо, чтоб их сочинять, да и словов таких, поди, не слыхал, куда тебе.

На секунду мне даже стало чуточку жаль разрушать его иллюзию, хотя он сам во всем виноват – слушать тогда ночью нужно было повнимательнее, когда я предупреждал его о последствиях.

– Про тебя, – коротко ответил я. – Виделась мне твоя опочивальня и как ты в ней силишься…

Подробности рассказывал недолго – он оборвал меня уже на четвертой или пятой фразе, и до конца описать его мужскую несостоятельность не получилось.

– Ты в своем уме, князь?! – заорал он, вскочив с кресла и кинувшись на меня чуть ли не с кулаками.

Вот так уже лучше. Вид разъяренный, вальяжности и в помине нет, что автоматически показывает, насколько высоко Дмитрий оценивает альковные дела.

Эх, милый, а ведь это только начало. То ли еще будет.

– В своем, – кивнул я и невинно поинтересовался: – А ты хочешь сказать, что видение лжет?

– Хочу! – с вызовом заявил он.

Прозвучало это столь твердо, что я на миг даже усомнился в действенности зелья бывшей ведьмы. Вдруг, учитывая, что она таким давным-давно не занималась, и впрямь забыла положить какой-то компонент, или смешала как-то не так, или…

Да что угодно.

Но и деваться некуда – затянул песню, так допевай, хоть тресни.

– Что ж, мое видение легко проверить, – пожал плечами я. – Какая ж девка откажет своему государю?

– А зачем? – искренне удивился он, начав возвращаться к прежнему вальяжному состоянию и наотрез отказываясь верить, что он может допустить сбой в ночных усладах. – Я и без того ведаю, что…

– …у тебя все в порядке, – подхватил я и возразил: – Только вот в чем беда – мои видения мне еще ни разу не солгали.

– А может, ты еще лик девки узрел, коя меня так умучила? – надменно усмехнулся он. – Покамест такие не встречались, так даже любопытно – где ж такая неугомонная сыскалась?

Вот оно что. Оказывается, ты даже толком не понял, о чем я веду речь. Ну что ж, поясним…

– Что до лика, то прости, государь, не разглядел я его. Темно было. Одна лампадка в углу, а с нее света меньше, чем с козла молока. А может, мне и умышленно лица не показали, – принялся размышлять я вслух. – Намекали тем самым, что никакой разницы нет и, с кем ты ни ложись, все одно.

– Ты о чем? – насторожился он.

– О том, что не умучила она тебя, – пояснил я. – У тебя с ней вообще ничего не вышло. Ни разу.

– То есть как – ни разу? – вновь не понял он.

– А вот так, – развел руками я. – Да и с другими тоже не выйдет. – И припечатал: – Никогда!

Дмитрий не ответил. То ли осознавал суть катастрофы, то ли…

Для верности пришлось добавить:

– Да этого и следовало ожидать. Помнишь, как я его в твоей опочивальне веревочками-жизнями обмотал и подпалил, а он в кисель превратился?

– И что?

Так и есть – не дошло.

– Ничего, кроме одного – это ж твой… был. А уж видение подсказало, что вся моя ворожба сбылась в лучшем…

Договорить я не успел – он буквально на глазах побледнел, после чего вскочил и опрометью кинулся к двери, но у самого выхода остановился и, повернувшись ко мне, выдохнул:

– Ну гляди, князь. Ежели токмо… Я тогда тебя… – и был таков.

Ну слава тебе господи! Дошло наконец-то.

Теперь оставалось только ждать.

С минуту никого не было, но долго побыть в одиночестве мне не дали – вошел Басманов. Лицо озадаченное, брови чуть ли не выше лба, и даже борода приобрела вид вопросительного знака, но ничего не спрашивал, молча уставившись на меня.

Благодарный за его слова и приговор в мою пользу я не стал томить боярина в ожидании, сразу пояснив:

– Я там ему посоветовал не торопиться и вначале кое-что проверить, а уж потом выносить приговор.

– Мыслишь, смягчиться может? – усомнился он.

– Мне кажется, что да, – осторожно, чтоб не спугнуть римскую матрону Фортуну и красавчика Авось, выдал я догадку.

– А мне так инако мнится, – мрачно возразил он и, неловко потоптавшись, осведомился: – Можа, тебе священника прислать, покамест государь в отлучке? Глядишь, и исповедаться успел бы.

– Зачем? – удивился я.

– Ну как же. Чтоб, значится, грехи на том свете крылышки у твоей души книзу не потянули.

– Пессимист ты, Петр Федорович, – попрекнул я его.

– Чего? – озадаченно переспросил Басманов.

– Все в черном цвете видишь, – пояснил я. – А я верую, что государь у нас добрый, потому и вдаль гляжу без страха, помирать не собираюсь, да и вообще, жизни надо радоваться, как я. Проснулся утром и… радуешься.

– Ну-ну. – Боярин скептически крякнул, удивленно покрутив головой, и повернулся к выходу, но никуда не пошел, застыв в задумчивости. Постояв так с минуту, он тяжело вздохнул и бросил не оборачиваясь: – Я ить не просто так про священника вопрошал. Он мне пред уходом сказывал, что, мол, плахи не занадобится, да повелел, чтоб я заместо ее клетку железную кузнецам заказал. Потому проснуться к завтрему у тебя и впрямь выйдет, ибо клеть токмо к среде изготовят, а вот опосля… – И, покачав головой, вышел, но… тут же вернулся. – Допрежь того, яко в темницу тебя отвести, тут… гм… судьи повидаться восхотели. Ты как?

– Кроме Квентина, – быстро сказал я.

– Кого?

Я усмехнулся. Все никак не привыкну. Да и не идет новое имя шотландцу, или, как тут говорят, не личит. Ну какой из него Василий Яковлевич, да еще с фамилией Дуглас. Однако поправился, пояснил.

– А он-то как раз шибче всего и просится, – заметил Басманов.

– Пусть просится, – пожал плечами я. – Мне с ним говорить не о чем.

– Ну будь по-твоему, – понимающе кивнул он.

За те секунды, что темница пустовала, я успел плюхнуться в освободившееся кресло и с наслаждением вытянуть гудевшие от усталости ноги.

Странно, пока шел суд, ничего не чувствовал, зато сейчас они сразу напомнили, сколько часов я отстоял в углу, как нашкодивший первоклассник, вызванный на суровый педсовет.

«Их бы сейчас прямо на стол водрузить, чтоб кровь отхлынула», – мечтательно подумал я, но воплотить в жизнь свою нахальную идею не успел – вошел Бучинский.

Признаться, его лепет я слушал невнимательно. Понятно, что он хотел бы оправдаться передо мной в том, что приговорил к смертной казни, вот только получалось у него это не ахти.

Однако я был снисходителен к парню. Учитывая, что он оставался в секретарях у Дмитрия, который – это я знал точно – частенько прислушивается к мнению Яна, осыпать его упреками и вообще портить с ним отношения глупо.

Теперь, чувствуя свою пускай и невольную вину, глядишь, когда-нибудь вставит словцо в мою защиту. Ну а коль не понадобится защита – еще лучше.

Поэтому, пока он говорил, я хранил многозначительное молчание, давая понять, что хоть и понимаю его нелегкое положение, но все же, все же… А в конце разговора, точнее, монолога поляка я даже сдержанно обнял его, но сохраняя во взгляде печальную укоризну.

Князь Хворостинин-Старковский был тоже изрядно смущен, хотя ему как раз оправдываться было не в чем.

Скорее уж напротив, тут моя вина, что я о нем плохо подумал, когда увидел в числе судей и предположил, что он обязательно отыграется за те оскорбления, которыми я его осыпал, не давая закрыть глаза.

С этого и начался наш разговор. Однако он сразу замахал на меня руками, пояснив, что поначалу и впрямь сердце держал на меня, особенно после напоминаний дворского, которыми тот его будил.

Но потом, когда уже начал вставать на ноги и собрался ехать ко мне, Бубуля все ему растолковал как есть, потому сейчас он испытывает ко мне только благодарность и ничего, кроме нее.

Вот и хорошо, коли так. И лишь после этого я обратил внимание на листы бумаги, которые князь держал в руках.

Вот тебе и раз! Неужто и тут решил зачесть мне нечто из нового?

Но нет, оказывается, Иван таким образом решил позаботиться обо мне – мол, скучно тут в ожидании приговора, так чтоб не маяться от безделья и не томиться, гадая, каким окажется решение государя, на тебе, Федор Константинович, бумагу, пописать на досуге.

Но и без новых виршей не обошлось – зачитал мне Хворостинин что-то про злокозненных клеветников, накинувшихся на невинного пиита, и о том, как они обязательно потерпят поражение, ибо «свет истины непременно воссияет», ну и все в том же духе.

– Уже лучше. Во всяком случае, гораздо понятнее и проще, – одобрил я, оценив, что половина слов понятна, а о второй половине нетрудно догадаться, учитывая первую, и посоветовал: – Ты пока на полпути, хотя движешься в правильном направлении. Теперь главное – не останавливаться, а следовать дальше.

– Да куда уж проще-то?! – воскликнул он.

– Куда? – улыбнулся я. – А вот послушай-ка. «Сижу за решеткой в темнице сырой…»

Хворостинин открыл рот на второй строке стихотворения, да так и не закрывал его, пока я не закончил декламировать. Впрочем, он и потом сделал это не сразу, а еще минуту стоял, беззвучно шевеля губами и ничего не говоря.

– Это ты сам, пока тут сиживал?! – А в глазах неописуемый восторг.

Жаль разочаровывать парня, но чужая слава нам ни к чему – своей обойдемся.

– Нет, все тот же сын боярский, который Пушка, – пояснил я, не желая отбирать лавры у Александра Сергеевича.

– Эва, какой ты везучий, – сокрушенно вздохнул он. – А я сколь ни ездил, так ни с одним пиитом и не повстречался… окромя тебя да князя Дугласа. Может, мне вместях с тобой ныне в Кострому податься? Авось сызнова кто на пути попадется, а?

– Погоди с Костромой, – усмехнулся я и напомнил: – Если сейчас государь мне смертный приговор объявит, так я дальше Болота[73] не укачу.

– Что ты?! – замахал руками он. – О таковском и думать не моги. Дмитрий Иваныч добрый, уж кому, как не мне, о том знать. Он и злодеев отъявленных, яко Шуйских, эвон лишь в ссылку отправляет, а у них-то вины куда тяжелее. Да и привечает он умных людишек, потому даже и в мыслях не держи – чуток помедлит для прилику, а там и помилование объявит.

– Так это умных, – вздохнул я. – А меня он в шибко мудрых числит, а это уже перехлест, потому и…

Но договорить не успел – зашел Дмитрий. Лицо красное, в глазах злость, но помимо нее еще и по здоровенному вопросу, и, сдается мне, оба на одну и ту же тему.

И как вы допустили это, боги,

Чтобы в такой ответственный момент

Мне отказал в поддержке и подмоге

Дотоле безотказный инструмент?[74]

Ну что-то типа этого.

Я прикинул, сколько времени он отсутствовал. Получалось, что часа полтора наверняка, не меньше, то есть провериться успел, причем, судя по виду, результат плачевный.

На Ивана государь почти не взглянул, обратив на него внимание, лишь когда тот принялся неловко пояснять, что заглянул совсем на чуток, потолковать о виршах.

– О чем?! – вытаращился на него Дмитрий.

Ну да, понимаю. Ныне у царя-батюшки вопросы и проблемы куда существеннее, а тут…

Но, к его чести сказать, орать он на своего кравчего не стал, сдержавшись, и лишь отрывисто заметил, чтобы Хворостинин уходил, поскольку теперь пришел его черед поговорить о… виршах.

– Так, может, вместях все втроем? – обрадовался простодушный Хворостинин и от избытка чувств весело подмигнул мне.

«А ты говорил про какой-то смертный приговор, – явственно читалось в его взгляде. – А он видишь каков? Не может ведь человек, говорящий с тобой о стихах, потом осудить тебя на смерть, так что все в порядке».

– У нас с ним особые… вирши, – хрипло выдавил из себя Дмитрий, еле сдерживая свою ярость, и тут даже Иван почуял неладное, хотя по сожалеющему взгляду, брошенному на меня перед уходом, было заметно его недоумение, что за особенности могут быть в виршах.

Начинать разговор, даже оставшись со мной наедине, государь не спешил, да и когда раскрыл наконец рот, то начал совсем не с того, что, как мне думается, интересовало его больше всего. Очень уж ему не хотелось признавать очередное поражение от меня, да еще столь сокрушительное, потому он продолжал хорохориться.

– Я тута у медикуса вопросил, так он мне поведал, что заминки в таковских делах приключаются чуть ли не со всеми. И лечба порой вовсе не надобна, особливо ежели лета младые – переждать немного, и все, – заметил он, принявшись расхаживать из угла в угол, но при этом избегал смотреть мне в глаза.

– Выходит, ты так мне и не поверил? – уточнил я. – Что ж, пережди. – И равнодушно передернул плечами, давая понять, что мне все равно, и вообще, сколько ты, паренек, ни надрывайся, результат останется один и тот же.

– Пережду, – кивнул он. – Токмо я сызнова, чтоб надежнее, на… Ксении Борисовне испытывать себя учну. Небось от такой красы и у мертвяка зашевелится. – И впился в меня взглядом – как я восприму такой вариант.

– У мертвяка возможно, – невозмутимо согласился я, – а вот у тебя…

И тут Дмитрий, не выдержав, взорвался.

На сей раз бочек, как в подклети Высоцкого монастыря под Серпуховом, у него не имелось, поэтому выхваченный из ножен сабельный клинок пришлось перехватывать.

Надо сказать, что силенка у «красного солнышка» была дай бог, плюс дополнительная подпитка от ярости, так что удержать запястье его правой руки мне стоило немалого труда.

Сколько длилось наше противостояние – не засекал, но ему хватило и этого короткого времени, чтобы, от гнева брызжа мне в лицо слюной, взахлеб наобещать сразу целую кучу казней, причем повешение в этом списке шло вслед за обезглавливанием – ну никакой логики у государя, под мышки, что ли, вздергивать станут?

В конце, разумеется, костер, как колдуну, наславшему на Дмитрия заклятие.

Пришлось еще раз пояснить про веревочки и про наши связанные воедино жизни, так что заклятие это в равной степени наложено на всех троих. А что до казней, то я не возражаю, но напоминаю, что срок этой самой жизни у царя-батюшки всего на две недели длиннее, чем у меня, поэтому…

Поначалу он мне не поверил, хотя и засомневался, поэтому сабля вновь оказалась в ножнах, а разговор пошел в более деловом русле. Ярость, правда, до конца еще не прошла, и смиряться он не хотел, заявив, что коль и впрямь у него не выйдет поять царевну самому, то он отдаст ее на потеху стрельцам, а Федьке на всякий случай заранее велит отрубить голову.

Причину же для этого найти – пара пустяков.

К примеру, недавнее отравление. Дескать, притворялся мой ученичок, но нашлись видоки, которые воочию лицезрели, как он подсыпал государю в кубок смертное зелье. Сперва молчали из страха, а теперь, когда Годунов уплыл в Кострому, во всем сознались.

Выдавал он мне все это, ни на секунду не отрывая взгляда от моего лица. Скорее всего рассчитывал взять на испуг, но не тут-то было.

Я добросовестно выслушал все угрозы и в ответ хладнокровно заметил, что, если все это произойдет, тогда буду не в силах помочь государю, поскольку в день казни царевича меня на этом свете неделю как не будет, и вновь напомнил про наши жизни-веревочки.

Помогло – сразу осекся на полуслове, не зная, что еще сказать. Однако сомнения продолжали в нем оставаться, и он ехидно осведомился, что раз я продолжаю настаивать на этой нерушимой связи, то получается, что и у меня самого, и у Федора тоже теперь немалые проблемы с этим.

– А как же, – охотно подтвердил я.

– Но тогда зачем?! – удивился он, вытаращив на меня глаза.

– Затем, что ты снова нарушил свое слово, которое дал мне, – ответил я. – Не надо было умышлять худое против царевны, и тогда ничего бы не было.

И вновь он мне не поверил.

Ну не укладывалось у него в голове, что я рискнул столь многим лишь для того, чтобы увезти Ксению, которая вдобавок чужая невеста.

– Так ты утверждаешь, что теперь мы все трое стали… – протянул он, морщась и не зная, как бы выразиться поделикатнее, но я бодро подхватил, причем в отличие от Дмитрия миндальничать не стал. Скорее уж напротив – постарался сгустить краски.

– На Руси ныне таких жеребцов, как мы, государь, называют меринами, петухов – каплунами… – Я напряг память, поскольку сельское хозяйство, и животноводство в частности, не мой конек, и она послушно выдала еще кое-что: – Кабанчиков именуют боровами, быков волами, а…

Закончить он мне не дал, заорав, чтобы я заткнулся и… Но переполнявшие его чувства были столь сильны, что отыскать достойное продолжение у Дмитрия не получилось – он только засопел и зло уставился на меня, буравя глазами.

Я отвечал, как учил Христос, то есть взирал ласково и по-доброму. Одним словом, изображал хирурга, столкнувшегося с глупым пациентом, не понимающим, что без некоторых деталей организма жить ему будет гораздо спокойнее.

К тому же это лишние заботы

В карьере, в личной жизни и в судьбе:

Во-первых, отвлекает от работы,

А во-вторых, мешает при ходьбе![75]

Понимая, что до меня не доходит его красноречивое молчание, и так и не отыскав в своем лексиконе чего-нибудь эдакого, достойного меня, он круто повернулся и вновь принялся метаться из угла в угол. После минутного блуждания он остановился и утвердительно кивнул, негромко произнеся:

– Что ж, быть по сему. Сказывали, клетку для тебя ранее середы не изготовят, посему успею проверить и себя, и твои словеса о тебе с Федькой.

Я не успел ответить – он вновь убежал.

Что Дмитрий имел в виду, я, признаться, до конца не понял. Про испуг – тут да. Значит, ближайшей ночью затащит в свою постель еще одну деваху, а вот каким образом он станет проверять меня и тем более царевича?

Если я правильно понял, то Дмитрий собирается уложиться до среды, но ведь сегодня уже воскресенье, а Федор нынче вроде бы за тридевять земель от столицы.

Или Годунова уже остановили, завернули в Москву, и он сейчас в сутках езды от нее? Если так, это плохо.

Ничего не подозревающий престолоблюститель, если ему подсунуть бабу поядренее, да к тому же имеющую навыки в таких делах, кинется на нее со всем своим юношеским азартом, и прости-прощай моя версия о незримых крепких узах, которыми я якобы стянул три наших жизни.

Ладно. Тут я все равно ничего не могу поделать, так что остается положиться на судьбу и красавчика Авось.

Однако проверка коснулась лишь меня. И ведь додумался же Дмитрий, как он сам рассказал мне потом, для надежности, то бишь, говоря моим языком, чтобы соблюсти «чистоту эксперимента», приказать всыпать мне за ужином хорошую порцию сонного зелья, после чего ночью зашел в мою камеру вместе с какой-то девкой и буркнул ей, чтоб приступала.

Сам он, правда, не глядел, отвернувшись в сторону и велев окликнуть, когда она достигнет нужного результата, которого та, как ни старалась, надеясь на немалую награду, добиться не сумела.

Себя же Дмитрий проверял все ночи, причем каждую с тремя партнершами, но с одинаковым итогом. Об этом мне простодушно поведал Басманов, когда навестил в четверг поутру и я его аккуратно вывел на разговор о государе.

Тогда-то он и проинформировал, что о моей дальнейшей судьбе государь говорить вовсе не желает и вообще, по его мнению, про меня совсем забыл, проводя все ночи в усладах, да в таких ярых, что даже девки не выдерживают, выбегая из его опочивальни красные да растрепанные, а он тут же хватает другую и тащит в постель.

Но особо он на эту тему не распространялся и сразу сменил ее, напомнив про клетку, с которой расстарались кузнецы, уже все отковав. Более того, народ в Москве в нетерпеливом ожидании предстоящего зрелища.

Я похолодел. Это что же, получается, все впустую?! Но тогда надо что-то срочно предпринять, а что именно? Басманова в заложники? Да мне даже нечего приставить к его горлу.

Стоп! Для начала надо узнать, сколько у меня в запасе времени, а уж потом рыпаться.

– После обедни на Болото повезут или ближе к вечеру? – как можно безмятежнее спросил я, стараясь ничем не выдать своего волнения.

Кажется, получилось, поскольку Басманов, покосившись на меня – во взгляде эдакая смесь удивления пополам с восхищением и недоумением, – озадаченно заметил:

– Дивлюсь я на тебя, княже. То ли ты вовсе смертушки не боишься, то ли не веришь, что она уже на пороге встала, что эдак шутковать себе над нею дозволяешь. Неужто не страшно, что вот-вот встретишься с костлявой?

– А кто тебе сказал, что встречусь? – столь же равнодушно ответил я, вовремя вспомнив, что являюсь философом, а посему надо держать марку, и никого не волнует, в какую цену мне это обойдется. – Мы же с ней живем в разные времена. Пока я жив, ее нет, а появится она, лишь когда меня не станет. – И сразу поинтересовался: – А в народе что говорят? Неужто верят, что я царскую казну ограбил?

– Так они покамест гадают токмо, кого сжигать станут, – лаконично ответил боярин.

– То есть как? – насторожился я.

– Приговор-то государь еще не объявил, – пояснил Басманов. – Сказываю же, не до тебя ему ныне. Вот натешится досыта с девками, тогда уж и за тебя примется. – И сочувственно предложил: – Так что, послать за священником?

– Погоди, Петр Федорович, – ободрился я. – Сдается мне, что мы с тобой еще съедим ту курицу, которая будет копошиться на моей могиле.

– Это как? – оторопел он, но ответа дать я не успел – в дверях появился мой старый знакомый палач Молчун.

– Его к государю требуют, – ткнул он в меня пальцем и неопределенно кивнул головой куда-то вбок. – Ждет ужо.

Так, кажется, мы еще побрыкаемся.

Особенно обнадежило то, что Молчун сразу после сказанного невозмутимо протопал ко мне, и, примостившись поудобнее, чтоб не мешало здоровенное пузо, принялся отпирать ножные и ручные кандалы, в которых я находился два этих дня.

– Государь инако повелел, дабы не убежал, – заметил Басманов, оторопело наблюдая за его неспешными действиями.

– Я ведаю, яко он прыток, – пискнул палач. – Будь моя воля, дак нипочем бы. Я уж и государю о том сказывал, но коли он указал отпереть…

Дмитрий метался как зверь в клетке, разве только на прутья не кидался, да и то лишь по причине отсутствия таковых.

«Значит, «ярые забавы», – припомнились мне слова Басманова, – судя по царской морде, результата не принесли».

Что ж, теперь можно и поговорить… Интересно, с чего начнет? Хотя да, чего там непонятного, сейчас понесутся угрозы.

За то, что ты, подлец, со мною сделал, —

Дай срок! – тебе я крепко отомщу!

За шиворот тебя, проклятый демон,

На городскую плаху притащу![76]

Или что-то в этом духе, но про клетку.

Правда, тут я не угадал. Едва завидев меня он, даже не дождавшись, пока уйдет Молчун, подскочил и зло выпалил:

– Одного не уразумею – чего ты ентим добился?

Я не спешил отвечать, выразительно уставившись на палача, который замешкался с уходом, продолжая топтаться у двери. Теперь время работало на меня, а потому торопливость ни к чему. Наоборот, чем холоднее и неприступнее я буду, тем…

– Чего тебе еще?! – рявкнул на него Дмитрий.

– Уж больно он прыткой, – вякнул тот. – Тебе, государь, невдомек, а я сам узрить сподобился, яко сей князь при боярине Семене Никитиче…

– Слыхал уже, – нетерпеливо отмахнулся он. – Я, чай, не старик Годунов, у меня не забалуешь. А теперь ступай себе. – И, повернувшись ко мне, нетерпеливо повторил свой вопрос: – Так чего ты добился? Клетки? Она готова.

И вновь я помедлил с ответом, продолжая взирать на Дмитрия с эдаким легким осуждением, но вслух ничего не говоря.

Так ничего и не услышав от меня, Дмитрий сделал третий заход:

– Неужто и костер не страшит?!

– Я защищал царевну, – пожал плечами я. – Однако боюсь, что тебе этого не понять. – И усмехнулся.

– Я вовсе и не… – вякнул было он, но осекся, вспомнив свои откровения в ту ночь, и, скрывая смущение, заорал: – Да твое какое дело?! Ученичка твоего я не трогал, так чего ж ты в мою постелю полез?!

– Я же говорил, что тебе этого не понять, – вздохнул я. – Дело в том, что…

Коли ты в Расее власть,

Дак и правь Расеей всласть,

А в мою судьбу не суйся

И в любовь мою не влазь![77]

Нет, я не процитировал Филатова и не сказал ему нечто в этом духе, как собирался поначалу. Наоборот, осекся и замолк, хоть и с запозданием, но поняв, что нельзя мне, как я первоначально собирался, говорить ему о том, что я и она…

Даже о своих собственных чувствах к Ксении и то нельзя заикаться. Этим я лишь покажу свое уязвимое место, а он их видеть у меня не должен.

Ни одного.

Значит, нужно срочно перекроить весь план разговора, а каким образом? И пожалуй, больше ничего не остается, как напялить маску Мефистофеля…

– Так в чем? – нетерпеливо спросил Дмитрий.

Я равнодушно передернул плечами.

– А ты не понял? – осведомился я и непринужденно продолжил: – Когда ты обещал мне в обмен на победу над шведами и взятие их городов в Эстляндии не трогать Годуновых, то уговор был обо всей семье, а ты… Что касается царицы-вдовы, тут еще куда ни шло. Понимаю, опаска у тебя. А вот с Ксенией Борисовной причина называется иначе.

– И яко же она, по-твоему, прозывается? – криво ухмыльнулся он, усаживаясь на свой стул-кресло верховного судьи.

– Козлиная похоть, – не стал я церемониться в выражениях.

– Ты! – вновь вспыхнул он от гнева, подаваясь вперед. – Запамятовал, кто пред тобой сидит?! Могу напомнить, да так, что небо с овчинку покажется.

Но вскочить со стула у него не получилось – я не дал, решив, что пора переходить в атаку. И вообще, лучшая защита – это нападение.

Подскочив к нему и прижав его плечи к высокой спинке, я угрожающе навис над ним…

Глава 25

Блеф

– А ты сам ведаешь, пред кем тут расселся, жалкая букашка?! – хрипло выдохнул я ему в лицо.

– Неужто и впрямь предо мною потомок еллинского бога? – иронично заметил он, силясь растянуть губы в фальшивой улыбке.

А ведь ты уже напуган. Держишься пока, но если поднажать, то…

И я поднажал.

– Ты хочешь знать, кто я на самом деле? Что ж, попытаюсь тебе пояснить. Сомневаюсь, что поймешь, ничтожный человечек, кто стоит перед тобой. – Выдавать приходилось экспромтом, а потому импровизировал на ходу: – Аз есмь душа Ра, вышедшая из Слова. Душа бога, что создал Шу, и потому ненавижу зло, ибо верю в Маат и живу ею…

Судя по изумленному выражению его лица, он вообще не понимал ничего из моих коротких, обрывистых фраз. Впрочем, я тоже не очень-то постигал их смысл – просто всплыл в памяти подходящий кусок, вот я и цитировал его, по ходу меняя слова, чтоб звучало до предела загадочно и мистически:

– Я Кху, который не может умереть. Сквозь Слово я проник сюда из моего собственного существования и с ним уйду в небытие, когда мне заблагорассудится. И ты, мальчишка, смеешь мне чем-то грозить?! Щенок! Жалкий земной червь!

Кстати, чем больше я осыпал его оскорблениями, тем больше он мне верил.

Очевидно, у парня не могло уложиться в голове, что какой-то холоп, пускай и княжеского рода, но раз на Руси, то все равно холоп, может так нагло унижать самого государя, нещадно втаптывая его в грязь.

Так разговаривать с царем могут позволить себе лишь боги или их потомки.

Признаться, кого именно в данный момент представляю, я и сам не знал, хотя больше склонялся к первому – так оно посолиднее. Да и неважно это. Главное, что доходило, причем не до разума, а до сердца, ибо Дмитрий хотя ничегошеньки не понимал, зато проникался – это куда надежнее.

А в конце своего страстного монолога я даже усилил соответствующие акценты, вовремя вспомнив про Мефистофеля, которого ненадолго выпустил из виду.

– Я старший из древних. Моя душа – это душа богов. Имя же ей – вечность. И мои проявления тоже извечны, потому что я властелин лет и хозяин непостоянства. Тому же, кто попадает в мой котел, уже никогда из него не выбраться. Разве только я не захочу этого сам…

А теперь переход, иначе потом у Дмитрия непременно возникнут вопросы к моей новой ипостаси. Вопросы, на которые, боюсь, мне не отыскать ответа. Не зря же я постарался изменить голос, даже охрип как по заказу.

– И запомни, мне плевать на это человеческое тело. – И я, выставив перед собой руку, посмотрел на нее с легким удивлением. – Я собирался побыть в нем еще лет двадцать, но могу уйти из него хоть завтра. Поэтому мне все равно, оставит ли человечек, в котором я сижу, хоть какое-то потомство после себя.

Финал желательно было сделать оглушающим. Эдакое крещендо и форте фортиссимо, поэтому я, отпустив его плечо, выпрямился и смачно плюнул на пол, после чего резко отвернулся от него и горделиво скрестил руки на груди.

Сзади царило гробовое молчание.

Я украдкой скосил взгляд на Дмитрия. Оказывается, ступор продолжался – государь ошалело взирал на мой плевок.

Ай да Федя, ай да… Короче, молодец!

Вообще-то имелись варианты еще эффектнее – например, плюнуть на его нарядный кафтан, но была опасность переборщить – уж очень горяч парень.

Вот если бы от моего плевка у него начала бы обугливаться ткань одежды, тогда да, но у меня во рту слюна, а не серная кислота, поэтому лучше ограничиться полом.

Но молчание становилось неприлично долгим, поэтому я счел нужным поторопить Дмитрия, а заодно и еще больше запутать ситуацию:

– И помни, что я не желаю, дабы людишки ведали обо мне неположенное им раньше времени, кое еще не пришло, а посему предупреждаю: достаточно тебе произнести вслух хоть слово о том, кто сидит в этом теле, и тогда…

Блин, погорячился!

Кара должна быть немедленной и ужасной, а что я могу? Да и выражение «тот, кто сидит в этом теле» тоже звучало как-то несерьезно. Почему-то в голове всплыл Крошка Енот и «тот, который сидит в пруду».

Хорошо хоть, что Дмитрий не видел этого детского мультика.

Но слово – не воробей, поэтому поправляться я не стал, зато касаемо наказания отыскался относительно приемлемый выход:

– Ты тут поначалу спутал мою кару, решив, что я лишил тебя возможности стать отцом. Что ж, если оно так тебя пугает, то пусть и станет твоим следующим наказанием, только в отличие от этого, кое наложено сейчас, уже навсегда.

Вот так. Это проверить он сможет минимум через девять месяцев. Заодно и намекнул, что теперешняя ситуация поправима, и Дмитрий этот намек тут же понял, иначе бы не встрепенулся.

Очень хорошо. Во взгляде надежда, а в глазах даже не просьба – щенячья мольба. И тихий голос робко осведомился:

– Стало быть, ныне…

– Это мною еще не решено, – с величественным видом отрезал я. – Вообще-то звезды, что помогают творить, не твои послушные холопы, и мне не хотелось бы лишний раз обременять их просьбой выстроиться на ночном небосводе так, как должно. Да и тебя надлежит наказать на упрямство и тупость.

– Я осознал, – послышалось в ответ.

– Ты должен был осознать давным-давно, – сердито отрубил я. – Ведь тебе и до того уже несколько раз намекали, но ты так ничего и не понял. Умный человек проникся бы уже тогда, когда я восстановил твою грамоту, составленную для Федора Годунова, хотя она и впрямь сгорела на твоих глазах. Да и потом тоже было изрядно такого, что тяжелее не догадаться, но ты, государь, как мне видится, – я иронично усмехнулся, – не ищешь легких путей…

– Теперь я все понял, – смиренно ответил Дмитрий.

– Ложь! – безапелляционно заявил я. – Если ты и понял, то разве лишь сотую часть сказанного, не более. – И повелительно приказал: – Ну-ка, повтори, кто тот, что находится в этом человеческом теле? – И стукнул себя кулаком в грудь.

– Бог… Мом, – поколебавшись, неуверенно ляпнул он.

– Глупец! – вынес вердикт я и устало махнул рукой. – Впрочем, что с тебя взять, ведь…

– Неужто… – медленно начал было он, но я остановил его:

– Довольно! Это тоже неверный ответ, но он ближе к истине, которая хоть и проста, но тебе не по зубам…

Я говорил и лихорадочно прикидывал, как покрасивее закончить игру, но в то же время так, чтобы изменения в поведении Дмитрия по отношению ко мне не бросались в глаза окружающим, а то решат, чего доброго, что я его околдовал со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Они-то не знают, что я то ли бог, то ли дьявол, потому сразу потащат на костер.

Но и тут мне удалось отыскать лазейку.

– Далее веди себя с ним, – я вновь презрительно посмотрел на себя, – так, как вел прежде. Однако накрепко запомни, что между покорством и желанием узнать, до чего может дойти твоя наглость, если тебе во всем потакать, огромная разница. Один раз ты уже переполнил чашу моего терпения, но в другой раз не советую уповать на мою доброту, поскольку помимо детородных сил могу отнять у тебя и прочие.

– Прочие?

– Наслать на тебя телесную немочь, – пояснил я. – А вдобавок лишить тебя и умственных сил. – Но тут же поправился: – Хотя нет. Их отнимать ни к чему, иначе ты не осознаешь всей глубины постигшей тебя беды. Куда тяжелее, когда человечишка…

И принялся со смаком расписывать, с чего начинается паралич, как станут постепенно отмирать его конечности и так далее. Подробное описание положения полностью неподвижного человека, которому оставлены только слух и зрение, он не дослушал даже до середины, заорав как недорезанный, чтобы я перестал.

Я недоуменно изогнул правую бровь, уставившись на Дмитрия, словно говоря: «Как?! Ты опять за свое?!», и тот незамедлительно стушевался. Более того, он даже… попросил прощения за чрезмерную горячность.

Не впрямую, конечно, а пробормотав нечто невразумительное и добавив:

– Ни к чему эдак-то. Вона каких страстей мне тут нагнал.

Правда, почти сразу начал намекать на то, как бы ему побыстрее восстановить мужскую силу.

Я снисходительно заявил, что если он исправит свое поведение, то, может быть, эдак седмицы через две, когда доберусь до нужного места, то верну все сполна, но уточнил:

– Запомни, что это мое последнее предупреждение. Если ты и далее станешь творить пакости, возврата не будет. А о Ксении Борисовне забудь напрочь и не смей ее принуждать к чему– либо. Коли дал свободный выбор, стало быть, все! И нечего тут на попятную! А сейчас я вновь ухожу в глубь него, ибо более не желаю с тобой разговаривать, ничтожный навозный червяк…

Отшатнувшись от Дмитрия, я со стоном ухватился за голову обеими руками и упал, изображая корчи от боли и старательно откашливаясь – теперь мне хрипота ни к чему.

Лежал недолго. И пол холодный, и вообще перебор столь же нехорош, как и недобор, так что спустя минуту я сел и ошалело уставился на «красное солнышко».

– Прости, государь, – морщась и потирая виски, произнес я. – Морок какой-то нашел. Никогда такого со мной раньше не было, чтоб сознание терять, а тут… Что-то черное нашло, задавило и куда-то унесло…

Дмитрий молчал. Вот свинья! Хоть бы спросил, что со мной.

Впрочем, оно и к лучшему, поскольку, куда меня унесло и зачем, еще не придумалось, потому пришлось скомкать подробности, сразу перейдя к итогу:

– Ох, как голова трещит. – И с подозрением: – Ты что, ударил меня?

Он покачал головой, по-прежнему не говоря ни слова.

Да что ж ты молчишь-то, окаянный?! Понимаю, я не великий артист, но выдай хоть что-то, дабы я мог примерно сообразить, насколько эффективной оказалась моя игра.

Не переставая постанывать, я медленно поднялся на ноги, не переставая ощупывать голову.

– Странно, вроде бы и впрямь не ударил, – недоуменно произнес я. – Тогда с чего у меня такое, а? – И примирительно заметил с виноватой улыбкой на лице: – Ты уж не серчай, что я так вот про похоть сказал да сравнил тебя с… Сорвался, не выдержал, вот и… Но согласись, что и ты был неправ, оставляя Ксению Борисовну в Москве.

Дмитрий продолжал недоверчиво взирать на меня.

Да что у него, язык отсох?! Или я и впрямь столь хорошо сыграл, что он до сих пор не может прийти в себя?

– Оба мы погорячились, – наконец-то раскрыл рот он. – Но и ты в разум возьми… князь. – Последнее слово было произнесено после секундной задержки и сопровождалось опасливым взглядом – сойдет ли.

Кажется, я и правда нормально сработал – тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Лишь убедившись по моему виду, что все в порядке, Дмитрий уже более спокойно продолжил:

– Царевна-то на выданье, в соку. Ежели она ныне выйдет замуж за кого-либо из бояр, особливо за Мстиславского али Шуйского, сам ведаешь, об чем они могут помыслить.

– Не выйдет она за них! – твердо произнес я.

– Ну за кого-нибудь другого, – не унимался он.

Я открыл было рот, чтобы выставить свою кандидатуру в качестве кандидата в женихи, толком не понимая, как это будет согласоваться с тем, что я тут успел ему только что наговорить, но Дмитрий поучительно заметил, что у него и о Дугласе была кое-какая опаска.

Дескать, хоть и иноземец, да все одно – княжеского роду.

Одно хорошо – простодушен он, да и живет на Руси всего ничего, потому за него никто и не встанет, а что до прочих – тут и вовсе. Иной, может, и не помышляет пока о шапке Мономаха, а стоит обвенчаться с дочкой царя, как непременно появится мыслишка о троне, ибо раз женат на царевне, значит, и сам…

Пришлось рот закрыть.

– Вот ежели бы ты ныне дал свое слово, что царевна без моего дозволения вовсе ни с кем под венец не пойдет, коли расхочет за Дугласа, тогда…

– Даю слово, – быстро выпалил я, не успев отдать отчета в том, что говорю, и торопясь быстрее покончить с этим.

Дошло лишь через несколько секунд, но было уже поздно. Что с возу упало – у того и пропало, как говаривал шведско-углицкий принц Густав Эрикович.

Ладно, со свадьбой придется немного погодить.

Дмитрий меж тем, замявшись, неловко уточнил:

– Ты свое слово даешь?

Ах, тебе надо, чтоб и Мефистофель его подтвердил?! Нет уж, милый, перебьешься. Концерт окончен и возвращаться к сыгранному не станем, так что тебе придется обойтись простым человеческим обещанием. И вообще, тебе что, мало слова потомка шкоцких королей?!

Я невинно осведомился, сделав вид, что не понял:

– Желаешь, чтобы я дал такое слово от имени престолоблюстителя?

– Да нет, хватит и твоего, княжеского, – несколько разочарованно ответил Дмитрий.

Кажется, парень понял, что кина не будет. Вот и славно. К тому же теперь у меня появляется возможность поправиться, пусть и не взяв назад опрометчивое обещание, но кое-что в нем… подработав.

Я посмотрел на удовлетворенно склонившего голову Дмитрия и торжественно произнес:

– Даю тебе крепкое слово, государь, что царевна Ксения Борисовна Годунова обвенчается в церкви только с тем, кому ты сам разрешишь на ней жениться. В том клянусь тебе ныне. – И, повернувшись к закоптелой иконе, сиротливо висящей в углу, медленно перекрестился три раза, степенно добавив: – Пусть господь будет свидетелем моей нерушимой клятвы.

Вот так-то куда лучше. Теперь и волки сыты – вон как довольно улыбается, и овцы будут творить чего хотят, потому что теперь мне никто не помешает посвататься, обручиться и так далее.

Что же до церкви, то ее можно и оттянуть по времени, тем более что особо и оттягивать нечего, ведь между этими процедурами существуют определенные сроки, которые требуется соблюдать.

Учитывая же, что у Ксении траур по отцу годовой, то есть раньше середины апреля следующего года не может быть даже сватовства, получается, что свадьба даже без оттяжек состоится не ранее конца мая, а то и в июне. Правда, последние три месяца какой-то странный полутраур, но все равно в любом случае раньше середины января никаких мероприятий затевать нельзя.

– Теперь все, – твердо сказал Дмитрий. – И я тебе свое даю, что боле ей ни в чем препон чиниться не будет. Пущай живет где возжелает.

Так, с этим, кажется, разобрались. Осталось лишь на всякий случай еще раз напомнить про царевича и про… веревочки.

– Но помни, государь, что изменить связь наших жизней даже я теперь не в силах. – Попрекнув: – Нет чтоб поблагодарить за подарок, а ты меня в темницу.

– Благодарствую… княже, – нехотя проворчал он, но, не удержавшись, добавил: – Хошь и не ведаю за что.

– А веревочки уравнял?! – искренне возмутился я, и было с чего.

Я, можно сказать, кучу времени вбухал на репетицию фокуса, трижды порезав палец об острую грань перстня, проделал все без сучка и задоринки – Кио с Акопяном поаплодировали бы, а ему все не слава богу.

И чего тебе еще надо, хороняка?!

Или ты вновь ничего не понял?

Пришлось еще раз втолковать, что его прежней жизни оставался от силы год, не больше, зато теперь, пока не скончается вот это человеческое тело, Дмитрию жить и жить.

– А ежели я сам на себя петлю накину? – недоверчиво усмехнулся он.

– Если я в это время буду жив, то либо веревка порвется, либо сук сломается, либо дерево рухнет, – пожал плечами я. – Да мало ли чего. Словом, не выйдет у тебя ничего. Да и остальное тоже. Стреляться станешь, пищаль осечку даст, топиться будешь…

– А с колокольни спрыгну? – перебил Дмитрий. – Вон, с Ивана Великого. Эва какая вышина. Неужто уцелею?

– Жизнь уцелеет, а руки-ноги переломаешь, – предупредил я. – Так что не советую.

– Вот, – нашел он к чему придраться. – Так и все прочие твои подарки непременно с подвохом. Взять хошь богомаза, коего ты мне оставил…

Поначалу я даже не понял, о ком он говорит. Лишь чуть погодя, когда Дмитрий, чудовищно исказив фамилию и обозвав Микеланджело Молоканой, до меня дошло, что речь идет о привезенном Алехой итальянском художнике.

Вообще-то я не собирался оставлять Караваджо в Москве, но при отправке народа в Кострому строптивый итальянец заупрямился не на шутку, заявив о своем нежелании ехать в какую-то глушь, ибо предварительный уговор был о том, что он работает в столице Руси.

Приведенные мною доводы в пользу этой поездки не помогли, и я решил, что нет худа без добра. Сделаю-ка я нашему «красному солнышку» подарок, сосватав ему этого художника.

Однако у Микеланджело оказался на редкость строптивый и обидчивый характер. К примеру, он еще кое-как мирился с тем, что король именует его иначе, все-таки его величество. Но когда и прочие с легкой руки Дмитрия стали нещадно уродовать оба его имени, напрочь игнорируя фамилию, так что Микеле Караваджо очень быстро превратился в Миколу Каравая, тот взбесился не на шутку, и уже трижды это приводило к хорошим дракам.

Хорошо, что в силу специфики своей профессии ему не довелось общаться с начальными боярами и прочими советниками государя, но парочке прислуживавших в царевых палатах холопов физиономию он начистил изрядно.

Нет, мне, конечно, куда легче было с ним общаться, чем всем прочим, ибо изрядно помогала… музыкальная школа, которую я некогда окончил. Дело в том, что пусть не все, но подавляющее большинство музыкальных терминов взяты из итальянского языка, и те два десятка слов, что я использовал в разговорах с Караваджо, всякий раз неизменно приводили художника в неописуемый восторг.

Приятно, черт побери, хоть изредка услышать в чужой стране малюсенький кусочек родной речи, потому он и любил со мной общаться, но даже если бы я не знал их, то уж во всяком случае с его именами и фамилией все равно бы ничего не напутал.

Словом, в ответ я резонно посоветовал Дмитрию не называть парня как попало. Небось ему самому тоже было бы обидно, если б кто-нибудь стал его величать Митяем, а то и какой-нибудь Мотей.

А уж коль у его холопов язык упрямо не желает правильно выговаривать имя итальянца, пусть называют нейтрально – господин художник или синьор живописец, как я с самого начала повелел своей дворне.

– Сказывал уже, – вздохнул Дмитрий. – А взять монаха Никодима… – И сурово уставился на меня.

Я сразу сделал удивленные глаза и поинтересовался, при чем тут князь Мак-Альпин, тем более что видеть мне его после того письма довелось однажды, да и то мельком, в чем я хоть сейчас могу поклясться на иконе.

– Где?! – азартно выпалил он, сверкая глазами, как гончая собака, которой вот-вот дадут понюхать след.

– Там же, возле Чудова монастыря, – равнодушно ответил я.

– А… потом?

– Ты же знаешь, что мне нет резону захаживать в такие обители без особой нужды, – напомнил я. – Коли надо, так сам и сходи, или…

– Или, – кивнул Дмитрий. – Нет его там. Как в воду канул. Спугнул ты его, князь, с этим письмецом.

Да знаю я.

И еще как спугнул.

Это ж какой страх должен быть у человека, чтобы он пешим ходом, лишь изредка используя попутки, то бишь телеги и струги, отмотал чуть ли не пятьсот верст, причем всего за десять дней, добравшись аж до Кирилло-Белозерского монастыря, и не факт, что осел там надолго.

Думается, стоит только дойти слуху, будто государь собирается прокатиться туда на богомолье, как отец Никодим вновь рванет в бега и на сей раз финиширует не ближе чем в Соловках.

Но монах – это мой козырь в рукаве. Вот когда мне понадобится разрешение на брак с царевной, тогда его местонахождение будет извлечено на свет божий. Раньше не имеет смысла. А пока…

– Басманову прикажи, он мигом найдет, – посоветовал я.

– И все узнает, – подхватил Дмитрий. – Нет уж. Из-за твоего письмеца все так вышло, вот ты его и сыщи.

– Каким образом? – удивился я. – Для меня вроде уже и клетка приготовлена, и топор наточен. Как я обугленный и без головы стану его искать?

Дмитрий хитро прищурился и неожиданно напомнил:

– Неужто запамятовал? Я ж тебе еще до суда сказывал, что, коль голоса разделятся, свой за твою невиновность отдам. А у меня слово крепкое, и раз обещался, так с пути уже не сверну.

Ну, острослов! Ну, комик! Ну, задира!

Я сам большим сатириком слыву,

Но у тебя куда острей сатира…

Не в бровь, а в глаз! Я не переживу![78]

Я весело рассмеялся, не в силах сдержаться – уж очень забавно звучали последняя фраза. Хоть бы мне постеснялся такое говорить.

Он насупился, обиженно глядя на меня, но затем и сам расхохотался, причем еще громче, чем я. Когда Басманов осторожно приоткрыл дверь, заглядывая к нам, то рот его приоткрылся от удивления.

Еще бы, приговоренный или почти приговоренный к смертной казни, только непонятно какой, веселится вместе со своим главным судьей, который вообще закатывается от гомерического хохота, держась руками за живот.

– Чего это вы там оба? – не утерпев, поинтересовался он у меня потом.

– Да вспомнилось кое-что из… охоты в Путивле, – недолго думая ответил я.

– Счастлив твой бог, князь, – вздохнул боярин. – А я, признаться, уж и не чаял, что государь повелит тебя отпустить, да еще и эвон – на свое венчание на царство пригласит остаться.

– Для того и рассмешил, – пояснил я. – Веселый человек – добрый человек. Мотай на ус, Петр Федорович. Когда будешь сидеть в темнице, на всякий случай развесели судью. Глядишь, и помилуют.

Боярин только крякнул, выразительно посмотрев на меня.

«Типун тебе на язык!» – отчетливо читалось в укоризненном взгляде, но вслух он ничего не ответил.

Признаться, оставаться на это венчание мне совсем не хотелось, так что если Басманов решил, будто это для меня привилегия, то он ошибался. Скорее уж досадная, хоть и короткая, всего на четыре дня, если считать сегодняшний, задержка.

Но куда тут деваться, когда Дмитрий… попросил.

Сам-то он – тут я больше чем уверен – рассчитывал меня этим еще больше задобрить, чтобы я снял заклятие. Ну и чтоб худого не было, как обтекаемо выразился он.

Под худым подразумевались в первую очередь некие происшествия с самим государем, которые, стоит меня отпустить, непременно случаются.

Впрочем, тут как раз все вышло с точностью до наоборот.

Глава 26

Неугомонный

Солнце было ярким. Глаза слепило так, что, выйдя из-под свода Константино-Еленинских ворот, я поневоле зажмурился, вновь привыкая к дневному свету. Все-таки пять дней в темнице, при тусклых свечах, сказывались.

Проморгавшись, я обнаружил, что как ни удивительно, но у меня полно встречающих. Был бы тут Алеха, непременно бы ляпнул нечто вроде «выход после отсидки вора в законе».

Хотя, если призадуматься и вспомнить, что в средневековой Руси ворами именуют как раз тех преступников, которые умышляют на власти и самого государя, я и есть вор. А если добавить к этому, что ныне я вновь в почете и уважении у этой самой власти, то и впрямь в законе.

А вот и мои «подельники».

Пока еще настороженные, зорко поглядывающие по сторонам в опасении очередного подвоха или покушения на жизнь своего воеводы. Да и подходить не торопятся – выжидают, скромно толпясь в сторонке и вежливо уступая первые места тем, кто в чинах посолиднее, так что первым обнимать меня кинулся князь Хворостинин-Старковский.

Вслед за ним пришел черед и поляков – Михая Огоньчика и еще пары шляхтичей, с которыми мне довелось пообщаться на том самом памятном пиру по случаю въезда Дмитрия в столицу.

Однако и своих гвардейцев забывать негоже.

Может, это и неправильно, но я в тот миг не задумывался об издержках панибратства. Дубец успел только скинуть с головы шапку, а вот поклониться не вышло – я проворно заграбастал парня в объятия, а следом и прочих – Пепла, Артема Курноса, Изота Зимника….

– А почему вас шестеро? – поинтересовался я у Дубца. – С остальными, часом, ничего не приключилось?

Тот неопределенно повел плечами:

– Ни к чему всем-то, а то мало ли что. Коли сызнова тебя, то и нас вместях с тобой, потому и решил, чтоб кто-то остался. Я им даже на твое подворье не велел ходить, где ентот… В слободе дожидаются.

Оставалось лишь кивнуть в знак одобрения. Что и говорить – растет парень на глазах, а уж хватает и вовсе на лету – что с подстраховкой, что с перестраховкой, словом, почти готовый воевода. В перспективе, конечно.

Едва закончил эту приятную процедуру, как объявился еще один встречающий. Признаться, кого-кого, но Микеланджело я и вовсе не ожидал увидеть.

Разило от итальянца – хоть святых выноси. Не иначе как успел остограммиться, а то и обутылиться по случаю столь радостного известия. Эдакая убойная смесь вчерашних вин с нынешней свежей медовухой, хорошо приправленная чесночком и луком.

– Князь Фьёдор, я верить, что ты все хорошо. Я молить Дева Мария, чтоб единственный, помимо принца чьеловек, кой иметь правильный язык и никогда нье искажать мой имя, выходить из страшное место на свобода и… – Караваджо, понизив голос, заговорщически шепнул мне на ухо: – Я поведать король, что не писать его портрет, пока он тебя не отпустить, и он девать некуда…

После эдакого сумбурного сообщения художник подбоченился, всем своим горделивым видом давая понять, что если бы не его страшная угроза, то как знать, как знать…

Я не стал разочаровывать Микеланджело. Напротив, заверил его, что от всей души благодарен своему спасителю, который неистово боролся за мое спасение, не убоявшись даже царя, и еще раз украдкой на всякий случай огляделся по сторонам – всех ли обнял, никого не забыл?

– Ежели ты ищешь князя Дугласа, то, когда я за ним заехал, он мне поведал, что, мол, в своем терему тебя ждать станет, – неверно истолковал мое поведение Хворостинин.

Вот как, в своем терему…

Это с каких же пор он стал его? Или Дмитрий расплатился им за предательство?

Впрочем, сейчас не до разборок с недвижимостью – надо подумать, как отпраздновать свое возвращение на волю и то, что теперь практически все позади.

Оставалась лишь Любава, но я не думаю, что Дмитрий станет упрямиться из-за какой-то монашки. Имелись дела еще и помимо нее, но опять-таки пустяковые, не требующие незамедлительного решения, то есть до завтра-послезавтра вполне подождут.

Итак, как обмыть, а главное – где, поскольку видеть шотландца мне чертовски не хотелось.

Но тут подходящий альтернативный вариант выдвинул князь Иван, робко предложивший заглянуть к нему на подворье, которое совсем близко.

А что, это мысль. Правда, боюсь, что дело вновь непременно дойдет до виршей, но зато там не будет Квентина, тем более что он, скорее всего, не знает, где живет Хворостинин. Вот и пусть дальше ждет меня… в своем терему.

– Надеюсь, места у тебя хватит для всех? – на всякий случай уточнил я и выразительно кивнул в сторону шестерки гвардейцев.

Сразу оживившийся князь Иван с пылкой горячностью заверил, что голодным и тверезым из-за стола никто не выйдет, и мы веселой толпой подались к нему.

Слово свое Хворостинин сдержал и даже, если можно так выразиться, перевыполнил его. Стол ломился от яств и выпивки.

Правда, без виршей не обошлось, но не за пиршеством, а еще до него, пока слуги носились туда-сюда, выставляя на нарядную алую скатерть одно блюдо за другим.

Надо сказать, что Иван выказал себя примерным учеником – в его последнем стихотворении я понимал практически каждое слово. Разумеется, звучали пока его стихи слишком выспренне, было слишком много патетики и еще много чего слишком, но тут уж ничего не попишешь – как может парень, так и строчит.

Однако когда он отвлекся, давая очередные ценные указания дворскому, я обнаружил на дальнем углу его стола стопку изрядно помятых исписанных листков. Вообще-то без позволения хозяина нехорошо самовольно рыться в чужих вещах, я и не стал, но заинтересовался надписью вверху самого первого листа: «Роспись о приданом».

– Никак жениться собрался? – весело спросил я вернувшегося Ивана.

– Да нет, – замялся он. – То тоже я на досуге как-то, для потехи, а выкинуть все руки не доходили…

– Вирши, что ли? – изумился я.

– Какие там вирши… – раскраснелся от смущения Иван. – Так, баловство одно. Сказываю же, для потехи писано. – И торопливо скомкал лист.

С трудом уговорил его показать, перед тем как он выбросит. Может, я бы и не настаивал, но странный заголовок заинтриговал не на шутку.

А через минуту после начала чтения я обнаружил, что Хворостинин может писать и иначе, причем куда лучше – без всяких «слишком», да и рифма практически не хромала.

Успел я прочитать лишь самое начало, но мне хватило и этого: «Вначале восемь дворов крестьянских, промеж Лебедяни, на Старой Резани, не доезжая Казани, где пьяных вязали, меж неба и земли, поверх леса и воды; да восемь дворов бобыльских, в них полтора человека с четвертью, три человека деловых людей, четыре человека в бегах, да два человека в бедах, один в тюрьме, а другой в воде…»[79]

Дочитать не успел – малиновый от смущения Иван, не выдержав, бесцеремонно выхватил у меня лист, очевидно неправильно поняв мой смех.

– Сказывал ведь, баловство, – почти простонал он.

– Иван Андреевич, – проникновенно произнес я, кладя ему руку на плечо и аккуратно вынимая у него скомканный листок. – Поверь мне, что это не баловство. Больше тебе скажу – прочитав всего лишь начало, я сразу убедился, что ты и впрямь поэт. И таланта в тебе… – Я выразительно закатил глаза к низенькому потолку опочивальни.

Хворостинин недоуменно уставился на меня, не веря своим ушам.

Убеждал я его долго – никак не укладывалось в голове князя, что шутливое баловство тоже может быть стихами, а ему, балбесу эдакому, надо работать дальше, причем именно в том же направлении, то есть делать упор на юмор и сатиру, раз у него так здорово получается.

Каждая строка звучала у него в этой «Росписи» просто и незамысловато, но весьма и весьма. Прямо тебе Гоголь в стихах:

– Неужто и впрямь оное баловство ты взаправду за вирши числишь?! – спустя несколько минут взмолился он, продолжая сомневаться, не разыгрываю ли я его.

– Баловство… – протянул я. – Да ты только вслушайся, как звучит. – И с выражением прочел: – «Да с тех же дворов сходится на всякой год всякого запасу по сорок шестов собачьих хвостов, да по сорок кадушек соленых лягушек, киса штей, да заход сухарей, да дубовой чекмень рубцов, да маленькая поточка молочка, да овин киселя; а как хозяин станет есть, так не за чем сесть, жена в стол, а муж под стол; жена не ела, а муж не обедал…»

– Шутковал я, – прошептал он.

– Вот так и дальше… шуткуй, – твердо произнес я.

Хворостинин послушно кивнул, хотя, судя по озадаченному лицу князя, он ничего не понял и по-прежнему продолжает искренне считать свое сочинение глупой никчемной безделицей.

Ну что ж, тогда поступим иначе.

– Я тебе забыл сказать, что с Пушкой еще один сын боярский ехал, – начал я. – Крыло его звали, а в крещении, кстати, точь-в-точь как тебя, тоже Иваном. Да и батюшку его Андреем величали, как и твоего. Вот послушай-ка…

Басен Крылова я помнил немного, от силы пяток, не больше, то есть те, что задавали выучить в школе, да и то опасался, что могу забуксовать на середине, позабыв строку. Однако страхи оказались напрасными, и «Квартет» я процитировал, ни разу не сбившись.

Хворостинин оживился, хотя тут же самокритично заметил, что оное написано куда изящнее и опять же с мудрым поучением на конце, каковое у него напрочь отсутствует.

– А ты хотел все сразу?! – возмутился я. – Ишь какой быстрый. У тех боярских сынов тоже, думаю, поначалу выходило не ахти, да и лет им было никак не меньше тридцати, так что сколько там получается лет у тебя в запасе?

– Девять, – отозвался Иван.

– Ну вот. За девять лет ты еще и переплюнешь их, – горячо заверил я его. – Главное, верь в себя, не останавливайся на полпути и пиши как бог на душу положит. А теперь пошли за стол, потому что помимо чары за свое освобождение я непременно хочу поднять кубок за первого русского пиита…

Пировали мы весело, хотя поляки, сославшись на государеву службу, часа через два удалились. Получается, Дмитрий, уволив одних ландскнехтов, немедля взял на их место других, так и не доверив свою безопасность стрельцам.

Что ж, судя по Огоньчику, Вербицкому и Сонецкому, выбор он сделал умеючи, из лучших, и мы, уговорившись встретиться завтра, продолжали втроем. Итальянец, я и Хворостинин сидели за «прямым» столом, а поблизости, за «кривым», разместилась шестерка моих гвардейцев.

– А чего это твой дворский вздохнул с таким облегчением, когда ляхи ушли? – поинтересовался я у Ивана.

– Опасался, что буйствовать учнут, – как всегда чуть виновато улыбнулся он. – Тут по Москве последние дни кой-кто из них изрядно напроказил, особливо в Китай-городе, вот Бубуля, наслушавшись, и стерегся.

Я покосился в сторону распевавшего какую-то итальянскую песню Микеланджело.

На мой взгляд, Бубуле следовало в первую очередь опасаться именно художника – задира тот еще, и для буйства ему если и не хватает, то совсем немного. Еще пара-тройка чарок, и Караваджо обязательно начнет задираться, поскольку уже сейчас недовольно поглядывает по сторонам.

Кажется, пришла пора срочно уводить его отсюда.

Впрочем, мне тоже засиживаться не след, поскольку на сегодня запланирована небольшая кучка дел, и первое – повстречаться с бродячими спецназовцами, чтобы озадачить ребят на будущее.

Однако не тут-то было.

Вывести Микеланджело из хором Хворостинина мне удалось, хотя и с трудом – итальянец вопил: «Гулять так гулять!», явно успев в этом отношении обрусеть.

Далее же заминка. Караваджо твердо вознамерился ехать со мной, а я столь же твердо решил оставить нежелательного свидетеля в царских палатах, где ему по распоряжению Дмитрия была отведена небольшая светлица для проживания.

В конечном счете пришлось пойти на компромисс и направиться в Китай-город, где полно кабаков, а изрядно нахлебавшемуся художнику достаточно совсем немного, чтобы он сменил имидж, превратившись из Каравая в Кисель.

Крюк, конечно, ибо Малая Бронная слобода совсем рядом, а мне придется ехать в противоположную сторону, но это как посмотреть. Я же все равно собирался к Баруху, чтобы узнать, как обстоят дела у царского кредитора – вернул ему Дмитрий деньги, прислушавшись к моей рекомендации, или нет.

Вот заодно, после того как избавлюсь от Микеланджело, и загляну к нему на Никольскую, а уж потом обратно, к ребятам на Малую Бронную.

Пока мы проезжали Кутафью, миновали мост, ведущий в Кремль, и нырнули под Знаменские ворота, я продолжал уговаривать итальянца отправиться к себе передохнуть перед новыми подвигами, но Караваджо упирался что есть мочи.

Горячая кровь уроженца Апеннин бушевала в нем с неистовой силой, и он явно жаждал приступить к свершению этих самых подвигов немедля, не откладывая ни минуты, поэтому бросить его в таком буйном состоянии я не решился.

Ладно, авось до Китай-города рукой подать.

Я проехал мимо Троицкого подворья, хмуро покосился на свой терем и уже повернул коня в сторону Никольских ворот, как тут кто-то звонко окликнул меня:

– Рад видеть тебя в добром здравии, князь-батюшка! – И тут же, несколько растерянно: – Да неужто и к себе не заглянешь? А князь Дуглас уж повелел дворне столы готовить да припасы с медами из подклетей вынимать.

Голос был знакомым. Обернулся – так и есть, Багульник. И как он только ухитрился не просто почуять мое приближение, но и успеть выскочить за ворота?!

Впрочем, чутье у него всегда было отменным. Именно за него я и поставил бродячего спецназовца наблюдателем не куда-нибудь, а в Кремль, для конспирации назначив своим дворским.

– Некогда, – суховато бросил я, но, чуть помедлив, остановился и повернул коня к парню. Он-то ни в чем передо мной не виноват, так что смягчил тон, улыбнувшись и пояснив свою торопливость: – Дел очень много, вот и получается, что хлопоты твои напрасны.

– До вечера отложить? – уточнил Багульник.

– Едва ли, – поправил я его, вспомнив, что уже договорился с Хворостининым о ночлеге. – Может, как-нибудь на днях, если успею управиться, а коли нет – не обессудь. Лучше сам ближе к вечеру загляни ныне… – И, не договорив, кивнул, указывая назад, в сторону Знаменских ворот.

Уточнять ни к чему – парень и без того прекрасно знает, где наша явочная квартира, так что орать об этом на всю улицу не стоит.

Я еще не знал, что все выйдет совершенно иначе и добраться до Малой Бронной мне в этот вечер не суждено.

Мы с Микеланджело даже не заглянули на кружечный двор, не дойдя до него буквально полметра. Кони уже были привязаны к имеющейся подле двора коновязи, и мы двинулись к нему, как тут у самой двери меня остановила… вонь.

Я вообще-то человек не брезгливый – армия отучает от многих вредных привычек, в том числе и от этой, а если что-то и осталось, то за полтора года пребывания в семнадцатом веке и эти остатки давно улетучились, испарились, исчезли.

Но это я так предполагал.

Оказывается, не до конца, потому что, когда дверь распахнулась и на меня повеяло ароматами кружечной избы, все съеденное и выпитое у Хворостинина сразу же запросилось наружу, ибо палитра разнообразных ароматов была раз в десять сильнее того, что близ выгребной ямы, и примерно такой же по степени противности.

К тому же преобладающей в этой гамме была какая-то сладковатая тухлятина. Полное ощущение, что несостоятельных алкашей убивают, а трупы в назидание прочим оставляют на всеобщее обозрение недельки эдак на две, и сейчас там за дверью скопилось не менее пяти-шести несвежих покойников.

Вынырнувший из-за двери бродяга, голый по пояс и даже без нательного креста, поглядел на меня мутными глазами, осоловело икнул и невозмутимо подался прочь, используя для передвижения все четыре конечности – встать на ноги он даже не пытался.

Словом, после всего этого заходить внутрь мне расхотелось вовсе.

Даже ненадолго.

И вообще, за каким чертом мне понадобились эти гнусные забегаловки, напрочь лишенные вентиляции?! Гораздо проще накачать итальянца прямо тут, на свежем воздухе, благо, что фляга у него с собой имелась, да и у меня тоже – спасибо заботливому Ивану, снабдил на дорожку.

Не откладывая в долгий ящик, я подкинул Микеланджело идею устроить молодецкую забаву – кто быстрее осушит свою флягу до дна. Караваджо нахмурился, прикидывая, но затем его лицо просияло, и он, пьяно улыбаясь, согласно кивнул и даже предложил поспорить на два золотых флорина.

Я знал, почему он улыбнулся. По всей вероятности, он вспомнил, что его фляга, в отличие от моей, уже полупуста, поэтому, имея такое преимущество, он был уверен в своей победе.

Я тоже был уверен в том, что Микеле успеет раньше, поскольку пить не собирался вообще, и, пока живописец добросовестно и торопливо тянул медовуху, я только имитировал этот процесс, поднеся свою посудину ко рту, но заткнув горлышко языком.

– Мой верх! – тяжело дыша, еле выговорил Микеланджело и в качестве доказательства перевернул свою флягу вверх дном, с легкой грустью разглядывая последние несколько капель, которые сиротливо плюхнулись на бревенчатую мостовую, наглядно подтвердив факт моего проигрыша.

Оставалось вздохнуть, грустно развести руками и признать, что с меня причитается.

Тихонько отдав распоряжение Дубцу, чтоб приставил человека для контроля за художником, дабы поддержать, когда ему откажут ноги, я облегченно вздохнул и, досадливо отмахнувшись от подведенного мне коня – до дома купца от силы полсотни метров, – предложил Микеланджело пройтись пешочком, уверенный, что он ни за что не дойдет.

Однако не дошел никто.

Всего через несколько метров пришлось притормозить. Причиной остановки была совсем юная девушка, которая неожиданно вынырнула откуда-то из-за угла буквально в объятия к живописцу, шедшему впереди всех.

Пьяный итальянец вытаращился на нее, соображая, что к чему, затем радостно улыбнулся, но обнять девушку не успел – она тут же рванулась прочь и испуганно уставилась на него, а потом на меня.

Вид у нее был тот еще. Платок съехал на затылок, левый рукав белой рубахи разорван, лямка сарафана приспущена с плеча, по щекам градом слезы.

– Да господи, и там ляхи и тут… – простонала она. – Куды же мне бечь-то?! – И бросилась было обратно, но почти сразу остановилась – из-за все того же угла вынырнула погоня.

Возглавлял ее шляхтич Липский, который мне хорошо запомнился еще по Путивлю. Будучи не столь внушительных габаритов, как пан Станислав Свинка, – скорее уж напротив, он держался в тени, но кто его кумир, догадаться было несложно. Липский всегда глядел на пана Станислава открыв рот, первым угодливо хохотал над его дурно припахивающими шуточками, да и сам старался вести себя соответственно.

Правда, после того как Свинка вызвал меня на поединок и был на нем бесславно убит спустя всего несколько секунд, Липский поутих, но солдафонских шуток пана Станислава не забыл и ныне явно собирался претворить одну из них, касающуюся московских баб, в жизнь.

Был поляк расхристанным, из-под расстегнутого куцего кафтана виднелся ворот грязной рубахи, вдобавок чем-то изрядно заляпанный. Судя по раскрасневшейся роже, на грудь, перед тем как перейти к молодецким шляхетским забавам, он принял изрядно.

– А-а-а, вот ты где! – весело заорал Липский и небрежно махнул в нашу сторону рукой, очевидно принимая с пьяных глаз Микеланджело и прочих за своих коллег-ландскнехтов. – Дзенькую, панове, но далее я уж и сам как-нибудь. Ну что рожу-то воротишь, будто паненка какая, – начал он подступать к девке.

Та испуганно прижалась к деревянному тыну и еще раз огляделась в надежде позвать кого-нибудь на помощь, но тщетно. Столица еще спала или только-только пробуждалась от сладкой послеполуденной дремы, так что на улице, кроме нас, не было ни души.

Меж тем следом за Липским из-за угла вынырнули шесть или семь его разудалых напарников. Выглядели они схоже, разве что не были столь расхлябаны, зато точно так же пьяны и, едва появившись, принялись дружно подбадривать своего товарища.

Впрочем, тот особо в этом и не нуждался, поскольку незамедлительно перешел к решительным действиям, попытавшись задрать девушке подол сарафана, а когда та вцепилась в его руку и, очевидно, поцарапала ее, взревев, наотмашь хлестанул ее другой рукой по лицу.

Второго удара не последовало – я на замахе перехватил руку Липского за запястье и сурово предупредил:

– Не трожь! И извинись!

Вообще-то надо было бить сразу, но уж очень миролюбивое настроение было у меня в тот момент и затевать свару ужасно не хотелось. К тому же я был уверен, что Липский, стоит ему меня вспомнить, немедленно извинится, памятуя, что я учинил с его кумиром Свинкой в Путивле.

Но тут подоспел Микеланджело.

– Ты… синьорину… по лицу?! – возмущенно заорал он и недолго думая заехал ему в рожу.

Бил художник старательно, от души, но удар получился слабенький, все-таки Караваджо был изрядно пьян, так что худощавый Липский только отшатнулся.

Шляхтич бы вовсе не упал, но поскользнулся на бревенчатой мостовой, а пока пытался сохранить равновесие, то, шатаясь, отвалил на пару метров, но все-таки рухнул, приземлившись на задницу.

Его сотоварищи моментально стихли и принялись озадаченно таращиться на происходящее, не понимая, что за дела. Ну да. Правильно врачи говорят, что алкоголь изрядно тормозит реакцию.

Правда, я и сам был под градусом, хотя и не таким высоким, как эти польские орлы, иначе нипочем бы не допустил, чтоб тот вообще успел ударить девушку.

Пока шляхтичи толпились подле сидящего Липского, начав его подкалывать, Микеланджело, не теряя даром времени, галантно протянул девушке руку. Та испуганно уставилась на нее.

– Не бояться, – ободрил он.

В ответ она отчаянно замотала головой.

– Погоди, старина, – отодвинул я его, понимая, что в настоящий момент живописец выглядел не совсем подходяще для знакомства, и, улыбнувшись девушке, ободрил ее:

– Он правду говорит – бояться нас не надо. Ты…

– Пес! – взвизгнул Липский, не дав мне договорить, и кочетом налетел на Караваджо.

От хлесткого удара шляхтича пришла очередь итальянца укладываться на бревенчатую мостовую. Но и сам поляк тоже недолго оставался на ногах, поскольку я рывком развернул его к себе и, когда его мерзкая рожа с изумленно моргавшими глазками оказалась передо мной, въехал по ней, метя снизу вверх.

Бил старательно, от души, так что худощавый Липский слегка аж подлетел, а уж потом спикировал, вторично растянувшись на грязных бревнах мостовой.

Вдобавок упал он столь неудачно, что изрядно ударился затылком и даже не пытался подняться. Более того, из-под его головы тут же показалось небольшое темное пятнышко, которое на глазах стало увеличиваться в размерах.

– Так, кажется, мирные переговоры скоропостижно скончались, не успев начаться, – пробормотал я себе под нос и, повернувшись к девушке, мрачно поинтересовался: – Ты откуда взялась-то, рыженькая? Звать-то хоть тебя как?

– Ржануха, – тихо, еле слышно выдавила девушка.

Ну что ж, имя действительно подходящее, судя по русым волосам, своей легкой рыжинкой и впрямь напоминающим спелую рожь.

– Ой как не вовремя ты тут появилась, Ржануха, – посетовал я и спокойно порекомендовал: – Ну а теперь уходи, да побыстрее, а то эти паны вот-вот придут в себя и кинутся в драку, так что лучше тебе в это время быть где-нибудь подальше. – И шагнул в сторону, освобождая ей проход.

Та послушно часто-часто закивала головой, зачем-то принялась суетливо водружать на место сползшую с плеча лямку сарафана и, медленно переступая ногами, по-прежнему не сводя с меня перепуганного взгляда, двинулась вбок, скользя спиной по бревнышкам тына.

– Как итальянец? – спросил я у склонившегося над Микеланджело Дубца.

– Глаз не открывает и… храпит, – удивленно пожал плечами тот.

Я улыбнулся. Вот же свалился на мою голову апеннинский орел. Заварил кашу и тут же на боковую. Силен, бродяга, что и говорить. Впрочем, если сейчас начнется драка, то оно и к лучшему – пусть спит.

– Ты же убил его, пся крев! – возмущенно заорал один из склонившихся над неподвижно лежащим Липским шляхтичей, демонстрируя мне красную от крови руку.

Я удивленно пожал плечами. Вообще-то я не Шварценеггер и не Ван Дамм, чтоб вот так, с одного удара. Не иначе как мужику не повезло – неудачно приложился головой при падении.

Кстати, позже мое первоначальное предположение полностью подтвердилось – Липский действительно угодил затылком на сучок. Но это было потом, а пока оставалось лишь сплюнуть и небрежно заметить:

– На Руси про таких сказывают «во пса место», ибо он только что ударил женщину, а потом моего друга.

– Во пса?.. – озадаченно протянул второй, явно не понимая смысла сказанного мною и напрочь проигнорировав вторую половину фразы.

Кажется, я погорячился. Ладно, сейчас растолкую, в чем вина шляхтича, хотя они вообще-то и сами все видели, однако сделать это не успел. Кто-то из ратников, стоящих за моей спиной, перевел:

– Собаке собачья смерть.

– Собаке?! – взревел первый и потянул саблю из ножен.

Сзади послышался приятный уху аналогичный мягкий шелест извлекаемых клинков – мои гвардейцы не стали дожидаться команды воеводы.

– Первыми не начинаем, но… засапожники достать, – бросил я и хотя положил руку на эфес, но извлекать саблю из ножен не спешил.

Честно говоря, драка вообще не входила в мои планы. Козел наказан по заслугам, так чего теперь лезть в бутылку. Эти, конечно, тоже недалеко от него ушли, но лучше заняться их воспитанием как-нибудь в другой раз. Поэтому, собираясь погасить словесную перепалку в зародыше, я поднял левую руку вверх и увесисто произнес:

– Я князь Мак-Альпин и хочу…

Но это единственное, что мне удалось сказать, поскольку в следующее мгновение ляхи кинулись в атаку.

Дрались они несколько бестолково, да и чего иного ожидать от пьяных, но длилась эта бестолковость недолго – на удивление быстро они пришли в себя и насели всерьез.

Ох, не зря народная мудрость гласит, что мастерство не пропьешь. От себя добавлю, что даже если очень постараться, то все равно определенная доля останется. У этих ее осталось где-то на три четверти, но моим гвардейцам хватило и их.

Нет, поначалу бой шел на равных – сказывались два наших преимущества. Во-первых, и я, и мои люди были куда трезвее их, а во-вторых, имели возможность парировать некоторые сабельные удары засапожниками, коих у поляков не имелось.

Но тут к ним спустя всего пару минут из-за того же угла – рожает он их, что ли?! – подоспела помощь. Вынырнувшая группа шляхтичей ничего не спрашивала и в суть конфликта не вникала. Хватило увиденного – «наших бьют», – и вскоре мы уже отбивались от вдвое превосходящего по численности врага.

Дело приняло весьма неприятный оборот.

Правда, чуть погодя подоспела помощь и к нам, но в куда меньших размерах. Вначале подлетел оставленный возле коновязи Курнос, а затем еще один всадник, но без оружия.

Это был… Квентин.

Осадив свою лошадь, он несколько секунд глядел на происходящее, не зная, что предпринять, поскольку сабли с собой этот балбес не прихватил, но затем поднял коня на дыбы и отчаянно ринулся на шляхтичей.

Безоружный!

Те шарахнулись в разные стороны от азартно хлещущего по ним плетью всадника, но длилось их замешательство недолго. Едва я и мои гвардейцы устремились вперед, чтобы помочь шотландцу, как тот вдруг как-то по-детски ойкнул, согнулся, а в следующее мгновение кулем свалился с седла.

Я яростно взревел, ринувшись в атаку и уже не оглядываясь по сторонам, есть ли прикрытие. Гвардейцы действительно не оставили меня одного, последовав за своим князем, но это было неправильно. Более того, почти самоубийственно, и после того, как безудержная злость чуть приутихла, я приказал отступить, пятясь к тыну, но…

Первым, схватившись за грудь, пошатнулся и неловко осел на мостовую Пепел. Вторым охнул, держась за правый бок, Изот Зимник, а спустя еще минуту вышли из строя Кочеток и Зольник. Только Курнос пока продолжал кое-как отбиваться, силясь удержаться на ногах, но, по сути, мы остались вдвоем с Дубцом.

Нет, шляхта к тому времени тоже понесла потери – семеро лежали на мостовой. Кто бездыханный, кто стонал от боли, а один вообще катался по бревнышкам, ухватившись за пах.

Согласен, пинок в причинное место острым носком сапога, наверное, не предусмотрен рыцарскими правилами поединка, но у меня было оправдание – рыцарей я перед собой не видел.

Ни одного!

Правда, дрались ляхи хорошо. Пожалуй, даже чересчур хорошо. Увы, но лишь теперь до меня стало доходить, что я за последнее время слишком обнаглел от везения, а после сражения на волжском берегу вдобавок изрядно переоценил силы своих гвардейцев.

К сожалению, как выяснялось сейчас, ляхи владеют саблями не только лучше ратных холопов Шереметевых и Голицыных, но и, как ни прискорбно это сознавать, куда лучше моих ребяток.

Плюс превосходство в физической силе: все-таки у тридцати – тридцатипятилетнего мужика ее побольше, чем у моих восемнадцати – двадцатилетних.

Сейчас на нас продолжали наседать еще семеро, и если что-то не предпринять, причем немедленно, то в следующую минуту предпринимать будет уже некому.

Это я тоже понимал.

Пока выручало то, что наш обороняющийся полукруг изрядно сузился, и потому наседающая семерка мешала друг другу, не в силах одновременно атаковать на столь узком пространстве. Но надолго ли?

Вот только ничего придумать у меня не получалось. Во всяком случае, пока.

Глава 27

Первое народное ополчение

Что-то изобрести я так и не успел, ибо в тот же миг, как охнул Курнос, пропустивший еще один выпад от маленького светло-русого усача, в отдалении раздалось яростное «Бей!» и топот множества ног.

Я вскользь бросил беглый взгляд в сторону Пожара, откуда летела в нашу сторону разъяренная толпа, вооруженная чем попало. Вон там в руках у кого-то коса, а там здоровенная жердь, а у квадратного здоровяка, бегущего впереди, вообще топор, от широкого лезвия которого во все стороны летят веселые солнечные зайчики.

Прямо первое народное ополчение, да и только.

«Кажется, сейчас нам тут всем мало не покажется», – промелькнуло у меня в голове, но и бежать, увлекая за собой Дубца, тоже было нельзя. Оставались еще четверо гвардейцев, точнее, пятеро – Курнос тоже привалился к забору, и бросать их…

К тому же имелся Микеланджело, который был одет пусть и не так, как ляхи, но по-иноземному, а кто тут будет разбирать особенности польских и итальянских одежд. Правда, он лежал, но его безмятежный храп…

Пришлось сделать единственное, что только возможно в такой ситуации. Вытянув руку с саблей в направлении растерянно стоящей перед нами шестерки шляхтичей – еще один, согнувшись, тоже прилег к остальным, я в свою очередь хрипло завопил:

– Бей!

Как ни удивительно, но нападающие послушались. Во всяком случае, ни один не попытался хотя бы замахнуться на меня, не говоря уж о том, чтобы ударить, и все старательно огибали нас с Дубцом, норовя пролезть в куча-малу.

Думается, что ляхов подвела возможность выбора.

Если бы не было альтернативы, то есть возможности удрать к себе, а я обратил внимание, как они растерянно оглядывались на высокую башню Посольского двора, видную даже отсюда, они бы приняли бой и тогда, возможно, уцелели бы. Но они начали колебаться, не зная, что лучше предпринять, и потому их буквально размазали по бревнышкам мостовой, после чего… угрожающе повернулись к нам.

Учитывая, что народ горит от азарта и опьянен победой, надо было снова что-то изобретать, причем опять-таки немедленно. Иначе запах крови, затуманившей мозги – вон как у стоящего впереди бородача раздуваются ноздри, словно нанюхался кокаину, – поведет их в очередную атаку. И тут без вариантов – раскатают так, что потом не отскребут.

– Молодцы! – рявкнул я что есть мочи, кивком поблагодарив расторопного Дубца, который, пользуясь паузой, успел наскоро перетянуть у плеч обе мои окровавленные руки, и тут же с легкой укоризной осведомился у толпы: – Вот только как теперь нам перед государем ответ держать за содеянное?

Однако дать понять, что все мы сейчас на одной стороне, и вообще, враги повержены до последнего человека, не совсем получилось, поскольку тот самый бородач с раздувающимися ноздрями, набычив голову, сурово заметил в ответ:

– Погодь пока с государем. Допрежь поведай, чей ты сам будешь? Часом не ихнего роду-племени? – И мотнул головой в сторону покойников.

– Какой же он ихний, дядька Микола, ежели дрался супротив? – резонно возразил молодой парень с оглоблей в руках.

– А ты не встревай, сопля! – буркнул бородач и саркастически хмыкнул. – Дрался… Девку не поделили, вот и дрался. А ежели бы она вон ему попалась, глядишь бы и… – Он угрожающе засопел, и тяжелый топор в его руках стал медленно подниматься, застыв на уровне плеча.

«Не иначе как из мясников», – предположил я, завороженно глядя на увесистое орудие, весьма схожее с бердышом, только рукоять несколько короче, зато широкое лезвие точь-в-точь, но сразу спохватился, что думаю совсем не о том.

Если топор, с которого продолжали одна за другой стекать на мостовую крупные, тяжелые темно-красные капли, поднимется еще эдак сантиметров на тридцать, то…

Я стряхнул с себя оцепенение.

– Меня звать… – в очередной раз попытался я представиться и вновь не успел.

– Да ты чаво мелешь-то, Микола?! – раздалось из дальних рядов.

Бородач недовольно оглянулся. Из толпы, бесцеремонно расталкивая народ, вынырнул худощавый мужичок. В руках у него ничего не было – и то хорошо.

– Нешто не признал до сих пор?! То ж князь Федор Константиныч! Он у нашего царевича завсегда близ правого плеча стоял, егда тот свой суд чинил. – Назидательно повторил: – У правого плеча, дурья твоя голова. – И ко мне: – Неужто тебя, княже, сам царевич прислал, заслышав, что от ентих поганцев уж никому житья в Москве не стало?

Памятуя о пиар-кампании, но и не желая нахально врать, я неопределенно передернул плечами – пусть понимают так, как им хочется.

– Таперь и сам зрю, что князь. И что у правого, тож памятую, – проворчал бородач.

«И какая разница, у левого или правого плеча я стоял? – вяло мелькнуло в голове. – Или постой – там где-то за одним ангел маячит, а за другим…»

Меж тем топор Миколы вновь опустился к ноге, да и капать с него вроде бы перестало. Или нет? Почему-то мне показалось очень важным точно выяснить это, и я прищурился, уставившись на лезвие.

Нет, точно перестало. А раз так, значит, и кровь сегодня, как я загадал, больше литься не будет.

– Да ты не хмурься, княже, – смущенно покаялся Микола, неверно истолковав мой взгляд. – Ну не разглядел я тебя, прости уж, чего там. У меня очи сызмальства худовато видят, а из дальних рядов лика и со здоровыми зенками не углядеть, так что не серчай. А мы к тебе завсегда с уважением, потому добро помним, и яко ты Федору Борисычу по справедливости судить подсоблял, тож нипочем не забудем. А тебя что ж, и впрямь царевич прислал?

– Да кто ж окромя него?! – возмутился на недогадливого бородача мужичок. – Чай, князь завсегда близ царевича, а не токмо на судилищах, вот и доверил ему престолоблюститель вернуться, чтоб, значит…

– Мне девка нужна, – отрывисто произнес я, перебивая мужичка и силясь припомнить ее имя, так некстати вылетевшее из головы, но подсказал встрепенувшийся бородач:

– Ржануха, что ли? А на кой ляд тебе моя братанична? – И он вновь насторожился.

– Видоком будет, – устало пояснил я, – а то государь не поверит, что не я и не мои люди первыми все это начали. – Напомнив: – За побоище-то ответ придется держать.

В задних рядах кто-то испуганно ойкнул – кажется, стало доходить, что за удовольствие отправить полтора десятка ляхов на тот свет действительно придется расплачиваться.

А если допустить, что кое-кто из погибших состоит на государевой службе, что по закону подлости не просто вероятно, но скорее всего, тут хоть совсем караул кричи.

Навряд ли разодранный у девки рукав рубахи и багровую от оплеухи щеку Дмитрий посчитает достойной причиной убийства своих людей.

Тот же Дворжицкий и прочие как пить дать потребуют довесок, и тогда на вторую чашу весов, чтобы их уравновесить, понадобится положить головы.

Желательно отрубленные.

Я нахмурился, щурясь и не понимая, что происходит. Только что передо мной стояло не меньше полусотни. Каким образом это число убавилось за последнюю минуту чуть ли не на половину, если учесть, что убегающих я не видел?

Испаряются они, что ли?

– Девку сюда, – устало повторил я оставшимся. – И стрельцов объезжих покличьте.

– Да мы… – замялся бородач. – У государя, конечно, суд тоже, поди, правый, токмо…

Я усмехнулся и поудобнее оперся на саблю.

– У меня перед глазами все плывет, так что никто из вас мне не запомнился и опознать я никого не смогу, – предупредил я их и только теперь, спохватившись, ринулся к тому месту, где лежал Дуглас, расталкивая испуганно шарахавшихся с моего пути людей.

Шотландец лежал всего в десятке шагов от тына, где мы начинали бой и где его заканчивали. Вид безмятежный, в одной руке плеть, а в другой почему-то зажат какой-то листок, и, судя по всему, это стихи.

Нашел с чем кидаться в бой.

Ах, Квентин, Квентин…

Он же поэт.

Он же влюбленный.

Он же… предатель.

Не обращая ни на кого внимания, я склонился над шотландцем, хотя все знал и без того, потому что на губах его застыла улыбка. Почему-то именно она и стала для меня самым главным доказательством, что это конец и ничего уже не исправить.

Еще надеясь на какое-то чудо, я приложил руку к его груди, а потом к шее. Так и есть: сердце не бьется и пульса тоже нет. Теперь Дуглас ушел в небытие окончательно и навсегда.

Куда? Да к звездам, куда ж еще улетать душам поэтов, так что все произнесенное мною надо употреблять в прошедшем времени – «был».

Был поэтом.

Был влюбленным.

Был пре…

Нет, этого слова я больше никогда не произнесу!

Минутная вспышка лютой ревности, особенно если умело разжечь ее, добавив побольше дров-подозрений, порою заставляет совершать безумства куда хуже.

К тому же шотландец сразу и искренне раскаялся в содеянном, и не просто раскаялся – он же хотел попросить у меня прощения, причем дважды – едва закончилось судебное заседание и второй раз сейчас.

Но он рассчитывал, что я загляну в свой собственный терем, а я проехал мимо, и тогда Квентин, узнав от Багульника, что, возможно, я не появлюсь в нем вовсе, недолго думая опрометью бросился следом за мной.

Только поэт в семнадцатом веке может так спешить, что даже не захватит с собой ни пищали, ни сабли, и, оказавшись на месте схватки, не зная как помочь другу, просто направит коня на его врагов.

Безумец? Ну да, кто ж спорит. Поэты, они вообще не от мира сего, а влюбленные – тем паче.

– И еще Пепел, – тихо произнес кто-то над моим ухом.

Я поднял голову и посмотрел на стоящего позади меня Дубца, за спиной которого никого из горожан уже не было – как корова языком слизнула.

– Что? – переспросил я.

Он повторил.

Я рассеянно кивнул, уточнив:

– А остальные?

Он пожал плечами:

– Раны у Курноса и Кочетка я перетянул, чтоб кровью не изошли, ну и прочим тож, но все одно – надо бы их к лекарю, да побыстрее. Зимник вовсе худой, да и Зольнику тоже изрядно досталось. А ентот… Каравай… все храпит…

– Счастливчик, – вздохнул я и горько усмехнулся, протягивая руку и указывая Дубцу перед собой. – К лекарю, говоришь… Вон уже бегут… лекари. – И до крови прикусил губу, окончательно приводя себя в чувство.

Со стороны Посольского двора, где сейчас жила большая часть поляков, действительно уже бежали к нам люди. Настрой у них, судя по сверкающим клинкам сабель, был самый решительный, следовательно, предстояло их как-то остановить, а потому вновь не время и не место предаваться печали.

Потом, если… выберусь живым из этой заварушки.

Я тяжело поднялся с колен и еще раз оглянулся в сторону Пожара. Улица позади меня оставалась безлюдной, будто никого и не было. Из стоящих – я и Дубец, из лежащих еще пятеро, если считать безмятежно храпящего Караваджо, из умолкших навеки – двое.

Ах да, плюс шляхтичи, но их, признаться, лень считать, да и какая разница, если ясно, что ответ придется держать за всех разом, сколько бы их тут ни валялось.

И кому держать этот ответ – тоже ясно.

В этом мире вообще все ясно, понятно, легко и просто. Хотя не во всем, не всегда и не для всех, но такие тупые, как я, – исключение, ибо они долго не живут.

Бегущие, которым до меня осталось метров пятнадцать, а до своих, лежащих на бревнах мостовой, на пять-шесть меньше, уже все увидели в подробностях.

Судя по их ошеломленному виду, стало ясно, что время у меня есть, но очень и очень мало, потому что при виде этих самых подробностей – разрубленных голов, распоротых животов с раскиданными кишками и прочего – спрашивать меня, в чем дело, никто не станет, тем более никого из путивльских знакомцев среди них нет, а значит…

Или станет?

На миг мелькнула надежда, что время потянуть удастся, поскольку они еще не знают – вдруг я дрался на их же стороне, но только уцелел.

Нет, врать я не собирался, но если очень подробно и обстоятельно начать рассказывать о случившемся, то вполне можно дождаться прибытия стрельцов, а там…

Однако к столпившимся у места побоища полякам прибавлялись все новые и новые, а среди них был и тот, кто десять или пятнадцать минут назад находился среди дерущихся. Он единственный не растерялся и вовремя успел принять правильное решение сделать ноги без всяких колебаний, за счет чего и сумел улизнуть.

Несколько секунд я еще надеялся, что ошибаюсь, но потом понял, что это точно он. Во время своего бегства шляхтич пару раз споткнулся, чуть не упал, отбросил в сторону мешающую ему саблю и оглядывался на толпу – не бегут ли за ним, так что лицо его мне хорошо запомнилось.

Оно и кривилось сейчас, в точности как тогда, разве только по другой причине. Пятью, десятью или пятнадцатью минутами ранее это было вызвано страхом, а сейчас – ужасом.

Единственное, что я не понял, так это почему он вместо того, чтобы дать стрекача по прямой, устремился вновь за угол? Может, рассчитывал сбить возможную погоню со следа?

Впрочем, молодец, что завернул. Если бы не эти его странные обходные маневры, поляки прибежали бы куда раньше, когда здесь еще бесновалась толпа. Хотя и неизвестно, к добру это или к худу, особенно учитывая, что меня только что выпустили из темницы, а я, получается, тут же собрал эдакое народное ополчение и рванул под флагом защитника святой Руси на улицу Никольскую, где и вступил в славное сражение.

Что сообщил шляхтич своим, забежав в широченные ворота Посольского двора, – не знаю, но догадываюсь, тем более что ляхам-то я как раз представиться успел. Сейчас он укажет им на меня как на виновника, и…

– Дубец, встань сзади и прикрой мне спину, – приказал я, изготавливаясь, и мне почему-то припомнилась трапезная терема на старом подворье Годуновых и то утро, когда я еле-еле успел на выручку царевичу.

Странно, что оно всплыло в памяти. Наверное, потому, что я сейчас отдал своему гвардейцу точь-в-точь такую же команду, как тогда Федору. Может, и не дословно, но по смыслу один в один.

Вот только тогда было шесть или семь стрельцов, ну плюс двое бояр – все равно терпимо, а сейчас три десятка, и на победу я не рассчитывал. Выстоять против такого количества шляхтичей не под силу никому, даже самому рэмбистому Рэмбе.

Но и умирать мне было никак нельзя, а потому…

Прибежавшие продолжали стоять, оцепенело взирая на изуродованные тела. Единственный уцелевший тоже пока помалкивал, не в силах отвести глаз от убитых.

Оно и понятно – ему ведь жутче всех прочих. Его товарищи ужасаются просто от увиденного, а этот сейчас невольно примеряет смерть, свистнувшую косой близ его виска, на себя, а это куда страшнее.

– Вот он!

Ой-ой-ой, какой у нас тонкий голосок. Или фальцет тоже со страху?

– Этот все и затеял!

Фу как невежливо тыкать пальцем в человека.

Жаль, не научила тебя мама-шляхтянка, что надлежит указывать всей пятерней, особенно когда перед тобой не просто человек, а шкоцкий рыцарь и притом цельный князь, да еще королевского роду.

– Он все и начал! Первым Липского, а опосля…

Беда с этим воспитанием. Воистину, верно говорят: «Врет как очевидец». А ведь прекрасно видел, кто начал первым… И даже не тот, кто храпит, а…

Между прочим, лжесвидетельство, если по Библии, и вовсе смертный грех. Вот только чудно получается – совершил его этот невзрачный запыхавшийся поляк, а расплачиваться за него в строгом соответствии со Святым Писанием, то есть своей жизнью, придется мне.

А где же справедливость?!

Впрочем, в жизни ее вообще очень мало, потому народ и реагировал с таким энтузиазмом на наши с Федором спектакли, которые мы устраивали жителям столицы.

Кстати о жителях. Вообще-то могли бы прислать помощь. Или я опростоволосился, забыв про стрельцов и попросив прислать только девку? Не помню. У меня и имя девки опять, как назло, выскочило из головы.

И сразу подумалось, что лучшее средство от склероза, равно как от перхоти, мигрени и прочего, мне сейчас предоставят. А о чем еще думать, когда шляхтичи как по команде дружно шагнули вперед, в упор глядя на меня, а в глазах у них такое, что…

– У меня нет топора! – громко произнес я, указывая на обезглавленное тело.

Так, приостановились, переглянулись.

– Пану Свинке ты, помнится, и сабелькой голову, почитай, начисто от плеч отделил, – вдруг раздался угрюмый голос одного из шляхтичей.

Выходит, зря я расстраивался – есть тут и «путивльские сидельцы». Вот только теперь получается, что лучше бы их не было вовсе, особенно с такой хорошей памятью.

– Но я воин и князь, а не мясник, чтоб учинить такое, – кивнул я в сторону еще одного, с распоротым животом и безобразно раскиданными потрохами.

И вновь остановка. Только надолго ли?

– Он простолюдинов и позвал, – вновь раздался тонкий голос.

Ах ты ж скотина!

Понимаю, что у страха глаза велики, но не до такой же степени, чтобы увидеть то, чего вовсе не было.

– И как же это я ухитрился сбегать с поля боя за московским народом? – Я еще пытался воззвать к голосу логики, но куда там.

Воистину, когда говорят эмоции, до разума достучаться невозможно, а уж когда они истошно воют, вот как сейчас, то…

Я зло ухмыльнулся, горделиво выпрямился и мысленно ободрил себя: «Помни, что сдаваться без боя на милость победителя стыдно, а на милость озверевшего победителя вдобавок еще и глупо. И вообще, князю Федору Константиновичу Россошанскому не пристало оправды…» И чертыхнулся – надо же так все спутать!

Хотя какая разница?! Главное ведь не в том, князь или нет, и Константинович я или Алексеевич – это никого не волнует. Просто… запретили мне умирать, а потому…

Помнится, Михай Огоньчик советовал мне, вступая в бой с несколькими противниками одновременно, начинать с…

Так, что-то я не пойму причины вашей очередной остановки, господа. Вроде бы больше не приводил никаких доводов, так в чем дело? Мы будем сегодня драться или как?

И тут же из-за моего правого плеча раздался голос ангела:

– Княже, стрельцы сюда скачут…

Да знаю я без вас, что он принадлежал Дубцу! Ну и что?! Слова-то все равно ангельские.

Глава 28

Я за все в ответе

Подъехавших к месту происшествия стрельцов было немного – всего пятеро, – но ситуацию они изменили будь здоров!

Во-первых, были они при пищалях и конные, а атаковать всадника, будучи пешими, ляхи не умели, да им и нечем. Тут нужны не сабли, а копья, на худой конец – бердыши, а они в наличии хоть и имелись, но опять-таки у самих стрельцов.

Ну и, во-вторых, сам факт их появления. Кидаться на государевых людей, осуществляющих надзор за порядком в столице, – перебор даже для поляков, привыкших к безудержной вольнице.

Словесная перепалка, чтобы обойтись без этой самой драки, тоже ни к чему не привела – русские ратники были настроены решительно и просто так отдавать на растерзание ляхам ни меня, ни моих людей не собирались.

Это наглядно доказал старший пятерки десятник Щур, который в первую же минуту кивнул своим подчиненным, и они впятером обогнули меня с Дубцом, прочно закрыв таким образом от беснующихся ляхов.

Ответные аргументы Щура были просты и немногословны. Человек, который всегда помогал царевичу вершить правосудие, одним этим заслуживает ныне как минимум справедливого судебного разбирательства.

– К тому ж покамест неведомо, кто во всем повинен, – веско добавил он и, даже не повернувшись ко мне, чтобы спросить, невозмутимо продолжил: – Вот тут князь Федор Константиныч уверяет, будто ляхи сами первыми учали, и я ему верю, ибо не припомню, чтоб у него словцо с дельцем враскорячку ходило.

– А мне веры нет?! – возмущенно выкрикнул уцелевший шляхтич.

Щур явно не имел склонностей к дипломатии, поэтому, окинув презрительным взглядом фигуру поляка, насмешливо сплюнул и отрезал:

– Нет! – Но сразу пояснил: – Как можно верить тому, кто бросил в беде своих товарищей? Опять же по-любому видок на видока, выходит. Тут и царевичем быть не надо, дабы уразуметь, что у каждого свой интерес.

Поляки растерянно загудели, обсуждая, что теперь делать, а Щур, по-прежнему не собираясь слезать с коня – так-то оно куда грознее, – повернулся ко мне и… заговорщически подмигнул, приглашая оценить, как ловко он им врезал.

Я слабо усмехнулся в ответ, отходя от недавнего и продолжая удивляться, как круто кидает меня этот мир туда-сюда на своих волнах. То над головой зависает девятый вал, а то почти сразу вслед за ним не просто затишье, но и удача.

Ведь даже сейчас все могло бы быть иначе, если бы вместо Щура объезжую службу на Пожаре возглавлял иной десятник, который вполне мог струсить – вон сколько шляхты собралось, почти полсотни, а со стороны Посольского двора все бегут и бегут новые люди.

А все дело в том, что Щур очень хорошо видел наши с Федором судебные заседания.

Он не возглавлял оцепление – десятник для этого слишком мелкая сошка, – но именно сотня, где командовал громадина Чекан и в которой Щур нес службу, постоянно дежурила на них, будучи основной.

Вторая сотня оцепления была, как говорится, с бору по сосенке. Десяток из одного приказа, как тут именуют стрелецкие полки, десяток из другого, десяток из третьего и так далее. Словом, строго согласно плану пиар-кампании, чтобы все ратные люди, где бы ни служили, все равно в подробностях знали, как добр, как умен, но главное – как справедлив царевич.

Но пиар пиаром, а следить за порядком тоже надо, и лучше, если этим займутся одни и те же люди, для которых эта охрана станет привычным делом, поэтому сотня, где служил Щур, была бессменной, чем Ратман Дуров – голова полка, куда она входила, безмерно гордился.

Кстати, сам десятник даже как-то раз подходил ко мне вместе с еще пятью парнями из своей сотни и, с трудом выговорив непривычное слово «гвардия», попросился на службу.

Я с сомнением покосился на его изрядно припорошенные сединой волосы, но отказывать не стал, сказав, что подумаю и через три дня дам ответ.

Аккуратно собрав данные на всех шестерых – помог Васюк, отец которого продолжал служить в соседнем полку у Федора Брянцева, – я пришел к выводу, что они подойдут, включая и десятника. Как сказал о себе сам Щур, пенек хоть и в летах, но еще крепок и послужит дай бог.

Правда, именно он как раз за ответом не пришел, но, может, это и к лучшему – тогда его сегодня точно бы не было.

Нет, об этом умолчим – ни к чему самому нагонять на себя страхи, тем более их и без того хоть завались.

Меж тем наиболее горячие головы постепенно стали галдеть все громче и громче – тоже мне нашли место для своего коло[80], – и наконец один из них торжествующе завопил:

– Да тут и пан Ивановский, и пан Вонсович, и пан Пельчинский, а они все тоже на службе у царя Дмитрия! – И, подбоченившись, зло осведомился: – Что ж, стало быть, одних государевых людей можно безнаказанно казнить только за то, что они не варварского роду-племени, а нам посчитаться за смерть невинно убитых…

– Здесь Русь! – рявкнул возмущенный Щур, от негодования возвысив голос. – Потому и закон здесь русский. Ежели государевых людей кто изобидел – виноватого непременно к ответу призовут и он получит, что ему следует. – Оглянувшись в сторону Пожара, он удовлетворенно кивнул и с некоторой ехидцей дополнил: – Но ежели они, будучи на службе у Дмитрия Иоанновича, сами заворовались, то… – И повторил уже сказанное мною каким-то получасом ранее: – Во пса место.

Поляки обиженно загомонили пуще прежнего, явно возмущенные эдаким уничижительным сравнением их погибших товарищей, но тут к Щуру прибыла подмога.

Теперь уже меня отделяла от поляков не пятерка, а сразу два десятка всадников, и о том, чтобы отбить меня от них для последующей расправы, не могло быть и речи.

Более того, оглянувшись на загадочный гул, приближающийся издали и вновь со стороны Пожара, я увидел, что к нам направляется целая толпа москвичей.

Десятник с сомнением покачал головой и мрачно уставился на солидно вышагивающего со стороны Посольского двора пана Дворжицкого в сопровождении еще трех человек из числа начальства, которые были мне хорошо знакомы по Путивлю.

Негодующие шляхтичи тут же гурьбой ринулись к своему гетману, пускай и бывшему, а пока они что-то взахлеб объясняли пану Адаму, ежесекундно тыча в трупы поляков, сзади меня раздалось растерянное:

– Да это ж князь Федор Константиныч! – И далее вновь неизменные воспоминания о судах, где я стоял за правым плечом, к которым незамедлительно добавился и мой уход за больным ратником в темнице.

Далась им эта кормежка с ложечки!

Нашлись и добровольцы, кинувшиеся помогать хлопотавшему над ранеными товарищами Дубцу, причем почти незамедлительно оттуда донеслись ахи и вздохи, а чуть погодя и возмущенные возгласы:

– А робяты вовсе младые!

– На детишков длань подняли!

– Да как у них токмо руки не отсохли!

Чуть разрядило обстановку удивленное восклицание:

– А ентот, гля-кась! Думала, кончается уж, хрипит пред смертушкой, а он… храпит!

Молодец, Микеланджело. Пожалуй, пусть и дальше хрипит-храпит, ни к чему будить, о чем я и сказал Щуру. Десятник, подумав, согласился.

Но удивление затесавшимся пьянчужкой прошло быстро, и вновь стало нарастать возмущение:

– А ентого, гля-кась, вовсе убили!

– Изверги!

– Поганцы!

Дальше больше, и вслед за этим посыпались незамедлительные комментарии:

– Приперлись тут к нам на Русь!

– Кто вас сюда звал?!

И в завершение, как кульминация, уже хорошо мне знакомое:

– Бей!

Толпа угрожающе двинулась вперед, но тут же была остановлена зычным окриком Щура:

– Назад!

Почти сразу вслед за этим он перестроил своих людей. Половина продолжала оставаться лицом к полякам, а вторая во главе с десятником развернула коней на сто восемьдесят градусов и угрюмо уставилась на толпу.

– Ну, кому живота своего не жаль?! – зло осведомился Щур у отхлынувшей толпы и уже гораздо тише, пытаясь успокоить, продолжил: – Покамест неведомо, с чего весь сыр-бор начался, а потому допрежь разобраться надобно, чтоб…

– Это как же неведомо?! – сурово осведомился знакомый мне бородач – мясник Микола.

На сей раз топор лежал у него на плече, и лезвие – молодец, хоть догадался помыть – было уже чистым.

Пока чистым.

Правда, догадлив он оказался только наполовину – рубаху, изрядно забрызганную кровью, он сменить не додумался, балда.

– Как это неведомо, когда уж всем давно все ведомо. Вона и видок имеется. Ну-ка, Ржануха, подь сюды!

Из людских рядов робко вышла следом за бородачом та самая девка. То, что она не успела переодеться, меня порадовало.

– Братанична моя, – громогласно объявил Микола, поворачиваясь к толпе. – Братец мой старшой Микифор о прошлое лето помре, а матушки у ее давно нетути, померла ишшо три лета назад, вот я и взял сиротку к себе. Уж и женишка ей справного подыскал. Хошь и невелика у него лавка, ан все ж…

– Ты погоди про лавку, – хмуро перебил Щур. – Про дело сказывай…

– Я и сказываю, – ничуть не смутился бородач и бухнул увесистое: – Прижали в углу мою сиротинушку горемышную да… ссильничать хотели.

Толпа охнула и угрожающе загудела.

– Ты народ не распаляй! – рявкнул десятник. – Не тебе судить, чего они хотели. Ты лучше сказывай, чего они сотворили.

Люди вновь притихли, тоже желая узнать, что же произошло.

– А ничего не сотворили, – с вызовом произнес мясник, – потому как она вырвалась да убёгла.

– Стало быть, она ничего не видала, – разочарованно протянул десятник.

– Это как жа?! – возмутился Микола. – Все доподлинно своими глазоньками узрела и услыхала. Ее ж сызнова пымали. – И осуждающе кивнул в сторону угрюмо скучившихся по другую сторону шляхтичей. – Сам подивись, каки кобели здоровущи. От таковских поди убеги. Пымали, да к тыну прижали, рукав разодрали, а чтоб не ерепенилась – в рожу заехали. Эвон, сам зри – чуть скулу напрочь не своротили.

Мясник дернул племянницу за руку, поворачивая к толпе на всеобщее обозрение, а затем вновь развернул к Щуру. Левая щека у Ржанухи и впрямь успела изрядно припухнуть – Липский бил от души, и я еще раз подосадовал, что немного запоздал с помощью.

– Да еще чуть не опростоволосили! – надсадно гаркнул бородач, стараясь перекричать гудевшую толпу, которая тут же ахнула еще громче.

Вот и привыкни к царящим ныне на Руси порядкам.

Получается, если девушку ударили по лицу – плохо, но вот пытались содрать с головы платок – хуже во сто крат.

Чудно!

– Ан тут как раз подоспел княж Федор Константиныч, кой правая рука нашего царевича, и опростоволосить Ржануху не дозволил! – ликующе завопил Микола.

Вот, значит, что я сделал. А мне и невдомек. Так-так, любопытно послушать трактовку событий, поскольку, судя по началу, продолжение обещает открыть мне еще больше интересного, что я там успел учинить.

Однако тут в повествование мясника бесцеремонно вмешался уцелевший шляхтич:

– И они все были! – заверещал он как недорезанный, тыча пальцем в толпу. Впрочем, почему «как», если он и на самом деле недорезанный. – Они прибежали и убивали!

И сразу взял слово помалкивающий до этого времени Дворжицкий, который успел подойти к Щуру.

– Я тоже вижу на телах убитых раны, которых никак не могли нанести ни князь Мак-Альпин, ни его люди, ибо эти раны не от сабель, а от иного оружия. К примеру, вот. – И ткнул пальцем, указывая на топор бородача.

– Дак как же?! – не стушевался Микола. – Эвон, лезвие-то чистое.

– Зато ты сам весь в крови! – осуждающе заметил Дворжицкий.

Бородач окинул взглядом рубаху и смешался, не зная, что сказать, но его выручил тот самый сухощавый мужичок, который недавно заступался за меня.

– Ты, господин хороший, к вечеру на него погляди. Там на одеже не токмо кровь будет, но и прочего добра хватит. Известно, дело наше мясное, чумазое, вот и заляпался. Так ить он кажный божий день такой – и что ж, по-твоему, кажный день вашего брата режет?

Толпа одобрительно хохотнула, а бородач сразу приободрился.

Щур жестом остановил Дворжицкого, который открыл было рот, чтобы возразить, и хладнокровно заметил:

– А о том нам лучшее всего вопросить князя Федора Константиныча. – И повернулся ко мне.

Я коротко рассказал, как все было, избегая подробностей. Прибежали, потоптали, порубили, порезали и… убежали.

– И что, так никого и не запомнил? – усомнился Щур.

Получается, без подробностей не обойтись. Ладно, будут вам детали…

– Бороды у них были, – простодушно уточнил я, – а за бородами лиц я не разглядел. Да и не до того мне было. Мы к тому времени, считай, вдвоем против семерых стояли, так что некогда по сторонам пялиться.

– Стало быть, не разглядел… – протянул Щур и повернул голову в сторону мясника, красноречиво уставившись на его окладистую, аккуратно подстриженную бороду.

Блин, и как это я ляпнул не подумавши! Ладно, выкрутимся, какие проблемы.

– Точно, точно, – уверенно подтвердил я. – Здоровенные такие бороды. – И показал на Миколу. – Вон как у этого, только намного длиннее, аж до пупа.

– А одежа, князь? – Десятник разочарованно отвел взгляд от мясника.

– И одежу запомнил, – кивнул я. – В рубахах они были, в белых.

Ну да, удивительно точная примета. Если судить по ней, то преступников нечего и искать – вон они. Прямо тут же хватай половину толпы и в кутузку. А потом еще треть Москвы туда же.

Но не мясника.

Микола тут же уставился на свою и, удовлетворенно крякнув, выпятил грудь, как будто Щур и без того не видел, что на нем рубаха блекло-розового цвета.

– И боле ничего? – спросил меня Щур, но, судя по тону, он уже ни на что не рассчитывал.

– Штаны… разноцветные, – пожал плечами я, но, скосив глаза на бородача, на всякий случай «вспомнил» еще одну деталь: – Сапоги на одном приметил. Синие вроде… Или зеленые…

Микола невольно взглянул на желтые носки своих сапог, еще раз крякнул, приосанился и, бросив в мою сторону благодарный взгляд, уверенно обратился к Щуру:

– Ты б князя хошь пожалел. Зри, Федор Константиныч еле-еле на ногах стоит. Вона, рукава все в кровушке, кою эти опыри с него пустили. Мне-то как, сказывать тебе, яко оно все было, али тебе любо и далее про порты с рубахами слухать?

Толпа засмеялась, а десятник, поморщившись, сухо ответил:

– Мне все надобно. Так что там с твоей братаничной далее стряслось?

– Стало быть, ухватил князь стервеца оного за руку, повернул к себе и сказывает: «Ах ты ж, поганец ляшский! Мало того что ты на святую Русь приперся, дак тебе ишшо и баб наших подавай! А вот же не бывать тому, латин ты гнусный! – И Микола в порыве энтузиазма даже притопнул ногой.

Толпа слушала, продолжая отзываться одобрительным гулом на каждую фразу, якобы произнесенную мною.

Я тоже был весь внимание. Еще бы, вроде про меня, а вроде…

Ну дает мужик! Ему бы не мясо рубить, а книжки писать!

Это ж какой талантище пропадает – прямо тебе Белянин, Злотников, Пехов, Громыко и Зыков, причем все пятеро в одном флаконе. Я бы перечислил и больше – Микола этого вполне заслуживал, – да не упомню.

Далее было повествование, как царевич Федор Борисович Годунов на полпути в Кострому, озаботившись безопасностью москвичей, решил отправить меня обратно в столицу доглядеть за вражьим латинским племенем, кое ныне ее заполонило…

Рассказывал Микола вдохновенно, с выражением, ногой притоптывал все чаще, но Щуру наконец надоело слушать, и он хмуро перебил:

– Ты не о словах – о деле сказывай.

Жаль. На самом интересном месте.

Очень хотелось узнать, что там я еще наговорил после того, как в подробностях поведал шляхтичу, почему правильная вера только православие, а все прочие хуже басурманской, и что там еще мне поручил престолоблюститель.

Впрочем, ничего страшного. Сегодня, а лучше завтра к вечеру расспрошу своих бродячих спецназовцев, и они в стихах и красках расскажут то, что услышали о небывалом героизме князя Мак-Альпина в деле защиты сирых и убогих столичных жителей от наглых латин.

И усмехнулся.

Нет худа без добра. Мало того что получается реклама ближнего человека Годунова, так еще и утихнут рассказы о том, как я заботливо кормил с ложечки простого ратника, а то, если послушать народ, получится, что я не воевода у царевича, а какая-то нянечка в реабилитационном отделении больницы.

Стыдоба!

– А о деле особливо и сказывать нечего, – разочарованно заметил бородач. – Ну дал ему наш князь опосля в рожу поганую, вот и…

– И все? – уточнил Щур.

– А чего еще-то? Длань у Федора Константиныча богатырская, а душа до обидчиков православного люда зла, так что второго раза и не занадобилось. Тот сразу бряк и лег. Был стервец, а стал стерво[81]. Хлипкое нынче сучье племя пошло, – не утерпев, прокомментировал он мой удар, но после короткой паузы оживился, радостно «припомнив»: – Да-а, опосля он ишшо поведал моей братаничне. Мол, ты, Рыжуха, ничего теперь не бойся, гуляй по всей Москве смело, а ежели сызнова кака тварь латинская встренется да к тебе хошь пальцем притронется, ты враз ко мне беги, а уж я им за твою обиду не спущу! – И бородач, полыхая от праведного возмущения, вскинув с плеча топор, угрожающе погрозил им в сторону шляхтичей.

– Угомонись, Микола! – резко перебил его Щур. – Ты ж, чай, не бахарь[82], а мясник, потому неча тут заливать. – И кивнул в сторону Пожара. – Вона уже и сам государь спешит, так что шел бы ты отсель подобру-поздорову, да прочих с собой захвати… окромя девки…

Я обреченно вздохнул, глядя на несущуюся во весь опор кавалькаду всадников, и сокрушенно подумал, что навряд ли у меня получится сегодня или завтра расспросить спецназовцев о славных деяниях князя Мак-Альпина.

Заодно сделал в памяти зарубку, дабы не забыть сказать палачам, чтоб они отвели мне на правах старожила ту же самую камеру, из которой сегодня выпустили. Там и соломы побольше, и тюфячок ничего, если только утащить не успели, да и вообще, привык я уже к ней…

Глава 29

Последний защитник

Прибывший Дмитрий лишь после разговора с Дворжицким и выяснения обстоятельств случившегося у Щура соизволил обратить на меня внимание, и первый вопрос, который он мне задал, был о том, когда же я наконец угомонюсь.

Ответа он не ждал, поскольку сразу же последовали и другие, произнесенные вполголоса, чтоб, кроме меня, их никто не услышал:

– Ты это побоище нарочно учинил, да? Чтоб мне венчание на царство омрачить?

Я отчаянно затряс головой и ткнул рукой в сторону Ржанухи, решив умолчать про Микеланджело.

– Твою подданную защищал, государь. Налетела на нее шляхта средь бела дня, вот и пришлось вступиться. – Но, не желая далее оправдываться, сам ринулся в атаку: – Если б я не подоспел, они с ней такое учинили бы, после чего и вовсе вся Москва на дыбки встала бы, а так, как видишь, обошлось малой кровью.

– Выходит, я еще и благодарить тебя должон? – язвительно уточнил он.

– Выходит, что так, – серьезно кивнул я, делая вид, что не понял его сарказма, и напомнил: – Говорил же, сразу отпусти, до своего венчания. Сейчас бы ты горя не знал и забот не ведал, кроме… разгромленного Посольского двора.

– А ты доедешь живым до Костромы? – хмыкнул он.

– То есть как? – изумился я.

– То есть так! – передразнил он меня. – Бояре, коих ты изобидел, нынче в сенате вопрошать учали, пошто я татя и вора сызнова без казни[83] выпустил. Пристали чуть ли не с ножом к горлу. Дескать, потакаю я тебе.

Я, не выдержав, усмехнулся.

Надо ж такое придумать! Уж в чем, в чем, а в этом Дмитрий чист, как невинное дитя. Скорее напротив, то и дело козни чинит. Не против меня, конечно, но я и Годуновы, особенно младшие, давно уже неразрывное целое, так что все равно рикошетом бьет по мне.

Моя усмешка ему явно не понравилась. Он зло засопел:

– И до каких пор ты мое терпение испытывать станешь?

– В Кострому хочу, – простодушно заметил я.

– Теперь вот еще и Дугласа меня лишил, – продолжал сокрушаться Дмитрий, напрочь игнорируя мое желание. – Кто меня теперь танцам учить станет?

Я помрачнел и зло уставился на своего собеседника.

И это все, что он может сказать по поводу смерти шотландца? Ну и…

– За это не волнуйся. Я тебя научу, – сорвалось с языка.

– Ты что ж, не токмо гусельник, но и?.. А какой из них ведаешь? – оживился Дмитрий. – Гальярду али павану? Я вот тута, помнится, бергамаску не до конца выучил…

Вот же дернула за язык нелегкая! И как теперь быть? Но тут же вспомнилась гайдаевская кинокомедия и князь Милославский.

– То новый танец. Его ни ляхи, ни прочие не ведают. Вальсом его в нашем шкоцком народе прозывают. Перед твоей свадьбой и научу. – И поинтересовался, кивая в сторону лежащего Квентина: – На похороны хоть отпустишь?

– А ты намыслил сызнова в темницу усесться, а опосля на меня в отместку еще какую-нибудь хворь наслать, как обещался?

– Какую хворь?! – изумился я, поскольку сразу прикинул, что обещал это сделать тот, который «сидит в пруду», то бишь во мне. – Не помню такого.

– Зато я помню! – раздраженно ответил Дмитрий. – Нет уж. Езжай с глаз моих долой на свое подворье и сиди там, покамест я тебя в свои палаты не позову для разбора всего, что ты тут настряпал, а опосля езжай себе в свою Кострому, удерживать не стану. – И, кивнув в сторону Ржанухи, заметил: – Хорошо хоть, что видок уцелел. Правда, девка, но хоть что-то.

Он искоса оценивающе посмотрел на свидетельницу, которая, уловив откровенный взгляд государя, мгновенно потупилась, и ее здоровая правая щека сразу стала интенсивно догонять по цвету опухшую левую.

И вновь у Дмитрия знакомые огоньки в глазах.

Экий ты всеядный, парень!

Пришлось напомнить, что чем быстрее я выеду на нужное место, тем быстрее он избавится от неких проблем со здоровьем.

– Потому и решил тебя в канун своего венчания из Москвы отправить, – проворчал он и еще раз, но уже разочарованно покосился на Ржануху.

Микеланджело на разбирательство не допустили, ибо итальянец был настолько пьян, что после того, как его все-таки разбудили, он долго приходил в чувство, а потом растерянно признался, что ничего не помнит. Как с ним ни бились, последнее воспоминание, которое сохранилось у него в мозгу, – мой разговор с Багульником, а дальше как в тумане.

Впрочем, я и без него вышел из этой передряги чистым, как первый снег, – даже удивительно.

Более того, Дмитрий под конец ухитрился еще и напуститься на Дворжицкого. Дескать, коли он не распустил бы своих воинов, то ничего бы этого не было, а в конце язвительно поинтересовался, по-прежнему ли пан Адам собирается утверждать, будто польское ясновельможное шляхетство является самыми непревзойденными сабельными бойцами.

Тот, правда, возразил, что если бы не помощь москвичей, то верх был бы за представителями Речи Посполитой, но Дмитрий уточнил, что когда жители прибежали, то князь Мак-Альпин и еще двое его ратников оставались на ногах, а вот восемь шляхтичей уже лежали.

– Каков господин, таковы и слуги, – не нашелся, что еще сказать в ответ пан Адам, но все равно попытался оставить последнее слово за собой, поучительно добавив: – Философы учат, что из каждого правила всегда есть исключения. Так вот, Мак-Альпин и его холопы не более как исключение. Вот только сдается мне, что помимо отваги твой князь еще и… – Он замялся, подыскивая словцо поделикатнее, но, так и не найдя его, назвал вещи своими именами: – Лжец!

– Вот как?.. – изумленно протянул «красное солнышко».

– Да, лжец! – твердо повторил Дворжицкий. – Я подозреваю, что он запомнил московитов, кои терзали моих товарищей, но молчит. – И сразу же обратился к Дмитрию за разрешением на «божий суд».

С кем предварительно пан Адам советовался перед этим разбирательством, я не знаю, но уверен, что надоумил его вызвать меня на поединок однозначно кто-то из бояр.

Дмитрий попытался спасти положение, очевидно припомнив, что, согласно моему предсказанию, его смерть наступит ровно через две недели после гибели князя Мак-Альпина.

Соображал он быстро, так что нашелся почти мгновенно, заявив, что князь уже давным-давно является царским подданным, ибо несет государеву службу и даже принял православную веру.

Согласно же Судебнику[84]его батюшки Иоанна Васильевича, иноземцам запрещено выходить на поле с русскими подданными, а в случае возникновения споров между ними все должен решать жребий.

Ну точно, после того концерта, который я ему закатил в темнице, Дмитрий уверился в моем всемогуществе и наивно полагает, что для меня вытащить счастливый билетик, записочку, или что тут используется в качестве жребия, – раз плюнуть.

По счастью, пан Адам тоже решил не полагаться на судьбу в столь важном деле. Криво усмехнувшись, он заметил, что вера тут ни при чем, поскольку жители Руси могут поклоняться разным богам. Мол, казанские, астраханские и касимовские татары верят в аллаха, но это вовсе не мешает им оставаться подданными государя.

Во всем же остальном сходство абсолютное, ибо и он, и князь Мак-Альпин прибыли из других стран, и оба – он особо выделил последнее слово – находимся на службе у царя. Таким образом, получается, что либо мы двое подданные, либо – иноземцы, а посему…

Дмитрий замялся, и в этот самый момент успели встрять бояре, которые сенаторы.

Вначале свое слово сказал Иван Голицын, заметив, что пан Адам все правильно поведал и право на «божий суд» у него имеется, в заключение злорадно уточнив, что это мне не детей боярских убивать.

После него поднялись еще пятеро и тоже подтвердили его точку зрения, а тугодум Мстиславский на правах председателя подвел итог.

– Вот, стало быть, и есть приговор нашей Думы, – обратился он к Дмитрию.

В это время Дворжицкий уже стянул с руки свою латную перчатку и демонстративно метнул ее к моим ногам, гордо заявив:

– То тебе, князь Мак-Альпин, вызов от всего нашего шляхетства.

Честно говоря, драться мне совсем не хотелось – устал я от крови, но иного выхода не имелось. Отказавшись от поединка, я не просто рисковал своей репутацией, а безвозвратно губил ее.

Более того, заодно она оказалась бы изрядно подмоченной и у царевича, ведь в глазах всех моя персона давно и прочно связана с Федором Борисовичем. Получалось, что труса отпразднует не только его первый воевода и самый ближний советник, но и в какой-то мере сам Годунов, так что…

Однако я и тут постарался сделать максимум для рекламной кампании престолоблюстителя. Подняв тяжелую перчатку, я заявил, что коли пан Дворжицкий бросает мне вызов от всего шляхетства, то я, будучи первым доверенным лицом престолоблюстителя, не могу отказаться и принимаю его, но от лица всей Руси.

И за честь ее обязуюсь биться, не щадя своего живота, дабы впредь никто и никогда не посмел бы обвинить русский народ ни во лжи, ни в том, что он способен лишь подло нападать и убивать кротких и ни в чем не повинных шляхтичей Речи Посполитой.

Бояре разом загомонили.

Те из них, кому я не успел насолить лично – не подметал их бородами царский двор, не убил их сыновей, – загудели одобрительно.

Остальные…

Ну там без комментариев. Им что Дворжицкий, что кто иной, да хоть черт в ступе, лишь бы справился со мной.

– Но ты, согласно правилам, можешь выставить вместо себя бойца, – подсказал обеспокоенный Дмитрий и кивнул на мою левую руку на перевязи.

Сознаюсь, тут я чуточку помедлил с окончательным ответом, но потом вспомнил своих спецназовцев и решил не рисковать – пан Адам несколько староват, а значит, может выйти кто-то помоложе и, разумеется, самый лучший, следовательно, есть риск, и немалый, что мое доверенное лицо проиграет.

– Защищать честь Руси слишком почетно, чтобы я передал его кому-то другому, – твердо ответил я.

Дворжицкий кивнул и осведомился:

– Какое оружие ты выбираешь для поединка, князь?

Ба-а, так у ответчика еще есть право на выбор! Да это же вообще меняет все в корне. А я-то боялся, что против меня могут выставить Михая Огоньчика, Юрия Вербицкого или еще кого из тех, с кем я ни в коем разе не хотел бы скрещивать сабли.

Зато теперь, даже если кто-то из них и выйдет против меня, то обязательно останется жив.

Ну держись, бывший главком. Сейчас ты обалдеешь!

– Коли я собираюсь назвать Русь своей родиной, то хочу, чтобы мы сражались с твоим бойцом, пан Дворжицкий, по русскому обычаю, то есть голыми руками.

Поляк и правда остолбенел. Дмитрий тоже замешкался с утверждением, с сомнением покосившись на мою забинтованную руку.

Придя в себя, Дворжицкий принялся доказывать, что такое не указано ни в каких правилах, посему князь Мак-Альпин, если считает себя рыцарем, не может избрать голые руки, в которых непременно должно находиться оружие – сабля, меч, шпага, секира или что-то иное.

Признаться, я понятия не имел о правилах, но прикинул, что навряд ли они существуют в письменном виде, а даже если и так, то в них нет жесткого перечня всех видов оружия, с которым разрешается выходить на поединок. Скорее всего, указано просто: «Меч, копье или иное оружие», о чем уверенно заявил, добавив:

– Вот я и выбираю… иное.

Дмитрий медлил.

– Но ты ранен, – выставил поляк последний довод.

– Об этом надо было думать до вызова, – парировал я.

– Не в рыцарских правилах пользоваться столь явным преимуществом, – еще пытался протестовать он.

– На самом деле преимущество будет у меня, – возразил я, – ибо пан Адам забыл, что наш поединок называется «божьим судом», а бог не в силе, он – в правде. Именно для того, чтобы доказать это, равно как и свою правоту, я и решил отказаться от сабель, поскольку там мне не потребуется даже божья помощь. Думаю, те, кто, как и я, пребывал с государем в Путивле, хорошо помнят это, равно как и мой поединок с паном Свинкой.

Дворжицкий склонил голову в знак согласия, Дмитрий, решившись, наконец открыл рот, чтобы утвердить условия, но я успел торопливо добавить:

– Однако если ясновельможный пан настаивает, пусть будет совсем по его, а потому согласен включить в качестве оружия помимо рук и все остальные части тела.

Тот озадаченно воззрился на меня. Пришлось пояснить, что мои слова означают полное отсутствие каких бы то ни было правил, то есть можно бить как угодно, куда угодно и чем угодно – головой, плечами, ногами и так далее, равно как и применять к противнику подножки и прочее.

– Зачем ты так поведал про Русь? – хмуро спросил меня Дмитрий, самолично вечером появившись на моем подворье, якобы чтоб отдать последний долг памяти своему бывшему учителю танцев и геральдики.

Правда, на гроб с телом Квентина, стоящий в трапезной, он даже не глянул, пулей проскочив мимо и сразу устремившись по лестнице в мой кабинет-опочивальню, а едва вошел туда, как сразу напустился на меня с упреками.

Мол, я все сделал специально, чтобы в любом случае уцелеть самому и в то же время опозорить Русь, если проиграю поединок. И ведь как здорово я подобрал время, чтоб осрамить его прямо накануне венчания на царство…

– Хорош же я буду на следующий день, ежели…

– Я выиграю бой, – перебил я Дмитрия, даже не дослушав его до конца.

– Но почему ты выбрал кулаки?!

– Не хочу никого убивать, – ответил я честно. – Потому и оговорил, что признает поражение не сам боец, а тот, кого он представляет. Не станет же пан Дворжицкий дожидаться, пока я совсем удавлю его воина, верно?

Дмитрий кивнул, соглашаясь, молча прошел из угла в угол, зачем-то провел рукой по стене и, резко обернувшись, с кривой улыбкой спросил:

– А ты не боишься, что, коль тебе станет худо, я не стану торопиться с таким признанием, пока…

Я молча поклонился и без всякой иронии, на полном серьезе, насколько мог проникновенно заверил его, что не только не боюсь, но и прошу его об этом, ибо все равно вывернусь.

– Ты так веришь в себя?! – не поверил он услышанному.

– Не знаю почему, – нерешительно пожал плечами я, – но я уверен, что к послезавтрашнему дню буду уметь такое, чего ты еще никогда не видел. Знаешь, словно кто-то сидит во мне и говорит это. Странно…

Дмитрий опешил и опасливо уставился на меня.

Интересно, поверит? Впрочем, неважно. Пусть не сейчас, а потом, но придется… когда все увидит воочию. Вместо этого я посоветовал больше не думать о «божьем суде», а пойти и проститься с Квентином.

Про Пепла говорить не стал, хотя гробов в трапезной стояло два.

– Он всегда верил тебе, государь, – вздохнул я, вежливо распахивая перед ним дверь, но продолжать не стал.

Сдается, Дмитрий и так понял, какие слова остались недосказанными, поскольку не произнес ни слова, поспешив к лестнице.

Сказать мне ему и впрямь было что. Если бы он не наболтал шотландцу черт знает что, то навряд ли тот до такой степени озлобился бы на меня, что пошел на открытое предательство.

Возможно, осознавая свою вину, пусть не полностью, но частично, Дмитрий пробыл подле Квентина всего ничего. Немного постоял сбоку, скорчив гримасу, которая, очевидно, означала вселенскую скорбь, зачем-то поправил саван, небрежно поцеловал в лоб Дугласа, продолжающего по-прежнему улыбаться уголками рта, и сразу перешел ко второму гробу с телом Пепла.

Подле моего гвардейца он пробыл и того меньше, после чего был таков.

На мне вины за гибель шотландца было куда меньше, но она тоже имелась, и в отличие от «красного солнышка» осознавал я ее куда глубже.

Как я мимоходом узнал всего пару часов назад, Квентин еще до суда виделся с моими ратниками, которые, возвратившись после допроса от Басманова, согласно указу боярина не куда-нибудь, а на мое подворье, принялись добросовестно ждать результата.

Ждать было скучно, а ребята понятия не имели о предательстве Дугласа, так что особо не таились перед ним, пересказывая, каково им досталось по пути в Кострому, да какие задушевные песни о любви пел их воевода, да как геройски дрался, спасая царевну.

Много чего они ему поведали.

Хорошо хоть не забыли мои слова о том, что пока надлежит держать мою любовь в секрете, однако ревнивому шотландцу и без того было с лихвой через край, вот он и проголосовал за мой смертный приговор.

«А ведь я даже не знаю, кто его настоящий отец, да и имя матери тоже не запомнил», – вдруг подумалось мне.

Впрочем, немудрено. Он же всегда делал основной упор на короле Якове, который якобы и является его отцом, а мать если и упоминал, то всего раза два – то ли Элизабет, то ли Джейн, то ли Маргарет…

Нет, не помню.

Не знаю, сколько времени я провел подле тела. Может, час, может, два, а то и все три. В голове продолжали суматошно мелькать разные альтернативные варианты, при которых все могло бы быть совсем иначе, куда радостнее и приятнее, в том числе и самый простой.

Достаточно мне было тогда сказать Багульнику, что я непременно загляну вечером на подворье, и Дуглас никуда бы не поехал, а терпеливо дожидался бы меня в тереме, и сейчас был бы жив-здоров, а теперь он холоден и неподвижен, и все это из-за…

Дверь вдруг резко, с неприятным скрежетом отворилась, открывая проем, ведущий в черноту сеней. Я вздрогнул, очнувшись от раздумий, и растерянно посмотрел на нее, но в трапезную никто не вошел. Зато стало куда темнее – поток воздуха разом погасил почти все свечи, оставив гореть лишь четыре.

Я протянул руку к одной из них, чтобы заново зажечь остальные, но тут дверь столь же неожиданно, с коротким скрипом, очень похожим на неприятный смех, захлопнулась, и еще три свечи потухли. Единственная, чей огонек не угас, осталась в моих руках.

Недоуменно пожав плечами, я поднес ее к черным фитилям остальных, но успел запалить только три, вдруг осознав, что и я, и даже Дмитрий были лишь косвенными виновниками гибели Квентина.

Косвенными, но далеко не главными, ибо шотландец был обречен на смерть.

Господи, какой же я слепец. Остается лишь вновь и вновь повторять: «Поднимите мне веки!», хотя теперь это делать все равно поздно.

Ведь дело вовсе не в том, что я его не простил, и уж точно не в том, что он забыл свою саблю. Все равно бы Дуглас погиб.

Он не остался бы в живых даже в том случае, если бы я заехал на подворье и мы бы с ним помирились. Разве что в этом случае смерть дала бы ему отсрочку, да и то весьма небольшую по времени – от силы на пару-тройку дней. Ну при самом благоприятном раскладе неделю или полторы.

Да-да, это предел, ибо нас, тех, кто ринулся защищать семью Годуновых от запланированного этим жестоким миром их убийства, было как раз четверо!

Четверо, которые в свою очередь стали обреченными, поскольку мир этот не потерпел вмешательства в свои дела.

Возможно, какое-то время он пребывал в нокдауне от тех смачных оплеух, которыми мы угостили его, но теперь вышел из шока и принялся мстить за столь несусветную наглость, заодно возвращая все на свои прежние места.

Причем, даже осуществляя свою месть, он действовал строго последовательно.

Вначале пришел черед священника. Тогда он первым встал на пути убийц. Он же и погиб самым первым, ударившись, как и тогда, виском, но не о ступеньку лестницы, а об угол скамьи для гребцов.

Вторым защитником был Архипушка. И он тоже погиб при схожих обстоятельствах. Только тогда стрелец просто отшвырнул мальчишку, ринувшегося на защиту Федора, ибо ничего не имел в руках, а на струге у замахнувшегося на меня ратного холопа была сабля, которой он и рубанул альбиноса.

Квентин же третий по счету.

И вновь сходство. Различие лишь в одном – на сей раз он попытался заставить врагов танцевать под ударами плети, а не сабли, вот и все. Кстати, не исключено, что если сейчас посчитать количество его ран, то оно совпадет с тем, сколько он получил тогда.

Интересно, а как поступит мир со мной?

Хотя зачем я гадаю – не далее как сегодня днем он уже поступил.

Более того, на Никольской мир пытался действовать наверняка и выставил против меня утроенное, если не упятеренное количество врагов, а сам я даже команду Дубцу отдал точно такую же, как тогда на подворье при спасении царевича самому Федору. Может, не слово в слово, но смысл…

Неслучайно мне сразу припомнилась и эта трапезная, и Годунов – все сходилось.

Выходит, попытка покушения на меня со стороны мира тоже состоялась, вот только отчего-то не принесла успеха. То ли Лада, то ли Авось, а может, оба по очереди успели выручить, взять под крыло, дважды прислав подмогу.

Или лучше не самообольщаться, надеясь на небесных покровителей?

Что ж, есть и другой вариант. Вполне допустимо, что, так скоро и удачно расправившись с тремя защитниками из четырех, мир решил напоследок, подобно сытой кошке, поймавшей четвертую мышь, слегка поиграться с нею, на время вобрав острые коготки и якобы выпуская ее на волю.

Ну-ну!

Сразу понятно, что мультик про Тома и Джерри он не смотрел. Вот и хорошо. Будет возможность – постараюсь продемонстрировать, взяв на себя одну из ролей.

Я устало вздохнул и успокоительно кивнул Квентину, чтобы он ни о чем не тревожился в своем полете к звездам. Джерри хоть и американский мышонок, но и то успешно тягался с превосходящими силами врага, а я – русский, так что мне сам бог велел.

И вообще, напрасно этот котяра так упорно стремится припереть меня к стенке. Забыл Том, что загнанная в угол мышь может запросто укусить кошку, ибо терять ей уже нечего. А уж когда Джерри вдобавок обуреваем стремлением спасти своего друга и свою любимую, то тут и вовсе…

Вон они, стоят позади меня, Федор и Ксения, взявшись за руки и доверчиво взирая на меня, так неужто не смогу их защитить?! Я невольно повел плечами, расправляя их, чтоб надежнее закрыть брата с сестрой, и, переведя взгляд на лежащего в гробу Квентина, прошептал:

– Теперь я понял, почему ты улыбаешься. Ты ушел в уверенности, что я не подведу. Пусть так. Клянусь тебе, старина, что сделаю для этого все, что смогу, и даже чуточку больше.

И поплелся спать.

Остальное можно додумать позже, когда выберусь из Москвы, которая, признаться, порядком меня притомила разнообразием подсовываемых мне «шуточек».

Поднимаясь по лестнице, еще раз напомнил себе, что теперь, когда я остался последним из защитников, каждый свой шаг надо просчитывать семь раз, а уж потом еще семь раз отмерять, ибо едва мир учинит надо мной расправу, как сразу примется за царевича.

Хотя постой!

Я застыл на месте.

Странно получается. Если следовать логике моих рассуждений, то Годунов должен был погибнуть самым первым. Или мир попросту оттягивал неизбежную грядущую расправу над Федором, довольствуясь тем, что лишь напоминал ему, когда и как он должен умереть?

Оттягивал, будто смакуя свое самое главное наслаждение.

И вновь остановился, поймав себя на ошибке. Ничего подобного!

А отравление? Выходит, и здесь все точь-в-точь в соответствии с моим раскладом.

Более того. Помнится, в официальной истории москвичам объявили, что Годуновы – сын и мать – приняли яд, так что теперь мир, недобро ухмыляясь, попытался поступить с ним в строгом соответствии с этой версией убийц, но у него опять ничего не получилось.

А не получилось, потому что перед ним вновь встали четыре защитника, причем в точно таком же порядке, как и в первый раз. Вначале отец Антоний увещевал его «не пити излиха, ибо вино суть пагуба», благодаря чему царевич на пиру худо-бедно, но воздерживался.

Затем вломившийся в мою опочивальню альбинос Архипушка содрал с меня одеяло, когда я только-только повернулся на другой бок, чтоб доглядеть сладкий сон, а потом был Квентин, определивший отравление.

А что там мне сказала ключница?

«Ежели б ты сразу не учал с него смертное зелье изгонять, а меня дожидался, все – тогда и мне бы нипочем не управиться, ибо тут кажный часец дорог…»

Часец – это минута. Не знаю, сколько бы я гадал, что именно стряслось с Федором, если бы не подсказка Дугласа. Скорее всего, так и продолжал бы считать, что это острый приступ какой-то болезни, и до прихода ключницы ничего предпринимать бы не стал.

И тогда…

Вот потому-то кто-то невидимый, сидящий там, наверху, досадливо крякнув, решил поступить попроще, вначале уничтожив нас, чтоб не путались под ногами, ибо отчаялся расправиться с Годуновым, пока жив хоть один из четырех защитников.

Хоть один…

И эту ношу мне при всем желании не удастся взвалить ни на чьи другие плечи, ибо сейчас в живых оставался всего один.

Это я.

Что ж, дважды у меня все вышло, так почему не получится в третий, в четвертый и так далее.

И еще в одном я уверился наверняка. На завтрашнем «божьем суде» верх останется точно за мной, и никаких случайностей произойти не должно, ибо, учитывая упятеренное количество врагов во второй раз, в третий мир науськает на меня не меньше полутора или двух сотен, а не одного-единственного бойца.

Самоуверенность меня чуть не подвела.

Глава 30

«Божий суд» и спор из-за коленок

Увы, но вышедший против меня Готард – здоровенный белокурый детина, которого, судя по габаритам, откармливала чуть ли не вся Речь Посполитая, оказался каким-то бесчувственным к боли, практически не реагируя на мои удары.

Зато его длиннющие руки уже пару раз чувствительно угодили мне в плечо, а затем я, парировав его размашистую правую и невольно охнув от боли – отбивал-то левой, которая у меня здорово повреждена, – пропустил удар в голову. Он получился скользящим, в самый последний момент я ушел, но в правом ухе все равно зазвенело.

Применять приемы не хотелось. Пусть и объявлено, что бой без правил, но все равно был уверен, что стоит мне прибегнуть к подсечкам или броскам, и потом поляки непременно станут канючить о нечестности и так далее.

Единственное, что я себе позволил, так это вызвать сапожника и втолковать ему, что от него нужно, после чего он сделал мне дополнительную подошву, всю в дырах – получилась как бы рифленая – и наклеил на основную.

Но надежда на то, что мой противник поскользнется на траве, оказалась тщетной. Во-первых, он был чертовски устойчив, а во-вторых, отсутствовала сама трава, давным-давно вытоптанная на месте одного из многочисленных московских рынков уймой сапог и лаптей.

Пришлось прибегнуть к тактике выматывания.

Правда, я и тут не добился особого успеха – Готард без остановки махал руками, при этом продолжая дышать достаточно ровно. И что мне делать с этим верзилой, который габаритами весьма схож с бывшим калифорнийским губернатором, разве что мышцы не так рельефны из-за большего количества жирка?

К тому же я постеснялся и перед началом боя не снял с себя помимо кафтана еще и нижнюю рубаху. Постыдился демонстрировать свои повязки, чтоб не подумали о том, будто я таким образом пытаюсь давить на жалость.

Теперь приходилось расхлебывать – Готард то и дело норовил ухватить меня за рубаху. Очень уж ему хотелось нежно приобнять меня, а там и к гадалке не ходи – хана ребрам.

Плотно облепивший две стороны нашего огороженного веревками ринга московский народ продолжал бурно болеть за меня, поскольку слух о том, что князь Федор Константиныч, присланный царевичем, дерется за всю Русь, сразу после согласия на «божий суд», данного Дмитрием, облетел всю столицу.

Ну да, бродячий спецназ поработал на славу – про рекламу престолоблюстителя, раз уж так складывается, забывать ни к чему.

Кстати, накануне вечером ко мне в гости на подворье приперся даже мясник Микола, попросив Багульника провести его к князю. Дескать, есть у него до меня тайный и очень важный разговор.

Оказавшись в моем кабинете, Микола, заговорщически подмигнув, извлек из своей корзины подарок – здоровенную черную… гадюку.

Я опасливо уставился на нее – змей боюсь с детства, – но мясник тут же мне все растолковал.

Оказывается, есть в народе такое поверье. Как пояснил Микола, мне надо ее убить и вынуть язык, сунув в какую-то тафту, причем непременно зеленого или черного цвета, а эту тафту положить в левый сапог, обув его на том же месте, а затем, дойдя до ворот, закопать змею под ними.

А завтра в тот же сапог положить три зубчика чеснока, да под правую пазуху привязать себе утиральник, взяв его с собой, когда пойду биться на поле.

– Можно было б с ветлы али березы взять зеленый кустец, – заметил он, пояснив: – Ну, по-нашему, вихорево гнездо. Его ежели в сапог сунуть – оно тоже славно.

– Что-то больно много ты мне собрался в него напихать, – со вздохом заметил я, решив перевести все в шутку. – Не влезет оно.

– А вихорево гнездо надобно в правый сапог, – принялся втолковывать он мне. – Да и что о нем речь вести, коль я его не сыскал.

Отбояриться удалось с трудом, поскольку на мои заявления, что я князь, а потому мне нельзя прибегать к таким нечестным ухищрениям, мясник не реагировал, простодушно считая, что в жульничестве в отношении иноземца нет ничего предосудительного, а напротив – достоинство. Он так и заметил мне:

– Он же латин.

Пришлось прибегнуть к резервному аргументу. Мол, суд-то «божий», а значит, господь и без того увидит, кто из нас прав. Или бородач не верит, что всевышний придет мне на выручку, если что?

От моего сурового взгляда Микола смешался, невнятно забормотав, что бог-то бог, да и сам не будь плох, и вообще, он куда лучше бережет береженого, то есть такого, который и сам о себе проявляет заботу.

– Я и без всяких змеючих языков управлюсь, – строго заметил я, – ибо бью только два раза – первый по голове, а второй по крышке гроба. – И напомнил про Липского.

Лишь тогда он сконфузился – получается, что принес ножичек человеку, который и без него вооружен длиннющей саблей, – и с сокрушенным вздохом тут же ловко свернул голову извивающейся гадюке, небрежно запихав ее обратно в корзину.

Сейчас мясник стоял в первых рядах и, думается, изрядно сомневался в истинности сказанного мною накануне – ударов-то я нанес много, а толку…

Да и перед своими гвардейцами становилось неудобно.

Вон они, тоже в первых рядах. Пришли посмотреть на своего воеводу и Багульник, и Дубец, и четверка тех, кого не было с нами на Никольской. Собрались и все бродячие спецназовцы, включая бригады Лохмотыша, Афоньки Наяна, стоящего чуть поодаль Семки Обетника, Вихлюя и Лисогона.

А помимо них приплелись, бережно поддерживаемые товарищами, и Зольник с Курносом и Кочетком. Единственный, кто не смог прийти, Зимник, хотя и он порывался встать с постели, но уж тут я был неумолим.

И что мне теперь – осрамиться на глазах собственных гвардейцев?! Ну уж дудки.

А тут как раз Готард, переоценив свои силы, сам ринулся в решительную атаку. Не иначе как углядел, зараза, что к этому времени раны на моих руках вскрылись – боль чувствовалась все сильнее, и намокли не только повязки – красные пятна показались и на рубахе.

Болельщики-поляки, столпившиеся на третьей стороне нашего ристалища, одобрительно взревели, поддерживая своего земляка.

Мой беглый взгляд в сторону своих ратников хоть и прибавил сил, но в то же время оказал и дурную услугу. Подбадриваемый криками шляхтич столь стремительно кинулся вперед, что я не успел оглянуться, как он все-таки ухитрился уцепиться за рубаху и рывком подтянул меня к себе, мгновенно наложив на меня и свою вторую лапу.

Теперь уже мне не оставалось ничего иного, как прибегнуть к одному из приемов, и самым лучшим в такой ситуации была «мельница». Рискованно, правда. Может не хватить сил для придания противнику нужного ускорения, но тут уж деваться было некуда – пан или пропал.

Для надежности я вначале попытался оттолкнуть его от себя, дабы он еще больше уперся и навалился на меня, что Готард, зарычав по-медвежьи, тут же и сделал. После этого я, подпрыгнув, уперся в него коленом и резко, что есть мочи рванул поляка на себя, подаваясь назад.

Вообще-то я был прав в своих опасениях – сил хватило едва-едва. На какой-то миг, когда его тело уже взлетело над моим, мы вообще застыли в шатком равновесии, и было неясно, то ли его туша вернется, припечатав меня к земле, то ли…

Получилось второе, хотя даже тогда я навряд ли смог бы добиться красивой победы, будь на его месте обычный спарринг-партнер по десантному взводу. Пускай он подо мной, но руки-то по-прежнему на моих плечах. Бить по морде лежачего как-то некрасиво, а касание лопатками земли тут не в зачет – не те правила.

Однако он на пару секунд растерялся, ошеломленный таким полетом, и потому я успел высвободиться из захвата и выкрутить одну его руку, взяв ее на излом и заставляя Готарда перевернуться на живот.

Дальнейшее было делом техники. Одна моя рука по-прежнему с силой пригибала его ладонь к запястью, чтоб в случае чего только поднажать, и все, а другая точно так же, до упора, запрокинула его подбородок вверх…

Дворжицкий поначалу то ли не понял, что его бойцу аллес капут, то ли надеялся, что Готард еще сумеет вырваться, и потому хоть и привстал со своего места справа от государя – Дмитрий усадил его рядом с собой, – тем не менее продолжал помалкивать.

Пришлось поторопить, поскольку боль в руках, особенно в левой, ощущалась все сильнее. Я громко крикнул, что если ясновельможный пан немедленно не признает свое обвинение против меня ложным, то мне останется в качестве доказательства немедленно сломать этому шляхтичу шею.

Народ на двух сторонах ристалища меж тем неистовствовал. Москвичи явно вошли во вкус и, подобно древним римлянам, громко выражали свою точку зрения относительно дальнейшей судьбы Готарда. Гнуть большой палец книзу их никто не научил, зато они вместо этого на все лады рекомендовали мне ничего не ждать и не церемониться.

И Дворжицкий сдался:

– Признаю неправоту своих слов! – морщась, крикнул он зычным голосом.

Толпа недовольно заулюлюкала, но, когда я, отпустив шляхтича, бодро вскочил, поставил ему ногу пониже спины и, подняв руки вверх, громко заорал: «Русь!», вновь ликующе взревела, в едином порыве подавшись вперед.

Хорошо хоть, что стрельцы, которых опять-таки именно я посоветовал Дмитрию выставить в оцепление, не только отделив поляков от остальных, но и по всему периметру, вовремя спохватились.

К тому же дело для них было привычным. На самом опасном направлении, то есть близ русских болельщиков, я порекомендовал Басманову разместить сотню Чекана, успешно справлявшуюся со своими задачами и ранее, во время судебных заседаний престолоблюстителя, так что они и тут оказались на высоте.

Думаю, если бы не они, мне от радостных объятий горожан досталось бы похлеще, чем от Готарда, которому чуть позже я великодушно подал руку, помогая подняться с земли, после чего уверенно зашагал к помосту, на котором меня ждал улыбающийся Дмитрий.

Сконфуженный шляхтич, низко опустив голову, плелся следом.

Еще раз ткнув пальцем на кровавые пятна, выступившие на рубахе, указывая на них Дворжицкому, Дмитрий торжествующе объявил во всеуслышание:

– Бог правду видит.

«Но это еще не значит, что сам за нее вступается», – устало подумал я.

– Ну уж теперь такому богатырю непременно придется остаться на мое венчание на царство, – шепнул Дмитрий мне на ухо, вытанцовывая подле и покровительственно похлопывая меня по плечу.

Ну да, сейчас-то, стоя на последней ступеньке помоста, ему не надо вставать на цыпочки и обнимать меня куда сподручнее. Правда, устроители помоста хоть и состряпали ступени крутыми, но Дмитрий все равно был на несколько сантиметров ниже меня.

– Надо ли? – поморщился я, не считая это наградой.

Но возражал вяло, понимая, что на сей раз Дмитрий будет непременно настаивать на своем, не слушая никаких отговорок, чтобы приобщиться к моей славе.

Так оно и вышло.

– И не просто остаться, но быть подле и златом осыпать, – строгим тоном продолжил Дмитрий.

– То подобает токмо окольничим, – поправил его Басманов и виновато посмотрел на меня – мол, ничего личного, только о царской чести радею, так что не серчай, будущий зятек.

– Окольничим?.. – протянул Дмитрий. – Что ж, яко слугу свово верного… – Он откашлялся и, пытаясь перекричать толпу, продолжающую по-прежнему неистово бушевать, заорал: – Ныне жалую князя Мак-Альпина саном окольничего!

Народ сразу же довольно взревел, на сей раз славя своего государя.

Дмитрий, довольный полученным эффектом, очертя голову пошел еще дальше. Повернувшись к дьякам, он повелительно приказал:

– Да в том же указе повелеваю ввести его в свой сенат. – И, с вызовом поглядев на своих бояр, которые вытаращили на него глаза, задорно заметил: – Сам зрю, что честь велика, но коль ныне князь за всю Русь стоял, хошь и весь в ранах был, мыслю, заслужил ее сполна.

Правда, стоило ему оказаться в своих палатах, как промолчавшие близ ристалища бояре разом навалились на него. Государь вначале огрызался, но те наседали.

Особенно усердствовали братья Голицыны – Иван и недавно вставший с постели Василий, а также еще один Иван – Воротынский, с пеной у рта втолковывавшие Дмитрию, что им невместно со мной сидеть, даже если я и буду находиться на самом краю, ибо…

Ну дальше все как обычно, с тем лишь отличием, что речь шла даже не о потерьке отечества, а о порухе, ибо они пришли со своих уделов, а тут царь хочет урядиться с князем, совсем ничем не владевшим, да еще никого не спросясь.

– Я государь, а потому по примеру своего отца и деда… – начал было Дмитрий, но Василий Голицын – и впрямь краснобай – тут же нашелся, бесцеремонно оборвав государя и радостно заявив:

– Коль по примеру, так тут и вовсе. Помнится, сказывал мне мой батюшка Василий Юрьич, что когда наш пращур Юрий Патрикеевич приехал на Русь, хошь и был он внуком самого Гедемина, но посадили его выше многих прежних московских бояр токмо потому, что великий князь упросил ему место у них. Да и то причина изрядная – свою сестру замуж за него выдавал.

– А не много ли чести будет, ежели я о том вас просить стану? – зло осведомился Дмитрий. – К тому ж мой прапрадед был таким же князем, как и все прочие, разве что именовался великим, а я…

– Мыслю, коль оное было не в зазор сыну великого святого воителя Дмитрия Иоанновича Донского князю Василию, и тебе в зазор не станет, – нашелся Голицын, – а я, в ком помимо великого Гедемина тоже кровь святого Дмитрия Иоанновича течет, с ентим… – И негодующий жест в мою сторону.

Ах так?! Ну, пес поганый, погоди у меня!

И я, воспользовавшись наступившей короткой паузой, поскольку Голицын от злости не сразу сумел подыскать достойное продолжение, торопливо встрял в разговор, тем более что моя точка зрения в кои веки совпадала с боярской.

Хитрость Дмитрия – зачем он на самом деле включил меня в Думу, – была изначально шита белыми нитками. Дураку понятно, что лишь для того, дабы оставить в Москве, а это никак не входило в мои планы.

Только Кострома!

– Коль ты ныне осыпал меня своими милостями, государь, – негромко произнес я, – то яви и еще одну. Не вели мне быть в твоем сенате, ибо я не то что вблизи убийцы детей, а и в одной палате с ним сидеть не желаю, пускай и вдали.

Дмитрий прикусил губу – хитроумный план оставить меня в Москве рассыпался на глазах, но делать нечего. Опять-таки я предлагал весьма приемлемый вариант достойно выйти из затруднительной ситуации, и государь твердо сказал:

– Ныне, князь, ни в чем тебе отказу нет, потому просьбишку твою я выполню и вписывать в сенат не велю.

– Ты что же, государь, – как ни странно, но Голицын разъярился пуще прежнего, – его просьбишке потакаешь, а нашим боярским…

– Так ведь совпали они, – резонно возразил Дмитрий. – Тебе, Василий Васильевич, не все едино? Оно ж хошь топором по горшку, хошь горшком об топор, одинаково станется. – И насмешливо улыбнулся, словно говоря, что как вы все ни кричите, а вышло по моему царскому слову.

Даже я хотя и находился метрах в пяти от Голицына, но отчетливо услышал, как боярин зло скрипнул зубами. Вот это злоба! Так еще пару раз его довести, и этому козлу вообще жевать будет нечем.

Но внешне боярин ничем не выдал своего бешенства, сдержался. Лишь многозначительно заметил:

– Ан и впрямь ты истину поведал, государь. Что топором по горшку, что горшком по топору. – И с явной угрозой в голосе продолжил: – Все едино, худо будет горшку. Одни черепья от него останутся. – И, небрежно поклонившись, вышел, а следом за ним потянулись и прочие.

– Слыхал?! – возмущенно завопил Дмитрий, суматошно меряя палату из конца в конец и мельтеша передо мной туда-сюда.

К тому времени мы остались одни – вслед за боярами он тут же удалил и прочих, оставив лишь своего надворного подскарбия Власьева, так что уже не стеснялся в изъявлении своих чувств.

– Вона как отдуваться приходится! А все из-за тебя! – И уставился на меня.

Ха! Можно подумать, что это я тебя просил включить меня в свой задрипанный сенат. Сам во всем виноват – вначале надо думать, а уж потом лепить…

А впрочем, ладно. Хочется тебе отыскать крайнего – пусть так. От меня не убудет. Потому я лишь машинально кивал головой, желая только одного – быстрее попасть на свое подворье и срочно сменить окровавленные повязки.

«Хотя зачем дожидаться? – промелькнуло в голове. – Мазь моей ключницы я почти извел, и осталось там сегодня на раз ребятам, да и то впритык, может не хватить, так что коли я тут…»

Дмитрий, услышав мою просьбу, немедленно развил бурную активность, пригнав ко мне сразу трех своих лекарей, имеющихся под рукой – они перед обеденной трапезой всегда дежурили в его покоях, но сам не уходил, терпеливо дожидаясь, пока они закончат, и продолжая задумчиво вышагивать подле.

Чувствовалось, что ему очень хочется спросить меня о чем-то, но он почему-то не решается. Однако когда мрачный старый Христофор Рейблингер неспешно приступил к перевязке моей левой руки, терпение государя иссякло, и он все-таки решился:

– Тамо, под конец самый… он… тебя научил?.. – спросил Дмитрий, запинаясь чуть ли не на каждом слове, и с любопытством уставился на меня.

– Кто? – сделал я изумленное лицо.

– Ну-у-у, – протянул он, не зная, как лучше намекнуть, но и не решаясь сказать в открытую. – Нешто сам не ведаешь, о ком я вопрошаю?

– Не ведаю, – равнодушно пожал плечами я. – Так как-то само собой вышло.

– И ты что ж, и ранее таковское умел? – уточнил он.

– Да нет, – все так же простодушно ответил я. – Впервые в жизни. А где научился – не спрашивай, государь, ибо и сам ответа не ведаю. Веришь нет ли, будто кто-то изнутри подсказал. – И сразу сменил тему: – Ты лучше расскажи мне, что надлежит делать, а то я как-то теряюсь. Где блюдо взять, когда посыпать тебя, где до этого быть, и вообще.

– Вона дьяк тебе все поведает, – буркнул Дмитрий и кивнул в сторону безмолвно стоящего Власьева. – Поначалу-то ему надлежало с блюдом, так что он все знает доподлинно.

Он на секунду о чем-то задумался, затем удовлетворенно мотнул головой, еще раз ткнул в сторону дьяка, терпеливо ожидающего, когда ему дозволят приступить к рассказу о моих завтрашних обязанностях, и куда-то выбежал, наказав непременно дождаться его.

Мазь, которую наложил Христофор, хоть и не была изготовлена травницей, то бишь не фирменная, «от Петровны», но тоже хорошая, да и повязка была наложена как надо – и в меру туго, и в то же время не чувствовалось, чтобы она сильно давила.

Словом, Рейблингер знал свое дело на совесть. Неслучайно Дмитрий не стал его менять, приняв по наследству от Бориса Федоровича.

Как следствие, боль вскоре хоть и не прошла совсем, но почти утихла, и я чуть не уснул под монотонное повествование «великого секретаря и надворного подскарбия» о том, что и как надлежит мне делать.

– Перепутать сложно, – успокаивающе журчал голос Власьева. – Златом токмо государя посыпают, а прочие окольничие, коим надлежит серебро народу сыпать, вовсе в иных местах стоять станут, потому спутать блюда никак не выйдет. Да и в прочем тож все просто…

– Угу, – кивнул я. – А если что не так, то ты подскажешь.

Афанасий Иванович замялся.

– Поначалу-то оно мне доверено было, потому не ведаю, буду ли там. Иное прочее тож все распределено, потому не мыслю, что ради меня государь сызнова все переиначит.

Я насторожился и внимательно посмотрел на дьяка. Голос ровный, бесстрастный, но глаза выдавали. Не иначе как расстроился Власьев, что забрали у него блюдо, и расстроился не на шутку – уж больно унылый взгляд, хотя виду он старался не подавать.

А что, если?..

Деликатничать я не стал – схватка далась непросто, и я слишком устал, а потому спросил его в лоб, хотелось бы ему все переиначить.

Правды он мне и тут не сказал, но и врать не стал, уклончиво заявив, что на все воля государя, а нам, как его верным слугам, надлежит исполнять его повеления, не ропща и не жалуясь, ибо…

– Значит, не ропща и не жалуясь… – протянул я, не обращая внимания на его дальнейшие пояснения, и… подмигнул опешившему дьяку, который осекся на полуслове, уставившись на меня. – А мы не станем ни роптать, ни жаловаться. Только для начала расскажи-ка мне обо всем поподробнее, как и что.

Власьев недоуменно посмотрел на меня, но после небольшой паузы приступил к рассказу обо всей процедуре венчания на царство. Я кивал, прикидывая, куда бы мне вклиниться и как получше обыграть и свой отказ от блюда со златом, и новое альтернативное предложение в качестве замены.

Когда Дмитрий вошел, я уже был готов и сразу приступил…

Для начала я заметил, что на все его царская воля и любое его поручение – великая честь для меня. Что уж там говорить про роль богатыря, который вдобавок, горделиво возвышаясь над государем, щедро обсыпает его златом. Такое мне и самому по душе…

Словом, расписал в стихах и красках свою будущую обязанность так ярко, что… Дмитрию это явно не понравилось.

Еще бы! Кому придется по душе, как кто-то здоровенный, сильный и вдобавок достаточно симпатичный – во всяком случае, лицо чистое, и бородавки на нем, да еще такие здоровенные, где ни попадя не растут – нахально расписывает, как он станет, образно говоря, перетягивать одеяло на себя, напрочь затмевая царскую особу.

А в конце своего рассказа я невинно добавил, что немного боюсь лишь одного – снова разболятся руки, и не получится ли конфуз, если я…

Мой намек изрядно помрачневший к тому времени Дмитрий понял влет, тут же просияв, и охотно поддержал меня. Дескать, руки и впрямь надо бы поберечь, а уж коли они болят, то…

Тут он призадумался, явно не желая совсем отказываться от моего участия, но я сразу, пока его не осенило, причем не тем, что нужно мне, выдал, вскользь заметив, как повеселел Власьев, свой загодя продуманный вариант. Мол, есть у него должность великого мечника, которую он же сам и ввел.

Государь открыл было рот, чтоб возразить, но я, опережая его, торопливо замахал руками, заявив, что на нее тем более не гожусь, ведь на следующий день после венчания убываю в Кострому, да и ни к чему обижать юного Михаила Скопина-Шуйского. Опять же и сам меч изрядно тяжел – разве мне с ним выстоять на протяжении всей церемонии?

Но можно сделать иначе. Я возьму его у Михаила в самом конце и, припав на одно колено, торжественно протяну Дмитрию, который, как подобает непобедимому цесарю, величественно примет его у меня, поклявшись одолеть всех врагов святой Руси, ну и так далее…

Идея ему понравилась. Он сразу оживился, весь загорелся, но и тут не просто подхватил ее, а попытался внести нечто свое. Дескать, припасть надо на оба колена, ибо так получится куда красивее.

Ну да, сейчас я и разбежался. Понял я про твою красоту. Не получилось в темнице, вот ты и решил публично, при всем честном народе хоть эдак, но осадить меня, указав тем самым место.

Как собаке.

Только я в дворовых псах не ходил и не собираюсь.

Нет, на мгновение мелькнула мыслишка согласиться с его вводной – в самом-то деле, пусть хоть разок потешит свое самолюбие, а от меня не убудет. Но тут я вспомнил, сколько гадостей он настряпал мне, и остался непреклонным.

Правда, в открытую дерзить не стал – ни к чему оно. Опять же мешало присутствие Власьева… Лучше найти более благовидный предлог, поэтому я, поморщившись, заметил, что на оба будет выглядеть как нечто униженно-холопье, а отсюда, дескать, потеряется и величие самой процедуры.

К тому же я буду вроде как представлять особу престолоблюстителя, а ему брякаться на колени, как прочим, сан не тот.

Если же сделать так, как предлагаю я, то все будет смотреться совсем иначе, что я сразу продемонстрировал на практике и, опустившись на одно колено, протянул воображаемый меч Дмитрию.

– Получается, что младший брат вручает меч старшему брату, – прокомментировал я, добавив: – Царевич – императору, рыцарь – рыцарю.

Он призадумался, глядя на меня и колеблясь в принятии окончательного решения. Вообще-то все выглядело неплохо, и главное – я был в этом положении куда ниже его, но его явно смущала моя горделиво вскинутая голова, что он не преминул заметить.

– Так и должно быть, – не полез я за словом в карман. – И почему бы мне не гордиться тем доверием, которое мне оказано? Тем более что ты и сам недавно назвал меня богатырем, так что пусть все видят, как этот богатырь вручает тебе меч не по принуждению, словно какой-то побежденный, потупив глаза, а с радостью, то есть по доброй воле.

– Лучше все-таки на оба, – вынес Дмитрий свой вердикт и, испытующе глядя на меня, предложил: – Вот давай-ка опробуем прямо сейчас и поглядим, как оно.

Он отошел в сторону, надменно задрал нос кверху и скрестил руки на груди в ожидании сладостного мига.

Ну да, так вот я сразу и разогнался. Вначале выиграй у меня, а потом уж кайф лови. И вообще, незаслуженные поощрения развращают людей, как нас учили в университете, а ты и без того развращен дальше некуда.

Нет, иное дело, если бы здесь стоял Борис Федорович Годунов. Перед ним, всенародно избранным царем, умнейшим мужиком, пусть даже он и не был бы отцом моей любимой, я бы встал не колеблясь, ибо не зазорно.

Но он – Личность, а ты так себе, просто в счастливый час погулять вышел да с удачей повстречался. Пока тебя бог Авось по головке гладит, а богиня Фортуна на пару с Тихе ласковые песенки в ушки напевают – ты на коне. А если отвернутся, что тогда делать станешь?

Словом, он добился обратного эффекта, и я, уже наплевав на присутствие Власьева, встал, небрежно передернул плечами, и сухо произнес:

– Еще раз поясняю, государь. Князю Мак-Альпину, как потомку древних шкоцких королей, зазорно вставать на колени перед кем бы то ни было. – И с усмешкой добавил: – Разве что это будет избранница моего сердца, которую я попрошу стать своей женой. Но ты, насколько я понимаю, мужчина, а перед ними… – И резко рубанул правой рукой, словно саблей, отсекая любую возможность компромисса. – Никогда!

Дмитрий опешил и отпрянул – не иначе как испугался. Кажется, я перебрал с металлом в голосе – слишком уж сурово прозвучало. Пожалуй, даже угрожающе. Опять же в присутствии дьяка, что тоже не совсем хорошо. Вон он как обалдел – не привык, что с царями можно вести себя столь нахально.

Ладно, исправимся.

– Ты, конечно, великий государь и все в твоих силах, – я смягчил голос до предела, – посему я просто прошу ныне: не принуждай к позору. Прошу не как князь царя, но как рыцарь рыцаря. Думается, я ничем не заслужил такое унижение. – И вежливо склонил голову.

Вроде подействовало. Нахлынувший гнев ушел, побагровевшее лицо вновь возвращается к прежнему естественному цвету, и злость, полыхнувшая в глазах, тоже улетучивается.

Дмитрий надменно вскинул подбородок, будто пародируя меня недавнего, и важно изрек:

– Что ж, коли ты так просишь, то настаивать не стану и свое повеление отменяю. Пущай будет на одном…

Глава 31

Вербовка для подстраховки

– Ну, князь, ты и бедовый, – произнес перед расставанием, когда мы уже вышли из царских палат и взгромоздились на коней, Власьев.

Признаться, я так и не понял, чего больше было в его голосе – то ли осуждения, то ли восхищения. Скорее вперемешку, причем и того, и иного в избытке.

– С тобой яко у костра жаркого в зимнюю ночку – и руки протянуть хочется, и боязно, потому как жар обжечь может. – Дьяк немного замешкался, но любопытство одолевало, и он все-таки спросил: – Да неужто ты токмо ради меня затеял таковское?

Я устало вздохнул и в свою очередь осведомился:

– А почему бы мне не порадеть хорошему человеку? – И сразу, железо надо ковать, пока горячо, предложил заехать ко мне на подворье, поскольку все это я затеял не просто так, но…

Повод был – залюбуешься. Дескать, не все мне запомнилось из предстоящей церемонии, вот я и боюсь сбиться, к тому же мы, по сути, обговорили с государем лишь количество коленок, которые надо преклонять, а до главного – когда это делать – так и не дошли. Можно, конечно, поговорить и тут, но в приватной обстановке инструктировать куда лучше, да и мне запоминать будет проще.

Власьев колебался недолго. Хитро посмотрев на меня, он охотно закивал – судя по всему, ему тоже хотелось переговорить со мной без лишних глаз.

Вот и чудненько.

Накрыть нам стол я распорядился не в трапезной, а у себя наверху. Впрочем, накрыть – громко сказано. Так, по мелочовке, сласти, фрукты да братина с медком.

Рассказывал о церемонии дьяк недолго, так что с этим мы управились буквально за десять минут, если не быстрее.

– Эка ты! – не удержался он от удивленного восклицания, когда я сам по окончании его рассказа наполнил из серебряного ковшика его кубок и протянул дьяку. – То перед государем встать на колени отказался, а то… – И тут же, испуганно осекшись, оглянулся на закрытую дверь, вскользь заметив, что, когда холопы расторопные – хорошо, но куда лучше, когда они при том еще и верные.

Намек я понял и сразу пояснил, что там, за дверями, стоят те, кто совсем недавно добровольно отправился давать показания к Басманову, не убоявшись ни кнута, ни дыбы.

– А вот это славно, – закивал он успокоенно и даже позволил себе слегка расслабиться, откинувшись на своем стуле-кресле, благо, что высокий подголовник это позволял.

– А что до тебя, то тут простая вежливость, – развел руками я. – Я тут хозяин, а значит, должен быть и радушным, и гостеприимным, потому чинами здесь считаться ни к чему. К тому же ты сам говорил мне как-то, Афанасий Иванович, что умных людей на свете мало, потому им надо бы цепляться друг за дружку, а не строить козни, – напомнил я кусочек из нашего короткого разговора в Серпухове.

– Не забыл, стало быть, словеса дьяка худородного, – удовлетворенно кивнул он.

– Умные всегда стараюсь запомнить, а уж худородный их сказал или кто иной, мне и дела нет.

– Жаль токмо, что ты вскорости в Кострому едешь, – крякнул Власьев. – Али, можа, еще передумаешь? – И пытливо уставился на меня.

– Нет, – твердо ответил я. – Не передумаю. У нас, шкоцких князей, верность в крови. Раз обещал Борису Федоровичу, упокой господь его светлую душу, – мы оба дружно перекрестились, – что не покину его сына ни в радости, ни в горе, значит, так оно и будет. Разве что он сам меня от себя отошлет – тогда только.

– Ну уж это навряд ли, – усмехнулся он. – Такого человека прочь от себя гнать – вовсе без головы надо быть, а у него она на плечах имеется, к тому ж, как я слыхал, не пустая. Эвон он яко судил. Уж боле двух седмиц как нет его в Москве, ан слухи да пересказы не токмо не затихают, но и множатся. Конечно, мыслится мне, что и впрямь там без тебя не обошлось. Небось добрую половину ему подсказал – как да что, ежели не поболе. – И дьяк сделал паузу, лукаво прищурившись и ожидая откровенного подтверждения.

Я смущенно пожал плечами.

– Перед тобой, – особо выделил я последнее слово, – таиться не стану. И впрямь помогал ему кое в чем, но, поверь, Афанасий Иванович, далеко не во всем.

– Верю, – кивнул он. – Это государь считает, что Федор Борисович, яко та птица, кою мне у короля Христиана повидать довелось, лишь чужие словеса повторять умеет…

– Вот пусть и дальше так же считает, – подхватил я. – Значит, будет думать, что Годунов для него не опасен.

Дьяк задумчиво провел пальцем по тонкой резьбе кубка, неспешно следуя по причудливым изгибам кружевного орнамента из цветов, листьев и ягод, после чего протянул как бы между прочим:

– Не опасен, сказываешь…

И вновь его палец пошел скользить по серебряным листочкам и рубиновым ягодкам, пока не добрался до изумрудной. Щелкнув по ней пальцем, он заметил:

– Не созрела. Вот так и люди. Подчас торопятся излиха, спешат не пойми куда. Нет чтоб в полный разум войти, так им все враз подавай. Их счастье, коль поблизости советчик разумный имеется. Он и надоумит, и остережет, а коль надо, то и за руку придержит, потому как шибкая прыть не всегда на пользу…

– Это верно, – кивнул я и в свою очередь щелкнул на своем кубке по рубиновой ягодке. – Думается, и Федору Борисовичу еще долго дозревать. В полный разум войти, тут не месяцы – годы нужны, а спешка хороша только при ловле блох, да когда съеденное в животе удержаться не хочет, наружу лезет.

Дьяк облегченно засмеялся. И сравнение понравилось, и все выяснил, причем услышал именно то, что ему хотелось услышать, а не то, чего, как я понял, он слегка опасался.

Скорее всего, были у Власьева кое-какие сомнения относительно дальнейшего поведения Годунова, которое впрямую связано с тем, что я посоветую Федору.

Пришлось для надежности, чтоб и тени их не осталось, напомнить о тех возможностях, которые у нас с царевичем имелись, когда мы с ним командовали в столице.

– И поверь, что колебаний не было, – твердо сказал я, расставляя все точки над «i». – Коли народ горой за государя Дмитрия Иоанновича, как законного сына и наследника царя Иоанна Васильевича, затевать смуту даже не глупость, но смертный грех. Залить кровью всю Русь просто, а вот отмолить это – нечего и думать.

– Вот, – сразу закивал дьяк и от избытка нахлынувших чувств даже осушил свой кубок до дна. – Признаться, боялся иное от тебя услыхать, – честно повинился он. – А за таковские словеса, коль ты и взаправду так мыслишь, благодать тебе, княже. – После чего он – я глазам не поверил – встал и отвесил мне низкий земной поклон, коснувшись пола рукой, а выпрямившись, пояснил: – То я не от себя – от всего православного люда, ибо ныне зрю, что есть у тебя бог в душе.

Что ж, коли так, пора переходить к следующей фазе вербовки, поскольку Власьев для того и был приглашен мною, и я неторопливо заметил, что в отличие от меня, кажется, у некоторых советников Дмитрия бог присутствует только в виде креста на груди, не больше. Честно признаться, устал я от их нашептываний. Государь-то доверчив, а они этим пользуются, мне же потом от их козней отбрыкиваться.

– Ништо, – ободрил он меня. – У тебя эвон какие копыта крепкие. Слыхал я нонича, яко ты с боярами управлялся. Так их отбрыкнул, ажно искры из глаз посыпались, а Голицын, чаю, и вовсе себе все зубы искрошил.

Так-так. Выходит, не почудилось мне в палате, раз и дьяк этот скрип слыхал.

– Копыта крепкие, – согласился я, – но уж больно стая велика. Подковы стачиваются, того и гляди вовсе отвалятся. Худо то, что и повернуться не всегда успеваю, потому как не знаю, с какого боку они в следующий раз зайдут, особенно теперь, когда я буду далеко от Москвы. Заранее бы о том знать, тогда совсем иное дело. – И вопросительно уставился на Власьева.

Тот молчал, опустив голову. Понимаю, такое откровенное предложение поневоле заставляет призадуматься.

С одной стороны, чуть ли не опальный, раз вдали от столицы. Стоит ли иметь с таким дело? А то, что мой отъезд добровольный, тут роли не играет. Да и врагов у меня завались – тоже немалый минус.

С другой стороны поглядеть – совсем иная картина. Как ни крути, а я первое лицо у Годунова, официально объявленного наследником Дмитрия. Правда, ненадолго, всего на пару лет, то есть до рождения наследника у царя, но он ведь и далее будет числиться в регентах, поэтому, случись что с Дмитрием, дьяку пропасть не дадут.

Словом, прямой резон слегка помочь Федору.

Вот и гадай теперь, что выбрать.

– Что ж, хорошему умному человеку порадеть не грех, – наконец принял решение он. – Я, признаться, и сам козней не люблю. Отродясь их никому не чинил, всего токмо своими трудами добивался, потому те, кто на них горазд, мне тоже отвратны. Да и долгов пред тобой скопилось не счесть. Надо ж когда-то начинать отдавать.

Фу-у-у!

Неужто и тут я сработал?!

Даже самому не верится, что получилось.

Признаться, когда я затевал всю эту аферу с отказом от блюда, то держал в уме вариант-минимум, то есть хорошее, доброжелательное отношение ко мне придворного подскарбия. На большее же, хоть и подбивал тут к нему клинья, но особых надежд не возлагал, считая дьяка слишком осторожным для этого.

Я еще из деликатности даже немного поотнекивался. Мол, ни о каких долгах и слушать не желаю. Такая у меня натура – мог сделать добро для хорошего человека, вот и сделал, как указано в Библии. Другое дело, если Власьеву подвернется ответная возможность в отношении меня и он решит ею воспользоваться. Тут я буду только рад, и вдвойне рад, что не ошибся, помогая истинно хорошему человеку.

Да и мне самому отбрыкиваться будет куда сподручнее, ибо тот, кто предупрежден, тот вооружен.

А в конце набрался наглости и попросил – ну раз уж так удачно складывается наш разговор – вообще информировать меня о делах в столице. Пусть даже и козней не предвидится, но хотелось бы об этом знать, чтоб спалось спокойнее, а потому, если его не затруднит раз в месячишко черкануть пару строк…

Выразил я свою просьбу предельно деликатно, но дьяк все равно недовольно поморщился. Понимаю, предупредить – одно, а писать регулярно – совсем иное.

Однако в ответе Афанасий Иванович сослался только на чисто технические трудности. Дескать, одного доверенного человечка сыскать можно, а вот побольше…

Но я его сразу успокоил, заверив, что заботу о гонцах беру на себя. Будет с правой стороны ворот у его терема сидеть и просить подаяние один нищий. Одежка, как и положено, гнусная, драная, но на локтях кафтана непременно будут нашиты заплаты. На левом – синяя, а на правом – зеленого цвета.

– А ежели совпадет? – усомнился дьяк. – Заплат-то у них в достатке, и, как знать, вдруг это не твой человек будет?

Но у меня был готов ответ и на его возражение, поскольку я заранее разрабатывал пароли для именно такого случая, еще когда хотел подключить Хворостинина-Старковского. А что – кравчий государя, да еще пострадавший за него, это тоже о-го-го!

Однако потом все-таки передумал. Молод Иван и слишком простодушен. К тому же он не только на меня глядит разинув рот, но и на Дмитрия. И вообще, не стоит подключать первого русского поэта к своим комбинациям – других людей, что ли, нет на Руси?

Так что с ответом я не замедлил, пояснив, что надо бросить в ладонь нищему поломанную надвое полушку, а тот попеняет ему на скупость. Дескать, думный дьяк мог бы расщедриться и на что побольше, а такое разве что захудалому купчишке к лицу, и покажет в качестве доказательства точно такую же половинку.

И никому не покажется странным, что усовестившийся Власьев повелит провести нищего в людскую, распорядившись напоить и накормить его до отвала, а уж там, невзначай заглянув, одарит попрошайку от своих щедрот, к примеру, какой-нибудь одежкой или шапкой, в которую…

Продолжать не имело смысла – и без того понятно. Лишь бы дьяк не отказался, поскольку такая конспирация припахивает кровью, и проку с того, что он почти канцлер…

Коль нет в роду именитых князей, то есть Рюриковичей, а на голове боярской шапки, опалой, как Шуйский, Власьеву не отделаться. Дыба с кнутом поначалу, а в качестве десерта топор, милостиво завершающий его земные муки.

Но Афанасий Иванович, как ни странно, согласился и на это, даже похвалив меня за изобретательность. Единственное, что он уточнил, так это скорость, с которой гонец будет добираться до Костромы.

– У нас на Руси сказывают, что ложка к обеду дорога. А ежели она найдется, когда щи остынут, что с нее проку.

– А ты сам об этом нищему скажешь, – посоветовал я. – Дескать, на-ка тебе, милый, новгородку. Это значит, что немедленно скакать надо. Или московку – тут поспешать, но не так чтоб уж коней загоняя. А коль полушку – езжай себе с богом.

Но под самый конец, наверное, чтобы я не возомнил лишнего, Власьев еще раз напомнил мне, что он был, есть и остается верным слугой государя, а мне с царевичем помочь желает только лишь из уважения лично к персоне князя Мак-Альпина, из почтения к памяти покойного Бориса Федоровича, ну и дабы на Руси сызнова не пролилась кровь.

В ответ я заметил, что тоже весьма обеспокоен последней из упомянутых им причин, а потому рад, что мы с ним думаем одинаково и наши заботы сходятся.

На том и порешили.

Вообще-то в идеале имелась у меня к нему и еще одна просьба. Именно его кандидатуру вместе с патриархом Игнатием я наметил в качестве главных представителей отсутствующего Федора Годунова, если боярский переворот произойдет, когда мы будем в Костроме.

Нужные грамотки от имени царевича я уже заготовил, а им в случае убийства Дмитрия предстояло зачитать их на Пожаре. Разумеется, выйти на Лобное место они должны были не в одиночку, а окруженные надежными стрелецкими полками.

Но о таком говорить сейчас с Власьевым я не мог – рано.

Да и ничего страшного. Если убийство Дмитрия случится в наше отсутствие, то есть не на свадьбе, то мои ребятки сработают шустро и быстро передадут заготовленные письма нужным адресатам, а чтоб те не колебались, стрельцы их поторопят.

Что же касается самого венчания на царство, то тут особо и рассказывать нечего. Патриарх Игнатий, «избранный» церковным собором всего за день до того, как я вышел из темницы, провел всю процедуру в лучшем виде, без сучка и задоринки.

Голос у него, если сравнивать с Иовом, малость послабее, не так могуч, но зато вид поприличнее. Во всяком случае, песок не сыплется, да и со зрением все в порядке, а то мне Иов, когда благословлял и крестил на прощанье, едва сослепу не заехал в глаз пальцами – хорошо, что я успел уклониться.

Реакция бояр на мой почет тоже оказалась стандартной, в диапазоне от зависти до ненависти. Ничего другого я от них и не ожидал.

Царь тоже был в своем репертуаре.

Вначале, приняв от патриарха скипетр с державой – кстати, новенькие, а не те, что Годунов передал ему по прибытии Дмитрия в Москву, то есть держава стала яблоком, а не пирамидкой, – он разразился длиннющей речугой, обращенной к людям.

В ней он заверил подданных, что как никто понимает русский народ, чем тот живет, дышит да как мается, поскольку и сам скитался немало, довелось испытать и нужду, и холод, и голод… Словом, зачем-то принялся в очередной раз рассказывать о своем чудесном спасении и дальнейших злоключениях.

Однако этого ему показалось мало, так что, когда я вручил ему меч, он вновь не преминул уверить собравшихся в Успенском соборе, что клянется не вкладывать его в ножны до тех пор, пока не изничтожит всех врагов Руси, как тайных, так и явных, ну и далее все в том же духе.

Правда, тут он был куда короче – наверное, и сам подустал.

Выходил он из Успенского собора важно, в кои веки сменив обычную прыть на величавое шествование. Ну и во всем остальном тоже старался соответствовать высокому титулу.

Гордый профиль, твердый шаг,

Со спины – дак чистый шах!

Только сдвинь корону набок,

Чтоб не висла на ушах!..[85]

В самую точку. Честно говоря, так и хотелось это посоветовать, поскольку шапку Мономаха он слишком глубоко нахлобучил – боялся, что свалится, не иначе поэтому смотрелась она на нем… не совсем хорошо.

Как там в народе говорится? Не по Сеньке шапка? Вот-вот.

И не по Митьке тоже.

И вообще, мой ученик был бы в ней куда краше.

В остальном же ничего из ряда вон выходящего, то есть ни происшествий, ни дурных предзнаменований – строго по плану.

Не стряслось со мной беды и на царском пиру. Правда, тут я и сам подстраховался: ел крайне умеренно, а уж пил и вовсе – только подносил кубок ко рту, слегка касаясь его губами.

Впрочем, соблюдать меры предосторожности мне помогали бояре.

Сидя на почетном месте подле Дмитрия, как человек, представляющий особу престолоблюстителя, я то и дело ловил на себе их хмурые, недовольные и откровенно злые взгляды, излучающие все в том же диапазоне, как и в Успенском соборе, поэтому забыться и расслабиться не мог при всем желании.

Кстати, первая практическая отдача за мою услугу Афанасию Ивановичу – я имею в виду отказ в пользу Власьева от почетной обязанности осыпания Дмитрия на выходе из собора золотыми монетами – была уже в этот день.

Дело в том, что неблагодарный дьяк Меньшой-Булгаков, несмотря на то что я осыпал его серебром с головы до ног, подарив гаду аж целых семьдесят рублей – остаток от изъятых ста тысяч, все равно не угомонился и поначалу подсунул блюдо с браком.

Нет, само оно было в порядке, но содержимое…

Не знаю, сам ли он додумался так меня подставить или кто-то подсказал, но сплошное золото было лишь сверху, а дальше вперемешку с серебром, причем, так сказать, не только отечественного производства, но и иностранного.

И ведь как подобрал, зараза эдакая! Все монетки по размеру весьма походили на золотые.

Разумеется, подлость его поначалу предназначалась для меня, поскольку это блюдо и принесли мне на подворье, а лишь потом оттащили Афанасию Ивановичу.

Но Власьев был человеком ушлым – должность дипломата налагает привычку все проверить и перепроверить, так что обнаружил все загодя.

Скандалить он не стал, поскольку перепуганный Булгаков, узнав о том, что сыпать монеты на государя будет не князь Мак-Альпин, а надворный подскарбий, успел прибежать к дьяку, бухнуться в ноги, во всем сознаться и тут же заменить.

Будь я на месте Власьева – навряд ли додумался бы заглянуть в блюдо, да еще поковыряться в содержимом. Представляю, что донесли бы Дмитрию. Дескать, богатырь-то твой нечист на руку, и мало ему твоей казны, государь, так он решил еще прикарманить и золотишко, подменив его на серебро.

Царь, конечно, не дурак, понял бы, что орлы мухами не питаются, и все равно бы не поверил, но ведь можно и добавить. Дескать, сделано это князем не для обогащения, поскольку он и без того украл у тебя изрядно, но из желания унизить тебя, «красное солнышко», и показать, что ты…

А в конце непременно добавили бы, что сотворил я это не сам, но по коварному наущению Федора Годунова. Мол, злобствует царевич на свое изгнание из Москвы и что его не оставили поприсутствовать на венчании на царство.

Словом, было бы желание, а уж правдоподобно звучащих версий к столь чудесному поводу можно подобрать сколько душе угодно.

Вдобавок помимо Дмитрия – больше чем уверен – запустили бы аналогичные слушки среди жителей, а это уже называется рекламная кампания наоборот, то есть черный пиар.

Не спорю, поверили бы далеко не все, но тут и десятой части за глаза, поскольку если опустить ложку дегтя в бочку с медом и тщательно перемешать, то вкус будет далеко не такой приятный.

Честно говоря, узнав об этом от Власьева, я ожидал, что бояре выдумают что-нибудь и про врученный Дмитрию меч, но промахнулся с догадками. Как донесли мои бродячие спецназовцы, тут царила полная тишина.

Даже странно. Мне кажется, если немного подумать, то запросто можно было бы изобрести нечто эдакое, чтоб мне пришлось долго-долго отмываться.

Видно, не хватило у бояр фантазии.

Как ни удивительно, не возникло у меня проблем и во всем остальном. Мир-кот явно давал мне передохнуть. Никаких тебе каверз, никаких пакостей, если не считать непривычно трезвого Микеланджело, хвостом увивавшегося за мной все эти дни.

Итальянец по секрету пояснил, что собирается писать картину «Самсон, избивающий филистимлян», а мое лицо ему требовалось для того, чтобы…

Ну да, в кино я еще не попал, а вот в библейские герои, кажется, угодил.

Обижать художника не хотелось, поэтому я попросту время от времени сбегал от него, изобретая один благовидный предлог за другим. Зато во всем остальном никаких проблем.

Благодаря этому затишью я сумел спокойно провернуть оставшиеся дела, которые наметил, включая самое важное – совещание со своими ребятками, касающееся их перераспределения.

В очередной раз улизнув от лихорадочно делавшего эскиз за эскизом Караваджо, я появился на Малой Бронной и ополовинил все свои тайные бригады, оставив лишь по паре человек, да и то без руководства, которое должно было налаживать то же самое в Костроме и… Прибалтике.

Тем, кто рядился здесь в нищих и монахов, предстояло своим ходом отправиться к Годунову. Им на севере делать было нечего. Остальные – «купцы» и «ремесленники» – подались к оставленному в укромном месте стругу с указанием, где и когда меня ждать на волжском берегу.

Их я предполагал отправить из Ольховки в Нарву и Ревель, сразу предупредив, что время ограничено, поэтому срок готовности «пятой колонны» – зима.

Вместе с ними поехали парни, которые не принимали участия в драке на Никольской улице. Хотел отрядить туда и раненых, но куда там. Просили, как о великой милости, взять с собой, и отказать я не смог, тем более что чувствовали они себя вполне – лекарства Петровны в очередной раз сотворили чудеса.

С Барухом тоже был полный порядок. Выплатил все-таки ему Дмитрий должок, прислушавшись к моим словам о том, что своевременный возврат взятого кредита – самая лучшая гарантия быстрого получения нового.

Единственная сложность возникла с Любавой.

По счастью, дело дошло только до кнута – дыба намечалась на следующий день после моего ночного визита, а там завертелось так, что стало не до сестры Виринеи, но Дмитрий очень уж озлился на ее упрямое запирательство.

Словом, в наказание за обман государя, хоть и не доказанный, он распорядился посадить ее на хлеб и воду в один из подвалов Вознесенского монастыря и выпускать не хотел ни в какую.

Жаль было терять такой солидный козырь, но не оставлять же бывшую послушницу в беде, поэтому я твердо пообещал царю в обмен на ее свободу в течение двух, от силы трех месяцев отыскать ему келаря Чудова монастыря отца Никодима.

Только тогда он согласился.

Всерьез, и даже больше, чем я, опасаясь мести бояр, Дмитрий дал мне в дорогу сопровождающих – целых две стрелецкие сотни, причем, дабы я не подумал чего плохого, распорядился, чтоб я выбрал их сам.

Я даже не удивился этому разрешению. Кот Том продолжал забавляться с мышонком, по-прежнему пряча свои острые коготки до поры до времени. Жаль только, что он вновь выпустит их, не предупредив заранее, и поди догадайся, когда это произойдет.

Ну и пускай.

Разумеется, мой выбор пал на Чекана, у которого одним из десятников был как раз Щур, а вторую я позаимствовал у Брянцева, взяв сотню Андрея Подлесова, где служил Снегирь. Выезд я назначил через день после венчания Дмитрия – торопился, чтобы успеть во время предоставленной мне миром паузы собрать своих подопечных в одном месте, а для этого предстояло заглянуть в Ольховку.

Впрочем, за Федора со дня гибели Квентина я беспокоился гораздо меньше, уверив себя, что с царевичем ничего не должно случиться, пока я жив. Может, на самом деле и не так, но я заставил себя в это поверить, чтобы лишний раз не беспокоиться попусту, ведь сделать-то я все равно ничего был не в силах.

Кстати, как ни удивительно, но не только «божий суд», но и два других события – вначале похороны Квентина и Пепла, а затем и мой отъезд – не остались без внимания народа.

Первое собрало чуть ли не десяток тысяч – погибших защитников православного люда сбежались проводить в последний путь и с Китай-города, и с Царева, и даже с самых отдаленных слобод, расположенных в Скородоме и Замоскворечье.

Основная «заслуга» в том была самих поляков, ухитрившихся всего за какую-то пару недель с небольшим своего пребывания в столице настроить против себя буквально все население.

Моим бродячим спецназовцам стоило немалых трудов хоть как-то угомонить особо буйных, которые то и дело порывались учинить разборки с погаными латинами сразу, то есть в этот же день. Не похороны, а какая-то большевистская маевка с соответствующими призывами.

Ребятам то и дело приходилось тыкать пальцем на гробы с телами, охлаждая пыл горожан соответствующими цитатами из Библии, включая Екклезиаста-проповедника. Мол, всему свое время, и тут же напоминание про день завтрашний и «божий суд», на котором князь Мак-Альпин по поручению царевича Федора встанет горой на защиту православной Руси.

Только это и успокаивало.

Что до моих проводов…

Нет, скрывать я свой отъезд не собирался, тем более при таком стрелецком сопровождении утаить при всем желании не получилось бы, но ведь и особо не распространялся, ан поди ж ты…

С самого утра на всей улочке от моего подворья и вплоть до Знаменских ворот было не протолкнуться. Да и потом, на протяжении всей Тверской, по которой мы ехали, все обочины были тоже густо забиты толпой.

Впрочем, мне и ранее, уже на совещании с бродячим спецназом, понарассказывали, что за слухи обо мне гуляют по столице среди горожан. Честно говоря, я даже не решаюсь их цитировать.

Скажу лишь, что деяния Егория-Победоносца отдыхают, ибо то, что якобы сотворил я, ему никогда и нипочем – мало каши ел. Вот два других богатыря – Илья-пророк и Михаил-архангел – тут еще куда ни шло.

Ну а я теперь получаюсь третий. Младшой, стало быть. Эдакий Алеша Попович.

А учитывая, что действовал я по повелению царевича, то Федор у нас выходит на уровень аж…

Впрочем, касаемо места Годунова на иерархической лестнице, это уже сугубо мои личные догадки, основанные на чистой логике, – разумеется, до откровенно кощунственных сравнений никто из москвичей не дошел.

Вот и провожал меня народ в строгом соответствии с этими слухами.

Цветов, правда, не кидали, поскольку это, наверное, тут не принято, но умиленно плакали, и не только женщины – сам видел, как мужики вытирали глаза.

Мелких детишек поднимали над головами, чтоб тоже увидели и запомнили чудо-богатыря, который сумел, истекая кровью из разрубленного тела, поднять над головой десятипудового латина и грянуть его с маху о землю.

Да-да, не удивляйтесь, это, оказывается, тоже я.

Вослед же крестили практически все, ну и кланялись тоже. А еще причитали в голос. Мол, на кого я их покидаю, где теперь им искать заступу, и прочее.

Обольщаться, конечно, не стоило – толпа, как дите, сам сколько раз говорил об этом Федору. Сегодня горит от любви, а завтра полыхает от ненависти, и все же, и все же…

Приятно, черт побери!..

Но и бдительности я не ослаблял.

Если бы опасность исходила только от одних озлобленных на меня бояр – куда ни шло. Но откуда мне знать, что придумает еще сильнее обиженный на меня кот Том и когда он кинется на бедного Джерри.

Сам-то я почему-то был уверен в том, что это произойдет вот-вот, пусть не сразу за Тверскими воротами Царева города, а чуть погодя, но на второй или третий день путешествия – непременно.

Я почти угадал со сроками – очередная атака началась даже раньше, чем я прогнозировал.

Глава 32

Перекур закончился

Разумеется, мир вознамерился вновь прыгнуть на меня не просто неожиданно, но и с той стороны, откуда ожидать опасности вроде бы не приходилось.

Не думалось мне, что ляхи не успокоились. Почему-то казалось, что раз я победил, причем почти без приемов, если не считать «мельницы» в финале, то есть честно, то вопросы ко мне должны быть исчерпаны, ан поди ж ты…

Они догнали нас после полудня уже в первый день. Если считать по количеству, то ничего страшного, от силы полторы сотни, да и то навряд ли.

Тем более во главе кавалькады приближающихся всадников были хорошо знакомые мне Огоньчик, Юрий Вербицкий и Анджей Сонецкий, и я поначалу вообще решил, будто парни, которые куда-то делись после пира у Хворостинина, захотели проститься со мной, но не тут-то было.

Первое, что сделал Михай, остановившись в пяти шагах от меня, так это стянул с руки перчатку и, когда я протянул ему руку, наивно полагая, что сейчас последует дружеское рукопожатие, швырнул ее мне в лицо.

Увернулся я машинально, перехватив перед самым носом, и непонимающе уставился на нее, но тут же к моим ногам полетели еще и еще.

– Если ты не трус, то ты их поднимешь, – заявил бледный Огоньчик.

– Все? – осведомился я.

– Все, – кивнул он и криво усмехнулся, тыча в них пальцем. – Пусть пан не волнуется. Здесь ровно четырнадцать. Моя пятнадцатая, так что все согласно количеству убитых московским людом шляхтичей. – И уточнил: – Подло убитых по твоему трусливому гнусному наущению. – Еще одна кривая ухмылка. – Но моя первая. На правах бывшей дружбы.

– А меня ты выслушать совсем не хочешь… на правах все той же бывшей дружбы? – осведомился я.

– Не хочу, – отрезал он. – Все, что мне надо, я уже знаю, а слушать, как лжет человек, некогда бывший мне другом, отвратно.

Вот так. И судя по категоричности ответа, кажется, мне не оставалось ничего иного, как вздохнуть и… начать поднимать перчатки.

Их действительно оказалось четырнадцать, плюс та, которая в руках.

Что тут можно предпринять, дабы уклониться от боя, но не теряя чести, я решительно не понимал. Была слабая надежда сделать намек, что Дмитрий не одобрит поведения своих людей, но и она рассыпалась в прах.

Оказывается, случившееся, а особенно увиденное произвело на ляхов столь яркое впечатление, что они пачками стали уходить со службы, так что весь отряд в полном составе был уже вольными птицами, а не ландскнехтами-наемниками, и направлялся обратно на родину.

Но вначале они хотели посчитаться со мной.

– Э-э-э, – раздался тягучий бас сзади. – А вот тут ты, лях, промашку дал. – И вперед вышел Чекан, встав сбоку от меня. – Мне государь повелел князя доставить живым и здоровым до Костромы, да чтоб ни один волосок с его главы не упал, и уж поверь, что я в лепешку расшибусь, а целехоньким его доставлю.

– Погоди, Чекан, – остановил я его. – Тут мне решать…

Но сотник и слушать не хотел.

– А тут и годить неча. Они, стало быть, подшутить измыслили, а я глядеть на вражье семя стану. Тоже мне лыцари сыскались – полтора десятка на одного, да еще болезного. И ты, Федор Константиныч, голицы[86] возверни народцу, а то удумали раскидывать где ни попадя. Им што – государь платит немало, а…

Договорить Огоньчик ему не дал. Судя по всему, он был готов к такому повороту событий и сразу повелительно поднял руку вверх. Поляки, выполняя команду, тут же наставили на нас пищали.

Стрельцы было дернулись, но Михай рявкнул:

– Не сметь! – И, уже понизив голос, добавил: – Все равно вам не поспеть – у нас уже фитили тлеют. Если этот, – он указал на меня пальцем, всем своим видом выказывая презрение, – отказывается драться, то сейчас число твоих людей, воевода, убавится наполовину, чтоб стало вровень с нашим, а уж там поглядим, кто кого.

Чекан угрожающе засопел. Но что он мог сделать? Огоньчик и впрямь не блефовал. Приглядевшись, я увидел, что фитили в руках шляхтичей действительно горят – вон он, легкий голубоватый дымок, вьющийся кое-где над их головами.

Я аккуратно отодвинул могучую фигуру сотника и, с улыбкой покачав на руках пятнадцать перчаток, заметил:

– Ноша изрядна, но я от нее и не думал отказываться. И как же ты намерен драться? Выставишь всех пятнадцать сразу или по одному?

– Разумеется, по одному, – пожал плечами Михай. – Перерыв на твое усмотрение, можно с двумя за день – до обедни и после, а можно один раз.

– Княже! – взмолился Чекан. – Меня ж государь…

– Посмотри на фитили, – оборвал я его. – Ты и глазом моргнуть не успеешь, как они и впрямь нас ополовинят – в упор ведь бить будут. Ну а потом, когда дело дойдет до сабель… – Я склонился к уху сотника – как Чекан ни был велик в плечах, но по росту немного уступал мне – и негромко продолжил: – Не хочу хаять, но если биться без строя, а нам так и придется, то в девяти поединках из десяти верх будет за ними, уж поверь мне. – Но тут же пояснил, чтоб звучало не слишком унизительно: – То не в упрек твоим людям. Просто стрельцы такому мало учились, а ляхи сызмальства руку набивали, вот и все.

– А как же повеление государя?! – завопил он. – Сказано же, чтоб ни один волосок…

Я улыбнулся и свободной рукой сорвал с себя шапку, водрузив ее поверх всех рукавиц, которые прижимал к груди, чтоб не выронить.

– Гляди! – И засунул руку в свою шевелюру.

Дергать специально не стал, уверенный, что и без того хоть пара-тройка волосков, но останутся в руке. Так и вышло, даже чуть побольше. Я показал их недоумевающему Чекану и разжал пальцы, запуская в свободный полет.

– Как видишь, за моими волосами ты уже не уследил, – заметил я сотнику. – А что до самой головы, то они, коли так решили, все равно до нее доберутся. К тому ж ты сам видел, что было на «божьем суде», так почему решил, что господь сейчас от меня отвернется? Я ведь ничего нечестного не сделал, значит, он снова будет стоять за моей спиной. – И, повернувшись к ожидавшему Огоньчику, коротко сказал: – Бой состоится. В том даю мое княжеское слово. Но вначале вели своим людям погасить фитили. Не ровен час…

– Боишься? – с прежней кривой ухмылкой осведомился он.

– За себя нет, а вот за них да, – кивнул я на стрельцов и скучившихся за моей спиной гвардейцев, которые тоже не пожелали остаться в стороне от намечающихся разборок.

Разумеется, первым встрял на правах самого ближнего ко мне человека Дубец. Таким обычно невозмутимого и хладнокровного гвардейца я еще не видел.

– Да что ж это такое-то?! – заорал он, даже не выскочив, а выпрыгнув передо мной, и, обращаясь к Огоньчику, истошно завопил: – Мало тебе смертей, что ли?! А ежели считаешь, что воевода бой не по вашим правилам вел али слукавил где, сподличал, дак он там не один на улочке супротив ваших бился, так пошто ныне всех собак на него одного вешать?! Я тоже там был, потому сделай милость, уважь, дозволь хошь с одним твоим лыцарем сабельку скрестить!

– И со мной. – Рядом с Дубцом вырос Курнос, успевший вынырнуть из возка и пробраться сюда.

– И без меня начинать негоже, – занял место по другую сторону Дубца Зольник.

– И я бился, – тоненько прозвенел голосок тихони Кочетка.

– И я. – Изот Зимник вообще вышел пошатываясь – не зря я больше остальных уговаривал его отправиться на струге, где он смог бы отлежаться.

Лекарства лекарствами, но рана на его правом боку была достаточно опасной. Если бы не слезы на его глазах, нипочем бы не взял.

Да уж. После такого я бы мало удивился и тому, что сейчас вдруг раздастся голос с небес: «И я тоже», а вслед за ним слетит на своих белых крылышках Пепел.

Или нет, ему, смуглому, больше подойдут потемнее, с отливом, чтобы в тон волосам, а вот Квентину, который тоже не упустит такого случая подраться и спустится следом, как положено, белоснежные…

Меж тем окончательно разбушевавшийся Дубец затребовал себе и второго поединщика. Дескать, он старшой, потому давай.

Это сколько же на мою долю остается? Пять плюс один итого шесть. Значит, их воеводе все равно в полтора раза больше – аж девять. М-да-а, многовато.

Но тут же спохватился – о чем это я? Какой там бой – на ногах стоят, и на том спасибо.

А Дубец уже нахально полез ко мне забирать «свои» две перчатки.

Ох и распустил я вас, мальчики. Ни дисциплины, ни субординации. Ничего, доедем до Ольховки – возьмусь. А для начала кросс километров эдак… Да чего гадать – прямиком до Костромы.

– А ну-ка, угомонились! – остановил я их, властно раздвинул и вновь вышел вперед, оказавшись уже вплотную лицом к лицу с Огоньчиком, слегка растерявшимся под безудержным натиском моих спецназовцев.

– Бой будет – обещаю, – еще раз заверил я его. – Но драться, само собой, буду я один. – И, повернувшись к своим гвардейцам, строго произнес: – Один. И точка! И все на этом!

– А как же я?.. – обиженно протянул Дубец.

– А ты… угомонишь остальных ратников, – кивнул я на прочих, – а то разгалделись, как вороны, а мне казалось, что вы орлы. – И напомнил Михаю: – Но вначале фитили.

Тот помедлил, пытливо глядя на меня, но затем согласно качнул головой и, повернувшись, что-то коротко крикнул, отдавая команду.

Ему ответили явным несогласием, причем со всех сторон.

– Они вопрошают меня – не обманешь ли? – повернувшись ко мне, насмешливо осведомился Огоньчик.

– Вроде бы раньше за мной такого не водилось, – ответил я.

– То ранее, – криво усмехнулся он, – а то теперь.

– Понимаю, одного обвинения в трусости тебе мало. – Пришла моя очередь усмехаться. – Теперь ты решил выставить меня еще и лжецом. Но зря стараешься. Все равно ничего не выйдет – я сдержу слово.

Кажется, чуть-чуть удалось устыдить. Во всяком случае, его вторая фраза, обращенная к своим, была вдвое длиннее и впятеро – особенно если судить по прозвучавшему «пся крев» – эмоциональнее.

Однако народ в его воинстве подобрался тоже не из послушных. Лишь после третьего окрика Огоньчика, да и то нехотя, с ленцой ляхи начали выполнять распоряжение.

Воспользовавшись паузой, я повнимательнее пригляделся к безмолвно стоящим позади него четырнадцати шляхтичам. Мои будущие поединщики все как на подбор оказались крепышами хоть куда. Да и рост у них – хоть в гренадеры записывай. Двое даже выше меня, еще трое вровень, остальные ниже, но от силы на полголовы.

Да и в плечах каждый второй пусть и не косая сажень, но весьма близко к ней.

Словом, невысокий пан Михай на их фоне смотрелся эдаким Володыевским. Помнится, именно такая фамилия была у одного из героев книг Сенкевича. Тот тоже вроде бы был рубака хоть куда, а с росточком оплошал. Кстати, и звали его, если я только не путаю, Михаем, как и Огоньчика.

Ну прямо изумительное сходство.

Когда почти все поляки погасили фитили, они вдруг разом возмущенно загомонили, наперебой показывая Огоньчику на стрельцов. Я оглянулся и с досадой сплюнул – те, оживившись, уже потянули сабли из ножен и бердыши из-за спины.

– Значит, не лжец? – ехидно осведомился Михай.

– Значит! – сердито отрезал я и приказал: – Чекан! Я этих угомонил, – и указал в сторону уныло стоящих гвардейцев, – а ты со своими разбирайся сам, только быстрее. – И возмущенно заорал: – Да ты что творишь-то?!

Было чем возмущаться. Сотник явно понял мое указание совершенно в противоположном смысле и начал торопливо отдавать распоряжения, свидетельствующие о перестроении в боевой порядок.

– Так теперь-то можно, – простодушно выдал он в ответ, нимало не смущаясь присутствием Огоньчика.

– С ума сошел?! – гаркнул я. – Ты что, не слыхал моего княжеского слова?!

Сотник застыл в нерешительности, недоуменно глядя на меня. Блин, он что же, решил, будто это у меня такая военная хитрость?!

Я понемногу начал накаляться, но надсаживать горло не стал, памятуя, что крик хорош, лишь когда хочешь, чтоб тебя услышали. А вот чтоб прислушались, иной раз полезно голос, наоборот, понизить.

– Чекан, – устало произнес я, – ну хоть ты-то меня перед ляхами не позорь. И что потом они скажут своим?! Что православный князь слова не держит, так, что ли? Это ж стыдобища!

Ну слава богу, дошло. Сотник резко метнулся к стрельцам. Разумеется, мат-перемат, но тут ничего не попишешь – у каждого своя метода убеждения.

Не забыл я и своих понурых гвардейцев. Подойдя вплотную – ни к чему полякам слышать, – я от души сказал:

– Спасибо, парни. Не забуду. Верьте, когда снова пойдем в бой, от вашей помощи не откажусь, но сейчас иное – поединок, а потому… – И понеслись распоряжения. Надо же как-то занять народ, чтоб не томился в тягостном ожидании. – Дубец, ну-ка ищи веревки и огораживай ристалище. Да местечко выбери поровнее и постарайся, чтобы оно было побольше.

Не оставил я без внимания и стрельцов, дав команду Чекану, чтобы он отправил ребятишек, и желательно самых буйных, в лесок у реки. Пусть срубят жердин для будущих столбиков по углам. Пока будут махать бердышами, глядишь, дурь слегка выветрится.

Сам же вновь устремился к Огоньчику.

– Значит! – вызывающе кивнул я ему, еще раз отвечая на последний вопрос, и тут же задал свой, который интересовал меня больше всего на протяжении последнего десятка минут: – А скажи-ка мне, Михай…

И вздрогнул от неожиданности, услышав суровое:

– Михай я только для друзей, потому…

– Вот как?

– Вот так, – подтвердил он.

Худо дело. Какая скотина про меня ему напела – понятия не имею, но то, что голос у нее был сладкозвучным и чертовски убедительным, точно. Нет, понятно, что основной заводила – мир, который кот Том, но чей язык он использовал, вот в чем вопрос.

Ладно, пусть будет по-твоему, но все равно спрошу, только со всем пиететом. И я вновь обратился к нему, но уже как к ясновельможному пану Огоньчику, с просьбой поведать причину вызова, так сказать, поподробнее. Очень уж хотелось знать, какая муха его укусила, да еще внезапно.

– Сам ведаешь! – отрезал он.

– Видишь? – Я указал на деловито возившегося Дубца, связывавшего разрозненные веревки, и заодно на стрельцов, вновь вложивших сабли в ножны. – Я свое слово сдержал. Так вот, даю тебе еще одно слово, что понятия не имею, с чем связан твой вызов. К тому же услышать обвинение мое законное право как ответчика.

И Михай выдал.

Уже после первых его фраз я понял, что мелькнувшая в голове пару минут назад догадка, что дело не обошлось без господ иезуитов, оказалась удивительно точной.

Но что обиднее всего, я попал в яблочко и со своей второй догадкой – Огоньчик поверил слухам, даже не удосужившись переспросить меня, правда ли то, что говорят.

Впрочем, у него имелось веское оправдание. Михай ведь слушал не просто сплетника, но родного дядю свидетельницы. Именно к нему иезуиты потащили Огоньчика, убедив Михая предварительно переодеться в нарядное русское платье. Дескать, ляхам владелец мясной лавки ничего не станет говорить, зато своим выложит как на духу.

– Он и поведал отцу Касперу как на духу, – хмуро подтвердил мой бывший друг.

Так-так. Теперь я даже знаю, кто именно сопровождал его, и тут же в душе поклялся поквитаться с вкрадчиво-келейным Савицким.

Ой не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся, ой не зря! Ну ничего, я из этой библейской скотины живо катехизис сварганю – дай только срок. Их шеф Лойола, кажется, на одну ногу прихрамывал, а этому козлу я обе переломаю, да так, чтоб уже никогда не срослись.

Рассказывал Микола как и всегда, то есть красноречиво и бойко, а окончательно убедило Огоньчика то, что в подтверждение истинности своих слов бородач поминутно крестился на высоченные купола храма Василия Блаженного, напротив которого и стояла его мясная лавка.

– И то отец Каспер сомневался, – продолжал Михай, – но мясник тогда…

Я вздохнул. В принципе понятно – прием известный. Хочешь, чтобы человек распалился, – вырази недоверие к его словам, после чего он разойдется не на шутку, доказывая свою правоту.

Микола же в довершение к тому, что клялся богородицей, ангелами, а также всеми святыми и великомучениками, для вящей убедительности притащил за руку Ржануху и потребовал от племянницы немедля подтвердить то, что с нею учинили поганые ляхи и как ее спас князь Федор Константиныч – злейший ненавистник всех латин вообще, а шляхты в частности.

Девушка покорно закивала головой.

Ну а наговорил мясник Огоньчику не на один – на три поединка с лихвой, а кроме того, сразу напомнил, что когда ему довелось рассказывать это впервые при десятнике Щуре, то там стоял и сам князь, который ни единым словом не возразил супротив его, Миколиных, речей, потому как он рек правду, одну токмо правду и ничего, окромя правды.

Да, совсем забыл еще один нюанс. Та первоначальная, с позволения сказать, правда бородача, судя по короткому пересказу Огоньчика, всего за пару дней успела изрядно опухнуть, превратившись в ком кошмарной ахинеи.

Так, помимо всего прочего я успел сказать Ржанухе, что не просто не перевариваю латин, но не успокоюсь, пока всеми правдами и неправдами не истреблю их сучье племя, чтоб и духу их поганого в Москве не витало.

Перечислять остальные оскорбления, отпущенные мною в адрес мерзких поляков, ни к чему, но поверьте, что процитированного мне Огоньчиком достаточно, хотя он и сказал, что это лишь десятая часть.

Кроме того, бородач вспомнил ту черную гадюку, от языка которой я отказался, но только в его пересказе все было как раз наоборот.

Это я сам!

Пришел!

За советом!

К Миколе!

Да-да. Пришел и попросил его о помощи. Он – так уж и быть, отчего не помочь славному человеку – и оказал ее, рассказав про язык змеи.

Да и искал он ее тоже по моей просьбе, и лишь благодаря тому, что я проделал с нею все нужные манипуляции, мне и удалось одержать верх над Готардом.

Разумеется, после поединка я первым делом направился благодарить бородача, уверяя, что без его помощи и без гадючьего языка в сапоге нипочем бы не справился со своим противником.

Словом, к концу повествования Михая я стал всерьез подумывать, что расправа над Савицким может и подождать, а первым делом, появившись в Москве, надлежит заняться мясником, сотворив из поганца нечто вроде котлетного фарша.

Огоньчик, к чести его будь сказано, попытался перепроверить информацию. Что до гадючьего языка – тут никак, но касаемо остального…

Словом, он осведомился у Дворжицкого, действительно ли повторял мясник эти оскорбления князя в присутствии самого Мак-Альпина и правда ли, что последний не возражал. Тот подтвердил.

Ну да, я же слушал Миколу открыв рот, к тому же полагал, как справедливо заметил оборвавший бородача Щур, что слова к делу отношения не имеют, ибо главное не что я говорил, а как действовал.

Но последний гвоздь в гроб нашей с ним былой дружбы вбил не бывший главнокомандующий войсками Дмитрия, а пан Стульчак. Именно так звучала фамилия того уцелевшего шляхтича.

И этот пан – «везет» так «везет» – оказался треплом еще похлеще Миколы.

Ну да, ему ж надо было оправдать свою трусость и бегство с поля боя, вот он и наговорил семь верст до небес.

Я тут же сделал себе в памяти еще одну зарубку. Савицкому придется еще немного обождать, поскольку сразу после котлетного фарша лучше заняться не иезуитом, а, не переводя дыхания, порубить этого Стульчака на кучку колченогих табуреток – нормальных при таком лживом языке не получится.

К сожалению, все мои попытки разъяснить, как все было на самом деле, наталкивались на непробиваемую стену.

– Не будет промеж нас згоды[87], – остался он непреклонным.

Получалось, что бой неизбежен.

– Ну что ж, коль ты так хочешь, будем драться, – вздохнул я.

– И ясновельможные паны хотят доподлинно знать, что ныне в твоем сапоге ничего нет, – напомнил он.

У-у-у, как все запущено.

Какая уж тут згода при эдаком гоноре?

Но протестовать против такой наглости не стал – разувшись, я небрежно бросил один сапог за другим к ногам Михая.

Правда, самолично проверять их он не стал, постеснялся. Вместо него это сделал один из поединщиков, чем-то похожий на Готарда – такой же кряжистый и белокурый гигант.

– Помнится, выбор оружия за ответчиком? – в свою очередь мстительно осведомился я, обуваясь заново.

Огоньчик молча склонил голову в знак согласия.

– Значит, менять ничего не станем и все оставим как на «божьем суде». Так будет лучше, поскольку сидеть тут целых семь дней я не собираюсь.

– Мы можем сопровождать, – буркнул Огоньчик.

– И как ты себе это представляешь? – поинтересовался я, предупредив: – При таком настрое моих стрельцов к твоим людям драка начнется самое позднее сегодня же вечером, так что драться я буду со всеми сразу.

– Как сразу? – оторопел Михай.

– По очереди, разумеется, – пояснил я, – но с одним за другим, и из оружия только руки, а учитывая, что ты даже не хочешь меня слушать, поверив какому-то мяснику и пану Скамейкину, что, согласись, не совсем по правилам, да и тут не доверяешь мне ни в чем, на поединках тоже не будет правил. Никаких.

– То есть как? – вновь не понял Огоньчик.

– Ты что, не был на «божьем суде»? – удивился я.

Михай замялся, но после некоторой паузы все-таки ответил, пристально глядя мне в глаза:

– Я был слишком занят – отпевал друга. – И пояснил: – Тебя.

Вот даже как. Ну хорошо. Что ж, поясним еще раз, как это должно выглядеть, и я принялся растолковывать, что имеется в виду, включая судей.

– А они зачем? – осведомился Огоньчик. – Ты же сам сказал, что бой без правил.

Пришлось пояснить, что право у них единственное – видя положение своего бойца безнадежным, они могут вслух признать его поражение, тем самым закончив поединок и не доводя его до смертоубийства.

– Так ты все-таки боишься, – сузил глаза он.

– Мне жаль, что ты так подумал обо мне, – тихо произнес я, предположив: – Очевидно, ты несколько перепил накануне… на похоронах своего друга. Что ж, пусть будет только один, который с вашей стороны. Мне он ни к чему, ибо я намерен до конца отстаивать свое честное имя и ни просить о пощаде, ни принимать ее все равно не собираюсь.

Пока я рассказывал, заодно и неторопливо раздевался.

– А… это зачем? – удивился он.

– Твои могут оставаться в одежде, – проворчал я. – Это уж как кому удобнее. – И кафтан полетел на траву.

Мне и впрямь было бы в нем не очень. Он же становой, то есть приталенный, поэтому в предстоящих поединках мог послужить изрядной помехой.

– А… что… рубаху тоже?

Я молча кивнул, припомнив Готарда и его попытки облапить меня, но затем, возвращая должок за снятые сапоги, язвительно заметил:

– К тому же ты забыл проверить, вдруг у меня на груди ладанка с мощами, вот я и хочу показать, что ее нет.

– С какими мощами? – не понял он.

Я вспомнил Микеланджело и его эскизы, которые он делал для своей будущей картины, и ехидно уточнил:

– Самсона Несокрушимого.

– А обратно надевать не станешь? – уставился он на рубаху, небрежно брошенную поверх кафтана.

– Это ведь «божий суд», а господь, конечно, у нас всевидящий, так что и без того узнает, на чьей стороне правда, но это я для удобства всевышнего, дабы ему не пришлось щуриться, – невозмутимо ответил я, кивнув на свои повязки.

Огоньчик ничего не сказал, продолжая хмуро таращиться на них.

– А что, тебе о них тоже никто не рассказывал? – удивился я.

Тот молча покачал головой. Вид у него был по-прежнему недоумевающий.

– Выходит, ты заранее, еще выезжая из Москвы, знал, что придется драться? – Он указал на мои руки.

Я поначалу даже не понял, что он имеет в виду, и лишь потом дошло. Оказывается, Михай решил, будто эти повязки являются у меня чем-то вроде специальных приспособлений, предназначенных для удобства боя.

Вот балда. Знал бы он, как они мешают мне, стягивая мышцы. Правая рука куда ни шло – там польская сабля чиркнула ниже локтя и разрез даже не дошел до запястья, а вот порез на левой был куда глубже и длиннее, так что повязка захватывала еще и бицепс.

Хорошо хоть, что локоть оставался свободным, иначе совсем караул.

Пришлось пояснить про раны, но и тут, судя по насмешливо поблескивавшим глазам Огоньчика, он мне поначалу не поверил и даже заявил, что Микола-мясник, которого я обвиняю во лжи, пользуясь его отсутствием, на самом деле в сравнении со мной правдивец каких свет не видывал.

Мол, одолеть Готарда и здоровому человеку очень тяжело, а уж раненому…

Масла в огонь подлил тот самый белокурый детина, проверявший несколькими минутами ранее мои сапоги.

– А под ними у ясновельможного князя ничего нет? – хладнокровно осведомился он.

Правда, даже для кипевшего от негодования Михая это стало явным перебором.

– Кшиштоф, ты в своем уме?! – яростно напустился он на него, и детина, что-то недовольно ворча себе под нос, вернулся на прежнее место, встав рядом со своими тринадцатью товарищами.

– Ну что ты, все в порядке, – усмехнулся я. – К тому же мне все равно надо перебинтовать руки потуже, так что пусть пан Кшиштоф полюбуется. – И подозвал Дубца.

Тот с готовностью метнулся к возку, в котором ехала Любава.

Вообще-то я хотел отправить ее на струге, но она клялась и божилась, что в дороге обузой не будет, потому как ведает кой-какие травы и может подсобить, ежели что, и мне, и моим раненым, и я, подумав, переиначил.

Да и удобнее было ребятам в возке. Трясет, конечно, но зато можно расслабиться, а это немаловажно. Так-то их сунуть в него не моги и думать – позор, а коли не просто сидят, но по делу, охраняя Любаву, – совсем иное.

В возке у нас хранилась и запасная ткань для перевязок. Однако, узнав, в чем дело, Любава сама решила перевязать мне руки.

Когда девушка раскрутила первую старую повязку, что покороче, на правой, Михай прикусил губу. При виде второй оголенной руки он отшатнулся и ошарашенно спросил:

– И ты собираешься с этим драться?!

– Ну да, – невозмутимо подтвердил я. – Как с Готардом.

– Но… как?! По-моему, даже саблей было бы куда сподручнее.

– Не спорю, – охотно согласился я. – Да и ты многому меня научил, так что гораздо сподручнее. Только бог на стороне правды, а не силы. Во всяком случае, очень хочется в это верить. И к тому же я… не желаю убивать тебя.

– Я должен переговорить со своими товарищами, – выпалил Огоньчик и почти бегом устремился к своим.

– Эх, тебе бы настой али мазь какую, – робко вздохнула Любава.

– Выкинул ее князь, – проворчал помогавший ей Дубец.

– Пошто?! – изумилась она. – Ныне как бы она славно сгодилась…

Я вспомнил мазь царских медиков и криво усмехнулся.

Рейблингер, выполняя царское повеление, явился ко мне с ней на следующее утро, накануне венчания Дмитрия на царство. Было некогда, и от перевязки я отказался, сказав, что было бы лекарство, а уж намазать смогут и мои гвардейцы.

Чтоб не обижать лекаря, я не просто похвалил мазь, но и попросил написать состав. Дело в том, что фирменной, от Петровны, вообще было на нуле, а на всех раненых того количества, содержащегося в принесенной им склянке, хватило бы от силы на пару дней, не больше.

Я-то по наивности полагал, что травы на Руси везде одинаковы, собирать их легко – лето на дворе, а в каких пропорциях смешивать и как готовить – он мне напишет.

Он дал. Я недоуменно поглядел на протянутый лист, ничего не понимая. Мало того что почерк скверный – оказывается, врачи страдали этим еще в семнадцатом веке, – так еще и латынь.

Пришлось попросить продиктовать, и тут-то выяснилось, что помимо трав в состав мази входят и еще кое-какие ингредиенты, каковые мне очень не понравились, причем настолько, что я даже отложил перо в сторону, сказав, что и так все запомню.

Разумеется, запоминать я не собирался, равно как и пользоваться этим снадобьем, поклявшись сразу после ухода доктора выкинуть склянку на помойку, что и сделал по моему приказу недоумевающий Дубец.

Особенно не по душе мне пришлась одна из составляющих – ртуть.

Понимаю, что все есть яд и все есть лекарство, а важна лишь доза, которая в данном случае была ничтожной, какие-то граны, которые гораздо меньше грамма. Но все равно накладывать на открытую рану мазь, в состав которой входит ядовитый тяжелый металл, я никогда не стану.

Хватит и того, что я по доброй воле влил в себя дрянь моей ключницы, но там-то нужно было для дела, а тут…

– Бракованная она была, – буркнул я Любаве. – Срок годности кончился.

Она непонимающе уставилась на меня.

– Прокисла, – пояснил я и поторопил: – Да ты туже перетягивай.

Девушка послушно закивала головой, стараясь угодить.

– И не бойся, – ободрил я, заметив, как дрожат ее руки. – Неужели не поняла еще, что сейчас вместо боя начнется всеобщее братание?

– С ентими? – удивилась она.

– Ну да, – уверенно сказал я. – Думаешь, пан Огоньчик пошел к своим просто так? Да ничего подобного. Сейчас он вернется, и ты сама увидишь. Они ж считают себя лыцарями, так что навряд ли унизят себя поединком с раненым.

Любава ничего не ответила, но в ее взгляде явно читалось сомнение.

Ну и ладно, сейчас сама убедится, кто из нас прав.

Но права оказалась она.

Глава 33

Бои без правил

Огоньчик вернулся сконфуженный донельзя. В глаза он мне смотреть избегал. Не отворачивался, нет, но глядел куда-то на мое правое ухо.

– Я хотел предложить тебе отсрочку до тех пор, когда ты совсем не… – Он указал на мою левую руку. – Еще семеро со мной согласились, но остальные… – И опустил голову, натужно выдавив: – Пока думают.

– Понятно, – кивнул я и покосился на Любаву.

Получается, угадала она. Что ж, все равно в остатке получается семеро, а это куда меньше, чем пятнадцать. Можно сказать, и половины нет.

– Я прошу тебя, князь Федор, – взмолился Михай, но тут же осекся и поправился, вновь перейдя на официальный тон: – Надеюсь, ясновельможный князь обождет еще немного?

– Легко, – пообещал я и двинулся к приготовленному рингу размерами эдак метров пять на пять – не разгонишься.

Вообще-то местечко было не совсем удобным. Луг он и есть луг. Кочек виднелась масса. Хорошо хоть, что траву скосили не так давно, а новая вырасти не успела – от силы сантиметров на пять-десять, не больше.

Оставалось порадоваться тому, что перед дорогой не стал менять сапоги, оставив те, в которых был на поединке с Готардом. Пусть они у меня из-за толстой подошвы несколько тяжелее, но я посчитал, что ноги не станут выскальзывать из стремян, вот и оставил их.

Учитывая траву, получалось какое-никакое, а преимущество. Маленькое, правда, но мне сейчас любое сгодится.

Впрочем, чего это я разнылся? Ни один из поляков и слыхом не слыхивал про десант, так что преимущество у меня на самом деле о-го-го, лишь бы руки не подвели.

Я еще раз прошелся по импровизированному рингу, пиная ногами кочки и прикидывая, в какой угол лучше всего оттягивать противника.

– Я б поболе сотворил, да веревки не хватало – и без того всю извел, даже гашники[88] у стрельцов с портов поснимал, – повинился Дубец, заметив мое недовольство.

– Ничего, – успокоил я его. – Тут и без того раздолье.

Врал, конечно. Места было мало, а с учетом того, что мне никак нельзя сходиться в ближнем бою, крайне мало. Но за неимением горничной придется спать с кухаркой, как поступает один мой всеядный знакомый.

Огоньчик вернулся опечаленный, хотя вести он принес вполне приемлемые – отказались еще двое. Получается, я и пальцем не пошевелил, а количество противников уменьшилось на две трети.

Что до судьи, то поляки выбрали Юрия Вербицкого. Что ж, тоже хорошо, особенно учитывая, что среди поединщиков его не было изначально.

Настроение у меня поднялось, пятеро – это вам не пятнадцать. Опять же Михая среди этой пятерки нет, а потому можно не стесняться в выборе приемов, хотя тоже с умом, а то снова загалдят, что я где-то там нарушил рыцарские обычаи.

Теперь главное – действовать побыстрее, чтоб не затянуть.

И вновь не удержался, чтоб не съязвить:

– Остались, как я понимаю, истинные рыцари, готовые сражаться невзирая ни на что и ничуть не устрашившись увиденного. Одного не пойму – как это тебя, ясновельможный пан Огоньчик, напугали мои руки?

Он открыл было рот, но ничего не сказал, лишь досадливо махнул рукой и потерянно побрел обратно к своим.

И понеслось…

Ожидая от мира-кота любого подвоха, я страховался как только мог, атакуя лишь наверняка и стараясь использовать любую неровность почвы, не говоря уж про кочки, в свою пользу.

С первым получилось совсем удачно и быстро, что тоже немаловажно. Правда, прием был слишком резким – перестраховался – поэтому в левой руке ощутимо загорелось.

Стрельцы весело загомонили, да и поляки, во всяком случае, некоторые из них, облегченно улыбались.

Зато второй, самый большой и могучий, шел на меня как танк, завалить который мне стоило немалых трудов. Управился, но, когда Юрий Вербицкий торопливо заявил: «Поражение», – я, встав со своего противника, невольно поморщился от боли, а взглянув на левую руку, обнаружил, что началось.

Рана вскрылась, и кровь, пропитав повязку, расползлась по ней большим алым пятном.

Получалось, теперь все решает скорость, потому что предстояло одолеть еще троих.

Следующим оказался не особо поворотливый, но чертовски устойчивый на ногах шляхтич. Кулаки все чаще мелькали в опасной близости от моего лица, и мне невольно приходилось несколько раз подставлять под удар многострадальную левую.

В плечо при этом всякий раз ударяла новая волна боли. Пока еще терпимо, если бы впереди не маячили два поединка, а чтобы выиграть в них, предстояло поскорее закончить с этим ванькой-встанькой.

Пришлось пойти на риск и еще раз прибегнуть к «мельнице», где самое главное не сила рук – они только держат противника, а сила ног и резкость, чтобы хватило инерции для полета.

Мне удалось, но когда Вербицкий громко объявил о признании поражения паном Стравинским и я поднялся на ноги, то увидел, что повязка на левой руке окрашена в алый цвет сверху донизу, причем кровь настолько сильно выступила, что даже синий жупан на шляхтиче оказался изрядно вымазан.

Остальные тоже это заметили, поскольку радостные крики как-то быстро и резко стихли, сменившись испуганной тишиной.

Насколько меня хватит, я не прикидывал. Определенный оптимизм внушала правая. Та была еще в порядке, хотя и относительном, поскольку на ней тоже проступило пятно, но по сравнению с левой так, мелочи.

И боль…

Это само собой – куда ж без нее, родимой.

Тут тоже контраст. В правой я вообще ее не ощущал – если и была, то ее напрочь забила левая, которая теперь не горела, а дергала, словно клещами, намекая, что пора заканчивать.

– Еще чуть-чуть, – строго сказал я ей и застыл от удивления, потому что четвертый шляхтич вышел лишь для того, чтобы отрицательно помотать головой и… отвесить мне уважительный поклон, после чего вновь удалился за веревки, а судья громко крикнул: «Поражение!»

Кстати, остальные ляхи встречали шляхтича, отказавшегося от боя, радостно, тут же кинувшись обнимать и хлопать по плечу, словно победителя, да и сам он держался горделиво, будто и впрямь одолел меня. Воистину, иногда нужно проиграть, чтобы… выиграть.

Это было уже совсем здорово, потому что я ощущал, что меня ведет и на двоих сил ни за что не хватит – тут с одним бы управиться.

Пятый же – тот самый здоровенный Кшиштоф – уже обнаженный по моему примеру по пояс, на ристалище выходить не торопился, но не потому, что колебался. Ему попросту не давали этого сделать.

Целых пять человек, включая Анджея и Михая, стояли перед ним, не давая пройти, а Огоньчик что-то торопливо втолковывал этому бугаю, часто тыча пальцем то в небо, то в мою сторону. До меня доносились лишь обрывки фраз, но и по ним стало ясно, о чем речь:

– Не отказаться, но отложить… Если ты считаешь себя рыцарем… Ты только посмотри…

Разумеется, при указании на небо упоминались и Езус Мария, и Матка Боска Ченстоховска, и еще какие-то святые, но шляхтич, упрямо замотав головой, все-таки вырвался из объятий товарищей и решительно потопал в мою сторону.

– Сразу после него со мной! – вдогон ему отчаянно крикнул Огоньчик. – Подумай, Кшиштоф! И от меня ты пощады не дождешься, клянусь тебе в этом всеми святыми!

Шляхтич его не слушал. Перевалив через веревку, он вырос передо мной и с ненавистью уставился мне в глаза.

– Ну все, князь! – хрипло выдавил он. – Теперь тебе уже никто не поможет. Будешь знать в следующий раз, на кого ноги ставить.

Вот оно в чем дело. Не иначе как Готард его родич, а может, даже родной брат. Получается, и тут потерька чести. Как с ума посходили из-за нее.

– А теперь все! – продолжал он. – Теперь твоя Любава, коя… – и далее сочный польско-русский мат, – в следующий раз заменит повязки покойнику.

– Как ты ее назвал, повтори? – недобро прищурился я.

Зря я так сказал. Он не испугался, а повторил, причем на сей раз выразившись еще громче, а также более красочно и емко, а для верности даже ткнул пальцем в стоящую за веревками девушку, чтобы уж совсем ясно было, о ком идет речь.

Я покосился на бывшую послушницу, которая, закрыв лицо руками, тотчас же побежала к своему возку, и заметил Кшиштофу:

– А теперь, навозная свинья, я буду тебя убивать и, боюсь, никакого пана Вербицкого при этом не услышу. Но вначале ты попросишь прощения у нее.

Он радостно осклабился, посчитав, что вывел меня из себя, и украдкой глянул на мою левую руку. Ну да, я и сам знаю, что там вообще завал. Кровь уже стекала мне в ладонь.

О намерениях Кшиштофа я догадался через минуту. Он не атаковал и лишь стремился всячески отклониться от моих ударов, собираясь любой ценой выждать еще несколько минут, чтобы осталось подпихнуть, и я сам бы послушно лег на траву.

– И твоим тоже не поспеть, – злорадно заметил он на исходе второй минуты, кивая мне за спину.

Я оглянулся.

Так и есть. К Вербицкому стремительно не бежали – летели сразу трое. Впереди всех Дубец, следом сносил не успевших посторониться Чекан, и за ним, как за ледоколом, вприпрыжку семенил Андрей Подлесов.

И я догадывался зачем, вот только дудки – сил у меня еще немерено. Ну убывают, конечно, и быстрее, чем хотелось бы, норовя просочиться вместе с кровью наружу, но…

– Назад! – что есть мочи крикнул я. – Назад, Дубец! Чекан, ты тоже стой где стоишь! – И, заметив нерешительную попытку сотника после остановки вновь двинуться к судье, яростно зарычал: – Не сметь!

Кажется, помогло, но тут – я даже не успел повернуться к этому самому Кшиштофу, совсем забыв про него, – меня настигла оглушительная плюха. Он-то про меня забывать не собирался и дожидаться, пока я разберусь со своими, тоже.

«С пламенным приветом от Тома», – почему-то мелькнуло в голове в последний момент.

Дальнейшее не помню.

Нет, я не потерял сознание, но… лишился его. Говорю же, бывает у меня такое, когда глаза напрочь закрывает мутная пленка ярости, злости и гнева. Эдакий своеобразный коктейль, вызывающий бешенство, при котором соображаловка отключается напрочь, так что озвучу лишь пересказ своих гвардейцев, которые взахлеб наперебой излагали мне дальнейшие события.

Хотя вначале, скорее всего, я и впрямь потерял сознание, поскольку болтался как тряпичная кукла, когда Кшиштоф, радостно скалясь, ухватил меня за пояс штанов и поднял с земли.

Однако мне удалось вовремя очнуться – точнее, очнулись эмоции, соображаловка продолжала отдыхать, – и в тот момент, когда правая рука торжествующего шляхтича уже пошла в замахе назад, мой лоб врезался в его толстые губищи.

Он взвыл, отскочив и схватившись за окровавленный рот, а я в подскоке отвесил ему три звонких оплеухи. Ему вполне хватило, чтобы взбеситься и с ревом устремиться на меня.

И напрасно Вербицкий, которого осенило, как закончить поединок, до хрипоты кричал: «Поражение! Поражение!». Мы его уже не слышали.

Впрочем, все закончилось довольно-таки быстро. Пока он летел на меня, я успел хладнокровно посмотреть на свою левую и резко махнуть ею в сторону своего противника, да так удачно, что…

Есть выражение: «Кровь ударила ему в голову». Чуть перефразирую к своему случаю: чужая кровь… и ударила она в глаза Кшиштофу.

Одновременно с этим я в самый последний момент успел проворно отскочить в сторону, а когда тот истошно взвыл и, пролетев мимо, упал на траву, закрыв лицо обеими ладонями – странно, кровь ведь, а не кислота, так чего он? – подскочил и уселся сверху, задирая ему подбородок и заорав, чтоб привели Любаву.

Все замерли, словно я неясно выражал свое требование, но потом очнулись, полетели за девушкой и чуть ли не на руках притащили недоумевающую деваху, поставив ее перед нами.

Правда, прощение Кшиштоф просил очень невнятно, так, хрип какой-то, но всем было понятно.

Говорят, я и после этого не сразу угомонился. Его счастье, что, несмотря на кипучую ярость, что бушевала во мне, сил оставалось слишком мало, а потому для сворачивания шеи этому борову их немного не хватило, хотя я очень старался.

Меня отнесли на руках, а вот чтобы помочь шляхтичу встать, никто руки не подал.

Но его поединок с Огоньчиком так и не состоялся.

Михай поначалу вышел было, как и обещал, с обнаженным клинком и даже бросил лежащему его саблю, но потом, когда тот поднялся, Огоньчик пригляделся к его штанам, сморщился, презрительно сплюнул и… убрал свой клинок в ножны, а в ответ на недоуменный взгляд Анджея Сонецкого пояснил:

– Я с зассанцами не дерусь.

И все.

Вообще-то он, наверное, сказал это по-польски, но меня уверяли, что было очень схоже и ошибиться они никак не могли, тем более что Кшиштоф действительно обмочился.

Уехали недавние телохранители Дмитрия Иоанновича довольно-таки быстро, но Огоньчик, Вербицкий и Сонецкий остались, терпеливо снося все колкие замечания стрельцов в свой адрес.

Поначалу отыскались и некоторые ретивцы, ставшие задирать их всерьез, но тут вмешался Чекан, веско заявивший, что после драки кулаками махать неча, и вообще, все это – дело самого князя. Вот он придет в себя и сам пусть скажет им, как и что, а уж опосля…

Тут же подоспели второй сотник, а следом и десятники, так что угомонили их быстро. Самому прыткому Дубец вообще едва не начистил рожу, заявив, что, пока веревки от столбов еще не отвязаны, он может запросто доказать, что их воевода не только великий воин, равных которому свет не видывал, но и отменный учитель.

Первое, что я почувствовал, придя в себя, так это… дождик, капли которого падали мне на щеки и на губы. Я облизнулся и с удивлением обнаружил, что эти капли… соленые, а открыв глаза, понял, что это ревела Любава, низко склонившись над моим лицом.

– Он что, гад, так и не извинился перед тобой? – смущенно спросил я, чувствуя свою вину, что не успел заставить этого козла попросить прощение.

– Повинился, повинился, – радостно закивала она, заулыбавшись.

– Это хорошо, – одобрил я и с подозрением прислушался к левой руке, жар в которой сменился на освежающую прохладу, да и боль если чувствовалась, то ровная, тихая. По сравнению с недавней так, отголосок, слабое эхо.

Я покосился на повязки. Что-то уж больно толстые. Не иначе как все-таки намазюкали меня этой, с ртутью, которую, наверное, запасливый Дубец не выкинул, а прихватил с собой…

Но оказалось, что вначале для остановки крови хватило познаний Любавы, которые на этом все и закончились, в чем она, плача навзрыд, и призналась моим гневным гвардейцам. А потом примчался из ближайшей деревни Снегирь, привезя какую-то бабку.

Словом, никакой химии.

Только тогда я, окончательно успокоенный, попытался вспомнить подробности последней схватки и горестно охнул, решив, что раз я потерял сознание в самой середине ее, то, наверное, проиграл, упав, после чего ее попросту остановили.

Однако стоило мне спросить об этом, как сразу все мои гвардейцы с Дубцом во главе наперебой принялись уверять меня в обратном. Если бы не масса подробностей, ни за что бы не поверил, а так…

«Вот теперь можно и передохнуть», – подумал я успокоенно – отчего-то неудержимо потянуло в сон.

Но тут я заметил смущенно заглядывавшую поверх склоненных надо мной ратников голову Огоньчика.

«Надо бы что-то сказать человеку, чтоб не сильно переживал, – решил я. – И вообще, не так уж много у меня друзей, чтоб раскидываться ими, так что пора учиться прощать. Хватит тебе и одного Квентина».

Однако на ум ничего не приходило, и чуть погодя я задремал, так и не сказав ни слова.

Всерьез, то есть окончательно и бесповоротно, я пришел в себя то ли вечером, то ли ночью. Оставалась лишь слабость во всем теле и еще жуткое чувство голода. Встрепенувшаяся Любава, когда я ей сказал об этом, мгновенно упорхнула за едой, а под навес шагнул Огоньчик…

Смущенный Михай прямо с порога заметил, что он ненадолго, ибо понимает, что мне надо лежать, не переживать и ни о чем не думать, после чего перешел к сути.

Запинаясь чуть ли не через каждое слово, он выдавил, что если я буду в Кракове, то там всякий подскажет, как найти его усадьбу, которая всего в двадцати верстах, и он будет несказанно рад, если я, если мы, если…

– Ты что, хочешь продолжить поединок? – безмятежно зевая, поинтересовался я.

Понимаю, сыпал соль на раны, но отказать себе в удовольствии маленькой мести не мог.

– Очень хочу! – неожиданно заявил он, уточнив: – Только чтоб, как сегодня, на кулаках.

– Если я буду здоров, то тебе мало не покажется, – предупредил я.

– Так это ж здорово, – часто-часто, радостно-радостно закивал он. – Я и хочу, чтоб ты набил мне мою глупую рожу, а потом еще и настучал по моей пустой голове. – И с надеждой осведомился: – Как? Сделаешь? Не откажешься?

– Мысль хорошая, – снисходительно согласился я, решив больше не мучить человека, хватит с него. – Но лучше ты угостишь меня своей хваленой вудкой, которая старка, а то ты ее столько хвалил, будучи еще в Путивле, а попробовать…

– Это потом, – торопливо заверил меня Огоньчик. – И вудка потом, и пир потом, но начнем непременно с рожи. Так надо, понимаешь?! Иначе я просто не знаю, – развел руками он.

В это время под навес заскочила Любава с миской чего-то дымящегося и благоухающего непередаваемо вкуснющим ароматом.

– И жбанчик медовухи с двумя чарками, да еще одну ложку, – застенчиво попросил я ее.

Она настороженно уставилась на меня, но, послушно кивнув, вновь упорхнула.

– Ладно, набью, – ответил я, усаживаясь поудобнее, – но вначале тебе придется отведать нашенской, чтоб прощание не казалось горьким. Ты один остался или…

– Или, – быстро ответил он.

– Ну тогда зови остальных, да пусть захватят закуску и чарки, чтоб не гонять девку по сто раз…

Наутро шляхтичей я уже не застал, проспав их отъезд, ибо проснулся очень поздно – солнце стояло почти в зените. Михай вместе с двумя товарищами укатил на рассвете, хотя Дубец и предлагал ему не торопиться и позавтракать на дорожку.

– Будь моя воля, я б их чем иным, поострее, угостил, но коль ты обещался приехать к нему в гости, опять же мировую распил, то вроде как и мне на него ни к чему сердцем злобиться, – пояснил он и вскользь обмолвился, что шляхтичи хоть и уезжали с пустыми животами, но улыбались так, будто их тут накормили до отвала.

«Не иначе как от моего обещания набить ему рожу, – подумалось мне. – Вот мазохист попался…»

В этот день мы никуда так и не поехали, разве только по моему настоянию перебрались чуть ближе к реке, текущей поблизости.

Там и место поукромнее, так что еще один кредитор, жаждущий от меня немедленного возврата какого-нибудь старого долга, не вот найдет.

Да и кот Том пусть помучается с розыском, пока мышонок не совсем в форме.

А в то, что этот мир не просто не оставит меня в покое, но, наоборот, попытается добить, пока я не пришел в себя, я был уверен на девяносто девять процентов, оставляя один больше на чудо.

Однако, как ни удивительно, сбылся именно он, тот самый единственный. Получалось, что Джерри не только подустал с Томом, но и успел порядком измотать его, если коту в очередной раз потребовался тайм-аут.

А вот надолго ли?

И на следующий день мы на рассвете уже выступили в путь, хотя уговаривать меня чуток обождать после неудачи Дубца и остальных гвардейцев пришли Чекан с Подлесовым.

Под конец они, как последнее средство, науськали на меня Любаву. Думали, разнежусь.

Но не тут-то было. Я оставался непреклонным, норовя выжать из предоставленной мне паузы максимум возможного.

Так и не совладав с моей упертостью – правильно говорил дядя Костя, что упрямство наша фамильная черта, – народ послушно двинулся дальше на север.

Шли мы, соблюдая все меры предосторожности, то есть с выставлением передовых дозоров, плюс по десятку в стороны, а сзади еще один десяток – я вновь пытался подстраховаться насколько это возможно, опасаясь очередного внезапного прыжка Тома.

Но один монотонный день неспешно сменял другой, а мир, в точности уподобясь старому опытному коту, не торопился с новой атакой, по всей видимости выбирая момент поудобнее.

Кстати, вообще-то мой очередной прогноз сбылся полностью. Помнится, я говорил о том, что в следующий раз нападающих на меня изрядно прибавится, и все так и случилось. Полторы сотни шляхтичей – это сила. Получалось, действуя в прежней геометрической прогрессии, теперь предстояла драка с полутысячей, не меньше, вот только когда?

К тому времени, когда мы добрались до Волги, я уже весь извелся, не понимая, почему так сильно затянулась пауза. Ей-богу, на душе было бы куда легче, налети на нас какая-нибудь разбойничья ватага. Впрочем, полтысячи разбойников в одной шайке – это навряд ли. Тогда кто и… откуда?

Добравшись до реки, я объявил, что дальше поеду один.

Чекан начал было возмущаться, не соглашаясь и ссылаясь на распоряжение государя, но я заявил, что плохо себя чувствую, а останавливаться не собираюсь, потому далее поплыву рекой. Струг же, который к этому времени пригнали оставленные в Москве гвардейцы и бродячие спецназовцы, такого количества стрельцов нипочем не вместит, ибо и без того получается изрядный перебор, и я не знаю, как мы все в нем поместимся.

А коль Чекан упрямо хочет выполнить наказ Дмитрия Иоанновича, то нет проблем – пусть прикупает где-нибудь еще несколько стругов и катит следом, только ждать его я не могу, ибо тороплюсь.

Дебаты шли весь вечер. Обе стороны настаивали каждая на своем и уступать не собирались, зато, когда настало утро, я сразу понял, что расставаться со стрельцами мне рановато – накаркал на свою шею.

На сей раз по реке, как я определил, плыл в нашу сторону уж точно не купеческий караван. Стругов было всего пять штук, но все здоровые, вмещающие аж по сорок человек – по десятку весел с каждой стороны и у каждого сидели сменные гребцы, фигурки которых я разглядел в подзорную трубу.

А еще хуже было то, что шли они неспешно, будто высматривая кого-то, причем именно на нашем берегу. А кого можно разыскивать, да еще целыми двумя сотнями? Правильно, бедного мышонка Джерри.

Гадать, кого неутомимый Том на сей раз прислал по мою душу, было некогда – предстояло занять оборону. Лучше всего было бы вообще замаскироваться, чтоб те проплыли мимо, но увы – наш струг стоял на берегу, и едва плывущие его заметили, как тут же ускорили ход, направляясь к нему.

Глава 34

Ольховка

Пока Чекан и Подлесов спешно отдавали распоряжения, расставляя стрельцов, – по счастью, правый берег Волги был довольно-таки крут и для достойной встречи атакующих места лучше не придумаешь, – я быстренько распорядился своими гвардейцами.

Первым делом я сразу отрядил четырех человек к возку с приказом отвезти Любаву в ближайшую деревню, которую мы миновали накануне, и ждать там день, после чего прислать сюда под видом монаха одного человека на разведку, и если все худо, то… ехать дальше в Кострому.

Инструктаж остальных тоже занял достаточное количество времени – народ явно не понимал всей серьезности ситуации.

Я говорил, а сам все прикидывал, с какого боку неугомонный Том на сей раз подобрался ко мне. По идее, лучше всего, если бы это оказались боярские ратные холопы, но зловредный котяра старается не повторяться, так что это вполне могут быть и… царские стрельцы.

Тогда совсем плохо, поскольку в этом случае на Чекана и Подлесова рассчитывать можно было бы только наполовину, так сказать, с оглядкой – при всей симпатии ко мне они ни за что не пойдут против воли Дмитрия.

Но…

– Не пойму я что-то, – подошел ко мне Чекан, уже управившийся со своими людьми. – Вроде одежа на них одинаковая, а на стрелецкую не похожа. Больше на ту, коя на твоих, смахивает.

– Какая разница, – вздохнул я, но тут же встрепенулся и оглянулся на Дубца, который, понимающе кивнув, полетел на край обрыва, откуда вскоре раздался его ликующий крик:

– Наши-и!

Оказывается, Зомме, как и подобает исполнительному служаке, первым делом по прибытии в Кострому, едва только разместил привезенное, принялся выполнять мой приказ, снарядив аж десять стругов, которые отправил по Волге встречать меня и престолоблюстителя.

Причем действовал он именно как я ему и говорил, то есть половину направил вниз, в сторону Нижнего Новгорода, с задачей дойти до Мурома, а то и до устья Москвы-реки, но не появляясь в Коломне, а вторую половину вверх, в сторону Твери.

На каждом струге – тут я подсчитал верно – по сорок воинов. Итого двести. Получается, что нам теперь даже в отсутствие стрелецких сотен Чекана и Подлесова сам черт не брат.

Кстати, по пути, только гораздо раньше, они уже успели встретить одну из боярских ватаг – людей Мстиславского, которые тоже разыскивали князя Мак-Альпина.

Хладнокровный Микита Голован, осуществлявший общее руководство, и тут поступил рассудительно, не став возражать, чтоб те произвели досмотр стругов. Раз князя на борту нет, так чего противиться – пусть убедятся в том сами. Зато после спокойного, дружелюбного разговора успел выяснить все, что ему требовалось.

Те, правда, какое-то время пытались следовать за ними по пятам, но в полночь струги тихо снялись со стоянки, которую Микита предусмотрительно организовал на противоположном берегу Волги, и всю ночь гнали дальше вверх по течению, благо, что тут оно не сильное – слишком широка матушка-река.

Однако он дошел аж до устья Ламы, а меня на реке так и не отыскал, поэтому, решив, что каким-то образом разминулся, рванул обратно, но и в Костроме его ждало неутешительное известие. Пришлось вновь плыть по Волге, но уже более тщательно осматривая берег.

С учетом их появления планы можно и нужно было поменять.

Нет, конечная цель оставалась прежней – Кострома через Ольховку, но тащить туда за собой весь народ ни к чему. Более того, чтобы царевич, испугавшись за меня, не наделал глупостей, предстояло один струг с моим коротеньким письмецом отправить сразу к нему, а остальные…

Однако первым делом я отправил стрельцов обратно, хотя и не всех. На сей раз запросились ко мне аж семнадцать человек – едва ли не каждый десятый. Подавляющее большинство как на подбор молодые парни, преимущественно из новиков, то есть первого года службы, да к ним еще четыре десятника – Щур со Снегирем и два помоложе, Вихорь и Вьюнок.

О процедуре переоформления я понятия не имел, но Чекан, когда я к нему обратился с этим вопросом, лишь махнул рукой:

– Пущай едут, а там в Москве я сам в Стрелецкий приказ загляну да обскажу все как есть. Тока ты грамотку боярину Басманову отпиши.

При упоминании о Петре Федоровиче о дальнейшем говорить было ни к чему. Действительно, с таким главой Стрелецкого приказа опасаться очередного навета на меня глупо.

– А ты бы, Щур, призадумался, – попрекнул Чекан десятника. – Чай, не из сопливых, как мальцы енти. – И ехидно добавил: – Нешто не слыхал, что людишки Федора Константиныча про ратную учебу сказывали? Али мыслишь угнаться за ими?

– Они по младости, с простецой, а я по старости, с хитрецой, – недовольно буркнул Щур, еще не зная, что я собираюсь ему предложить совсем иную службу. – Ништо. Мне, чай, не полста лет, всего-то три десятка с гаком…

– Тока гак немалый – ишшо на полдесятка потянет, – злорадно добавил Чекан.

– А хошь бы и так, – невозмутимо ответил Щур. – Зато я ноне… – И помрачнел, с усилием продолжив: – Птица вольная. Опосля того как женка моя померла, меня в Москве все одно в избе никто не ждет.

«Вот почему он тогда не явился ко мне за ответом», – понял я, сочувственно поглядев на десятника.

– К тому ж, как я слыхал, тебя Дуров на сотника собирался ставить, а тут в рядовичах поначалу походить придется невесть сколь, да и опосля как знать.

– У такого воеводы и в рядовичах за честь послужить, – строго ответил Щур и сам в свою очередь поинтересовался: – А ты чего тут на меня насел-то? Али завидки берут?

– Берут, – не стал отрицать Чекан. – Ежели бы не семья да не хозяйство, и я б к князю подался. В рядовичи, положим, не согласился бы, а вот на десятника враз…

Единственный, кого я отказался брать, был… Снегирь.

Этот мне куда нужнее в ином качестве, о чем я откровенно и заявил ему.

Однако сразу заметил, что неволить не собираюсь. Если он все-таки откажется от моей просьбы, то возьму не задумываясь, но коли он и впрямь хочет сослужить мне добрую службу, то…

Впрямую называть вещи своими именами я не хотел, говорил обтекаемо, но Снегирь – мужик умный и догадался, что за неожиданный поворот событий в столице я имею в виду.

Да и с выбором он не колебался, заявив, что в благодарность за своего Васюка готов на что хошь, пусть даже на плаху. Теперь можно было рассказывать дальше.

Но начал я с того, что на плаху не требуется, а речь идет скорее уж о противоположном – помочь, чтобы на нее не угодили наши с царевичем головы, после чего принялся подробно рассказывать, что от него требуется.

А требовалось от него приглядывать за общим настроением в своем полку, и не только в нем одном, и если обнаружится, что кто-то сеет нелепые слухи о том, будто Дмитрий Иоаннович не является подлинным сыном Иоанна Грозного, то дать знать моим людям.

Но это была одна из задач, текущая, а имелась еще и вторая, причем куда важнее. И состояла она в том, чтобы поддержать в нужный момент думного дьяка, а если по-новому, то великого секретаря и надворного подскарбия Афанасия Ивановича Власьева, когда понадобится вывести его на Лобное место. Ну и охранять от попыток бояр сбросить дьяка оттуда.

Дело в том, что, по моим прикидкам, убивать царя теперь будут именно так, как это и произошло в официальной истории. С учетом отсутствия царевича травить Дмитрия втихую получалось бессмыслицей, ибо тогда по его завещанию государем становится престолоблюститель.

Значит, чтобы трон не достался Годунову, необходимо объявить нынешнего царя самозванцем. Тем самым и все его указы, в том числе и о Федоре как о своем преемнике, оказывались бы недействительными. Более того, раз самозванец указал, то этого человека, наоборот, не следовало бы избирать на царство.

Отсюда вывод – очередь для желающих выступить с Лобного места сразу после убийства Дмитрия будет о-го-го, не протиснуться. Да и побоится Власьев, который пока что о своей грядущей задаче ни сном ни духом, даже узнав о ней, лезть туда, распихивая именитых бояр и князей из Рюриковичей.

Получалось, что решающий перевес над остальными кандидатами будет иметь тот, за чьей спиной встанет больше хорошо организованных вооруженных людей.

В самом начале, разумеется. Потом-то появится столько факторов, что не сосчитать, но в первые часы после убийства Дмитрия главным будет именно тот, на чьей стороне окажутся стрельцы.

Конечно, десятнику командовать полком или даже сотней никто не позволит, но речь шла о другом – только передать стрелецким головам грамотки, то есть окончательно их подтолкнуть на нашу сторону, ну и сказать, кого надлежит вывести на Лобное место.

Все обращения к стрелецким головам были написаны от моего имени. Во-первых, у меня не имелось печати царевича, а во-вторых, даже будь она в моих руках, Годунова приплетать ни к чему.

Я, конечно, верю своим спецназовцам, но опять-таки не следует забывать про случайности, которые иногда столь невероятны, что остается только диву даваться, как такое могло произойти. Одним словом, попади они в руки к Басманову или тем паче к горячо влюбленным в мою персону боярам, это был бы убийственный козырь против царевича.

К тому же имелось и еще одно обстоятельство. Тогда бы обязательно потребовалось пообещать какие-нибудь материальные блага, а я хотел обойтись без этого – очень уж щедро кидался Дмитрий денежками, поэтому имелись серьезные опасения, что казна опустеет как бы не раньше бесславного конца его правления, так что сорить деньгами ни к чему, а пустые посулы – это палка о двух концах.

Я и остальные грамотки из числа тех, что накатал в Москве сразу после венчания Дмитрия на царство – к Власьеву и патриарху Игнатию, а также ту, которую предстояло огласить с Лобного места, тоже подписал лично, надеясь, что к тому времени след моей славы еще будет продолжать витать над столицей.

– Дак к чему лавке пятую ногу приделывать, коль она и так четыре имеет? Вся Москва и без того ведает, кто наследником у Дмитрия, – продолжал недоумевать Снегирь, который хоть и согласился не раздумывая, но явно считал мою затею пустой перестраховкой. – Опять же не пойму. Ну с Голицыным ладноть, а вот ты тут про Шуйского сказываешь, так он в опале ныне.

– Государь добрый, может и простить, – вздохнул я, – а Шуйский этим и воспользуется. И коль он выйдет перед всем честным народом и станет креститься на купола храмов, заявляя, что на самом деле Дмитрий не выжил, но и не набрушился на нож, а был убит во младенчестве людьми Бориса Федоровича Годунова, то… Короче, ничего хорошего дальше ждать не придется.

И плавно перешел к третьей задаче, самой трудной. Вообще-то по времени исполнения она шла второй, но рассказ о ней я предпочел оставить напоследок.

Мол, даже лжесвидетельство – тяжкий грех, что уж там говорить о цареубийстве. Понятно, что господь на том свете покарает Шуйского, но дожидаться этого ни к чему. Лучше, если кара настигнет его вначале еще и на этом свете.

На мой взгляд, всевышний за такое не только простит, а еще и наградит тех, кто поскорее отправит коварного боярина на встречу с богом.

А уж потом на Лобное место надо выпихнуть того, кто скажет именно то, что нужно. Имя же его будет указано в тех самых грамотках, которые передадут Снегирю для стрелецких голов мои люди.

«Так-то оно будет куда надежнее», – облегченно думал я, глядя на удаляющегося десятника.

Пробраться к стрелецким командирам в такой суматохе бродячему спецназу сама по себе задачка та еще, к тому же одно дело, когда их вручит Брянцеву, Постнику, Дурову, Головкину и прочим свой человек, который им хорошо известен, и совсем иное – если совершенно незнакомый, да еще обряженный не пойми во что.

Чекан увел стрельцов рано поутру, не став дожидаться моего отплытия, поскольку струги якобы требовали мелкого ремонта, который закончился спустя два часа после их убытия.

Далее все шло по намеченному мною накануне сценарию, и большая часть гвардейцев – три струга из пяти – отправились в Кострому, а два сопровождали меня на дальнейшем пути в Ольховку.

Первой близ устья Мсты, где река впадала в Ильмень-озеро, отсеялась будущая «пятая колонна», то есть бродячий спецназ, дальнейший путь которой лежал прямо на север, к Волхову, а оттуда через Новгород, прикупив там товару, кто в Нарву, кто в Ревель.

Правда, для этого пришлось на денек задержаться в Твери. А как иначе – ребят с пустыми руками отправлять негоже, денег же у меня, увы… В смысле, есть сундучки, но в Ольховке, а это крюк, и крюк немалый. Ну и поговорить о том, что покупать, какие цены, тоже не мешало.

Словом, по старой памяти нагрянул я в гости к Сверчку. Принял он – лучше не бывает. Что до денег, то тут поначалу замялся, мол, нету, но, когда узнал, что эта тысяча нужна мне всего на месяц, а при отдаче накину десять процентов, обежал весь город и нашел.

Остальных, кроме тех, кто дрался со мной на Волге, а потом и на Никольской улице, я оставил уже после Ильмень-озера, когда мы вошли в устье Шелони и дотянули до Порхова – последнего относительно приличного городка, стоящего на берегу этой реки.

Там же я прикупил коней и двинулся дальше посуху, торопясь поскорее попасть на место. Прыть мою сдерживал только возок с Любавой.

Ну да, пришлось взять деваху с собой.

Бывшая послушница и раньше заговаривала об этом как бы невзначай, дескать, и на перевязки рука легкая, и кашеварить мастерица, да и в остальном – зашить, простирнуть и вообще. Опять же если что снова приключится, то и полечить сможет запросто…

На мои ответы, что она рядом с Петровной что таракан рядом с быком, Любава резонно возражала, что до ключницы, то есть до Ольховки, еще надо добраться. Да и касаемо ее познаний я заблуждаюсь, поскольку теперь, после полученных от двух бабок всех нужных травок и инструкций, как их заваривать и настаивать, она может и кровь остановить, и многое другое.

Я к этому времени уже совсем пришел в себя. Раны хорошо зарубцевались, так что повязки давно снял, но, продолжая опасаться Тома, решил и тут подстраховаться. И впрямь, а вдруг что произойдет? Вдобавок, будучи уже в Порхове, она выдала еще одну секретную причину.

Мол, ей непременно надо появиться в Ольховке как можно раньше, чтобы сразу упасть в ноги к моей Петровне и упросить ее помочь свести рубцы со спины, на которой кнут оставил ха-арошие следы.

– Ну куда я с ними, ежели царевич восхочет со мной повидаться? – чуть не плача, молила она меня. – Эвон яко ты на лужку, заступился за меня, не побрезговал, не дал охаять, даже сына боярского прощения у меня просить заставил, а тут неужто отвернешься?! Ежели бы знать, что ключница твоя быстро с ними управится – смолчала бы, да боюсь, что и ей до Костромы не поспеть.

– Гляди, растрясет, – предупредил я ее. – Медлить из-за тебя не стану.

Но она сразу торопливо заверила, что все снесет, поэтому я махнул рукой.

Я действительно не медлил, однако иногда попадались места, когда возок попросту не мог проехать. Дороги-то как таковой не имелось – хорошо накатанные колеи, вот и все, да и то иногда на ней встречались не просто ямы или ямины, а чуть ли не овраги. Приходилось то объезжать, то переносить на руках – морока, одним словом.

Торопился же я, поскольку на душе было неспокойно.

Нет-нет да и мелькала в голове опасливая мыслишка, что затянувшаяся мирная пауза вызвана вовсе не тем, что мир-котяра устал и собирается с новыми силами, а совсем иным. Вдруг паскудный Том решил сначала ударить по самому дорогому, а уж затем, когда я ошалею от горя и боли, попытается расправиться со мной в очередной раз.

Но, как ни удивительно, в Ольховке все было спокойно. Об этом мне доложили уже дозорные, выставленные именно там, где я и рекомендовал Самохе, то есть на развилке дорог перед лесом, в двух десятках верст от деревни.

Пост мой полусотник оборудовал по уму, заставив гвардейцев слепить нечто вроде гнезда в раскидистой кроне высокой сосны – и в глаза не бросается, но главное, что видно далеко окрест.

Гонцов в саму Ольховку я отправил, но извещать народ о моем возвращении запретил, решив нагрянуть внезапно, как гром среди ясного неба. Пусть будет сюрприз для Ксении.

Словом, о прибытии первым узнал лишь Самоха – без него никак, да еще ключница, которая должна была тихонько вынести из опочивальни мою гитару.

Я появился примерно спустя полчаса после того, как народ погрузился в послеобеденный сон.

Заранее предупрежденная травница уже стояла на крыльце небольшого терема – нечто среднее между крестьянской избой и боярскими хоромами, с которыми его объединяло только наличие второго этажа.

В руках она держала мой инструмент, изготовленный, по уверению Алехи, лучшим итальянским мастером, и моток запасных струн.

Разумеется, вначале я обнял и расцеловал прослезившуюся Петровну, после чего принялся тихонько менять лопнувшую струну и настраивать гитару. Затем подобрал нужные аккорды, чтоб не ударить в грязь лицом, и после этого отправил ее наверх для контроля, а то мало ли.

Выждав еще несколько минут, я решил, что пора, неслышно, на цыпочках подошел к двери, ведущей на женскую половину, открыл ее и, прислонившись к притолоке, громко запел:

Милая,

Ты услышь меня,

Под окном стою

Я с гитарою![89]

Признаюсь, ожидал эффекта, но что он окажется столь впечатляющим…

Вначале царевна горько вскрикнула, решив, что мой голос почудился ей сквозь сон, и тут же подумав, что это не к добру. Но песня продолжала звучать, и Ксения встрепенулась, не помня себя, подхватилась и в чем спала, в том и спорхнула вниз по лестнице, прямиком в мои распростертые объятия.

А уж и ревела она…

Ну словно получила иную весточку, куда неприятнее.

На секунду оторвется от моей груди, посмотрит недоверчиво, я ли стою перед нею, не исчез ли, вновь счастливо просияет и опять реветь, уткнувшись в кафтан.

– Чтоб боле… Чтоб никуда… Нипочем не отпущу… Никому не отдам… – всхлипывая, причитала она.

Угомонилась Ксюша лишь после появления ключницы.

Та некоторое время, держа в руках одежду царевны, стояла на середине лестницы, не решаясь помешать, заодно тоже разревевшись, но потом спохватилась и, спустившись, накинула ей на плечи шубку.

Лишь тогда царевна пришла в себя и, испуганно ахнув, отшатнулась, горестно всплеснув руками:

– Ахти мне! Стыдобища-то какая! Вовсе нагишом выскочила, бесстыжая! Хорошо хоть, что никто не заглянул.

Вообще-то я бы с этим поспорил, ибо она была одета в достаточно плотную ночную рубашку, надежно скрывающую все ее нежное пышное тело чуть ли не до самых пяток, но тут свои понятия о женской наготе.

– Невесте можно! – твердо сказал я. – А заглянуть никто не сможет – там за дверями Самоха, а он никого сюда не пустит, пока я сам не выйду.

– Невесте… – протянула она с непередаваемым блаженством, но затем все-таки нехотя заметила, досадливо сморщив свой милый носик: – Ан все едино – одеться надоть.

Но и оторваться от меня боялась. Поднимется по ступенькам на пару шагов, не отпуская моей руки из своей ладошки, и сразу обратно. Снова вверх и снова ко мне.

– Боязно, – пожаловалась она. – Уйду вот, а вернусь, и сызнова тебя нетути. Уж больно ты появился… вдруг. – И повернулась к ключнице: – И как же мне теперь быть-то?!

– Иди уж, – проворчала Петровна. – Неча тут босиком вышагивать! А за князя не сумневайся – я его покамест постерегу. – И сурово заверила: – От меня он нипочем не убежит, какой ни будь бедовый.

Царевна еще продолжала колебаться. Пришлось внести дополнительные гарантии, пообещав, что стану петь все время, пока она будет одеваться и не спустится вновь.

Слово я сдержал и пел до тех пор, пока ее не увидел, но, когда она появилась на лестнице, гитара чуть не выпала из моих рук. Она застыла, потупилась, довольная произведенным эффектом, но эдак лукаво поглядывала на меня.

Что молчишь, мил-друг Федот,

Как воды набрамши в рот?..

Аль не тот на мне кокошник,

Аль наряд на мне не тот?..[90]

А чего тут скажешь-то? Да и нет у меня нужных слов. Тут что ни скажи, все будет выглядеть жалким, блеклым и бесцветным. Наверное, именно для таких, как она, и придумал русский человек выражение «краса неописуемая». И как знать, возможно, что родилось оно именно при взгляде на Ксению Борисовну Годунову, мою ненаглядную лебедушку.

Суть последнего слова, кстати, я тоже понял только сейчас – это когда любуешься, а наглядеться не в силах, причем с каждой новой секундой подмечаешь все новые и новые прелести. Эдакие нюансики вроде очаровательной прядки волос, выбившейся из наспех заплетенной толстенной косы или…

Нет, и тут что-либо говорить бессмысленно – видеть надо. Просто видеть…

Что было дальше? Да, пожалуй, все как у всех, то есть пересказывать – выйдет скучно, а передать все то, что чувствовали при этом мы – невозможно.

Но один промах я все-таки допустил.

Глава 35

Первый урок Мудрой Красы

Занятый мыслями о возможной подлой каверзе мира-Тома по отношению к царевне, я совсем забыл по пути к Ольховке предупредить своих ратников о том, чтобы они не больно-то распространялись о наших приключениях в Москве. Ну а заодно и Любаву, чтоб помалкивала о том лужке и буйных поляках.

Да и потом, узнав, что в деревне тишь да гладь, я несколько расслабился, не сразу пришел в себя и, занятый мыслями об организации сюрприза для царевны, вновь не подумал, что надо бы предостеречь народ, дабы не болтал лишнего, особенно при Ксении.

Сам-то я рассказывал скупо, не опускаясь до излишних подробностей. Дескать, все как обещал – на рожон не лез, да и не понадобилось. Просто, улучив удобный момент, добился встречи с Дмитрием, потолковал по душам, и он внял моим разумным доводам. Причем не просто внял, но и покаялся в своих ошибках. Не вслух, разумеется, такое для царя вроде как унизительно, но своими милостями ко мне явно показывал, что понял собственную неправоту, и даже в качестве компенсации пожаловал чином окольничего.

Задержался?

Да, виноват, но уж прости, и тут ничего не мог поделать. Очень он настаивал, чтобы я остался и поприсутствовал на церемонии его венчания на царство. Ну и куда мне деваться, когда он даже дал мне особое поручение – торжественно вручить ему меч в Успенском соборе.

Вот и притормозил…

Зато возвращался с почетным эскортом, ибо царь выделил мне целых две сотни, чтобы по дороге с князем Мак-Альпином, упаси бог, ничего не случилось.

Правда, пришлось в свою очередь и мне ему уступить, чтобы он окончательно успокоился, то есть пообещать, что без его дозволения Ксения Борисовна Годунова под венец ни с кем не пойдет, но не печалься, лапушка, ибо и тут ничего страшного нет.

Ты, помнится, говорила мне еще до нашего последнего расставания, что полагается выдержать по отцу годовой траур? Ну так вот, до середины апреля у нас еще куча времени, за которое я вновь что-нибудь, как и всегда, придумаю. К тому же это ведь под венец нельзя, а про сватовство и помолвку он забыл, поэтому расстраиваться совершенно ни к чему.

В остальном же все прошло столь прозаично и так скучно – даже стыдно рассказывать. Хоть я при расставании и обещал защищать сирых, убогих да вдовиц, но на деле ничего у меня с этим не получилось, не подвернулись они мне под руку.

Но это было мое изложение событий, а вот гвардейцы взахлеб пересказывали своим зеленеющим от лютой зависти товарищам, остававшимся при царевне, совсем иное, причем, как водится, вдобавок еще и изрядно привирали, уснащая наши приключения красочными подробностями, половины из которых вовсе не было.

Мало того, так они еще – ну мальчишки совсем, и упрекать-то язык не поворачивается – хвастались своими боевыми ранами, демонстрируя их в качестве якобы доказательства, что все описанное ими произошло на самом деле.

Кстати, в этом отношении самой молчаливой оказалась Любава. Молодец деваха! Пускай она и знала немногое, да и то со слов моих же ратников, но что касается последнего поединка с четырьмя шляхтичами кряду, очевидицей которого она была, тут ей было что поведать царевне, но она лишь скромненько посиживала в сторонке и особо ни о чем не распространялась.

Сам же я о своем промахе спохватился лишь много позже, уже за праздничным ужином, да и то не сразу.

Гомон от двадцати семи ратников, сидящих за кривым столом, был изрядный, но мы с царевной не обращали на них особого внимания – вроде и нацеловались, а налюбоваться друг на дружку никак не могли, вот и переглядывались.

Когда Самоха попросил меня дозволить ему молвить слово, я лишь кивнул, даже не подозревая, что он скажет – не до того мне. Тем более полусотник оставался тут, так чего попусту беспокоиться?

К тому же начало речи и впрямь не предвещало ничего страшного. Самоха при всех горделиво доложил, что мой наказ о бережении царевны ими выполнен безукоризненно, Ксения Борисовна жива и здорова, ибо охраняли они ее во все глаза, ночей недосыпая.

Я в ответ продолжал согласно кивать, давая понять, что безмерно ценю их тяжкий труд, глубоко им признателен и всякое такое…

Но потом полусотник заикнулся, что жалеет лишь об одном – не было его, когда князь грудью встал за русский люд, за православную веру и, несмотря на страшные раны, обливаясь кровью, не дозволил…

– Да что ты о печальном-то все! – заорал я, вскакивая с места и бесцеремонно перебивая его. – Что было, то давно быльем поросло, а теперь веселиться надо да песни петь!

Самоха хоть и был к тому времени навеселе, но меня понял правильно. Еще бы! Я столь отчаянно подмигивал ему во время своей недолгой речи и так выразительно кивал на царевну, а в конце даже ухитрился якобы поправить усы, на самом деле приложив палец к губам, – дурак бы понял.

Но мое вмешательство оказалось слишком запоздалым и ничего уже изменить не могло, тем более что у Дубца на беду упала под стол ложка, и он пока, нагнувшись, искал ее, как раз пропустил и подмигивание, и кивки, и поднесенный к губам палец, но зато все слышал, а потому искренне возмутился таким умалением моих героических заслуг, которые автоматом умаляли и заслуги всех остальных, в том числе и его собственные.

Если бы это сделал кто-то другой, то он, скорее всего, вообще мог полезть в драку, но так как это произнес я сам, он лишь счел нужным сделать мне замечание:

– А я, княже, тако мыслю, что в Москве весь люд честной токмо о тебе до сих пор и говорит. Да что там – поди, уже сказы слагает да распевает на улицах, ибо таковское забыть, вовсе без памяти надобно быти. Они ж еще и своим сынам с внуками сказывать о том станут. – И упрямо повторил, словно кто-то пытался возражать, хотя остальные, напротив, только согласно кивали: – Да, и внукам. Я и сам своим сказывать буду, да не по разу, чтоб накрепко запомнили да далее передали, особливо, как ты…

– Дубец, ты вначале сынов дождись! – отчаянно завопил я, обрывая его речь, но было поздно.

Царевна к тому времени уже насторожилась, ушки топориком и, как я ни старался ее отвлечь, начала внимательно прислушиваться к болтовне гвардейцев, уловив из их разговоров предостаточно.

Она уже вечером, когда я провожал ее до двери, ведущей на женскую половину, поинтересовалась у меня, правда ли сказывали, будто я…

Договорить она не успела – я не дал. Старательно изображая человека во хмелю, я пьяно привалился к притолоке и, беззаботно засмеявшись, заверил ее:

– Да слушай ты их больше. Надо ж им было хоть чем-то похвалиться, вот и собирали всякое, – уверенно пообещав: – Погоди-погоди, это еще ягодки, а вот через пару-тройку дней им этого покажется мало, и ты тогда такое услышишь… И как я с драконами воевал, и как по небу летал, а уж дрался… Как махну сабелькой – улочка, как махну другой – переулочек.

– Так ведь они не о себе – о тебе сказывали, – резонно возразила она.

Но я и тут не оплошал:

– Правильно, обо мне. Если о себе, то сразу на смех поднимут, а тут вроде речь о воеводе идет. А уж потом добавят, что и они без дела не сидели. Кто у дракона когти отрубал, когда я к нему лез, кто щитом меня загораживал, пока я до его шеи добирался, чтоб пламенем не опалило, ну и так далее.

Она пытливо посмотрела на меня, хотела спросить что-то еще, но сдержалась и властно потянула за собой Любаву, заявив, что та будет спать в ее опочивальне, ибо это самый малый почет, каковой Ксения может предоставить страдалице за все ее мучения.

Правда, я успел подать знак бывшей послушнице, чтоб она молчала, но на душе все равно было неспокойно.

Вроде бы с одной стороны ничего страшного, верно? Подумаешь, умолчал. Но это только с одной, ибо, с другой, я боялся обидеть царевну тем, что промолчал. Опять же перепугается – реветь начнет, а оно мне надо?

По-настоящему аукнулся мне мой промах уже на следующее утро, когда я, специально выйдя из терема пораньше и в целях конспирации зайдя за угол, разоблачившись по пояс, умывался, радуясь погожему деньку, при этом попутно терпеливо выслушивая извинения Дубца, поливавшего мне на руки.

Увы, но их слышала и Ксения, тихонечко вышедшая из терема и остановившаяся с другой стороны угла.

– Откель же мне ведать было, что ты умолчишь обо всем, – бубнил Дубец, пользуясь тем, что я помалкивал, давая выговориться, чтоб потом разом ответить на все, и постепенно переходя от защиты к нападению. – Да и не понять мне тебя. Я бы дак гордился тем, что и от плахи ускользнул, и от клетки, кою уже по царскому повелению изготовили, чтоб тебя в ней изжарить. А уж яко ты кровью обливался да с пятью ляхами один насмерть бился…

– Не с пятью, а с четырьмя, – не выдержал я, когда он ненадолго умолк. Не глядя, протянул руку за полотенцем и, вытираясь, продолжил: – И вообще, ты так говоришь, что можно подумать, будто… – И осекся.

Вместо моего верного ординарца, сконфуженно застывшего в трех шагах, предо мной стояла царевна и пристально глядела на мои руки.

– Рубаху! – зло рявкнул я на ни в чем не повинного Дубца.

Хотя что мог сделать парень в такой ситуации, когда царевна вначале предупреждающе приложила палец к губам, чтобы он помалкивал, а потом так сверкнула на него своими черными глазищами, что Дубец обомлел. Да и чуть позже, когда она бесцеремонно отодвинула его в сторону и забрала с плеча полотенце, как он мог меня предупредить?

Она и тут не дала ему встрять, перехватив требуемую мной рубаху и с низким поклоном подав ее мне.

Я торопливо накинул ее на себя, старательно пряча руки, но просовывать голову в ворот не спешил, делая вид, что запутался, и пытаясь сообразить, что ответить на вопрос о свеженьких рубцах.

Однако вышло еще хуже – царевна тут же пришла на помощь и не только помогла с воротом, но сразу скользнула теплой ладошкой, нежно, одними пальчиками проводя по запястью левой руки.

Увы, но рукава русских рубах пуговиц не имели, и ничто не мешало этой ладошке проследовать далее, все выше и выше, причем прямо по рубцу, еле-еле, осторожно касаясь его кончиками пальчиков.

– Стало быть, скучал весь путь, княже, – уловил я явную подколку в ее голосе.

Я неловко пожал плечами, но промолчал, ибо пока не придумал ничего вразумительного.

– Стало быть… – но продолжать она не стала и, осекшись, резко повернулась и быстро пошла, почти побежала обратно в теремок, закрывая лицо моим мокрым полотенцем.

– Вот так, – грустно сказал я Дубцу, застегивая ворот и представляя, что меня ждет в ближайшей перспективе.

– Веришь, княже, она на меня когда глянула, я и дар речи утратил, – взмолился Дубец.

– Зато до того наговорил изрядно, что вчера, что сегодня, – проворчал я.

– Дак кто ж знал, что она тута?!

– А ты спецназовец или кто?! – возмутился я. – Должен был услышать! – Но остыл быстро, досадливо заметив: – Чего уж теперь. Сам во всем виноват. Думал, сюрприз сделать, вот и забыл обо всем на свете. Зато теперь, чую, мне этот сюрприз устроят.

– Сюприз?.. – недоуменно протянул Дубец, вопросительно глядя на меня.

– Это такой подарок неожиданный, – рассеянно пояснил я смысл загадочного слова и уныло поплелся в теремок, прикидывая, что бы такое предпринять.

Ну не терплю я женских слез! С детства не перевариваю их ни вообще, ни в частности! А уж когда плачет близкий мне человек – мама там или бабушка, – тут и вовсе. Про Ксению же и говорить не хочу – уже сейчас сердце щемит от того, что предстоит увидеть.

И как мне ей рассказать, что я совершенно ни при чем, а виноват во всем мир, жутко похожий на вреднючего кота, который упрямо гоняется за бедным Джерри, а по-нашему Федькой, и когда загоняет его в угол, что случается периодически, то мышонку не остается ничего иного, как принять вызов.

Но экспромт – штука опасная, запросто можно ляпнуть лишнее. Да и слова во время своего рассказа тоже надо подобрать аккуратные, обтекаемые, дабы не напугать свою лебедушку, а потому я, остановившись на лестнице, ведущей к крыльцу, подозвал Дубца и велел, чтобы он эдак через полчасика влетел в трапезную как ошпаренный и срочно вызвал меня на улицу.

– Вроде как сюприз, – глубокомысленно кивнул он и заверил, что все исполнит в наилучшем виде.

Но зайти в теремок сразу у меня не получилось – на крыльце, загораживая дверь, стояла ключница, явно дожидавшаяся меня.

«А ведь слышала, наверное, как я тут Дубца инструктировал», – мелькнуло у меня в голове, хотя за Петровну можно было не переживать – нипочем не сдаст, а потому я успокоился.

Однако едва травница открыла рот, как я понял, что все гораздо хуже, чем я поначалу предполагал. Оказывается, она и дожидалась меня, чтобы обо всем предупредить.

Ксения-то распорядилась, чтобы Любаве постелили в ее опочивальне, не только из желания оказать ей таким образом почет, но заодно и все выведать до конца.

Поначалу, когда царевна с места в карьер – они даже толком не разделись – потребовала рассказать ей все без утайки, сестра Виринея промолчала, очевидно памятуя о моем знаке.

Тогда Ксения предупредила, что ей все ведомо про нее и братца, но она глядела на это сквозь пальцы, потому как с понятием и к самой Любаве со всей душой, но коли она молчит, то сердце царевны может и остыть.

Бывшая послушница продолжала молчать. Пришлось прибегнуть к угрозам. Сурово сверкнув глазищами, царевна жестко заявила:

– А ведь ты понапрасну его боишься. Он ить богатырь, а они завсегда добрые. Коль и прознает, что ты язык не поприжала, серчать недолго станет. Ты лучше меня бойся – я таковского нипочем не прощу. Про деда-то моего страшного, о коем в народе доселе токмо шепотком сказывают да с оглядкой, слыхивала ли? Так вот, я хошь и внука его, а обидок тож прощать не приучена.

– Пошто ж ты меня так-то? – еле вымолвила ошарашенная Любава. – Мне и без того за тебя досталось незнамо скока. Ежели б Федор Константиныч вовремя не подоспел, я и вовсе удавленная с камнем на шее раков в реке кормила бы, а ты… Эвон, гля-кась, яко меня мучили. – И заголила спину, демонстрируя следы от кнута.

Ксения, не выдержав взятого тона, при виде побоев разревелась, но… не угомонилась и, чуть успокоившись, сменила тактику и перешла к ласковым уговорам. Дескать, наслушалась она, сидючи за столом, такого, что аж страшно стало, вот и хотела бы разобрать, где правда, а где ложь.

– Вот поведай-ка мне, верно ли они сказывали…

Лишь после этого Любава заговорила, но только чтобы опровергнуть.

– Ох и умна твоя лебедь белая, – одобрительно заметила ключница, осветив, как хитро и тонко раскрутила царевна бывшую послушницу, выжав из нее все возможное.

– Умна, – мрачно согласился я.

– А чего опечалился-то? – хмыкнула травница. – Енто дураку женку дурней себя подавай, дабы хошь над ней верх взять, а тебе-то… – И наставительно: – Радоваться должон. Умная женка и тебе верной помощницей станет, да и самому с такой куда веселее жить – не заскучаешь.

– Ой не заскучаешь, – подхватил я.

Ключница повернулась к двери, но открывать ее медлила, осведомившись:

– Любава-то, бедная, с утра ревмя ревет. Спохватилась, да поздно, а теперь кается, что подвела тебя. Можа, передать от тебя словцо, что ты на нее зла не держишь, ась?

– Передай, – кивнул я и, бросив взгляд на застывшего внизу Дубца, напомнил: – Через полчаса. Только смотри, не подведи! – И, вновь повернувшись к травнице, скорбно сообщил: – Вот сейчас и пойду… веселиться, а то заскучалось. Как там царевна, плачет, наверное?

Та замотала головой:

– Тебя ждет.

– Уже лучше, – вздохнул я.

Петровна усмехнулась, выдав загадочное:

– Так ты покамест ничего и не понял, княже. Ну и ладно, голова у тебя светлая, бог даст, до всего разумом дойдешь.

К сожалению, трапезничали мы, в отличие от праздничного ужина, в гордом одиночестве, то есть я и царевна, а больше ни души, так что никто не мешал Ксении приступить к детальному разбору моих приключений.

Однако начало завтрака прошло на удивление тихо. Царевна хранила молчание, не иначе как ожидая, когда я наемся, ну а мне сам бог велел не торопиться.

Однако желудок не резиновый, и, хотя я самым тщательным образом неторопливо пережевывал пищу, все равно пришло время откладывать ложку в сторону.

Царевна открыла было рот, но меня осенило, и я, встрепенувшись, успел начать первым:

– Диву даюсь, Ксюшенька. Сколько тобою любуюсь, а ты всякий раз иная. Вечером на тебя гляну, одной красой луна тебя наделила, днем солнышко иначе тебя освещает, а поутру, вот как сейчас, заря-заряница третьей наделяет. И хоть все пригожие, но уж такие разные, что аж сердце от восторга да от любви щемит.

Но царевну – правильно ключница говорила об ее уме – лестью да лаской обмануть не удалось. От моих слов она, правда, зарделась, но от намеченной цели отступать не собиралась.

– Благодарствую тебе, Федор Константиныч, на добром слове, – пропела она вкрадчиво. – А что ж ты, коль столь жарко в любви ко мне клянешься, еще до свадебки тайны от меня завел? Неужто веры нету?

Я опустил голову и честно признался, смущенно пробубнив куда-то в стол:

– Испугать тебя боялся. Там ведь действительно ничего особенного не было, а ты б таких страстей навыдумывала, будто мне и впрямь чуть ли не смерть грозила, вот и пожалел…

– Пожалел, – улыбнулась она. – Ах ты, княже мой любый. Да неужто я не ведаю, что ты у меня богатырь ярый, кой, как его ни моли, все одно – и на печи не усидит, и под женкин подол хорониться не станет. А уж наша бабья доля известная – ждать да бога молить, чтоб уберег суженого. Тока и ты наперед попомни, что хошь ты и богатырь, да и я не из простых девок буду. Чай, понимаю, что царевне попусту причитать негоже.

– Как же, не станешь, – не согласился я. – Вон, стоило мне только приехать, а ты сразу в слезы. А ведь я еще даже ничего не рассказал.

– Так то от радости превеликой слезки, – возразила она. – Их таить грех, а то господь вдругорядь не порадует.

– А говорила что? – не сдавался я. – Чтоб никуда и никогда больше.

– А словеса оны вовсе в ум не бери. При встрече чего ни наговоришь, а уж коль так нежданно да негаданно, то и вовсе, – улыбнулась Ксения чуть виновато.

– При встрече, – вздохнул я. – Да у тебя вон и сейчас глаза на мокром месте.

– А тут нет никого, – пояснила царевна. – Да и то сдерживаюсь – вдруг кто войдет из холопей. Оно, конечно, сердечко и у меня не из железа ковано, потому опосля в опочивальне и слезкам волю дам, наревуся всласть, но при людях срамиться и тебя срамить не стану и, коли сызнова решишь куда идти, за полу кафтана не ухвачу, чтоб со мной остался, потому как и тут все пойму, ибо в уважении тебя держу, а ты… – И она опустила голову.

– И я… в уважении, – сказал я, растерянно глядя на нее и не зная, что предпринять, дабы замолк этот невыносимый стук – кап-кап-кап, с которым ее крупные слезы, стекая со щек, одна за другой звонко плюхались, расползаясь по дубовой столешнице.

Ужас какой-то! Как раз этого я и боялся. И что теперь делать?!

– Ксюша, милая, любимая, ну не плачь ты! – отчаянно взмолился я. – У меня прямо душа на части рвется, когда ты так вот. Потому и промолчал вчера, что испугался этого. Уверен был, что ты от страха за меня…

– То не от страха, – грустно сообщила она, поднимая голову и с упреком глядя на меня. – То от обиды. Раз не сказываешь, стало быть, не веришь али дуркой считаешь, коя понять ничего не может.

– Да верю я тебе. Как себе верю. Ну прости, маленькая моя, цветочек мой аленький, ягодка моя ненаглядная, солнышко мое…

На сей раз она слушала меня не перебивая и даже поощрительно кивала, чтобы я продолжал и не останавливался, так что мой перечень сравнений длился несколько минут. Остановила меня царевна тоже вовремя, четко уловив миг, когда я начал выдыхаться.

– Про стебелек уже сказывал, – лукаво произнесла она и шутливо погрозила пальцем.

– Тогда ивушка моя плакучая, березка моя белоствольная, – начал было я, но она вновь угомонила меня, накрыв ладонь своей ладошкой и ласково вымолвив: – Будя, а то вовсе растаю, яко Снегурка. Слыхал про таковскую?

Лучше было бы сказать, что нет, и сразу потребовать, чтобы рассказала, отвлекая от дальнейших разборок, но я по инерции ляпнул, что да.

Впрочем, оно и к лучшему, а то снова бы учуяла, что вру. Правильно ключница о ней говорила – ой и умна, а потому вывод: либо впредь врать так, чтоб комар носа не подточил, либо как на духу, всю правду, и, пожалуй, последнее не только проще, но и лучше.

– Ладно уж, – смилостивилась она. – И чего я на самом деле на тебя обрушилась. Тут за мной богатырь явился, сокол ясный, да такой, что иных во всем белом свете не сыскать, а я в слезы да в попреки. А вдуматься коли, так за что виню? Что не поведал, яко он ворогов своих сокрушал? Так богатыри завсегда скромничали. – И встала, отвесив мне низкий земной поклон. – Прости уж, государь мой пресветлый, дурку невесту свою.

Я вновь растерялся от такого неожиданного поворота.

Нет, понятно, что издевается. Так, маленькая месть, не больше, но ведь сейчас-то царевна ждет от меня какого-то ответа, а какого?

Но думал недолго. Тут же припомнился первый вечер, первый совместный ужин, разве что сейчас не хватало ее брата, и я порывисто вскочил и тоже низко склонился перед нею:

– И ты меня прости… за обиду. А впредь клянусь…

Но маленькая ладошка нежно закрыла мой рот.

– Не горячись, сокол мой любый, да не сули того, о чем опосля жалеть станешь, – попросила царевна. – Ведаю, что все одно – и наперед щадить меня попытаешься. Тока ты похитрее обманывай. Когда сказывать станешь, дабы и впрямь меня не пужать, ты все поведай без утайки, а вот про остатнюю, самую страшную осьмушку умолчи.

Вот тебе раз! От растерянности у меня даже рот приоткрылся. Получается, что она меня учит, как грамотно врать?! И ведь кому врать? Да себе же. Ай да Ксения Борисовна!

– Я, конечно, опосля и про осьмушку енту выведаю, поверь, но уж тут серчать на тебя не стану. Пойму, оберегал меня, вот и… Пойму и не токмо не осерчаю, но и пуще прежнего любить стану. Мы, бабы, любим, когда нас так-то жалеют.

Говорила она мягко, певуче, словно поясняла очевидное маленькому ребенку.

«Да уж. Оказывается, ты, Петровна, тоже промахнулась, назвав умной мою белую лебедушку, – с легким злорадством подумал я. – В корне неправа! Какой уж тут ум! Это уже мудрость! И впрямь с тобой, ненаглядная моя, скучать не придется».

– Да и осьмушка эта мне уж не такой страшной покажется, потому как она не вместях со всем прочим ко мне придет, стало быть, и принять ее будет не так тяжко. Понял ли, любый мой? – завершила она свой первый урок.

Я с готовностью закивал, продолжая восхищаться царевной и заодно мысленно покатываться со смеху над собой. И ты ее хотел надуть?! Хо-хо! Нет, три ха-ха и десять хо-хо! Эй, кто-нибудь, поднимите веки этому обалдую, чтобы он наконец вспомнил, чья она дочка!

А ведь сколько раз до этого она помогала мне – не сосчитать!

Причем помогала в таких ситуациях, с которыми я сам не справлялся – вспомнить хотя бы те же мощи, которые Федор не хотел отдавать. Или взять объяснение, почему я направил струг не со всем остальным караваном престолоблюстителя, а в противоположную сторону. Это ведь ее идея передать поклон бывшему патриарху Иову и попросить его помолиться за род Годуновых.

А взять… Да что там говорить – голова у девочки варит так, что остается только позавидовать.

Мне тут же припомнилось, что в какой-то книжке читал про прозвище одной из королев Франции. Не помню, как звали самого короля, да и ее имя тоже выскочило из головы, а вот прозвище…

Мудрая Краса[91].

Вот оно как раз впору моей лебедушке. Прямо в точку.

И вообще, возможно, тебе, парень, пока удается достойно играть в шахматы на доске этого мира, даже просчитывать ситуацию на пару-тройку ходов за соперника, раз пока получается все задуманное, но сейчас тебе лучше благоговейно замереть, ибо перед тобой гроссмейстер, по сравнению с которым ты…

И тут меня осенило. Не иначе как кто-то прислушался к моей горячей просьбе и, сжалившись, действительно «поднял веки» обалдую, показав очевидное.

Да ведь Борис Федорович в свой смертный час потому и завещал Федору, чтоб присягали на верность не ему одному, а всей семье. Знал он об уме дочери, прекрасно знал. И что она сможет подсказать братишке выход из затруднительных ситуаций – тоже уверен был, вот и завещал сделать именно так. А уж мать заодно пошла, прицепом.

Хотя нет, внесем поправку. Возможно, он построил все куда хитрее, и Мария Григорьевна не прицеп, а… прикрытие.

Ну точно! Если невидимый враг пожелает извести тайного советника царевича, то в первую очередь остановится в качестве вероятной кандидатуры именно на вдове – мать все-таки, опять же возраст, опыт и прочее.

А вот на Ксюшу – белую лебедушку при наличии Марии Григорьевны точно никто не подумает, значит, ей, пока мать жива, ничто грозить не будет. А уж потом, когда разберутся, станет поздно, непоправимо поздно, ибо дойдет до них очень не скоро.

Если б она еще была уродиной, тогда побыстрее, но чтоб такая красавица оказалась еще такой умницей?! Да мужикам просто комплекс неполноценности не позволит так думать, к тому же действительно жизнь, как правило, более справедлива и наделяет человека не столь щедро, всем сразу, а вот ей отвалила от души.

Вот только не успела царевна ни сделать ход, ни дать подсказку неумелому игроку. Времени ей не хватило – уж больно мало деньков отпустила судьба.

Ну ничего. Зато теперь, со мной…

– Ой как здорово я все понял, – медленно произнес я.

Она вновь зарделась, но на сей раз от удовольствия, успев почувствовать неподдельный восторг в моем голосе, но тут же с тревогой спросила:

– А не изобиделся ли?

– Ну что ты! – горячо возразил я. – Если хочешь знать, то… – Но договорить не дал Дубец, влетевший, как ошпаренный, в трапезную.

– Княже! – прямо с порога завопил он, тыча пальцем в сторону распахнутой двери. – Там того!

– Чего того? – улыбнулся я. – Сюрприз, что ли?

– Точно, он самый! – закивал он.

– Опоздал ты с ним, – заметил я. – Тебе бы… А впрочем, и хорошо, что опоздал, так что… – И осекся, во все глаза уставившись на вошедшего следом за Дубцом.

Передо мной стоял… Вратислав.

Глава 36

Выбор

– Деда сказывал, чтоб ты поспешал, – тяжело дыша, выпалил он. – Да чтоб ни часом не медля, коль хотишь… – Вратислав замялся, покосившись вначале на Дубца, потом перевел сомневающийся взгляд на Ксению, но нашелся, вывернулся: – Чего ранее хотел. Да с собой чтоб все прихватил, чего… в пути-дорожке занадобится.

От неожиданного сообщения я оцепенел, но затем, вихрем сорвавшись с места, принялся лихорадочно собираться, торопясь и боясь не успеть.

Наконец-то!

Пока я бестолково суетился, Ксения не проронила ни словечка, глядя на мои сборы.

Впрочем, были они недолгими. Ремень сабельных ножен через плечо, арбалет с десятком болтов в руку, засапожник и без того всегда за голенищем, да еще две жмени монет в карманы – вот, пожалуй, и все мои «сувениры» для двадцать первого века.

Теперь осталась только гитара, которую я не стал вынимать из футляра, даже засунув туда кое-что дополнительно, благо, что место оставалось.

Кажется, все…

– А ты чего встал, Дубец?! – рявкнул я на гвардейца, озадаченно хлопавшего глазами. – Быстро запрягай возок, да чтоб одна нога здесь, а другая там…

– Побыстрей бы, княже, – поторопил Вратислав. – Деда сказывал, как бы не запоздать, уж больно оно… – И попрекнул: – Эва сколь ты копаешься, а там…

– Не тебе, холоп, князю пенять! – резко перебила его Ксения и, повернувшись ко мне, тихо спросила: – Сызнова?

– Сызнова, – кивнул я.

– Не поспеть нам с нею… – жалобно простонал внук волхва, первым догадавшийся, для кого предназначен возок. – Пока запрягать учнут, пока прочее…

– А без нее нельзя, – отрезал я. – Без нее я вообще шагу отсюда не сделаю. – И повернулся к царевне.

Она по-прежнему оставалась стоять, где стояла, только в черных глазищах печаль сменилась недоумением, а затем удивлением – неужто не ослышалась, неужто…

– Неужто, – подтвердил я. – На этот раз я тебя одну не оставлю, царевна. – И весело подмигнул ей.

Вратислав испуганно ойкнул, поняв, кто стоит перед ним, виновато развел руками и учтиво поклонился, но, выпрямившись, все равно упрямо заметил:

– Тока ежели вот так стоять, точно никуда не поспеем.

– Ты бы и впрямь поспешила, – мягко поторопил я ее. – Только, пожалуйста, никаких сундуков. Налегке надо, да и путь у нас хоть и дальний, но в то же время очень короткий – к обеду на новом месте будем, а там… Ну словом, ничего уже не понадобится.

Она согласно наклонила голову и… объявила:

– Я готова.

Вот даже как. Ишь ты – настоящая жена воеводы, которой времени на сборы, если что, надо даже меньше, чем мне.

Чувствовалось, что Ксению распирает любопытство, но она сдерживала себя. Просьба рассказать, куда мы на сей раз собрались, а сейчас стремительно мчим во весь опор, стремясь наверстать упущенные на запрягание лошадей в возок минуты, отчетливо читалась в ее глазах, но она ее так и не озвучила – терпела.

Лишь один раз, тихонько охнув, когда возок подпрыгнул на какой-то высокой кочке, она пожаловалась:

– Чудно. Вроде бы и ты ныне рядышком, а сердечко все одно – от тревоги не уймется.

– Я же с тобой, так чего бояться, – напомнил я.

– Потому и сказываю, что самой чудно, – виновато улыбнулась она, попросив: – Ты уж не серчай, ладноть?

Я кивнул в ответ, обнял покрепче, давая понять, что бояться нечего. Все, отбоялись, так что впереди только одна радость и веселье.

Хотя погоди-ка, не только они. Еще и долгожданная встреча с дядей Костей, а затем с мамой, папой, дедушкой Юрой, бабушкой Мирой…

Ах да, чуть не забыл! И еще с шалуном Мишкой, которого я за его гонки за стрекозой непременно… расцелую, потому что, не будь этого непоседы, и не было бы полутора лет, а также боев и встреч, друзей и врагов, приключений и опасностей, да и вообще ничего.

Но главное, что не было бы…

Я еще крепче прижал к себе ощутимо дрожащую царевну и, успокаивая, еще раз твердо заверил ее:

– Я тут, а потому все будет хорошо.

Услужливое воображение сразу же выдало приятную картинку – ванна с шапкой душистой пены, наушники и прочее, прочее, прочее…

Я снисходительно поглядел на свою дрожащую глупышку, опасающуюся невесть чего, и вновь повторил:

– Ты пока даже не представляешь, насколько все будет хорошо.

Она послушно закивала, но дрожь так и не унялась.

Наконец дорога подошла к финишу – Дубец по команде Вратислава остановил лошадей и проворно распахнул дверцу возка. Я выпрыгнул, поглядел на нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу внука волхва, успокаивающе улыбнулся ему и, повернувшись к царевне, подал ей руку.

Выйдя, она растерянно огляделась по сторонам.

– А где это мы?

– Дальше придется немного пройтись, – виновато улыбнулся я ей, ободрив: – Совсем чуть-чуть, ты даже устать не успеешь.

С последним я, конечно, немного подзагнул, и запыхаться она успела, стараясь идти как можно быстрее. Шедший впереди Вратислав то и дело неодобрительно поглядывал на то, как семенит царевна, сокрушенно качал головой, но помалкивал – то ли помнил ее резкий окрик, то ли понимал, что девушка и без того делает все возможное.

– Так и помыслил, что не один явишься, – заметил неизвестно откуда выросший перед нами Световид и похвалился собственной предусмотрительностью: – А я ить чуял, гать малую настелить велел, чтоб сафьян на сапожках в грязи не вымазали. Что ж, на все твоя воля. А теперь пойдем дале, да гляди, князь, след в след шагай. Гать узка, в аккурат по тропке, потому чуток в сторону – и поминай как звали. Сам небось ведаешь – с Чертовой Бучей шутки плохи. И… за царевной приглядывай… А ты, Вратислав, покамест мы добираться будем, сбегай не мешкая… – И он что-то пошептал на ухо внуку.

Тот слушал, кивая, но потом удивленно уставился на деда.

– А-а-а… на кой они? – спросил он, хлопая округлившимися от удивления глазами.

– Коль сказываю, стало быть, понадобятся, – резко ответил тот и поторопил: – Да поспешай не мешкая.

И тоже чудно. Внук отошел буквально всего на пять метров, не дальше, и вдруг исчез, словно испарился, хотя кустарник тут пускай и рос, но был не ахти каким густым.

– Гляделки не прогляди! – вздрогнул я от сурового окрика.

– Да как он… – возмущенно начала было царевна, но продолжить я ей не дал:

– Тут, Ксюша, его вотчина. Мы же у него в гостях, а в чужой монастырь со своим уставом…

Помогло. Сразу осеклась, утихла и даже в знак признания своей вины легонько вздохнула.

Дальше она уже ступала за мной, не говоря ни слова, – только учащенное дыхание и сопение за спиной. Ну и ладошки. Памятуя о предупреждении волхва, я боялся даже на миг выпустить их из своих рук. Идти так было не совсем удобно, зато спокойно.

Первой, как ни странно, увидела, что творится на поляне, именно она. Что значит женское любопытство – ведь шла сзади, но высмотрела и, ахнув, остановилась, да так резко, что я от неожиданности чуть было не упал.

Свое собственное удивление я сдержал, хотя вид был тот еще – хоть кино снимай про зеленых человечков, прилет инопланетян, или утро на чужой планете.

И картина эта весьма резко не совпадала с моим первым визитом сюда. Если тогда был просто спокойный туман, который несколько игриво пытался иногда облизывать многочисленными языками мои джинсы, кроссовки и футболку, то теперь совсем иное.

Какие уж тут языки – скорее щупальца, как у гигантского кальмара или, правильнее, спрута – тот вроде как раз покруглее. Причем не просто спрута, но вышедшего на охоту и вдобавок чертовски голодного – уж больно хаотично они метались во все стороны, отчаянно разыскивая возможную добычу.

Порою они свивались в клубок, но затем вновь резко выпрямлялись, словно кнут, которым кто-то невидимый неустанно продолжал щелкать.

В самой же середине туловища спрута постоянно загорались и гасли таинственными точечками блестящие искорки – белые, желтые, синие, зеленые, красные – настоящее разноцветье.

Представляю, что творилось в середине поляны, когда и тут, еще на подходе к ней, даже воздух был каким-то необычным – горячим и почему-то тягуче-вязким, и дыхание давалось с некоторым трудом.

«Вот бы Микеланджело сюда, – почему-то подумалось мне. – Уж он бы развернулся».

Но сразу спохватился, подосадовав на то, какие глупые мысли приходят в голову.

– Ты что, для меня все это? – спросил я у старика, указывая на «спрута».

– Ишь чего умыслил, – хмыкнул он. – Да нешто я в силах эдакое учинить?! Сам и то, сколь тут живу, а таковского не упомню. Не иначе яко силушка оная почуяла тебя близехонько, вот и разъярилась не на шутку.

– И… нам с нею… туда? – спросил я опасливо.

– Туда, – кивнул он.

Я стоял, продолжая колебаться. Был бы один и тогда, когда еще не видел Ксении, – шагнул бы не раздумывая, но сейчас болела душа за царевну.

– Ты бы поспешал, княже, – тихо подсказал волхв. – Чую, ненадолго оно. – И с тоскою в голосе добавил, пояснив: – Так с лучиной завсегда бывает али со свечой. Они тож пред тем, яко погаснуть, вспыхивают ярчей обычного, а опосля…

Вот даже как. Получается, что это не просто шанс, но единственный, он же первый и последний, вернуться обратно. Вот только… друзей не бросают…

Мне хорошо запомнилась эта фраза Вратислава. Одно время я с гордостью повторял ее про себя, а вот через несколько минут мне, кажется, гордиться будет нечем, хотя…

Разве я его бросаю?!

У кого сейчас повернется язык упрекнуть меня в том, что я где-то чего-то недоделал или бросил Годунова в беде?! Да я предусмотрел для царевича все и даже подстраховался на случай, если переворот произойдет, когда он будет в Костроме.

Даже в этом случае все равно быть на престоле не Василию IV Иоанновичу, а Федору II Борисовичу, и пусть утрутся Шуйские, да и Романовы с ними заодно – править на Руси будет династия Годуновых.

И тем не менее неприятное чувство чего-то непоправимого, что обязательно произойдет, стоит нам с царевной уйти в эту сумасшедшую белую круговерть, в этот то и дело посверкивающий, пощелкивающий и потрескивающий электрический хаос, не покидало меня.

Ни на секунду.

С чего бы вдруг?

Вроде бы, пока Дубец запрягал, я не только успел накоротке проститься с Самохой и прочими гвардейцами, но и предупредить, что могу не вернуться, причем царевну тоже ждать не надо – я забираю ее с собой, ибо в счастье и в горе, в беде и в радости, ну и так далее, мы уже никогда не расстанемся.

Более того, когда Ксения уже села в возок, меня осенило, и я вспомнил про приготовленное послание Федору, которое написал еще до прибытия Дмитрия в Москву, когда впервые засобирался к камню.

Теряя драгоценные секунды, я пулей вылетел из возка, вернулся в свою комнату, извлек его из сундука и вручил Самохе, наказав завтра же, если я не вернусь, брать всех гвардейцев вместе с Петровной и во что бы то ни стало как можно скорее доставить мое послание в Кострому, вручив грамотку лично в руки царевичу.

То есть получается, что я не только обеспечил его восхождение на престол, но и дал ему рекомендации для дальнейшего правления. Словом, река спокойная, омутов не видать, а плавать я его научил. Вот и получается, что не бросаю я его, а оставляю – разные вещи. Просто оставляю, и все.

Я ведь действительно не нянька.

Но почему ж так щемит на сердце?..

«Кто-нибудь, поднимите мне веки! Не вижу!» – отчаянно взмолился я, задрав голову к небу.

Светло-голубое, цвета льда, оно и вело себя соответственно, храня молчание.

И тут еще одна мысль молнией промелькнула в голове.

Помнится, дядя Костя тоже уходил со своей любимой, а вернулся в наш век… с грудным ребенком, который не умел ни говорить, ни даже ходить.

Да, своего прежнего взрослого состояния ее разум достиг очень быстро, за какую-то пару-тройку месяцев, вот только это уже была не княжна Мария Андреевна Долгорукая, а совсем иной человек, который тоже замечательный, чудесный, ласковый, и характер у нее отменный, как же, как же, помню, но… иной.

И еще припомнилось, как он, горячась, рассказывал мне, анализируя эту ситуацию вдоль и поперек, что было бы, если б она пришла в наш век прежней, как от всего бы шарахалась, пугалась и так никогда бы и не свыклась с ним.

– Сам подумай! – сердито кричал он на меня, будто я в чем-то ему перечил.

А ведь я не говорил ни слова поперек и только кивал, соглашаясь с ним, но он не обращал внимания и продолжал выкладывать аргумент за аргументом. Лишь изрядно охрипнув и несколько успокоившись, он с упреком бросил мне завершающее:

– Теперь-то хоть понял? А ты говоришь…

Я снова послушно кивнул и тут заметил странное выражение его глаз, в точности как у побитой собаки. С чего бы вдруг?

Но тогда меня это столь близко не касалось, зато сейчас я понял – он же уговаривал не меня, а себя, что так оно гораздо лучше. Уговаривал, не желая смириться с тем, что судьба его переиграла, вот и горячился.

Да, он продолжал любить и такую Машеньку, но видел, что она иная. Нет, не хуже, а в чем-то, может, даже и лучше прежней, но… другая. Что-то добавилось, а что-то ушло безвозвратно, причем самое главное, самое нужное, именно то, к чему тянулась его душа, к чему он прикипел сердцем, из-за чего очертя голову полез сквозь время. А теперь этого нет.

И у меня будет то же самое, если только…

Я зажмурил глаза, пытаясь поймать мысль, которая промелькнула в голове. Кажется, я знаю, что делать. Быстро сорвал с пальца таинственный перстень с лалом и торопливо надел на палец перепуганной Ксении, которая уже ничего не понимала и робко жалась ко мне.

Все, теперь она в безопасности, потому что тогда этот камень был на руке у дяди Кости, сейчас же он на пальце у моей Ксюши, а я сильный, выдержу и без него.

Белое марево сверкало все ярче, все чаще, все сильнее.

– Ты готова со мной… туда?! – азартно крикнул я ей.

Она испуганно отшатнулась, но ладошку из моей руки не выдернула, на миг посмотрела на меня с мольбой и, прикусив губу и зажмурив глаза, отчаянно закивала, вновь шагнув вперед.

– С тобой хоть куда, любый… – пролепетала она.

Я на прощанье улыбнулся Световиду и шагнул к мареву.

Искры призывно метались совсем рядом, даже потрескивали они как-то ласково, напоминая горящие в костре поленья, и я, вздрогнув, сделал этот шаг…

Не знаю, что за неведомая сила таилась в теле этого альбиноса-спрута. Понятия не имею, на что она вообще была способна, но одно знаю наверняка – мыслительный процесс у человека она разгоняет будь здоров.

Если представить наш мозг в качестве старенькой ЭВМ начала семидесятых, то, находясь вблизи этого черт знает чего, он сразу превращается в суперпупернавороченный «Пентиум».

Правда, операции выполняет только те, которые заданы человеком, и никакой самостоятельности, то есть о чем думаешь, на то и получи ответ, а все остальное извини-подвинься.

Я не думал о том, есть ли жизнь на Марсе или о загадке происхождения жизни на Земле, поэтому я до сих пор ничего не знаю об этом. Зато я думал о Годуновых и получил ответы об их будущем, как брата, так и сестры.

Все-таки подняли мне веки. И пусть это случилось в самый последний момент, но как же я благодарен тому, кто это сделал.

А еще… коту. Да-да, именно хитрющая, довольно улыбающаяся кошачья морда высветилась на мгновение передо мной в этом мареве…

Да знаю я, что коты не умеют улыбаться. Только это обычные, простые, которые в жизни, а передо мной на миг появился мультяшный, и звали его… Том.

Пожалуй, это была самая хитроумная из затей этого мира, причем, для надежности, с привлечением старика Световида, искренне желавшего мне помочь. От волхва ведь я не ждал подлости, вот он и замаскировался за его широкой спиной.

Впрочем, подлости тоже никакой не было. На сей раз Том играл почти честно, во всяком случае, по отношению ко мне, поскольку шагни я туда, и действительно вернулся бы в целости и сохранности, со всеми сувенирами, которые прихватил, включая даже… живую куклу.

Правда, она не говорила бы «мама» и не умела бы стоять на ногах, но к исходу первого дня непременно научилась бы все это делать, равно как и многое другое, а через месяц вообще бы была неотличима от любой девушки России, разве что красотой.

Вот только это была бы уже не царевна Ксения Борисовна Годунова. Кто угодно, но не она.

Нет, шанс оставался. Возможно, что перстень сумел бы помочь ей пройти через турникет времени, автоматически стирающий всю память, – кто спорит.

Но и тогда все не слава богу, если припомнить доводы дяди Кости.

И впрямь, явись она с прежней памятью в наш безумный, сумасшедший мир с гигантскими теремами до неба, огромными колымагами, несущимися со страшной скоростью, причем без лошадей, с церквями, прямо внутри которых, чуть ли не по соседству с алтарем, устроены нечестивые торжища, да и молитвы совершенно не те, даже «Символ веры» чуточку иной, и все.

Как там говорил мой дядька?

«Вот этот шок навряд ли вылечил бы самый выдающийся психиатр… потому что ей мешала бы прежняя память, те воспоминания детства и юности, где все было легко и просто, где по небу летали одни птицы, а в отцовском терему тихо пел колыбельную песню маленький сверчок. Словом, память обо всем том милом и родном… откуда ее выдернула чья-то неведомая и безжалостная рука, властно погрузив в пучину непрекращающегося кошмара».

Допускаю и то, что она не возненавидела бы меня, невзирая на знание, кому принадлежала эта безжалостная рука. Пусть так.

А сам бы я не возненавидел себя за то, что сотворил со своей любимой?

То-то и оно.

То есть куда ни кинь, всюду клин.

И вообще – дяде Косте некуда было деваться и они попросту бы погибли, то есть он и особого выбора не имел, а я?

Ради какой-то ерунды, дешевой прихоти искупаться в горячей ванне с ароматной пеной я решил отважиться на чудовищный риск.

Вот же скотина!

Что же касается ее брата, то тут еще проще.

Я просто на некоторое время от радости забыл то, что понял давно, когда еще сидел у гроба Квентина Дугласа. Ведь я даже не просто защитник своего друга Федора Годунова, но последний.

Самый, самый последний.

Единственный.

Эдакий бравый оловянный солдатик, ванька-встанька, которого никак не удавалось завалить.

Тогда-то Том, испробовав почти все ухищрения и не зная, что еще придумать, а силы уже на исходе, решил пойти на мировую с мышонком Джерри, поняв наконец, что он ему не по зубам. Мол, давай разбежимся в разные стороны – ты к себе, а я останусь тут.

Ах да, забыл рассказать о том, что было дальше, после того как я сделал свой выбор.

Честно говоря, до сих пор не пойму, что это было. Остается только гадать, а вот насколько оно верно – поди пойми.

Впрочем, по порядку…

Глава 37

Сюрприз для Тома

Начну с самого приятного.

Знаете, чего моя Ксюша испугалась сильнее всего?

Удивительно, но это было не сумасшедший спрут-альбинос, бешено резвившийся на поляне. Куда страшнее ей показалась предстоящая разлука со мной.

Точно, точно. Когда я подвел ее к старику Световиду и наказал не сходить с места, пока я тут кое-что не сделаю, а затем стал снимать с ее пальца перстень, она, решив, будто я хочу ее покинуть и один уйти в белое марево, побледнела, ухватила меня за руку и взмолилась, чтобы я взял ее с собой.

Мол, она ничего не боится и куда хочешь, но со мною, и я напрасно подумал, что она боится всего этого – кивок на спрута, – потому что единственное, чего она и впрямь не переживет, так это разлуки со мной, ибо чует, что если я уйду туда, то это навсегда.

Господи, какая женщина мне досталась!

В обратном – что без нее никуда – я уверил ее, только когда поклялся нашей любовью, заверив, что не успеет закончиться всего один дробный часец, как я управлюсь с остатками дел, а перед уходом поставил ее лицом к лесу, чтоб не видела, чем тут занимаюсь.

Лишь тогда она отпустила меня, и я занялся тем, чем хотел.

Хладнокровно опустив гитарный футляр на землю, я неторопливо открыл его и вынул оттуда заранее перевязанную пачку исписанных листов. Так, ничего особенного, мои короткие заметки о том о сем, нечто вроде дневника.

Затем привязал к одному болтающемуся концу веревки перстень с лалом, замахнулся и… опустил пачку на землю, решив, что в заметках кое-чего не хватает. Концовки-то нет.

Камень на перстне сверкал так, что глазам больно было, – не иначе как рвался в полет.

– Чуть погоди, – успокоил я его, вытащил засапожник и решительно полоснул по запястью.

Боли не было – это хорошо. Кровь потекла – совсем чудесно. Палочка нашлась – кустарника вокруг полно. Писал я недолго, но не потому, что боялся не успеть – Том терпелив, и я знал, что он обождет меня. Дело в ином – на последнем листе было очень мало чистого места, вот и все.

А вот теперь пора.

Для верности я еще помотал пачкой в воздухе – пусть кровь хоть немного подсохнет, после чего, размахнувшись, с силой метнул ее в сторону спрута. Он жадно взвыл, кидаясь сразу несколькими щупальцами и перехватывая ими в воздухе вожделенную добычу, все равно какую, и тут же…

Поначалу я даже не понял, откуда именно шарахнуло. Такое ощущение, что не из марева, а отовсюду. Причем с такой силой, что потом всю обратную дорогу до Ольховки у меня продолжало звенеть в ушах, хотя ехали мы неспешно – хватит трясти мою любимую по ухабам.

И после этого грома все стихло и исчезло.

Моментально.

Будто ничего и не было вовсе.

Я огляделся по сторонам, не веря глазам. Полянка как полянка, разве что голая земля без единой травинки, вот и все отличие. Да и камень как камень, ничего в нем особенного. Даже не верится, что только что тут творилось нечто невообразимое.

Ксения бросилась мне на грудь, словно не видела целый год, но удержалась от рыданий, отчаянно стараясь не проронить ни слезинки, хотя чувствовалось, что сдерживаться ей неимоверно тяжело. Впрочем, чего это я – она ж царевна, а не какая-нибудь там…

А вот сам волхв нимало не удивился тому, что я остался. Более того, он хладнокровно выразил свое недоумение, зачем я медлил так долго, а не отказался от ухода сразу, как он предполагал.

Вот тебе и раз!

– Но нет худа без добра, – завершил он свою речь. – Коли не замешкался бы, то и Вратислав бы не поспел. – И тут же неспешно прошел к кустам, за которыми внезапно нарисовался его внук – какая-то мания у них с дедом неожиданно появляться и исчезать.

Когда он повернулся, то я обомлел от удивления. В руках старика был деревянный расписной поднос, а на нем… хлеб-соль. Волхв прошел с ним ко мне, низко склонился в поклоне, а выпрямившись, торжественно произнес:

– С возвращением тебя, княже. – Зачем-то подчеркнув: – С истинным возвращением…

На обратном пути Ксюша поначалу говорила мало, поэтому инициативу я взял на себя.

Был краток, но не утаил ничего, честно пояснив, что в этом месте была открыта дорога в мой мир, куда я хотел с ней отправиться. Так-то он далеко, очень далеко, но вот как раз там была возможность добраться до него за считаные мгновения. Перстень же был нечто вроде ключа, а также проводника, чтоб не заплутать в пути.

– А… почему ж?..

– Передумал, – коротко ответил я. – Решил, что ни к чему. Вдруг этот мир тебе не понравился бы.

– Страшная дорога, – вздохнула она. – Господь такие не стелет. Хоть и белая, ан все одно – страшная. – И поежилась.

– Наверное, ты права, – согласился я, тем более почти точно зная, кто в этот раз ее перед нами расстелил. – Вот и я усомнился: вроде белая, а вроде…

– А гром с небес?

– То не гром, – поправил я ее. – Дверь захлопнулась.

– Так громко?

– Потому что навсегда, – вздохнул я.

– Стало быть, ты из-за меня его теперь никогда не увидишь?! – ужаснулась она. – Не жалко?

Я улыбнулся.

Странно, но я сделал этот шаг назад сразу же, не колеблясь ни секунды.

Выбор?

Да не было никакого выбора.

Медом, что ли, мой век намазан?!

Скорее уж наоборот – дегтем, которым обычно в деревне, сам видел как-то еще во время поездки в Углич, покрывают ворота путающейся со всеми девки. Да не просто дегтем, а в смеси с еще какой-то весьма неудобоваримой дрянью, сплошь состоящей из химикатов.

Удобства? Да, не спорю, имеются они в двадцать первом веке. Всякие там Интернеты, телевизоры, опять же скорость передвижения и так далее – с этим не поспоришь. Но если вдуматься, то они нечто вроде аромата, а им одним, какой он ни будь аппетитный, сыт не будешь.

Да и то аромат-то… с душком.

Для чего человеку аськи, чаты и прочее? Пообщаться? Так выйди на улицу и общайся сколько влезет. Правда, там нельзя безнаказанно оскорбить, как в Интернете, да и глупости городить тоже рискованно, и потом, кто их станет слушать.

Телевизор? Если хочешь узнать, какую дрянь рекламируют, или пощекотать себе нервишки ужастиком или боевичком, ибо испытываешь нехватку адреналина, – вещь незаменимая. Если падкий до грязного белья великих, которое бойкие тележурналисты вываливают на всеобщее обозрение, – без него тоже никуда.

А вот если не нуждаешься ни в том, ни в другом, ни в третьем – зачем?

Скорость передвижения? Ну да, пять часов лету, и ты на Багамах, сутки – и в Антарктиде. Просто чудесно, но опять-таки если вдуматься: а она мне нужна? Мы уж как-нибудь и без пингвинов обойдемся, тем более некогда нам летать – на Руси дел выше крыши.

Кроме того, везде, включая эту пресловутую скорость, помимо плюсов есть и минусы, причем жирные, из числа тех, которые перечеркивают жизнь. Никогда мне не забыть вишневый «шевроле», мокрый после дождя асфальт и могилу с останками моей Оксанки.

Это что касается «ароматов».

А коли поглядеть на саму «еду», то есть на суть жизни, ее основу, на людей, тут и вовсе хоть караул кричи.

Как ни грустно сознавать, мой век в сравнении с этим, семнадцатым, стал во сто крат хуже. Даже зло здесь пусть и неприкрытое, большое, громоздкое, но все равно прямее и честнее. Нечто вроде здорового, матерого волка, открыто бросающегося на человека.

В двадцать первом веке оно иное, куда многообразнее и подлее, похожее на свору трусливых собачонок, вначале визгливо тявкающих из подворотни про права человека, гуманизм и демократию, а потом кидающихся вдогон, чтобы подло тяпнуть. И пусть они мельче, но зубки у них как на подбор, сплошь ядовитые.

Кому как, а по мне лучше первое. Конечно, проиграть можно и там и тут, но драться с волком куда почетнее, нежели с этой стаей шакалов. Да и помирать не так обидно.

Думаете, я все это наговорил, дабы успокоить самого себя и до конца убедить, что свой выбор сделал правильно? Ничуть!

Я и тянулся туда лишь по инерции, как наркоман к новой порции героина. А вот когда там, на поляне, мне «подняли веки», то ломка резко прошла и все как рукой сняло, оставив лишь удивление – а зачем?

– А чего теперь жалеть, – пожал плечами я.

Она осторожно повернулась ко мне и ласково провела ладошкой по щеке, отчаянно кусая губы, потому что… – Я затаил дыхание, хотя все прочитал в ее глазах – ей было жаль меня.

– Никогда, никогда, – задумчиво прошептала она и еле слышно всхлипнула.

Господи, это она меня жалеет?! Меня, который в угоду своей несусветной дури чуть было не…

Да святится имя твое, Ксюшенька!

Но вслух произнес другое:

– А зачем мне туда возвращаться? Ты мое солнышко, и луна, и звездочки, и все-все на свете, значит, ты теперь и есть мой мир.

– А ты мой, – доверчиво произнесла она и тут же полюбопытствовала: – А чего ты там еще сотворил? Вона, ажно порезался. Болит, чай? И жиковина твоя где? – И сразу же с детской непосредственностью попрекнула, заодно поясняя свое любопытство: – Эвон яко напужал-то, когда ликом к лесу стоять повелел. Вот повернул бы инако, я б сама все увидала да теперь не вопрошала.

Я усмехнулся, припомнив недавний урок. Что ж, моя Мудрая Краса, кажется, пришло время применить на практике твое «Правило последней осьмушки». Применить, а заодно и доказать, что у тебя очень способный ученик.

Словом, ответил почти честно, утаив лишь малый кусочек, связанный с письменами кровью, а то уж слишком похоже на мистику – известно с кем подписывает человек такими чернилами свои договоры:

– Дверь-то я сам захлопнул, иначе она бы не закрылась. А перед этим ключ-перстень туда выбросил. Тебя же поставил лицом к лесу, потому что… боялся. Ведь если дверь старая, когда ее запираешь, может щепка отлететь, да мало ли что. Вот и представь, что было бы, попади такая щепка тебе в личико. А порезался нечаянно, когда… кусок веревки отрезал, чтоб перстень к нему привязать.

Так, кажется, прошло. Затихла моя Ксюша. Значит, есть время поразмышлять еще раз над тем, что я видел. Странно все-таки. Честно говоря, не верится, что Том…

– А ты о чем призадумался, любый?

– О кошках, – коротко ответил я.

– Ой, и я их люблю, – сразу оживилась царевна, пообещав: – Вот приедем в Кострому, дак непременно заведем, даже две – одну тебе, одну мне. Они такие ласковые…

– Не все, – поправил я, припомнив гоняющегося за мной «кота». – Есть и злые. Очень злые.

– А у нас ласковые будут. Ты свою как станешь кликать?

– Том, – тут же выдал я.

– Почему?.. – удивленно протянула Ксения. – Это у вас их там так кличут, да?

Она пошевелила губами, по всей видимости обкатывая на языке так и эдак странное имя, и нараспев произнесла:

– То-ом. А что, хорошо звучит.

– Ага, – согласился я. – Очень.

– А я свою Муркой назову, попроще. Она у меня мышей ловить станет, – добавила она, проявив практическую сметку.

– Может, и станет, – не стал спорить я, но в душе усомнился, злорадно подумав, что такого сюрприза большой мир-кот от меня явно не ждал.

Да и вообще, навряд ли у моего Тома получится славная охота. Увы. Мышонка, столь нахально решившего остаться, зовут не Джерри, а Федор, и мы еще поглядим, кто на кого откроет охоту.

А кому не нравится такая постановка вопроса – держать не станем и уговаривать не будем.

Хотя куда он денется? Смирится как миленький. Или…

Я нахмурился, вновь припоминая увиденное.

Показалось мне или этот мир и впрямь раздвоился на моих глазах? Во всяком случае, у меня на мгновение возникло такое ощущение, будто одна часть, только пустая, без нас с Ксюшей и без волхва, куда-то быстро-быстро поползла.

Хотя нет, скорее всего, просто показалось, да и немудрено – шарахнуло-то о-го-го как. Впрочем, и тут спорно – скорее уж звук походил то ли на раздираемую ткань, то ли на…

«Ну и пускай, – отмахнулся я, не желая додумывать. – Даже если и так, тоже плакать не станем – скатертью дорога. И вообще, кто в доме хозяин?!»

Но потом, уже на следующий день, все-таки вернулся к этой теме, задавшись прелюбопытным и очень важным для себя вопросом: «Если все обстояло именно так, то в каком доме находимся сейчас мы сами – в старом или новом? Ведь если вдруг и в самом деле произошла такая невероятная штука, то неизвестно, где мы с Ксенией оказались, хотя погоди, погоди…»

Ну какой же я остолоп!

И я облегченно вздохнул, догадавшись о прощальном финте Тома – это он ушел от нас, и ушел навсегда, – после чего я бодро улыбнулся, решив, что в этом новом мире будет все иначе, ведь он только что родился, и потому, во всяком случае пока не освоится, ему все равно, что за мышонок Федор нахально шастает по дому. Мал еще котенок, чтоб носиться за мной.

А там, как знать, глядишь, со временем еще и подружимся. Как там говорила Ксюша про двух кошек? Вот-вот. А Мурка – она ж не Том, она – ласковая, да и я по натуре не злой, не задиристый, за усы дергать не собираюсь, и вообще – коль со мной по-людски, то и я по-человечески.

Даже несмотря на то, что мышонок.

Ну а если даже невзначай меня и поцарапает, то не со злобы, а так, играючись, а это не в счет. Нам эти царапины – тьфу, особенно тем, которые богатыри и ясные соколы.

Кстати, размышлял я обо всем этом, находясь в горячей ванне, с горкой наполненной ароматной пеной, то есть наслаждаясь именно тем, о чем, признаюсь, не раз мечтал.

Правда, ванна не настоящая – врать не стану, но только потому, что это для меня не принципиально, а если появится желание повторить аналогичную процедуру, то обзавестись чугунной – плевое дело.

Всего-то и надо, что по приезде в Кострому дать литейщикам чертеж с примерными размерами, заказать отливку, и они, хоть и будут удивлены странному овальному колоколу загадочной формы да еще с дыркой, но все сделают в лучшем виде, как миленькие. А дальше банку белил в руки, и все – готово.

Пока же у меня просто очень широкая, изготовленная по спецзаказу деревянная бочка из липы эдак с метр высотой и примерно полтора в диаметре. Можно и полежать, хотя ноги в коленках придется сгибать, а можно сидеть, вот как я сейчас.

Зато пена самая настоящая, хотя взбивали ее деревенские бабы очень долго – все-таки мыло, – но взбили, не переставая при этом удивляться причудливой блажи своего барина.

Ну и пусть удивляются. Учитывая, сколько мною сделано для жителей Ольховки, одну горячую ванну в год с шапкой пены вверху я вполне заслужил.

А организовал я это купание, даже затормозив на денек наш отъезд, специально, чтоб показать самому себе – все достижимо. Стоит лишь только захотеть, и пожалуйста – мечты сбываются.

К тому же заодно я увидел и другое – при ближайшем рассмотрении они далеко не столь привлекательны, какими видятся нам на расстоянии, когда кажутся недоступными.

Точно-точно, сам в этом убедился после получасовой отсидки в ванне-бочке. Сейчас вот вылезу и пошлепаю прямиком в парилку, где Дубец с Самохой, пользуясь безнаказанностью, от всей души отлупят своего воеводу четырьмя вениками.

Вот там, доложу я вам, будет настоящее удовольствие…

Эпилог

Ты меня поймешь

«Хоть бы парень успел», – подумал Валерий, тоскливо глядя на множащиеся мириады черных точек, которых с каждым мгновением становилось все больше и больше, и вздрогнул – почти в самом центре тумана они неожиданно слились в единое небольшое пятно, своими очертаниями явно похожее на человеческую голову. И тут же, совсем рядом с ним, возникло второе пятно.

Не в силах сказать ни слова, он молча протянул руку в направлении этих пятен, на что Константин восторженно заорал во всю глотку:

– Да вижу я, вижу! Давай, Федя! – и рванулся прямо к ним, однако Валерий догнал, пусть и споткнувшись, но все-таки успел уже в падении ухватить друга за майку, сбивая его с ног и валя на землю, сам плюхнувшись рядом.

И вовремя.

Рвануло так, что мало не показалось.

«Почти как взрывная волна», – подумал Валерий, когда по ним ударил сухой, горячий и необычайно плотный воздух, причем с такой силой, что даже слегка оторвал от земли.

И все. Тишина. Только звон в ушах и где-то там, в отдалении, птичий пересвист.

Они подняли от земли головы одновременно. Не сговариваясь, ошалело поглядели друг на друга, затем на камень, который на глазах опускался вниз, уходя под землю.

Константин было вновь оперся на руки, явно собираясь вскочить и опять ринуться вперед, но друг был начеку и сразу навалился на него всем телом, прижимая к земле и шипя в самое ухо:

– Куда ты?! С ума сошел?!

– Там же Федя! – взвыл Константин.

– Где?! – в свою очередь заорал Валерий. – Ослеп, что ли?! Нет его там! Нет и… не было, – произнес он упавшим голосом, но, углядев кое-что, белевшее метрах в трех от них, произнес, указывая рукой: – Но вот привет свой он, кажется, нам прислал…

– И это все?! – Не веря глазам, Константин уже вторую минуту разглядывал пачку мелко-мелко исписанных листков, туго перетянутых веревкой, на одном конце которой свисал привязанный перстень. – Это все?! – в который раз повторил он, обращаясь к другу и жалобно заглядывая ему в глаза.

Тот лишь вздохнул и виновато развел руками.

– Но если это все, выходит, мы не успели? А как же… Федя?

И вновь ответом было молчание, правда, весьма красноречивое, говорящее куда лучше любых слов.

Камень к тому времени практически весь ушел под землю – виднелась лишь самая макушка. Плоская, она чуть поблескивала синевой под лучами утреннего солнца, словно прощалась с этим миром навсегда, да скорее всего так оно и было.

– Все! – сурово произнес Валерий, отвернувшись – смотреть на страдающего Константина было невмоготу. – Это был его выбор. – И прочел вслух концовку: – «Простите, но я не вернусь, потому что люблю ее. Дядя Костя, уверен, что именно ты меня поймешь. И еще – друзей не бросают».

– Кровью писал, – зачем-то уточнил Константин. – И, возможно, своей.

– А может, настоящий выбор только ею и подписывают, – пожал плечами Валерий и, пытаясь отвлечь друга от печальных бесплодных размышлений, осведомился: – Кстати, когда шарахнуло, то у меня сложилось такое впечатление, будто камень раздвоился. Да и не он один – весь мир, причем одна половина поползла куда-то вбок, а потом щелк, и исчезла. Ты не обратил внимания?

– Из-за ударной волны, наверное. Шарахнуло-то будь здоров, – равнодушно отмахнулся Константин. – А у тебя к тому же еще и зрение плохое, вот и… Хотя вообще-то у меня тоже возникло похожее впечатление, но я решил, что померещилось.

– Сразу двоим? – усомнился Валерий. – Глюки, они лишь в наркопритоне ко всем одновременно приходят, если доз хватает, да и то содержание разное.

– Зубы заговариваешь, да? – наконец-то догадался Константин. – О какой-то ерунде говоришь, когда Федя… – И, не в силах сказать больше ни слова, возмущенно потряс пачкой листков.

– Ну не скажи, – возразил его друг, но, поняв, что сейчас любая попытка отвлечь Константина обречена на провал, вздохнул и сознался: – Ну если честно, то да, заговариваю. И… по-моему, ты зря так уж переживаешь, – тронул он его за плечо. – Друзей ведь и впрямь не бросают, верно?

– И еще любовь, – вздохнув, напомнил Константин.

– А что, весьма уважительная причина, – согласился Валерий, поинтересовавшись: – Кстати, может, пояснишь, почему он написал, что именно ты его поймешь?

Константин молчал, сосредоточенно разглядывая перстень. Друг терпеливо ожидал ответа.

– Наверное, потому, что он когда-то правильно понял меня, – наконец медленно произнес Константин. – Возможно, он понял даже то, что я вот уже десять лет боялся сказать самому себе… – И, тяжело вздохнув, неожиданно улыбнулся. – Молодец у меня племяш! Все правильно! Хвалю!

Ряжск

Январь – март 2011

Примечания

1

Константин намекает на обстоятельства своего собственного возвращения из прошлого, о которых рассказано в книге «Царская невеста». – Здесь и далее примеч. авт.

2

Толстой А. К. «Колокольчики мои, цветики степные!».

3

Чтобы соблюсти равноправие со славянскими богами – ведь не пишем же мы Бог Авось, Богиня Макошь, Бог Перун и так далее, – здесь и далее к словам бог, богородица, спаситель, аллах и т.п. автор посчитал справедливым применить правила прежнего советского правописания.

4

Помоги, великий философ, дабы я отныне перестал искать причины, оправдывающие грех, и не отступал, потерявши всякую надежду...

5

Неприличный, непристойный.

6

М о м – в древнегреческой мифологии бог насмешки и злословия. Давал людям и богам мудрые советы, которые неизменно оказывались пагубными для всех, кто им следовал. Отсюда и его прозвище – «правдивый ложью».

7

Короткая, до бедер, кольчуга комбинированного (пластины и кольца) типа.

8

Подразумевается библейское сказание о жене праведника Лота, которая при побеге из обреченного богом на гибель города Содома из любопытства оглянулась и превратилась в соляной столб.

9

Прямым назывался стол, за которым усаживался сам царь и его ближние. Остальные, стоящие перпендикулярно к нему, назывались кривыми.

10

Так на Руси назывались минуты. Час делился на шесть дробных часцов, а те в свою очередь на десять часцов каждый.

11

Дмитрий родился в день этого великомученика, почему и получил помимо княжеского еще и второе, «крестильное» имя – Уар-Дмитрий. Такое двойное имя не редкость, просто мы знаем наших князей преимущественно по их «княжеским», то есть, по сути, языческим именам – Ольгу, а не Елену, Владимира, а не Василия, Ярослава Мудрого, а не Георгия, и так далее...

12

Леонид Филатов. «Лизистрата».

13

Имеется в виду кинокомедия «Иван Васильевич меняет профессию» и слова Ивана Грозного, попавшего в лифт.

14

Р е з а – процент.

15

В то время стрелецкие полки уже имели форму одежды, причем в каждом полку она чем-то отличалась. Те же сапоги могли быть желтыми, синими или красными.

16

О том, как дядя Федора Константин Россошанский вступился за жестоко пытаемого боярина Воротынского, рассказывается в заключительной части трилогии «Лал – камень любви».

17

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

18

Пьер де Ронсар. «Амадису Жамену». Перевод В. Левика.

19

Леонид Филатов. «Любовь к трем апельсинам».

20

По ювелирам.

21

Ожерельем в те времена называли еще и нарядные и богато украшенные воротники, в том числе и у рубах, которые, как правило, были пристежные.

22

Ныне город Киров.

23

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

24

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

25

Имеется в виду бунт или измена, поскольку на Руси того времени все политические преступники именовались ворами.

26

Это не выдумка. Для перекрашивания глаз в черный цвет на Руси использовали особый состав – смесь металлической сажи с гуляфной (розовой) водкой, который закапывали в глаза.

27

Общее название для всех речных судов на Руси того времени.

28

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

29

Любовница.

30

Имеется в виду мужской половой орган.

31

Леонид Филатов. «Возмутители спокойствия».

32

С т о г л а в – сборник решений Стоглавого церковного собора (1551 г.). Назывался так из-за количества глав, хотя чуть позже к ним добавилась 101-я. Большинство уложений и правил сборника православная церковь на Руси неукоснительно соблюдала на протяжении полутора веков.

33

Белое духовенство, то есть не принимавшие монашеский сан и имеющие право обзавестись женой и детьми – дьяки, дьяконы и священники.

34

Черное духовенство, то есть принявшие монашеский сан, к которому помимо монахов относятся все высшие иерархи церкви – епископы, архиепископы, митрополиты и патриархи.

35

К и к а – головной убор замужней женщины. В данном случае подразумевается, что родство идет через женитьбу, а такое на Руси ценилось очень низко.

36

Тут Басманов несколько преувеличил. Соломония Сабурова была женой Василия III Иоанновича, то есть великой княгиней, а Евдокия Сабурова – первой женой царевича Ивана Ивановича, позже убитого отцом, Иваном Грозным. К тому же оба брака были бесплодными и закончились насильственным постригом женщин в монахини.

37

Русские князья, ведущие свои родословные от сыновей великого князя Литовского Гедемина (правил 1316 – 1341 гг.): князя Пинского Наримунта, князя Заславского Евнутия и великого князя Литовского Ольгерда.

38

Б р а т а н и ч н а – племянница, дочь брата.

39

П л е щ е й – плечистый, широкоплечий.

40

Время глубокого траура по родителям, который было принято соблюдать в течение года, а именно: полгода – глубокий, три месяца – обыкновенный и три месяца – полутраур.

41

Праздник Покрова отмечается 1 октября (по ст. стилю).

42

В то время монисто хоть и являлось украшением, но одновременно было по своей сути как бы предметом религиозного культа, поскольку представляло связку из миниатюрных иконок, крестов и пронизок (бус).

43

Д о щ а н и к – название наиболее крупного из речных судов на Руси того времени.

44

Груз становится легким, когда несешь его с покорностью (лат.).

45

Если ныне нам плохо, то не всегда так будет и впредь. Переноси и будь тверд, эта боль когда-нибудь принесет тебе пользу (лат.).

46

Надо жить (лат.).

47

Горе побежденным (лат.).

48

Горе победителям (лат.).

49

Надеюсь на свет после мрака (лат.).

50

Может быть, и об этом когда-нибудь будет приятно вспомнить (лат.).

51

Приятно воспоминание о минувших невзгодах (лат.).

52

Мужайтесь и храните себя для благоприятных времен (лат.).

53

К чему нам в быстротечной жизни домогаться столь многого? (лат.)

54

Ныне Волоколамск.

55

Каялся Федор напрасно, поскольку, сам того не подозревая, просто вернулся к первоначальному тексту, ибо у автора слов Анри Волохонского предлог был как раз «над», поскольку стихотворение называлось «Рай».

56

Вадим Кузьминых. «Баллада о двух мечах».

57

Леонид Филатов. «Золушка ДО И ПОСЛЕ».

58

Здесь и далее Одинец цитирует «Балладу о двух мечах» Вадима Кузьминых.

59

Имеется в виду ритуал добровольного оскопления, проводимый в храме богини Астарты, когда фанатичные поклонники сами в добровольном порядке отрезали у себя мужские половые органы и возносили их на ее алтарь.

60

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

61

С к у д е л ь н и ц а – общая могила.

62

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

63

Татьяна Сашко. «Эти глаза напротив».

64

З а к л а д н а я   г р а м о т к а – документ о займе, обеспеченном залогом.

65

Судебная пошлина, пеня с виноватого, равная сумме самого иска.

66

Поездом на Руси называли торговые караваны.

67

Павел Жагун. «Милый друг».

68

Здесь и далее слова из песни «Все, что в жизни есть у меня». Автор стихов Леонид Дербенев.

69

Произношение имен, в том числе и библейских, в те времена на Руси было несколько иным – без сдвоенных гласных и согласных. Не Авраам, а Аврам, не Сарра, а Сара, то же и Исус.

70

Потакать, угождать.

71

К а п л у н – кастрированный петух.

72

Р о б е р т   Б е р н с (1759 – 1796) – шотландский поэт.

73

Имеется в виду место в Москве, на котором в основном осуществлялись смертные казни. Ныне Болотная площадь.

74

Леонид Филатов. «Лизистрата».

75

Леонид Филатов. «Возмутители спокойствия».

76

Леонид Филатов. «Возмутители спокойствия».

77

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

78

Леонид Филатов. «Возмутители спокойствия».

79

На самом деле приведенный здесь оригинальный текст дошел до нас в списках и является анонимным. Сочинение приписано И.А. Хворостинину исключительно волей автора.

80

Собрание, совещание, совет.

81

Игра слов: c т е р в е ц – плохой человек, а   с т е р в о  – падаль.

82

Здесь: не сказочник.

83

Казнью на Руси в то время именовали любое наказание.

84

С у д е б н и к   И в а н а   IV – первый в русской истории нормативно-правовой акт, провозглашенный единственным источником права.

85

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

86

Кожаные рукавицы, не обшитые тканью и без меха.

87

Согласие (польск.).

88

Г а ш н и к – шнурок или веревка, поддерживающие штаны.

89

Слова Сергея Герделя.

90

Леонид Филатов. «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца».

91

Имеется в виду вторая жена короля Филиппа VI Бланка Испанская.

Content

Валерий Елманов
Поднимите мне веки

Пролог Вновь забегая вперед

Глава 1 Новые друзья и старые враги

Глава 2 Вольный выбор

Глава 3 Двойной удар

Глава 4 Увести от гнезда с птенцом

Глава 5 Ты за кого, боярин?

Глава 6 Помочь душе куда тяжелее, чем телу

Глава 7 Новые требования Дмитрия...

Глава 8 ...и новые каверзы государя

Глава 9 Казнить нельзя помиловать

Глава 10 Ай да Любава!

Глава 11 Тайный союзник

Глава 12 Игра в десять рук

Глава 13 Когда все идет хорошо

Глава 14 Три счастливых дня было у меня

Глава 15 Гладко было на бумаге...

Глава 16 А я с улыбкой загнанного зверя...

Глава 17 Все, что в жизни есть у меня

Глава 18 В противоположную сторону

Глава 19 Мы венчались не в церкви

Глава 20 Когда покровительствует Лада

Глава 21 Колдуй баба, колдуй дед…

Глава 22 По доброй… дури

Глава 23 Суд

Глава 24 Торг

Глава 25 Блеф

Глава 26 Неугомонный

Глава 27 Первое народное ополчение

Глава 28 Я за все в ответе

Глава 29 Последний защитник

Глава 30 «Божий суд» и спор из-за коленок

Глава 31 Вербовка для подстраховки

Глава 32 Перекур закончился

Глава 33 Бои без правил

Глава 34 Ольховка

Глава 35 Первый урок Мудрой Красы

Глава 36 Выбор

Глава 37 Сюрприз для Тома

Эпилог Ты меня поймешь

Примечания