Владислав Бахревский

Смута

Книга первая

Русское поле

Беда людей в том, что краток их век. Внуки и правнуки жнут жниву, которой не сеяли. Бывает, вместо пшеницы да ржи дуром прет чертополох. Иные же семена по сто лет в земле сидят. Прорастают злаками ядовитыми, цветами смертоносными.

О чем это присловье? Да все о том же. Кто не знает жизни своих пращуров, сеятелей поля, тот живет мотыльком. Может, и хороша такая жизнь в неведении, да мы – люди! Нет-нет да и призадумаемся: откуда взялись, куда идем, чей воз на нашей взмокшей от пота спине? Какими семенами сеем поле? Чьи семена? Не подменил ли кто наше сетево с отборной пшеницей на чужое, с наговоренным на зло, на худо, на пустоцвет?

Широко поле русское! Ветры над ним веют со всех девяти сторон. Но чтоб рождало поле доброе да великое, одной работы мало. Ему еще любовь нужна. Наша любовь нашему полю.

Царевич Дмитрий

Проснулся румяный, глаза ясные, бровки черные, стрелочками.

– Встала зорюшка-ненаглядушка! Свет души нашей!

И впрямь будто солнце теперь только и взошло: полусонное, в шорохах да в шепотах царство угличского терема встрепенулось, задвигалось, с прискокочкой, с улыбочкой. Еще за миг до пробуждения царевича были все ленивы, упрямы, тупы – и разом сделались смышлены, охочи, ласковы.

Царевич повел глазами по опочивальне от пола до потолка. Усмешка играла на его розовых губах.

– Тут ли я спал всю ночь? – прищуря глаза, спросил Марью-постельницу.

– Как есть туточки! Туточки! – заворковала Марья.

– А теперь ты отвечай, готово, что ли? – крикнул он мамке Василисе.

Василиса, молча ожидавшая зова, поплыла к постели, расцветая как куст шиповника.

– А ведь готово, батюшка.

– Готово?! – ахнул изумленно царевич.

Он всю неделю, просыпаясь, спрашивал про «свой» дворец, и его всякий день гневали: не готово.

– Шубу!

– А Богу помолиться? А покушати?

– Шубу, распроклятые вы рохли! Шубу, тотчас! Чтобы вот, вот, вот! Чтоб была, и все! И чтоб я был… в шубе!

Уже бежали, несли и шубу, и валенки, и всю прочую одежду.

На стену царевич поднялся один. Зыркнул на Осипа Волохова, и тот, расставя руки, загородил дорогу наверх жильцам,[1] ровесникам и товарищам Дмитрия.

– Один хочет смотреть.

Ледяной дворец стоял посредине Волги.

Рождественское косматое красное солнце тянуло на себя облака, но облака были как птичий пух, и оттого с неба, потухая и вспыхивая, падали копья и мечи пронзительного, слепящего света.

Сначала царевич только и видел, что свет с неба, сияние с земли. Но вот почудилось ему: копья – перевернутые кресты. Кресты апостола Петра – символ Адама и грехопадения. Кресты-мечи были крестами Иисуса Христа. Лезвия уходили в снег, в холод, в воду, как в черную кровь, а рукояти-перекладины были в облаках и над облаками. Змейка ужаса, извиваясь, заползала в самое сердце. Дмитрий, чтобы не спугнуть гада, осторожно поднял руку и – за грудь, чтоб хоть за хвост ухватить. Юркнула-таки и теперь вся была в нем, и он знал, что с ним нынче неотвратимо приключится.

И стал покоен. И разглядел наконец хрустальный город. С башней, с луковками, с куполами, со стеной зубчатой. – Москва! – узнал царевич. – Это же моя Москва!

Повернувшись к жильцам, топнул ногою.

– Да что вы там все как овцы! Живо! Ко мне! И ты, Осип! Живо, говорю!

Жильцы, десятилетние все ребятки, Петрушка, Баженко, Ивашка, Гришка, взбежали на стену, и царевич, обнимая по очереди каждого левою рукой, правой показывал на дворец, приговаривал:

– Видишь? Вот и Кремль мой таковский.

И вдруг глаза его засверкали от злой, быстрой мысли.

– Оська! – позвал царевич Волохова. – Шли сторожей на Волгу. Пусть снежных баб катают. И чтоб каждая баба была точь-в-точь как бояре – враги мои. Самая толстая чтоб была как Бориска Годунов, а другая чтоб как дядька мой, бросивший меня, чтоб как Богдашка Бельский. И Шуйский чтоб был – Васька. И чтоб Васька Голицын и Федька Романов. А не получится похоже – буквами напишите. Ставь тотчас, мы на них воевать пойдем.

Осип Волохов испугался приказа, замешкался, не зная, как отговорить царевича. И, прочитав на лисьей роже Осипа все его сомнения, царевич завизжал от ярости, сдернул с руки стражника рукавицу и вцепился зубами в самые косточки. Осип терпел, не позволяя себе оттолкнуть отпрыска царя Ивана Грозного. И царевич остыл, поскучнел, потух глазами.

– Ступай, тебе говорят! – притопнул, прикрикнул, но уже без пыла, без гнева и без желания.

Их царские величества кушали завтрак особо, не сажая за свой стол меньших людей. В Угличе царских величеств было мать да сын: вдовая царица Мария Федоровна да царевич Дмитрий Иоаннович.

Одетая, будто ей быть пред очи Иоанна Васильевича, царица и сына приказывала одевать в царское платье. И сидели они друг перед другом в ризах, с жемчугами и каменьями, и кушали с золотых тарелей, и пили из золотых братинок.

– Хорош дворец-то? – спросила матушка.

Дмитрий улыбнулся, тонкое личико его на высокой тоненькой мальчишеской шее осветилось благодарной нежностью.

– Потому и не показывали тебе, пока строили. Чтоб полной красоте порадовался.

– И хорошо, что не показывали. Я смотрел, смотрел и Кремль узнал.

– Боженьке молись! Боженька дарует тебе и Кремль, и все царство наше.

– А царя все слушают?

– Такого, как батюшка твой, как Иоанн Васильевич, – все! – Мария Федоровна тоже головку подняла, подалась в прошлое, и на потолстевшем лице ее проступил лик юной красавицы. – Все, мой государь! Царь Иоанн – не Федор-дурак! То царь Грозный! Царь Великий!

В царевиче вскрутнулось все его нехорошее: дикая ревность окатила его кипятком ненависти. Вдруг спросил:

– А мухи царя слушают?

Матушка побледнела, огромные глаза ее заволокло слезами. Царевич сорвался со стула, кинулся матушке на грудь, целовал в щеки, в глаза.

– Прости! Прости! Прости! Буду Грозным! Буду Великим! Буду, буду, буду… твоим. Каким хочешь, таким и буду.

Они снова трапезничали, чинно, тихо.

– Головка у тебя не болит? – спросила матушка, запивая маковый пирожок вишневым медом.

– А что ты про головку спрашиваешь? – Словно через пух птенца пошли расти огромные иглы дикобраза. – Тебе Осип сказал? Говори! Осип?

Взобрался на стул с коленками, шарил руками по столу, схватил ложку.

– Предатель! Сказал, что я кусал его! Сказал?! Я его сейчас вот и зарежу. На куски, на куски, на мелкие кусочки!

– Государь! – крикнула на сына Мария Федоровна. – Опомнись! Я не видела нынче твоего Осипа.

– Не видела? – удивился Дмитрий и посмотрел на ложку в руке. – Ишь чем хотел зарезать.

И засмеялся. И матушка засмеялась. И они долго смеялись. Так долго, что царевич заплакал:

– Мама, я хочу быть добрым. Я добрый, но змея опять в грудь ко мне забралась. Уж такая черная.

Матушка подошла к сыну, отерла ему слезки своим платочком. Шелковым, голубым, пахнущим сеном.

– Поди на реку, к хрустальному дворцу, поиграй!

Ребята, малые и побольше, были уж все на реке, катали снежки.

– Делиться не будем! – сразу объявил царевич, указывая на слободских ребят, толпящихся на берегу. – Осип! Скажи им, чтоб шли защищать дворец. А мы им покажем, где раки зимуют!

И вот уж армии построены. Впереди слободских попович Огурец. По отцу прозван. Ему тоже весен девять – десять, но весь он круглый, плотный, на голову выше ребячьей мелкотни.

Впереди теремных – Дмитрий. Он идет пригибаясь, шаг у него кошачий. Окидывает быстрыми глазами «неприятелей», ищет, где слабее.

– Петрушка! – Петрушка подбегает к царевичу. – Возьми пятерых и обходи их сзади.

– Да они же видят!

– И хорошо, что видят. Будут оборачиваться. Ивашка!

Ивашка тут как тут.

– И ты бери пятерых. И тоже обходи дворец. Петрушка! Ты веди своих с правой руки, а ты, Ивашка, с левой.

Немудреный маневр и впрямь смутил слободских. Заоглядывались, отрядили чуть не половину тыл беречь.

А Дмитрий со своими бегом, чтоб наскоком напугать. Полетели снежки. Царевич остановился.

– Назад подайся! – приказал теремным. Сам выступил перед войском слободских. – Кидайте в меня! По очереди. Кто попадет, получит копейку!

Слободские рады стараться. Царевич – как совенок. Телом замер, а ноги мелко переступают. Прыжок. Уклон. На лед кинулся. Откатился. Весь в снегу, но ни один снежок не попал в него.

– А теперь выставляйте мне своего поединщика!

Слободские притихли.

– У тебя ножик!

– Баженко! Держи нож.

– А коли у тебя кровь будет, нас под кнут подведут.

– Осип! – И Осип вот он. – Если кто скажет, я тебе глаза выдеру.

От слободских, подталкиваемый товарищами, выдвинулся Огурец.

– Кто с ног слетит, тот и «покойник». И чтоб потом не драться.

– Без драки! – согласился царевич.

Он подступает к Огурцу замысловато, прыжками, и тот улыбается добродушно и мирно. Царевич обманно клонит тело влево, а правой рукой вдруг резко толкает Огурца в грудь, но ему – это мушиный наскок. Хватает царевича за плечи, тянет к себе. И царевич понимает, что не вырвется, что Огурец и Осипа, пожалуй, заломает. И, когда объятия силача смыкаются на пояснице, Дмитрий, поднявши руки, выныривает из шубы и шапки и, отскочив прочь, стоит пригнувшись, дрожащий, как пружинка.

– Простудишься! – кричит Осип.

Царевич вдруг взвизгивает, взвивается в воздух и, головой вперед, как ядро обрушивается на бедного Огурца. Огурец, обнимая мягенькую царевичеву шубу, лежит спиной на снегу, и на его лице огромное уважение.

– Ух зол! Как рысь! Никаким злом тебя не перезлеешь! Царевич подает Огурцу руку, помогает подняться. Надевает шапку, шубу. И кричит своим:

– Все! Битвы не будет. Мы в дружбе с Огурцом.

И целует побежденного.

– Я тебя в мою дружину беру.

Огромные бояре-бабы стоят над ребятней как великаны.

– Круши! – кричит царевич. – Но Годунова мне. Годунова я сам.

Пинает бабу так и сяк и, подхватив услужливо поданную Осипом длинную палку, тычет Годунову в глаза, в лицо, а потом, изловчась, со свистом сносит башку.

– С одного взмаха! – хвастает он Осипу, и на щеках его мороз, глаза смеются, но Осипу страшно. Попробуй поверь, что этот ребятенок ребятенок и есть. Попробуй только забудься, хоть на мгновение. Иоанново отродье, да еще и Нагих.

Ради пресветлых рождественских дней обедали всем семейством. Царица с царевичем сидели за Главным столом, за Большим, соблюдая старшинство, Нагие, игумены монастырей, священники. Еще за одним столом, за Косым, теснились царицыны золовки с детьми, мамки и вся высшая дворцовая челядь.

Лица у старших Нагих были желтые, глаза неспокойные, то желчь отравляла им кровь, то страх заставлял искать вокруг себя опасность.

Савватий, игумен Алексеевского монастыря, прочитал молитву, и трапеза началась.

Дмитрий жадно пил брусничный настой, медовую анисовую воду, но к еде только притрагивался. Не хотел кормить свою потаенную змейку. Пусть опьется и подохнет.

Думая о змее, царевич разглядывал игуменов. Они каждый день стоят перед святыми алтарями и все-то вместе уж могли бы изгнать из него черного гада. Давыд, игумен Покровского монастыря, чрезмерно тучен. У него даже руки как подушки, но пальцы почему-то не ожирели и будто взяты от другого человека. Этот не спасет. Савватий такой белый, белее Симеона Столпника на иконах. Он и теперь сидит улыбаясь, как блаженный. Но сторож Чуча говорил, что Савватий притворщик. Монахи на глаза ему боятся попадаться. Всякое дело он обязательно заставит переделать и всякому отдыхающему сыщет тяжелую работу.

Место воскресенского архимандрита пусто, он обещал быть и будет. Он любит явиться особо, чтоб все на него глядели и удивлялись его молодости. О Москве размечтался, но и промахнуться страшно, а потому, почитая себя самым умным и хитрым, угодничает и перед Борисом, и перед теремом.

Голова у царевича вдруг взмокла, по вискам за уши покатились капли пота. Вспомнил, что рассказывал ему об отце уксусник Якимко. Об отце Дмитрий, наверное, всякого в тереме спрашивал, и каждый что-нибудь да рассказал. А Якимко про семерых монахов, которые хотели извести государя. Этих монахов выводили по одному в деревянную клетку и в ту же клетку пускали, раздразнив, разъярив, медведя. Монаху давали крест, чтоб, коль праведен, крестом унял зверя. И давали копье, чтоб защитился. Шесть медведей разодрали шестерых монахов: кишки по всей закуте валялись. Медведей стрельцы тотчас били из пищалей, и все было красно от крови. Седьмой монах упер копье в землю, пронзил медведя, но огромный зверь дотянулся до бедного, заломал. Оба и легли замертво.

Такое вспомнить за рождественским столом! Царевича душили слезы. Икая, он пил брусничную воду, чтоб только не разрыдаться.

И, как само спасение, явился Феодорит со старцем Елимой – знаменитостью Воскресенского монастыря.

Елима – значит молчание, и старец молчал девять лет и заговорил в тот день, когда в Углич препроводили из Москвы царицу, царевича и Нагих.

Старец был похож на доску.

– Благослови, отче! – попросил Феодорит Елиму и сам поднял у старца руку-плеть.

Первым благословился царевич, потом царица, скороговоркою испрашивая у святого облегчения для себя:

– Кожа у меня что-то лупится. Волосы падают. Ночами совсем не сплю.

Старец крестил, светя глазами, и все старались поболе уловить этого света.

За стол Елима сесть не пожелал, а может, и не посмел, сел на пол, в угол, напротив икон. Тогда и Дмитрий, прихватя братину с брусничной водой, пошел и сел рядом со старцем. Все тихо радовались столь прекрасному единению детства и святости.

Феодорит, сотворив молитву, занял за столом свое место и, отведав царского кушанья, заговорил на темы высокие, богоугодные:

– Не могу нынче не вспомнить чудесных словес Дионисия Ареопагита, который ради того, чтобы лицезреть Богоматерь, совершил далекое и опасное путешествие из Афин в Иерусалим. Нам, грешным, Матерь Иисуса Христа и во сне не приснится, разве что таким подвижникам, как отец Елима. Ему трижды являлась Заступница наша.

– И мне являлась, – сказал вдруг Дмитрий.

– Свечка Божия! Овечка златорунная! – Старец Елима поднял невесомую руку свою и возложил на голову царевича.

Все замерли, не зная, как подумать об услышанном, но ловкий Феодорит, рокоча прекрасным голосом своим, заполнил палату до краев:

– Преславный и пресветлый царевич! Послушай же алмазы речи, дарованные нам святым Востоком и научающие нас умению изливать восторг к святости всего сонма праотцев и праматерей наших. Вот что изрек Дионисий о своем посещении Иерусалима и Богоматери. Помню слово в слово: «Свидетельствуюсь Богом, что, кроме самого Бога, нет ничего во Вселенной, в такой мере исполненного Божественной силы и благодати. Никто из людей не может постигнуть своим умом то, что я видел. Исповедую перед Богом: когда я Иоанном, сияющим среди апостолов, как солнце в небе, был приведен пред лицо Пресвятыя Девы, я пережил невыразимое чувство. Передо мною заблистало какое-то Божественное сияние. Оно озарило мой дух. Я чувствовал благоухание неописуемых ароматов и был полон восторга, что ни тело мое немощное, ни дух не могли перенести этих знамений и начатков вечного блаженства и небесной славы…» Так писал Дионисий Ареопагит учителю своему апостолу Павлу. Помолимся же!

И все встали и помолились. Дети и женщины ушли, старец Елима заснул, но пир не иссяк, а только начался. Царевич не пожелал оставить Елиму, так и сидел с ним в уголке, слушая взрослых. Говорили о польских послах. Послы приехали с укорами, государь-де Федор Иоаннович нарушил перемирие, взял шведские города. Федор Иоаннович в прошлом году, хоть и нездоров всегда, ходил на войну и отвоевал свою, государеву, отчину: Ям, Копорье, Ивангород.

– Поляки – тьфу! – торгаши! – Старший из Нагих, Михаил Федорович, каждое слово выкрикивал, словно его обидели. – Просили себе в утешение Смоленск, а сошли на то, чтоб им хоть одну деревеньку уступили.

Феодорит, выказывая особую свою осведомленность, молвил нарочито спокойно, закатывая глаза к потолку:

– Государь хочет заключить перемирие на двенадцать лет и будет обещать во все двенадцать лет не трогать ливонских городов, которые ныне за шведской короной, но которые шведы обещают уступить короне польской.

– Ничего бы этого не было, никаких переговоров, коли бы наш Дмитрий сидел ныне в Варшаве! – дергаясь лицом, закричал Андрей Федорович. Нагие все кричали, будто иначе и говорить нельзя. – Поляки сами хотели Дмитрия! А кто помешал? Кто?!

– Кто? – усмехнулся Михаил, глядя на игуменов нехорошими глазами. – Кто?

Игумны помалкивали.

– Федька-дурак! – крикнул царевич из своего угла и разбудил старца Елиму.

– Его царское величество государь Федор Иоаннович, – степенно зарокотал Феодорит, – поискал польской короны для своего царского величества.

– Морок это! Морок! – вскипел наконец и Григорий и стал совсем уж как желток. – Что, Федор Иоаннович не знал, какую цену поляки с него запросят? И ладно бы одними деньгами! Им и душу подавай. Короноваться – в Кракове. Писаться в титуле сначала королем польским, потом великим князем литовским и уж в-третьих – московским царем всея Руси. А прежде этого надо было еще и веру переменить!

– Да, я помню, – согласился Феодорит. – Я помню слова, сказанные паном Христофором Зборовским: «Москвитяне до того гордый народ, что им важно, как кто и где шапку снимет. Могут ли они согласиться, чтоб их царство прилепилось к нашему королевству. Они скорее захотят приставить Польшу к Московии, как рукав к кафтану».

– Будь Дмитрий на Польском царстве, все бы иначе было. Никто бы ни к кому не лепился, – перебил архимандрита Михаил Нагой. – Но царь Федор велел послам польским рты затыкать, как только заикнутся, чтоб им дали Дмитрия. Дмитрий-де летами мал.

– Ну чего, чего убогого Федора зазря поносьмя поносить? – почти шепотом сказал Андрей. – Все те наказы и проказы от Годунова. Господи, хоть бы он ноги-руки себе сломал за все свое злодейство! Хоть малым наказанием накажи ты его, змеюгу, Господи!

Игумены ерзали на своих мягких стульях, и было им очень неуютно и страшно.

Старец Елима, наклонясь, разглядывал личико Дмитрия.

– А глазки у тебя хорошие. Душой страдаешь. Черно в душе, а глазки хорошие. Доброго жаждут, чистого. – И, наклонясь еще ниже, спросил: – Говорят, ты кошек до смерти мучаешь?

Царевич опустил голову, но молчал.

Его снова выручил гость, как давеча Феодорит спас от слез. Приехал из Москвы Иван Лошаков, сын боярский, царицын слуга. Привез царице от немецких дохтуров лекарств и снадобий.

– Царь Федор ныне с постели не встает. Вся Москва про то говорит. И дохтур мне сказывал: совсем государь расслаблен и едва жив.

До того в палате тихо сделалось, что стало слышно, как дышит на голове Елимы незаросшее с младенчества темя.

– Вина налейте! Фряжского! Всем! – хрипя, как лошадь, выдавил из себя Михаил.

– Мы к нашей братии! Пора! Засиделись! За здравие царя помолимся, за царевича с царицею! – вскочил резво на ноги белый как лунь игумен Савватий.

Игумены тотчас все поднялись, покрестились на иконы, подхватили под руки старца Елиму и чуть не бегом бежали.

В тереме же пошло нехорошее веселье, питье вина безмерное.

Дядья, подхватив Дмитрия, поставили его ногами на стол и ходили кругом, приплясывая, руками размахивая, целуя полы платья царевичева. А он взял да и сомлел, голова закружилась, ноги подкосились. Упасть ему не дали, отнесли, как драгоценность, на его высокую мягкую постель.

– Кошку хочу! – попросил царевич.

Ему принесли кошку.

– Пусть кормилица Иринушка сказку мне скажет.

Пришла и кормилица, села на кровать.

– Обними меня! – попросил царевич.

Обняла, в головке вошек стала искать. Вошки хоть редко заводятся, да пальцы у кормилицы ласковые – приятно. Царевич гладил кошку. Белую как снег, с глазами синими как ночь, гладил и слушал. Сказка течет, кошка мурлычет, кровь стучит по жилочкам в обоих висках. Сказка за сказкою.

– Макарка Счастливый за ночь по десяти неводов, полных рыбы, вытаскивал, – сказывала кормилица. – Да вдруг так сделалось, что ни одной рыбки не сыскал во всех своих неводах. Догадался Макарка, в чем дело, пошел на реку ночевать, под лодкой.

– Подожди! – остановил Дмитрий. – А мальчик, которого приносят в мою постель, где живет?

Кормилица обеими руками рот себе закрыла, головою затрясла.

– Нет, ты скажи! – Царевич оттолкнул от себя кошку и, больно схватив кормилицу за волосы, притянул ее голову к своему уху. – Говори! Я его видел? Я его знаю? Говори же!

И драл волосы, и впивался ноготками в кожу, и, ткнувшись лицом куда ни попадя, укусил за живот.

– Прочь пошла! – пхнул ногой. – Я сам все знаю. Я все знаю.

Выпрыгнул из кровати, помчался к мамке Василисе.

– Одевай! На речку хочу! Хочу на дворец смотреть.

Василиса спешит к царице за разрешением, согласие дадено, царевича одевают. И вот он стоит посреди Волги. Один. Так приказано им, чтоб никто не смел на лед ступить хоть за версту.

Святки еще впереди. Небо как пропасть, и Млечная река в той пропасти, белая от звездной пены.

Хрустальный дворец на белом снегу наполнен той же бездной, что небо. Черным-черен.

– Домой! – приказывает царевич. – Пусть от Зиновии приведут Уродину Дуру.

Забавную дурочку сыскал племяннику на потеху дядя Андрей Федорович. Жила Уродина Дура в покоях жены Андрея.

Царевич валенок не успел снять, а Дура уж вот она, доставили.

Это была молоденькая баба, с личиком миловидным, умилительным, но росточка она была крохотного, с тот же валенок, зато женскими признаками наделена сверх меры – груди огромные, зад круглый, тяжелый.

Потеху придумал Осип Волохов. На Уродину Дуру напускали свору щенят. Щенята лезли играть, Дура от них отбивалась, щенята свирепели, хватали за платье, тянули, рвали. Дура Уродина, охая, прикрывала оголенные места и, наконец изнемогши, валилась на пол. Щенки же принимались облизывать ее, и это было так уморительно, что царевич смеялся до икоты.

Потеха и нынче была точь-в-точь, но затейник Осип, для пущей забавы, принялся втолковывать Уродине Дуре небывалое:

– Да ты сообрази! Ты ведь и есть мать щенятам! Это ты их нарожала! Сама! Покорми же их! Покорми!

И, обрывая платье на груди Уродины Дуры, сунул к ее соскам двух совсем еще крошечных кутят, и те прильнули, зачмокали.

Царевичу такая игра не понравилась.

– Убери собак, сатана! – крикнул он Осипу. – Да наклонись! Наклонись! На колени!

Осип стал на колени, и царевич ударил его ногой в лицо.

Мамка Василиса, глядевшая на потеху через щелочку, так и всплеснула руками.

– Адамант! Кромешник! Весь в батюшку своего!

Царевичу было не по себе. Он чувствовал – змейка, заползшая в него, уже обернулась Черной Немочью, и он не хотел, не хотел смириться перед нею. Он побежал в Столовую палату, к матери, но у дверей увидел согнувшегося над потайным глазком дьяка Михайла Битяговского. Царевич отстранил дьяка и сам прильнул.

– Чего они там?

– Я поздравить государыню пришел со святым праздничком! – залепетал Битяговский. – А войти боюсь. Твой дядя ведуна привел. Андрюшку Мочалова.

Царевич видел часть стола, синюю рубаху ведуна, корявые руки, большую братину, яичную скорлупу на столе.

– А что он делает?

– Твои дядья яйца на теле своем выкатывают, а он яйца бьет и глядит, как они в воде расходятся. Я-то ведь поздравить пришел…

– И что потом будет? – перебил царевич дьяка.

– Уж не знаю чего. Хотят выведать, долго ли жить государю Федору Иоанновичу.

– Батюшки-матушки! Ты послушай, Михайло! Ты послушай, что ведун скажет. – Царевич сказал это серьезно, отошел от двери крадучись.

А Битяговский только глазами моргал. Лишь мгновение спустя кинуло его в жар да в холод: царевич-то знает, чей он, Битяговский, человек. Как разыграл дурака. Вот уж воистину царская природная кровь!

– Михайло! – окликнул царевич дьяка, прячась во тьме теремного перехода.

– Что, царевич?

– А тебе очень хочется зарезать меня?

И топот ног, улепетывающих от самой смерти. Царевич бежал, снося все, что возникало на пути его. Голосок его звенел отчаянием и ужасом.

– Кормилица! Скорее! Сказку!

Кормилица прибежала, уселась, обняла своего бедняжечку.

– Сказывай! Сказывай! Про Макарку Счастливца.

– Макарка, сидя под лодкой, подслушал разговор трех чертей, – продолжила кормилица оборванную давеча сказку. – Узнал он, куда рыба делась, узнал, как отомкнуть в колодце заветную жилу и как спасти царицу, на которой черт за ночь три платья раздирает.

– Дальше! Дальше! О счастье! – требовал царевич. – О счастье скорее.

– Сидит Макарка перед дверью царицы, – спешила ублажить миленького кормилица, – а черт вот он! Принес Макарке орехов. «Пощелкай! Вкусные!» Думал, Макарка зазевается, а он в дверь и проскочит. А Макарка черту свои орехи подает, железные. «Пощелкай и ты!»

Пот заливал глазницы царевичу. Он уже не мог больше противиться тому, что много, много сильнее его. Железными орехами был полон рот, не черта, его рот.

– Не нужно! – сказал он кормилице. – Не хочу я таких орехов! Не хочу орехов. Никогда!

Тело напряглось и стало каменным, хоть коней по нему проводи, хоть карету.

И тотчас обмякло, сжалось, полетело в пространство, плещась, как плещется Волга в берегах. И его, царевича, уже не было в теле, и не было его, отрока Дмитрия, на грешной земле среди сонмища грешников. Он бежал по облакам, выше и выше. И при солнце звезды скатывались по его плечам и по груди, и он брал иные в руки и кидал перед собою на дорогу, которая никуда не вела и которой не было никакого предела.

Когда царевича перестало бить и корчить, его взяли с постели и отнесли в потайную комнату, а на его постель уложили другого мальчика. Поповича, младшего брата Огурца.

Падали снега и сомлели под солнцем, сверкал ледяной дворец на Волге, да уплыл. Пришла весна в город Углич. В Угличе света с неба, как только в Угличе – высоко стоит над большой водой. А уж зелено! А уж водою-то как пахнет волжскою! Кто раз вдохнул того воздуха, не забудет вовек.

Царевич всю зиму болел, а с солнышком стал выправляться. 13 мая 1591 года, в день мученицы Гликерии и с нею темничного стражника Лаодикия, с Дмитрием опять приключилась падучая болезнь. Припадок был недолгий, и в пятницу, на день преподобного Пахомия Великого, столпа пустынножительства, царица Мария Федоровна взяла царевича обедню стоять. День выдался хороший, теплый, да служили долго. Приморилась царица, и царевич личиком поскучнел. Оттого-то Мария Федоровна, уходя к себе на Верх, сына на дворе оставила, погулять, поиграть с ребятами, с жильцами. С приятелями его: с Петрушкой, сыном постельницы Марьи Колобовой, с Баженко, сыном кормилицы Ирины Тучковой, с Ивашкой, сыном стражника Красинского, с Гришкою, сыном стражника Козловского. Кормилица Ирина тоже во дворе осталась, при царевиче, да еще спальница Марья, да мамка Василиса Волохова. Ребятки затеяли через черту играть, ножиком, в «тычку».

И на том нашему сказу конец. Не успела царица в покои свои ступить – закричали во дворе, будто резали кого…

Подошли мы к тайне тайн XVII века. К «Угличскому делу», к следствию поспешному и лукавому.

Высокая комиссия: митрополит сарский и подонский Гласий, князь Василий Иванович Шуйский, окольничий Андрей Петрович Луп-Клешнин, думный дьяк Елизар Вылузгин – приехала в Углич во вторник 19 мая. Приехали ради дела царевича и ради дела дядьев его и матери. Люди Нагих убили у царицы на глазах двенадцать человек. Да еще мамке Василисе Волоховой сама царица и помощник ее Григорий Федорович проломили поленом голову и бока крепко помяли.

Девяносто четырех свидетелей опросили следователи. Архимандрит и двое игуменов просили записать так: «Слуги прибежали, сказали: царевича убили, а кто, неведомо». Еще трое объявили, что царевича зарезали. Восемьдесят восемь дворовых людей: дети боярские,[2] жильцы, повара, сенные сторожа, конюхи, курятники, помясы, путейщики, истопники и прочие, прочие – показали едино: царевич покололся сам.

Многим ли не верить? Мы и поверили бы, да только из восьмидесяти восьми человек беду видели семеро. Кормилица Ирина Тучкова, постельница Марья Колобова, двое их сынишек, игравших с царевичем, и еще двое мальчиков-жильцов. Седьмой, Семейка Юдин, во дворе не был, стоял у поставца, посуду к обеду готовил. Семейка через окно глядел, как царевича «долго била падучая».

Больше других высокой комиссии наговорила царевичева мамка Василиса Волохова: «Царевич играл ножом. Тут пришла на него черная болезнь и бросила его о землю, и тут царевич сам себя ножиком поколол в горло, и било его долго, да туто его и не стало».

И никто, ни Шуйский, ни Клешнин, ни Вылузгин, не спросил мамку: «Что же ты глядела, не поторопилась к царевичу, коли било его долго да все о ножик?»

Малые ребята, игравшие с Дмитрием, показали, что во дворе были кормилица и постельница, Василису Волохову они не видели.

Почему не кинулись на помощь царевичу? Испугались. Страшно на падучую глядеть, а кровь хлынула, ноги сами собой к земле приросли.

А куда постельница с кормилицей глядели?

Не с голыми ли руками кинулась на злодейские ножи кормилица? Умирал отрок на ее груди, последняя ласка ему – от нее, от Иринушки Тучковой.

Странное дело! Василиса Волохова за правду свою получила от Годунова имения, а кормилица оковы. Показала смиренно, как все, – «царевич покололся сам», но заковали, язык укоротили и с глаз долой. Многим в Угличе языки тогда порезали да свели за Уральские горы на речку Пелым. Такая была справа и расправа, что город Углич запустел на долгие годы.

Трое, сказавшие комиссии, что царевича зарезали, были братья Нагие. Михаил хоть и не видел сам, как все приключилось, но убийц назвал твердо – Осип Волохов, Никита Качалов, Данила Битяговский, сын дьяка Михайла Битяговского – соглядатая Годунова.

Но в показаниях братьев тоже непонятный разнобой.

Андрей сообщил следователям, что застал царевича на руках кормилицы мертвым. Он был рядом, в тереме. Григорий прибежал во двор из города, услышав всполошный звон колокола, значит, много позже Андрея, но показал, что царевич был жив, что он на ножик «набрушился сам в падучей болезни». Когда же во дворе появился Михайло Битяговский, стали говорить, что царевича зарезал его сын Данила. А кто говорил – неведомо.

Документы эти читаны-перечитаны историками, но можно ли доверять следствию? Свидетели говорили «черное», а дьяки записывали «белое».

Разве не подозрительно: на листе после показаний Григория Нагого стоит приписка: «К сем речам отец духовный Григорья Нагого царе константиновской поп Богдан руку приложил», – а на обороте листа подпись Феодорита. Подписи самого Григория нет, как нет ее и на показаниях Михаила Нагого.

Как могли следователи не спросить о ноже? Ведь, наверное, тот нож, которым царевич «покололся», сохранили бы в веках, останься он на месте трагедии. Если ножа на месте не было, значит, его убийца унес?

Что еще страшно и странно. Уродину Дуру, которую держали для потехи царевича, царица приказала убить через два дня после смерти сына: она-де и портила царевича. Если Мария Федоровна мстила, значит, признала – падучая погубила Дмитрия.

Доверяя одному Галасию, царица сказала ему: «Приключилось дело грешное, виноватое», – но то она признала вину своих братьев, умертвивших двенадцать человек да еще приказавших слугам вкладывать мертвым в руки оружие и мазать кровью.

Можно еще предположить, и предполагали: Нагие сами убили «царевича», не Дмитрия, а подменного, поповича. Дмитрия они увезли и спрятали…

Такие вот они, российские темные дела. Но что замечательно – темное, совсем даже черное, у нас, у русских, оборачивается великим светом. Свят царевич Дмитрий. Свят.

И в том разгадка черного дела. Будь Годунов безгрешен, молва обелила бы неправедно обиженного. Ан нет! И сам погиб в ужасе перед нашествием живого призрака Дмитриева, и жену погубил, и весь род свой.

О младенцы! О пресветлые отроки русские, отданные на заклание!

Коли бы не убили Дмитрия, не убили бы и Федора Борисовича, зверски. И не есть ли мученическое убиение царевича Алексея, последнего из прямых наследников Дома Романовых, расплата за казнь невинного младенца Ивана, сына русской царицы Марины Мнишек? Первый же Романов, сам едва не отрок, запятнал и заклял казнью и Дом свой, и всю Россию. Младенцу было четыре года – повесили, не ужаснулись.

За грехи Иоанна Грозного род истребился и сгинул. Но кровавая точка, поставленная в Угличе, прожгла пророческий свиток насквозь и обернулась зародышем бури, черной, пахнущей сгоревшими людьми. Эта буря кружила над нашей землей целое столетие. И уничтожились вера и патриаршество, и погас в народе свет Духа Святого.

А чем обернулось заклание царевича Алексея, который тоже есть точка в свитке Судеб, мы уже не по былинам, не по сказаниям Бояновым знаем.

Да помилует Господь русский народ, утишит Русскую землю.

Да соединятся святые Небеса с очищенным от скверны Отечеством нашим.

Нам молить, а миловать Господу…

Борис Годунов

1

Свеча пылала, но свет не мог поглотить теней, черных, шевелящихся. Даже от пламени была тень. Чудилось: то горит двойник белой – черная свеча.

Скрючившись, бочком сидел за печкой в простенке на березовых рубленых полешках правитель Борис Федорович.

Печь скрывала от нескромных взоров куцеватую лежанку. Монастырь потому и Новодевичий, что для дев. Все тут складно, махонько… На лежанке было бы удобнее, но печь днем протопили, и кирпичи, отдавая тепло, жгли нестерпимо. Борис Федорович о жаре и тесноте забывал, слушая речи. Ему бы еще щелочку!..

– Вот тебе денюжки! И тебе столько же! – дружески шептала инокиня Александра. – Всего вашего дела – привести людей. Послужите Борису Федоровичу, и он вам послужит.

– Царица, ты всем нам мать! Ради Бориса Федоровича вот так постараемся! – сказал один, и другой поддержал товарища:

– Когда в прошлый четверг печатник Васька Щелканов выходил на площадь, мы кричали: «Да здравствует Борис Федорович!»

– Верно, царица-матушка! Щелкан глазами зыркает, как волк: «Присягайте, так вашу, Думе, боярам великородным!» А я ему в ответ: «Не знаем твоих бояр! Знаем одну царицу!» Это же я кричал!

– Он, царица! Он! – подтвердил товарищ. – А я тут и возопил: «Да здравствует Борис Федорович!»

– За такую службу вас имениями наградить не грех. Братик мой добро помнит. Такой уж уродился: зла не держит, за доброе – последнее с себя скинет и отдаст.

– Послужим Борису Федоровичу! Царь Федор Иоаннович был чистый ангел. Мы разве враги себе, чтоб благодетеля-правителя на плута Шуйского сменять?! Будь, царица, спокойна!

– Не царица я! Нет уж больше Ирины Федоровны, есть инокиня Александра. Не ради брата хлопочу, ради доброго мудрого царя для государыни Москвы! С Богом!

Тени на стене сломались пополам, сапоги затопали и – стали в дверях.

– Мы по сту человек пригоним завтра к твоим окошкам! И по двести! А ты, царица, Борису Федоровичу напомни про именьица, когда в царях будет.

– Постараетесь вы для Русской земли, постараюсь и я для вас, – обещала мать Александра.

Борис выбрался из-за печи, спеша распрямиться, размять затекшие руки и ноги.

– Разговорились!

– Ласковый разговор дороже денег. На слова ли жадничать?

– Спасибо, Иринушка! Устала хлопотать, а я ждать устал, но поспешить никак нельзя! Потрафишь нетерпению – угодишь в такие сети, что и за сто лет не выпутаешься. Боярам нужен не царь, а дудка в шапке Мономаховой. Чего они дунут, то царь и гуднет. Не бывать по-ихнему. Не бояре меня на престол посадят, вся земля Русская.

– Шел бы ты спать, Борис. Сбудутся завтра твои сны, утолишь свою жажду. Был первым слугою, будешь первым господином.

Испуг вскинул Борису брови. Кончики пальцев задрожали.

– В чем? В чем попрекаешь меня?

Мать Александра устало потянула ворот черной рясы.

– Боже упаси! Час поздний, вот и сказалось что-то не так. Что сказала-то, не помню?

Борис перелетел келию, растворил дверь, закрыл тихо, плотно.

– По ногам дует… – Пал на колени. – Клянусь! Кладу жизнь мою на Господню Судную книгу. Да судимо будет потомство мое Страшным судом!

– Не надо, Борис! – побледнела мать Александра.

– Нет, я клянусь! Клянусь! Не травил царя Федора Иоанновича. Как можно придумать такое? Я за царем был как за стеной, от всех ветров и дуновений защищен и сокрыт! Всем пылом моего благодарного сердца любил я мужа твоего, Иринушка. За кротость! За мудрость, недоступную нам, грешным! Уж кто-кто, а я знал: простота царя – от великодушия, убогость – от смирения. Он был врач. Душу царства врачевал тишиною.

Мать Александра махнула рукавом по столу, и серебряный колокольчик для вызова слуг упал, покатился по полу, рассыпая звон.

Борис вскочил с колен. Поднял звонок, а в келию уже входили две сестры. Мать Александра сказала им:

– Принесите квасу вишневого да черемухового. А правителю в его келию воды горячей поставьте – ноги перед сном попарить.

– Там еще трое пришло! – сказала монахиня.

– Попотчуйте вином и приводите.

Борис сел на лавку, плечи у него опустились, правый глаз ушел в угол глазницы, кося по-татарски.

– А вот не пойду в цари, и – живите как знаете! Дурака сыскали – за все человеческие мерзости быть Богу ответчиком. Клянусь! Трижды клянусь! Царевича Дмитрия не резал! Дочери твоей младенцу Феодосии яду в молоке не подносил. То Шуйские, то Романовы наплодили лжи. Господи, пошли им – утонуть в их же злоречье…

– Борис, не хочу я этого слушать. Чего томишь себя?

– Да потому, что никакой правдой, никаким добром – не отмыться от черных шепотов! Нет! Я завтра же всенародно отрекусь. Царством Годунова взялись искушать!.. Я, Ирина, и впрямь умен: отрину от себя сто забот ради одного покоя.

Сестра молчала, смолк и брат.

– Я уже семь мешков денег раздала, – сказала наконец мать Александра. – Ты бы раньше в цари расхотел.

– Прости, милая! – Вытер выступившие на глазах слезы. – У меня дух захватывает, будто хрена хватил крепчайшего.

Взял сестру за руку, прижал к своей груди.

– Слышишь, как стучит? Признаться тебе хочу. Мечтал, мечтал я, Иринушка, о царстве. Но сесть на стол с бухты-барахты или злонамерием – нет! Желал я видеть себя в царях, но не нынче, не завтра. Мне люб был по европейскому счету тысяча шестисотый год. Новое столетие – новая династия. Новая Русь. Русь, открестившаяся, отмолившаяся от Грозного Ивана. Ах, как много доброго хочу я сделать для русских людей, для всего царства православного!

Мать Александра потянулась к Борису, поцеловала в лоб.

– Ступай спать! Тебе завтра нужно быть румяным и здоровым. Русь соскучилась по здоровому государю.

– Этих послушаю и пойду. Сама знаешь, никакой малости нельзя упустить.

Снял с лавки сукно, бросил на лежанку. Жарко, но терпимо. Лег, поджал ноги, чтоб не торчали.

И будто его и не было.

Проснулся, почуя меж лопатками оторопь беды. Ноги вытянуты, и на ноги-то ему и глядели враз смолкшие ночные гости.

– То братец мой почивает, – услышал Борис ровный голос царицы. – Монастырь женский, в другой келии поместиться – сестрам неудобство…

Борис встал, крутанул глазами, чтоб проснулись, вышел к сотникам. Те попадали с лавки на пол, на колени.

– Встаньте! – сказал он, трогая их за плечи. – Не слышал, про что вы тут говорили, ночь, спать надо…

Зевнул так сладко, что и сотники зевнули. Выпил квасу из ковша.

– Черемуховый! Пейте! – Пустил ковш по кругу. – Одно вам скажу. Буду в царях – будет всем благо. Крестьяне в моем царстве заживут как дворяне, дворяне как бояре, бояре как цари. Утро вечера мудренее, милые люди. Спать я пошел. Скоро уж, чай, заутреня.

Забрался на лежанку, поворотился на бок, задышал ровно, как крепко заснувший человек.

2

Петух пропел зарю, и заря послушно заливала небо и землю малиновым золотом.

– Вот мы и встали, – сказал Борис Федорович, дождавшись у окна солнца. – Нынче у нас двадцатое февраля.

Морозы, как по заказу, сникли, и окно наполовину очистилось от узоров.

Сел в кресло, положил перед собою руки. Из пяти перстней три снял. Потом снял все. Один, с изумрудом, вернул на средний палец, на безымянный, к обручальному кольцу, присовокупил перстень с рубинами. Богатством не оскорби, не оскорби и скромностью.

Не мало ли дала Ирина сотникам? Не обидела ли пятидесятников? Все ли придут, кому заплачено?

– Господи! Не оставь!

Екало сердце: играй, Борис, да не заигрывайся! Земский собор позавчера на коленях Бога просил в Успенском, главном храме царства, чтоб он, Борис Федорович, смягчась сердцем, принял венец. С восторгом имя кричали. И Шуйские, и Сицкие, Телятевские с Ростовскими да Воротынскими! Перед ними, Рюриковичами, род Годуновых – холопский. Деваться некуда! За него Бога просили, за ненавистного им. Говорят, Федор Никитич Романов помалкивал да еще Васька Голицын. Голицын – Гедиминович, царских кровей. Федор Никитич – племянник Ивану Грозному, двоюродный брат царю Федору… Правду ли сказали о Романове?

В ночь перед собором Борис Федорович тайно был в доме Федора Никитича. Чуть не до зари просидели, отворив друг другу сердца уж так настежь – дальше некуда.

Лобызая Федора Никитича, Борис, озаренный братской любовью, плакал, клялся головой и головами детей своих:

– Будешь ты мне первым советником, Федюша! Наитайнейшим! Без твоего слова не приму, не отрину. А коли память моя будет коротка, да заплатит род Годуновых кровью. Я твоему батюшке, Никите Романовичу, в последний час его обещал быть для тебя и для братьев твоих за отца. Коли изберут меня в цари, в тот же день тебе и Александру скажу боярство, Михайле – окольничего, Иван и Василий войдут в возраст – тоже получат окольничих. Ваньке Годунову – Ирину, сестру твою, высватаю. Федор Никитич только помаргивал: не привык к бессонным ночам, смаривало. Вздремывать, когда решается судьба Мономаховой шапки?!

– Идут! – всполошенно вбежала в келию мать Александра.

Привскочил со стула, прильнул к окошку. Рыжая от шуб и шапок толпа простолюдья заполняла площадь.

– Пошли, Борис, к моему окну! Народ должен видеть нас вместе.

– Сначала покажись ты!

Он смотрел – как воду хлебал, нажаждавшись… Переодетые в простое платье приставы и сотники толкали людишек, и те, огрызаясь, посмеиваясь друг перед другом, опускались на колени. Зазевавшихся приставы лупили палками…

«Однако ж пришли и на колени встали», – сказал себе Борис, хотя тайно указал взыскать по два рубля с каждого, кто осмелится увильнуть от похода под царицыны окна. Два рубля деньги большие, стрельцам за год службы по пяти платят.

И вдруг похолодел. Где теперь Симеон Бекбулатович? Совсем из головы вышел. Посаженный в цари Иваном Грозным, Симеон Бекбулатович, к несчастью своему, носил титул тверского царя и был в родстве с могущественными Мстиславскими, тоже Гедиминовичами. Борис Федорович о Симеоне заранее позаботился – ослепил. И все же где он теперь? Так же тих? Нет ли к нему гонцов, странников?

С мыслью о Симеоне Борис тер бодягою щеки и, горя румянцем, подошел к царицыному окну.

– Масленица! Гулять бы да гулять, а они к тебе пришли, великая государыня!

– К тебе, Борис, они пришли! Я вместе с ними готова встать перед тобою на колени: прими венец.

– Я клятву дал – не быть на царстве! – Он придумал это только что, изумив сестру.

Пришли выборные.

– Я клятву дал – не быть мне на царстве! – повторил им свое слово Годунов и прибавил: – Не смею! Не смею и помыслить на превысочайшую царскую степень такого великого и праведного царя. Простите меня, грешного!

– Да как же? Да гоже ли? Что людям-то сказать?! – растерялись, испугались народные посланники.

Кто-то из священства принялся выставлять Борису его права на престол, которые были исчислены патриархом Иовом на соборе и которые составил для святейшего сам Борис:

– «При светлых очах царя Ивана Васильевича был безотступно с несовершеннолетнего возраста, от премудрого царского разума царственным чинам и достоянию навык…» Государское здоровье царя Федора Ивановича хранил как зеницу ока. Победил прегордого царя крымского! Города, которые были за Шведским королевством, взял, все Российское царство в тишине устроил. Святая вера сияет во Вселенной выше всех!

– Простите меня, грешного! Простите! – твердил Борис, низко кланяясь звавшим его в цари, заплакал наконец и удалился.

3

Ночью он был у немцев-астрологов. Трое старцев и юноша вышли к нему и поклонились. На лицах старцев он увидел смятение, на лице юноши страх.

– Звезды не жалуют меня? – спросил он весело и слегка задохнулся.

Старейший из астрологов протянул ему серебряную пластину с гороскопом.

– Мы исследовали все двенадцать домов твоей жизни, великий государь.

– Почему ты называешь меня государем? – спросил Борис и опять задохнулся.

– Мой – язык, воля же – звезд, стоящих над тобою, государь.

– Звезды пообещали мне царство?

– Они не обещают, они утверждают. Ты и сегодня для них царь царей.

Борис стер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот.

– Мне отрадно слышать это, но отчего на ваших лицах неуверенность?

Трое старцев упали на колени.

Борис взял за руку юношу.

– Что говорят звезды? Не опускай глаза. Не лги!

– Твоему царствованию – семь лет, великий государь.

Борис икнул. Засмеялся и опять икнул.

– Семь лет… Да хотя бы семь дней! Царь – это вечное имя в веках. Да хотя бы единый день!

Положил в ладонь юноши мешочек с золотом. Другой мешочек положил на стол.

– Возрадуйтесь вместе со мною. И забудьте об этом гороскопе. Да так забудьте, будто его и не было.

Вышел бесшумно, не колебля, кажется, самого воздуха. Со времен службы Ивану Грозному умел ходить как бестелесный.

Утром 21 февраля братья Шуйские, Василий, Дмитрий, Иван, прибежали в Успенский собор и потребовали продолжить избрание царя, коли Борис поклялся не принимать венца.

Патриарх Иов тотчас приказал ударить в колокола и пошел крестным ходом в Новодевичий монастырь с хоругвями, со святой чудотворной иконою Богородицы Владимирской впереди.

С иконою Смоленской Богоматери крестным же ходом и под колокола двинулся навстречу патриарху Борис Федорович.

Будто два золотых облака нашли друг на друга на небеси. Пал на колени Борис перед иконою, что пришла с Иовом, и воскликнул во всю силу голоса, рыдая и дрожа:

– О милосердная Царица! О Пречистая Богородица! Помолись обо мне и помилуй меня!

И укорил патриарх Иов Бориса Федоровича сурово и непреклонно:

– Устыдись пришествия Пречистой Богородицы со своим Предвечным Младенцем! Повинись воле Божией и ослушанием не наведи на себя праведного гнева Господня!

Много еще было затей. Служили молебен, ходили к царице Александре просить у нее на царство брата. Борис, однако, твердил все то же:

– О государыня! Великое бремя возлагаешь на меня, предаешь меня на превысочайший царский престол, о котором и на разуме у меня не было.

– Против воли Божией кто может стоять? – кротко ответила сестра.

И вздохнул Годунов, словно полжизни из себя выдыхал:

– Буди святая Твоя воля, Господи!

Великий пост и Пасху Борис Годунов, царь, да все еще не венчанный, миром не помазанный, прожил в Новодевичьем монастыре.

Только 30 апреля прошествовал он в Кремль, держа за руки милых детей своих, Ксению и Федора. Обходил кремлевские соборы, кланялся гробам государей, прикладывался к иконам и кротко просил людей, на звания невзирая:

– Отобедайте нынче со мною! Пожалуйте детей моих, наследников моих.

Федор, девятилетний отрок, смотрел вокруг себя соколенком. Глаза карие, ясные, а в них то вопрос, то восторг: «Любите ли моего отца? Любите! Нет его в мире умнее, добрее, могучее! Коли вы его полюбите, и я вас полюблю».

– Царевич-то! Царевич – вылитый ангел! – громко шептали нанятые говоруны.

– Под его бы то рукою пожить.

– Окстись! Еще отец не поцарствовал, а он уж о сыне возмечтал.

Улыбался Борис: болтовня, но – драгоценнейшая! Коли в сыне царевича видят, значит, весь род признают за царский.

На Ксению только ахали. Совсем уж невеста. Да какая! Скажешь «лебедь» и не ухмыльнешься. Есть же такие птицы на белом свете! Высокого лёта птицы! Не про нашу честь. И ведь гордыни-то в лице совсем нет. Глаза кроткие, горличьи. Темных, мохнатых, как ельник, ресниц не подняла, кажется, ни разу.

Шелестнуло из толпы, будто крючком рыбьим, под губу да в сторону, подсекая:

– Малютино отродье. Ишь идет! Как змея на хвосте.

– Голубица! – крикнула женщина, возмущенная наговором. – Голубица наша!..

Борис тоже все слышал, про голубицу и про отродье. Улыбался. Истинный царь ради истины царствует. Что ему похвала или злоба?

– Отобедайте нынче со мною, добрые люди. Пожалуйте меня, царицу, детей моих.

– Спасибо, царь! Мы твое доброе сердце знаем!

– И впрямь природный царь! Румяный, ласковый!

И это услышал. Нехорошо ворохнулось сердце: за деньги сказано или само собой сказалось?

Царица Мария Григорьевна, войдя в свои новые покои, обрадовалась свету и тотчас села за рукоделие, не желая быть на глазах и на язычке у боярынь и сударушек. Она и от мужа готова была затаиться, виноватая перед ним не своей виной.

Борис, однако ж, пришел тотчас после всеобщего застолья. Тихо сел на подставку для ног, положил голову жене на колени.

– С переездом, Мария Григорьевна!

Она радостно вздохнула, трогая пальцами жилочки на его висках.

Никогда не забывала эта умная, русской красоты, величавая и нежная женщина, что она дочь Малюты Скуратова.

Иван Грозный почтил любимца в потомстве его. Одну дочь Малютину выдал замуж за двоюродного брата своего Михаила Глинского, другую – за Дмитрия Шуйского, третью – за Бориса Годунова. Повязал боярские роды с опричниной кровью, посеял Малютино семя на благодатных огородах, чтоб хохотать из смердящей своей, из огнедышащей тьмы: нет конца воле моей.

– Плечо ноет, помни, погладь! – попросил Борис, расстегивая на груди ферязь.

Боль эта была пожалована ему в страшный день 16 ноября 1581 года самим Иваном Васильевичем.

– Все от Бога! – сказал Борис, задохнувшись от осенившей его мысли.

Поворотился к жене, зная, что и она подумала о том же. И увидел – подумала.

Встало вдруг перед глазами. Царевич Иван, с лицом белым, натянутым на костяк так туго, что кажется, раствори он рот пошире – кожа на скулах лопнет, заорал на отца, ибо во всем был копия. И во гневе.

– Коли сам бегаешь от врагов, дай мне хоть один полк! Накручу хвост Замойскому, чтоб и дорогу забыл ко Пскову. Он потому и стоит, что погнать его некому. Войско дай, говорю тебе!

Иван Васильевич, откинувшись на высокую спинку низкого стула, немощно загораживался от слов сына левою рукою, как от ударов хищной птицы. Заслонял глаза, темя, слабо отмахивался и вдруг совершенно обмяк, помертвел и принялся манить Ивана уж и не рукою, а только шевелящимися пальцами.

Иван смолк, виновато прижал руки к груди, пошел к отцу, опустив по-овечьи голову, раскаиваясь в недержании обидных слов.

Тогда-то и полыхнули навстречу овну змеиные, сожравшие человеческое счастье глаза. Иван Васильевич изогнулся и, выхватя правою рукою из-за спинки стула костяной жезл, принялся бешено тыкать сына, метя в голову.

– Мятежник! Выкормыш захарьинский!

Борис, обмиравший в стороне, почуя собачьей натурой своей, что пришел час жертвовать жизнью хозяина ради, кинулся между отцом и сыном, и подлый царский жезл с копьем на конце не раз и не два вошел в его тело. Но поздно! Поздно! Царевич, обливаясь кровью, гулькая что-то по-голубиному, невнятно и примиряюще, рухнул на колени, завалился. И последнее, что видел Борис: глаза, подернутые пеленою.

– Не жалей меньшого Ивана, – утешила мужа Мария Григорьевна, – он бы творил то же, что и отец. Тебя первого во грех бы ввел.

Борис согласно покачал головой. С Марией Григорьевной поговорить всегда интересно. Первые годы с ужасом в груди и жил и спал. Но привык. Коли с Грозным было привычно, чего же к красавице Марии Григорьевне не привыкнуть… Пробовал тишайше сбивать ее со своего подколодного следа, куда там! Читает в душе как по писаному, лучше уж не сердить.

– Помолимся? – сказал он ей.

– Помолимся. – Глазами в лоб ему уперлась, будто пестом тюкнула: до слез разжалобился. Мужик в слезах – как баба в соплях. С души воротит.

Зажег свечи перед образами, принялся шептать молитвы, глуша в себе былое. Но знал: обернись он сей миг – за спиною его, ухмыляясь, стоят двое: Иван Васильевич и Малюта.

– Приложился бы ты ко святыням, что привез патриарх Иеремия, – посоветовала Мария Григорьевна.

Он обрадовался и совету, и самой тревоге за него: не все-то ему печься о доме своем, о царстве, о народе. Он-то хоть единой душе жалобен? Ах, умница Мария Григорьевна! Милый человек, с душою как гладь колодезная. Урони песчинку, и от песчинки круги пойдут.

Взявши жену за руку, повел ее Борис Федорович в заветную сокровищницу, где хранились не золото, не жемчуг, не светоносные каменья, но святыни.

Константинопольский патриарх Иеремия, вчистую разоренный турецким султаном, приехал в Россию за милостыней. У патриарха за долги и дом взяли, и храм. Привез он с собою панагию с мощами и с крестом, сделанным из дерева Иисусова Креста. В ту же панагию были вшиты часть одежды Христовой, часть копья, коим кололи римские солдаты тело Иисусово, части трости и губки, на которых было подано Иисусу питие, называемое отцом «желчь с уксусом», часть тернового венца и три пуговицы с одежд Богородицы.

Поцеловал Борис Федорович святыню, будто к самим Христовым страданиям приложился. Но в тот самый миг, когда растворилась его душа Божеству, померещилось ему лицо князя Тулупова, опричника и советника царя Ивана Васильевича. В ушах залаяло, хуже чем наяву, и понеслась любимая царская потеха – травля собаками зашитого в медвежью шкуру, обреченного на муки человека.

– Что ты бледен стал? – перепугалась Мария Григорьевна.

– Новгородского архиепископа Леонида вспомнил, – косноязычно пролепетал Борис Федорович, о Тулупове помянуть не смея.

– Крест целуй! Древо Креста Христова! – прикрикнула на супруга Мария Григорьевна, и он был послушен. Прикладывался по порядку ко всем мощам, привезенным Иеремией: к левой руке по локоть святого Якова – одного из сорока мучеников, к малому персту с руки святителя Иоанна Златоуста, к частице мощей мученицы Марины антиохийской, к кости из глазницы мученицы Соломонии.

– Ну что ты раздумался? – утешила, дыша женским добрым теплом, добрая жена. – В такой-то день поминать разное… А уж коли худое вспомнилось, вспомни и доброе. Не знаю другого в Русской земле, кто был бы щедрее тебя в милостыне. Помнишь, посылали подарки вселенским патриархам? От царя Федора царьградскому Иеремии убрусец в жемчуге, а от слуги, от Бориса от Федоровича, – сорок соболей, да кубок серебряный, да ширинка в жемчуге. Иерусалимскому Софонию от Федора – убрусец да четыре сорока соболей, а от слуги, от Бориса Федоровича, – хоть и сорок соболей, да ценою четырех сороков дороже. От Марии Григорьевны – ширинка, от Федора Борисовича – кубок, от Ксении – Спасов образ в дорогом окладе… И антиохийскому патриарху, и александрийскому – то же самое. Бела твоя душа, все отмолено, открещено. Не томись, не казнись – вольно живи. Уж не слуга ты боле, царь!

– Царь! – улыбнулся Борис Федорович и погладил жену по щечке. – Царица ты моя! Умница! Государыня!

– А коли так, пошли за царский стол царские кушанья кушать.

– С охотою, – сказал Борис Федорович, но тотчас встала посреди потемок его души смурная, пьяная харя князя Тулупова.

Всего-то и шепнул Борис царю Ивану Васильевичу – упаси боже! – не оговаривая, истинную правду: «Князь сегодня нож точил, к тебе собираясь». Кто ножа не точил, идя к Грозному: тупым ножом человечью шкуру не обдерешь, а в те поры царев двор был не хуже живодерни.

Царь Иван поместья Тулупова, старого любимца, молодому любимцу пожаловал.

– Я ведь все монастырям отдал, – сказалось вслух само собой.

– Ты про что? – не поняла Мария Григорьевна.

Борис Федорович, осердясь на свою оплошность, ответил в сердцах:

– Не поцарствовать мне, как Федору царствовалось. Он, блаженный человек, думами себя редко обременял, а тут и на миг единый отдохновения нет. Муха прожужжит, и муху держи в голове.

– Зачем тебе царствовать, как Федор царствовал? Что полено, что Федор! Царство ему небесное!

Борис в ярости чуть было не затопал ногами, в горле булькнуло, хотелось орать одно только слово: Дура! Дура!»

Улыбнулся.

И за столом улыбался, хрустел заморскими миндальными орешками да еще плавничок от карасика жареного отщипнул.

– Нет, Мария Григорьевна! Нет, моя царица! Не благородство царствует, не ум, но кровь, – думал он вслух свою навязчивую думу. – Федор мог быть поленом, ветром, инеем, и все же царство лепилось к нему, как банный лист. Он Богу молился, а золота в казне через край. Он в колокола бил, а царство прирастало не по дням, а по часам.

– Потому что и чихнуть было нельзя не по-твоему! Все! Все свершалось премудрым твоим разумением.

– Иные пробовали своим-то жить. – И снова татарское проступило в лице Бориса. – Ты права, царство стояло так, как я хотел. Но мне оттого не легче, Марья! У Федора Ивановича был Борис Федорович, а у меня, Бориса Федоровича, Борис Федорович только и есть.

И подумал: «Чего же это я теперь на жену не посмел крикнуть? Малюта, чай, уж в прах рассыпался».

4

В царских палатах, в царской постели спать бы как на облаке. Но не шел сон к Борису.

Не хуже летучей мыши слухом и всею чутью своей осязал он кремлевский терем. Каждый темный закуток, каждую дверь, каждое окошко. Не выдержал. На цыпочках прокрался к потайному глазку, проверил стражу: не дремлет ли?

Лег, ухнул в сон и тотчас выскочил из него, как из ледяной проруби.

– Господи! Что же это я? Какого татя жду? За какое зло? Какие ковы мне уготованы? Да кто посмеет даже подумать о Борисе дурно, когда на царство призван народом от всех русских земель?! Стены крепки, стража надежна, войско со мной и Бог со мной, ибо разве не я, Борис, дал русской Церкви патриарха?

Принялся перебирать, как четки, добрые дела. И дела эти, великие и малые, воистину милосердные, незамутненные и прямые, как лучи небесного света, бились о серую Стену Тщеты, которая тайно, но незыблемо стояла в его душе, разгородив душу на две половины.

– Царь я, о Господи! Твоим промыслом царь! – шептал Борис и выставлял Богу ум, дородство, прозорливость, величие помыслов! Богатство! – Ты меня, Господи, всем наградил и одарил! Царь я! Царь! Для всех желанный, жданный, всеми признанный.

Как звезда, переливалась живыми огнями живая сторона души, а за Стеною, за Тщетою было глухо, темно и ледовито. За той Стеной, коли с Грозным равняться, пустячки, полугрехи. Своей волей своих рук даже в крови животины не замарал. Но сама Стена убивала в нем царя. Иван Грозный творил содом и гоморру у всех на виду, творил и каялся.

– Ни единого золотника нет в тебе царской крови, – сказал Борис и успокоился.

И встала перед ним Поганая лужа.

Летний июльский день. Ему нет двадцати лет, но он уже совсем неподалеку от царя. Царь на коне, а он, Борис, трепещущий от желания исполнить любую волю государя, тоже на коне, и с ними еще полторы тысячи конных, жаждущих царской воли. Поганая лужа под стенами Кремля, день рыночный, людный. Видя, что площадь берут в тиски, народ кинулся врассыпную. Да поздно! Куда ни поворотись – пики в грудь… И, когда движение замерло в безысходности и когда люди попадали на колени, не зная, как еще себя защитить, царь Иван Васильевич сказал им:

– Хотел я вас, гордых москвичей, истребить, как истребил изменников-новгородцев. Да сложил с вас мой гнев, ибо сыскал врагов. Вот и скажите мне, правильно ли я делаю, что собираюсь срубить измену под корень?

И закричали люди, чтобы спасти себя:

– Живи, преблагой царь!

– Наказуй врагов своих по делам!

– Руби приказную строку! Колесуй!

Тогда вывели на Поганую лужу три сотни избранных царем на казнь.

– Со всеми до ночи не управимся! Тишает мое сердце. Незлонамеренных милую. Отпустите их. Пусть поглядят, что будет с теми, кто на своего царя нож точит.

Сто восемьдесят человек – мелкую приказную строку – отделили от обреченных и пустили в толпу. Остальным вычитывали вины.

Первым поставили под скрещенные, врытые в землю бревна печатника Висковатого.

Иван Михайлович был из простолюдья, своим умом достиг государственных высот. Правил Посольским приказом многие годы и столь мудро, что Грозный любил его, как себя. Да все же чуть меньше, чем себя.

Вина Висковатого заключалась в том, что спросил государя: «За какие козни опричники моего брата казнили? Чего ради людей истребляешь?» И Грозный ответил: «Я вас еще не истреблял, я только начал. И уж постараюсь всех вас искоренить, чтоб и памяти вашей не осталось».

– Поди скажи печатнику, пусть повинится да попросит хорошенько прощения! – Грозный глянул на Бориса, и Борис на всю жизнь сохранил в себе тот взгляд.

Может, без крови бы тогда обошлось, но печатник закричал с креста:

– Будьте прокляты, кровопийцы! Вместе с вашим царем будьте прокляты!

– Режьте его! – прошептал Грозный. – По кусочку режьте! Чтоб знал меня!

Длинный, белый как кость палец уперся в самую душу Бориса. И он отрезал от Ивана Михайловича, как все. И царевич Иван был там и тоже отрезал, и сам Иван Васильевич, все, все, покуда опричник Реутов не перестарался, отхватил полбока. И тотчас был он взят под стражу, пожалел, дескать, царева врага.

Вторым отделывали казначея Никиту Фуникова. На него то кипяток лили, то ледяную воду. И он, Борис, сам избрал черпак с кипятком. Ради царского удовольствия.

– Господи! Что бы ледяной воды-то не почерпнуть?

Всякому из ста двадцати царь сам назначал казнь. Ни одного не убили попросту и так же, как предыдущего.

Борис знал: за ту кровь, за старание на той Поганой луже получил он от Ивана Васильевича дворовый чин оруженосца и Малюту Скуратова в тести. Все свое будущее. И шапку Мономахову тоже…

Но ведь Поганая лужа обернулась Красной площадью. Забыл народ старое имя. Забыл ли Бог старые службы Борисовы, царя ради исполненные?

Слова эти не застревали в окаянной глотке, но они были – ложь. После царя Ивана разделила душу Стена.

– Пусть не будет мне покоя, лишь бы сыну драгоценному Федору Борисовичу на престоле сиделось прочно и вольготно.

Встал с постели, вышел к охране.

– Кто-то мне вчера сказал, будто татаре на украинах объявились. Не ты ли, Агап?

Спальный стражник отрицательно потряс головой.

– Будто бы сам хан испытать нашу силу вознамерился? Вы, до утра не откладывая, поспрашивайте. Из дворовых кто-то говорил. Хана встретить надо по-русски.

Человека, знавшего о готовящемся набеге, не нашли, но утром вся Москва гомонила не хуже перелетных птичьих стай.

Был первый день апреля. А уже на следующий к царю пожаловали народные депутации: от дворян, от гостей, от черных сотен.

– Помилуй, великий государь Борис Федорович, защити от басурмана!

Хан Казы-Гирей ведать не ведал, какое замечательное и огромное действо разворачивается на веселых, на зеленых брегах Оки в его грозную честь.

Рати сходились со всей Русской земли, как перед Куликовской битвой. Люди с тех давних пор расплодились, и на предлагаемые сто тысяч хана Годунов выставил полмиллиона. При царе Федоре ему уже приходилось отражать нашествие Казы-Гирея. За ту победу царь пожаловал его кубком Мамая, взятым на Куликовом поле. Борис позаботился, чтобы о его награде знал каждый ратник.

К войску царь прибыл 2 мая. Лично объезжал заставы, смотрел оружие, лошадей, награждал увесистым жалованьем примерных за примерность, нерадивых – чтоб радели. Когда платят тютелька в тютельку, то и сам ты тютелька. Когда же ты в цене, то царь вроде бы по имени тебя знает.

В июне по просохшим дорогам подошли обозы с продовольствием. Борис Федорович велел поставить в чистом поле столы и принялся славить грозное свое войско царскими пирами. На каждый пир собирали по семидесяти тысяч гостей. Ели, пили, у кого сколько силы было. Весело ждали крымцев. И они наконец пожаловали. То было посольство мурзы Алея.

Всю ночь ратники палили в небо из ружей, из пушек. Разразилась гроза, но куда грому небесному до грозы человеческой.

Утром измученных бессонницей послов повели к Годунову. Царский шатер от посольского стана был в семи верстах, и все эти семь верст мурза Алей и его товарищи ехали через сплошной строй ополченцев, стрельцов, немецких солдат, а позади строя проносились конники. Большего ужаса мурза Алей за всю жизнь свою не изведал: Крыму конец! Перед такой силой сама Турция не устоит.

Посол Казы-Гирея ухватился за мир как за спасительную соломинку.

Встречали Бориса в Москве колокольным звоном и всеобщей радостью. Победа была одержана небывалая: съедены многие тысячи возов отменного продовольствия, выпито – вторая Ока.

Не так уж это и глупо – воевать с пустым местом. Хан Казы-Гирей не о набегах теперь думал, боялся, как бы на него не набежали.

1 сентября, в праздник Нового года, патриарх Иов помазал Годунова миром и возложил на его главу царский венец.

И потрогал Борис венец на голове своей, и сорвалось с губ его румяных:

– Бог свидетель – не будет в моем царстве бедного человека! Последнюю рубашку разделю со всеми.

За ворот себя потряс, жемчугом шитый.

Видно, и в звездный час свой не чуял царь Борис в себе царя. Совесть требовала от него платы за венец. Большой платы, ибо получен не по праву, а одним только хотением.

Борис готов был платить: дворянам и соглядатаям, боярам и простолюдью, патриарху и самому Богу.

Слово, говорят, не воробей, у царя и подавно. Ту рубашку с жемчугами и впрямь пришлось вскоре отдать.

5

Уж такие злодеи Россией правили, каких мир в веках не видывал. Правили великой прохвосты и блаженные дурачки. При дурачках только и было покойно. От умных да ученых, кто хотел добра не себе одному, происходило всеобщее непотребство, разор и голод.

Умный царь тем и слаб, что умен. Править государством, полагаясь на ум, великая бессмыслица, ибо каждый новый день – это новый мир, вчерашнее правило для него уже негодно.

В конце концов гнездо, собранное по веточке, падает наземь и лежит на виду у всех, смятое ударом, залитое разбитыми яйцами. То, что было принято за Стену, – всего лишь мираж Стены.

Царь Борис смотрел на Москву, на царство свое с птичьего полета, с высшей точки на всем пространстве Русской земли: с колокольни во имя Иоанна Предтечи, еще только-только завершенной, но уже прозванной в народе Иваном Великим.

А кто строил?

Борис улыбнулся, но цепкие глаза его сами собой отыскали дворы Романовых, а потом и двор Василия Шуйского.

Уж чего-нибудь да затевают затейники против ненавистника своего.

Приложил к глазам руку, шутовски вглядываясь в помельчавшую московскую жизнь.

«Ишь копошатся!»

И разглядел черную срамную колымагу, на которой возили по городу, всем напоказ, схваченного за руку взяточника.

– Господи! Помоги одолеть злое и неразумное! – сказал громко, чтоб стоящие в стороне звонари и телохранители слышали разговор царя с Богом.

Однако пора было на землю.

Царь Борис задолго готовил, обстраивая подпорками и хитрыми клиньями, Большой день, в который совершалось сразу несколько дел, важных сами по себе, но еще более важных для главного царского дела, сокровенный смысл которого был известен одному устроителю.

Уж чего-чего, а отвести глаза Годунов умел.

Словно бы случай свел в один день пришествие к царю ливонских изгнанников и патриарха Иова.

Иов явился в сильном смущении, ему надлежало высказать Борису укоризны.

Подойдя под благословение, государь, по-детски радуясь встрече с патриархом, будто не видел его на всенощной, взявши его за руки, повел в малую комнату показать новую книгу «Цветная триодь», только что вышедшую из типографии Андроника Невежи. Борис знал, с чем пожаловал Иов, и пожелал вести разговор с глазу на глаз. Иов потел, вздыхал и наконец принялся хвалить государя:

– Слава тебе за доброту к православным! Слава тебе, что не забываешь народа простого, неразумного. Как запретил ты хлебным вином торговать кому ни попадя, так и беды меньше. Все русские беды от вина!

– Я готов помиловать десять разбойников, нежели одного корчмаря! – откликнулся на похвалу Борис. – Потому и надобны школы! Зная цену своей голове, разумный человек пропивать ума не станет.

Иов побледнел, примолк, Борис тоже замолчал. Минуты шли, разговора не возникало, и тогда патриарх пополз с лавки на пол, пока не бухнул на колени. И заплакал:

– Не надо школ! Не надо русских людей в немцев переделывать!

– В каких немцев?! – закричал Борис и хватил книгою по столу. – Господи, отчего я в России царь? Уж лучше бы у самоедов!

Иов плакал и твердил свое:

– Одежду носят куцую, брады бреют. Муж без брады! Боже! Уж и не поймешь, кто баба, кто мужик. Немцев в Москве куда ни ткнись. Спаси, государь, Россию! Не погуби!

Борис подбежал к Иову, утер ему слезы, посадил на стул, вложил ему в руки новую книгу.

– Мы с тобой умеем читать, и ладно. Не будет школ! Зачем корове пшеница, коли к сену привыкла. Кого царь забыл, того Бог не оставит. – И вдруг голос так и звякнул, как сталь о сталь. – Смотри, отче, не перечь моей посылке дворян в учение. И так не все ладится. В Англию хотел шестерых отправить, поехали четверо, в Любек пятеро, шестой в монастырь сбежал. Во Францию теперь собираем. Государство без ученых людей все равно что православие без храмов. Ты об этом, святой отец, и сам знай, и других наведи на ум.

На том беседа закончилась. Пришел дворецкий и доложил:

– Пожаловали ливонские дворяне и граждане. Числом тридцать пять человек. Ждут царя во дворе, ибо все они изгнанники, одеты как придется и потому идти во дворец не смеют.

– Зови всех к столу, – распорядился Борис. – Скажи, да слово в слово: хочу видеть людей, а не платье.

Чем только не потчевал оборванцев! В слове им ласка, кушанья на золоте, на серебре, обещания одно другого краше. А за что? За то, что нерусские? Иов кряхтел да тер прозябший нос скатертью.

После яств в Столовую палату принесли ткани, соболей, было роздано жалованье, грамоты на поместья.

– Дворяне у меня все князьями будут! – пылал от своих щедрот Борис. – Мещане дворянами. От вас же одного хочу: молитесь за мой Дом и не предавайте.

Дворянин Тизенгаузен в восторге от Бориса поклялся от имени всех ливонцев умереть за такого царя!

– Мы видели в твоем царстве, великий государь, среди сонма счастливых и всем довольных людей только одного огорченного. Его провезли по улицам города.

– То взяточник, – объяснил царь. – Я люблю всех моих подданных равной любовью. Гнев же мой – на взяточниках, сокрушающих порядок, и на корчмарях, потакающих пороку.

Пора было из-за стола, и все помолились Богу, а духовник Борисов сверх того прочитал, к удивлению Иова, совсем новую молитву:

– «Да пошлет Господь душевное спасение и телесное здравие слуге Божия, царю, Всевышним избранному и превознесенному, самодержцу всей Восточной страны и Северной; о царице и детях их; о благоденствии и тишине Отечества и Церкви под скипетром единого христианского венценосца в мире, чтобы все иные властители пред ним уклонялись и рабски служили ему, величая имя его от моря до моря и до конца вселенныя; чтобы россияне всегда с умилением славили Бога за такого монарха, коего ум есть пучина мудрости, а сердце исполнено любви и долготерпения; чтобы все земли трепетали меча нашего, а земля Русская непрестанно высилась и расширялась, чтобы юные, цветущие ветви Борисова Дома возросли благословением небесным и непрерывно осеняли оную до скончания веков!»

– Хороша ли молитва, святейший? – спросил государь Иова. – Нет ли в ней такого, что неугодно твоему слуху? Все ли слова верны, так ли стоят?

– Хороша молитва! – ответил Иов, не умея возразить человеку, коему был обязан и саном митрополита, и патриаршеством. С глазу на глаз, может, и сказал бы чего, но при многих людях, при иноземцах! Спохватился: – Благословляю всех читающих молитву, всех слушающих. Да будет истина сих слов угодна Господу Богу.

Борис преклонил голову перед Иовом и вдруг положил ее, тяжелую, ему на грудь.

– Припадаю к тебе, как к отцу. Не о себе пекусь, о процветании и крепости государства. Ты, святой отец, уж постарайся, пусть читают молитву во всех домах, на всех трапезах, на всех вечернях, на всех праздниках за первыми чашами. Не грех Церкви помнить царя, который помнит Церковь. Кто и где возводил колокольню выше Ивановой? Нашей с тобою!.. Народ со всей земли идет поглядеть на чудо.

В тихой немощи покидал Иов царские палаты. Покинувши, приосанился – негоже от царя хмурым выходить. Приосанился с натугою, ради людей, а на крыльце-то уж совсем просиял. Господи! Зачем ходил – все исполнено. Царь обещал школ не заводить. Стало быть, слушает своего патриарха. Да и молитва складная.

Борис тоже был доволен прожитым днем. Добыл Дому своему тридцать пять ретивых заступников. Федору – опора, ее нужно готовить исподволь, пока время есть и казна нескудна.

Перед сном спели с Марией Григорьевной новую молитву, крестясь на образ Спаса Нерукотворного.

Трижды спели.

А как легли, Мария Григорьевна спросила:

– Помнишь, слух был о царевиче Дмитрии?

У Бориса даже дыхания не стало.

– Ты чего? – всполошилась Мария Григорьевна. – Врача, что ли, покликать?

Подождала, выпросталась из-под одеяла, и тут схватил он ее за бок железной рукой. Так крутнул, что в глазах потемнело, однако ж не пикнула. Голосом спросил ровным:

– О чем это ты?

Мария Григорьевна взяла Бориса за ручку и, целуя, заговорила быстрым холодным шепотом:

– Приезжала ко мне княгиня Марья, мать Митьки Пожарского. Была она в гостях у княгини Лыковой, а та своими ушами слышала от жены князя Скопина-Шуйского, как жена князя Шестунова у себя в людской застала прохожую странницу и та говорила, будто царевича Дмитрия за час до смерти подменили. Потому-то царица Манька Нагая и вопила притворным воем, потому всех и поубивали, кто правду сказать мог.

– Где же он, царевич Дмитрий? – спросил Борис пересохшей глоткой. – Отчего не объявится? Не попросит своего? Мы бы ему, боясь Бога и любя корень Рюриковичей, с радостью вернули бы то, что не наше.

Теперь примолкла Мария Григорьевна.

– Так отчего же он не объявляется? Где его искать, чтоб взять за белые руки да отвести на высокий московский престол?

– Говорят, время не пришло, – тихо откликнулась Мария Григорьевна.

Борис вздохнул, повернулся на бок.

– Коли так, давай спать. А княгинюшкам своим подскажи: пусть их мужья говорунов слушают и мне сказывают. Мне всякое слово знать дорого. И худое и доброе. Я за глупости не накажу, а вот за утайку пусть доброго к себе отношения не ждут.

6

Первым приехал с доносом на князей Лыкова и Голицына князь Дмитрий Пожарский. Князья крепко полоскали Борисово имя за царскую награду холопу Воинке.

Уж чего наговорил холоп Воинка на своего господина князя Шестунова, про то один Годунов знал. О верности государю и о кознях Шестунова объявлено было принародно с крыльца Челобитного приказа. Воинке государь пожаловал поместье и взял в свою службу, в дети боярские.

Шестуновым, однако, от царя ни опалы, ни укора. Да уж лучше бы, кажется, тюрьма, чем еженощное ожидание царевых слуг. За столом ложка из рук валится, мысли в голову не идут. Родня и близкие люди от тебя шмыгают, как мыши от кота. Дом торчит на виду у всех хуже зачумленного.

Всколыхнулась Москва от той Воинковой славы, как брага. Та же бражная вонь пошла, та же пена безобразная изо всех щелей, из тьмы подполий полезла наружу. Кинулись холопы в кремлевские приказы на господ своих с изветами. Стрельцы на стрелецких голов, дворяне на полковников, приказная строка на дьяков, попы на архиереев, бояре на бояр, жены боярские на жен боярских, девы на дев. Словно все только и ждали, когда в доносчики позовут.

В те дни, говорят, собаки в Москве заливались таким лаем, что голуби трепетали в небесах и падали замертво от усталости, но сесть на облаянную Москву не решались.

И наконец попалась в сеть достойная царской немилости рыба белуга – боярин Богдан Яковлевич Бельский. Бельский был из рода Малюты Скуратова, по Марии Григорьевне родственник Борису, старый друг его. Борис спас Бельского от смерти во время старой смуты, когда Бельский тянул на престол царевича Дмитрия, чтоб самовластвовать именем отрока. Вот они когда загуляли по Москве, слушки и слухи, будто бы Бельский отравил царя Ивана Грозного и желает смерти царя Федора Ивановича.

Двух умных для России всегда было много. Борис, достигнув шапки Мономаха, не желал иметь подле себя хваткого, многожаждущего вельможу. Нашел Богдану дело – поставить в степях, на берегу Донца, для укрощения донского казачества город Борисов.

Летописцы называют Богдана умным, только что они принимали за ум?

Безмерно хвастливый и гордый, от зависти теряющий нить времени, не умеющий понять истинного своего места, боярин Богдан принялся угощать своих стрельцов и строителей крепости такими щедрыми пирами, какие царю Борису и не снились.

Про те пиры Годунову донесли, как и про то, что крепость построена так скоро и так надежно – другой такой во всем царстве не сыщешь.

Деловитость Бельского уколола Годунова больней, нежели извет, что Бельский, кичась, говаривает: «Борис царь в Москве, а я царь в Борисове».

Бывший друг и впрямь о себе возомнил сверх меры, ежели на исповеди, перепугав попа насмерть, признался: «Говорили про меня, что отравил царя Иоанна и царя Федора. То была правда! Грешен! Давал отраву царю-извергу и царю-дурачку. Да только не сам до того додумался. По наущению Борьки Годунова!»

Про ту исповедь, не смея носить в себе столь сокровенное, поп донес патриарху Иову, Иов царю.

Такое на исповеди открывают не ради Бога и спасения души, то сама огнедышащая пропасть. То была месть Богдана Борису за то, что Борис в царях. Страшная месть. Саму душу Борисову ухватил руками костяков.

И еще говаривал Богдан Бельский:

– У меня в Борисове Россия только и будет! Москва под Борисом уж и нынче неметчина. Кто бороду жалеет, тот пусть к Богдану поспешает.

Поспешили к Богдану царевы молодцы.

Боярская Дума приговорила Бельского к лютой казни.

– Не я ли говорил, что, взойдя на престол, ни единой капли крови не пролью? – спросил Думу, благородно бледнея, Годунов. – Слово мое твердо! Пусть отвезут Богдана куда-нибудь в Астрахань или в иные украинные земли, с глаз моих долой. Не помнящему добра, хоть разбейся, мил не будешь.

– Неужто не пожалуешь, не накажешь охульника? За такие-то напраслины на царево имя?! – удивился Василий Шуйский.

Борис призадумался и спросил бояр:

– За пустые слова про бороды и чтоб помнил свое пустословие, не выщипать ли Богдану холеную его бородищу, коли всего его ума – борода?

Послал исполнить казнь хирурга, бритого шотландца Габриеля. Не любишь иноземцев, так хоть за дело не люби.

7

Не потакай гневу и ярости, ибо то конец твоему покою, твоей мудрости, твоему единству с небом и землей.

Страшась Рюриковичей и Гедиминовичей, Годунов воспретил жениться Василию Ивановичу Шуйскому и Федору Ивановичу Мстиславскому. Сыну расчищал место, умнеющему день ото дня Федору. Борисыч по-латыни с учителями на равных и говорит и пишет. Россию ожидает счастье быть под царем великой учености и великого сердца.

На себя спешил Борис принять мерзости царских застенков и утаек. Себе трупных червей и все омуты черные, сыну – золотые трубы и столпы света, землю нарядную, людей, свободных от злобы.

Без воды трех дней не проживешь, царь Борис дня не мог прожить без доносчиков. Столько гадостей о себе услышал и ни на кого, ни на единого, кроме дурака Бельского, десницы не поднял. Да и Бельского-то опытный человек ощипал. Свой бы клоками драл бородищу, а от щипцов хирурга – холодок да комариный укол. Борис на себе испробовал то, чему подверг Богдана. Седых волос в бороде убавил.

Нелюбовью веяло на Бориса от жарких, жадных до чужого несчастья доносов. Он искал, откуда веет на него сквозняками, и, в который раз поднявшись на колокольню Ивана Великого, остановил взгляд на просторных дворах Романовых.

– Я с любовью к тебе, царство мое! – Борис протянул руки, окуная душу в утреннюю летнюю благостную синеву, и на правую ладонь ему шмякнула птичья капля.

Отереть руку было не обо что. К Борису подбежал звонарь, скинул шапку, подставил царю голову.

Борис поцеловал звонаря, отер небесный подарок о полу золотого кафтана.

С колокольни сошел больным. Чтоб скрыть от глаз, как худо ему, идя к терему, улыбался, хотя ноги подгибались, а лицо было красным от ударившей в голову крови.

Врачам сказал почти всю правду:

– Устал я. Один я. Отдохнуть хочу.

Но отдохнуть не посмел, позвал Марию Григорьевну и велел ей, сдвинув брови, на большую строгость сил не было:

– За Романовыми гляди! Каждый день как на духу… мне… хоть на стену буду лезть, хоть бездыханному…

Уже через неделю вся Москва ожидала кончины государя. Многие опомнились: добрее царя Бориса Федоровича все-таки на Руси не бывало… Кто другой когда порадел о простом народе? А Борис, взойдя на престол, на целый год освободил крестьян от податей. С купцов пошлин не взимали целых два года.

И все же у той правды, которую Мария Григорьевна докладывала мужу по утрам, было две стороны. Романовы свозят со своих земель на московские дворы верных им холопов, и все те холопы ходят по городу с оружием, веселы и задиристы. Вокруг дворов Годуновых толкутся.

Борис попросил привести к себе сына.

В розовой, ласково льющейся по телу ферязи, шитой розовыми жемчужинами, розовыми камешками, светящими тихим, улыбчивым светом, стояла перед Годуновым его кровинушка, воплощение всего лучшего, что собирался оставить по себе Богу, престолу, людям.

Когда-то Борис тешил Грозного одним видом своим, белозубой улыбкой, буйными черными кудрями, гибким как лоза станом.

С высоких подушек смотрела теперь царствующая развалина, отдавшая молодость, силу, красоту, совесть, ум, душу саму за единый глоток из чаши, называемой «Власть», смотрела на отрока затая дыхание.

Высокий, тоненький, на висках, через которые, кажется, вся суть его на виду, что-то трепещущее, что-то меняющееся от всякого мирского дуновения.

«Тяжело ему будет, – сказал себе Борис, – за всякую дурь – ответчик».

Кудри у мальчика были материнские, светлые, в глазах строгость и тоска обреченного…

Жалостью сжало сердце Бориса.

– Ты все учишься. Ты поиграй. Мне лучше. Поиграй…

И не мог вспомнить, во что играют дети одиннадцати лет. Подозвал ближе, погладил по голове.

– Федя! Поиграй, покуда мальчик… Я тебя все к делам да к делам. Поиграй, милый… А я Богу помолюсь за нас с тобой.

И приказал собираться в церковь. Поднялся, а ноги не держат.

– Хоть на носилках! Пусть народ видит, что государь жив. На паперти Успенского собора в носилки вцепился блаженный.

– Овечка моя, овечка! – заблеял, кривляясь и так натягивая на лице кожу, что череп проступал. Отпрянул вдруг, заголосил: – Зубищи-то волчьи! Волк среди нас! Волк!

– Я помню тебя, – сказал Борис блаженному, – ты – смеялся, когда я приносил сюда гроб моего старшего сына. Помолись за моего младшего.

Блаженный принялся стучать лбом о каменные ступени и зарыдал, будто ребеночек.

Борис дрожащими руками, торопливо посыпал нищих денежками, пока его проносили через паперть. Денежки, для удобства, лежали у него на груди и на животе, и во время службы они все падали с Борисовых одежд, и от шелестящего их звяканья о каменный пол люди придерживали дыхание и попы сбивались, дважды и трижды повторяя слова молитв.

8

– Тебе, Юрий Богданович, для молодчества твоего! Для пущей красоты! Ты наша надежда и радость.

Перед Юшкою лежала великолепная выдра, просверкивая, как рябь над коричневыми торфяными безднами. Чугунные Юшкины глаза подернулись свинцовым блеском.

– Хороша.

– Хороша! – согласился его троюродный родственник, приехавший в Москву для продажи своего костромского и для покупок московского да иноземного, чего за лесами, за топями еще и не видывали.

Родственник был с реки Монзы, сосед монастыря на Железном Борку и Кисилей, что приписаны к селу Домнино – вотчине Федора Никитича Романова.

– Я и Федору Никитичу привез, но тебе лучшую.

Юшка впервые в жизни получил столь дорогой подарок и стелился перед родственником, как мог. Водил к полякам, пришедшим с посольством Льва Сапеги. У них было чего выменять. Водил в Немецкую слободу, в Чудов монастырь, к деду своему Замятне. Замятня был объезжим головою в Белом городе, глядел за порядком от речки Неглинной до Алексеевской башни. Добрая служба выпала уж в преклонных годах, и Замятня, порадев государю, сколько сил было, удалился от мира на покой.

Замятня любил внука. Но любовь его была сиволапая, свирепая.

– Выродки! Мелочь рыбья! – распалился монах, озирая внука. – До плеча дедова не дорос, руки и те разные. Где тебе в бой ходить? Такой, как я, наступит и не заметит, что наступил. Отец твой ростом был с меня, да в груди узок, а уж ты – совсем иного племени.

– Так, может, и впрямь иного! – Чугунные Юшкины глаза снова блистали свинцовым непроницаемым блеском. – Ишь ты! Новый помет! Скоры от отца-матери откреститься, коли отец с матерью не в степенях. – Взял огромными лапами внука за плечи. – Мало тебе Отрепьевым быть? Может, в цари желаешь, как Годунов? Такой же безродный! Так Малюты Скуратова нет с дочками. Да и сам невзрачен.

– А вот как стану царем, чего скажешь? – И зрачки пожрали черной жутью деда и струхнувшего от подобных речей родственника. – А может, Дмитрий-то, спасшийся, я и есть, коли на тебя непохож? Может, оттого и жили вы у черта на куличках, чтоб меня, кровь Иоаннову, в тишине лелеять?

– Цыц! – Дед пребольно шлепнул Юшку по губам. – У нас и стены слухмяны. За такое балабольство удавят, имени не спрося… Не в глухомани ты жил, внучок, в Москве. Здесь-то и нашел твой батюшка подсаадашный нож проклятого литвина… Ступайте подобру-поздорову, мне на всенощную пора.

Пригнул к себе голову внука, поцеловал.

– Держитесь Романовых. На-ко тебе! – сунул горсточку монеток.

Родственника перекрестил.

– Ты на Монзу свою не спеши. Пригодишься Романовым, и они тебе пригодятся. Нынче время на дни счет повело.

Перекрестил внука, по щеке погладил.

– Ох, Юшка! Не на саблю уповай, на умишко. Он у тебя поострей твоей сабли. С Богом, милые мои Отрепьевы! Да не иссякнет наш корень!

Чудов монастырь в Кремле, шепотки здесь первой свежести, из царских хором.

– Жаль, что ты от Романовых к Черкасским на службу перешел, – посокрушался костромич.

– Одно гнездо. Князь Борис на сестре Федора Никитича женат.

Сидели в Юшкиной закуте, пили хлебное вино, чтоб спалось крепче.

Только улеглись – грохнули выстрелы. Выскочили во двор, а там уж вся холопская рать. Стреляли возле Романовых, факелов там было – словно вся Москва сошлась.

Утром узнали: окольничий Михайло Салтыков по доносу Бартенева, казначея боярина Александра Никитича Романова, сыскал в его кладовых мешки с кореньями; а те коренья, якобы все нашептанные на злое, припасены для царского семейства. Не от этих ли кореньев немочь у государя?

Коренья привезли к патриарху в дом, туда же всех Романовых и многих бояр на свидетельство. Коренья из мешков повытряхнули, а они все черны, а то и красны, будто кровь. Страшное дело!

Всех Романовых – Федора, Александра, Михаила, Ивана, Василия – с женами, с детьми, с ближними слугами взяли под стражу. За ними Черкасских, Шестуновых, Репниных, Карповых, Сицких. Господ спрашивали со строгостью, а со слугами не стеснялись, пытали до смерти, но ни один господ своих не оговорил.

И уже иной был слух: коренья дал Бартеневу дворецкий Семен Годунов. Подлое дело. У царя Бориса все дела на подлости замешаны. Его добро говном воняет.

Слухи порхают, а дело делается.

Самого страшного для Бориса – Федора Никитича – постригли в монахи с именем Филарет, спровадили в Антониев-Сийский монастырь, наказав приставу Воейкову не пускать за стены обители ни единого богомольца, чтоб писем не было ни к Филарету, ни от Филарета. Александра Никитича отвезли к Белому морю, в Усолье-Луду. Михаила – в Ныробскую волость, в пермские леса, Василия – в Яренск, Ивана – в Пелым. Зятя Романовых Бориса Черкасского, с детьми Федора Никитича, с пятилетним Михаилом – будущим царем – на Белоозеро; жену Федора Никитича, Ксению Ивановну, постригли в монахини с именем Марфа, кинули в Заонежье, тещу Шестову – в Чебоксары. Всем нашли дальние места. И к каждому приставу царь Борис писал притворные письма, прося давать узникам покой и чтоб нужды им ни в чем не было. Однако Василию Никитичу только перед смертью сняли с ног цепи, да и Борис Черкасский, надо думать, помер тоже не от чрезмерной заботы, а может, как раз от нее, от чрезмерной. Что гадать! Палачи русские всегда были рады стараться. Астраханского воеводу Ивана Сицкого везли скованного с женою и сыном, наслаждаясь их муками.

Сгубили в темнице Александра Никитича. Может, и убили. Не стало Михаила – тоже за год доконали. Народ приходил к тюрьме на свирелях ему играть, а палачи за ту любовь цепи гирями утяжеляли. Чтоб голова к земле, спина колесом. Над могилою Михаила под Чердынью два кедра выросло.

9

Ночью шел дождь, утром хлопьями валил снег, свет прибывал, и прибывало холода. Снежинки уж не шуршали, царапались. Замерзшая трава хрустела. Юшка чувствовал себя под черной своей рясой синим, хотя руки были как лапы у гуся. Под кровлю бы, в тепло, но старец, у которого он был под началом, дал ему свою серебряную чарку и повелел наполнить этой чаркою из святого источника пятиведерную дежу.

– Плюну и уйду, – говорил себе Юшка, и сердце у него подкатывало к горлу, а в паху щемило, так бывает в детстве, на качелях.

Прежняя жизнь, добытая умом, службой, верностью, – стала прахом. Бежал из нее в чем был, унес один только страх. Было дело, на возу под белугами, белугой прикидываясь, от досужих взоров хоронился. От самого себя отказаться пришлось. Нет уж боле Юшки, есть чернец Григорий, постриженный на московском монастырском подворье второпях, тайком, вятским игуменом Трифоном.

Родственник, друг деда Замятни, архимандрит суздальского Спасо-Ефимьевского монастыря, понял беглеца с полуслова, принял без вклада. А вот забота его обернулась Гришке горьким наказанием. Наставник оказался уж таким праведником, хоть сегодня в рай. Поглядел он на Гришку и заплакал. Поплакав, помолился и взялся изгонять из юного инока сидевших в нем бесов.

– Уйду! – еще раз сказал себе Гришка, выплеснул святую воду на куст боярышника и отправился в кабак, в тепло.

Вина не пил, млел у печи, вздремывая, словно кот.

На него поглядел долгим взглядом гревшийся сбитнем молодой, но по виду решительный сударик, подсел, заговорил, наклонясь:

– Из наших, гляжу?

– Из каких это?

– Из московского холопства.

У Григория пошел холодок по спине, улыбнулся.

– Я – чернец. Я оставил мир и забыл страсти человеческие.

– Не бреши! Скидай черную шкурку, я тебе аленькую подарю. Ты ведь у Черкасских жил, а я у боярина Александра…

Григорий молчал, прикидывая, в какую сторону бежать ловчее.

– Не веришь ты мне, – засмеялся холоп Романовых. – Бежать навострился. Нынче на Москве уж никого не трогают. Холопов разогнали, дворы Борис в казну забрал, поместья доносчикам раздает. – И шепнул в самое ухо: – Мы теперь – ночные работнички. Пойдешь со мной – не пожалеешь.

– Зипунок бы мне! – вырвалось у Григория.

– С нами не хочешь, и в монастыре, знать, худо.

– Бога боюсь. К Богу можно прийти, а уйти нельзя.

Холоп ударил Григория по плечу.

– Помню, как ты по Китай-городу хаживал впереди холопов Черкасского, как царевых стрельцов гоняли. Мы твоей дерзости завидовали. Вот тебе одежда. Я себе достану.

Скинул с плеча подбитую лисой ферязь, обнял.

– Чует мое сердце – встретимся. Борька-царек вспомнит еще нас, икать ему не переикать!

И верно, много хлопот доставили Годунову оказавшиеся без службы, без крыши, без куска хлеба многие тысячи холопов, прогнанные со дворов опальных бояр и князей.

Предводитель их лихой человек Хлопко Косолап подошел под стены Москвы, в большом бою царского воеводу окольничего Ивана Басманова убил до смерти. И Москве бы не уцелеть, коли бы Хлопка не ссадила с коня дворянская сабля. Царь Борис отступил от слова своего: сдавшихся на милость вешал, четвертовал, глаза выкалывал. Ратью ненавистных Романовых были для него холопы.

А чернец Григорий, уйдя из Суздаля, объявился в Галиче, в родовом гнездовье Отрепьевых. Пожил, сколь духу хватило, в монастыре Иоанна Предтечи и побежал от невыносимого захолустного житья обратно в Москву, к деду Замятне, надеясь, что след Юшки соглядатаями Годунова потерян навеки.

Замятня за внука похлопотал. Протопоп Евфимий, служивший в Успенском соборе, – близкий Годунову человек, – поклонился архимандриту Пафнутию, и тот принял чернеца из его сиротства в братию Чудова монастыря без вклада.

И уж тут Гришка не зевал. Имея навык письма, он поразил красотою почерка Пафнутия, который взял его в свою келию. Чуть позже открылся еще один талант молодого инока: сложил столь звучногласые, трогающие душу каноны в похвалу московским чудотворцам Петру, Алексею, Ионе, что сам патриарх заметил его и рукоположил во дьяконы. С той поры дьякон Григорий бывал, сопровождая патриарха, в царевых палатах. Записывал речи Иова перед Думою и речи царя.

А дальше остаются одни вопросы, на которые ответа нет и никогда не будет.

Чего ради говорил Гришка Отрепьев кому-то из чудовской братии, что скоро о нем все узнают, что ему быть на Москве царем? Сон ли приснился? «Узнал» ли кто в нем царевича Дмитрия? От обиды ли на гонения господ, на Романовых? От пустого ли бахвальства? Говорунов несет в словесную круговерть без удержу, без страха, без оглядки. А может, и таил в себе нечаянно явившуюся мысль? Ведь не чета Отрепьевым: умен, патриарх его слушает, его словами царя наставляет. Да и царь не так уж и мудр, как про него говорят. Все впол, ни одного слова твердого. Неужто не знает: то, что в наказе вполовину, на деле уж в четверть.

И такое могло быть – завистник оболгал. Говорил-де Гришка, что царь на царстве не природный, что посадите его, Гришку, на место Бориса, будет он, Гришка, ни в чем не хуже.

Оттого и не исполнял дьяк Смирный, родственник Отрепьева, царского устного повеления – отправить дьякона Григория под крепкий надзор в Кирилло-Белозерский монастырь. Оттого и не исполнил, что уж больно явным и смехотворным был навет на зеленого юнца.

Зеленый же юнец, не дожидаясь следствия и расправы, бежал. И Смирный заплатил жизнью за неисполнение царского слова. Впрочем, Годунов и здесь был малодушен, оставил дело без наказания. Но чуть позже наслал на дьяка дьяков, и те насчитали на Смирного и взятки и лихоимство. Беднягу поставили на правеж, засекли розгами насмерть.

Лютуй не лютуй – птичка упорхнула. Исчез с лица земли Юшка, пропал и Гришка. Зато явился перед миром искатель правды, обличитель всех тайных убийств и умерщвлений Годунова, Богом спасенный от рук злодеев, истинный наследник Иоаннова престола царевич Дмитрий. Дикое известие лишь удивило Бориса.

10

Царя-злодея люди терпят себе же на беду. Бог карает царя немочью царства. То ему знак.

Парная от многоводья и большого солнца, изумрудная весна 1601 года кончилась на самом взлете, в середине мая. Пошла морось, холодная, мелкая, с перерывами на ночь, а потом уж и не понять было – день или сумерки. Ни просвета в небесах, ни единого голубого окошка. Небо все сочилось, сочилось… Пришлось избы затапливать, о сенокосе уж не думали. Умные люди забивали лишнюю скотину, не дожидаясь осени. На поля глядеть – страсть Божия, высокие места оползают жижей, низины все залиты. Крыши соломенные и те зелены от водорослей. Десять недель лило.

В августе тьма рассеялась, и солнце принялось палить и жечь землю, торопясь дать злакам зерно, а садам плоды. Крестьяне уж вздохнули было, но на Успение 15 августа ударил мороз, да такой, что недозрелые плоды, падая наземь, разбивались вдребезги, как обычные сосульки. Такого всеобщего недорода Русская земля не знала. Хлеб все же кое-какой был собран. Да и на гумнах, в житницах старого хлеба имелось в достатке. Не скумекали. Озимые посеяли новым зерном, щуплым, не понимая, что жизни в нем нет. Хлеб стал дорог. И царь Борис, чтобы облегчить участь крестьян, уже в ноябре вернул им Юрьев день. Правда, всего лишь на год. Весною, когда сошли снега, ужас витал над черными полями: озимые, подзадержавшиеся со всходами осенью, так и не взошли. Кинулись яровые сеять старыми, надежными семенами из прежних, застоявшихся скирд. И тут беда! Морозы постригли молодые всходы, и ко времени жатвы колос от колоса стоял на лапоть и на два. А на ином поле – ничего не было.

С двенадцати денег за четверть цена поднялась до трех рублей. В четверти двадцать четыре пуда, в казенной, правда, всего девять. Но ведь что такое три рубля, коли за душой гроша нет.

Утром царю Борису, молившемуся в домашней церкви, доложили:

– Три солнца на небо взошло!

Борис, не говоря ни слова, поспешил на солнечную сторону терема и через выставленное окно глядел, как, вытягиваясь друг из друга, висят над землею три кровавых желтка.

– О конце света возвестить? – спросил молчащего царя расторопный стольник Мезецкий.

Царь улыбнулся молодому человеку.

– Да ведь ты вроде не Гавриил, а я, как видишь, не Бог. Поспеши к патриарху Иову, пусть молебен отслужит. Тайно, в обычной карете, с небольшой охраной проехал по Москве, уже излечившись от страсти быть на людях, оповещая их о безмерной своей доброте.

Вдоль деревянного тына внутренней стены в четырех оградах были поставлены мешки с деньгами и шла ежедневная раздача. Неделю назад давали по московке, теперь по две, давали любому, кто протянет руку, кому платить за хлеб нечем.

– Не воруют ли раздатчики? – спрашивал царь доносчиков о раздатчиках.

– Воруют, – отвечали доносчики. – Созывают свою родню и дают им горстью.

– Бедные мы, бедные! – горевал царь, ибо раздатчиков кнутами били, в тюрьмы сажали, вешали и, наконец, попросту меняли. Воровства же не убыло.

Были устроены лавки для продажи дешевого хлеба и для раздачи бесплатного. Но и тут были свои мерзавцы. Скупали дешевый хлеб и продавали по самой дорогой цене.

Толпы вокруг хлебных раздач сбивались чудовищные. Лежали раздавленные толпою, лежали умирающие и уже умершие. Возле Алексеевской башни пришлось свернуть к реке. Некий прибывший из провинции купец привез несколько подвод хлеба, и теперь вокруг этих подвод клубилась голодная вакханалия пожирания зерна и муки.

А на Неглинке совсем уж худая картина. Ползая на коленях, люди поедали траву.

– Как коровы! – вырвалось у Бориса.

Он не мог смотреть на это. Он не мог смотреть на женщин. Один офицер из иноземной его охраны рассказал ему о четырех женщинах, которые зимой заманили к себе на двор продавца дров. Убили и положили в погреб, на лед. Сначала они принялись за лошадь, а мужик был оставлен про запас. До него они уже двух или трех растяп съели.

Исчезали дети. Матери были живы, а детей убывало.

И все это была страна добрых, сердечных людей, которой он, умный и сердечный, обещал покой и богатство.

– Государь, гляди-ко! – воскликнул стольник Мезецкий, бывший с царем в карете.

– Лиса! – ахнул Борис. – Откуда же она?

– Да, говорят, и волки бродят! – простодушно брякнул телохранитель.

Красное, налитое лицо Бориса одрябло, стало серым.

Воротясь в Кремль, поспешил собрать Думу. Самых толковых и решительных: бояр Трубецкого, Голицына, Салтыкова, окольничих Шереметева, Морозова, Басманова, троих Годуновых – Дмитрия, Ивана, Семена.

– Казна пустеет, голод не убывает. Что делать? Почему нет никакого толку от хлебных раздач? Я приказал боярам и всем монастырям продавать хлеб по старой цене. Почему люди мрут?

Все молчали, и тогда сказал дворецкий Семен Годунов:

– Вся Россия в Москву сбежалась. Деньги за так дают! Хлеб за так дают!

– Надо останавливать людей! На местах кормить. Разве я не посылаю деньги в города? В один Смоленск дадено двадцать тысяч! И где хлеб, который должны свозить в Москву?

– Разбойники, государь, как волки вокруг стен, – признался Басманов. – Никаких сил нет всех разогнать. Не доходит хлеб до Москвы.

Борис Годунов закрыл глаза: вот оно, его добро, злом обернулось. Дьявол стоит за плечами. Все разумное – в глупость, золото – в прах, благородное – в пакость.

– Нынче раздачу не уменьшать, а завтра прекратить вовсе, – сказал Годунов и поглядел на князя Трубецкого. – Никита Романович! Тебя прошу: прикажи приставам собирать померших. Пусть заворачивают в саван, обувают в красные коты и хоронят в скудельницах. Все за мой, государев, счет… Уж тут-то, чаю, своровать будет нечего…

Ночью к Борису пришел тот же стольник, что был утром, Мезецкий.

– Великий государь! Три луны на небе!

И Борис шел, смотрел, как с обеих сторон верной, налитой светом луны стоят две неверные, смутные. И, однако же, их было три.

11

В Курске уродились хлеба невиданные. Везли зерно и муку с окраин государства, купленные за рубежом. Все ометы старые были обмолочены. Наконец-то наказаны были те, кто, скупая хлеб, собирался распухнуть от золота. Стоимость четверти упала до десяти копеек, неимущим же хлеб давали даром.

И все же гора добрых дел не в силах перебороть черного алмаза, сокрытого в недрах горы. А может быть, и единой песчинки черной.

Шел 1604 год.

Февральская поземка принесла в Москву удивительную, совсем непонятную весть. Донские казаки побили Семена Годунова, шедшего в Астрахань. Сдавшихся в плен стрельцов казаки отпустили с наказом:

– Борис, похититель трона! Жди нас вскоре в Москве с царевичем Дмитрием!

– Я хана жду, – сказал строго Борис. – Казакам бы о спасении русских людей думать, а не об их побитии. То говорили вам, наверное, воры из шайки злодея Хлопка?

– Кто его знает! – мялись стрельцы. – Не побили нас до смерти. Мы и рады.

Борис отпустил стрельцов с миром, а вот наградить или пожаловать за раны, за беды забыл.

Инокиню Марфу Нагую в Москву мчали так, словно позади санок след в полынью уходил. Дорога неблизкая. За Белоозером Выксинская пустынь, где горевала горе свое бывшая царица.

Из санок, схватя инокиню под руки, бегом потащили Борисовы слуги на самый Верх, к самым-самым.

Стояла ночь, и топот солдатских ног был грубей лошадиного топа.

Марфу поставили к стене, между двумя паникадилами с возжженными большими свечами. Голова кружилась от дороги, кровь стучала после бега по лестницам, но она, не ведая, зачем ее везут, по какой такой спешности, чувствовала в себе радость. Быть перемене. Хоть смертной, да перемене!

Ее разглядывали молча, а кто, за светом было не видно, но она подняла голову, чтоб видели – не сломлена, ни с чем и ни в чем не согласна.

– Назови имя свое, – сказали ей наконец.

– Царица Мария.

– Марфа ты! Марфа-черница! – с позвизгом закричала на нее Мария Григорьевна.

Нагая, подняв руку, заслонила глаза от света, чтоб видеть змею Малютину. И змея Бориса тоже. Вон кто до нее, черницы, нужду имеет!

– Скажи, – голос у Бориса был озабочен, глух, – скажи, ты, прощаясь с убиенным царевичем Дмитрием, целовала его?

Марфа сглотнула ком, она словно пролетела сквозь пол на адскую сковороду, и каждая жилочка в теле пылала ненавистью и жаждой хоть чем-то, хоть как-то отмстить!

– С дороги устала, – участливо сказал Борис. – Ты прости, что сразу с дороги к нам. Утром мне будет недосуг. Посольство отправляю. Сама знаешь, царские дела все спешные.

Он замолчал, но и Марфа молчала.

– Тебе в Новодевичьем келия приготовлена… Новодевичий ныне монастырь из лучших усердием старицы Александры… Целовала ли Дмитрия на одре его?

– Целовала, а кого – не ведаю, – быстро сказала Марфа, понимая, что ее примчали сюда ради некой тайны, страшной Борису и его змеиному выводку.

– Как ты не ведаешь? – осторожно спросил Борис.

– В памяти я тогда не была. Туман стоял в глазах.

– На сына своего… мертвенького… не поглядела, что ли? – рвущимся шепотом, выдвигаясь из тьмы, спросила Мария Григорьевна.

– Не помню.

– Тебе, может, пить хочется? – спохватился Борис. Сам же и поднес чашу.

Марфа отстранилась.

– Пей!

– Отравы боюсь.

– Змея! – шикнула царица Мария.

Борис отпил из чаши.

– Пей! Ты скажи, что спрашиваю, да и поезжай с Богом на новое житье.

Марфа пригубила напиток, то был вишневый мед. Любимый ее.

«Неужто помнит? – подумала о Борисе. – Он все помнит».

– Что же мне сказать?

– О сыне.

Она поняла: они хотят услышать о смерти. Они жаждут услышать о смерти.

– Не ведаю, – покачала головой, сияя и сверкая радостными, полными слез глазами. – Не ведаю! Жив ли, нет…

– Но ведь он себя сам, когда в «тычку» играл. Сам же!..

Борис поднимал и опускал руки, торопился, отирая со лба пот.

– Не ведаю.

– Сука! – взвизгнула Мария Григорьевна. – Сука!

Выскочила из-за спины Бориса, выдернула из паникадила свечу и тыкала пламенем Марфе в лицо, в глаза метя, в глаза!

Борис обхватил жену обеими руками, потащил, отступая от света во тьму.

12

15 марта 1604 года тот, кто выдавал себя за царевича Дмитрия, сына царя Иоанна Васильевича, был принят Сигизмундом, королем Польши, в Краковском королевском замке на Вавеле. После аудиенции претендент на московский престол заказал парадный портрет с надписью, чтоб никто уж не сомневался боле: «Дмитрий Иоаннович, великий князь Московии 1604 г. В возрасте своем 23». В марте сыну Ивана Грозного двадцати трех лет еще бы не было, он родился 19 октября 1581 года. Но мог ли ребенок, которого воспитывали втайне, в чужих людях, знать свой день рождения, когда он имени своего настоящего не ведал?

В Москве судорожно разоблачали Самозванца. Всем пограничным воеводам было приказано слать воеводам польским и шведским грамоты о гибели царевича Дмитрия. И открывалось подлинное имя Самозванца – расстрига Гришка Отрепьев.

В Польшу поехал дядя Юрия Отрепьева Смирный-Отрепьев, а за ним постник Огарев с письмом Годунова к Сигизмунду. «Мы дивимся, – писал царь Борис, – каким обычаем такого вора в ваших государствах приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями. Хотя бы тот вор и подлинно был князь Дмитрий Углицкий, из мертвых воскресший, то он не от законной, от седьмой жены».

Патриарх Иов отправил гонца к князю Острожскому, умоляя не помогать расстриге.

К духовенству патриарх разослал грамоты петь молебны, прося Бога, чтоб спас Россию от плена поганых литовских людей, не предал бы православия в латинскую ересь.

Иов и Василий Шуйский выходили перед народом на Лобное место. Шуйский Богом клялся, что сам погребал убиенного Дмитрия. На Русь не царевич идет, но вор Гришка Отрепьев.

Первым предал Годунова дворянин Хрущов. Его послали уличить Отрепьева во лжи к донским казакам. Казаки схватили царева посланца и доставили к Дмитрию. Хрущов при виде царевича залился слезами и пал на колени:

– Вижу Иоанна в лице твоем! Я твой слуга навеки!

13

С белой прядью в черной, припорошенной изморозью бороде, румяный, плечи раздвинуты могуче, Борис Федорович сорвался, как ветер, навстречу дочери, обнял, чмокнул в прохладные, пахнущие земляникой щеки, засмеялся от радости, любуясь красотой, нежностью, юностью драгоценного своего чада.

– Свет глаз моих! Тишина сердца моего! Заря на белых снегах!

Повел под руку, усадил на высокий стул со скамеечкой в сторону подтопка.

– Не озябла ли? Ножки с пару не сошлись ли?

– Нет, батюшка! Я ноги под волчьим тулупом держала.

Ксения опустила ресницы, смущенная заботою, и опять глазами к отцу: уж такой он сегодня молодой, даже морщины на лбу разгладились.

Борис Федорович не хуже Марии Григорьевны наперед знал, что человек скажет, потому и просиял прежде Ксениных слов:

– Батюшка, Москва в колокола звонила, победу твою славила. Людям вино давали. Все пили помногу.

Борис, как за столом, когда, раздумавшись о государском, дважды, а то и трижды щи посолит, прыснул по-мальчишески, глаза его собрались в щелочки, сверкали, как из норы, по-мышиному.

– Побили злодея. До смерти побили. Нет его теперь, Ксюша! Господи, Господи! Всего-то одним безумцем меньше, а жизни прибыло. О Сергий! Твой дом, твои молитвы спасли меня от наваждения. Ксения, милая! Сколько же я теперь для людей доброго сделаю! Освободил меня Бог от креста моего.

Соскочил с места, взял с золотого блюда яблоко, поднес дочери.

– Из монастырского сада. Погляди на солнце – зернышки видно. Кушай. Я денно и нощно молился Богу и Сергию. Бог и Сергий не отринули меня.

Сам взял яблоко, откусывал с хрустом. Зубы белые, крепкие, молодицам на зависть.

– Все заботы долой! Теперь одно у меня на уме: жениха тебе найти, достойного красоты твоей, царственного твоего благородства.

У Ксении глазки сделались рассеянными, но по белому как молоко личику ее пошли красные пятна. С женихами было худо. Сначала коронному гетману Замойскому взбрело в голову породнить Годунова с Сигизмундом. План Замойского устраивал Замойского. За Сигизмунда думали иезуиты.

Годунов, не дождавшись сватов из Варшавы, позвал Ксении в женихи шведского принца Густава, соперника Сигизмунда. Густаву обещали Ливонию, три русских города с Калугой. Швед, однако, попался упрямый. Ни православия не пожелал, ни красавицы Ксении. Отправили его в Углич, с глаз долой.

Приехал искать руки московской царевны датский принц Иоанн. Юноша мудрый, честный. Не судьба. Умер Иоанн от горячки.

– Я к герцогу шлезвигскому послов, придя в Москву, отправлю. Быть тебе, Ксения, заморской царицею – или я не царь!

Глазами сверкнул, брови сдвинул и засмеялся. И грустным стал. Все в мгновение ока.

– Я, Ксенюшка, места себе не находил. Ведь знаю, знаю, что нет его, Дмитрия. Не жив. Уж лет никак с тринадцать не жив. А потом… раздумаюсь. И ничему не верю. Себя трогаю и не верю. Может быть, я не я, не Борис, не Годунов, не царь. Этак вот трогаю себя, а то в зеркало гляжусь… Как на духу тебе скажу. Перед самым богомольем… Поглядел в зеркало, а меня там нет. Это я тебе только, умнице моей.

И улыбнулся, погладил дочь по светлому челу.

– Да разгладится морщинка твоя. Дурное позади. Я – ожил. Я опять вот он. Отдыхай с дороги, к вечерне вместе пойдем. Помолимся.

Ксения слушала отца, а думала о князе Федоре Ивановиче Мстиславском. Отец, отправляя князя под Новгород-Северский, на Самозванца, обещал руку дочери, Казань, Северскую землю. Мстиславский в бою был ранен, потерял лучшую часть войска, но и расстригу побил крепко.

Борис быстро посмотрел на дочь.

– Я своего чашника к Мстиславскому посылал. Награжден сверх меры.

И Ксении снова пришлось покраснеть.

Отправляясь на вечерню, сойдя с крыльца, Борис Федорович и дочь его Ксения встретили блаженного Ерему. В богатой куньей шубе, с боярского, знать, плеча, на голове железный колпак, ноги босы. Лицо тонкое, голубое, глаза преогромные, и такая в них, посреди-то зимы, синяя весна, ну словно прогалины в апрельских облаках перед тем, как леса зелень опушит.

Борис Федорович достал золотой – такими награждал воевод за выигранные сражения, положил блаженному на варежку.

– Помолись за Бориса, за Дом его!

Блаженный наклонил руку, подождал, пока золотой скользнет в снег, а потом сблевал. И кинулся прочь. Ксения отшатнулась, но Борис удержал ее за руки.

– Терпи, царевна!

Блаженный выхватил из поленницы вершинку осины, с серыми, потерявшими цвет листьями, приволок, ткнул в блевотину.

– Пусть растет высокое, крепкое!

Стал возле саженца, тихий, покорный, с голубым ликом, с деревянно стучащими на морозе сине-багровыми ногами.

Отведя Ксению в храм, Борис пошел к схимнику, устроившему затвор в стене, в мешке каменном. Пророчество требовало истолкования. Говорить схимнику приходилось в узкую щель, в кромешную тьму.

Голос из затвора пришел не сразу, будто камешек, упавший в бездну, вернулся.

– Мертвы дела твои, Борис. Всякое твое слово – ложь, и всякое твое дело – ложь. Утопил ты нас во лжи, Борис. Всю землю Русскую утопил во лжи. Не ведаю, будет ли такой день, когда правда, зарезанная тобою, оживет и вернется.

Борис шапкою заткнул окошко. Стоял с бьющимся сердцем.

– За что?

И вспомнил счастливые минуты приезда дочери. Да, он не все сказал ей. После того, как Самозванца убили под Добрыничами, всех сдавшихся в плен и множество крестьян Комарицкой волости, присягнувших «царевичу», перевешали на деревьях за ноги. Стреляли по ним из луков, из пищалей… Но кто тешил ненависть свою страданиями врагов своих? Ему те смерти были нужны? То бояре со страху над безоружными глумились. Говорят, «царевич» мог верх взять. Уж так кинулся, уж так бил и гнал, удержу не зная! Басманов пушками смирил.

– Да хоть и ложь! Нету его, искателя моей смерти! – Взял шапку, побрел прочь, вдоль стены. Стена была высокая, кирпичная, вечная. – Можно ли царством править одною правдою?

Подумал о Боге. И ужаснулся дерзости, и сказал, теряя волю:

– Можно ли царством править одною ложью…

Затылок стал тяжел как гиря. Хотелось в постель, в лебяжье тепло, в царственную негу, но пошел в храм, отстоял вечерню и полунощницу.

Утром приехал в Сергиев монастырь гонец от войска.

– Самозванец жив. В Путивле сидит. И вместе с ним, с Дмитрием Иоанновичем, сидит в Путивле беглый чернец и чародей Гришка Отрепьев.

14

Переменилось кремлевское житье. Хлеб на царском столе и тот черствый, блюда – разогретые объедки.

– Все можно проесть! Само Царство Божие! Чем он плох, пирог откусанный? Не змея же его кусала. Еще вкусней, чем свежий.

Царевич Федор, слушая отца и ни в чем ему не переча, брал надкусанный пирог, ел, не испытывая брезгливости. Отца было жалко.

После обеда государь, взяв наследника за руку, отправлялся по кремлевским кладовым смотреть замки и запоры. Ни единого часа без Федора не мог прожить, даже на послеобеденный сон укладывал в своей опочивальне.

– Царевичу полезно движение. У него нездоровая полнота и бледность. Ему бы на охоту, – осторожно советовал Борису личный доктор.

– Один сын все равно что ни одного сына. Я во всякий час могу вспомнить важное, что должно знать царствующему. У меня времени нет жить вдали от моего наследника.

После дневного сна сидели в Думе, обговорили, как принимать посла английского короля Якова, слушали гонца из-под Кром. Война шла долгая, непонятная. Десятки тысяч не могли рассеять какие-нибудь две-три тысячи. Деревянную стену Кром сожгли пушками, но воевода Михайла Салтыков на приступ не решился, наряд от города отвел.

– Изменник, – прошептал Годунов белыми губами.

– Нет, государь, – возразил гонец. – Казаки, что сидят в Кромах, в землю зарылись. Пушками земли не переворотишь.

– Как же все медленно у нас делается! – Годунов сокрушенно покачал головою, и шапка Мономаха съехала набок, сверкающий огонек на кресте замигал и погас. – Меня иной раз сомнение разбирает, живем ли мы все. Может, спим?

Борис среди своих позволял себе разговаривать в венце.

Сошел с трона, Федор тотчас покинул свой, меньшой, стоявший возле царского.

– Некуда деть себя, – шепнул Борис сыну, ловя ртом воздух, как задохнувшаяся подо льдом рыба, чуть не бегом выскочил из дворца на морозный воздух. И тотчас начал покашливать, но во дворец идти – как в немочь. Побрел к Ивану Великому, к дитяти своему, в небеса устремленному.

На крыльце колокольни, невзирая на холод, сидела, кушала пирожок с клюковкой провидица Алена. Борис запнулся, увидя юродивую, повернул было, но Алена поднялась навстречу, протягивая пирожок и уговаривая ласковым, теплым, как печурка, голоском:

– Скушай на прощание! Авось вспомнишь Алену. Скушай!

– Отчего же на прощание? – Борис смотрел на юродивую через плечо, приказывая себе уйти и не уходя.

– Кисленько, с ледяшечкой. Тебе-то, чай, жарко будет.

– Где жарко?

– Да там! – Пророчица вздохнула, и глупейшая улыбка расползлась по мокрым ее губам.

– Что ты такое говоришь, Алена? – укорил юродивую Борис.

Она уронила пирожок в снег, подняла, ткнула царю в руки.

– Ешь! Скоро уж ничего тебе не надо будет.

– Скоро?

– Скоро.

Алена заплакала и села на ступени. И Борис заплакал. Такой он был старый, так дрожал, что у Федора губы свело до ломоты – ни слова сказать, ни всхлипнуть.

– Озяб! – испугался Борис за Федю. – Пошли, царевич мой милый, пошли. А ты, Алена, помолись за нас. Помолись, голубиная душа.

И стал перед пророчицей на колени.

– Богом тебя молю! Открой! Где место моей душе?

– Где ж царю быть? Он на земле в раю и на небе тоже, чай, рядом с Иисусом Христом.

– Не утешай меня, Алена. Я один о себе знаю. Молись за меня.

И косился, косился на пирожок с клюковкой.

15

Миновала зима. Смыло снег мутными потоками. Опережая дождевые тучи, летели на гнездовья птицы.

Борис Федорович, глядя из окошка в сад, на стайку синиц, облепивших голую яблоню, засмеялся.

– Нет уж, милые! Ваше время кончилось. Летите с Богом в темные леса. Нам соловушку послушать невтерпеж. Кладовые были отворены. Обеды пошли, как в былые времена, воистину царские, без чудачеств.

– Много ли Самозванец достиг? Чинами сыплет, как поле сеет! – Борис за столом был весел, глаза умные, в лице сполохи наитайнейших мечтаний и уже содеянного. Понравилось сказанное, повторил: – Как поле сеет! А кто прельстился? В бояре сиганул! В ближние! Кто в канцлерах? Богдашка Сутупов! Хранитель царской печати. Да он у нас перья чинил, и то плохо. Били дурака. Роща-Долгорукий, Гришка Шаховской, Борька Лыков, Измайлов, Татев, Туренин. Ну еще какие-то Челюсткин, Арцыбашев. Вот и вся свита. Роща в плен попал. Лыков присягнул, голову спасая. Да и прочие.

Борис говорил, а сам все ел, ел. Соскучился по хорошей пище, по вину, по застолью с умными людьми, умеющими слушать, беседовать о предметах, достойных царского внимания.

За столом были Федор, доктора, учителя Федора, офицеры из немцев.

– Весна оживила меня! – Борис отпил глоток фряжского вина, наслаждаясь букетом. – Жить бы этак, отведывая сладкого и сравнивая одно с другим. И многие, многие живут в неге, ища удовольствий. А нам иное. Иные времена. Ну да ладно. Весною землю метут, вот и нам надо весь мусор метлою по сторонам, чтоб чихали те, кто тряс мешки в нашу сторону.

Борис выпил еще одну чашу, за своих гостей, и встал из-за стола.

– Мне гороскоп из Англии привезли. – Борис лгал, гороскоп ему составили в Москве, астролога из Ливонии доставили. – Звезды указывают мне открыть глаза и поглядеть, кому доверяю водить войска. Оглядитесь и вы, друзья! Мне нужен от вас добрый и ясный совет.

«А вечером позовет ворожею Дарьицу, – подумал Федор. – Дарьица ныне сильнее Думы».

Послеобеденный сон для Федора был густ и тяжел. Просыпался, как камнем придавленный.

И на этот раз и камень был, и на ногах путы, но еще и голос:

– Федя! Умираю!

С подушки отца одни глаза. Кинулся к страже, к слугам, к матери.

Первыми примчались бояре. Потом уж врачи. За врачами – священство.

Патриарх Иов, приблизясь к постели, спросил государя:

– Не желаешь ли, чтоб Дума при глазах твоих присягнула царевичу Федору?

Борис дрожал. Кожа его отошла от тела и шевелилась, исторгая смертный пот.

– Как Богу угодно! Как народу угодно! – Нашел глазами Федю. – Ах, не сказал тебе…

И провалился в забытье.

Врачи, похлопотав над умирающим, уступили место монахам.

И вот уже не царь лежал на лебяжьем пуху, но схимник Боголеп.

Борис очнулся, увидел себя в черном, со знаками схимы, и глаза его сверкнули сумасшедшей радостью: перехитрил! Сатану перехитрил!

И тотчас лицо озарила печаль. Печаль о бессмысленности всего, что возвышает человека в жизни и что для вечности гири, тянущие в пропасть, в сумерки пустоты, где нет Бога.

Мария Григорьевна, стоя рядом с Федором, принимала присягу бояр и священства, себе и сыну, и, когда недолгая цепочка иссякла, постояла у постели, любуясь мужем своим.

– Царь! – вырвалось у нее из души. – Царь!

Гора лжи

В персидском, цвета зимородка, халате, на персидском ковре перед татарским мангалом с ароматическими углями, с шелковой китайской подушкой под боком, возлежал, щелкая бухарские фисташки, боярин Петр Федорович Басманов.

– Корова коровой и вздыхает-то по-коровьи! Не пускать их больше никого! – Басманов капризничал, и ему были приятны его капризы.

К нему тащатся по колено в грязи, под ветром, под осатанелым дождем, к нему, к новоиспеченному боярину.

Кто самих-то выпекал? Не Борис ли Федорович?! Мерзавцы! Все мерзавцы!

Князь Дмитрий Мосальский, который только что коровьей трусцой утек от опасного Басманова, разговоры свои на ухо шептал. Разразись беда – донесет, свои воровские слова на Басманова навешает.

– А дело-то уж решенное.

Перед Мосальским в землянке второго воеводы Большого полка были Михаил Глебович Салтыков по прозвищу Кривой, Иван Васильевич Голицын, псковский воевода Петр Никитич Шереметев. Приходили по двое, по трое от тульских дворян, от каширских, алексинские были. И все с намеком: не поклониться ли природному государю Дмитрию Иоанновичу – тогда и войне конец?

Встала перед глазами толстая, потная рожа Андрюшки Телятевского.

– Эх, Федор Борисыч! Федор Борисыч! Батюшка твой – не в пример тебе, задабривать был мастак. А главное – того ласкал, от кого проку больше.

То было правдой. Басманова Борис Годунов озолотил – деньгами, поместьями, боярство пожаловал. Всей заслуги – не сдал Самозванцу Новгород-Северский. А вот Федор Борисович не посмел, себя спасая, послать Басманова под Кромы первым воеводой. Дума первенство отдала родовитому Катыреву-Ростовскому. Басманов лишь в товарищах. Такое еще можно было стерпеть. Но когда Семка Годунов беспечным своеволием, мимо Думы, мимо вдовы-царицы и уж конечно не спросясь умненького царя-книгочея, пожаловал зятя своего Андрюшку Телятевского воеводой Сторожевого полка, взыграли бесы в крови. Позабыл, видно, Семка, чьей он породы – Петр Басманов.

Ярость сорвала боярина с ковра, прошел за занавеску к Микешке.

– Воды!

Микешка, огромный детина, пробудясь от дремы, вскочил с лавки, черпнул ковш воды, подал.

– Умыться, дурья башка!

– Да ведь ночь, Петр Федорович.

– Лей!

Подставил руки, плеснул воду в лицо.

– Еще давай!

Махнул поданным полотенцем сверху вниз, опять к мангалу, сладким восточным духом дышать. Горько было и пусто.

«Кому служить? Безусому царю? Марии Григорьевне? А не прошибают ли царицыну шапку Малютины козлиные рога?»

Петр Федорович не догадывался вспомнить, какие рога были на голове деда-опричника, боярина, дворецкого, любимца Иоаннова, и какие у отца-опричника, Иоаннова кравчего.

Отца замучил в тюремном застенке Малюта, батюшка Марии Григорьевны, дедушка Федора Борисовича. Великий был затейник придумывать мучительства.

Кипело в душе Петра Федоровича, как в кромешной дегтярной яме. Но коротка была его память. Мог бы, поднатужась, и за дедушку обидеться. Дедушку, угождая Грозному, пытал и казнил батюшка.

– За того, кто вернул меня и род Басмановых из небытия, живот положить не жалко. И я ли не служил Борису? Но стоит ли умирать за господина, который не смеет защитить честь слуги? – Так складно придумалось, что совесть поутихла и на место стала.

Басманов, приехав под Кромы, узнал о тайноходцах, шмыгавших от князя Василия Васильевича Голицына в Путивль, к расстриге, и от расстриги к боярам, к дворянам, к посошным мужикам, забранным в войско.

Скоро понял: на него все смотрят, от него ждут, куда оглобли заворачивать. Как он, так и все.

Стоило ему вслух сказать, что не дело мужиков от земли войной отваживать, весна, сеять пора, как тотчас и пошли к нему… А вот Василий Васильевич не торопился пожаловать. Брат его Иван сам по себе приходил.

Воздух, мокрый, пахнущий погребом, качнул пламя догорающей свечи.

– Не князь ли Голицын? – Басманов, заранее улыбаясь, поднялся с ковра.

– Нет, – ответил Микешка, – рязанцы Ляпуновы, Захар и Прокопий.

Басманов в досаде сел было на ковер спиной к двери, но тотчас и опамятовался: братья Ляпуновы люди пылкие, где они, там и толпа.

Вошли, стали на пороге, ожидая приглашения. Один высок, косая сажень в плечах. Борода русая, глаза серые, радостные, под черными бровями играючи горят, нос аккуратный, губы розовые, щеки румяные – любая молодица красоте позавидует.

Другой в плечах о двух косых саженях, ниже на голову, живот прет, как бочка, но грудь бочастее, железного панциря налитее.

– Захарий Ляпунов, – пророкотал тот, кто был ниже.

– Прокопий, – сказал второй и тоже не покланялся, лишь глаза ресницами прикрыл.

– Садитесь на ковер. Лавками не обзавелся! – И крикнул: – Микешка, неси!

Микешка тотчас явился и поставил на ковер круглый татарский поднос с кусками холодной баранины, с караваем, с чарами для водки и саму водку в просторной сулее.

– Выпейте с мокрени. Холодно, чай.

– Холодно, – согласился Захар, наливая питье себе, брату и хозяину.

– Слышь! – сказал Прокопий, уставя глаза на все десять перстней на руках Басманова. – Слышь! Говорят, царевич к королю подался.

Басманов выпил водку и принялся закусывать. Прокопий не пил, ждал ответа.

– Врут, – сказал Басманов, переставая жевать.

– Говорят, что не истинный царевич-то! Говорят, что это змей, вражий дух, прельстивший всю землю.

– То вонь телятевская! По запаху чую! – вспыхнул злобой Басманов.

– Ну, коли так… – Ляпуновы выпили водку и взяли по куску мяса.

Ели, пили и ждали, что скажет им Басманов, и того стали разбирать веселость и приятство – сидеть за трапезой со столь простецкими на вид, но зело хитрющими рязанцами. И тогда он сказал:

– Ко мне тут многие ходят, а я до сих пор не знаю, что сулит нам всем царевич Дмитрий Иоаннович, природный русский государь.

Захарий ткнул тяжеленной, как у Ильи Муромца, десницей в сторону брата.

– Меня уж два раза секли, пусть он говорит, несеченый. – За что же секли-то?

– Один раз местничался невпопад, другой раз получил от Бориса Федоровича за казаков. Посылал на Дон свинец, селитру, серу, панцирь да шапку железную.

– За наше дело сечь не станут, – проиграл глазами Прокопий, – повесят.

Достал из-за пазухи письмо.

– Почитай, коли не читал, Петр Федорович.

«Знайте, – писал Самозванец в грамоте, – буду в Москве, как на дереве станет лист разметываться. Вас, бояр, войско и народ извиняю, что присягнули Годунову, не ведая злокозненного нрава его и боясь мести его, ибо при брате нашем царе Федоре владел он, нечестивец, всем Московским государством, жаловал и казнил кого хотел, а про нас, прирожденных государя своего, не знали, думали, что мы от изменников наших убиты. Награды будут всем, кто нас не забыл и станет служить, как служили отцу моему, царю Иоанну. Изменникам – гнев мой, и гнев Божий, и поношение всякое, и казнь страшная».

– А верно ли, что он истинный царевич? – спросил вдруг Басманов.

– Коли бы Дмитрий Иванович не был тем, кто есть, зачем нам было к тебе приходить, – по-медвежьи прохрипел Захарий.

Прокопий, опрокинув глаза в самого себя, сказал иначе:

– Царь Борис силою всю зиму продержал нас здесь, в болоте. Через неделю-другую мужики не посеют поля – опять голоду быть.

– Что верно, то верно. – Басманов разлил остатки водки. – Чтоб спалось лучше. А завтра поутру запалите в лагере все, что горит, и порешим дело к общей пользе.

За Ляпуновыми дверь еще не затворилась, пожаловал-таки человек от Голицына, дворянин Мишка Молчанов, принес договорную запись с Дмитрием Иоанновичем. Одной только ненависти к Годунову, к равному им, но правившему ими, с лихвой боярам хватило запродать престол «царевичу» не задорого. Всего и просили, чтоб бояре остались при своих землях и почестях и чтобы он, природный государь, уберег на Руси православную веру да не пускал в Боярскую думу иноземцев. Во дворце пусть служат, можно и поместья раздать, и города, коли много порадели государю, пусть костелы поставят, коли захотят по-своему молиться. Лишь бы не писать их в книги, чтобы не местничались с русскими родами, не теснили исконного благородства.

– Пусть утром готов будет твой князь, – наказал Молчанову Басманов и, отпустя дворянина, прежде всего сжег воровские грамоты Самозванца.

Утром первыми словами Петра Федоровича была не молитва.

– Не оценили вы меня, Малютино семя, оценит он, семя Иоанново!

Микешка был уж вот он, по сапогу в руке.

Утром 7 мая 1605 года в царевом лагере под Кромами вспыхнули пожары и поднялась такая бестолочь, словно все пятьдесят тысяч войска встали не с той ноги.

На виду воевод, и стрельцов, и дворянской конницы – по наплавному мосту в казачий лагерь атамана Корелы ушел боярин Басманов с тремя-четырьмя сотнями верных ему рейтар.

– Басманов! – не верил глазам своим атаман Корела. – Неужто наша взяла?!

– Не взяла ваша! Не взяла! – вспыхнул норовистый боярин, указывая на развернутые знамена и на железный блеск панцирей. То построилась, ожидая приказаний, немецкая наемная пехота Бориса Годунова.

Весь же лагерь превратился в муравейник. Люди снова туда-сюда, и было бы то беганье бессмыслицей, когда б не совесть. Со своей совестью мыкались дворяне, стрельцы, посошное мужичье.

Два крика стояло над лагерем. Один крик: «Да хранит Бог Дмитрия!», другой крик: «Да хранит Бог Федора Борисовича!»

Куда пристать? Кто из двух истиннее?

Презрение и злость были во взорах Басманова: презирал казаков, самого себя, но всего более гомонящую бестолочь царева лагеря, где одних пушек больше трех сотен. Позвал к себе доктора своего, немца.

– Поезжай к капитану фон Розену, скажи ему слово в слово: «Присягай законному государю Дмитрию Иоанновичу. Годуновы есть похитители престола его отца».

Проворные братья Ляпуновы с рязанскими, тульскими, каширскими дворянами сотнями захватили наплавной мост и держали его, призывая на помощь конницу Корелы.

Умные люди, не дожидаясь, пока их убьют, свои ли посошные мужики или свирепые донцы, садились на коней и – бог с ним, с добром, с провиантом, с оружием, – скакали прочь, во глубину России, домой. Пусть хватские люди разбираются, кто дороже на царстве, Дмитрий или Федор.

Князь Телятевский, видя, что дело Годуновых гибнет, а стало быть, и его дело, кинулся к пушкам.

– Стойте твердо! – уговаривал он пушкарей. – За государя! За Федора Борисовича! Щедрость Годуновых вам известна.

Пушкари стояли, да не стреляли. Им надо было приказать. Телятевский потел от страха, но так и не решился палить по своим, хоть и видел: ахнуть разок по наплавному мосту, все и разбегутся как тараканы.

Пушки промолчали, а казаки Корелы – вот они. Скакали по лагерю, награждая плетками бегущих куда попало, переставших быть воинами, сбитых с толку людей.

За Дмитрия или за Федора?

В цари Бог возводит, Богу бы и решать.

Князь Василий Васильевич Голицын, смело торговавший не своим престолом, когда дошло дело до себя самого, перепугался до медвежьей болезни и в конце концов приказал связать себя и везти к Дмитрию Ивановичу как бы силою.

Мятежников было вдесятеро меньше, но Телятевский и Катырев-Ростовский бежали в Москву, бросив полки, верные Федору Борисовичу.

12 мая в Путивль к царевичу Дмитрию пришло на поклон русское воинство: стольники, московские дворяне, дворяне городовые, дети боярские, жильцы, стрелецкие головы, полковники, купечество, кормившее армию, выборные от черных сотен, что были при лошадях, при обозах. Привел толпу поспешивших поклониться новому истинному государю князь Иван Васильевич Голицын.

– О государь! Прирожденный и праведный! Да сокруши же ты поскорее змеиное гнездо ненавистных всякому русскому человеку, скудоумных Годуновых! Обещался Бориска всех богатыми сделать – и все ныне нищи, обещался накормить голодных – все были голодны, как скоты, траву ели, кору драли хуже зайцев. Приди, государь, на Москву и возьми. Ворота сами собой распахнутся при виде тебя, солнца нашего! Войска, противостоявшие под Кромами, ныне соединились и ждут тебя!

Глаза тянулись к царевичу, ища в лице его истинное царское благоволение и величие, но более из любопытства: столько лет шепчут по всей Руси про этого человека, а он вот, потрогать можно.

Платье польское, переливчатое. Шапку ради гостей снял. Лоб, как у молодого быка, в обе стороны широк, волосы причесаны гладко, лен с медью. Возле носа две здоровенные бородавки. Нос над безусою губою увесистый, вроде мужицкого лаптя. Борода не растет. Лицо белое, словно под полом держали человека. А может, и держали, коли спасся от борзых царя Бориса. Глаза глядят прямо, ни цвета в них, ни искры. Тяжелые глаза. Руки толстые, одна висит чуть не до колена, другую за пазухой держит. Говорят, короткая.

Улыбнулся. И у всех полегчало на сердце. Милый, грустный человек стоял перед толпой. Сколько ведь пережито им? Ни детства не было, ни молодости. Ни отцовского наставления не знал, ни материнской ласки. Так зверьки лесные живут. От мамкиной титьки оторвался – и всем чужой, по чащобам хоронись, дрожи, покуда силы нет.

– Мы с матушкой моей, с царицей, со старицей Марфой, доброту поставили выше богатства и выше ума. Всякому совестливому человеку, какого бы звания он ни был, – наши сердца всегда будут отворены. Радуюсь, что народ мой правдою жил, правдою жив и, даст Господь, правдою удостоится жизни вечной.

Смахнул слезу короткою рукой и склонил голову, слушая радостный вопль:

– Радуемся, истинный государь! Истина водворяется на Руси! Радуемся!

Вся толпа, как один человек, разом опустилась на колени.

Придя к себе во внутренние покои, Дмитрий Иоаннович возлег на постель, не снимая сапог. Лицо его было бледным, пот сочился по опавшим от бессилия вискам.

К нему тотчас пожаловал иезуит Лавицкий.

– Они узнали меня! – сказал Дмитрий Иоаннович. – Они кричали: «Радуемся!», но я по глазам их видел: лгут. Все лгут!

– Коли и лгут, так единодушно и с охотою! – возразил иезуит.

– Они убьют меня.

– Меры предосторожности никогда не лишни. Мы будем ставить наш лагерь в миле от лагеря твоих воевод. Твоих воевод, государь!

И, глядя в глаза своего подопечного, говорил по-польски, и по-латыни, и по-русски.

– Ты теперь государь! Ты есть истинный государь! Ты – надежда и опора русских.

Дмитрий Иоаннович явственно чувствовал: иезуит цепляет крючками его сокровенную душу и, окровавленную, тащит ее к себе, растягивает, как растягивают телячьи шкуры.

Русские и впрямь напрягали память друг перед другом, да не при третьем – упаси господи! – научены Борисом Федоровичем.

– Сдается мне, видел я его! Гришка! Гришка Отрепьев.

– Да хоть и Гришка! Куда теперь денешься!

Деваться было некуда.

И ликовали, когда государь являлся перед войском с поляками за спиной, и шли на Москву.

Царь Федор Борисович

1

Соловьи свистали. Заря румяней – соловьи нежнее. Уж не громада трелей, а раскрытая беззащитная душа перед всеми-то когтями да клыками… Отец соловьев ждал в апреле, а они чуть не весь май молчали.

Федору Борисовичу захотелось заплакать, но вдруг, как со дна омута, всплыл предутренний его сон.

Будто во всем дворце, во всей Москве, во всей России – он, Федор Борисович, один. И кто-то должен прийти и схватить его. Он бежит и на лугу, в кремлевских своих садах, изнемогши от бега, оборачивается одуванчиком. А по лугу ходит мужик с косой. Коса, как змея, свистит, железное жало ближе, ближе, и вот оно…

– Одеваться! – крикнул Федор Борисович, желая тотчас на люди, чтобы жизнью зажить нехороший сон.

На зов никто не откликнулся. Очень уж рано. Постельничие спят, и стража небось тоже спит. Никак не привыкнут подданные к новому царю – ранней птахе.

Федор Борисович поглядел на большие стоячие часы – четыре. Ровнехонько четыре. Кто его заставляет пробуждаться в самую сонную сладость?

– Царство спит, а царь бодрствует. – Федор Борисович улыбнулся серебряным зверятам, примостившимся на верхней крышке часов, – медведю, двум обезьянам, четырем попугаям. Часы поднесли 27 мая 1597 года, когда ему было восемь лет. Поднес посол германского императора Рудольфа Авраам Доне. То была первая, потому и памятная служба. Отец назначил ему встречать посла в сенях, спрашивать о здоровье, вести в горницу. Отдаривал он посла на отпуске соболями, куницами, да еще двумя живыми соболями, да еще белым кречетом…

– Соболики-соболики, живы ли, здравы ли? Где ваш дом золотой, где льете слезки серебряные по матушке-родине, по Сибири-государыне?

Слова слетали с губ бездумные, как птичий щебет.

Федор Борисович вышел из кровати своей царской, скинул через голову длинную, до пят, ночную рубаху и стал – взрослый голенький мальчик, потому что без одежды никак не разобрать, кто царь, кто боярин, а кто – нищенка.

Стыдясь наготы, Федор Борисович торопливо натянул денное платье и сделался тем, кем был по вожделенному хотению отца, по воле Божией, – царем, государем, великим князем всея Руси.

Опустился на колени перед иконами, читая любимую молитву:

– «Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое; победы православным христианам на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство».

Отец так и заблазнил перед глазами.

Вспомнил отца – пожалел мать. Исхудала, почернела. То мечется, с горящим взором, помыкая слугами, то тише ангела, с глазницами, полными слез.

– Господи! Не наказывай.

И чувствовал: душа столбиком стоит. Душа знает, чему не миновать.

2

Стараясь не шуметь, отворил дверь, чувствовал на себе скрытые взгляды мнимо спящих слуг.

По этим взглядам он знал о себе и о своем будущем больше, чем от лукавого астролога. О, как смотрели на него в тот день, когда из-под Кром прибежали, бросив войско, князья Катырев-Ростовский да Телятевский. От тех взглядов сердце задрожало, как слезинка, и оторвалось. Он слышал в себе, камешек ударился о камень. Душа помертвела, осушенная, так осушают руку, не соразмерив удара по тому, что незыблемо.

В домашней церкви ни священника, ни служек, но это он любил. Прийти раньше всех, зажечь свечи и лампады. От свечи лики святых оживали, и он опускал глаза. Святые смотрели на него, как смотрят теперь слуги, и он не хотел правды.

– Доброе утро, ваше величество.

Словно солнышко в глаза попало, улыбнулся, повернулся.

– Ксеня!

Говорят, солнце и месяц раз в году только и встречаются. Они, брат с сестрой, видят друг друга каждый день, да все на людях, в церкви, а встречаются впрямь как солнце с месяцем.

Ксения была в ферязи из нежно-розовой струящейся объяри, расшитой легкими узорами из речного русского жемчуга.

– Вот уж истинно – заря! – порадовался красоте сестрицы Федор Борисович.

– Заря, да вечерняя, – сказала Ксения.

– И впрямь вечерняя! Вот камешек голубой – ну как звездочка! – И вдруг понял, Ксения о другом сказала, смутился.

Хотел взять за руку и оробел: прилично ли мужчине, хоть и брат, прикасаться к женщине? Пересилил-таки себя. Рука сестры была холоднее льда. Охнул от неожиданности, и тут у него вырвалось потаенное, о чем думал и дни и ночи:

– Нас убьют, а мы ведь ни в чем, ну совсем ни в чем…

Глаза у Ксении стали так широки, что он увидел душу ее. Принялся говорить, говорить, как не говорил ни разу за все свои шестнадцать лет:

– Если бы мне было двадцать, да хоть девятнадцать! Но я для них – отрок. Пустое место. Они все только о себе и думают. Что им государство? Что им народ? Они унижались перед отцом. Господи, как гадко, как подло они унижались! Но разве он их сделал такими? Они иначе и не умели жить. Покажи им на собачью блевотину – вылижут. Да еще местничаться станут, кому первому!.. Они все такие. Ксения, они все такие, кто в Кремле и вокруг Кремля! – Он подошел совсем близко, и его собственное жаркое дыхание отражалось от ее лица и обжигало его. Он говорил, как горел. – Я бы все это переменил. Не подлые, но умные стали бы вершить дела государства. Не переменчивые, хуже полой воды, но чистые и честные, как алмаз, были бы в почете и на самых высоких местах… Они собрали стотысячное войско и не умеют одолеть десяти тысяч! Что же это за царство, если оно побеждать не привыкло, а привыкло побои сносить! Ксения, может, и к лучшему, что нас убьют?! Разве не позор государя править страной, где все позорное и постыдное в славе и все честное в ссылке?

– Федя! – Слезы катились из глаз Ксении. – Но почему же… Да как же… Не посмеют!

– Посмеют… Я ведь еще не помазан… Они поторопятся… Мы с тобой одни да еще мама с нами. Даже Катырев-Ростовский, даже Телятевский бросили нас.

– Но ведь столько Годуновых…

– На Годуновых всех собак царства спустили. У нас войска нет… Я, Ксения, смотрю на стражу и вижу – они берегут нас не для жизни. Жизни у нас совсем уже не осталось… Они берегут нас… для смерти.

Ксения взмыла черными собольими бровями.

– Федя! Федор Борисович! Государь! Об ином думай. Не надо ждать… Позови к себе… других людей… Ты так хорошо говоришь о честных людях. Позови же их! Они спасут… Только не кличь беду на свою голову… Богу помолимся! Богородице!

Она рухнула на колени, и он опустился рядом, лег лицом на яшмовый, каменный, но ласково теплый пол.

– Федя! – шептала Ксения. – Ты, наверное, сон недобрый видел. Ты – помолись! Господь милостив! Не так уж и плохо все. Разве не побили вчера солдат Самозванца?..

Передовую шайку Самозванца и впрямь развеяли одним ударом. Матушка, Мария Григорьевна, схватясь за эту победу как за соломину, в колокола приказала звонить. Звонари весело звонили, порадовали народ. Но вчерашний день миновал, а чему быть нынче – неведомо.

Зажигая свечку перед иконой Иоанна Предтечи с житием, загляделся Федор Борисович на клеймо, где на блюде лежала отсеченная голова Крестителя.

– За убитого, за невинного – невинного убьют.

– Ты про что?! – снова испугалась Ксения.

– Сам не знаю, с чего так сказалось…

Жилки на прозрачных висках Федора Борисовича затрепетали – то заплескалась кровь по телу, как свет по листве. В самые зрачки поглядел Ксении.

– Кровью крови не смыть… Господи! Господи! А если отец не трогал агнца? Невинно пролитая кровь наша на всех тогда ляжет. На всю Россию, на нерожденных, из колена в колено, до самого Страшного суда…

И тихо вскрикнул – не увидел, не услышал, как вошла в церковь матушка.

Тревога иссушила Марию Григорьевну, она похорошела, помолодела. Но мутный неживой свет на черных глазах осаждал в человеке расположение и доброжелательность. Собаки от взгляда Марии Григорьевны глухо рычали, перебирали лапами, отводя и опуская морды.

– Я за патриархом послала, за боярами, чтоб шли на Лобное место! – сказала Мария Григорьевна. – Пусть возьмут под руки Ваську Шуйского да выведут перед народом. Пусть под крестом скажет, кого в Угличе хоронил…

3

Псаломщик Аника, отслужа обедню, навешивал на окна новые кокошники, с птицей о двух головах, с распростертыми крыльями во весь кокошник. Прошлым летом по обязательству, чтоб Бог сына послал, ходил на озеро Светлояр, под водами которого град Китеж до лучших времен сокрыт. Там, в деревеньке, и приметил удививший его узор.

– Оглох?! – накинулся на Анику сосед его дьякон Лавр. – Колокола на Красную созывают!

– А что сдеяться могло? Чай, нигде не горит. Царь тоже небось не помер. Молоденький.

– Уж лучше нас с тобой знают, зачем зовут.

– Попрыгуч ты, отец дьякон, как блоха.

– А ты, господи помилуй, все равно что камень лежачий. Ему под бок нальют – не пошевелится.

Спешащие по улице люди ухмылялись. Блоха-дьякон величиною и степенностью был как Успенский собор, а лежачий камень – псаломщик – комарик и комарик.

С места не сошли, пока не сказали друг другу все обидное, что язык знал. Прибежали на площадь в мыле. Народу – тьма, но Лавр, как сошкой, прошел толпу до самого Лобного места, под стрелецкие бердыши. Достал из-за спины Анику, поставил перед собою, чтоб тому и видно было, и слышно.

Белая шелковая борода патриарха Иова лилась по ветру, но даже сильный с Москвы-реки ветер не румянил белое неживое лицо. Большие уставшие глаза болели от весеннего света, и по гладкому серебряному лицу катились неудержимые старческие слезы.

Успенский патриарший архидьякон, подняв орарь, возгласил великую ектению:

– Миром Господу помолимся!

Патриарх благословил народ, поворачиваясь на все четыре стороны. Люди истово крестились, весело восклицая – Господи, помилуй! Господи, помилуй!

На помост вынесли московские святыни – икону Владимирской Божьей Матери и Животворящий Крест.

И сказал Иов молитву, которую не услышали, ибо шикали друг на друга, прося тишины. Умолкла наконец площадь, затаила дыхание, сели птицы на купола и крыши, и даже ветер, обрывая полет, лег на толпу и в ноги толпы.

– Отойди, Сатана, от меня! – сказал Иов совсем негромко, но и Аника и Лавр почуяли на спинах своих мурашки. – Избавь, Господи, меня, пастыря, и пасомых мною овец от многой лжи, которая в нас! Ныне на престоле юный, безгрешный, пресветлый государь Федор Борисович. Научимся от него чистоты его. Как камень держит утопленника под водою, так держит нас всех за ноги в волнах лжи ложь о святом убиенном царевиче Дмитрии. Да воссияет истина. Истиной разгоним тучи, заволокшие небо над пресветлым Русским царством.

– Осатанели, святейший! Воистину осатанели! Помолись за нас! Помолись! – запричитала толпа, тронутая словом мудрого патриарха.

– Да простит нам Господь грехи наши! – ответил Иов. – Зову на сие высокое место боярина и князя Василия Ивановича Шуйского. Он хоронил царевича. Пусть скажет нам всю правду, какая она ни есть.

Из толпы бояр, стоявшей у Лобного места, семеня, вышел старичок. Суетливо оглядываясь, споткнувшись на каждом порожке, выбежал на помост всем на погляд.

– Народ! Москва! – крикнул он тоненько, вскидывая руки к куполам храма Василия Блаженного. – Да не даст мне опоганить уста мои ложью ангел мой и покровитель святой Василий-правдивец!

Лавр нагнулся к уху Аники и шепнул басом:

– Соврет, вьюн!

– Своими руками, этими руками! – Шуйский вскинул над обнаженной, лысой, остренькой, как локоть, головкой румяные ладони. – Этими руками клал во гроб святого агнца Дмитрия Иоанновича. На том и крест целую.

Плача, кинулся к патриарху, припал к руке. От патриарха перебежал к кресту, который поднес ему для поцелуя архидьякон. Поцеловал трижды, озираясь после каждого поцелуя на толпу. От креста метнулся к иконе и ее, великую, пресветлую, зачмокал многим чмоканьем.

– Да спасет нас Господь! – отирая слезы с лица, по-птичьи крикнул патриарх и снова благословил народ.

– Царь-то у нас, молитвами Царицы Небесной, – чистый ангел. От лица свет так и прыщет, сама видела! – умилялась дородная баба, стоявшая рядом с Аникой и Лавром.

– Царевна Ксения, ярочка кроткая, тоже как от света рожденная! – откликнулась сударушка, личиком круглая, глазами ласковая.

– Господи! Все ты нам дал и даешь, чего еще-то нам надо, бесстыдникам?! – рассердилась вдруг дородная баба и тоже вдруг прослезилась. – Пошли государюшке нашему крепости да крепких слуг.

4

Государь в это самое время сидел в Грановитой палате на троне отца своего и, не показывая вида, что изнывает, дожидаясь известий с Красной площади, обсуждал дела житейские, богоугодные.

Бояре все были у Лобного места, но в палате присутствовали думные люди, приказные дьяки, дворцовые чины.

Государь спросил, сколько по всей России нищих, а если это неизвестно, то сколько нищих в Москве.

– Да ведь на каждой паперти просят! Церквей же в Москве сорок сороков, – ответил думный дьяк Власьев.

– Среди просящих милостыню немало корыстных людей, людей, промышляющих подаянием! – возразил государь, черные внимательные глаза его не скрыли озабоченности. – Я хочу знать, сколько в Москве, сколько во всей России бездомных, не имеющих постоянного куска хлеба людей. Я хочу избавить бедных от бедности.

– На всех, государь, никакой казны не хватит! – с улыбкой взрослого человека ответил Власьев.

– Верно, Афанасий Иванович, раздачей денег бедность изжить невозможно. Для людей неимущих, а потому постоянно праздных нужно работу найти. Раздавать деньги, никак не заработанные, – значит, приучать народ к безделью и попрошайству. Куда полезнее на эти же деньги построить деревни, купить землю, снасти, занять праздных всяческим рукоделием. Дума об этом имела рассуждение?

– Нет, государь! Дума большие дела разбирает, царские.

– Но разве это не царское дело – избавить царство от праздности, отучить народ от нищенства? Нет, господа, это дело большое. И мы им займемся прежде всех других дел. Мария Григорьевна глядела на сына через потайное окошечко. Глядела и обмирала от счастья и от смертной тоски.

Сын был прекрасен, и слова его были словами – царя. Великодушного, великомудрого. Но у него, юного заступника Добра и сеятеля Света, не осталось ни войска, ни народа. Народ в который раз отвернулся от своего счастья. Мария Григорьевна знала, что на Лобном месте Шуйский вел себя хорошо. Люди разошлись довольные, но сердце изнемогало от мысли, которая грызла и душу и плоть, ничего уже не пугаясь, без передыху. Донесут ли москвичи довольство и добрые чувства хотя бы до порога домов своих? Москвичи – племя переменчивое, всякий ветер им хозяин, как траве.

– Меня очень тревожит темнота нашего священства, – говорил государь удивляющимся слушателям своим. – Я в Замоскворечье зашел позавчера в один храм. Там были дьячок и поп, а народу пять человек, детей столько же. Слышу, читает дьячок Евангелие. Одни слова понимаю, а другие нет, не слова с уст – звуки. Подошел ближе, а дьячок в книгу и не глядит. Спрашиваю: «Где читаешь?» Тычет пальцем в строку. «Но тут иное написано». – «А я, – говорит, – грамоте не разумею. Я на память Писание знаю. Как отец меня учил читать, так и читаю».

Дьяк Афанасий Власьев согласно закивал головой.

– Великий государь! Я в моей деревне попа уличил – десяти заповедей не знает. Не убий, не прелюбы сотвори, не укради, чти отца твоего и матерь твою, а дальше что в голову придет, то и брякнет.

– Надо учить народ, – сказал государь, опуская голову, но тотчас и встрепенулся. – Всей Думой умолим святейшего Иова, чтоб послал ученых пастырей ко всем невеждам.

Послышался шум за дверьми, двери отворились, и в Грановитую палату чинно вступили бояре, следуя за Иовом и Шуйским. На лицах благостное умиление, как на Пасху, когда, целуясь, прощают грехи друг другу.

5

И минул день.

Утром 30 мая государь с матерью царицей Марией Григорьевной, с царевной Ксенией стояли обедню в Благовещенской церкви.

Боярыни и боярышни, молясь Богу, поглядывали на государя Федора Борисовича. Стоял он перед иконой Спаса, златоликого, златоглазого, глядел в черные зрачки Его и ничего боле не видел, кроме этих черных глубин, где тайны жизни каждого человека, нынешнего и завтрашнего, где боль и грусть Бога о нас. Не молил, не просил Федор Борисович за себя, за царство, смотрел безутешно, покорный высшей воле. И уже не в храме стоял, а в темных зрачках Господа, как стоим мы всю ночь перед небом.

Боярышни, подглядывая за государем, обмирали, ибо красив был нездешней красотой. Не всякое смирение сиро.

Обедня половины не перевалила, как начались вдруг шепотки и стал храм пустеть. Царица Мария Григорьевна приметила это и, поведя бровью, подозвала к себе начальника, ведавшего соглядатаями.

– За Серпуховскими воротами большая пыль, – шепнул царице главный доносчик. – Народ говорит, царь Дмитрий к Москве идет.

Алые румяна на щеках Марии Григорьевны потрескались, как трескается земля от засухи. Желтизна проступила в трещинах, лоб стал желтым, глаза провалились в темень глазниц. Дрожащей рукой взяла за руку Ксению – набраться сил от ее молодости.

– С братом будь! – И кинулась в Грановитую – выталкивать бояр на Красную площадь.

По Москве толчея, галдеж.

– Куда?! – крикнул Аника, сидя верхом на крыше: старого конька менял на нового, узорчатого.

Дьякон Лавр поспешал из церкви, забыв разоблачиться.

– Ты все домишко охорашиваешь, а на Москву истинный царь идет!

– А ты куда?

– Хлеб покупать. Царя, чай, хлебом-солью встречают.

Всякие хлебы и всякие солоницы за единый час скупили москвичи и с караваями, с калачами, с пирогами потекли на площадь.

– Зачем собрались? – спросили людей бояре.

Толпа призадумалась.

Ни единого ответчика среди многих тысяч не сыскалось. Князь Туренин, взойдя на Лобное место, стал увещевать народ:

– Неужто вам не в радость иметь на престоле царя доброго и разумного? Вчера государь приказал боярам и думным людям деревни строить для бедных и нищих. Царь молод, но печется о народе, как зрелый муж, как отец.

Туренин говорил жарко, а толпа у Лобного места редела, и вот уж одни спины боярину и Кремлю.

– Господи! – вскричал, оставшись с матерью наедине, Федор Борисович. – За что они Дмитрия любят? Он же ничего не сделал для них! Никто в Москве его не слышал, никто не видел, а любят!

– Чернь! Они – чернь! – От ненависти Мария Григорьевна закрыла глаза, и кожа на подбородке тряслась у нее, как студень.

– Мама! Неужели моя любовь и мое всепрощение – пустое место для народа?

– Они – чернь! Чернь! Народ хуже камня. Камень от солнца теплым бывает, от мороза – холодным… Чернь мерзостна, как лягушачья икра…

Мария Григорьевна уткнула лицо в ладони и заплакала горчайше, и Федор Борисович, усадя мать на лавку, сидел возле нее и смотрел на распахнутую печурку, в которой лежала горка холодного, не убранного нерадивыми истопниками пепла.

6

31 мая поутру Мария Григорьевна в простой колымаге, одетая просто, закутавшись в выгоревший на солнце платок, проехала вокруг кремлевских стен, выходя, где были толпы, чтобы послушать крикунов.

На кремлевские стены царская стража втаскивала затинные пищали и пушки.

– По воронам собрались стрелять?! – кричали москвичи сурово помалкивающим солдатам.

– Чем стрелять-то будете, горохом?

– Коли по нас, так палите солью, чтоб на всю Москву была потеха!

Озорник встал к Круглой башне задом и, сняв портки, подбадривал пушкарей:

– Наводи, не щурься!

Малые ребята обрадовались и тоже порточки поскидали. Дурной пример – как поветрие. Ладно бы дети, даже бабы, заворачивая подолы, хулили Кремль и верных царю слуг голыми задницами.

– Не народ, а юродивые! – Марию Григорьевну трясло от гнева, от ненависти, от бессилия.

7

Пока матушка в народ ходила, царь Федор Борисович принимал в своей комнате пятерых из восьми поповских старост, сидевших в поповой избе у Покрова Богородицы на Рву, иначе сказать, у храма Василия Блаженного. Порядок этот завел еще в царствие царя Федора Иоанновича патриарх Иов. Под началом каждого старосты было по сорок и больше попов, старостам вменялось в обязанность следить за нравственностью священства и за точным исполнением службы и патриарших распоряжений. Перед каждой обедней попам приказано было петь молебны о вселенском устроении, о многолетии царя и царицы, о христолюбивом воинстве. Без надзора и попа нельзя оставить. Ленивые не только молебнов не пели, но службы служили вполовину. Начав крестный ход, уходили с него по своим делам. Старосты и те оказались непослушными, из восьми пришло к государю пятеро, и все пятеро признались, что о здравии царицы Марии Григорьевны и о его царском здравии половина московских попов не поет, а которые поют, тем бывают угрозы, иных били.

Федор Борисович слушал старост, и ноги его в алых сапожках мерзли. Он сжимал пальцы, и ему казалось, что пальцы на ногах у него длиннее, чем на руках.

– Сегодня Дума будет решать важное дело, ваше дело тоже будет решено, – пообещал государь, отпуская старост. – Да образумятся заблудшие. Вам же, добрым людям, дарю мое сердце.

Поспешил в Грановитую.

Двери палаты отворились – никого.

Федор Борисович не запнулся о пустоту. Прошел на свое место, сел. Поднял голову. Глаза его, строгие, честные, наполнились слезами от позора. Ни одного боярина. Палата, впрочем, была не совсем пуста.

Поднялась с лавок, стала у дверей стража. Подьячий не спеша очинял гусиное перо и, чтобы не глядеть на одинокого государя, глядел в коломарь, много ли чернил, разглаживал ладонями чистые листы.

Трон был широковат, царь сидел на нем чуть боком, навалясь на поручень. Предстояло решить дело Петра Федоровича Басманова и прочих изменников.

«Вот и не торопятся», – подумал Федор Борисович, утешая себя.

Отцовский звериный талант – знать наперед, кто стоит за углом и с чем, материнская чрезмерная ненависть ко всему, что может угрожать царственному гнездовью, перешли к Федору Борисовичу в столь полной мере, что превратились в нем в свою противоположность. Он все знал, но не мог превозмочь гордости своей, чтобы искать спасения, цепляясь за соломины. Он просто жил, пока ему позволяли жить.

– Дайте мне книгу, которую я вчера читал, – попросил Федор.

Ему подали «Летописец». Он открыл наугад и прочитал: «О выдающиеся среди мучеников! Наблюдайте за нами свыше! Раз уж вы изволили тогда пострадать за Церковь и за людей вашего Отечества…» То было «Похвальное слово Льва Филолога Михаилу и Федору Черниговским», убитым Батыем.

– Дайте мне другую.

Ему принесли иной сборник. Он открыл его, и глаза прочитали: «Притча третья. Вопрос царя после убийства Ихналита».

Повернул листы.

«В один из дней сказал ворон мышонку:

– Вижу, что дом твой близко от дороги, и боюсь я, что из-за меня обнаружат тебя и ты погибнешь. Я знаю место, удаленное от людей, где в изобилии рыбы и разной другой пищи. Есть там у меня приятельница черепаха, и я хочу, чтобы ты пришел туда кормиться и жить с нами…

Взял ворон мышонка за хвост и отнес его к источнику, в котором жила черепаха».

Задумался Федор Борисович. Ясно увидел, как ворон несет за тоненький хвост крошечного мышонка. Все дальше старое опасное жилье, вот она, чудесная черепаха, опустившаяся на дно источника, притворяясь камнем.

Стало так покойно вдруг, что он откинулся головой на спинку трона и заснул, удивляя стражу и подьячего.

8

Утром 1 июня государь Федор Борисович опять пришел в Грановитую палату. И была палата пустее вчерашней, ни подьячего, ни стражи. И сел государь на трон и сидел. И был он царем пустой Грановитой палаты.

Вспомнил вдруг, как принимали они с батюшкой посла короля Сигизмунда канцлера литовского Льва Сапегу. И другой день, 3 декабря того же 1600 года, когда вместе с боярами, уже без батюшки, начинал он переговоры со строптивым литовцем. Тогда Грановитая палата от многолюдья не казалась огромной, ему же, соправителю великого государя – воистину великого! – было только одиннадцать лет. А Сапега смирился, представил на рассмотрение Думы все свои хитрые условия вечного мира. И были в тех условиях статьи, которые Федор Борисович и теперь помнил, так они были необычны. Ввести одинаковую монету в Московском и Польском царствах. Иметь двойные короны! Польского короля при коронации должен увенчивать московский посол, московского царя – польский. Если же поляки изберут на царство московского царя, то ему жить попеременно – год в Кракове, год в Вильно, год в Москве.

– И все это отвергли, – сказал вслух царь Федор Борисович. – Боялись католиков. А они идут, ведут за руки Самозванца, и никому не страшно…

Бормотание в пустой палате походило на крысиную возню под потолком. Он замолчал. И смешон был сам себе за свое сидение, но что он еще мог поделать? Царское дело – на троне сидеть.

Дверь отворилась – матушка.

– Что ты безмолвствуешь?! Изменники Гаврилка Пушкин с Наумкой Плещеевым на Лобном месте читают воровскую грамоту!

– Я жду мою Думу.

– Бояр я выслала к народу против изменников говорить, а они Шуйского привели. Крест целовать.

– Шуйского? Он же целовал крест.

– А теперь перецеловал в иную сторону. В ножки народу кланялся. «Каюсь! Каюсь! – кричал. – Борис послал убить царевича Дмитрия, царевича подменили. Волохов зарезал поповского сына. Я хоронил поповича».

Федор Борисович будто вмерз в свой трон.

– Сынок, очнись! – подойдя к нему, гладила по голове Мария Григорьевна. – Бежать нам надо! Они – идут.

Но они уже пришли.

Ксения, спасаясь от грохота ног по всему дворцу, вбежала в Грановитую палату.

– Дочь! Образ Спаса возьми! – крикнула Ксении Мария Григорьевна, снимая с божницы Пресвятую Богородицу.

Они стали у трона с обеих сторон. Именем Господа и образами защищали от толпы государя своего.

Толпа, теснясь, заполняла Грановитую палату, не зная, как поступить.

– На клячу их! На моего водовоза да на Борискин двор! Ишь, расселись в царях! – осенило кремлевского водовоза, и все весело принялись исполнять сказанное. Тащили за руки царицу, царевну, били в бока царя. С Марии Григорьевны чья-то жадная рука сорвала жемчужное ожерелье.

К царскому крыльцу подогнали клячу с дровнями, с бочкой. Бочку поставили на попа. Царицу, царевну и царя погрузили возле бочки – дрова так не грузят. С гиком, с посвистами, улюлюкая, погнали клячу прочь от дворца. От ужаса и старости лошадь оступалась, в животе у нее ухало, она роняла котяхи и наконец стала и помочилась – под всеобщий бесовский восторг разгулявшейся толпы.

Мать, дочь, сын – вошли в прежний свой дом и заперлись в чулане, за спальней Бориса Федоровича. Сидели на свернутых пыльных коврах.

В доме было тихо, но подворье ходило ходуном. Ярыги нашли винный подвал, и такое там шло хлебово, что не всякий выбрался обратно. Одни были пьяны мертвецки, другие пьянецки мертвы.

Уже глубокой ночью Мария Григорьевна разбудила задремавшего на плече Ксении Федора Борисовича.

– Покушать не хочешь?

– Хочу!

– Пойдемте, детки, в комнаты. Чему быть, того не миновать.

– Неужто за нас заступиться некому?! – совершенно пробудясь, бросился к матери на грудь Федор Борисович. – Каждый москвич от батюшки или деньги получил, или хлеб.

– На доброе память коротка, – впервые за чуланное затворничество молвила словечко сестрица Ксения.

9

Москва осталась без власти, без призора. Только через десять дней явился под ее стены Дмитрий Иоаннович и объявил, что не займет престола своего отца, покуда будут живы те, кто его предал. Большинство гонителей покарал Бог, но Москва все еще не чиста, коли там похитители престола Федор Борисович и его мать Мария Григорьевна.

И поехали в стольный град, дабы очистить его от скверны Годуновых, князья Василий Голицын, Василий Масальский-Рубец, дворяне Молчанов, Шеферединов, дьяк Сутупов и стрельцы.

Усердные слуги нового царя, они прежде явились к патриарху Иову. Патриарх служил обедню, но старый опричник Шеферединов схватил святителя, когда тот вышел из Царских врат, поволок из собора – так и мешки-то не таскают – и кинул в крестьянскую телегу, приказав приставу везти с глаз долой, в Старицкий монастырь.

Потом самозваные хозяева Москвы вломились в дом, где коротали свои горькие дни царица Мария Григорьевна, царь Федор Борисович и царевна Ксения. Всех троих развели по разным комнатам и принялись за дело.

– А ведь я тебя сейчас удавлю. – Мишка Молчанов подходил к царице ухмыляясь, играючи веревкой, с каблука на носок переступая, из углов рта слюнки пальцами скидывая.

Мария Григорьевна не шелохнулась, лишь морщила лоб, вспоминая молитву к Богородице, но слова не шли, а стоял перед нею Борис, чернявый, кудрявый, молодой… Молчанов, кряхтя, набросил веревку на шею государыни, кинул конец стрельцам.

– Тяните, черти!

Юный Федор сколько мог отбивался от своих палачей. Его убили подлее нельзя, раздавили тайные его уды,[3] а потом еще и веревкой мертвого душили.

О Ксении приказа не было, ее не тронули. А вот о царе Борисе, о Годунове ненавистном, без приказа расстарались. Тело царя было выкопано из могилы в Архангельском соборе, брошено в дощатый крестьянский гроб, отвезено на Сретенку, в Варсонофьевский женский монастырь. Беднее в Москве не нашли.

Покойных, царицу Марию и царя Федора, в крестьянских же гробах выставили на улице на всеобщее обозрение. Князь Василий Голицын объявил народу:

– Царь и царица со страху опились зелья и померли. Царевна же едва жива.

Следы веревок на шеях говорили об иной смерти. Однако люди, хоть и пришли тысячами, – помалкивали. Плакали, прощения у покойных просили, но помалкивали. Гробы отвезли туда же, на Сретенку, похоронили как самоубийц, за стенами храма.

В тот июньский день бабочек слетелось – со всего белого света. Садились на цветы, на деревья, на телеги, на кровли, на лошадей, на собак. Трепетали возле куполов, под золотыми крестами, облепили купола Ивана Великого. А на людей не садились. Ни на старых, ни на малых. Одна только Алена-юродивая удостоилась. Так густо ее обсели, что и платья не надо. И все те бабочки были желтые, как морошка.

Самозванец

1

Сверкая панцирем, но еще более улыбкой, прискакал Жак Маржерет – командир передового охранения.

– Путь безопасен, государь! Москва в ожидании вашего величества!

Что-то озорное, что-то дурашливое мелькнуло в лице Дмитрия. Чуть склонил голову, прикусил губу и, оглаживая крутую драконью шею коня, шепнул ему на ухо:

– А ведь доехали!

Конь задрожал, по тонкой коже, как по воде, побежала зыбь, да и сам Дмитрий покрылся мурашками с головы до пят – то нежданно ударили колокола надвратных башен. Звон перекинулся на окрестные колокольни. И шествие, оседлав эту тугую, нарастающую волну, потекло под рокочущими небесами в пучину ликующего града.

Испуг прошел, но дрожь не унялась.

Золотые кресты частых куполов обступали со всех сторон и смыкались за спиной в крестную стену. В сиянии крестов была такая русская, такая прямодушная серьезность, что знай он, как они могут стоять в небе, московские кресты, – отступился бы от своего…

– Вернулось солнце правды! – взыгрывали басами заранее наученные дьяконы, друг перед дружкою похваляясь громогласием и громоподобием.

– Будь здрав, государюшко! – вопил с крыш и колоколен веселящийся народ.

– Дай тебе Бог здоровья! – приветствовали женщины с обочин дороги, все как одна лебедушки: крутогрудые, щеки пунцовые, глаза, с закрашенными ради великого праздника веками, – черным-черны.

Дмитрий сначала пытался отвечать:

– Дай Бог и вам здоровья!

Но где же одолеть тысячегорлую радость и литое многопудье колоколов. Он только изображал, что отвечает, шевелил губами, не произнося ни единого слова.

Было 20 июня, жара еще не поспела, тепло стояло ровное, доброе. Облака, как разлетевшийся одуванчик, солнца не застили, а только указывали, какое оно высокое и синее, русское небо.

Государь Дмитрий Иоаннович миновал живой мост перед Москворецкими воротами и уж на площадь вступил, как сорвалась с земли буря. Вихрь взметнулся до неба и, пойдя на Дмитрия, на его войско, толкал их прочь. Кони стали. Дмитрий Иоаннович, не перенеся пыли, отвернулся от русских святынь и, попятив коня, укрылся за железными спинами польской конницы.

– Помилуй нас Бог! – перепугались люди: знамение было недоброе. – Помилуй нас Бог!

Ветер дул какое-то мгновение, погода тотчас утихомирилась, порядок процессии восстановился, и к Лобному месту Дмитрий Иоаннович подъехал впереди шествия. Здесь его ожидало духовенство с иконами, с крестами. Раздались возгласы благословения, а он все еще не сходил с коня. Конь дергал узду, перебирал ногами и, пританцовывая, относил всадника в сторону – не нравился запах ладана.

Наконец Дмитрий Иоаннович соблаговолил спешиться, кинув поводья Маржерету. Поднялся на Лобное место, стряхнул с одежды пыль, отер ожерелье, камешек за камешком, и только потом чмокнул, не глядя куда, икону, с которой на него надвинулись иерархи. Тотчас отпрянул – кто их там знает? – торопливо вернулся к коню. Опамятовался, прошел мимо, ближе к собору Василия Блаженного, к толпе народа, теснимого строгой охраной. Скинул шапку, принялся креститься, кланяясь храму, людям, Кремлю, плача и восклицая:

– Господи! Слава тебе, Господи, что сподобил зреть вечные стены, добрый мой народ, милую Родину!

Люди, смутившиеся бурей и уже подметившие – благословение не умеючи принял, икону не в край поцеловал, а в сам образ, шапку не снял! – теперь, радуясь слезам царя, простили его оплошности (от такой радости грех головы не потерять!), плакали навзрыд, соединясь сердцем с гонимым и вознесенным, кем же, как не Господом Богом!

Царь двинулся в Кремль. Двинулся и крестный ход, с пением древних псалмов, но тотчас польские музыканты грянули в литавры, в трубы, в барабаны. И, хоть музыка была превеселая, зовущая шагать всех разом, священное пение было заглушено, священство посбивалось с напева и умолкло.

В кремлевские соборы Дмитрий заходил, окруженный поляками. Поклонясь гробам Иоанна Васильевича и Федора Иоанновича, поспешил в Грановитую палату, сел на царское место.

На него смотрели затая дыхание, а он был спокоен и распорядителен. Подозвал Маржерета и ему сказал первое свое царское слово:

– Смени всю охрану. Во дворце и во всем Кремле. Пищали держать заряженными.

И обозрел стоящих толпою бояр, своих и здешних, телохранителей, казаков. Улыбнулся атаману Кореле.

– Приступим.

Это было так неожиданно, так просто.

– Где бы я ни был, я всегда думал о моем царстве и о моем народе. – Голос чистый, сильный. Все шепоты и шорохи прекратились, и он, указывая на лавки, попросил: – Садитесь. Никому не надо уходить. Сегодня день особый, праздничный, но не праздный. Наблюдая, как управляют государством в Польше, сносясь с монархами Франции, Англии, я подсчитал, что у нас должно быть не менее семидесяти сенаторов. Страна огромная, дел множество. Всякий просвещенный, умный человек нам будет надобен, и всякое усердие нами будет замечено. Сегодняшний день посвятим, однако, радостному. Нет более утешительного занятия, чем восстановление попранной истины и справедливости. Ныне в сонм нашей Думы мы возвращаем достойнейших мужей моего царства. Первый, кого я жалую, – есть страдалец Михаил Нагой. Ему даруется сан великого конюшего. Все ли рады моему решению?

– Рады, государь! Нагой – твой дядя, ему и быть конюшим, – загудели нестройно, невнятно бояре, принимаясь обсуждать между собой услышанное.

Иезуит Левицкий воспользовался шумом и, приблизившись к трону, сказал по-польски:

– Толпы на Красной площади не редеют, но возрастают.

Лицо Дмитрия вспыхнуло.

– Надо кого-то послать к ним… – И спросил Думу: – Почему на площади народ? Голицын, Шуйский! Идите и узнайте, что надобно нашим подданным?

– Государь, дозволь мне, укрывавшему тебя от лютости Годунова, свидетельствовать, что ты есть истинный сын царя Иоанна Васильевича.

Дмитрий чуть сощурил глаза: к нему обращался окольничий Бельский – родственник царицы Марии и лютый враг царя Бориса.

– Ступай, Богдан Яковлевич! – разрешил Дмитрий и притих, затаился на троне, ожидая исхода дела.

Сиденье было жесткое, хотелось уйти с глаз, так и ловящих в лице всякую перемену, но с того стула, на который он сел смело и просто, восхитив даже Левицкого – воистину природный самодержец! – не сходят, с него ссаживают. Дмитрий, поерзав, вдруг сказал надменно и сердито:

– Не стыдно ли вам, боярам, что у вашего государя столь бедное место? Этот стул – величие святой Руси, я не желаю срамиться перед иноземными государями. Подумайте и дайте мне денег на обзаведение. Сие не для моего удовольствия – я в юности моей изведал лишения и нищету, но ради одной только славы русской.

Богдан Бельский в это самое время, когда Дума решала вопрос о новом троне, стоял на Лобном месте перед народом и, целуя образок Николая-угодника, сняв его с груди, кричал, срывая голос:

– Великий государь царь Иоанн Васильевич, умирая, завещал детей своих, коли помните, моему попечению! На груди моей, как этот святой образ заступника Николая, лелеял я драгоценного младенца Димитрия! Укрывал, как благоуханный цветок, от ирода Бориски Годунова! Вот на этой груди, в чем целую и образ и крест!

Крест поднес рязанский архиепископ Игнатий.

Истово совершил Бельский троекратное крестоцелование. И еще сказал народу:

– Клянусь служить прирожденному государю, пока пребывает душа в теле. Служите и вы ему верой и правдой. Земля наша русская истосковалась по истине. Ныне мы обрели ее, но, коли опять потеряем, будет всем нам грех и геенна.

Добрыми кликами встретил народ клятву Бельского.

Уходил Богдан Яковлевич на Лобное место окольничим, возвратился – боярином.

У Дмитрия все скоро. Бельского пожаловал, и вот уж новое дело для Думы.

– Пусть иерархи Церкви завтра же сойдутся на собор. Негоже, коли овцы без пастыря, а Церковь без патриарха.

– Успеем ли всех-то собрать? – усомнился архиепископ Архангельского собора грек Арсений.

– Кто хочет успеть, тот успевает, – легко сказал царь, сошел со своего жестковатого места и отправился в покои, куда была доставлена царевна Ксения Борисовна.

2

Перед опочивальней его ждали братья Бучинские. Лица почтительнейшие, но глаза у обоих блестят, и он тоже не сдержался, расплылся в улыбке. Братья, работнички усердные, доставляли ему в постель по его капризу и пышных, расцветших, и тоненьких, где от всего девичества лишь набухающие почки. Но прежде не то чтоб царевен, княжон не сыскали.

– Цесарю цесарево, – прошептал, склоняя голову, старший из братьев, Ян.

И во второй раз широкой своей, лягушачьей улыбкой просиял царь Дмитрий Иоаннович. Но, когда в следующее мгновение дверь перед ним растворилась, сердце у него екнуло, упало в живот, и он, отирая взмокшие ладони о бедра, постоял, утишая дыхание, умеряя бесшабашную предательскую подлую свою радость.

Ксения, как приказано было, в одной нижней рубашке сидела на разобранной постели.

Сидела на краешке. Пальчики на ножках, как бирюльки детские, махонькие, розовые, ноготочки розовые.

Дмитрий стал на пороге, оробев. Тот, что был он, выбрался вдруг наружу со своим все еще не отмершим стыдом. Ксения подняла глаза, и Дмитрий – уже Дмитрий! – встретил ее взгляд. По вискам потекли дорожки пота, на взмокших рыжих косицах над ушами повисли мутные капли.

Она опустила голову, и волосы побежали с плеч, словно пробившийся источник, закрывая лицо, грудь, колени.

Только что придуманная роль робеющего вылетела у Дмитрия из головы, кинулся на пол, приполз, припал к розовым пальчикам, к бирюлечкам. Взял на огромные ладони самим Господом Богом выточенные ступни и все поднимал их, поднимал к лицу своему, и совершенные девичьи ноги все обнажались, открывая глазам нежную, тайную, хранимую для одного только суженого красоту. А дальше – багровая страсть, море беззвучных слез и немота.

Ярость всколыхнула его бычью грудь: «Да я же тебя и молчью перемолчу!»

Лежал не шевелясь, теряя нить времени. И вдруг – дыхание, ровное, покойное. Поднял голову – спит.

Нагая царевна, белая, как первый снег, со рдяными ягодами на высоких грудях, спала, склонив голову себе на плечо. Шея, долгая, изумляющая взор, была как у лебеди. Под глазами голубые тени смерти, а на щеках жизнь. Он, владетель и этой драгоценности, удушая в себе новую волну смущения, побежал по царевне глазами к ее сокровенному и увидал алый цветок на простыне.

– И девичество мое! Я все у тебя взял, Борис Годунов. Все. Сказанное себе – сказано самой Вселенной. Слово – птица самого Господа Бога. Не напророчил ли? Взять счастье Годунова куда ни шло, но взять его несчастья?

Царевна спала. Дмитрий осторожно сошел с постели, прикрыл одеялом спящую. Оделся, положил поверх одеяла свое великолепное ожерелье, в котором вступал в Москву. Сто пятьдесят тысяч червонных стоили эти камешки.

– Вот тебе в утешение, царевна!

Вышел из покоев, послал за Петром Басмановым.

Угощая вином, будто для того только и звал, спросил:

– А где сейчас Василий Шуйский?

– У себя во дворе.

– Был во дворе. Где он теперь, когда мы с тобой вино попиваем? – Поглядел на Басманова со значением, но тотчас снова наполнил кубки. – Люблю тебя как брата.

– Ваше величество! – Басманов от глубины чувств припал к руке государя.

– Полно-полно, – сказал Дмитрий. – Завтра у нас трудный день. Скажи, не станут ли попы за патриарха Иова?

– Не станут, государь! Он ведь еще у Годунова просился на покой. Я его в Успенском соборе принародно Иудой назвал, тебя, государь, предавшим. Народ ничего, помалкивал. Знать, ты, государь, дороже людям, чем немощный патриарх. – И похвастал: – Мой дед Алексей при Иване Васильевиче Грозном митрополита Филиппа из Успенского выволакивал, я же выволочил патриарха! Басмановы, государь, великие слуги.

– Дарю! – Дмитрий сгреб на середину стола позлащенные кубки и тарели, набросил на все это концы скатерти. – Забирай ради дружбы нашей. И помни: все милости мои царские впереди.

3

Собор иерархов Русской православной церкви, ведомый архиепископом Арсением, должен был исполнить волю царя Дмитрия, который пожелал видеть на патриаршем престоле архиепископа Игнатия. Игнатий был уж тем хорош, что первым из иерархов явился к Дмитрию в Тулу, благословил на царство и привел к присяге всех, кто торопился прильнуть к новым властям, ухватить первыми. И ухватили. Семьдесят четыре семейства, причастных к кормушке Годуновых, были отправлены в ссылку, а их дома и вотчины перешли к слугам и ходатаям нового царя.

Прошлое архиепископа Игнатия было темно. Шел слух, что он с Кипра, бежал от турок в Рим, учился у католиков, принял унию. Сам он, пришедши в Москву, в царствие царя Федора Иоанновича, просителем милостыни для александрийского патриарха, назвался епископом города Эриссо, что близ святого Афона.

По подсказке иезуитов Арсений предложил изумленному собору возвратить на патриарший престол патриарха и господина Иова. Постановление приняли, держа в уме, что Дмитрий-то и впрямь Дмитрий, коли не боится возвратить Иова из Старицы. Иов Гришку Отрепьева в келии у себя держал. А главное, гордыню потешили: решено так, как они хотели, столпы православия. И все по совести. Назавтра же, поразмыслив, дружно согласились с тем, что патриарх слаб здоровьем, стар, слеп и что покой ему во благо. Тем более что мудрый государь позвал сидеть в Думу не одного патриарха, как было прежде, но с ним четырех митрополитов, семерых архиепископов, трех епископов.

Вот тогда и пришел к царю архиепископ астраханский Феодосий, сказал ему при слугах его:

– Оставь Иова тем, кто он есть от Бога! Не оскорбляй Церкви нашей самозваной волей своей, ибо благоверный царевич Димитрий убит и прах его в могиле. Ты же есть Самозванец. Имя тебе – Тьма.

Дмитрий Иоаннович выслушал гневливое слово серьезно и печально.

– Мне горько, что иерарх и пастырь слеп душой и сердцем. Слепому нельзя пасти стадо. Возьмите его и отвезите в дальнюю пустынь, под начало доброго старца. Может, прозреет еще.

Столь мягкое и великодушное наказание лишний раз убедило собор в природной зрелости государя. А потому, радостно уступая монаршей воле, 24 июня патриархом единогласно был избран и поставлен по чину архиепископ Игнатий.

Теперь Дмитрию Иоанновичу можно было, не трепеща сердцем, совершить обряд венчания на царство.

– Я приду под своды Успенского собора чист, как агнец! – в порыве высокого хвастовства объявил он Ксении. – Я так жду мою матушку, драгоценную мою страдалицу.

Ксения, познав человеческие тайности, жила как травинка на камне. Богу не молилась. Не смела. Трава и трава.

За матушкой Дмитрий Иоаннович послал юного князя Михайлу Скопина-Шуйского. Ради службы князю было пожаловано вновь учрежденное дворцовое звание – великого мечника.

Выбор пал на Скопина неслучайно. Его дядя Василий Иванович Шуйский был взят под стражу еще 23 июня.

Когда Богдан Бельский, зарабатывая боярство, клялся перед всей Москвою, что царевич Дмитрий истинный, Шуйский на Лобное место не поднялся, дабы свидетельствовать в пользу сына Грозного. Уходя с площади, он еще и брякнул в сердцах Федору Коню:

– Черт это, а не истинный царевич! Я Гришку-расстригу при патриархе Иове видел. Не царевич это – расстрига и вор!

Федор Конь был человек в Москве известный. Ставил стены и башни Белого города, стены Смоленска, Борисову крепость под Можайском. Слова Шуйского пересказывал тоже людям знаменитым.

Уж через день слухи достигли Петра Басманова. Очутился Василий Иванович Шуйский с двумя братьями в кремлевском застенке… Росточка боярин был небольшого, телом рыхл, головенка лысая, глазки линялые – бесцветный человечишка. Однако истинный Рюрикович! По прекращении линии Иоанна Грозного – первый претендент на престол.

Басманов с Шуйскими не церемонился. Пытал всех троих, требуя признать, что собирались поджечь польский двор и поднять мятеж. Василий Иванович, жалея себя, признал все вины, какие только ему назвали.

Суд Боярской думы, радея царю, назначил изменнику смертную казнь, братьям вечное заключение.

Шуйский, слушая приговор, градом ронял слезы, кланялся и твердил:

– Виноват, царь-государь! Смилуйся, прости глупость мою.

На Красную площадь к Лобному месту Василия Ивановича провожал Басманов. Сам зачитал приговор Думы и собора и, вручая несчастного палачам, торопил:

– Не чухайтесь!

С Шуйского содрали одежду, повели к плахе. Топор был вонзен нижним концом, и лезвие его сияло.

– Прощайся с народом! – сказал палач.

Шуйский заплакал и, кланяясь на все четыре стороны, причитал тонко, ясно:

– Заслужил я казнь глупостью моей. Оговорил истинного пресветлейшего великого князя, прирожденного своего государя. Криком кричите, просите смилостивиться надо мною!

Толпа зарокотала. И Басманов, севши на коня, крутил головой, ожидая, видно, приказа кончать дело. Потеряв терпение, крикнул палачам:

– Приступайте!

Шуйского подхватили под руки, поволокли к плахе, пристроили голову, но тут прискакал телохранитель царя и остановил казнь. Дьяк Сутупов, прибывший следом, зачитал указ царя о помиловании.

Шуйского, под облегченные крики народа, повезли тотчас в ссылку. Долго смотрел ему вослед поверх голов Петр Басманов, и такое он словцо шибкое палачам кинул, что те осоловели.

4

Скопин-Шуйский прислал гонца: везет царицу-старицу с большим бережением, до Москвы осталось два дня пути.

Для встречи с матерью Дмитрий Иоаннович избрал село Тайнинское. В чистом поле поставили великолепный шатер, дорогу водой побрызгали, чтоб не пылила.

Прозевать этакое зрелище мог разве что увечный да очень уж ленивый – вся Москва повалила в Тайнинское.

День 17 июля выдался знойный. Дмитрий Иоаннович отирал белоснежным платком глазницы и шею. Скашивал глаза на толпу. Живая изгородь польских жолнеров и казаков Корелы казалась надежной. За спиной бояре, но и сотня телохранителей Маржерета.

«Что ж так долго тащатся? О эта торжественная езда!»

Разговаривать с кем-то сил нет. Смотрел под ноги на бордовые, липкие от нектара цветы, на синий мышиный горошек.

Вдруг пошел какой-то шум. Толпа пришла в движение, потянулась в сторону Тайнинского, и он увидел вдали облако пыли, конных, карету.

Торопливо завел под шапку платок, отирая в единый миг взмокшие волосы, и подумал: «Надо будет уронить шапку».

Подтолкнул ее к затылку, дрожащими руками принялся прятать платок и не находил ему места. Выронил, сделал шаг вперед, потом еще и побежал, раскачиваясь тяжелым бабьим задом. Откинул голову, шапка съехала назад и на ухо, упала наконец. Он попробовал ее подхватить, но короткая рука промахнулась. Карету потерял из виду на мгновение, а она уже стоит, всадники вокруг кареты стоят, и через отворившуюся дверцу на землю спускается по ступенькам высокая женщина в черном. Он замер, ожидая, чтоб она отошла от лошадей, от своей охраны – мало ли? – но, соразмерив расстояние, кинулся со всех ног, с колотящимся сердцем и шепча: «Мама! Мама!»

Она вся потянулась к нему, потянула руки, обессилела, обмякла, только он был уже рядом, прижался потною головою к ее тугому, тучному животу. Тотчас вскочил, обнял и, целуя в голову, все шептал и шептал:

– Мама! Мама!

Она ловила его руками, пытаясь задержать, рассмотреть. И рыдала в голос.

«Хорошо, – думал он, – хорошо!» – уводя ее, тяжелую, навалившуюся на него, в шатер.

Народ рыдал от счастья и умиления.

В шатре было прохладно, на столе яства и напитки. Он подал старице вишневого меда, сам хватил ковш квасу с хреном и сел на стул, закрывая на миг глаза и вытягивая ноги. Тотчас поднялся, посадил матушку в кресло и стоял подле, ожидая, что ему скажут. Царица-старица молчала, нежность, назначенная зрителям, сменилась вялой усталостью.

– Для тебя, мама, отделывают палаты в Новодевичьем. На первое время разместишься в Кремле, в Вознесенском.

Марфа не нашлась что сказать, и говорить пришлось ему: – Мы так давно не виделись. У нас еще будет время вспомнить прошлое. Память о безоблачном детстве прекрасна. Я охотно буду слушать тебя о тех далеких днях.

Краем скатерти вытер лицо и вдруг почувствовал нестерпимую тяжесть в мочевом пузыре.

– Прости меня, мама, бога ради! – Он скрылся за пологом, где была приготовлена для него постель, и оправился в угол, на ковер, изнемогая от блаженного облегчения.

Тугая струя мочи истончилась до струйки, но струйка эта никак не кончалась, и он, озабоченный приступом боязни, проткнул кинжалом отверстие в пологе и прильнул к нему глазом.

Толпа пребывала в умилении.

– Это все квасок, – сказал, выходя к Марфе. – Скажи мне, ты всем довольна?

– Да, государь.

– Тогда идем на люди. Пора в дорогу.

Она проворно поднялась. Постояла… и пошла за полог. Он слушал журчание, потирая длинной рукою загривок, откуда страх сыпал по его телу мурашки.

«Побывавшие в царях люди все умные, – сказал он себе, совершенно успокаиваясь, и, поморщась, погнал прочь озорную мысль. – Коли не по крови, так по моче родственники».

Он шел рядом с каретой «матери», глотая пыль из-под колес, почтительный, безмерно радующийся сын. Народ валил следом и по обеим сторонам дороги. Неверы были посрамлены и радостно каялись перед теми, кто опередил их верою, а поверившие сразу, со слуха, сияли, просветленные своею верой.

5

Через три дня после приезда в Москву царицы-матери Дмитрий Иоаннович короновался на царство. Да не единожды – дважды! В Успенском соборе по древнему обычаю, а в Архангельском по вновь заведенному. Над могилами царей Иоанна и Федора архиепископ Арсений возложил на голову царя шапку Мономаха, и была она ему впору. Шапка русская, а кафтан – польский.

Вот к полякам-то и выказала недовольство Боярская дума.

Дмитрий тому недовольству втайне был рад. Сподвижников, приведших его к престолу, следовало приструнить: царство – не военный табор. Да ведь и как русскому человеку не обидеться?

Едет поляк по Москве – не зевай. Слепого столкнет, сомнет и не обернется, потому что сам слеп от безмерной своей гордости. Пограбить тоже не прочь.

Уступая Думе, царь решился наказать одного, но так, чтоб другим неповадно было. Взяли за разбой шляхтича Липского, судили по-московски. Приговорили к битью кнутом на торговой площади. Москвичи обрадовались – есть-таки управа на царевых рукастых слуг! Поляки же рассвирепели. Как?! Шляхтича?! Принародно?! Батогами?!

Кинулись отбивать товарища у приставов. Приставы за бердыши, поляки за сабли. Толпа приняла сторону своих. Мужики давай оглобли выворачивать, бабы в поляков – горшками. Но воин есть воин. Грохнули пистоли. Напор! Побежали москали, не устояв перед шляхетскою отвагою! Бежали, покрикивая: «Наших бьют!» – и уже не сотни – многие тысячи собрались и пошли на ненавистных пришельцев. Умирали, но и били до смерти.

Дмитрий Иоаннович, услышав о побоище, побелел.

– Недели после коронации не прошло! Подарочек! – крикнул по-мальчишески, сорвавшимся от обиды голосом, но приказ отдал ясно, рубя короткой рукою воздух: – Посольский двор, где укрылись обидчики народа, окружить пушками! Выслать глашатаев с указом моего царского величества: виновные в избиении народа будут наказаны. Если шляхта не подчинится указу, не выдаст зачинщиков, то вот мое первое и последнее слово: снести Посольский двор пушками до самой подошвы!

Разыграв огорчение, покинул Тронную палату и, оставшись наедине с Яном Бучинским, просил дружески:

– Сам езжай к нашим людям на Посольский двор: пусть выдадут страже троих. Обещаю: волоса с их голов не упадет. Скажи им всем также: ныне Москва – овечка, но если она станет бараном – никому из нашего брата несдобровать. Бойцовый баран яростью вепря превосходит. Я знаю это. Я видел.

На следующий день Дума хоть и почтительнейше, но твердо приступила к государю, умоляя решить вопрос с иноземцами на Москве. И с казаками!

Бояре говорили друг за другом, по второму разу, по третьему, а государь сидел безучастный, и горькая складка просекала его лоб, чистый, совсем еще юный.

Остаться один на один с Московией – не смертный ли приговор себе подписать? Нагих не любят. Всей опоры Басманов да прибывший из Грузии Татищев… Засмеялся вдруг.

– Что вы так долго судите да рядите? Разве дело не ясное? Польские хоругви за то, что порадели мне, законному наследнику отцовского стола, за то, что искоренили измену Годунова, – наградить и отпустить. То же и с казаками.

Воззрилось боярство с изумлением на государя: ишь как все у него легко! Да ведь и толково!

– У меня нынче есть еще одно дело к Думе, – сказал государь, становясь строгим и величавым. – Мы в последнее время все о казнях думали, а пора бы и миловать. Где грозно, там и розно. Посему вот мое слово, а от вас приговора жду: Ивану Никитичу Романову, гонимому злобой Годунова, вернуть все его имение и сказать боярство. Старшего его брата, смиренного старца Филарета, – о том я молю тебя, святейший патриарх Игнатий, – следует почтить архиерейством.

Улыбающийся патриарх Игнатий тотчас поднялся с места и, показывая свою грамоту, объявил:

– О мудрый государь! А я тебя хотел просить о том же, вот моя грамота о возведении старца Филарета в сан ростовского митрополита.

– Рад я такому совпадению, – просиял государь. – Федор Никитич был добрым боярином и монастырской жизнью заслужил похвалу от многих. Каков до Бога, таково и от Бога.

На радостях никто не вспомнил о митрополите Кирилле, которого сгоняли с ростовской митрополии ни за что ни про что. Может быть, и вспомнили бы, но царь Дмитрий сыпал милостями, только рот разевай: двух Шереметевых в бояре, двух Голицыных в бояре, туда же Долгорукого, Татева, Куракина. Князя Лыкова в великие кравчие, Пушкина в великие сокольничие.

– Я прошу Думу вспомнить еще об одном несчастном, – продолжал Дмитрий Иоаннович, – о всеми забытом невинном страдальце, о царе, великом князе тверском Симеоне Бекбулатовиче. Его надо немедленно вернуть из ссылки и водворить на житье в Кремлевском дворце. Он выстрадал положенные ему царские почести.

Дума снова была изумлена широтою души государя и совсем уж изнемогла, когда было сказано:

– Шуйских тоже надо вернуть. Они сами себя наказали за непочтение к царскому имени. Надеюсь, раскаяние их шло от сердца. Мне незачем доказывать всякому усомнившемуся, что я тот, кто есть. Шапку Мономаха Бог дает. А теперь обсудите сказанное, у меня же приспело дело зело государское – надо испытать новые пушки.

6

Пушки стояли на Кремлевском холме. Государь явился к пушкарям всего с двумя телохранителями.

– А ну-ка показывайте, чем разбогатели.

Две пушки были легкие, а третья могла палить ядрами в пуд весом.

Дмитрий Иоаннович велел поставить цели. Пушки зарядил сам, сам наводил, слюнявя палец, определяя силу и направление ветра. Три выстрела – три глиняных горшка разлетелись вдребезги.

– А теперь вы! – приказал государь. – Пушки отменные.

Когда все три пушкаря промазали, поскучнел, но тотчас окинул цепким взглядом всех, кто был при пушках. Подозвал самого молодого.

– Видел, как я навожу?

– Видел, государь!

– Наводи.

Получился промах.

– Еще раз наводи!

Пушка тявкнула, горшок рассыпался.

– Молодец!

Вытащил кошелек.

– Всем, кто попадет с первого раза, полтина, со второго – алтын.

Стрельба пошла азартная. На три рубля пушкари настреляли.

– Будьте мастерами своего дела, а я вас не оставлю моей милостью. Слава государей в их воинах. Без умелого воинства государства не только не расширить, но и своих границ не удержать. Вы – моя сила, а врагам моим – гроза.

Пахнущий порохом, веселый, счастливый вернулся во дворец обедать. После обеда, пренебрегая древним обычаем – полагалось поспать хорошенько, – отправился в город, в лавки ювелиров.

Ходить без денег по лавкам – все равно что на чужих невест глазеть. Поморщась, повздыхав, Дмитрий Иоаннович заглянул-таки к своему великому секретарю и надворному подскарбию, к Афоньке Власьеву, а тот заперся, притворяясь, что его нет на месте. Дмитрий распалился, двинул в дверь ногою, задом бухнул.

– Афонька! Я тебя нюхом чую! Отведаешь у меня Сибири, наглая твоя рожа!

Заскрежетал запор, дверь отворилась, и благообразный муж, умнейший дьяк царей Федора и Бориса, предстал пред новым владыкою в поклоне, со взглядом смиренным, но твердым.

Гнев тотчас улетучился, и Дмитрий, заискивая, косноязычно принялся нести околесицу:

– В последний раз, друг мой Афоня! Господи, что же ты некрепкий такой? В другой раз приду – не пускай. Сибирью буду грозить, а ты не бойся. «Тебе нужна Сибирь, ты и поезжай!» Скажи мне этак, я и опамятуюсь. А сегодня изволь, дай, как царю. Твоя, что ли, казна? Не твоя. Я, Афоня, обещал одному купцу. Он из-за моря ко мне ехал. Можно ли царю маленького человека обмануть? Ведь стыд! Стыд?

– Стыд, – вздохнул, соглашаясь, Власьев, покрестился на Спасов образ, отомкнул ларь с деньгами. – Казна, государь, едва донышко покрывает.

– Ничего. Сегодня нет, завтра будет.

– Да откуда же?

– Вы-то на что? Дьяки думные. Секретари великие! Шевелить надо мозгами! Такая у вас служба – мозгами шевелить!

Власьев достал мешочек с монетами и призадумался. Дмитрий взял мешочек одною рукою, короткой, а длинною залез в ларец и хапнул сколько хапнулось.

– Пощади, государь!

– Сказал тебе, думай! Думай! Дураки какие-то! Одни дураки кругом! – И не оглядываясь, опрометью выскочил к своим телохранителям. – Пошли, ребята!

7

Блестящие камешки завораживали.

– Не чудо ли? – спрашивал своих телохранителей Дмитрий. – На один этакий камешек большая деревня может сто лет прожить припеваючи.

Купцы-персы, прослышав о мании русского царя, привезли и то, что в небе сверкает, и то, что в океане тешит морского царя. Из всего великолепия Дмитрий безошибочно избрал самое драгоценное. Не спрашивая цены, сгреб с прилавка три дюжины корундов, от кровяно-красных до бледно-розовых, от небесно-голубых до сине-черных, цвета морской пучины, от нежно-золотистых утренних до оранжево-закатных предночных.

Дмитрий выложил все деньги, которые были с ним, но камешки оказались куда как дороже!

– Я даю тебе вексель! – Истовый покупатель не мог отступиться от такой красоты.

Подписал с царскою небрежностью огромную сумму, скинув четвертую часть цены. Купец сокрушенно покачал головой и отодвинул от себя деньги и вексель.

– Будь по-твоему! Вот тебе еще один! – Дмитрий подписал ровно на запрос, но прихватил прозрачно-зеленый кристалл аквамарина. Купец был согласен с такою добавкой и от себя поднес государю топаз с гусиное яйцо.

В следующей лавке Дмитрия поразили голубые бериллы.

Потом он покупал жемчуг, раковины, кораллы, нефрит. Векселя слетали из рук его, легкие, как птицы, и такие же беззаботные.

Напировавшись душою, с дрожащим от волнения сердцем – столько красоты уносит с собой! – Дмитрий устремился в недра базара, в люди. Его телохранители едва поспевали за ним, теряя в толпе.

И стоп! Два мужика: борода к бороде, кулачищи над головами, глаза злые.

– Чё?! – орал один.

– Чмокну по чмокалке, то и будет!

– А чё?

– Да ничего! Врать – не колесо мазать!

– Чё! Чё! – Чёкающий северный мужик грудью попер на обидчика, южного мужика, да в грудь и уперся. – Ты между глаз нос унесешь, человек и не заметит.

– Ах ты злыдня!

– Кто в моем царстве скандал скандалит? – Оба драчуна оказались на воздусях, в огромных ручищах царя.

Поставленные наземь мужики обмерли от страха, но царь нынче был весел.

– Чтоб зло забылось, пошли в кабак.

У кабатчика волосы дыбом стали – царь! А царь сел на пенек спиной к стене, придвинул к себе пустой стол и спросил согнувшегося до земли кабатчика, показывая на мужиков:

– Не попотчуешь ли меня и моих приятелей? Им чего позабористей, а мне квасу, – и шепнул своим телохранителям: – Ребята, нет ли у вас какой денежки? Что было, я в лавке оставил.

Всполошенная кабацкая прислуга уставила царев стол всем, что наварено было, напарено, нажарено.

Мужики почесывались, посапывали, а руки держали под столом, не смели ни пить, ни есть. Тогда государь наполнил чарочки, выпил и закусил блинами, завертывая в них рыбьи молоки и хрен.

Разговор с места стронулся только после третьей, а полился, набирая крепости, когда одна посудина опустела, а другая, радуя мужичьи глаза, была тотчас поставлена.

– Добрые крестьяне мои, – спросил наконец Дмитрий о заветном, – скажите мне всю правду про вашу жизнь. Бояре за мной ходят, как телки за коровой. Я туда, я сюда, а они меня под руки да за столы, да к иконам! К постели и то водят. – И пожаловался: – Про баню каждый божий день талдычат: попарься, государюшка». Словно важнее бани дела нет. Хотите, чтоб царь за вас стоял, так не молчите. Мне про ваши беды важнее знать, нежели веником задницу нахлестывать.

– А чё? – спросил северный мужик. – Цари матерны слова тоже, что ль, говорят?

– Какие матерны? – удивился Дмитрий.

– А про задницу?

– Мели, Емеля! – осерчал южный мужик. – Жить, государь, было бы можно, когда б не служилые твои. По деревням рыщут, беглых ищут. Люди уж обжились, а их хватают, тащат на пустоши, на голое место, на голодную жизнь.

– А за сколько ты верст от старого своего жилья осел? – спросил царь, покручивая нос-лапоток.

– Да верст небось за сто, а то и за все двести! – выпалил мужик. – Не все ли равно!

– А вот и не все! – сказал царь. – Коли ты ныне живешь за сто девяносто девять верст от владений прежнего господина, правда на его стороне, а был умен за двести верст утечь, за триста – тебя уже не тронь. За тебя и новый хозяин постоит, и я за тебя постою.

– Неужто верста версте рознь?

– Версты те же! Да только на двухсотой версте закон – за тебя, а на сто девяносто девятой – за твоего прежнего хозяина. Таков мой указ – вам, мужикам, в защиту, во спасение.

– А Юрьев день-то чё? – спросил северный мужик.

– Что он тебе дался, Юрьев день?! – вытаращил озлившиеся глаза Дмитрий Иоаннович. – Юрьев день тебя, что ли, кормит? Вся бедность русская от него, от вольного дня. Где трудно, там вовсе руки опустят и ждут своего дня, когда можно перебежать на иное место. Тараканье это дело – из избы в избу бегать.

– А чё сидеть? – вспылил северный. – Чё сидеть, коли господин хуже Верлиоки? Как ни работай – все он себе заберет и все по миру фукнет. Сам гол, и люди его босые. Где правда?

– Я вчера в Сибирь послал людей моих ясак собирать, – сказал Дмитрий, глядя чёкающему мужику в глаза. – Бедных людей приказал льготить. Все сыски с бедных запретил и заповедал. Разживутся люди, сами заплатят. Я пришел к вам, чтоб все вы жили без всякого сумнения, в тишине, в покое. Вы разживетесь, и я богат буду! Вы исхудаете, и я буду тощ, как все. Это и есть правда. Я в Путивле с войском долго стоял. Путивльцы на меня поизрасходовались. Не скупые они люди! Я их доброту не забыл – десять лет им жить без оброку, добра наживать.

Пьяный человек, ничком лежавший на столе, разбуженный все возрастающим голосом государя, – кабак примолк и слушал затая дух! – поднял голову, и Дмитрий Иоаннович замер на полуслове.

– Корела?! Ты?

Знаменитый атаман, гроза Годунова и всего стотысячного московского войска, до того опух, что ни глаз, ни лица.

– Госуда-а-арь! – Корела вскочил на неверные ноги и тотчас повалился мимо пенька.

Выполз из-под стола, с четверенек поднялся, стоял опустив голову, обливаясь слезами.

– Виноват… Виноват.

Дмитрий подошел к нему, взял за руку, уложил на лавку, под окнами.

– Отдохни, Корела, верный слуга.

Достал из-за пазухи жемчужное заморское ожерелье, а на нем еще одно запуталось – положил Кореле на грудь.

– На похмелье.

Пошел из кабака прочь, взгрустнувший, всем тут близкий, свой человек. И вдруг отпрянул от двери, стал за косяк. В дверь просунулась голова стрелецкого полковника из царевой стражи.

– Государя не было?

– Не было! – дружно сбрехали кабацкие люди.

– Заскучали бояре без меня, – сказал Дмитрий и заговорщицки подмигнул, хитрый, рыжий. Лапоточком-носом перешмыгнул и – на волю!

Уходя от своей всполошенной охраны, юркнул мимо купеческих рядов, перебежал через Москворецкий мост и отправился в сторону Царицына луга.

Красной дичью, за которой бегают столько охотников, недолго себя воображал. Глянулась ему мимошедшая боярышня, и вот уж сам – охотник.

Боярышня в голубой ферязи, в голубой заморской шали, а глаза у нее самого моря голубее. Семенит, прибавляя шагу, а Дмитрий со своими двумя чучелами не отстает. Ближе десяти шагов не подходит, но и не отстает. В отчаянии остановилась дева, обернулась. Гнев звездами из глаз. Замер и Дмитрий. Не налюбуется. А дева заплакала, личико в ладошки и бегом!

Как лев, обернулся Дмитрий к одному из телохранителей: – За ней, опрометью! Потеряешь – голову снесу! И чтоб ночью у меня была.

8

А потом государь валялся на лужку, не хуже младенца, у которого ни думы, ни заботы.

Кузнечики вовсю стригли траву, да ни одна травинка не повалилась. Над кружевом Москвы стояли белые башни облаков. И под этими облаками мелькали стрижи – дерзкая милая птица. Государь вздремнул на мгновение и пробудился, удивленный.

– Чижом себе приснился. Из клетки вылетел, а в клетку дверцу не найду.

С Царицына луга отправились в сторону Конюшенного двора, и уж конечно Дмитрий не миновал лошадиного торга.

Поглядеть в тот день было на что. Выбрал глазами белолобую, черногубую, с блестящими черными копытами, мышастую, в серебряных снежинках, двухлетку. Завороженный дивной живой красотою, подошел к хозяину, к рыжебородому казаку.

– Оседлай!

Казак узнал царя, поклонился.

– Великий государь, нельзя. Лошадь необъезженная.

– Седлай! – А сам рукою к морде уже тянется.

Щелк! – Жемчужные зубы сомкнулись в вершке от ладони.

– Государь, совсем дикая кобыла! – струсил казак.

– Седлай! – тихонько, властно повторил Дмитрий и положил тяжелую руку лошади на спину.

Кобыла от гнева дрожала и шипела по-змеиному, когда дюжина конюхов водрузила на нее седло и затянула подпругу.

Казак умоляюще встал перед царем на колени, но тот вырвал у него из рук узду и с криком «Разбегайсь!» прыгнул лошади на спину, непостижимо попадая ногами в стремена.

Словно гордая дева, ненавидящая насильника, по-человечески кричала серая лошадь. Вскидывала задом так, что доставала копытами небо, кидалась в стороны, кружила, шла заячьими скачками и, вся в пене, с глазами тоскующей лебеди, замерла посреди двора, усмиренная мужской, уверенной в своей правде волей.

Дмитрий спрыгнул на землю, взял лошадь ладонями за морду и поцеловал в черную ее губу.

– Сколько, казак, хочешь за свое чудо?

– Пятьдесят золотых!

– Ого! – удивился Дмитрий, но тотчас достал вексель. – Вот тебе двадцать. Деньги получишь у моего казначея.

К государю подошел Маржерет.

– Ваше величество, мы с ног сбились. Вы совершенно потеряли чувство опасности.

– Француз, милый! Я же среди своих, русских людей. Они все любят меня! – И, садясь на поданную охраной лошадь, крикнул торговцам лошадьми: – Эй, ребята! Слава вам, добрым моим подданным!

– И тебе слава! – весело откликнулась толпа. – Уж так, как ты, ни один в целой России на коне не сидит.

– Вот видишь! – смеясь, сказал Дмитрий Маржерету. – Все на меня смотрят! Все любят. Знаешь, сколько лет нагадала мне юродивая Авдотьица? Тридцать четыре года быть мне на царстве!

И, меняясь в лице, губы ниточками, в глазах мутно, шепнул:

– Ты корабль готовь! Чтоб все в нем было, и еда, и питье, и деньги – мешками. На следующее лето поплывем с тобою во Францию, к французскому королю в гости.

Искала стража государя ради важного дела: прибыл из Польши гонец с похвальным письмом ко всему российскому рыцарству от сандомирского воеводы Юрия Мнишка, доброго гения московского царя.

Бояре, как всегда, обоспавшись после обеда, сидели позевывая, подремывая. Но московская жизнь менялась. Письмо только еще пришло, а ловкие, умные секретари царя Дмитрия ответ уже составили. Ответ был предложен на подпись боярам Мстиславскому и Воротынскому, которые с написанным согласились и зачитали письмо царю и Думе. Ясновельможный пан выставлял боярству свои несомненные заслуги перед государем, он, Мнишек, есть начало и причина восхождения на московский стол природного царя Дмитрия. Бояре были согласны: «За то, что ты служил и промышлял нашему государю с великим радением и впредь служить и во всем добра хотеть хочешь, и мы тебя за это хвалим и благодарим».

– Я рад, – сказал Дмитрий, – доброму слову великого боярства, сказанному безупречному рыцарю, пану Мнишку. Дружество, возникшее между польскою шляхтою и русским дворянством, угодно Богу и замечательно для обоих государств, Польского и Московского.

Дмитрий взвинтил себя, встал с трона, и вот уже его глаза, такие непроницаемые, гасящие свет, блистали. Лицо утончилось, нежный, девичий румянец тронул серовато-белую кожу.

– О знатные господа мои! Соединяясь, русские и поляки предстанут пред миром силой, невиданной в веках. Не уничтожающей и попирающей, но дающей живительные токи для всходов вечного мира. Чтобы торжествовал мир, надо уничтожить зло войны. Война – это Турция. Я хочу, чтобы к королю Сигизмунду поехал человек мудрый и терпеливый, наш великий секретарь Афанасий Власьев. Воевать в одиночку – ввергнуть себя в бездну лишений и неизвестности. Воевать в союзе – значит добыть победу. Победа над турецким султаном избавит Россию от ее вечного страха перед крымцами, я уж не говорю о приобретении свободных земель и моря.

Дмитрий постоял, окидывая орлиным взором заслушавшихся бояр: пронял тугодумов. Но только он сел на свое место, ему сказали:

– Великий государь, а ты ведь опять взялся за свое.

– Что такое? – удивился Дмитрий. – Ты о чем это, Татищев?

– Да о твоих векселях, великий государь.

– Каких таких векселях?

– Да о тех, что ты дал купцам-персам и казаку.

– Не давал я никаких векселей.

– Врешь!

– Ей-богу, не вру! На покупки я деньги у Власьева нынче взял. Скажи, Афанасий! Брал я у тебя нынче деньги?

– Брал.

– Ну, вот! Ты, Татищев, напраслину на меня возводишь.

– Совсем ты изоврался, великий государь. Вот они, твои векселя. Их уже представили к оплате. А платить нечем. Всю казну ты порастряс, великий государь.

И тут выступил боярин Мстиславский.

– Векселя надо не принимать. Коли мы начинаем войну с турками, денег нужно с Ивана Великого, а у нас в сундуках дно просвечивает.

– За деньгами я в Сибирь послал, – отмахнулся Дмитрий. – Нехорошо царя вруном величать. Приедут послы, а царь у вас – врун.

– А ты не ври! – посоветовал Татищев.

Дмитрий передернул плечами и, глядя поверх голов, сказал властно, четко:

– Ян Бучинский, ты повезешь ответное письмо наисветлейшему пану Мнишку. Пусть поторопится с приездом. А ты, Афанасий, будешь просить короля Сигизмунда, чтоб дал свое согласие на отъезд из его пределов невесты моей Марины Юрьевны.

С Бучинским у Дмитрия все уже было обговорено: старик Мнишек должен был выхлопотать у католического легата соизволение для католички Марины во время венчания на царство принять причастие из рук православного патриарха и чтоб ей позволено было соблюдать иные русские обычаи въявь, а католические втайне. Русские постятся в среду и в пятницу, католики не едят мяса по субботам. Русские женщины прячут волосы под убрус, польки же похваляются красотою причесок, баня для русских – вторая церковь.

Дмитрий сидел опустив глаза и почти не слушал бояр, которые, по своему обыкновению, принялись истолковывать услышанное от государя. Он снова почувствовал страх. Ему здесь было страшно, в Кремле, не на базаре. Здесь! Те, кто уличают его во лжи, солгали сами себе, своему народу, своему Богу, своему будущему и своему прошлому.

Он желал видеть около себя поляков, блистательных полек. Он желал снова быть в походе, в боях, лишь бы не в тереме, где из каждого угла на него смотрят. В углу никого, но смотрят. Уж не стены ли здесь с глазами?

9

Посольства уехали. Быстро легла зима. Осенняя тьма растворилась в белых просторах, ночи стали серебряными, дни алмазными.

Дмитрий снова ожил. В подмосковном селе Вяземы по его скорому приказу выстроили огромную снежную крепость.

– А не поиграть ли нам в войну? – спросил своих бояр Дмитрий Иоаннович. – Чтобы брать настоящие крепости, нужно хотя бы уметь игрушечные одолевать. Поглядите на себя – мешки. Жирные, вялые. А ведь все вы – воеводы. Завтра выезжаем в Вяземы, я с моими телохранителями сяду в снежной крепости, а вы будете ее воевать.

– Может, государь сначала покажет нам, неумелым, как это делается? – спросил неробкий Михаил Татищев.

Годунов почитал Татищева за ум и деловитость. Посылал его к Сигизмунду объявить о своем воцарении. Мудрецом и воином проявил себя Татищев в Грузии. Привел под царскую руку караталинского князя Георгия, исполнив заодно тайное поручение найти для царевича Федора невесту, а для царевны Ксении жениха. Невесту Татищев углядел в дочери Георгия, в десятилетней Елене, а жениха в сыне Георгия, князе Хоздрое, которому было двадцать три года. Елену отец не отпустил, пусть в возраст войдет, а князь Хоздрой отправился в Россию, и быть бы свадьбе, когда б того Бог пожелал.

Живя в Грузии, Михаил Татищев сразился с турками. Всего сорок стрельцов участвовало в битве под Загемой, но именно их дружный залп не только остановил турецкое войско, но обратил в бегство.

– Ты прав, Михаил, – согласился Дмитрий с Татищевым. – Бояре пусть будут в осаде, наступать буду я. Драться снежками.

С тремя ротами своей охраны, где командирами были француз Маржерет, шотландец Вандеман и ливонец Кнутсен, Дмитрий расположился у подножия сверкающей твердыни.

Снежный замкнутый вал, сложенный из огромных глыб, высотою был с кремлевскую стену. Хрустальные башни из пиленого голубого льда сверкали алмазными зубцами, и жители Вязем дивились на чудо, которое сами и сотворили по воле царя для его царского величества потехи.

Завороженный, как мальчишечка, сопли только и недостает до полного восторга, стоял перед сказочным замком царь Дмитрий.

Он стоял один перед сверкающей белой горой, под взглядами тех, на кого вышел. Вся Дума, все князья с княжичами, вся старая домовитая Русь взирала на него с потешной стены.

– А царевич-то в Угличе каждую зиму крепости на Волге ставил? – сказал боярину Василию Шуйскому, только-только привезенному из ссылки, боярин Михаил Татищев. Спросил и дышать перестал, ожидая ответа.

Промолчал Шуйский. Снежки ощупывал, лежащие перед ним горкою. Глазки кроличьи, красные, реснички поросячьи, как щетинка. Личико остренькое, ни ума в нем, ни осанки. Положи ничто – оно ничто, поставь ничто – оно ничто. Фу! – и весь сказ.

Человечек внизу поднял вдруг руку и что-то закричал веселым звонким голосом.

– Чего? – не расслышал князь Василий, встрепенувшись и обращая свою куриную головку к Татищеву.

– Говорит, что мы есть Азов!

– Азов? – удивился Василий. – С чего бы то?

– На Азов собираемся. Лета ждем. Придет лето, и айда!

Дмитрий и впрямь звал выскочившие из снежных окопов иноземные свои роты – на Азов.

– Возьмем нынче – возьмем и завтра. Нынче потеха – завтра дело. Азов! Азов!

Размахнувшись длинной рукою, пустил тугой снежок в глазевших со снежной стены бояр.

Точно в лоб! И кому? Бедный Василий Иванович затряс куриною головою, оглушенный, расшибленный. Сел. Заплакал.

Многоязычный радостный рев одобрил меткость вождя. Армия Дмитрия, осыпаемая снежками, упрямо полезла на вал, отвечая редко, да метко.

Дмитрий, прикрываясь локтем, озирал наступающих, их трудную медлительную поступь: ведь чтобы сделать шаг, нужно носком сапога пробить лунку для опоры. Засвистал вдруг в два пальца, тонко, пронзительно. И, когда все посмотрели на него, кинулся вверх, как огромный паук, опираясь на стену руками и ногами. И вот она, вершина. Дмитрия пхнули валенком в самое лицо. Опрокинулся, отпал от стены, но кошкой, кошкой перевернулся в воздухе и заскользил вниз, лицо держа к опасности.

– На Азов! – крикнул он снизу, сияя озорной улыбкой. – Бей брюхатых!

Блистающая туча прибереженных для решительного натиска, оледенелых снежков обрушилась на головы бояр. Где же почтенному устоять перед грубой молодостью? Бояре были сметены с вала, сшиблены вовнутрь крепости, в глубокий снег.

– Хорошо! – кричал Дмитрий, стоя под стягом на валу. – Всем по чаре и по девке!

И хохотал, глядя на разбитые в кровь рожи бояр.

– Давайте-ка еще раз! Трубач! Отбой! Приготовиться ко второму приступу.

Когда спустились с вала, к Дмитрию подбежал красный, потный Басманов.

– У бояр ножи! Озлились – страсть, хотят насмерть резаться.

Разгоряченное, счастливое лицо Дмитрия тотчас осунулось, стало серым. Повернулся и пошел к санкам.

– Домой! Всем домой!

Вечером новый деревянный дворец впервые принимал гостей. Золоченые паникадила, хрустальные фонари. Стены сплошь обиты, то золотою парчой, то бархатом, то тиснеными кожами или шкурами зверей. В парадной зале от стены к стене вереница высоких узких окон, украшенных изнутри и снаружи деревянною резьбою. Стены и потолок в голубых шелках, с россыпью цветов, таких живых с виду – не хочешь, а потрогаешь.

Под великолепными стягами на возвышении новый трон весь в огне драгоценных каменьев, но легкий – жар-птица, опустившаяся в стольном граде Москве.

Дмитрий в розовых, шитых розовым жемчугом сапогах с высоченными каблуками, в розовом кафтане, сверкающем розовыми каменьями, в высокой собольей шапке.

В конце каждого танца вся зала низко кланялась государю, и он, принимая поклонение, приветствовал гостей поднятием обеих рук с раскрытыми ладонями. Вдруг посредине новой мазурки Дмитрий вскочил и бросился в ряды танцующих.

– Шапку! Шапку! – Он стоял перед огромным поляком, посмевшим явиться в залу в головном уборе. – Я снесу твою голову вместе с твоими дурацкими перьями.

Побледневший пан снял шапку, поклонился.

– Он только что прибыл из Варшавы, государь! – подсказали Дмитрию. – Он не знает твоих, государевых, установлений.

– Я сам знаю, что он знает! – рявкнул Дмитрий. – А ну-ка скажи, каков мой титул?

– Наияснейший, непобедимейший монарх, Божьей милостью император, великий князь всея России, цесарь…

– Твои знания достаточны. – Дмитрий улыбнулся, улыбнулись и все кругом, засмеялся, и все засмеялись. Легонько ударил по плечу провинившегося. – Служи мне – и будешь богат, знатен, счастлив.

Быстро покинул залу. В боковой, совершенно еще пустой комнате зашел за изразцовую печь, повернул прибитые к стене лосиные рога, и пред ним отворилась потайная дверь. За этой дверью его ожидали только что доставленные из города для утешения и радости юные девы и зрелые красавицы. Они были уже приготовлены для встречи государя, всей одежды – прозрачные покрывала на плечи.

– Сегодня в Вяземах я брал приступом снежную крепость, – сказал Дмитрий сурово и властно. – Наемный сброд легко побил, скинул со стен лучших людей России. Я спрашиваю вас, разве это лучшие люди, если они не знают воинского искусства и не могут постоять за себя? Я один возьму сейчас вас всех! Вы нарожаете мне воистину сильных и мужественных людей. Пейте вино, веселитесь. А ты, черноокая, первая докажи государю, что любишь его.

10

Одна затея сменяла другую. На Москве-реке на льду поставили гуляй-город, тотчас прозванный «адом». Ряды телег, соединенные цепями, превратили в подвижную крепость – излюбленное оборонительное сооружение поляков и казаков. Телеги закрыли высокими деревянными щитами, а на этих щитах живописцы Оружейной палаты намалевали рогатые рожи, звериные оскалы, лапы с когтями, кочережки, щипцы, ухваты – и все это в языках пламени. Воистину ад!

В щитах были проделаны амбразуры, из амбразур поглядывали серьезным оком пушки.

Пошла потеха для всей Москвы. Московские дворяне обороняли табор, польские роты дворцовой стражи брали его приступом.

Дмитрий, сидя возле окна своего нового дворца, высокого, поднятого над кремлевскими стенами, наблюдал за военной игрой.

– Сильны, как медведи, но ничего не умеют, – без досады сказал Дмитрий собеседнику патеру Савицкому. – Для того я и послан Богом к ним, чтобы научить умному.

Патер прибыл к Дмитрию тайно: католическая церковь ждала, когда же ее ставленник, исполняя тайный договор, приступит к обращению России в католичество.

– Вы сами видите, – продолжал Дмитрий, – выучку войска я начинаю с малого, с игры. Дворяне перенимают польское военное искусство, переймут дворяне – переймут и стрельцы. Так и с религией. Я согласен с вами: иезуитский коллегиум в Москве необходим. Я уже отдал распоряжение приглядывать способных к наукам детей, которых всех возьму на свое царское содержание.

Вскочил, захлопал в ладоши.

– Отбросили! Отбросили и погнали! – Повернулся к патеру. – Радуюсь, что русские бьют мою польскую стражу. Наука идет на лад. Ваша наука. Только хорошо ли это, что мои бьют сугубо моих?

Патер молча перекрестил Дмитрия. Он был молчун, этот Савицкий. Дмитрию приходилось самому заводить и вести разговоры, его тревожило умное иезуитское молчание.

– Я очень прошу прислать мне список государств и городов, которые изъявили бы желание принять наших юношей для обучения наукам и теологии. Я готов направить в Европу тысячи моих надежд. Робкий Годунов не посмел послать за науками более десяти человек, я пошлю тысячи. Только тогда и можно будет говорить о преобразовании византийского православия в римское католичество.

Когда патер удалился, Дмитрий сказал Басманову, хотя тот не был во время беседы. На всякий случай сказал:

– Спят и видят, чтоб мы папе римскому поклонились, Сигизмунду зад целовали. А мы у них еще всю Западную Русь отхватим. Помяни мое слово! Пойдем с победой с турецкой стороны, да и завернем ненароком.

Басманов слушал царя вполуха, у царя что ни день, то новый прожект.

– Государь, я пришел сказать об одном чудовском монашке. Распускает слух, будто ты есть Григорий Отрепьев, он тебя грамоте обучал.

– Я учителей за морем ищу, а их дома хоть отбавляй. Давай отбавим. – И стал черным. – В прорубь негодяя! В черную, в ледяную, навеки!

Покачал головой, засмеялся, а в глазах ужас зверя.

– Чудовских болтунов – в Соловки! Всех! Одного игумена Пафнутия не трогай. Он человек умный. Других монахов наберет, лучше прежних. Монахам молиться надо, а они болтают. Кыш сорок из Москвы! Кыш!

В белой епанче поверх белой шубы, в белой песцовой шапке, в белых сапогах, он стоял со своими белыми телохранителями на белом снегу и глядел сверху, как на льду Москвы-реки суетятся палачи. На утопление государева недруга, чудовского монаха, были приведены для вразумления еще четверо, все ретивые, памятливые.

С монаха сняли черную рясу, чтоб лишних разговоров не было, коли всплывет. Стали обряжать в саван. Монах корчился, не давался, тогда его толкнули в прорубь в чем мать родила.

И ни звука.

Дмитрий в струнку тянулся, словно ждал голоса с того света. Ни звука.

И тут запричитали, забубнили молитвы те, кого вразумляли. Проклятия зазвенели, круша ледяной воздух.

Казнью распоряжался Басманов. Его голоса не слышно было, но черные, портившие белый снег птицы стали убывать и убыли.

Вершившие суд тоже ушли. Остался лишь черный глаз на белом лике белой русской земли.

И ни звука.

11

А на следующую ночь во дворец Дмитрия за его жизнью пришли трое. Дмитрий был в опочивальне с Ксенией. Его тянуло к этой юной женщине, как к райскому яблочку. Она и была таким яблочком, тем запретным плодом для смертных, о котором помыслить и грешно и смешно. А он помыслил. Не о царевне, о царстве. И отведывает царские плоды. Власть – она хоть и зрима, да осязать ее нельзя. Иное дело Ксения – образ попранного царства, образ взлета.

– Ты со мной, а думаешь не обо мне, – укоряла Ксения своего насильника, который был смел даровать ей, обреченной на вечное девичество, бабью радость.

Она не могла не желать убийцу матери и брата, погубителя царства и сокровенной души. Ненавидела и ждала, молила смерти ему и себе и расцветала под его ласками, как дурман-трава.

– Ты ждешь не дождешься свою пани Марину! – бросала она ему в лицо, пылая гневом, и тотчас внутренним оком видела себя гиеной, пожирающей падаль.

– Бог с тобою! – весело врал он. – Я познал тысячу женщин, и ни одна с тобою не сравнима. Маринка – хуже щепки. Видела цыплят без перьев, так это Маринка и есть.

– Но ей быть в этой постели, а мне в монастырской.

– Сама знаешь, царь себе не волен. А у меня есть мои долги. Я их плачу и пла́чу.

Он и впрямь принялся вдруг капать ей на грудь слезами, самыми настоящими, и она тоже расплакалась, и тут затопали перед дверьми, звякнуло оружие. Дмитрия сдуло с постели, как сквозняком. Натянул штаны, сапоги, схватил алебарду.

– Ко мне! – Из потайных дверей вбежали стрелецкие головы Брянцев и Дуров. – Кто? Сколько?

– Неведомые. Трое.

– Где они?

– Побежали!

– Искать! – И сам кинулся к дверям.

И нашел. Возле домашней церкви на имя Дмитрия. Окруженных стрельцами, исколотых, изрубленных, но живых.

– Пытать! Кто послал?

Покусившихся на жизнь царя поволокли, кровавя полы, в пыточную, но многого узнать не успели: перестаралась стража. Одного, однако, опознали: служил в доме дьяка Шеферединова.

12

Утром Басманов предстал перед государем с провалившимися глазами, потухший, потерявший голос.

– Всю ночь бился над Шеферединовым, изломал мерзавца, все жилы ему повытянул, гадит от боли и страха, но ни единого имени не назвал.

– Значит, заговора нет! – беспечно откликнулся Дмитрий.

– Есть заговор! Спиной чую. К Шуйским. К Шуйским, хоть к Ваське, хоть к братцам его спиной поворочусь – вся спина в мурашках.

Дмитрий сидел у подтопка, на огонь глядел. Нагнулся, взял кочергу да и закрутил ее винтом, как веревку.

– Шеферединова больше не трогай, отошли куда-нибудь. Васька Шуйский плюгав в цари лезть. Неводок он плетет, но такого плетения, как мое, ему не сплести. Дарю на память. – Басманов принял кочергу. – Ступай отоспись.

Басманов поклонился, сделал шаг, другой, но не ушел.

– Не люблю, государь, огорчать тебя, но не сказать нельзя.

– Скорее скажешь – скорее забота отлетит.

– На Волге объявился Самозванец. Величает себя Петром, сыном государя Федора Иоанновича.

– Какие люди с Петром, сколько их? – спросил Дмитрий, щуря глаза.

– Тысячи три-четыре. Терские казаки, донские, всякие шиши. Сам он тоже из казаков, имя его Илейка.

Дмитрий закрыл подтопок, встал, потянулся, улыбнулся.

– Кто он мне, Петя? Родной племянничек? Я, Басманов, скучаю без родственников. Отоспишься, пошли ему моим именем милостивое приглашение. Ласково напиши. На золоте буду потчевать уберегшегося от козней Борискиных. Напиши, пусть к свадьбе моей поторопится.

Басманов моргал воспаленными глазами, но ушам своим верил. Как понять царя? Иной раз на сажень под землей видит, а иной раз слепее крота.

Не слеп был Дмитрий Иоаннович, но все для него сбылось как в сказке. Верил – Бог стоит за его плечами.

Простившись с Басмановым, пошел на Москву-реку.

Поискал глазами прорубь и не сыскал. На льду шла старомосковская потеха: медвежатники выходили ломаться с медведями. Уже стояла на льду особая клетка для боя со зверем один на один. Всего оружия рогатина да нож за сапогом.

Зверя уже пустили. Грива впроседь, каждая лапа с коровий окорок.

Дмитрий отодвинул от дверцы снаряженного к бою медвежатника. Взял из рук его рогатину, и – стража ахнуть не успела, а царь уж был за железными прутьями.

Медведь замотал башкой, взревел, поражая ужасом каждого, кто был на реке, поднялся на дыбы. Тут-то и ударил его Дмитрий Иоаннович. В самую грудь – и держал, держал, пока билась в агонии эта лесная жуть. Вышел из клетки и, как ведьмак, принялся искать глазами, кого ему нужно было. И нашел! Уж чего ради, но был на той потехе боярин Василий Иванович князь Шуйский.

Стал перед ним Дмитрий. Волосенки от пота на голове слиплись, рот углами книзу, в глазах такая тоска окаянная, что боярин-князь принялся кланяться царю, да так истово, что бородою снег мел.

– Шкуру тебе дарю, – сказал Шуйскому государь и, взгромоздя на голову высоченную свою шапку, помчался во дворец, тихо хаживать не умея.

13

Как же это так? Написанное за тридевять земель, на чужом языке, для глаз немногих посвященных, соединившихся ради столь высокой, наитайнейшей мысли, что само божество становится ее заложником, когда все рассчитано на пять колен вперед, – как оно, неотвратимое для народа, приносимого в жертву, недоступное для его ушей и ума, вдруг производит беспокойство среди мужичков и баб, простых, как свечка, и подвигает их запалить ту свечку свою и сгореть.

Где дьяку Тимохе знать латинские промыслы римского папы? Трубами органными не соблазнялся, костелов не видывал. И уж слыхом не слыхал о письме Павла V царской невесте Марине Мнишек!

Папа прислал Марине письмо после ее обручения с царем Дмитрием, для католички драгоценное и святое: «Мы оросили тебя своими благословениями, как новую лозу, посаженную в винограднике Господнем!.. Да родятся от тебя сыны благословенные, каковых желает святая матерь наша Церковь».

Обручение происходило в Кракове, в присутствии короля Сигизмунда, его сына принца Владислава, его сестры Анны, шведской королевы. Место жениха пришлось занять царскому послу Афанасию Власьеву. Чувствовал он себя дураком и грешником – не смог унять вздохов, когда дошло дело до жениховых подарков, – все ведь от России отымалось, от казны ее худоватой. Подарки были один чудеснее другого: золотой корабль, золотые бык, павлин, пеликан, часы, возвещавшие время игрою флейты и труб. Три пуда жемчуга, чуть не тысяча соболей, самых превосходных, парча, бархаты, чаши, кубки, одно перо из рубинов чего стоило. Да ведь и корона на Марине была не из польских, не из Мнишковых тощих сундуков.

Ни о чем этом не ведал Тимоха. Но однажды, отходя ко сну, загляделся он на икону Спаса Нерукотворного, на огонек в лампаде. Пробудившись, к еде не притронулся, пост держал семь дней, и были ему те дни как единый час.

Исповедался Тимоха в Казанской церкви, причастился Святых Тайн, попрощался с домашними и пошел в Думу. И, войдя в Грановитую палату, подождал, пока князь Мстиславский закончит рассуждать о похвальном желании государя идти вместе с польским королем на крымских татар, дабы избавить христиан от вековечного бедствия. Едва умолк, Тимоха вышел на середину палаты и, не поклонившись Дмитрию, указал на него рукою, в самую грудь:

– Воистину ты есть Гришка Отрепьев! Расстрига, а не цесарь. Не царевич ты Дмитрий, сын блаженной памяти царя Иоанна Васильевича, но еретик и греху раб! – И поворотился к царской страже. – Чего глаза выпучили, слуги дьявола? Хватайте! На то вы тут и поставлены, чтоб правду хватать, а ложь хранить.

Бояре молчали. И тогда закричал Дмитрий, наливаясь бешеной злобой:

– Умертвите!

В тот же день царь приехал к инокине Марфе.

Инокиня держала строгий пост и была хороша, как в юности. В глазах искорки, лицо же напоено светом, будто не в стенах келии, а в березовой роще. Впрочем, в келии от монашеского разве что иконы, скорее походила на ларец индийского раджи.

Дмитрий и теперь приехал не с пустыми руками, привез зеркало в перламутровой раме, амбру, шафран, заморское мыло.

Марфа благословила его, довольная подарками и уже зная, каким известием он собирается ее порадовать.

Дмитрий заговорил о часах с флейтами и трубами, копии тех, какие подарил он Марине. Ему хочется, чтоб и у матушки были такие же.

– За наши тихие стены не всякая молва перелетает, – сказала нетерпеливая Марфа, – пошли слухи, что ты скинул запреты с князей Мстиславского и Шуйского, жениться им позволил.

– Мстиславские, Шуйские, Голицыны – безродному Годунову были страшны. Мне, в жилах которого царская кровь, о запретах на браки родовитых бояр даже слышать дико!

– Кого же они сватают? – быстрехонько спросила инокиня, хотя все ведала в подробностях.

– Для Федора Мстиславского я сам нашел невесту, твою двоюродную сестрицу. Старичок Шуйский тоже оказался не промах. Выглядел цветочек в садах Буйносова-Ростовского. Княжна Марья Петровна и нежна, и статью горделива. Голубка и лебедь.

– Буйносовы в свойстве с Нагими. – Инокиня подарила Дмитрия благодарным взглядом.

Он вдруг сел рядом и, держа ее за обе руки, сказал быстро, глядя в глаза:

– В Угличе, в могилке, той, что в церкви, – поповский сынишка лежит. Так я его выброшу прочь! Довольно с нас! То дурак взбрыкнет, то кликуша объявится! Довольно! Довольно!

– Не-е-ет! – Марфа, мягонькая, дебелая, застонала, и все-то ее белое мясцо пошло скручиваться в жгуты и окаменевать. – Не-е-ет!

Он бросил с брезгливостью ставшие жесткими ее руки.

– Вы всегда были умны! Так будьте же собой! Будьте умной.

– Прокляну! – сказала она шепотом.

– Принародно?

– В душе моей.

– Вы истинная царица.

Он поклонился и, хотя она отшатнулась, взял ее голову, поцеловал в чистый, в светлый, в государственный лоб.

От уязвленной в самое сердце Марфы отправился к королю Сигизмунду доверенный человек с тайным словом: на московском престоле Самозванец! Экая новость Сигизмунду!

А для Дмитрия жизнь стала ожиданием. Выходка дьяка Тимохи всколыхнула в нем страх. Гоня тревоги, закатил пир боярам, застолье роднит людей. На пиру откровенно льстил сановитым гостям:

– Вы, вековечные российские роды, – заповеданная моя дубовая роща! Будет ваше плечо крепко и надежно для государя вашего, и я, государь ваш, обнажа меч, приведу вам толпы покорных народов. Не на рабство, но к свету вашему. К истине истинных, к святому нашему православию.

– С поляками в обнимку? – спросил дерзкий Михаил Татищев.

– Без поляков нам Турции не одолеть.

– Сначала на войну вместе, а потом и в один храм на молитву. Латиняне спят и видят заполучить наши души.

– Латиняне много чего хотят, да на том же месте, куда их Господь поставил. И поляки много хотят. Дай им Северскую землю, дай Псков! Хотят, чтоб мы добывали Сигизмунду шведскую корону. И я на одно их хотение говорю «да», а на другое говорю «нет!» Больше «нет», чем «да».

– И послал Сигизмунду сто тысяч! – выпалил Татищев. – Я заплатил мой долг.

– А Мнишку отправил двести тыщ за какие глаза?

– Мнишек стоял за поруганную честь моего царского рода! Не ты, Татищев, – Мнишек! Те деньги пошли для твоей будущей царицы. У царя же с царицей казна общая. – И рассмеялся. – Ешьте, пейте! Споры для Думы, застолье – для дружбы.

Дмитрий ударил в ладоши, и слуги понесли на серебряных подносах новые кушанья.

– Телятина! – шепотом ужаснулся Василий Шуйский. – Телятина православному – как Магомету свинина. Вели убрать, государь. Бога ради!

– Не болтай пустое! – рассердился Дмитрий. – Что у царя на столе, то и свято.

– Телятина свята? – поднял и хватил куском мяса о стол Татищев. – Телятина свята?! На шестой неделе Великого поста?! В четверток?!

– Чем тебе телятина неугодна?! – изумился Дмитрий. – Да православный ли ты? Да есть ли на тебе крест? Латинянин ты гнусный! Оборотень!

– Защитите государя своего! – тише Шуйского сказал Дмитрий, отведывая одну за другой черные, как черной кровью налитые, клюквины.

Татищева выдернули из-за стола, поволокли из палаты прочь.

– В Вятку его, – сказал Дмитрий, не поднимая голоса, – от моего стола – и в Вятку. Держать его там в колодках. Да чтоб имени не ведали. Отныне – нет ему имени в земле Русской.

14

Был сон Дмитрию. Видел он, как заходящее за горизонт солнце закрыла черная луна и сделались сумерки. И пошла по земле, под черной луной, бесконечная чреда спящих на ходу людей. Вгляделся он и увидел: все их множество – один человек. Что это он. Кинулся прочь от своего сна, да чтоб скорее – на крыльях. Только те крылья были перепончатые, как у летучей мыши. Холодные.

Пытаясь избавиться от увиденного, он встал с постели и, хотя утро еще не наступило, вместе с охраной поехал выбрать место для потешной деревянной крепости, взятие которой должно было венчать будущие, скорые уже, свадебные пиры.

Указали пустырь за Сретенскими воротами. Место было красивое, просторное. Согласился.

Поскакал смотреть, как готовят дорогу, по которой приедет к нему его весна – благоуханный сосуд красоты – наияснейшая панна Марина.

Его армия собиралась под Ельцом. Продовольствие уже свезено, и пушки, и порох. На днях пришла и стала под Москвой новгородская рать, восемнадцать тысяч молодцов. Сойдет половодье, дороги просохнут, и – в поход. Вот только куда? Одно ясно – Россию он оставит на попечение хозяйки. Потому и ждет ее не дождется.

В Кремль вернулся в полдень. Пахнущий весенним солнцем, счастливый. Дорога для шествия Марины и гостей была исправна, мосты обновлены или построены заново, жалкие избушки и развалюхи, печалующие взоры, разобраны.

Он примчался, настроив себя отведать напоследок горчайшей любви царевны Ксении. Ее нынче должны были увезти в монастырь. И струсил. Глаз ее, слез ее, молчания.

Устроился возле окошка, из которого ему будет видно, как пойдет она садиться в крытые санки. Ждал Ксению, а мыслями улетел по дороге, на которой уже в пределах Смоленщины – ему суженая. И дальше, дальше, пока не уперся в Вавель. Хозяин польского Вавеля швед Сигизмунд Ваза чересчур яро и уже почти явно требует исполнения статей тайного договора. По этому договору Марине Мнишек отходили Великий Новгород и Псков со всеми землями, с правом дарить и продавать города и земли, строить католические храмы, католические монастыри, заводить латинские школы. Отец паны Марины – пан Юрий Мнишек, сандомирский воевода, – в потомственное владение получал княжества Смоленское и Новгород-Северское, но так как половина смоленских земель и городов даровалась в собственность Сигизмунду, то столько же земель и городов Мнишек получал в соседних княжествах, в Тверском, в Калужском. Отдать все эти земли было делом немыслимым, да и сам Сигизмунд был королем больше по имени. В шляхте ходили разговоры: корону надо отдать московскому Дмитрию, свой человек. Все, кто ему служили, получали от щедрой руки. Дмитрий души не чаял в шляхте, а в России земли много, крестьян много. Послужишь – получишь. Был даже такой слух: у московского царя для изгнания Сигизмунда уж и войско наготове. Поведет его великий мечник Скопин-Шуйский.

Перебирая нити всей этой паутины, смертно держащей его, Дмитрий решил вдруг, что надо оставить все как есть. Пусть себе висит клубком до поры до времени. Взяться за веник никогда не поздно. Не натравить ли на Сигизмунда иезуитов, пообещав им все, что им хочется. Сигизмунд, почитая себя владетелем Смоленского княжества, наверняка поглядывает на Мономахову шапчонку.

Пришел Басманов. На лице тоска.

– Ну, что у тебя? – спросил его Дмитрий, краем глаза увидав, что во дворе появилась серая лошадка и серые, крытые лубяным коробом, санки.

– Инокиня-государыня Марфа по всем боярам вчера ездила. Не трогай, государь, могилку. Бог с ней!

– Надоели болтуны.

– Не трогай, государь. У меня с утра вся Дума перебывала, поодиночке.

– Я человек сговорчивый. Не трогай, говоришь? Не трону. Что еще? – От нетерпения лицо у Дмитрия стало красным. – Что еще у тебя?!

– Иван да Дмитрий Шуйские приезжали в дом купцов Мыльниковых. Братья Голицыны туда же ездили, боярин Татев, окольничий Крюк-Колычев.

– Им что, мыло нужно?

– Мыльниковы не мылом торгуют, государь. Мыльниковы – гости. У них торговля по всей земле.

Дмитрий глянул в окно. Лошадка стояла смирно. Людей не видно.

– Все?

– Нет, государь. Не все. Стрельцы тебя хулят…

– Стрельцы? Ну-ка! Ну-ка! Да слово в слово!

– Говорят, что ты есть враг веры, тайный латинянин.

– Так говорят все московские стрельцы?

– Нет, государь, не все. Хулителей семеро.

– Семеро… Из одного полка?

– Из двух, государь.

– Из двух. – Глаза Дмитрия, бегавшие во время разговора, остановились. – Собери мне, друг мой Петр Федорович, всех московских стрельцов. В Кремле собери. Завтра. Да не завтра! Сегодня и собери. Ступай! – ласково подтолкнул Басманова в плечо. – Поторопись, товарищ мой верный.

– Татищева, государь, вернул бы. Многие просят за него, – сказал вдруг Басманов.

– И Шуйский?

– И Шуйский.

– А ты просишь?

– Прошу, государь.

– Не на свою ли голову, Басманов? Возвращай, коли соскучился! Тебе за ним смотреть.

Басманов радостно улыбнулся, поклонился, вышел. Дмитрий тотчас побежал к окошку, а возок уж поехал.

– Как же так? – застонал Дмитрий, уцепясь пальцами за решетчатое окно. – Как же так?

За лубяным возком след простыл, а Дмитрий все глядел и глядел… И перед глазами плыло его видение: чреда людей под черною луною, и каждый из чреды – это он.

…Вечером того же дня царевну Ксению постригли. Царевна умерла, родилась черница Ольга.

15

Стрельцам было велено прийти в Кремль без ружей. Они и не взяли ружья. У иных совсем ничего не было, иные же прихватили бердыши, протазаны, сабли.

Место выбрано царем было странное, за садом, на огороде, у глухой стены.

Царь пришел с ротою Маржерета, а другая рота, конная, капитана Домарацкого, встала поодаль.

Привели семерых стрельцов, что оговаривали государя. Конвой тотчас отступил, и Дмитрий шел среди этой семерки без опасения. Они, думая, что Бог пронес, стали среди своих, в первом ряду. Дмитрий приятельски положил руку на плечо стрелецкого головы Григория Микулина и, высоко поднимая голос, чтоб слышали все, сказал:

– Я вырастал в палатах отца моего, великого Грозного царя Иоанна Васильевича. Происками Годунова матушку мою, меня и всех Нагих, матушкиных кровных родственников, – выслали в Углич. Там я и жил, покуда верные люди не сообщили матушке, что Годунов замыслил злое дело. Тогда нашли ребенка, схожего со мною лицом и ростом, поповского сынишку, а меня укрыл в надежном месте Богдан Яковлевич Бельский… Остальное долго рассказывать. Многие из вас видели мою встречу с матушкой на лугу в Тайнинском. Не будь она мне матерью, слез бы благодарных, чистых не проливала. Я перед вами как на духу, но и вы скажите мне всю правду: есть ли у кого из вас доказательства, что я не царевич Дмитрий?

Стрельцы молчали, опускали глаза. Государь глядел на них, посапывая носом-лапоточком. Высморкался по-свойски, на снег. Закричал на стрельцов:

– Наушничать горазды! Говорите в лицо, коли вам есть что сказать, а нам послушать!

Стрельцы молчали. Дмитрий ждал. Не дождавшись, снова заговорил, подходя к переднему ряду, чуть не грудь в грудь, положа обе руки на свое сердце:

– В чем ваше недовольство мною? Скажите мою вину перед вами! Тому, кто служит мне по чести и совести, и я служу, как самый усердный слуга.

– Господи! Государь, избавь нас от таких горьких укоризн! – воскликнул Микулин.

– Я готов избавить! – В глазах Дмитрия заблистали слезы. – Но ведь порочат! Слухи разносят! Все о том же – расстрига на троне, Гришка Отрепьев! Отрепьевых я по ссылкам разогнал за то, что помогали расстриге своровать, за то, что все они – враги святейшего патриарха Иова… – Государь, освободи! Я за твои слезы у твоих изменников головы покусаю! – выступил вперед Микулин.

– Ваши это товарищи, поступайте с ними по совести.

Махнул на семерку рукою и пошел прочь, ни разу не оглянувшись. А на том, на царском, огороде на осевший весенний снег хлестала кровь: рубили бедняг, кололи сообща, яростно.

Тотчас тела погрузили на телегу и телегу провезли по всей Москве.

Народ царя жалел, не изменщиков.

16

Жуткая телега еще кровавила московские улицы, а уж князь Василий Иванович Шуйский встретился с князьями Иваном Семеновичем Куракиным да с Василием Васильевичем Голицыным. Встретились в Торговых рядах, в махонькой церковке.

– Нынче царь показал свою силу, – начал Шуйский, – бедный обманутый народ верит ему, проклятому расстриге.

– Как народу не верить, когда правдолюбы на кресте клялись, что царевич истинный, – рассердился Куракин.

– Мы для того здесь, чтоб забыть друг другу старое, – сказал Голицын.

– Истинно, истинно! – воскликнул Шуйский. – Поклянемся быть вместе, покуда не свергнем проклятого расстригу.

– Этой клятвы мало, – не согласился Голицын. – Дадим обет не мстить за обиды, за прежние козни, коли кто из нас в царях будет.

Шуйский первым наклонился над распятием, лежащим на крошечном алтаре, поцеловал.

– Даю обет не мстить, не обижать, коли Бог в мою сторону поглядит. Даю обет – править царством по общему совету, общим согласием…

Голицын и Куракин повторили клятву.

Троекратное истовое целование завершило тайный сговор. Глубокой ночью дом Василия Шуйского наполнился людьми. Были его братья Иван и Дмитрий, племяш Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, были боярин Борис Петрович Татев и только что возвращенный из ссылки думный дворянин Михаил Игнатьевич Татищев, были дворяне Иван Безобразов, Валуев, Воейков, стрелецкие сотники, пятидесятники, шумены, протопопы.

Столы даже скатертями не застелили – не до еды, не до питья.

Князь Василий вышел к своим поздним гостям, держа в руках Псалтырь, открыл, прочитал:

– «Господи, услыши молитву мою, и вопль мой к Тебе да приидет. Не отврати лица Твоего от меня. В день скорби моей приклони ко мне ухо Твое. В день, когда призову Тебя, скоро услышь меня. Яко исчезли яко дым дни мои, и кости мои обожжены яко головня».

Положил книгу на стол, положил на книгу руки и говорил тихим голосом. И не дышали сидевшие за столом, ибо жутко было слышать.

– Я прочитал вам молитву нищего. Кто же нынче не нищий в царстве нашем? Настал горький час: открываю вам тайну о царевиче, как она есть.

Шуйский умолк, опустил голову, и все смотрели на его аккуратную лысину, на острый, как заточенное перо для письма, носик, и было непонятно: откуда в таком человеке твердость?

Шуйский поднял лицо и осмотрел всех, кто был за столом, никого не пропуская.

– Тот, кого мы называем государем, – Самозванец. Признали его за истинного царевича, чтоб избавиться от Годунова. И не потому, что не был Годунов царем по крови, а потому, что был он неудачник. Лучшее становилось при нем худшим, доброе – злым, богатое – бедным. Грех и на мою голову, но я, как и все, думал о ложном Дмитрии, что человек он молодой, воинской отвагой блещет, умен, учен. Он и вправду храбр, да ради польки Маринки, которая собирается сесть нам на голову. Он умен, но умом латинян, врагов нашей православной веры. Учен тоже не по-нашему.

Шуйский кидал слова, как саблей рубил. Бесцветные глазки его вспыхнули, на щеках выступил румянец.

– Для спасения православия я хоть завтра положу голову на плаху. Я уже клал ее. Вы слушаете меня и страшитесь. Я освобождаю вас от страха. Пришло время всем быть воителями. Рассказывайте о самозванстве царя, о том, что он собирается предать нас полякам. Рассказывайте каждому встречному! Всем и каждому! И стойте сообща заодно, за правду, за веру, за Бога, за Русь! Сколько у расстриги поляков да немцев? Пяти тысяч не будет. Где же пяти тысячам устоять против ста наших тысяч!

Кто-то из протопопов сказал:

– Многие, многие стоят за расстригу – соблазнителя душ наших.

– Скорее у Дмитрия будет сто тысяч, чем у нас, – подтвердил Татев.

– Так что же делать? – спросил Шуйский. – Терпеть и ждать, покуда нас, русаков, в поляков переделают?

Поднялся совсем юный Скопин-Шуйский.

– Дядя! Надо ударить в набат и кликнуть: поляки государя бьют! Я с моими людьми мог бы явиться спасать расстригу. Окружил бы его своими людьми, и тогда он стал бы нашим пленником.

– Его следует тотчас убить! – чуть ли не прикрикнул на племянника князь Василий. – Отсечь от поляков, от охраны и – убить!

– И всех поляков тоже, – сыграл по столу костяшками пальцев Иван Безобразов. – А чтоб знать, где искать, дома их следует пометить крестами.

– Очень прошу не трогать немцев, – строго сказал князь Василий. – Они люди честные. Годунову служили верой и правдой, пока жив был. И расстриге служат, пока жив. – А как не будет жив – другому послужат! – вставил слово Дмитрий Шуйский и подался вперед, чтоб все его видели.

Старший брат рыхлый толстячок с тощей лисьей мордочкой, а этот как мерин. Голова породистая, глаза навыкате – всякому видно: высокого рода человек, но, сколь высок в степенях, столько же недосягаем и в глупости.

Была у заговора голова о три башки, теперь сотворилось тело, правда без ног, без рук.

Весна по небу гуляла, зима за землю держалась.

Под колокольней Ивана Великого пророчица Алена упала и билась в корчах до розовой пены на губах. Многие, многие слышали ее жуткий утробный голос:

– Овцу золотую, Дмитрия-света, на брачном пиру заколют!

Блаженную в ссылку не упечешь.

Другое дело царь Симеон. Этот на паперти Успенского собора, перед обедней, вдруг принялся кричать на все четыре стороны:

– Совесть трубит во мне в серебряную трубу, в трубу слезную! Царь наш, не Богом нам данный, не Богом, тайно уклонился в латинскую ересь! Как придут поляки с Маринкою, так и погонит он православную Русь к папе римскому на заклание!

Старика взяли под руки, отвезли в Чудов монастырь, постригли в монахи и отправили на Соловки.

Народу было сказано: за неблагодарность.

Дмитрий от Симеонова предательства стал чернее тучи. Все твердил, похаживая взад-вперед по личным своим комнатам:

– Татарва православная! Совесть ему дороже царского житья. При Грозном, чай, о совести помалкивал.

17

У зимы осталось последнее ее покрывало. Она бережно расстелила его ночью и, оберегая от неряхи весны, ударила на шалопутную собранным по закромам последним крепким морозом.

Леса вздыбились, как оборотни, солнце от ледяного напора махонькое стало, белехонькое.

– Куда вы меня везете? Это же погреб! – Ясновельможная пана Марина закрыла собольими рукавичками длинноватый свой носик и бросилась в санки, застланные песцовыми пологами, как в полынью.

Полынья была ласковая, а как сверху укутали, то и совсем стало покойно и даже прекрасно, потому что мороз всех нарумянил, все двигаются проворно, радостно.

Послышались команды, заскрипели седла, заухала под снегом земля от конского топа, и, наконец, полозья взвизгнули, как взвизгивают паненки в руках парней. Огромное, яркое тело поезда тронулось и, набирая скорости, пошло как с горы.

Пана Марина, хорошо выспавшаяся за ночь, тотчас оказалась на спине пушистого, голубого, с алмазной искрой по ости, зверя. Совершенно обнаженная, на жутком русском морозе, и, однако же, не чувствуя ни холода, никакого другого неудобства. Песец мягко, плавно взмывал над землей, и от каждого его беззвучного маха душа замирала.

– Не ты ли это, Дмитрий? – пораженная догадкой, спросила Марина.

Песец, не прерывая бега, повернулся к ней мордой, и она увидела лицо мудрого, грустного иудея.

– Что за шутки?! – Марина гневно треснула скакуна по бокам и проснулась.

И зажмурилась! Но не оттого, что все сверкало и блистало, – от радостного ужаса: солнце сошло на землю, и земля стала солнцем. Марина чуть разлепила веки и, полная, как короб с земляникою, самого ласкового, самого сокровенного счастья, смотрела на преображение земли. Снежные поля полыхали золотом, кожа принимала огонь и становилась позлащенной.

Смертная белизна лесов обернулась такой молодой, такой живой плотью, словно это было тело невесты, сбросившей покровы ради любимого. И небо переменилось. И небо стало плотью, плотью всемогущего солнца.

Марина чувствовала, как воздух припадает к ней, к ее щекам, губам, глазам, как хватает горячими прикосновениями кончики ее запылавших ушей. Засмеялась.

– Нарзежона! Нарзежона круля! – И повторяла по-русски: – Невеста! Невеста короля!

Движение вдруг стало тишать, полет полей накренился на одно крыло, и все замерло.

– Что случилось? – крикнула Марина пану Тарло, своему советнику.

Пан Тарло подскакал к саням.

– Река Угра, государыня!

– Так и что же?

– Но это граница Литвы и России.

– Здесь граница Литвы?

– Прежняя граница, государыня. Давняя! Но всем это интересно.

– И мне тоже! – Лицо Марины вспыхнуло гневом. – Да помогите же мне выйти из санок!

Красота пышущего солнцем белого поля погибла. Гусары, вольные шляхтичи, драгуны – рассыпались по полю, над черной Угрой, с которой буйные февральские ветры унесли снег, а тот, что выпал за ночь, подтаял на разбушевавшемся солнце.

– Все это было наше! – восторженно воскликнул седоусый Юрий Мнишек и распахнул руки. Алый кунтуш под собольей шубою пламенел, красное молодило воеводу. – Так было, панове! Но так и будет! Не сабля достанет нам славу и богатство, но любовь. Любовь моей дочери. Помните об этом, панове!

Поезд снова тронулся, но езда опять была недолгой. На другой стороне реки, в селении ударили колокола, и на дорогу, с крестами, с иконами, с хлебом-солью, вышли к своей будущей царице крестьяне.

Ритуал этот был для Марины испытанием. Превозмогала отвращение к запаху овчинных шуб, к грубым, косматым от бород лицам, расплывавшимся перед ней в улыбках, к корявым рукам, подававшим ей этот их хлеб, эту их соль. Иной раз ведь совершенно черную! Для вкуса и пользы крестьяне перемешивали соль с березовым углем. Марина отведывала хлеб – правду сказать, всегда вкусный, воздушно высокий, взирала на кланяющихся крестьян, слушала молитву попа и, подарив народ улыбкою, торопилась в сани. Торопливость ее люди одобряли:

– К жениху спешит! К свету Дмитрию Ивановичу!

Марина же, садясь в санки, выплевывала хлеб в ладошку, прополаскивала рот крепким вином и натирала руки розовым маслом.

Но иногда и забывалась. Съедала вкусную корочку. И если плевалась, то уж ради одной прислуги своей.

В середине апреля, сменив сани на карету, царская невеста въехала под колокольный звон в Вязьму, в окрестностях которой для нее был приготовлен дворец Бориса Годунова.

Юрий Мнишек тотчас отправился в Москву на последние перед свадьбой переговоры.

Встретила его Москва 25 апреля колоколами, пушечной пальбой, игрою польской музыки.

Вид зятя ошеломил сандомирского воеводу. На блистающем троне, низвергая при каждом движении водопады алмазного огня, восседал тот, кто пришел к нему в дом с блудливыми глазами лжеца.

По правую руку самодержца патриарх, митрополиты, епископы, по левую бояре, цвет российской державности.

Мнишек, распираемый восторгом, воскликнул:

– Давно ли с участием искренним и нежным я жал руку изгнанника, гостя моего печального! Эту державную руку, к которой я допущен для благоговейного лобызания! О счастье! Как ты играешь смертными! Но что лепечет язык мой неверный и невежественный! Не слепому счастию, Провидению дивимся в судьбе твоей, великий государь великого государства! Провидение спасло тебя и возвысило, к утешению России и всего христианства! Ты делишь свое величие с моею дочерью, умея ценить ее нравственное воспитание и выгоды, данные ей рождением в государстве свободном, где дворянство столь важно и сильно, а всего более зная, что одна добродетель есть истинное украшение человека!

Дмитрий слушал его, сияя влажными глазами, но не промолвил ни единого слова. Его царскими устами был Афанасий Власьев.

И за трапезою в честь дорогих гостей сидел за отдельным столом. Юрия Мнишка и Адама Вишневецкого побаловал Дмитрий лишь тем, что подавали им яства на золотых тарелях.

18

Дело предстояло утомительнейшее. Чтобы лишить упрямцев самого воздуха державной Грановитой палаты, Дмитрий собрал совет церковных иерархов, ближних бояр, родственников своих и невестиных в новом деревянном дворце.

– Под шелковыми небесами, надеюсь, черные мои вороны тоже станут как шелковые, – подмигнул Дмитрий Басманову и приложился к потайному окошечку, чтобы по лицам советчиков угадать их настроение.

Адам Вишневецкий был мрачен, он уже успел объявить, что прибыл получить сполна сорок тысяч золотых, которые издержал, собирая людей для похода царя Дмитрия на Годунова. Вишневецкого слушал казначей Власьев и не сказал ему ни да ни нет, но так не сказал, что было ясно – это окончательное нет.

Юрий Мнишек прибавил в величавости. Он то и дело поправлял левою рукою левый ус, который у него лихо топорщился. Хотелось выглядеть орлом, но несерьезный ус придавал лицу что-то уж очень петушиное.

– Будет ли тесть за Адама просить? – подумал вслух Дмитрий. – Они как-никак родственники.

И улыбнулся, сообразив, что Адам скоро будет приходиться ему, царю русскому, свояком. Брат Адама женат на младшей сестрице Марины.

Думал о поляках, а глазами уперся в Гермогена, казанского митрополита. Красавец старик! Ему уж, говорят, семьдесят пять, но красавец! Глаза зеленющие, что тебе изумруды, огромные, брада шелковая, седина голубизною отливает… На лице – ни морщинки. Его преосвященство – из донских казаков. Донцов Дмитрий знал. Если у них дурак, так дурак, а уж коли умный, так умный. Впрочем, те и другие на правде спотыкаются, не умеют порожка сего невидимого переступить…

– А ведь что-нибудь ляпнет старик, – предположил Дмитрий и как в воду глядел.

Первый о свадебных делах сказал свое слово патриарх Игнатий. Говорил он ласково, обводя совет ласковыми глазами:

– Царица наша рождена в римской вере, в христианской вере. Посему будет ей добродетельно и негрешно посещать православные наши церкви. Я сам стану приобщать ее Святых Тайн. Но царице не возбраняется иметь свою латинскую церковь, блюсти уставы, коим она обучена с детства.

– Окрестить ее надо! – сказал с места коломенский епископ Иосиф.

– Государь пожелал, чтобы супруга его была венчана на царство. Обряд венчания предполагает возложение Животворящего Креста и миропомазание. Это явится приобщением государыни к святоносному Духу православия. Дважды крестить христианина нельзя. Это еретичество.

– Что есть еретичество, мы не хуже твоего знаем, святейший! – вспылил, вскакивая на ноги, митрополит Гермоген.

– О! Я не желаю ссоры между моими возлюбленными пастырями! – тотчас вступил в разговор Дмитрий. – Будет ли праздник праздником, если он поставлен на дрожжах розни? Дело надо кончить к общему согласию. Кстати, надо нам быстро решить одно небольшое и простое дело. Свадьба требует больших расходов, а впереди поход. Драгоценные мои, светоносные пчелы, собиратели нектара Божественной истины! Я прошу помочь казне. Мои запросы не так уж и велики. Пусть Иосифо-Волоколамский монастырь даст мне три тысячи, а Кирилло-Белозерский – пять тысяч рублей.

– Государь, но ты уже взял с Троице-Сергиева монастыря не три и не пять, а все тридцать тысяч! – воскликнул коломенский епископ Иосиф.

– Не мне нужны деньги, я ем и пью не больше вашего. Деньги нужны Отечеству. Я иду избавить Россию от вечного страха перед нашествием с юга… Мне бы хотелось, чтобы вы сами, подумав, дали бы часть церковных доходов на общее дело.

– На общее дело, ежели оно чистое и воистину общее, денег не жалко, – сказал Гермоген. – Но вот ежели царская невеста не будет крещена, то такая свадьба станет нам всем в великую стыдобу, ибо такая свадьба есть беззаконие перед Богом и перед всем русским православным народом!

– Без крещения нельзя! – согласились с Иосифом и Гермогеном архимандриты чудовский и новоспасский.

Им возразил со стороны поляков Андрей Левицкий:

– Нет закона ни у вашей церкви, ни у нашей, который бы воспрещал браки между христианами греческого и римского вероисповедания. Но нет и другого закона, который требовал бы жертвовать одному из супругов своею совестью. Предок царя Дмитрия Иоанновича, великий князь Московский Василий Третий, женившись на Елене Глинской, дал ей полную свободу в выборе веры. Есть и другие примеры.

– Верно ли в царских делах угождать бессмысленному народному суеверию? – выставился со своим умом Юрий Мнишек.

– В словесах – вы герои! – пристукнул митрополичьим посохом Гермоген. – Не перекрестите Марину – будет она народу русскому не матерью, но бесстыдной девкой!

– Что же это все так смелы у меня? – Дмитрий рассмеялся, да так весело, словно похвалить хотел упрямцев. Долгим взглядом поглядел на патриарха. – Святейший, есть у тебя крепкие монастыри для смирения несмирных?

– Есть, государь, – ответил Игнатий с поклоном.

– Вот и пошли в сии монастыри Гермогена и всех с тобою несогласных. Пусть Богу молятся, приготовляют нам Царство Божие. С земными же делами мы сами управимся.

Четверых иерархов тотчас вывели из палаты.

Но дело еще было не улажено, требовалось назначить день свадьбы.

– Я хочу венчаться как можно скорее, в воскресенье, – сказал Дмитрий.

– Четвертого мая никак нельзя, – смутясь, развел руками Игнатий. – Царевна должна хотя бы три дня попоститься, пожить в монастыре.

– Восьмое вас устраивает?! – сердито прикрикнул Дмитрий.

– Устраивает, государь! – пролепетал Игнатий, но остальные иерархи ахнули про себя. Восьмое – пятница, постный день, предпраздничный. Девятого – Никола вешний.

– Платье ведь надо успеть пошить! – засомневался князь Мстиславский, недавно испытавший на себе свадебные хлопоты.

– Успеют! – весело сказал Дмитрий. – Пока держава в моих руках, мы успеем столько, как никто до нас не успевал.

– Никола ему покажет! – погрозил посохом Гермоген, когда ему сказали о царевом выборе свадебного дня. – В мае женится, еретик! Помает его Никола! Еще как помает!

19

В бурю въезжала в Москву царская невеста.

Ветер раскачивал вершины деревьев, едва-едва зазеленевших, казалось, метлы метут небо.

Перед городской заставой панну Марину встречало дворянство, стрельцы и казаки. Все в красных кафтанах, с белой свадебной перевязью через плечо.

Дмитрий был в толпе встречающих, одетый простолюдином. Ему хотелось видеть ликование Марины и москвичей. И он видел это ликование.

С собой взял одного Василия Шуйского. Приблизил ближе некуда. Шуйскому невредно видеть всеобщую радость народа.

Лицо Марины светилось высшим небесным озарением.

– Краса неземная, – говорили женщины, не завидуя, но радуясь. – Солнышку нашему царю и царица – солнышко.

Над Москвой-рекой был поставлен великолепный шатровый чертог. В нем царскую невесту приветствовали князь Мстиславский и бояре. Из шатра Марину вывели под руки, усадили в позлащенную карету с серебряными орлами на дверцах и над крышею. Десять ногайских лошадей, белых как снег, с черными глянцевыми пятнами по крупу, по груди и бокам, понесли драгоценный свой груз, как перышко райской птицы. Перед каретой скакало три сотни гайдуков и все высшие чины государства, за каретой катило еще тринадцать карет с боярынями, с родней жениха и невесты. Бахали пушки, гремела музыка, колокола трезвонили, как на Пасху.

За свадебным поездом следовало войско, с ружьями, с пиками, с саблями.

Едва одно шествие миновало, пошло новое, разодетое в пух и прах, и опять же с целым войском. То был торжественный въезд послов польского короля Гонсевского и Олесницкого.

– Что-то больно их много… – засомневались москвичи, и тотчас люди Василия Шуйского принялись разносить слушок:

– Послы-то приехали не так себе! За Маринкиным приданым. Дмитрий отдает Литве русскую землю по самый Можайск.

Марину поместили в Вознесенский кремлевский монастырь под крыло матушки жениха, инокини Марфы.

Марина как вошла в отведенную для нее келию, так и села. И не подойди к ней, не заговори.

Оскорбленная убогостью комнаты, Марина воспылала местью к жениху, к инокине-свекрови, к русским, ко всему их непонятному, лживому существованию.

Коли тебя привезли в царицы, зачем же монастырь? К чему эти лавки, эти голые стены с черными страшными ликами икон? Почему не ей кланяются, а она должна выказывать смирение перед черными бабами?..

Понимала, идти к инокине Марфе хочешь не хочешь – придется: царская матерь. Матерь, только вот кого? Время шло, Марина упрямо сидела на голой лавке, чувствуя себя сиротой. В келию явилась ее гофмейстерина от гофмейстера Стадницкого, который просил передать их величеству, что благополучие поляков в стране русских зависит от ее императорской снисходительности.

Марина вспыхнула, но каприз прекратила.

– Такое великолепие! Столько лиц! Я до сих пор не пришла в себя! – сообщила она инокине Марфе, поклонясь ей с порога по-русски смиренно, до земли.

Инокиня Марфа смотрела на нее не мигая. Марина тоже попробовала не мигать, но в глазах началась резь, она прослезилась и не замедлила пустить эти свои слезы упрямства в дело:

– Я плачу от счастья видеть вас, мама!

Марина говорила на смеси русского и польского и скрашивала свои ошибки беспомощной улыбкой. Но она видела, вся ее ласковая неумелость, доверчивая покорность – все впустую. Инокиня Марфа смотрит на нее, будто кошка на мышь: «Играйся, играйся! Как наиграешься, я тебя съем!»

Марина поспешила вернуть лицу пристойный холод. Глаза ее заблистали стеклянно, еще более стеклянно, чем у инокини. Гордость стянула губы в полоски, в лезвия. Она вдруг сказала:

– Я понимаю, как трудно вам, живя в Кремле, быть молитвенницей. После нашей свадьбы переезжайте в Новодевичий монастырь. Вам ведь уже не надобно будет печься о сыне. Я сама позабочусь о его покое и счастье. С вашего благословения.

Инокиня Марфа не проронила ни слова в ответ. И, не зная, как поступить, чтобы достойно покинуть келию свекрови, Марина в панике опустилась на стул перед вышиванием. Это был почти законченный «воздух», запрестольная пелена с изображением евхаристии. Марфа, не отпуская невестку ни на мгновение своим остановившимся, жутким взором, молчала.

– Я привезла вам подарки! – встрепенулась Марина. – Чудесные вышивки. Я вам пришлю. – И совершенно расцвела: – Меня же портные ждут! Надо успеть пошить платье!

Вспорхнула, чтоб лететь и не возвращаться под эти взоры.

– Благодарю за прием! – Губы совершенно исчезли с лица, хоть как-то ответила на унижение.

– Он не мой сын, – сказала вдруг Марфа.

Марина кинулась к дверям, будто не слышала. Нога в ступне подвихнулась, больно сделалось очень, но не вскрикнула, не остановилась, не повернулась.

В келии служанка осмотрела ногу: не опухла, боли не было, следов вывиха тоже.

– Она колдунья, – сказала Марина. – Пошли за обедом. Я не желаю умереть с голоду.

Оказалось, обед давно кончился. Надо было ждать ужина.

А на ужин принесли пироги с капустой и с репой. Марина взяла капустный и замерла от омерзения.

– Я не могу есть такую пищу! – прошептала она и залилась горючими слезами.

О бедственном положении несчастной невесты было доложено гофмейстеру Стадницкому. Стадницкий явился к царю, царь послал за поварами к тестю. Повара явились, для них открыли царские кладовые, и пошла стряпня!

Пока монашенки отстаивали вечерню, в монастырь чередой в черных монашеских рясах вошли многие люди.

Марина со служанкою сидели за занавескою на кровати. А в келии меж тем творилась безмолвная и почти беззвучная сказка. Люди в черном устилали пол коврами, лавки сукнами, на столе явилась белая скатерть, на скатерти напитки и яства, источающие запахи королевской кухни Вавеля. Наконец были внесены великолепные серебряные канделябры, комната наполнилась сиянием, и в этом сиянии, как пламенный ангел, возник император Дмитрий.

Он стал на колено перед богинею своею, вознесшей его столь невероятно высоко, и целовал ее руки так бережно, так нежно, как прикасаются губами к лепесткам цветов. Грудь Марины волновалась, она шептала что-то бессвязное, ласковое.

Не отпуская ее рук из своих, он сказал:

– Это первый миг за многие годы, когда я живу искренне. Вся остальная моя жизнь – скоморошье бесовство.

Он повел ее за стол. И она, наголодавшись, ела так вкусно, что и он, знавший меру в еде и питье, пил и ел и не мог ни насытиться, ни наглядеться на любимую.

– Ты есть моя судьба! – воскликнул он в порыве откровения. – Клянусь, каждый твой день, прожитый на этой земле, на моей земле, которая уже через несколько дней станет нашей землей, землей детей наших, потомков наших, – будет для тебя прекраснее самых счастливых твоих сновидений.

Он ударил в ладоши, и в келию вошли музыканты. Под музыку, сколь тихую, столь и волнующую, начались танцы дев. Они являлись с каждой новой мелодией в одеждах более смелых и вдруг вышли в кисее с подсвечниками в руках. Танец был мучительно сладострастен.

– Как это грешно! – прошептала Марина, бледнея и обмирая.

– Моих танцовщиц этому танцу обучил иезуит Левицкий. Так развлекали папу римского Александра, кажется…

Девы поставили светильники на пол и, обратясь к пирующим спиною, склонялись над свечами и гасили по одной свече. Снова круг, наклон, и еще одна свеча меркнет.

– Остаток ночи я проведу у тебя, – прошептал Дмитрий Марине.

– Но это невозможно!

– Отчего же невозможно?

– Это монастырь. – И засмеялась, утопая в глазах соблазнителя, и чуть не застонала. – Но ведь надо будет показывать боярыням мою рубашку!

– Экая печаль. Курицу зарежем.

И смеялись, заражая друг друга, смеялись, пока не опустела келия. Тогда снова стали они тихи и серьезны и посмотрели глаза в глаза, и было то мгновение в их жизни мгновением доверчивости и одного счастья на двоих.

Люди Шуйского разносили слухи о поругании Маринкой и расстригой святого места. Рассказывающий крестился, слушающий плевался.

А слухов все прибывало, один пуще другого.

– Сретенский потешный городок думаешь для чего? – шептали шептуны. – Для чего пушки туда свезли? Соберут народ на потеху да и перестреляют всех! Вот для чего! Все боярские дома – полякам, все монастыри – полякам. Монахинь замуж будут выдавать. Вот как у расстриги с Маринкою задумано!

Хоть верь, хоть не верь, но Мнишку уже отдали дом Бориса Годунова. Все пригожие дворы в Китай-городе да в Белом городе отведены под постой полякам. Даже Нагих из домов повыгоняли. Дескать, на дни свадьбы. А коли дома понравятся? Москва понравится? Житье на русском горбу понравится? Ведь не уйдут!

Третьего мая в Золотой палате государь всея Руси принимал Юрия Мнишка, его родственников и великих послов короля Сигизмунда, которые должны были представлять его величество на свадебных торжествах.

Самую замечательную речь на этом приеме произнес гофмейстер Марины пан Станислав Стадницкий.

– Сим браком утверждаешь ты связь между двумя народами, – сказал он, упирая глаза в бояр, – двумя могучими, гордыми народами, которые сходствуют в языке и в обычаях, равны в силе и доблести, но доныне не знали искреннего мира и своею закоснелою враждою тешили неверных; ныне же готовы, как истинные братья, действовать единодушно, чтобы низвергнуть луну ненавистную…

То было прямое указание на Турцию, против которой у Дмитрия собраны полки и против которой готовы выступить вольные шляхтичи, хотя у короля в намерениях были иные цели.

Интрига короля тотчас и явилась на свет перед боярами и поляками. Посол Олесницкий, произнеся приветствие, вручил Афанасию Власьеву королевскую грамоту. Власьев чуть ли не на ухо прочитал ее Дмитрию и возвратил послу.

– К кому это писано? – сказал Власьев, пожимая плечами. – К какому-то князю Дмитрию. Монарх российский есть цесарь.

– Какое беспримерное оскорбление для короля! – крикнул Олесницкий. – Для всех высокородных рыцарей Речи Посполитой, для всего отечества нашего!

Дмитрий сделал знак и, когда с головы его сняли царский венец, сказал, не скрывая гнева:

– Слыханное ли дело, чтобы венценосец пускался в споры с послом? Я бы и смолчал, но дело касается величия великой России. Король диким своим упрямством вывел меня из терпения.

Дмитрия понесло, он кожей чувствовал, что слушают его затая дыхание, и уж не мог остановиться:

– Королю Речи Посполитой изъяснено и доказано: я есть не только князь, не только господарь и царь, но император, ибо владения мои не имеют измерения и народы, подвластные мне, неисчислимы. Сей титул дан мне Богом, и он не есть пустое слово, как титулы иных королей. – Понял, что стрела бьет точно в Сигизмунда, улыбнулся и увел в историю: – Ни ассирийские, ни мидийские, ни римские цесари не имели действительнейшего права так именоваться. Могу ли я быть доволен титулами князя и господаря, когда мне служат князья, господари и даже цари? Не вижу равного себе в странах полунощных: надо мною один Бог! Многие монархи европейские называют меня цесарем. Не понимаю, какая выгода Сигизмунду убавлять то, что огромно, что видят все, кроме него одного? Пан Олесницкий! Мог ли бы ты принять на свое имя письмо, если бы на нем не было означено твое шляхетское достоинство? Сигизмунд имел во мне друга и брата, какого еще не имела Речь Посполитая, теперь же я вижу в нем своего зложелателя.

То была чудная отповедь! Дмитрий сиял: пусть только господа послы посмеют заикнуться о земельных притязаниях Сигизмунда. Шиш ему под нос! Но Олесницкий тоже вскипел:

– Я не готов говорить складно без приготовления!.. Но нужна ли она, достойная складность, когда на глазах у нас всех творится неблагодарнейшее забвение королевских милостей? Не безрассудство ли требовать титулы, не предъявляя на них ни единого законного права? Нет в истории России ни единого самодержца, который именовал бы себя – цесарем. Ты в одном прав, государь, – над тобою Бог, и Он совершит свой суд за все неправды.

Дмитрий слушал посла, склонив голову набок, как врач слушает дыхание больного, но глаза его были устремлены на Шуйского. Лицо Шуйского пылало от возбуждения – понравилось, как чистят его государя. Дмитрий вздохнул, улыбнулся.

– Пан Олесницкий! Ты не совсем прав, уличая меня в забывчивости к тем, кто делал мне доброе. Я помню твое добро ко мне, гонимому. Я помню, что ты был мне ласковым знакомцем. Так подойди же ко мне, к руке моей, не как посол, а как друг.

Пан Олесницкий встрепенулся по-петушиному и по-петушиному же выкрикнул:

– Я посол! Не могу целовать руки твоей!

Дмитрий был уже в шапке Мономаха и молчал. Ответил пану Олесницкому Афанасий Власьев:

– Государь, готовясь к брачному веселию, желает всем доброго. Он снисходителен ныне даже к противникам своим, для друзей же у него сердце открыто, – и принял королевскую грамоту.

Послам указали место, где сесть, и, соблюдая правило, Дмитрий спросил их о здоровье короля. Пан Олесницкий встал, и снова с протестом:

– Немыслимо спрашивать о здоровье короля Речи Посполитой сидя. Царь, если он не желает оскорбить его величество, должен сказать это стоя.

Глаза бояр блестели, как у мышат, им нравилась схватка, им нравилось, что их государь достоинство свое блюдет и стоит за него каменно. Но Дмитрий вдруг усмехнулся, оторвал зад от трона и повторил вопрос о здравии не совсем сидя, но и не совсем стоя. Поляки расцвели, а на лица бояр хлынула досада.

– Король отступился от него, – шепнул Василий Шуйский Василию Голицыну, когда они рассаживались по каретам.

Отсветы огня шарили по стенам, будто искали кого. Марина приказала потушить в келии все свечи, келия снова была пуста и пугала мешком тьмы, который всякий раз вытрясала в этот огромный каменный склеп длинная ночь Московии.

– Пора на выход, наияснейшая моя панна млада! – тихонько сказала служанка.

– В этой жуткой комнате кончается моя прежняя, моя беспечная жизнь, – откликнулась Марина. – Там, где факелы, – величие, история, но здесь я Маринка, мамина дочка, панночка из Самбора. Это не я, это ноги мои медлят.

Утерла платочком слезы и принялась каменеть и, окаменев, двинулась, как статуя, из монашеской келии в королевы.

Во дворе монастыря ждала золотая колесница. Двести факельщиков озаряли путь невесты во дворец.

Посрамление вечных русских обычаев началось с самого утра. Сначала был совершен обряд обручения. Наряжали Марину боярыни. Платье тяжелого багряного бархата было унизано алмазами, узоры по подолу и рукавам – персидский жемчуг.

– Матерь Божия! Тяжелее кольчуги! – охнула Марина, а ей на ножки уже натягивали сафьяновые сапоги, в жемчужных цветах, с сапфирами и сердоликами. Шапка – все два пуда!

– Да я же умру! – взмолилась Марина, но не умерла.

Поддерживаемая под руки отцом и княгиней Мстиславской, она приведена была в Столовую палату, где ее ожидал жених, одетый таким же сказочным королем. На помолвку пригласили самых близких родственников, свадебных бояр и боярынь. Благовещенский протопоп Федор обручил молодых. Дружки Василий Шуйский, брат его Дмитрий, Григорий Нагой резали караваи с сырами, разносили ширинки.

Как на пожар торопился Дмитрий! Хоть бы неделю подождал после обручения. Так нет! Все в один день втискивал: обручение, венчание Марины на царство и свое венчание с Мариной.

Из Столовой наспех обрученные явились в Грановитую палату, где жениха и невесту ожидала Дума, все высшие придворные чины, послы польские, командиры гусар, придворные будущего двора императрицы.

Два трона стояли на царском месте.

Василий Шуйский, поклонясь Марине, сказал необычайные для русского царства слова:

– Наияснейшая великая государыня! Цесаревна Марина Юрьевна! Волею Божиею и непобедимого самодержца, цесаря и великого князя всея России ты избрана быть его супругою. Вступи же на свой цесарский трон и властвуй вместе с государем над нами!

Обновила престол Марина серьезно. Не таращилась в пространство, распертая гордыней, не спешила одарить боярство улыбкою, сидела, опустив ресницы, и была так нежна и величава, что во многих сердцах шевельнулось примиряющее: «А может, и хорошо все это? Царей Бог дает!»

Посидели недолго. Уже поспело новое действо, небывалей небывалого. Все отправились в Успенский собор на венчание царской невесты, – пока еще невесты! – на царство!

Князь Василий Голицын нес царский скипетр, Петр Басманов – державу, невесту вела княгиня Мстиславская, жениха – невестин отец.

Посреди Успенского собора был водружен чертог с тремя престолами: государя – персидский, золотой; государыни – серебряный; и патриарший – позлащенный.

Началось священнодействие, с пением, с возгласами, молитвами. Святейший патриарх Игнатий возложил на Марину Животворящий Крест и бармы, а когда свахи сняли с ее головы венец невесты – диадему и царскую корону.

Началась долгая, полная литургия. Польские послы возроптали.

– За что нас наказывают?! – во весь голос, заглушая службу, воскликнул пан Гонсевский. – Можно ли столько стоять на ногах? Если царь сидит, то и мы должны сидеть! Мы представляем его королевское величество!

Дмитрий только головой покачал и послал князя Мстиславского сказать послам, что он, самодержец и цесарь, все службы слушает стоя, сегодня же сидит единственно ради коронования Марины.

Послы примолкли, но оба они, и Гонсевский и Олесницкий, громко рассмеялись, указывая пальцами на братьев Шуйских, которые ставили под ноги царю и царице скамеечки.

– Слава Богу, что мы подданные Речи Посполитой, где такой низости во веки веков не было и не будет! – не умеряя голоса, выкрикнул Гонсевский.

На него не оглянулись, ибо в тот миг совершалось еще одно замечательное действо: патриарх возложил на Марину Мономахову цепь, помазал миром и поднес причастие. Марина вдруг отвела от себя руку патриарха с ложечкою, полной крови Христовой.

Кажется, сами стены собора не сдержали вздоха и стона. Русские обмерли, а поляки захлопали в ладоши.

– Виват Марина! – радостно воскликнул Олесницкий. Через малое время служба наконец закончилась, но из храма вышли одни только поляки. Двери храма заперли, и патриарх Игнатий обвенчал Дмитрия и Марину по всем правилам русской Церкви. Вот теперь Марина приняла причастие и во всем была послушной, кроткой и даже робкой.

Таких пиров Москва не ведала. Весь Китай-город, Белый город, не говоря уже о Кремле, были пьяны и гоготали гоготом нерусским. Целую неделю шла гульба.

Не тем она была нехороша, что пушки палили, музыка гремела и пьяные паны занимали всю ширь московских улиц. Нехороша она была всяческим умалением русского государства, русского обычая и русского человека.

Русский человек хоть и помалкивал, не зная, как за себя заступиться, но обиду понимал и болел ею. И не той, что совершалась ради государственной хитрости, – эту можно растолковать и простить по природному своему великодушию, – а вот обида нечаянная камнем на сердце ложилась.

Ладно! На обеде в Грановитой палате царь Дмитрий сидел к русским боярам спиной, к гостям польским – лицом. Ладно! Посадили польских гусар в Золотой палате, и царь, придя к ним, провозгласил тост во славу польского оружия, пил чашу до дна и объявил, что жалует каждому гусару по сто рублей! Ладно! На пир в царицыных комнатах Марина снизошла пригласить только двух русских: Власьева и Масальского. Она и русским оказала милость, сделав пир для них, без поляков, и была в русском платье, ела русские блюда, пила русские меды. Ладно! То – двор. Вечная игра.

Но вот московские люди в первый день свадьбы пришли под окна дворца, чтобы порадоваться красоте и счастью новобрачной, звали ее выйти на крыльцо, а из дворца вышла стража и огласила великое царское слово:

– Довольно орать, прочь пошли!

Пьяные паны тискали на улицах женщин, тащили в свои дворы. До того распоясались, что выхватили из колымаги боярыню, и быть бы горчайшему бесчестью, если бы люди не отбили у наглецов несчастную. В набат ударили.

Гайдук Адама Вишневецкого пустил в ход оружие и ранил посадского человека. Пол-Москвы сбежалось ко двору царского родственничка. Грозились, но все же в дом не посмели ворваться. У Вишневецкого тоже было много людей, и все – солдаты.

Кремлевские обиды – утеха для злой памяти, из таких обид рождаются умыслы. Уличные обиды – обиды народу. Их не запоминают, за них бьют.

15 мая Дмитрий, устав от пиров, взялся дела разбирать. Принял польских послов, отдал новые распоряжения о походе. Выслушал тревожные сообщения Басманова о беспорядках в городе.

Снова объявился правдолюбец: обличал царя в еретичестве, называл расстригой. Дмитрий приказал пытать болтуна.

16 мая в субботу царь приехал на Конюшенный двор смотреть коней, отобрать себе для похода самых крепких и быстрых.

Солдат-немец, улучив мгновение, вместе с поводом подал царю записку. Дмитрий прочитал ее только через несколько часов, в Кремле. Записка была короткой: «Государь, побереги себя! Изменники назначили переворот на завтра, на 17 мая».

С тем же примчался Юрий Мнишек, он был так напуган, что не мог усидеть на одном месте и минуты.

– Вся Москва против нас! На базаре полякам не продают пороха и свинца. Передо мной к тебе приезжал Стадницкий со своим братом, сказать о том же, но их не пустили! Гроза не минует, если ее не предотвратить.

– Поменьше надо безобразить и не развозить по Москве свои страхи. – Дмитрий был спокоен, он улыбался. – Народ любит меня! Народ не даст меня в обиду.

– Народ и впрямь тебя любит! Но будь благоразумен, введи в город войско. – Мнишек подал зятю целую стопу челобитных. – Это все писано тебе. Твои доброжелатели называют изменниками – бояр.

– Я успокою всех захватывающим зрелищем взятия потешного города за Сретенскими воротами, – пообещал Дмитрий.

Как только Мнишек уехал, его спокойствие улетучилось, позвал Басманова.

– Охраны в Кремле – пятьдесят человек. Поставь на ночь еще одну роту. Но главное – надо выставить караулы перед казармами и домами поляков. Резни никак нельзя допустить. – И положил на плечи Басманова обе руки. – Кто? Кто из моих бояр самый опасный?

Басманов опустил глаза.

– Сегодня особо явно дерзил польским послам Татищев. – Я же говорил тебе! Приставь к нему соглядатаев. Будь тверд, Басманов. Пусть стража убивает на месте всякого, кто попытается проникнуть во дворец без зова. На месте!

Приказ этот был исполнен. Ночью в Кремле убили троих неизвестных.

20

Майская румяная заря заливала небо и землю. Пламенели как маков цвет и луковки и купола.

Марина во сне разметалась, сбросила одеяла, раскинула ноги и руки – так богатырски спят дети. Нежность дотронулась до сердца Дмитрия – и тотчас все тревоги встали перед ним.

Через минуту-другую он был одет. Поспешил к Басманову. Басманов ночевал в ту ночь во дворце.

– Все спокойно, государь, – сказал Басманов. – Забрело трое людей, их убили.

Дмитрий вышел на Красное крыльцо. Здесь государя ожидал Власьев.

– Надо приготовиться и подготовить наших гостей к завтрашнему потешному взятию Сретенской крепости. Да смотри, Афанасий, говори с послами твердо. Коли будут упрямиться, намекни, что войско собрано, а куда пойдет – то один государь знает.

– Не круто ли?

– Понятливее будут, а то уж больно бестолковы.

Ушел довольный, мечтая пробудить Марину ласками.

В это время как раз менялась стража. Стрельцы, выставленные на ночь возле польских казарм, отправились домой. Покинула дворец рота Маржерета, сам он то ли болен был, то ли сказался больным, на службе его не оказалось.

Для своих думных дел поспешили в Кремль бояре. Первыми через Фроловские ворота прошли Василий Голицын и трое Шуйских, Василий, Дмитрий, Иван. Дверь во Фроловские ворота так и не закрылась более в тот день. Сразу за боярами хлынула толпа вооруженных людей. Ворота были заняты и отворены. Стража, побросав оружие, бежала в город.

– Вот уж одно дельце сделалось, – приговаривал Василий Шуйский, садясь в седло. – С Богом!

И поскакал через Красную площадь в Торговые ряды. Набат ударил сначала у Ильи-пророка, потом на Новгородском дворе, и пошел рокот, покатил по всей Москве так рьяно, с таким рыком, будто медведь на задние лапы встал.

Народ высыпал на улицы и, еще не зная, что и почему, тянулся на Красную площадь. А там уж кричали:

– Кремль горит! Литва царя убивает!

Поляки, вышедшие из своих домов и казарм, принуждены были защищаться и отступали обратно в дома.

Немецкая пехота построилась в боевые порядки, развернула знамена, но народ, вооруженный чем попало, загородил дорогу. Пришлось и немцам свернуть знамена и уйти в казармы.

Василий Шуйский успел облачиться в доспехи и теперь в латах, в шлеме скакал со своим дворовым полком через Спасские ворота. Все взоры были устремлены на него. В одной руке у князя сверкал обнаженный меч, в другой крест.

Спешился у паперти Успенского собора, приложился к иконе Владимирской Богоматери. Выйдя из храма, направил и крест и меч в сторону дворца.

– Идите и поразите злого еретика! Бог с нами! Бог оставил отступника!

И снова Дмитрий одевался как на пожар.

За Басмановым посылать не пришлось, встретились в дверях.

– Что за колокола такие?

– Не верил мне. А ведь вся Москва на тебя собралась! Кругом измена! Во дворце тридцать телохранителей – остальные все ушли. Спасайся, государь. Я задержу их.

Дмитрий выхватил бердыш у телохранителя Шварцгофа, ударил бердышом в окно. И, замахнувшись на толпу, закричал:

– Прочь! Все прочь! Я вам не Годунов!

Грохнул выстрел, пуля ударилась в подоконник и завизжала, как ведьма.

– Ступай к ним! Скажи им! – взмолился Дмитрий Басманову.

И тут в комнату вбежал, растопыря руки, здоровенный детина. Басманов рубанул его саблей по голове сверху, во всю силу, и развалил. Телохранители тотчас подхватили тело, выбросили в окно.

– Иду, государь! Иду! – сказал Басманов и бросил на пол окровавленное оружие.

Дмитрий смотрел на эту саблю, на кровавый след, оставленный зарубленным человеком, и впервые ему пришла в голову простая мысль: «А ведь и меня могут». Столько видел убитых, столько рисковал в жизни и ни разу, ни разу не подумал, что могут… его.

Нагнулся, поднял саблю. Сабля была тяжелехонькая.

21

Басманов вышел на Красное крыльцо один. Увидел Михайлу Салтыкова.

– Зачем ты сюда пришел? – спросил он его. – И Голицыны здесь?.. Здравствуй, Иван! Здравствуй, Василий! Ба! Татев! Вот и хорошо, что вас много. Удержите народ от безумства. Бунт и вас погубит. Вас самих. Коли не в первую, так во вторую руку. Царь милостивый. Он умеет прощать… Без государя волки по Москве будут рыскать, как у себя в лесу. Вы только подумайте: что станется с Россией без власти?

Говорил со всею страстью, со всею верой в справедливость своих слов и не видел, как за спину ему зашел Михайла Татищев.

– Иди-ка ты в ад со своим царем! – крикнул Татищев, по рукоять всаживая в Басманова засапожный нож.

Грохот ног на лестнице вывел Дмитрия из оцепенения, кинулся к спальне. Крикнул:

– Сердце мое, измена!

Большего он не мог сделать для жены. Чтобы что-то сделать, надо вырваться за стены Кремля.

Не выпуская из рук сабли, метнулся по комнатам, забежал в баньку. Окинул взглядом печь, каменку. Здесь не отсидишься. Промедлишь – смерть.

Потайными ходами пробрался в Каменные палаты. Палаты выходили окнами на Житный двор, место малолюдное. Отворил окно, положил на пол саблю, перенес через подоконник ногу, подтянул другую. И, прыгая, задел чрезмерно высоким каблуком каменный подоконник. Упал неловко, на одну ногу. В глазах сделалось темно.

Тем временем несчастная Марина, едва приодевшись, кинулась из покоев прятаться. Но куда? Прибежала в подвал, а слуги смотрят. Множество глаз. Вроде бы и участливых. Но не очень.

– Шла бы ты к себе! – сказал ей один сердобольный человек.

Марина побежала обратно. К дамам своим, к охране. А по дворцу уже метались искатели царя и царицы. Поток диких грубиянов подхватил ее, понес по лестнице, выдавил на край, столкнул. Она упала, ушиблась. Но никто не обращал на нее никакого внимания – не знали своей царицы. Она снова влилась в поток, и на этот раз ее вынесло на Верх. Зная дворец лучше, чем погромщики, Марина опередила их, забежала в свои комнаты. А рев зверя уже в дверях.

– Прячьтесь! Прячьтесь! – крикнул Марине ее телохранитель Ян Осмульский.

Марина стала за ковер, выскочила, озирая такие огромные, такие предательские, ясные по убранству покои. Ничего лишнего! И кинулась под огромную юбку своей величавой гофмейстерины.

Ян Осмульский один, с одною саблей, встретил толпу. Он убил двух или трех осквернителей царского достоинства и даже обратил толпу в бегство, но никто ему не помог. Алебардщики покорно сложили алебарды у ног своих. И он был убит. И растоптан.

– Где царица? – кинулись убийцы к Марининым статс-дамам.

– Она в доме своего отца! – был ответ.

И тут наконец-то появились бояре. Покои царицы были очищены от лишних любопытных глаз.

Марина вышла из своего удивительного укрытия. Ее отвели в другую комнату. Приставили сильную стражу.

Дмитрий очнулся от потока воды – на него опрокинули ведро, – увидел склоненные лица стрельцов. Это были новгород-северцы, те, что пошли за ним с самого начала.

– Защитите меня! – сказал он им. – Каждый из вас получит имение изменника-боярина, их жен и дочерей.

– Государь! Дмитрий Иванович! Да мы за тебя головы положим!

Стрельцы устроили из бердышей носилки и понесли государя во дворец.

А во дворце разор. Все грязно, повалено, брошено. Алебардщики без алебард, опускают головы перед государем.

«Господи! – взмолился про себя Дмитрий. – Пошли мне милость твою, я буду жить одною правдой! Я очищу душу мою перед тобою, Господи! Только не оставь меня в сей жестокий час!»

Боярам донесли о возвращении Самозванца во дворец. Заговорщики Валуев, Воейков, братья Мыльниковы кинулись с толпою – убить врага своего. Стрельцы пальнули в резвых из ружей, и двое уже не поднялись с полу. Но толпа росла.

Дмитрий, сидя в кресле, сказал людям:

– Отнесите меня на Лобное место! Позовите матерь мою!

Все мешкали, не зная, как быть.

– Несите меня! Несите! – приказал Дмитрий и опустился на бердыши.

И тут через толпу продрался князь Иван Голицын.

– Я был у инокини Марфы, – солгал он людям. – Она говорит: ее сын убит в Угличе, этот же – Самозванец.

– Бей его! – выскочил из толпы Валуев.

Стрельцы заколебались и стали отходить от царя.

– Я же всех люблю вас! Я же ради вас пришел! – сказал Дмитрий, глядя на толпу такими ясными глазами, каких у него никогда еще не бывало.

– Да что с ним толковать! Поганый еретик! Вот я его благословлю, польского свистуна!

Один из братьев Мыльниковых сунул дуло ружья в царево тело и пальнул.

И уж тут все кинулись: пинали, кололи и бросили наконец на Красное крыльцо на тело Басманова.

– Любил ты палача нашего живым, люби его и мертвым!

Толпа все возрастала, спрашивали друг у друга:

– Кто же он был-то?

– Да кто?! – крикнул Валуев. – Расстрига. Сам признался перед смертью.

Никто дворянчику, у которого вся одежда была в крови, не поддакнул. Кому-то явилась мысль показать тело инокине Марфе.

Поволокли труп к монастырю, вывели из покоев инокиню.

– Скажи, матушка! Твой ли это сын? – спросил кто-то из смелых.

– Что же вы не пришли спросить, когда он был жив? – Черна была одежда монахини, и лицо ее было черно, под глазами вторые глаза, уголь и уголь. Повернулась, пошла, но обронила-таки через плечо: – Теперь-то он уж не мой.

– Чей же?!

– Божий.

Смущенная толпа таяла. Но пришли другие, которые не слышали инокиню. Потащили труп к Лобному месту.

Озорники принесли стол. На стол водрузили тело Самозванца. На разбитое лицо напялили смеющуюся «харю», маску, найденную в покоях Дмитрия. Этого показалось мало, сунули в рот скоморошью дудку.

Тело Басманова уложили на скамью, в ногах хозяина.

Последнее

Три дня позорила Москва своего бывшего царя. Простые люди глядели на безобразие и плакали.

А ночью стрельцы ночного дозора увидели свет над покойником. Подошли – темно, отдалились – опять свет… Тут и вспомнила Москва, ужаснувшись, что Гришка Отрепьев был колдун, колдовству ходил учиться из Галича своего на Север, к лапонцам. Лапонские колдуны до того сильны, что нарочно дают себя убить, а потом воскресают, и никакой управы тогда на них нет.

Тело Басманова выпросил у Думы Иван Голицын. Басманов был ему двоюродным братом. Похоронили верного товарища Самозванца возле храма Николы Мокрого.

Тело же Самозванца по приказу Шуйского привязали к лошади и, унижая в последний раз, проволокли через Москву на кладбище убогих, безродных людей за Серпуховскими воротами. И снова были черные чудеса. Когда волочили тело, на Кулишках с башни крышу сорвало, деревянная стена у Калужских ворот сама собой повалилась. Тело сначала оставили на кладбище, не придав земле, и ночью оно носилось по воздуху, и на нем сидел голубь. Испугавшись, похоронили.

И в ту же ночь ударил мороз. Как ножницами срезал озимые. Скрутил, вычернил листья на деревьях.

– Та погибель на нас от чародейства расстриги! – будоражили Москву слухи. – На его могиле синие огни по ночам бродят.

А мороз не унимался. Целую неделю земля в Москве была седой.

Уж кто сообразил? Сообразительных людей в стольном граде всегда много. Могилу убиенного разрыли, гроб отнесли в Котлы. Сожгли вместе с телом, пепел перемешали с порохом, пальнули из пушки в ту сторону, откуда принесло безродного сего соблазнителя.

Тут бы и точку поставить. Но сколько еще детишек-то рождалось у боярышень, у купеческого звания дев, у баб простого звания, горожаночек, крестьяночек.

И ныне бывает. Поглядишь на человека – и узнаешь. И вздрогнешь. А вздрогнув, в себя поглядишь да и призадумаешься.

Похороненный среди царей

1

Печи топили до того жарко, что князю Михайле Васильевичу перед пробуждением вот уж третью ночь кряду снилась угольная яма. Стоит у черной, в саже, стены, кругом черно, дымно. Сам он в белом, в ослепительно чистых одеждах царского рынды, оттого и неудобство. С ноги на ногу не переступить, пошевелиться боязно: сажу на себя посадишь, в горящие угли угодишь. Угли огромные! Над углями взметываются во тьму синие языки пламени, и в пламенах этих мерещится залитое кровью лицо Михайлы Игнатовича Татищева, убийцы Басманова, убиенного в Новгороде по навету, по его, Скопина, попустительству и греху.

В третье сновидение князь Михайла Васильевич, набравшись мужества, спросил-таки убиенного:

– Чего тебе, Татищев, надобно?

И тот, колеблемый угарным воздухом, наклонился, завел руки под самый низ кострища, черпнул полной пригоршней, и принялся пить огонь с горящих ладоней, и глядел на князя белыми, как у сваренной рыбы, глазами.

– Не я тебя убивал! – закричал на Татищева Скопин. – Мои руки чисты.

И показал руки.

Призрак засмеялся, и было видно, как падают с его губ длинные капли горящей смолы – так льется слюна из пасти бешеных собак. Скопин поглядел на руки свои, а в ладонях доверху – кровь.

– Неправда, – сказал князь Михайла и пробудился.

Горько ему было. Пожелал он, пожелал смерти Татищеву, за того же Басманова, за подлый нож в спину, но пожелал не умом, не сердцем, а так, в мимолетной, в стыдной минуте ревности. У каждого ведь человека мелькают в голове дьявольские промыслы… Ангелы, слава богу, на страже, тотчас и обелят черное.

Скопин с тоскою озирал опочивальню. Не стены ли навеивают сон? Здесь отдыхал от своих кромешных дел царь Иоанн Грозный. Переменить бы спаленку, да – Господи! – разговоров не оберешься.

Тело было липкое от пота, но мерещилось, что это кровь.

«Михайла, – снова закрыл глаза Скопин, – тезка! Мог ли я умолчать о доносе на тебя? Сколько измены! Кругом измена!»

Слова полуправды не развеяли смертной тоски, сосущей сердце. Донос можно было огласить перед митрополитом Исидором, за четырьмя стенами, а огласил его Михайла Васильевич посреди Великого Новгорода, при стечении всего народа. Татищев отправлялся в поход на тушинского воеводу Кернозицкого, под Бронницы, чтоб не дать лихим людям пустошить Новгородскую землю. И вдруг сказано: ведет сей полк силу Новгорода, чтобы переметнуться на сторону Вора.

Был, был грех, возревновал Скопин к будущей славе Михайлы Игнатовича. Всего и хотел – оттеснить на время. Проклятый дьяк Телепнев! Он-то и нашептал: Игнатович-де – закадычный челядник Гришки Отрепьева, спит и видит, как бы услужить своему господину.

Спрашивал Скопин народ не без игривости: мол, доверим войско ближнему человеку Самозванца – будто сам не был великим мечником, ближе некуда – или повременим? А дальше был ужас. Михайлу Игнатовича тянули с помоста в толпу – так змея мышонка в утробу свою змеиную заглатывает.

И давили ногами, и пыряли ножами. Да еще затыкая рот, чтоб оправданий не слышать.

Зато хоронили краше некуда – всем городом, с рыданиями, с раскаянием, с величавыми почестями. В обители Святого Антония та горестная могила. Но как аукнулось, так и откликнулось.

Вместо мнимой измены произошла измена явная. Убийцы Татищева, спасая головы, бежали к пану Кернозицкому. Кернозицкий же, заняв Хутынский монастырь, вдруг сам пустился наутек. Подошло к Новгороду ополчение городов Онеги и Тихвина, с тысячу человек всего, но слухи на войне тоже хорошо воюют.

2

Михайла Васильевич сбросил одеяло и стал босыми ногами на пол, желая, чтобы половицы были холодные, – очнуться от жуткого сна. Но о князе, о спасителе всея России, заботились прилежно: полы в опочивальне были теплы, вода для умывания подогрета.

«Помянуть надо Татищева! Службу заказать!» – решил князь и прильнул к морозному окошку, с удовольствием взирая на Троицкий собор. Славно проснуться в Александровской слободе. До Москвы сто верст с четвертью. Далече Новгород Великий.

В Новгород Скопин-Шуйский приехал еще в феврале 1608 года, сразу после погибели царской рати под Волховом. Государь, Василий Иванович Шуйский, уж не надеясь боле ни на русских воевод, ни на русское войско, смиря гордыню, велел племяннику сторговаться со шведами и привести в Москву шведских наемников. Переговоры с королевскими людьми вел шурин Скопина Федор Васильевич Головин. Но шведы помнили недавние царские грамоты и, прежде чем помогать, хотели, чтоб московский царь испил полной чашей напиток бессилия и позора. Давно ли корельский воевода князь Масальский высокомерно выговаривал выборгскому коменданту: «Хотите знать от меня, кто у нас царь и великий князь! Но государь ваш знает по нашей сказке, что у нас государь Василий Иванович всея Руси… И все ему служат, и розни… никакой нет. По милости Божией, и вперед не будет! А вы теперь, неведомо каким воровским обычаем, пишете такие непригожие и злодейственные слова. А что пишете о помощи, и я даю вам знать, что великому государю нашему помощи никакой ни от кого не надобно, против всех своих недругов стоять может без вас и просить помощи ни у кого не станет, кроме Бога».

Сам-то князь Скопин все еще надеялся на своих. Хотел собрать войско из новгородцев, псковичей, из многих иных северных городов, но вышло худо.

В те поры на Русской земле Гора Лжи вспучилась до небес. Не только города, но и многие монастыри вознеслись на гнойнище, не ведая, что вознесение сие антихристово – Вора принимали и за Вора Бога молили. Каждый второй человек на Руси служил Неправде, ждал благополучия не от трудов, но от грабежа, насильства, от разорения соседа.

Попутал бес и псковского воеводу Петра Шереметева. Крестьяне пришли просить защиты от тушинского воеводы Федора Плещеева, но Шереметев приказал им целовать крест Дмитрию – законному, прирожденному государю. И сам же, восхищаясь вероломством своим, послал карательный отряд грабить этих крестьян, брать их в плен за измену. Чего ради? А поднажиться.

1 сентября, опасаясь шведов, которые шли помогать Шуйскому, народ пустил во Псков тушинца Плещеева.

Через неделю бежали из Новгорода спасители России – Скопин, Татищев, Телепнев. Тайно, подло, бросив и само дело на произвол судьбы, и дружину свою, с одними только слугами. Героям выпал жалкий жребий мыкаться от города к городу. Искали надежного укрытия, а попадали с одной измены на другую. Сломя голову улепетывали от Ивангорода, от Орешка, где воеводствовал Михаил Глебович Салтыков. У Салтыкова нос в хоботок вытянулся. Уж так мог унюхать переменные ветры, что самому себе ни в чем не верил, гнал из сердца даже малую приверженность, а за позывы совести наказывал свое чревоугодливое брюхо жестоким постом.

Пришлось беглецам уходить все дальше и дальше, пока не очутились в устье Невы. Тут и разошлись пути Скопина и Татищева. Татищев возвратился в Новгород раньше Михайлы Васильевича. Скопин обрел храбрость лишь с посольством к нему новгородского митрополита Исидора, который пресек измену в самом ее зародыше.

Юный князь явился в Новгород в минуту роковую. К новгородским пределам подступал тушинский воевода пан Кернозицкий, и не Михайла Скопин, а Михайла Татищев собрал отряд для сопротивления.

Уже стоя на утренней молитве, князь Михайла, размыкая в душе заколдованный круг, спросил себя: «Отчего же ты не вступился за Татищева, когда его в толпу потянули? Не Татищев ли сажал на престол твоего дядюшку, не Татищев ли добрый гений рода Шуйских? За себя испугался?» У совести все вопросы не в бровь, а в глаз, но в ответчиках тихий Хранитель наш: «Каюсь. Ужасом был объят. Смалодушничал по молодости лет. Каюсь». И тут же выступили покоробленные Гордыня и Спесь: «А не сам ли Татищев обрек себя на смерть подлую? Совершивший злодейство злодейством умерщвлен. Зачем же ты, Господи, не молнию послал на грешника, но человеков? Так ведь и конца не будет…»

Горячо молился юный князь, смиряя греховное несмирение свое.

– Не отвратись, Господи, от меня ради глупости моей.

Бог был с ним. И войско шведское послал, и образумил многих русских людей, и дал победы. Ныне же одним только стоянием в Александровской слободе он, князь Скопин, повергает врагов в бегство.

С молитвы Михайла Васильевич поехал обозреть строительство деревянной крепости, которой он обносил слободу. Слобода была опоясана каменной стеною, но за двумя надежнее.

3

Одну из башен со стороны поля строили под наблюдением генерала Зомме. Скопин желал получить от Зомме совет, но не явно, не при боярах и шведах. Тайной встречи он тоже опасался, все равно углядят. Поговорить на стройке у всех на глазах неприметнее. Князь верил генералу. В шведском пятитысячном войске, которое в конце марта 1608 года привел в Новгород Яков Делагарди, шведов почти и не было. Были шотландцы, англичане, французы, немцы, голландцы – все повоевавшие в разных армиях, за голландскую республику и против нее, с поляками и за поляков, за всех, кто платил. Это войско шведского короля Карла IX стоило России города Корелы, по-шведски Кексгольма. Еще Карлу – союз и дружба, а наемникам сто тысяч ефимков. Наемники в бою были хороши, но капризны и ненадежны. Дважды оставляли Скопина, поворачивали и шли назад, к Новгороду, один Христиан Зомме со своей тысячью оставался верен договору, участвовал во всех горячих делах, и бывало, только стойкость его солдат спасала русское войско от поражения.

– Скажи, генерал, правду, будь за отца, – улучив минуту, спросил князь. – Мне прислали деньги из Соловецкого монастыря и от Петра Семеновича Строганова. Когда заплатить Делагарди и его солдатам, теперь или как в Москву придем?

О деньгах говорить Скопину было все равно что острым ножом по сердцу, краснел, глаза опускал.

– Деньги дай теперь, – ответил генерал. – Но, заплатив, тотчас веди войско на врагов твоих. Наемники умеют быть благодарными, но не очень долго.

– Спасибо, генерал, – просиял князь. – Что бы я без тебя делал?! А башню ты поставил отменную! Мой государь наградит тебя за службу по-царски. Шуйские дорого ценят верность.

Полегчало на сердце у Михайлы Васильевича. Ждал Делагарди с нетерпением, встречу он назначил здесь, у новой башни. Совет Зомме был уже тем хорош, что приготовлял Скопин для союзника и друга одну нечаянность, а их получилось две.

Делагарди приехал с офицером-толмачом.

Наслаждаясь легким морозцем, румяными облаками, инеем на огромных березах, генерал улыбался князю уже издали, заранее раскрывая объятия. Оба были высокие, молодые, и среди пышнотелого, изнемогшего от важности боярства, среди своих умудренных войной и жизнью солдат они чувствовали себя заговорщиками. Не войдя еще в серьезный возраст – люди завтрашнего царства, – вершили юные полководцы судьбы народов и государств. Генерал Яков Делагарди был старше воеводы Михаила Скопина на три года, Якову исполнилось двадцать шесть.

– Как спалось, князь? – спросил Делагарди через толмача.

Михайла Васильевич от столь невинного вопроса растерялся, вспыхнул, помрачнел.

– Смутные вижу сны.

Делагарди возвел руки к небу.

– Надо женщину с собою класть в постель! У вас, русских, такие все красавицы!

– Моя жена в Москве. А я человек православный.

– Это тоже по-русски – Делагарди напустил на себя серьезности. – У вас множество совершенно непонятных запретов, условностей… Впрочем, как и у нас. Сказано же: в своем глазу бревна не видно.

Де ла Гарди по крови был французом, его род происходил из провинции Лангедок. Отец, Понтус де ла Гарди, поступил на службу шведским королям и много досадил Иоанну Грозному, обращая его рати в бегство.

Де ла Гарди некогда сходился с отцом князя Михаила на поле брани и в посольском словопрении. Будучи товарищем новгородского воеводы, князь Василий Федорович писал эстонскому наместнику, барону и фельдмаршалу: «Ты пришлец в Шведской земле, старых обычаев государских не ведаешь». На что получил такой же гордый и дерзкий ответ: «Я всегда был такой же, как ты, если только не лучше тебя… Вы все стоите в своем великом русском безумном невежестве и гордости, а пригоже было бы вам это оставить, потому что прибыли вам от этого мало».

Отцы ссорились, а дети Божьим промыслом стали и союзники и друзья. Яков отца не помнил, барон умер, когда сыну было чуть больше года.

Поднялись на башню. Опытный воин, Делагарди так и кинулся к бойнице.

– Князь! Посмотрите!

На слободу, так зримо на белых снегах, так страшно в спокойной неотвратимости, надвигалось многотысячное войско. Михайла Васильевич торжествовал. Напугал храбреца генерала!

С воеводами Иваном Куракиным и Борисом Лыковым у князя было заранее условлено, в какой час прибыть к Александровской слободе. Полки эти пришли от царя, из Москвы, чтобы разрозненные силы соединились наконец в единую государеву мышцу, роковую для врагов России.

– Подарок нам от государя Василия Ивановича, – улыбался Скопин. – Молодцы! Хорошо идут, споро! Подождем еще боярина Федора Ивановича Шереметева из Владимира и двинем на Сапегу. Избавим Троице-Сергиев монастырь от польского ошейника.

– Надо ли затягивать наше бездействие? – осторожно спросил Делагарди. – А если монастырь, устояв год и еще полгода, не сможет вдруг продержаться считаные дни? Я слышал, в монастыре был великий мор, силы защитников совершенно истощились.

– Но мы же помогли монастырю! Воевода Жеребцов привел за стены Троицы почти тысячу ратников.

– Это было в октябре, а сегодня второе января.

Скопин поднял свои слишком кроткие для воителя глаза и посмотрел в глаза Делагарди.

– У моего царя и у всего русского царства – наше войско единственная и последняя надежда. Если нас побьют, Россия погибнет… Многие, многие предрекали ей погибель…

– Я писал моему государю, что Сигизмунда вернее всего поразить можно в России, под Смоленском. Именно в России, когда поляки так далеко от Речи Посполитой. В Ливонии поразить польское войско будет много сложнее.

– За братскую любовь и помощь мой государь воздаст твоему государю полной мерой, – сказал князь. – Я жду обещанные твоим королем четыре тысячи солдат из Выборга. Как только они придут, мы выступим на Москву и на Смоленск. – И не выдержал серьезной мины, просиял. – У меня нынче большая охота порадовать тебя, нашего друга. Нынче мы заплатим твоему войску пятнадцать тысяч рублей, соболями.

– Ах, князь, мне так нравятся ваши хитрости! – Делагарди нашел и пожал руку Михайле Васильевичу. – Пойдемте же встречать московских воевод. Сердце всегда стучит веселее, когда силы прибывают.

И тотчас остановил князя, чуть обняв за плечи.

– Я на всю жизнь запомню ту мерзкую тоску, охватившую меня, когда мои наемники под Тверью объявили, что не желают идти в российские дебри, когда, свернув знамена, они отправились в Новгород. Я тогда обнажил меч, я проклинал их и скоро остался на дороге один… Как же хорошо, что мы вместе, как хорошо, что нас много и становится все больше!

Им было радостно от их дружества. Они, разноплеменные и столь недавно враждебные друг другу, ныне ради интересов своих государей и отечеств могли, волею Божией, быть едины, стоять друг за друга, как за самих себя. Все мелочное – сокровенные государственные корысти, повседневные утайки, опасливая подозрительность – все это ушло, и они были счастливы. Счастье это было особое, высшее, Господнее.

4

Соснув после обеда, румяные, расслабленно-неторопливые, беспричинно улыбчивые воеводы и духовенство собрались в бесстолпной просторной зале обсудить дела минувшие и предстоящие.

Скопин-Шуйский занимал в совете первое место, но умел до поры до времени «потеряться», помалкивать, поддакивать, хотя среди обросших, вполне одаренных мужскою красотой советников своих был он очень даже приметен. Ни бороды, ни усов у Михаила Васильевича по молодости не росло. Вернее, росло, да так редко, что он брился, впрочем, скрывая это заморское заведенье, такое обычное при дворе Самозванца. Про этот грех своего полководца воеводы и вся высшая власть знали, но не судили. Скопин-Шуйский был многим люб. Он покорял даже противников царя, был предан ему сам и в других не допускал ни малейшей шаткости. Духовенство, бояр, воевод, дворян, ратников едино восхищало в Скопине непостижимое по летам его непоспешание. Семи раз не отмерив, князь не то чтобы шага ступить, колыхнуться не позволял ни себе, ни войску. Воистину сын Отечества и русский человек.

На совете речь пошла о продовольствии, кто, сколько и откуда доставил и доставит. Были укоризны в сторону пермячей, которые не поторопились во спасение Отечества ни единым человеком, ни единой копейкой.

Ради дружбы с Делагарди и ради скорейшего прибытия еще одного шведского войска была зачитана грамота, направляемая шведскому королю. Писал ее Скопин от имени Василия Ивановича. «Наше царское величество Вам, любительному государю Каролусу, королю, за Вашу любовь, дружбу и вспоможение… полное воздаяние воздадим, чего Вы у нашего царского величества по достоинству ни попросите: города, или земли, или уезда».

Ради победы над польским королем Сигизмундом, осадившим Смоленск, ради устроения тишины на Российской земле царь и его воеводы были готовы потесниться, пожертвовать толику от своих просторов.

С насущными делами совет покончил, пришел черед выслушать рязанцев, присланных думным дворянином Прокопием Ляпуновым с какой-то особой надобностью. Надобность сию рязанцы заранее объявить никак не захотели, а только чтоб самому князю Михайле Васильевичу с его преславными воеводами да чтоб во всеуслышание.

И такое рязанцы сказанули, что Скопин-Шуйский обомлел.

– «Могучий витязь святорусский, душою и умом краше всех, кого родила и носит ныне Русская земля! – восклицая на каждом слове, читал посланец Ляпунова. – Истинным благородством благородный, возлюбленное чадо Господа Иисуса Христа, царь отвагою, царь государственным разумением, царь любовью к Отечеству и народу! Прими же ты, свет наш, царский венец, ибо ты есть во всем царь! Не твой дядя, дряхлый и ничтожный, но ты сам – первый спаситель России. Не лжесвидетель государь Василий Иванович, который грехом своим губит всех нас, россиян, но ты, чистый и светлый, спасешь и возродишь православие и православных…»

Князь Михайла Васильевич вскочил, зажал уши, вырвал из рук рязанца грамоту, разодрал надвое, еще разодрал.

– Взять изменников! В цепи! В Москву их! К государю! К великому и славному царю Василию Ивановичу на суд, на жестокую казнь!

Рязанцы повалились в ноги воителю.

– Не мы сие говорим! То – Ляпунов! Мы – люди маленькие! Что нам сказали читать по писаному, то и читаем. Смилуйся! Князь Михайла Васильевич, пощади! Мы – верные слуги царя Шуйского.

– Увести их! – приказал Скопин, отирая пот с лица. – Прочь с глаз! На хлеб да воду!

И, огорченный, удрученный, прекратил совет, поспешил в Троицкий собор всенощную стоять.

На молитве и вспомнил свой сон, поутих сердцем: «Не будет казни, не будет суда над слугами злых и глупых господ. За свои писания пусть Ляпунов перед царем отвечает».

Утром рязанцев выпроводили прочь из Александровской слободы, их следы метлами замели.

5

Решиться воевать, имея восемнадцать тысяч русских да более пяти тысяч шведов против четырех тысяч Сапеги, все-таки можно было. И, собравшись с духом, 4 января 1610 года в разведку к Сапегиному лагерю был отправлен воевода Валуев и с ним пятьсот человек конных. Валуев ночью проник за стены монастыря, а рано утром, соединясь с отрядом Жеребцова, ударил на польский лагерь и, захватив пленных, возвратился в Александровскую слободу, убежденный, что поляки слабы и развеять их возможно, хоть завтра.

Князь Скопин, однако, и теперь не торопился. И победил без войны.

12 января Сапега, рассорившийся с гетманом князем Рожинским, бросил свой обустроенный лагерь, который превращался в смертельную ловушку, и бежал к Дмитрову.

Только через несколько дней в саму собой освобожденную Троицу пришло войско победителей князя Скопина-Шуйского и генерала Делагарди.

Однако и теперь князь Михайла Васильевич не поторопился к Москве. Ждал крепких настов, чтобы войско по дороге не вязло, не выбивалось из сил понапрасну. Да и зачем воевать, когда у иных тушинских воевод можно было сторговать города незадорого. Поляк Вильчик за Можайск взял сто ефимков и ушел подобру-поздорову.

Стоял Скопин-Шуйский, как стоит гроза на краю неба, обещая громы, молнии и ураган.

Не дождавшись вразумительного ответа от Сигизмунда, гетман Рожинский в ясный мартовский день запалил тушинский лагерь и, развернув знамена, под звуки труб, пошел прочь от Москвы. Громко, красиво уходил, но злые слезы сами собой катились по лицу храброго воина. Ах, коли бы не дубовое упрямство Сигизмунда! Кабы не гордыня Сапеги! Кабы не подлости друг против друга при дележе шкуры неубитого медведя! За горло Россию держали. Восемнадцать месяцев! И без славы, с пустыми карманами, неведомо в какие дали уноси ноги, покуда дают уйти.

6

12 марта 1610 года Москва отворила ворота, встречая освободителя, отца Отечества юного князя Скопина-Шуйского и сподвижника его, шведского воителя генерала Делагарди.

Народ, встретив полководцев хлебом-солью, стал на колени от первой заставы до Кремля и Успенского собора. Смирением изъявлял восторг перед мудростью юноши, посланного России и Москве не иначе как от самого Господа Бога. Народ кричал Скопину:

– Отец Отечества! Царь Давид!

Сам государь Василий Иванович, плача и смеясь, как младенец, обнимал и целовал обоих полководцев, ибо у него, государя всея Руси, наконец-то была не одна осажденная Москва, но и вся Россия, с городами, с народами, от края и до края. То был воистину день искренних слез, искренней благодарности и торжества всего народа.

Но пришла после светлого дня первая мирная, покойная ночь. Не вся Москва заснула благодатно, помянув доброе добрым словом. Во тьме боярских хором пошли шепоты, свистящие, ненавистные. О нет! Не всякое утро вечера мудренее! Кто со злом ложился, тот со злом и проснулся.

Горе-воеводы, поганые «перелеты», порхавшие, как летучие мыши, от царя Василия в Тушино, к Вору, и от Вора к царю, поехали друг к другу, да все с вопросами: «А от ковой-то Скопин-то спас-то нас? Пан-то Рожинский сам ушел, Сапега тоже сам. Кого побил-то княжич-то? Давид-то новехонький?»

Эти говорили еще вползлобы, с полной злобой к царю поспешали. И первым явился к Василию Ивановичу братец его, князь Дмитрий, Большой воевода, всегда и всеми битый.

– Ты что змею на грудь себе посадил?! – кинулся открывать глаза царю-брату. – Не слышал разве, что Ляпунов уж повенчал племянничка нашего твоим царским венцом? И племянничек рад-радехонек! Говорят, сидел-слушал, мурлыча будто кот. С дарами отпустил рязанцев!

Дмитрий Иванович клеветал на Скопина при царице Марье Петровне.

От таких-то злодейских слов Дмитрия Ивановича царица заплакала. Стыдно стало царю за брата, хватил он его посохом поперек спины.

– Вон, брехун! Собаки лают, а он, помело, носит! Услышу еще от тебя навет – на Красной площади велю выпороть!

Дурака прогнал, царицу утешил, а как сел один в царской комнате своей, так глазки-то свои и сощурил: народ и впрямь души в Михаиле не чает… Страшнее же всего прорицание Алены. И это донесли, не пощадили. Алена на Крещение выкрикивала, будто шапка Мономаха впору Михаилу, тот Михаил тридцать три года будет носить венец пресветлый русский.

Была любовь царя к воеводе золотая, стала бронзовая. Блестит, да не озаряет.

Когда Боярская дума принялась судить-рядить, не пора ли отправляться Скопину с Делагарди под Смоленск, государь Василий Иванович смалодушничал и не то чтобы отстранил племянника от войска, но промолчал, не сказал, кому далее над полками воеводствовать. Тотчас и причина приличная сыскалась. На князя Михаила Васильевича был подан извет, что он своею волей, не спросясь государя, отдал шведскому королю город Корелы и обещал впредь отдать другие многие города и земли.

Князь Михайла Васильевич ударил государю челом, и царь позвал племянника к себе на Верх.

– Что же это делается, государь мой? – спросил Скопин, опускаясь перед Василием Ивановичем на колени. – Завистники мои низвергли меня пред твоим царским величеством во врага и злодея.

– Упаси господи, чтобы я поверил наветам! – воскликнул Шуйский, поднимая племянника с полу и усаживая на стул. – Однако скажу правду. Сам знаешь, возле царя отираются те, кому в поле да на коне страшно. Ты терпел в Новгороде, в Александровской слободе, наберись терпения и в Москве.

Снял из божницы икону Георгия Победоносца, поднес князю.

– Прими. Я тебя люблю, как никого.

– Государь! – Скопин припал к царской руке. – Ты для меня вместо отца родного. Дозволь все же сказать наболевшее.

– Милый мой! Дружочек мой! Тебе ли оправдываться? Ты есть крепость моя! – Царь порозовел, распалил себя словесами.

– Но, государь! А как быть с изветом о городах и землях? Разве я своею волей передал шведам Кексгольм, хотя они, домогаясь сдачи города, оставили меня в минуту ужасную, переломную?

– Извет есть напраслина. Я подтверждаю все твои договоры, князь. Я заплачу Делагарди и его войску из казны, сполна.

Скопин поднял свои осторожные глаза на царя и встретил улыбку.

– Знай, государь! – сказал Скопин, единственный раз за всю встречу не отведя взора. – Другого такого слуги, как я, у тебя не будет. Умоляю царское твое величество. Не держи меня и Делагарди в Москве. Меня на пиры, как медведя, водят. Боюсь, государь! Очень боюсь, как бы не пропировать Смоленска. На Сигизмунда надо идти теперь, пока его сенаторы не сговорились у нас за спиною со шведским королем.

– Без пиров тоже не обойтись, – сказал вдруг царь. – Москва два года почти в осаде сидела. Народ по праздникам соскучился. Но и то правда, уже хорошо попраздновали. Собирай, князь, думных людей, позови генерала Делагарди. К походу на короля подготовиться следует достойно.

– По зимнему пути выступить уже не успеем, – вздохнул Скопин.

7

В понедельник 23 апреля в полдень генерал Делагарди с офицером-толмачом навестил Скопина-Шуйского в его доме. Целуясь по-московски троекратно, Делагарди весело говорил князю:

– Приветствую моего друга в день святого Георгия Победоносца! И, хотя твой ангел-покровитель архистратиг Михаил, думаю, что и святой Георгий был за твоими плечами, когда мы шли к Москве.

– Со времен святого князя Даниила Московского, вот уж почти триста лет, Георгий, поражающий змея, – герб нашего стольного града.

– Не обменяться ли нам в память нашего похода и наших побед мечами?

Они обменялись оружием и выпили из братины боярского земляничного меда.

– Святой Георгий был у Диоклетиана комитом, – говорил Делагарди, останавливая взгляд на иконе Георгия Победоносца, Он знал, чей это подарок. – Комит – немалое придворное звание, член императорской свиты. Но мы с тобой, пожалуй, повыше чинами, архистратиги.

– Хочу прочь из Москвы, – сказал вдруг Скопин. – При дворе половина «перелетов», половина «похлебцев». Все ведь князья, бояре, но ни у кого я не видел ни благородства, ни великодушия. Поступки рабов, помыслы подлых. Горько быть одним из них по сословию, еще горше родственником по крови.

– Но скоро ли в поход, Михаил? – легко, беспечно спросил Делагарди о самом важном.

Скопин ответил просто:

– Государь уклончив, но он вчера вручил это дело мне. И тебе. Нам надо собраться с думными людьми и решить, когда мы выступаем.

– Виват! – Делагарди выхватил из ножен и поцеловал рукоять своего нового меча. И загляделся на изумруды. – Каков обмен! Выходит, я в прибыли. Ты получил мое солдатское оружие, а я твое дворцовое. Отдарю, но у себя дома, в Стокгольме.

– Пора бы за стол, – спохватился Скопин, – но мы с тобою нынче приглашены на крестины к князю Ивану Михайловичу Воротынскому.

– Два застолья – это чересчур для тощих шведов! – Хохоча и размахивая руками, Делагарди приблизил лицо к другу и рукою придвинул своего толмача. – В Москве все говорят, что у тебя ссора с царем.

– Неправда. Только дружба.

– В Москве все говорят, что Дмитрий Шуйский ищет способ устранить тебя. Передают его слова при нашем вступлении в Москву: «Вот идет мой соперник».

– Дядя Дмитрий? – Скопин потупился. – Это все из-за безумца Ляпунова. Но я чист перед домом Шуйских. Государь мне поверил.

– Ты говоришь – государь! Но Дмитрий сам метил в цари!

– Дядя Дмитрий? В цари? – Скопин удивленно улыбнулся, но улыбка таяла, таяла, и на лбу обозначилась глубокая тонкая трещинка. – Дмитрий и впрямь наследник.

– Берегись и сторонись его. – Лицо Делагарди было серьезно и озабоченно. – От света любви, какую народ выказывает тебе, как и у всякого света, есть тень. То зависть. А Дмитрий сама тьма. Он ненавидит тебя. Лучше бы нам быть уже под Смоленском, в окопах.

Скопин растерянно тер шею то левой, то правой рукой.

– Позволь мне удалиться. Переоденусь. На крестины опаздывать нельзя. Я для княжича Алексея зван в крестные отцы.

– А кто же крестная мать?

– Княгиня Екатерина Григорьевна.

– Супруга Дмитрия?

Делагарди вдруг побледнел.

– Прости меня, князь! Я не поеду на крестины. Хочу в день святого воина Георгия быть с моими солдатами. Генералу не грех раз в году выпить из солдатского оловянного кубка.

Быстро обнял князя, быстро пошел, не позволяя уговорить себя.

8

А на крестинах славно было. Господи, все ведь свои, родные все люди.

Матушка князя Михайлы Васильевича княгиня Анна Петровна из рода Татевых. Дядя, боярин Борис Петрович Татев, одну дочь выдал за князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, другую за Алексея Ивановича Воротынского. Иван Андреевич Татев спас Самозванцу жизнь при Добрыничах. Он, князь Михайла Скопин-Шуйский, нес меч на свадьбе и венчании царицы Марины Мнишек, а женат он на Головиной. Головин был казначеем при царе Федоре и в свойстве с Романовыми. Дочь Ивана Никитича Романова за Иваном Михайловичем Воротынским, матушка ее – княгиня Масальская. Масальский науськивал убийц на семью Годуновых. Царь Борис был женат на дочке Малюты Скуратова Марии, а Мария родная сестра Екатерины, жены Дмитрия Ивановича Шуйского, а дядя Иван Иванович Шуйский – Пуговка – женат на дочери боярина Василия Петровича Морозова, а вторая его дочь, красавица Евдокия Васильевна, жена князя Ивана Борисовича Черкасского, Черкасский – родня Романовым… И тот клубок клубок и есть, и вся Россия, все в ней совершенное, злое и доброе, – родственное дело этих вкладчиков русских монастырей, строителей храмов Божьих.

Сидя на почетном месте, но опять-таки неприметно, Михайла Васильевич глядел на родню, будто видел впервые. Всепрощение распирало ему грудь. Любовь и всепрощение. Слетелись, как птицы, в гостеприимное гнездо ради малого птенца, ради княжича Алексея, ну, и ради того, кто ныне озарен светом царской любви, ради тебя, князь Михайла. Закачает завтра деревья ветер лют, и все эти птицы бросятся кто куда – в траву, в кусты, иные на воду сядут. Но то завтра. И быть ли ветру, а любовь да согласие – до слез приятны.

Любовался князь тихою красотой и кротостью своей супруги. Александра Васильевна могла бы нынче, как белочка, на виду у всех попрыгивать-поскакивать, муж-то вон как воспарил, а она, милая, все в тенечек, все за чью-то спину становится.

– А что же это князь не пьет, не ест? – Перед Михайлой Васильевичем, плавная, как пава, черными глазами поигрывая, стала кума княгиня Екатерина Григорьевна.

– Завтра надо в Думе быть, – отговорился князь.

– От кумы чашу нельзя не принять! За здравие крестника нельзя не выпить! Твоя чаша, Михаил Васильевич, особая – пожелание судьбы будущему воину русскому от русского Давида.

– Ай, красно говоришь! – воскликнул хозяин дома князь Воротынский. – Пей, Михайла Васильевич, кумовскую чашу. Пей ради княжича.

И, приникая губами к питью, посмотрел князь Михаил, блюдя вежливость, в глаза Екатерины Григорьевны. Черны были глаза кумы. Лицом светилась, а в глазах света совсем не было.

«Не пить бы мне этой чаши», – подумал князь и осушил до дна.

Пир шел веселее да веселее, а Михайле Васильевичу страшно что-то стало, все-то он руками трогал и вокруг себя, и на себе. И не выдержал, встал из-за стола и, ухватя жену за руку, взмолился:

– Отвези меня домой, княгиня Александра Васильевна!

Сделался вдруг таким белым, что все гости увидели, как он бел. И тотчас хлынула кровь из носа.

– Льда несите! Пиявок бы! Да положите же его на постель!

– Домой! – крикнул Михайла Васильевич жене. – К Якову скорее! Пусть доктора пришлет. Немца.

Докторов навезли и от Делагарди, и от царя, самых лучших…

9

Вороны, что ли, прокаркали, но Москва, пробудившись спозаранок, уже знала: князь Михайла Васильевич отошел еси от сего света. Вся Москва, в чинах и без званий, князья, воины, богомазы, плотники из Скорогорода, боярыни и бабы простые, стар и мал кинулись к дому Михайлы Васильевича, словно, поспевши вовремя, могли удержать его, не пустить от себя, от белого света, но приходили к дому и, слыша плач, плакали.

Удостоил прибытием своим к одру слуги своего царь с братьями. Пришествовал патриарх Гермоген с митрополитами, епископами, игуменами, со всем иноческим чином, с черноризцами и черноризицами.

С офицерами и солдатами, в доспехах, явился генерал Яков Делагарди. Иноземцев остановили за воротами и не знали, как быть, пускать ли, не пускать? Ведь лютеране…

Делагарди страшно закричал на непускальщиков, те струсили, расступились.

Плакал генерал, припадая головой покойному на грудь:

– Не только я, не только Московское царство, вся земля потеряла. А какова потеря, про то мы уже назавтра узнаем.

Слух о том, что князь отравлен, ознобил Москву не сразу. Но к вечеру уж все точно знали: отравлен. Кинулись к дому Дмитрия Ивановича Шуйского кто с чем, но хватая что потяжелее, поострей, а там уж стрельцы стояли, целый полк.

Вотчина рода Шуйских и место их упокоения в Суздале. Но в Суздале сидел пан Лисовский. Хоронить Скопина решили временно, в кремлевском Чудове Архангело-Михайловском монастыре, а как Суздаль очистится от врагов, то туда и перенести прах покойного.

Пришли сказать царю о месте погребения.

Шуйский сидел в Грановитой палате, один, за столом дьяка.

– Так, так, – говорил он, соглашаясь со всем, что сказано было.

И заплакал, уронив голову на стол. И про что были те горькие слезы, знали двое: царь да Бог.

Поплакав, Шуйский вытер глаза и лицо и позвал постельничего с ключом, и тот привел человека в чинах малых и совсем почти безымянного, но царю нужного.

– Они боялись, что он будет царь, – сказал Шуйский тайному слуге. – И они – нет, никогда, а он уже нынче будет среди царского сонма. Ступай и сделай, чтоб было по-нашему.

И запрудили толпы народа площади Красную и Кремлевскую. И звал народ царя, и кричал боярам:

– Такого мужа, воина и воеводу, одолителя многих чужеземных орд, подобает похоронить в соборной церкви Архангела Михаила! Да будет он гробом своим причтен к царям, ради великой храбрости и по делам великим!

Царь Василий Иванович, услышав народный глас, повелел тотчас:

– Что просят, то и сотворите. Был он наш, а теперь он их, всея России возлюбленное чадо.

Похоронили князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского в каменном саркофаге в Архангельском соборе, в приделе Обретение честныя главы пророка Иоанна Крестителя.

Сыскался и прорицатель. Сказывал, что на Пасху был ему сон. Будто стоит он, приказной писарь, на площади между Успенским и Архангельским соборами и смотрит на царские палаты. И один столп в этих палатах вдруг распался, и хлынула из него вода, черная как деготь.

Народ, слушая, вздыхал:

– Где ты ране был со своим сном? Пал столп русского царства. Нету у нас, горемык, князя Михайлы Васильевича. И как мы без него будем – подумать страшно.

Провидец Иринарх

1

Шел Иван Большой Колпак по дороге от Ростова к Угличу, просил встречных:

– Покажите мне обвитого узищем! Сколько греха на Русском царстве, столько и уз на нем. Не знаю кто, не знаю где, тянет меня! Как сама земля тянет, ибо есть он – начальник мира.

Миновал Иван Большой Колпак село Демьяны, пил воду из речки Ишны, говорил людям, сильно сокрушаясь:

– Господи! Какие вы мелкие! Овцы и овцы! Не в прародителя вашего, не в Демьяна Куденеича, старорусского богатыря! Сожрут вас волки. Имя тем волкам Литва.

Шел Иван Большой Колпак – через Шугорь, через Борушки, мимо села Согило по темному бору, над Устьей-речкой, и стал перед ним, как гора Света, белый монастырь святых князей Бориса и Глеба.

– Вот он кол, к которому веревкой меня привязали и притянули.

Был Иван Большой Колпак сед от старости, подвигами да пророчествами знаменит, потому и встречал его у Святых ворот игумен с келарем, со всем монастырским начальством.

Иван покрестил всех скорехонько и рукой на них махнул: – Недосуг! Недосуг!

Пробежал мимо и в Просфорный дом, а там в подвал, сел у каменного столпа, держащего своды, и рукою вниз тычет, в каменную щель подвала:

– Ключ несите! Отпирайте запоры!

Какая у блаженного власть! Одет хуже нищего. Кафтан с боярского плеча, но прорех больше, чем кафтана. Всей самости – железный колпак. Однако ж суматохи больше, чем от воеводы. Кинулись за ключами, отворили монастырскую темницу, и сошел Иван во тьму, аукая, как в чистом поле:

– Ay! Ау! Где ты – начальник мира?

Грамотей иеромонах смекнул:

– Иринарх ему, что ли, надобен? Иринарх по-гречески – «начальник мира».

На ощупь сыскал блаженный Иринарха, взял за руку, повел из черной ямы на свет, к печам, где просфоры испекались, где от хлебного духа люди все добрые и веселые. – Вот он ты каков, тяга моя! Сам с пенек и к пеньку приторочен. Зачем в тюрьму себя спрятал? Тебе от людей не велено хорониться.

Был Иринарх ростом невелик, лицом русский человек: ни бел, ни черен, кругловат, глаза в глазницах, как в колодцах, с самого донышка, из тьмы – синё, будто с небес. Один нос выступает от вечного поста, но и тот круглый – гриб-дождевик.

Возликовал Иван Большой Колпак, чуть не пляшет.

– Ай, прост Илюша! А уж труженик – у Бога ныне этакого на всей земле нет. – Сам все гладит затворника, все целует. – Илюша! Илюша!

– Иринарх ему имя, – подсказал блаженному инок Тихон.

– У отца с матерью Ильей рос, – поглядел на Тихона, головой качая. – Ты пятки маслицем подмазывай, пригодится.

Тотчас и поредела черная толпа: блаженный брякнет, а ты потом живи-тужи с его накляпкою. Но Иван уж с одним только Иринархом беседовал:

– Не сомневайся, Илюша! У Господа ты есть начальник мира. Я и не ведал, что к тебе послан. Помню тебя. В Ростов к тебе приходил, в монастырь Лазаря, когда из Бориса и Глеба взашей тебя погнали, за пенек твой да за цепи.

Бухнулся вдруг в ноги затворнику, припал лицом к железным оковам. Потянулся к пеньку, что Иринарх держал в руках, принял, как дитя, покачивал, обводя братию смеющимися глазами.

– Вам и невдомек, бедные, за что брат ваш к плахе себя цепью приторочил! А все из-за бояр. Они, шустрые, вольных слуг своих, как собак, на цепь посадили, а ему кого? Самого себя и посадил.

Взял Иван горячую просфору с противня и, сняв колпак, преломил с Иринархом.

– Цепь-то, гляжу, в три сажени. Коротка. Еще не пропала матушка-Русь, еще только пропадает. Но быть ей во лжи, как свинье в грязи, по уши. И будет твоя цепь длиною от Москвы до Иерусалима.

Иринарх пугался принародных слов блаженного, ежился, таращил глазки, не зная, куда девать их. Блаженный смилостивился.

– Пошли, покажу жилье твое.

Взял за руку, повел в храм Бориса и Глеба, потом в церковь Сергия, ставил на царское место, где Иван Грозный молился. На дворе возвел на могильную плиту чернеца и опричника Ивана Чоботова.

– Прежние грехи носит и унесет с собою смиренный царь Федор Иоаннович. А те грехи, что нынешние люди накопят, тебе таскать.

Обошли они монастырь кругом, все четырнадцать башен, и наконец Иван Большой Колпак стал у восточной стены, где была келия. Приметное место – арка узорчатая, в арке оконце с решеткой.

– Довольно с тебя тьмы! На свету будешь жить, на людей смотреть. – И засмеялся, утирая слезы. – Как поглядишь, так и прибавишь цепь на сажень. Тебе уж и нынче пора надеть сто медных крестов. А каждый крест пусть будет в четверть фунта.

Иринарх взмолился:

– Прости, отче! Не утруждения страшусь, страшусь не исполнить воли Господа, через тебя ниспосланной. Где же мне меди-то столько взять?

– Бог даст, – сказал Иван.

И вошли они в келию, и никто им не посмел перечить.

Иринарх стоял, держа в руках дубовый пень, Иван же сидел молча, лишь колпак железный крутил на голове так и сяк. Когда смерклось, сказал:

– Даст тебе Господь Бог коня. Никому на том коне не ездить, кроме тебя. Сесть и то не посмеют. Но дивиться тому коню будут даже иноплеменные люди… И еще открою. Господь назначил тебе быть учителем. Станешь от пьянства отваживать… Ох, перепьет Русь, не зная меры! Ох, и тошно ей будет! За то пьянство, за то беззаконие наведет Господь на нашу землю иноплеменных. Но и они тебя прославят паче верных.

Поцеловал блаженный Иринарха, погладил по голове, по щекам, улыбнулся и ушел.

2

Минуло двадцать лет, как один год.

Что сказал Иван Большой Колпак, то и свершилось. Через день-другой явился в монастырь посадский человек, принес Иринарху тяжеленный медный крест. Перелили тот крест на сто крестов, водрузил их на себя затворник с великой радостью.

Ой, недаром искал Иван Большой Колпак великое русское терпение на Угличской дороге. За кровь младенца, зарезанного в Угличе, платили русские люди дань непомерную и не могли расплатиться.

И прибавил Иринарх в день убиения к трем саженям цепи еще три сажени и еще три по успении государя Федора Иоанновича. И взял он в руки палицу в три фунта весом, и принял сорок два креста по завещанию усопшего инока. Скорбя о всяком большом зле, отяжелял свое легонькое от постов тело. Были на нем вериги плечевые, нагрудные, ножные, путо шейное, связки поясные в пуд, восемнадцать оповцев[4] медных для рук и перстов, камень в одиннадцать фунтов, оправленный в железные обручи, с кольцом, обруч для головы, семь вериг за спину, кнут из цепи для изгнания из тела бесов. Да пенек, да еще один. Всего десять пудов. И не убывало тяжести, но прибывало.

В один из дней, когда царь Василий Иванович Шуйский свадьбу втихомолку играл, сумерничал Иринарх с учениками, с келейниками своими Александром да Тихоном. Глядел, как тает свет и как наливается синевою белый нежный февральский снег.

Старец узнал нынче от странника, что в Москве повесили у Данилова монастыря вора и самозванца «царевича Петрушку». И горько плакал, и бичевал себя нещадно железным кнутом, и повесил на грудь полуфунтовый ключ. У купца увидал и попросил. Тот и рад услужить Иринарху, на том свете зачтется.

Старец, приютившись у оконца, был похож в страшных железах своих на ежика. Личико доброе, детское. У инока Александра душа переполнялась слезами, и слезы стекали по его лицу, и он их не замечал. Так бы и взял старца на руки, так бы и отнес к золотому Господнему престолу, но подыми-ка. Десять пудов тяжелы, но с пудами уж как-нибудь, но где же оторвать от земли гору грехов, кои взвалил на себя Иринарх.

Сказалось иноку:

– Неужто так и будет с людьми до Страшного суда? Неужто не научатся жить чисто?

– Так и будет, – сказал старец.

– И железы твои не устыдят?

– Не устыдят.

– Но зачем тогда обременяешь себя?

– Не на людей надежда, на Господа. Господь прогневается, Господь и простит… Сказано: «Как блудница ненавидит женщину честную и весьма благонравную, так прав да возненавидит неправду, украшающую себя…» И сказано: «Потерпите еще немного, и правда воцарится над вами». – Грамоте не учен, а говоришь по писаному, слово в слово. Всегда мне это удивительно, – признался Александр.

– Ты читаешь, а я слушаю. Что Бог положит на ум, то и помню.

– Учитель! – У Тихона глаза блестели. – Подай надежду: верно ли я понял, люди опамятуются?

– Завтра опамятуются, а послезавтра забудутся… Людям жить, нам крест нести.

Тихон поник, и Александр тоже смутился духом.

– Столько монастырей, столько храмов, но ты сам говорил, что не отмолить нам всем одного Борисова греха? – Не отмолить. – Иринарх вздохнул и глаза закрыл. – В монастырях тоже люди.

– Рассказывают, тебя утеснял прежний игумен. По два часа держал босым на морозе против келии своей…

– Обо мне болел, – сказал Иринарх. – Я свои сапоги нищему отдал. Стал босым ходить. Игумен обо мне печалился, и был я здрав и весел, а вот побежал в Ростов спасти честного человека от правежа и поморозил ноги. Три года пропадал в язвах, ходить не мог.

– Не уразуметь! Никак не уразуметь! – воскликнул пылкий Тихон. – Ты же доброе хотел сделать, а Бог наказал.

– Наказал. За гордыню наказал.

– Помоги мне, отче! – преклонил голову Александр. – Наваждение одолело. Молюсь ли, книгу ли святую читаю – стоит перед глазами родной дом, батюшка с матушкой, сестрички. А еще вишни грезятся: то белые, в цвету, в пчелах, а то уж в спелости, как облитые стоят, ягоды аж черны, и во рту будто косточку языком перекидываю туда-сюда.

– А меня до сих пор матушка во сне окликает: «Илья! Илья!» В Ростове себе снюсь, в лавке своей. Уж так торгую хорошо! Весь товар раскупили, последнее хотят взять, а я не уступаю, боюсь остаться с пустыми ларями. Я из дома в голод ушел, в Нижний, три года у крестьянина богатого работал. Скопил двадцать рублей, вернулся в Ростов, лавку открыл…

– Потому, знать, и выбрали тебя в келари, что знаешь деньгам счет, – поддакнул Александр.

Старец тихонько засмеялся.

– Поставили с охотой, с еще большей охотой прогнали… Явился мне в видении святой Аврамий, наш, Ростовский. Тот, что сокрушил жезлом идола Велеса и воздвиг на капище обитель Богоявления. С жезлом явился. Дал подержать. Царь Иван Грозный с тем жезлом на Казань ходил. Два слова всего и молвил: «Благословляю. Раздавай». Я и роздал из монастырской казны сколько успел. – Улыбнулся, головой покачал. – А тебе вишни снятся… То жизнь мирская тоскует в нас.

Тихон вскрикнул, будто кипятком его обожгли, схватил кнут старца, принялся сечь себя.

Иринарх же был кроток, перекрестился и заснул.

И увидел с соколиного с высокого лёта зеленую землю, с городами да с церквами. И спросил неведомо кого: «Чья эта земля?» И ответили ему: «Русская». И потом явилась в небе литера «Л» иноземного письма, сапогом. Придвинулась в черной туче к Москве. И блеснули, и пали на город не молнии – стрелы и сабли. И кровь потекла, пенясь, по улицам, и запылала та буква-сапог багровым огнем. Огонь сошел на церкви, на города. Вся земля русская обернулась кострищем, поверх кострища был пепел, и ярый огонь проступал через него языками. И горела земля. И стала черной как уголь.

Проснулся Иринарх и сказал:

– Видел сон о погибели Русской земли. Литва придет и погубит.

Взял у Тихона свой кнут, бил себя почем зря, не жалея силы, пока не изнемог, не обеспамятовал.

Испугался инок Александр, выдернул из стены цепь, на которой сидел, как сидели в той застенной келии и Тихон, и сам Иринарх. Побежал инок к игумену, рассказал о видении старца.

Пришел игумен под окно, молил Иринарха отвориться и пойти к царю. Иринарх же нисколько не упорствовал, отвязался от стенной цепи, от пеньков, снял камень, семь вериг заспинных, оповцы, поясные связни и, оставшись налегке, обвитый девятисаженной цепью, взял палицу свою да поклонный крест и отправился с иноком Александром в Москву. Пешком.

Пришли они в Успенский собор. Помолился Иринарх великим московским чудотворцам Петру да Ионе и стал спрашивать попов, как царя увидеть, слово ему сказать. Попы показали Иринарху на царского стражника сына боярского Симеона. Симеон же не мешкая доложил государю о подвижнике…

Стиснуло душу Василию Ивановичу тоской, будто ждал этого прихода. Дрогнул, да не спрятался. Велел сказать монахам, чтоб шли в Благовещенскую церковь, и сам туда пришел.

И оробел. Вспомнил тот жуткий миг, когда отводили его от плахи, когда всякая жилочка в нем дрожала и всякая мышца тряслась. И теперь его одолел озноб.

– Благослови, отче! – поклонясь затворнику в пояс, попросил Василий Иванович.

Иринарх, гремя цепью, приблизился, перекрестил царя, поцеловал. Василию Ивановичу полегчало, облобызал он монаха троекратно, приготовился слушать.

– Пришел правду тебе сказать, – объявил Иринарх со вздохами. – Видение мне было, царь. Видение о царстве твоем.

Шуйский торопливо глянул через плечо – много ли ушей? – но в храме были Иринарх с Александром, да духовник царя, да страж Симеон.

– Говори, – разрешил.

– Погибнет Русское царство. В прах рассыплется. Литва на тебя придет.

Шуйский слушал, наклоня голову, петушком. Но глаза его стояли, как стоят озера под осенним серым небом, ожидая льда.

Иринарх бросил на пол свою палицу. Палица загромыхала, но монах, не смутясь наделанным шумом, встрепенувшимся Симеоном, снял поклонный крест, а был крест во всю грудь, и водрузил на царя.

– Стой, как стоят храмы Божии. Покосишься на какой бок – сверзишься. Ты стой, а я за тебя помолюсь.

Шуйский, благодарно кивая, сложил руки на поклонном Иринарховом кресте.

– Благослови, отче, царицу.

– Где же она?

– В своих покоях. Я тебя отведу.

Взял старца под руку, Александр под другую, и пошли они в Терем, на самый Верх.

Марья Петровна не испугалась, хоть и суровы были железа на подвижнике и гремели очень. Ничего-то она не боялась, потому что имела в душе каждодневную тайную радость – царица. И всякое-то дело у нее теперь: яства ли кушать, вышивать ли, Богу молиться – царское.

Иринарх осенил Марью Петровну крестным знамением, она к руке его приложилась и, когда прикладывалась, услышала ласковое слово, исторгнутое от доброго сердца:

– Ты царя жалей. Кроме тебя да меня, его никто не пожалеет.

Василий Иванович, не зная, как угодить строгим гостям, поднес им два полотенца. Иринарх не принял дара.

– Возьми Бога ради! – чуть не со слезами взмолился государь.

И тогда, к изумлению царицы, подвижник снял с царя свой поклонный крест и завернул его в полотенца.

Царь был смущен, но провожал гостей из палаты до самого двора, приказал дворецкому:

– Попотчуй странников драгоценных. Как самых высоких послов попотчуй. И лучше… И снаряди их в путь. И дай им мой возок и моих лошадей.

Всего день был в Москве Иринарх. День, да у царя. Но мчали его к Борису и Глебу без ночных станов, меняя лошадей. То ли ради почести, то ли чтоб скорее с глаз долой, чтоб о пророчестве знали царь, да Бог, да затворник.

3

Подмазал-таки пятки Иринархов келейник Тихон. Когда поляки осадили Троице-Сергиев монастырь, крепился, но, как Сапега пошел на Калязин, снял с себя цепь в двадцать саженей и ушел искать покойное место. На Русской-то земле, в смуту?

Те двадцать саженей принял на себя Иринарх. Обвился цепью и стал как в чешуе железной. Благословляя Тихона, одно просил исполнить:

– Кто побежит от тебя, кликни – его жду к себе.

С Тихоном в Святых воротах столкнулся и отпрянул инок Корнилий, совсем юный. Он-то и явился под окна келии Иринарха, и с ним иноземец, прозванный смешливыми Никола Мели Емеля – Николо де Мело. Испанец, патер, некогда начальствовал над миссионерами Восточной Индии. Домой надумал возвращаться через Россию и угодил на Соловки. То было при царе Борисе. Царь Дмитрий Иоаннович узнал о несчастном слишком поздно. Когда патер, радуясь освобождению, прибыл в Москву, прах царя Дмитрия уж был развеян из пушки. И поехал Никола не в Испанию, а во глубину России, в Борисо-Глебский монастырь.

– Старец, – с укоризною сказал де Мело Иринарху, – ты денно и нощно умерщвляешь свою плоть. Пощади молодого, не запирай его от жизни. Он ничего еще не видел.

– То не я зову Корнилия, Господь зовет, – ответил Иринарх. – И ты напрасно думаешь, что из нашего затвора не видно жизни. Ах, кабы по-твоему было!

– Я слышал, святой отец, что тебе открыто будущее, но стоит ли будущее великолепия дня нынешнего? – возразил испанец. – Велика ли польза знать чужое завтра? Знаешь ли ты свое?

Иринарх благословил иноземца поклонным своим крестом.

– Одно Бог открывает, другое закрывает. Тот, кого ты ждешь, в двух наслегах[5] от монастыря. В моей келии он будет через неделю.

Де Мело вздрогнул: он ждал избавления от прихода Сапеги. Сотворил молитву про себя, спросил:

– Скажи, святой отец, когда я буду дома?

– Никогда, – ответил Иринарх. – Молись. Господь милостив.

И было видно – страдает.

Знал Иринарх – ограбят пришлые люди монастырь и его, грешного старца, ограбят, но молился. Втроем молились. Спали стоя по два часа. Всю ночь бичевали себя, весь день пели Господу славу, но ни единой буквы не переменилось в Голубиной Книге Судьбы.

Сапега, побитый Скопиным-Шуйским под Калязином, ограбил Ростов, а его ротмистр Сушинский – Борисо-Глебский монастырь. У ротмистра был приказ поглядеть, как без хлопот взорвать твердыню. Сапега, потративший больше года, и без успеха, на осаду Троице-Сергиева монастыря, готов был развеять в прах всякую крепкую стену в Русском царстве. Сушинский, докладывая, помянул о трех монахах, сидящих в стене на цепях и обвешанных железом и каменьем.

– Я вошел к ним, а они за Шуйского молятся. А между тем монах Николо де Мело, которого мы освободили, сказал, что самый старый из них ходил к Шуйскому и предрек погибель и ему, и всей Московии. Я пригрозил им, но этот самый Иринарх, на котором одной только цепи саженей с тридцать, сказал мне, чтоб я о себе молился и плакал.

– И вы молились, ротмистр? – спросил Сапега, взгляд его был тяжел, как ядро. – Мне известно, что вы не только ограбили монастырскую казну и монахов, но и утаили в свою пользу девять десятых награбленного. Мне также известно, ротмистр, что вы были зачинщиком разрушения серебряной раки Леонтия в Ростове. Вы народ на нас подняли, ротмистр, весь народ. Я обязательно навещу провидца, он был прав. Ваша судьба решена. Вас, ротмистр, повесят.

Приехал Сапега в Борисо-Глебский монастырь и пошел прямо к Иринарху в стену. И как увидел сидящего в цепях, так и воскликнул:

– Благослови, батько!

Иринарх благословил польского воителя ласково, пенек свой для сидения подставил.

– Как сию муку великую терпишь? – изумился Сапега.

– Бога ради терплю. И темницу мою светлую, и муку радостную.

– Сказали мне, что за царя Дмитрия Бога не молишь, а все за Шуйского.

– Аз в России рожден и в России крещен. И аз за русского царя Бога молю.

Сапеге всего-то было тридцать три года, но война состарила его на все пятьдесят, а тут улыбнулся, поглядел на своих весело.

– Правда в батьке великая! В коей земле жити, тому и царю прямити. Мне, батько, сказывали, что тебя пограбили.

– Приехал пан лют Сушинский. Пограбил весь монастырь, не токмо меня, грешного старца.

– За то пан Сушинский повешен. – И спросил, смутясь: – Ты вроде будущее сказать можешь?

Иринарх притих и припал вдруг к плечу Сапеги, совсем как старый отец к дорогому сыну.

– Полно тебе в России воевать! Возвратись в свою землю. Верь не верь, сердись не сердись. В твоей воле – можешь прибить, но я и Шуйскому правду сказал.

– Говорят, ты предрек ему погибель?

– Чего тебе о Шуйском печаловаться, о себе послушай: если не изыдеши из Руси или опять придешь на Русь, то убиен будешь.

– Суров ты, батько! – усмехнулся Сапега, но тотчас о Сушинском вспомнил. – Чем тебя наградить? Я такого крепкого и безбоязненного не встречал ни у себя в Речи Посполитой, ни в Московии.

– Я Святому Духу не указчик, – ответил Иринарх. – Я от Святого Духа и питаюсь. Как тебя Святой Дух научит, так и сотворишь по его святой воле.

– Прости, батько.

Поклонился Сапега подвижнику, поглядел на Александра с Корнилием и ушел. Монастырь не тронул. Прислал Иринарху пять рублей.

4

Когда князь Михайла Васильевич Скопин-Шуйский стоял в Александровской слободе, томя народ русский непоспешанием, Иринарх прислал князю просфору с иноком Александром.

– Что же твой старец врагов жалует? – спросил Скопин строго, помня, что Иринарх благословил Сапегу.

В молодые годы люди строги чрезмерно, а князь от роду был двадцати трех лет. Инок Александр поклонился.

– Пан Сапега хотел взорвать монастырь. Где тогда были русские рати? Не видя спасения, старец Иринарх выставил против войска кротость и твердость. При поляках Бога молил за царя Шуйского, а Сапеге сказал, чтоб домой шел.

Скопин помягчел, принял просфору. И рек ему инок Александр:

– Вот тебе наказ старца Иринарха: «Дерзай! Господь Бог да поможет тебе! К Троице ступай не мешкая. Гроздь выстояла и вызрела. Тебе плоды собирать».

И князь Михайла Васильевич пошел к Троице-Сергиеву монастырю, скоро и Москва, трезвоня, торжествовала избавление, да недолгим было торжество. Князь Михайла умер, царя Шуйского свели с престола, Россия разбрелась во все стороны, и в Кремле сели поляки.

У высших чинов спина гнется перед еще более высшим легко и скоро, поклонились и полякам и шведам. У народа спина лошадиная, согнуть нельзя, сломать можно…

Посылал Иринарх просфору в Ярославль князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому, приказывал вести рати к Москве.

И, как приспело время, князь Пожарский и гражданин Минин со всеми русскими дружинами пошли освобождать от иноземщины, от вихлястых предателей государыню Москву.

Поход – дело громадное, но не посмели воеводы пройти мимо Иринарха. Иной крюк прямей, чем дорога гладкая да прямоезжая.

– Сколько же на тебе всего, господин наш?! – изумился Кузьма Минин.

– Куда меньше, чем грехов, висящих на нас виснем. Мы и не видим их, слепцы горемычные! – Снял Иринарх с груди своей поклонный крест. – Даю вам на время. Как будете в Москве, так пришлю за ним. Держите крепко, а я верижки мои покамест подержу.

И вздохнул старец, и улыбнулся.

– Тяжелее цепей, каменьев, пеньков – мой сон, посланный мне Господом. Уж ложь-то вся догорела в костре. Пора птице ворохнуться.

– Какой птице? – не понял Минин.

– Русской птице. Фениксу.

…За поклонным крестом ходил в Москву все тот же инок Александр. В те поры на царстве был нежнощекий, но истинный, избранный всей Русскою землей царь Михаил.

Царю Михаилу старец Иринарх просфоры не послал… Забыл. Но забыл ли? Может, о младенце Иване помнил? О Маринкином сыне, повешенном ради кровного родства с Тушинским вором, ради матери-императрицы? Был младенец Иван четырех лет от роду.

Обвивался Иринарх цепями до самой смерти. Ко Господу он отошел 13 января 1616 года. Из шестидесяти восьми прожитых лет тридцать восемь он был в затворе и в веригах. Чудес при гробе его, при возложении на больных крестов и цепей совершилось тринадцать.

Книга вторая

Марина Мнишек и Вор

1

Под окнами топотала по-звериному тяжкая человеческая ненависть. Хрустело, ухало, переламывалось. То ли дерево, то ли кости.

– О Россия!

Марина Юрьевна бесстрашно вглядывалась в слюдяной зрачок оконца, пытаясь понять, что же происходит во дворе. В шубе, в шапке, с пистолетами в обеих руках, в комнату вбежал сам сандомирский воевода.

– Марина! Отпрянь от окошка! Не дай господи – выстрелят. Здесь все злые. Вся страна – злая. Спрячься!

– От судьбы? Где мне от нее спрятаться, благородный мой батюшка? Укажите место.

Марина Юрьевна говорила нарочито покойно, не отводя глаз от окна.

В доме было холодно, и Марина Юрьевна куталась в беличью шубку.

– Из-за чего драка, отец?

– Наши ломали на дрова колья в изгородях, хозяева домов объединились и напали…

– Чью голову осенила столь блестящая мысль? Как еще избы не разобрали… Я выйду к народу.

– Дева Мария, останови безумно отважную! – крикнул петушком старый Мнишек. – Они убьют тебя!

– Меня?! – Марина Юрьевна по-царски медленно подняла и до того высокие свои брови. – Меня? Свою императрицу?

Пошла к двери, мимо схватившегося за сердце отца, мимо белых от страха комнатных слуг и всяческих прихлебаев, приготовлявших дом к осаде.

Фрейлина Барбара Казановская тотчас же последовала за госпожой, и уже через минуту обе вышли на крыльцо.

– Все, кто целовал крест во имя мое, государыни, царицы всея Руси, остановитесь!

В морозном воздухе слова звенели как серебро. Драгуны отхлынули друг от друга. Марина Юрьевна сошла на очищенную от снега дорожку и без тени опаски приблизилась к толпе русских.

– Я, царица ваша, умираю от холода. Привезите дров!

Лицо государыни сияло белизною и нежностью, не нарумяненная, не набеленная, нездешний человек, высо-о-о-окий человек! Царица. На одежде ни золота, ни яхонтов, но осанка – золота величавее, глаза светят ярче, чем заморские камешки. Царица!

Спохватившись, мещанин, стоявший перед Мариною Юрьевной, сдернул шапку и пал на колени.

Вечером над огромным холодным домом, куда упекли царицу, над всеми трубами стоймя стояли дымы. Ярославские мещане нарочно выходили поглядеть.

– Теперь, чай, отогреются! Морозили бы у себя в Москве, коли греха не боятся, – говорили кто посмелей, а совсем смелые прибавляли: – Мы царице захолодать не дадим. Великое дело – дровишками поделиться.

– Она хоть и не нашей земли человек, но царица-то русская! Миром помазанная!

2

Марина Юрьевна сидела на полу, на медвежьей шкуре. Так удобнее было смотреть на огонь в печи. Единственное, что ей нравилось в их огромном деревянном доме, – изразцовая печь. Изразцы были украшены зелеными травами, синими цветами, но это был целый мир, в котором Марина Юрьевна гуляла глазами и душой.

Сегодня царицу заворожил огонь. Упершись локтями в шкуру и положа голову на ладони, она смотрела в печь.

Пламя металось над охапкою дров, словно скрывая от глаз обуглившиеся, подернутые пеплом поленья. Но силы таяли, поленья распадались на угли, и все чаще черное да серое проступало сквозь сникающий огонь.

«То не дерево сгорает, – сказала себе Марина Юрьевна, – то сгорают мгновения моей жизни».

Сердце у нее дрожало от сокровенных даже в одиночестве, перед самою собой, никогда не выплаканных слез. Ей шел восемнадцатый год, а жизнь была вся в прошлом. Поле вызрело, скошено, даже снопы свезены на овин. Остались дожинки.

От жара пылали щеки, но Марина Юрьевна даже пошевелиться не желала.

Никто, даже Господь Бог, не сможет у нее отнять того, что свершилось. Она, Марина из Самбора, дочь сандомирского воеводы Юрия Мнишка и Ядвиги, урожденной Тарло, – во веки веков царица великого государства русских и иных многих народов, коим и числа никто не знает.

– Во веки веков! – прошептала Марина Юрьевна и уже не увидала ни печи, ни огня.

Перед внутренним взором, как по реке, плыли витиеватое золото, тяжелая парча, холеные конские крупы, блистающие доспехи…

Мозг, отдаваясь видениям, увещевал в ней саму явь, саму жизнь: «Если все ничтожные минуты нынешнего подневольного бытия заместить в себе великими счастливыми минутами прошлого, то явью станет прошлое. Надо только восстановить прожитую жизнь, мгновение за мгновением… Прошлое неизмеримо драгоценнее, выше и нынешнего ничтожного существования, и веющего безнадежностью – будущего».

Марина Юрьевна увидела себя девочкой, в колыбели. Она, нынешняя, почти восемнадцатилетняя, склонялась над кружевами, из которых сияло розовое личико.

«Но ведь это было наяву! – Восторженный ужас сжимал сердце. – Это было в Самборе!»

Она «помнила», как склонялась над колыбелью, над красавицей крошечкой. Над собой?

Марина Юрьевна повернулась на спину и, трогая руками густую медвежью шерсть, ощутила себя в дремучем лесу.

«Дева Мария! Из-под самого солнца – во тьму, в медвежий край. Навеки!.. Дева Мария! Как же нещедро отпустил мне Господь жизни. В Самборе я все только ждала, когда она сбудется, моя жизнь… И было моей жизни со 2 марта по 17 мая – два месяца и две недели…»

Марина Юрьевна попыталась нахмурить свой чистый, прекрасный лоб, но морщинок так и не собрала и закрыла глаза, гоня прочь нынешнее.

Мнишки явились в Польшу из Моравии при короле Сигизмунде I. Гнездо Мнишков в Великой Кончице. Дед Марины Юрьевны его милость пан Николай за службу Сигизмунду пожалован должностью коронного подкормия и краковского бургграфа. Он получил два староства, луцкое и сокольское, и округлил свое состояние женитьбой на Каменецкой, дочери саноцкого каштеляна. Мнишки не только пустили корни на польской земле, но и преуспели. Дочь пана Николая Екатерина вышла замуж на Николая Стадницкого, бургграфа Краковского королевского замка. Варвара, блиставшая красотою, имела трех мужей. Она была за Лукой Нагурским, за Яном Фирлеем, краковским воеводой, и, наконец, по очередному вдовству, за Яном Дульским – великим коронным казначеем.

– Господи! Что они, мои тетушки, казначейши, каштелянши, воеводши, передо мной – государыней, царицей? – Марина Юрьевна поднялась и не хотела, но глянула-таки в печь. Красные угли дышали жаром. На коленях подползла к печи и, набрав в грудь воздуха, дунула на угли что было мочи. Пламя взлетело радостное, послушное.

Это был знак – судьбы. Знак чуда. И так ей стало горько и постыло – засмеялась. Шевельнулась мыслишка: может, и впрямь – жив-здоров государь Дмитрий Иоаннович. Но она была царицей, она знала: слухи о спасении – отчаянная злоба врагов Шуйского. Для одного человека двух спасений чересчур много. Нашли неубиенного. О Россия!

Марина Юрьевна затворила печь и, не зная, чем заняться, окинула взором загнанной волчицы свою хоромину – гроб свой. Низкий потолок, окна как глаза татарина, прищурились. Вдоль стен лавки. В простенках на деревянных гвоздях – полотенца с красными петухами, с красными бабами в кокошниках. Узкий стол. Пяльцы. Прялки. В углу икона Казанской Богоматери. Дощатая перегородка. За перегородкою высоченная постель и божница над изголовьем.

«Хоромина. Здесь только спать. Бесчувственно, беспробудно. Пока земля не очнется от зимы, а мир от злого наваждения».

Что-то пыхнуло в ней, как давеча огонь над углями. Подбежала к иконе, забралась на лавку, поцеловала Казанскую, великую святыню русскую, в самый краешек, благоговея.

– Царица Небесная, пощади! Не оставь!

Сошла с лавки, торопливо позвонила в колокольчик. Явилась Барбара Казановская.

– Пусть приготовят постель.

– Ваше величество, вы не поужинали.

– Не хочу… Пани Барбара, милая! Найдите мне такую колдунью, чтоб навеяла на нас, узников, и на все царство Русское сон длиною в столетие, пока на северном нашем небе планеты переменят место и станут счастливо.

Уже укрывшись одеялом, Марина Юрьевна спросила:

– Чем батюшка занят?

– Пан воевода в кругу ближайших. У дверей охрана. Окна пан воевода приказал завесить.

– Батюшка обожает тайны. У него, наверное, созрел план побега или же план – высватать мне старика Шуйского.

– У Шуйского есть невеста. Объявленная.

– Чем несбыточнее дело, тем у батюшки больше огня в очах. Ступайте, пани Барбара. Я попробую заснуть в моем несчастье и проснуться счастливой.

Фрейлина перекрестила царицу и бесшумно удалилась.

3

Марине Юрьевне хотелось поскорее нырнуть в свои грезы, да из головы не шел отец. Об отце она знала не все, но многое.

Вместе с братом Николаем он служил при дворе Сигизмунда Августа. В Польше о той службе двух мнений не было: братья прислуживали до омерзения. Молва настойчиво приписывала отцу и дяде кражу королевских сокровищ в Кнышине. Об этих временах в доме забыто. Зато не было, кажется, дня, когда б отец так или иначе не помянул о походе с королем Стефаном Баторием на Москву. За этот поход Мнишек получил в награду староства саноцкое и сокольское. Позже он был радомским воеводой, а в год ее рождения – самборским и еще через год – сандомирским.

…После московского ужаса отец из величавого стал суетливым. Никогда не говорит о дне 17 мая, но плачет и казнит себя за то, что не отправил королю и кредиторам деньги, которых было у него в Москве столько – хоть Краков купи.

О матушке, о ясновельможной пани Ядвиге вздохнула. Матушка почитала отца за выскочку, за безумца, за хвастуна, но любила без памяти. Нарожала своему герою поровну: пятерых сыновей, пятерых дочерей. Начала дочерью и кончила дочерью. И обеих любила ревнивой деспотичной любовью, не скрывая этой странности от других детей. Анна, старшая, была выдана за Петра Шишковского, войницкого каштеляна, младшая, Евфросинья, за Иордана Закличина, доброго шляхтича, но среди сильных мира сего человека даже не третьей статьи… Марина Юрьевна мерила людей по своей мерке. Ее братья, старшие Ян и Станислав и младший Франциск, учились в Италии, Николай и Сигизмунд в Париже, но она, не обласканная, плохо ученная, отданная отцом на заклание, – невеста беглого, сомнительного царевича, – стала для семьи талисманом и золотым ослом.

Матушка над своими италийскими парижанами порхала, как бабочка, рядилась во французское, почитая свой вкус за безупречный.

Марина Юрьевна не удержалась, просмаковала свою первую серьезную стычку с матушкой. Пани Ядвига давала бал по случаю как раз приезда из Парижа Николая и Сигизмунда. Не перед матерью, конечно, но и перед матерью тоже ей хотелось вызова. Втайне, на свои деньги она пошила платье из глубокого, будто малахит, китайского шелка. Пани Ядвига возвела к небу очи и руки.

– Ты как жук, Марина! К твоему ли беленькому личику болотная зелень? Ты же совершенно зеленая! Немедленно сними это и оденься в розовое. Ты – роза, а не лягушка.

– Матушка, – сказала Марина, чувствуя, как леденеют ступни, – мне пятнадцать! Что бы я ни надела – прекрасно, ибо мне пятнадцать! Я никогда не стану одеваться как все. Пусть все одеваются как я.

– У тебя тон и жесты королевы, доченька! – Пани Ядвига приласкала дочь, которая никогда не искала ее материнской близости: ждала, когда мать опомнится, и дождалась. – Сегодня будет на балу тот, русский.

– Царевич? – спросила Марина, и у нее перехватило дыхание.

– Всем очень хочется, чтобы он был царевичем. Особенно пану Мнишку.

Отца осенила мысль заплатить долги, черпнув полной мерой из казны Московского царства! За все пятнадцать лет управления самборским староством пан воевода ни гроша не дал в королевскую казну. Деньги шли на строительство и на украшение самборского дворца. Но Сигизмунду Вазе тоже были нужны деньги, и очень. Король потребовал с Самбора недоимки без всяких проволочек. Под тяжестью «экзекуции декрета» пан Мнишек продал имение, но двадцать восемь тысяч золотых погасили лишь четвертую часть долга.

Марина Юрьевна зажмурила глаза: зачем ей теперь перебирать это мелочное прошлое? Она желала и ждала от себя иных воспоминаний. Но что-то все мешало… Поднялась, задула лампаду. Стучало сердце. В окна сыпался, как снежная пыль с елок, – свет русской луны.

…Увидала себя в день свадьбы в алмазном венце. Водопад волос и вместо брызг бесценные бриллианты. Она нарочно распустила волосы – смотрите, глупые русские бабы, краснеющие, если из-под убруса выглянет колечко или прядь. Вот она где, ваша красота! Смотрите на свою царицу и будьте как она! Венцом же гордилась перед иноземными державами, перед Речью Посполитой. Венец стоил семьдесят тысяч золотых – ровно столько, сколько отец задолжал королю.

Марина Юрьевна чуть скосила глаза, она и тогда, в тот великий день, скосила глаза, чтоб посмотреть на шествие, которое все было за ее спиной, но, скосив глаза теперь, она увидела тесаное бревно с янтарными разводами вокруг сучков.

Перед глазами встало небо предпоследнего дня свадьбы и жизни… На небо ей показал Дмитрий. Тучи стояли горой, и посреди горы зияла черная пещера. К пещере двигался огромный гривастый лев. Потом появился великан. Великан вел верблюда. И все они сгинули в черном, как преисподняя, зеве. Туча скоро распалась, растаяла, но в небе явился город, такой явный, будто его нарисовал художник. С зубчатыми стенами, с башнями. Над городом клубился черный дым.

– Дарю тебе и это! – сказал Дмитрий.

Она вздрогнула, ей почудилось в словах кощунство.

– Что ты даришь мне?

– Небесный град. Сей образ Истамбула, который я положу к твоим ногам уже в нынешнем году.

Она хотела сказать ему: не надо трогать неба, – но не сказала. Она назначила на завтра, на 17 мая, маскарад и не хотела, чтобы государь, насторожась и взяв в голову ее слова, поубавил пыла и фантазии. Праздники с оглядкой рождают самую несносную скуку. Но когда люди изображают веселье, а сами цепенеют при каждом громком возгласе и неосторожном звоне шпор – страшно.

Марина Юрьевна сбросила с себя одеяло. Жарко, душно, все мысли не о том! Надо вспоминать по порядку. Каждый взгляд, каждую вещь, все слова, все прикосновения, вкус блюд, цвет неба, запах воздуха…

– Подарки! – пришло ей в голову. – Надо начать с подарков.

4

22 ноября 1605 года. Краков, королевский замок в Вавеле. Обручение. Дмитрий прислал ей подарки, и она – боже мой, несносная гордыня юницы и шляхтянки – ведь как следует не посмотрела царское подношение во славу ее красоты и благородства. Она, глупая, удушала в себе радость, чтобы не уронить достоинства. А достоинство, царское достоинство, в искренности. Подарки она подержала в руках тайно, ночью, при свече. Как вор! Дмитрий прислал ей самое дорогое и удивительное, что было у него. Иконку Пресвятой Троицы на золотой массивной бляхе. В золотых гнездах оправы сидели прекрасные камни, окруженные сиянием крошечных алмазов.

Марина Юрьевна силилась вспомнить саму икону и не видела ее. Тогда она почитала себя ревностной католичкой и смотрела на православные святыни с превосходством.

Ее поразил камень «Нептунус» – голубой алмаз со дна морского, и прежде всего стоимостью – шестьдесят тысяч золотых. Ради озорства она его даже под мышку положила: «Я дороже на шестьдесят тысяч!» Будь «Нептунус» теперь, смотрелась бы в него день напролет: ведь он хранил и дарил свет неведомого мира. Дмитрий хотел, чтоб каждый подарок поражал воображение, и каждый подарок поразил, да только не ее. Золотое перо с рубинами, с тремя жемчужинами величиною с голубиное яичко! Подумаешь! У государей в сокровищницах не такое хранится. Теперь ей было горько вспоминать свое глупое пренебрежение. У каких государей? В каких сокровищницах? Ни одна невеста в мире не получала столько сказочной красоты, сколько Дмитрий поднес ей, не царевне. А ведь Сигизмунд предлагал ему царевен…

Марина Юрьевна сильно, властно взмахнула рукой над лицом, отбросила ненужное.

Подарки посол царя Дмитрия канцлер и думный дьяк Афанасий Власьев подносил перед обедом. Подарки принимала супруга беязского воеводы, а благодарил за честь каштелян маточский. Рубиновое перо восхитило и короля, и шведскую королеву, а она – нахмурилась! Потом была поднесена чаша червонного золота, вся в рубинах и алмазах. Сюда бы чашу, в Ярославль, квас пить… Золотой ларец, в ларце жемчужное ожерелье – самое скромное из подношений. А ведь каждая жемчужина для простого шляхтича – состояние.

Всех позабавил золотой пеликан с рубинами на груди, но еще более ларец черного дерева. По краям его на позолоченных пластинах стояли серебряные трубачи и барабанщики. В центре же был слон, на слоне башня, на башне золотые часы. Власьев подгадал поднести эту драгоценную утеху за мгновение до боя часов. Едва ларец водрузили на стол, как большая стрелка стала на 12, трубачи затрубили, барабанщики ударили в барабаны, слон принялся покачивать хоботом. Король зааплодировал, а шведская королева поднялась со своего места.

…Марина Юрьевна застонала от возмущения. Она и теперь не подарки вспоминала, но впечатления коронованных особ.

«Да будь же ты царицею наконец!» – с яростью приказала себе.

А что же дарили после часов? Власьев представил или корабль, или богиню Диану. Кажется, сначала был золотой корабль, наполненный жемчужными нитями, весом в 4018 лотов. Жемчужины величиной были с мускатный орех. А сам корабль без нитей стоил сто тысяч.

Нет, все-таки сначала поднесли Диану. В Диане Марина Юрьевна узнала себя. В ту ночь, когда она пришла со свечой смотреть подарки – смешно! – но ведь перед зеркалом, сбросив рубашку, сравнивала… Бедра и живот – были как срисованы, а грудью богиня-охотница уступала. Впрочем, Париса в той потаенной комнате не нашлось. Не нашлось и второго оленя с коралловыми рогами. На олене восседала Диана. Точеные копытца, глаза из янтарей… На церемонии шведская королева – после корабля или после Дианы? – даже прибегла к флакончику с нюхательной солью.

– У меня от сокровищ голова кружится!

А Власьев, как магрибский маг, творил чудо за чудом. Четыре сорока соболей были безупречны качеством меха и красотою. Парча, восемнадцать головных уборов, четыре нитки персидского жемчуга, белого как молоко. Одна из этих нитей была так тяжела, что ее нарочно поднесли дамам и дали подержать.

Уж не ради ли ее сокровищ король Сигизмунд, когда она садилась за стол, привстал и снял шляпу!

По левую руку от короля место заняла шведская королева. По правую сидела она, невеста и уже почти царица, а возле нее сел королевич Владислав. Серьезный голубоглазый девятилетний мальчик. Рядом с кардиналом посадили Власьева, который на обручении «играл» роль Дмитрия, а рядом с папским нунцием воссел сам сандомирский воевода. Отец был сурово сдержан и прекрасен. А мама не видела триумфа своей средней, затерявшейся среди детишек дочери – болела.

Обряд умывания начали с короля. Потом воду поднесли ей – сразу после короля. Шведская королева умывалась третьей. Королевич тоже умылся, Власьев умывание отверг. В Московском царстве такого не заведено – умываться перед обедом. Сам бы ладно, однако ж был он на пиру не сам по себе, но вроде куклы государя. К еде не притронулся. Сигизмунд потчевал его, но Власьев был упрям.

– Мне, холопу, неприлично пить-есть за одним столом с их величествами. С меня довольно чести глядеть, как их величества отведывают королевские яства.

Власьев и во время обручения довел всех до отчаяния. Взять невесту за руку не смел, страшился. Уступил, уж когда терпение у кардинала иссякло, взял-таки Марину Юрьевну за ручку, обернув свою руку платком.

В одном был Власьев приятен и скор – подарки дарить. За десертом он вручил королю шесть золотых кубков, ей, государыне своей, – ковер, шитый золотом, и сорок соболей, шведской королеве золотой кубок и золотой разливальник, королевичу Владиславу четыре золотые рюмки.

А потом король танцевал с нею. Он был вдов. И она перехватила его нескромные взгляды за лиф. Не стыд пережила, но восторг. Она, матушкино равнодушие, была желанна королю!

Королевич Владислав тоже ее приглашал. Ах, как вспыхнуло его лицо, как дрожала его ручка! Он, мальчик, был влюблен в нее!

Марина Юрьевна поднялась с постели, ступила на лунную дорожку и закрыла глаза. Музыка гремела в ее крови. Танцевала, может, мгновение, но мгновение это вобрало в себя все полонезы, мазурки и куявяки, станцованные на балах.

В ушах ее вдруг прошелестел жаркий шепот отца:

– Марина, поклонись его королевскому величеству в ноги! Благодари за благодеяния!

И она, к ужасу Власьева, поклонилась, как приказывал отец, в самые королевские ножки! Король, впрочем, тотчас снял шляпу и поднял ее, царскую невесту.

– Марина! Марина! – Она очнулась, не в краковском Вавеле, а в ярославской избе. Перед нею стоял отец. – Что с тобою?

– Смотрю на лунный свет.

– Мы, Мнишки, – нежны сердцем. Луна и меня волнует до сих пор.

Серебряная голова отца светилась, словно нимб.

– Я здорова, отец. Ты напрасно беспокоишься.

Пан воевода что-то хотел сказать, но не мог собраться с духом. Видно, совет придумал лихое, из ряда вон. Марине Юрьевне захотелось обнять отца, погладить, но она была почти раздета…

– Батюшка! – сорвалось вдруг с языка немыслимое. – Батюшка, скажи ту речь, какую ты произнес в Грановитой палате в присутствии посла его величества.

Пан воевода удивился, но и обрадовался.

– Речь? Я произнес несколько речей…

– Скажи ту самую, где про двенадцать старцев, про северного орла, про Гефестиона…

– Ах, помню, помню! Ты только садись в постель, не остуди ножек своих.

Марине Юрьевне и впрямь сделалось зябко, она закуталась в одеяло и стала похожа на персиянку. Отец же принял позу, провел ладонью по лбу и заговорил вполголоса, но с каждой минутою все более забываясь, где он и перед кем ораторствует.

– Не по розам пришлось идти к престолу, не беспечно, нежась и роскошествуя, благодаря попечению Гефестионову, а сквозь тернии, шипы и крапиву. Уже не Гефестион, а само Всевышнее, небом и всем миром повелевающее, провидение Божие защитило его от мстительного врага и тирана Бориса.

Пан воевода уже раскатывал львиные рокоты, но Марине Юрьевне не хотелось вернуть отца из прошлого.

– Всемогущий Господь явил над нами свое милосердие, как над отроками в вавилонской печи, как над Даниилом среди львов, как над Иосифом, вице-королем и великим египетским старостой, брошенным в колодезь, как над Мардохеем против мстительного Амана. – Рука пана воеводы взлетала к потолку, подбрасывая самые значимые, самые проникновенные слова. – Господь Саваоф показал силу своей длани, тронув сердца поляков, которые тебя, унизительно скитавшегося в чужой стране, возвели на наследственный престол. Показал силу своей длани Тот, чьей столицей – небо, а земля – подножие, когда Virtute Divina польское оружие стало настолько страшно тирану, что, не будучи в силах дать отпор и сломать горсть польских солдат, встревоженные польским мужеством приверженцы Бориса, сто семьдесят тысяч Борисова войска, били челом тебе, наследнику монарха.

– Дальше, батюшка! Дальше! – прошептала Марина Юрьевна, но пан воевода слышал одного себя.

– Почтил тебя тот, перед кем двенадцать старцев слагают свои венцы, почтил тебя, как Давида, презренного безбожным Саулом, уложил Саул тысячу, а Давид десять тысяч. Тот, кто возносится на крыльях ветров, дал мощь и мужество тебе, монарх, против тирана, как бесстрашному Иуде Маккавею. Пусть видит созвездие семи, что не одна лишь воинственная Троя производит на свет Гекторов. Живые подобия Марса родятся в Польше, отважные Камиллы, Аннибалы, Фабии! Доказательством этого служат победоносные пальмы, доставшиеся тебе в удел, и неувядаемые лавры, которыми польский Ахат увенчал чело твое. Носи же долгие годы этот скипетр Северной державы, непобедимый монарх, царствуй с потомством своим и в грядущие века. Пусть твой северный орел обращается к Востоку, очищая его от басурманского полумесяца, и, подобно тому, как душа Ионафана прильнула к душе Давида, так и ты, непобедимый северный монарх, стань единственным Ионафаном моей отчизны Польши!!!

Пан воевода выбросил обе руки вверх, но слова иссякли, и он понял, как все нелепо. И эти воздетые к небесам длани, и этот восторг, эхом звенящий в его ушах. Он бросился к Марине Юрьевне зарыдать, но остановился и сказал тихо, испуганно:

– Ты знаешь… Я не хотел тебе говорить на сон… Однако ж и не сказать грех. Только что наши слуги нашли сверток с письмами…

– С какими письмами? – шепотом спросила Марина Юрьевна.

– От государя Дмитрия Иоанновича. Карла Дунайского, который подбросил сверток, тоже схватили. Клянется, что видел царя.

Марина Юрьевна словно умерла.

– Отчего так темно? – спросила она, не чуя себя.

– Луна зашла за облако.

– Значит, мое несчастье всего лишь затмение?

– Никто из наших не поверил пану Дунайскому.

5

Лжедмитрий Лжеиванович, лжегосударь, лжехристианин, лжерусский мылся в бане с утра и каждый день. Знать, было от чего отмываться. Может, и по зароку, по болезни, а может, колдуя. Светлее, однако, ни лицом, ни волосом не стал.

Нынче баня была истоплена для самых адских чертей, но Лжедмитрий полеживал на полке и, губасто ухмыляясь, глядел на придворного своего мойщика, у которого от перегрева глаза закатывались.

– Поддай пару, а сам – пшел! Очухайся.

Мойщик плеснул на камни ковш боярского меда и, спасаясь от пара, брякнулся на колени и пополз к двери глотнуть спасительного воздуха.

– Эй! – крикнул ему вдогонку Лжедмитрий. – Так русский я человек али не ахти русский?

– Другого такого парильщика во всем свете нет! Уж очень русский! – простонал мойщик и, не в силах оторвать от пола руки, башкой выдавил дверь наружу.

Лжедмитрий задергал кадыком, загыгыкал, икая, всасывая в себя обильную слюну. И смолк. Знал: смех у него отвратительный.

Закрыл глаза, положил руку на приплывшее к нему духовитое облако. Волосы от жара потрескивали, на голове и на груди, но ему было хорошо. Вытягивая в трубу тяжелые, красномясые губы, он подул на облако, гоня его в немилые сердцу Шклов, в Могилев, ибо других мест, других людей, перед которыми он мог выставить свое теперешнее величие, у него не было. Он плыл на своем облаке и, захлебываясь слюной, гыгыкал, представляя рожи Терешки-просвирника, попа Федора Сазоновича, его задоухоженной попадьи. Голяк на облаке. Ох, как вытаращатся. Лжедмитрий вострил свою мысль и не мог придумать ничего путного, как бы ему посрамнее нагадить на прежних своих хозяев.

– Пузоносители… На Господнем деле нажрали. У Терешки и брюхо как просфора, сначала стопкой прет, потом пенкой расползается.

Все те люди были добры к нему, но не было им прощения, ибо он угодничал перед ними до того сладчайше, что дальше хоть сблюй.

Он ненавидел людей, живущих правильно, трудом, детьми… Он и своих ненавидел, живущих от и до, по ниточке завета. Он превзошел в науке кабалиста Иехиеля бен-Элиезера, но кабала-то и ввергла его в нищету, в пресмыкание перед людьми ничтожнейшими, живущими возле коров своих и собак…

Он открыл в кабале ужасную тайну – ему, безвестному иудею, суждено оставить по себе память в веках. Быть ему на царстве, на слуху, на глазах у Пресветлой земли, затмившейся и помраченной на триста лет. Наивный юноша, он поделился открытием с бен-Элиезером, и был изгнан прочь от лица народа своего, и приволокся в Шклов, и продал свой ум, свое знание за кормежку в домах школяров. Пастух ходил из дома в дом, где корова, а он – где школяр.

Учить тупых, как дерево, оболтусов – все равно что плевать на раскаленные угли. Он зубами скрежетал, видя перед собой рыло тупости. Он так дико и рьяно разбивал в кровь лица учеников своих, что они, сговорясь, изодрали на нем одежду в лоскуты, отнесли в нужник и бросили в нечистоты.

С той поры у него не стало даже рубахи. Ходил зиму и лето в бараньем кожухе. С чучела снял тот кожушок. Поп Никольской церкви Федор Сазонович принял было участие в горемыке, взял в дом, дабы он научил грамоте сына и четырех дочек, но дети вытерпели учителя всего-то недели с три. Стали гнить зубы, и хоть молчи как рыба. Откроешь рот – дух хуже, чем из выгребной ямы. Вот тогда и очутился ученый кабалист на дворе Терешки-просвирника. Дрова для печи таскал, тесто месил. Терешка, долго не церемонясь, гнилые зубы работника на нитку, нитку на дверь. Дерг – и нету!

Лжедмитрий, покачиваясь на медовых облаках, втягивал в себя воздух, и радость очищения от прошлого завертывала его в белые, младенческие пелены. Тотчас захотелось ощутить на себе пахнущую морозом простыню. Он уж и пошевелился было, но тут в баню вбежал канцлер, пан Валавский.

– Князь Роман Рожинский в тронной.

– Приехал?! – изумился Лжедмитрий. – Я же ему приказывал воротиться в стан и ждать моего повеления.

– Ничего не слушает, ваше величество! Мы ему с маршалком, с конюшим вашего величества, говорим, чтоб вышел из дома и подождал, пока ваше величество, придя из бани, сядет на свое место, а он не идет. Ужасно грозный человек.

– Грозный? – Лжедмитрий запустил руку в таз с водой, умылся. – Однако я и впрямь переусердствовал с баней… Пусть принесут мои царские одежды. А Рожинскому скажи – пусть не упрямится, выйдет из дому.

Канцлер, отдуваясь, отирая пот с ушей, убежал. Явился мойщик с простыней, но Лжедмитрий не торопился. Отсмаркивался, пил квас, расчесывал густые, черные как воронье крыло, длинные волосы. Спустя час пан Валавский застал повелителя еще в предбаннике, но одетым, кушающим грибной пирог.

– Князь Рожинский не идет из дому! Ни за что не идет!

– Может, его уморить? – спросил Лжедмитрий, переводя нехорошие глаза свои на мойщика. У мойщика тотчас на правой щеке сделалась огненная рожа.

– У князя Рожинского четыре тысячи сабель.

– Пан Меховецкий говорит, что князь взял у Шуйского деньги. Большие деньги, чтоб, улуча момент, сделать измену и поцеловать меня Иудиным поцелуем. К тому же говорят, в военном деле он больше заяц, чем волк.

– Князь Рожинский?! Ваше величество!

– Его имя Роман, ты говорил? А по отчеству как?

– По отчеству у нас, у поляков, называть человека не принято.

– Так он пришел служить не польскому – русскому государю.

– Отец у князя Наримунт.

– Значит, Роман Наримунтович. Погляжу, что это за дерьмо навоняло в доме моем.

6

Входил Лжедмитрий в горницу, где у него стоял золоченый деревянный стул, от Рожинского нарочито отворачиваясь. Сел боком, надвигая на глаза дыбом росшие, нежданные для черноволосого рыжие брови.

Князь Рожинский, не желая замечать царского недовольства, вышел на середину горницы, поклонился и заговорил, удивляя, вежливо:

– Великий государь, четыре тысячи храбрейших шляхтичей, горя желанием наказать похитителей вашего трона, пришли к вам, великому государю, и стоят в Кромах.

– Я никого не звал. Их тоже не звал. Они еще ни разу не сошлись в бою со стрельцами Шуйского, но уже требуют денег. Я не выехал из Москвы на белом коне, я бежал от изменников. Я гол как сокол. Хотите денег, хотите теремов, земель, так идите в Москву. Верните мне мою Москву! Верните мне мою милую жену, заточенную в русской глуши! Верните казну, наконец! Тогда получите сполна по делам вашим.

– Да, государь! Тысячу раз – да! – воскликнул с воодушевлением Рожинский, ища глазами среди челяди «царя» пана Меховецкого – неприятеля своего. – Сам я, государь, пришел в Россию ради одной только правды. Попранной правды, государь. Я крепко накажу Россию и русских за подлое уничтожение поляков, прибывших на вашу свадьбу. Одна только кровь сможет смыть поругание чести государыни Марины Юрьевны, супруги вашего величества. Мы добудем, государь, ваш алмазный престол. Моя сабля – ваша воля!

Бряцая шпорами, Рожинский приблизился к «трону» и почтительнейше поцеловал руку государю. Лжедмитрий тотчас пожаловал князя, пригласил на обед за свой стол.

– Роман Наримунтович, – спрашивал он гостя, глядя ему прямо в глаза, – а что в самой Речи Посполитой делается? До нас доходят слухи невероятные. Жив ли благодетель мой, король Сигизмунд?

– Рокош! Повсюду рокош! Николай Зебржидовский на съезде в Стенжице подбил Януша Радзивилла, Яна Гербута, Станислава Стадницкого, и все они ныне требуют, чтобы король удалил от двора любезных его сердцу иезуитов. Ныне в Вавеле то ли Италия, то ли Франция со Швецией, но только никак не Польша.

– Бедный, бедный Сигизмунд! – покачал головой Лжедмитрий. – Я ни за что бы не согласился надеть на свою голову корону Речи Посполитой.

– А вашему величеству предлагали корону царства Польского?

– Предлагали, Роман Наримунтович! Еще как предлагали. Да не для того уродился монарх всея Руси, чтобы им заправлял какой-то архибес, или как там по-вашему, по-польски, зовут архиепископа? Архибестия!.. Вспомнил, вспомнил, Роман Наримунтович, – арцыбискуп!

И снова горящими собачьими глазами ухватил глаза князя.

– Я знаю свое будущее… Потому и не страшусь никого. Я буду на царстве три года. И еще раз случится измена, и опять я познаю скитания, вражду, но мне будет дано воцариться прочно и распространить державу на юг, на запад, на восток, а на север уж дальше некуда.

– Будущее – это будущее, – усмехнулся Рожинский, ему были неприятны собачьи глаза государя. – Я бы более поверил в дар предвидения вашего величества, если бы вы сказали, что будет с нами через день, через три дня.

– Вы хотите знать, что будет завтра? А как у Сигизмунда – рокошу быть. С наперсток.

И гыгыкнул, перекатывая здоровенным, как кость, кадыком и показывая длинные зубы, с прогалами в верхнем ряду.

Прощаясь, князь Рожинский сказал государю:

– Чтобы служить господину не за деньги, а по велению души, необходимо доверие. Я надеюсь, что вы, государь, пожалуете меня беседой с глазу на глаз, тогда бы я открыл моему государю все планы и надежды пришедших со мной шляхтичей.

– Это доброе дело, – согласился Лжедмитрий. – Мой канцлер укажет вам свободный от трудов наших час.

7

Нет, не с Рожинским, с Меховецким уединился «великий государь».

Небесноглазый, златоусый Меховецкий трогал себя за маленькие женские уши и, упирая тонкие пальцы в благородно сдавленные, в голубых жилках виски, говорил, улыбаясь, но не скрывая испуга:

– Рожинский не умеет быть вторым. Он не успокоится до тех пор, пока ему не подадут на блюде мою несчастную голову… Самое печальное, он и вас, мой драгоценный государь, тотчас превратит в вещь для себя. Даже будет заботиться и беречь, как бережет свою шубу зимой…

Лжедмитрий знал: Меховецкий почитает «драгоценного государя» за игрушку, но все происходящее и впрямь походило на игру во сне.

– Успокойтесь, мой друг! Вы мое бесценное сокровище. Что бы я нынче значил, если бы не доброта вашей милости? – Лжедмитрий перекрестился на иконы в красном углу, поцеловал распятие. – Бог избрал нас для своего дела. Бог не оставит нас. Продолжим наши уроки… Я вновь припадаю к кладезю вашей памяти.

Меховецкий прислонился спиной к изразцовой печи.

– Знобит. И мысли не о том. Ну, вот хотя бы… Марина Юрьевна, шествуя на венчание, не пожелала спрятать волосы под убрус. Попирая обычаи русских, она явилась перед Москвой простоволоса, имея, правда, на голове венец из бриллиантов стоимостью в четыреста семьдесят тысяч гульденов.

Слушая, Лжедмитрий сосредоточенно выковыривал из носа корочки и палец вытирал платком. Подавляя тошноту, неприязнь, бешенство, Меховецкий смотрел поверх головы «государя».

– О свадьбе расскажите… чего нельзя не помнить.

– О свадьбе? – Лицо у Меховецкого, как у всякого сплетника, сделалось вдруг заговорщицким. – А вы знаете, во время свадебного пира Дмитрий Иоаннович потерял бриллиантовый перстень стоимостью в тридцать тысяч талеров…

– Откуда же мне знать? – гыгыкнул государь. – Меховецкий, а что это – талеры, гульдены? Вы так и сыплете тысячами.

– Гульдены дешевле теперь в семь раз…

– В семь раз, – повторил Лжедмитрий и, высморкавшись, убрал платок. – Что вы замолчали, Меховецкий? Вы рассказывали о пропавшем перстне. Нашли?

– Не нашли. Государыня Марина Юрьевна, узнав о потере, сделалась бела, как московский снег! Кольцо-то было венчальное. А государь… ваше величество, стало быть, смеялись… Тестю же вашему, ясновельможному пану Юрию Мнишку, сандомирскому воеводе, сделалось дурно… Правда, не от потери кольца, а оттого, что пил заздравные кубки до дна… А знаете, что очень интересно! Царица назначила на 17 мая маскарад…

Лжедмитрия передернуло.

– Маскарад на 17 мая… Тот, что лежал на Красной площади… был в маске…

– Русские маску называют «харей».

Лжедмитрий ежился, потирал костистые плечи ладонями.

– Побольше подробностей, Меховецкий. Крошечек мне, крошечек! Цыплят кормить…

– Вы любили покупать драгоценности в лавке одного еврея. Имени лавочника не знаю, но он для вас сделал специальные ящики для хранения ваших сверкающих камешков. – Озорно сверкнул глазами. – У вас в наложницах была монахиня! Вы ее прямо из кремлевского монастыря к себе взяли.

Лжедмитрий гыгыкнул.

– Безобразник… А хороша ли Марина?

Меховецкий возвел очи в потолок.

– Одни пожимают плечами, другие говорят, что очень хороша… Фрейлины были все как на подбор. Все ослепительны! В тот ужасный день их ограбили до совершенной наготы. Я видел, как вели бедняжек по улицам голыми. Иных тотчас продавали… О дикость московская! Чего только не тащили из Кремля! Даже подушки с одеялами. Даже пух из перин. Что ухватили, то и несли…

– Этого не надо. Этого я мог и не видеть. О походе расскажите, Меховецкий. О моем походе на Москву.

8

Они кончили беседу при свечах. Пан Меховецкий поспешил домой забавляться с орловскими девицами, коих он взял силой, но, почитая себя за человека честного, заплатил отцам и матерям этих девиц хорошие деньги.

Лжедмитрий остался наконец один. Дрожа от нетерпения, достал из своего заветного сундучка Пятикнижие Моисеево. Открыл, где открылось, и читал, проливая слезы восторга и любви: «Пусть сделают священные одежды Аарону, брату твоему, и сынам его, чтобы он был священником Мне. Пусть они возьмут золота, голубой, пурпуровой и червленой шерсти и виссона. И сделают ефод из золота, из голубой, пурпуровой и червленой шерсти и из крученого виссона, искусною работою. У него должны быть на обоих концах его два связывающие нарамника, чтобы он был связан. И пояс ефода, который поверх его, должен быть одинакой с ним работы, из чистого золота, из голубой, пурпуровой и червленой шерсти и из крученого виссона. И возьми два камня оникса, и вырежь из них имена сынов Израилевых: шесть имен их на одном камне и шесть имен остальных на другом камне, по порядку рождения их».

Слезы заполнили глазницы, буквы искривились, свет свечей преломился, и Лжедмитрий тихонечко, без гыгыканья своего, засмеялся, радуясь кровному родству с единственным народом, который угоден и люб Господу Богу Авраама и Моисея.

Не баней, слезами очистился от всей денной лжи. Он нанялся служить Лжи не ради корысти или исполняя тайный приказ, но единственно из-за своего великого озорства. Созоровал раз – из тюрьмы вышел, созоровал другой – очутился в царях…

Пора, однако, было на покой…

Снял с себя «царские» одежды и облачился во все простое, в солдатское. Постучали. То пришел его старый верный друг со времен Пропойска, где «их величество» признали за лазутчика и кинули в тюрьму. Вот тогда и пришлось расхрабриться в первый раз. Тюремный сиделец московский подьячий Алешка Рукин надоумил назваться Андреем Андреевичем Нагим, родственником царя, и просить, чтоб их с Рукиным отвезли в Стародуб. Урядник Рогоза испугался, помчался к старосте Зеновичу. Из Пропойска их тотчас выпроводили на Попову Гору.

– Где тебя искать, ваше величество, коли нужда случится? – спросил Алешка Рукин, разбирая для себя царскую постель.

– У Николы Харлеского, – недовольно пробурчал Лжедмитрий и взорвался: – Свинья ты, свинья! Боров жирный. На моей постели, свинья, нежится.

Двинул Алешке кулаком в брюхо и пошел прочь из теплого дома под орловское морозное, в частых звездах, небо. Не один, с тремя молчаливыми, быстрыми на руку солдатами.

На ночлег устроились в избе, где квартировали трое солдат из отряда мозырского хорунжего пана Будилы и еще трое, из личной роты князя Рожинского.

– А вы чьи? – спросил Лжедмитрия поручик Тромбчинский.

– Передовые пана Микулинского.

– Слетаются храбрые птицы, сокол к соколу. Не повезло вам, панове. Лавки, полати, печь – все у нас занято. Если желаете, устраивайтесь на полу.

– На полу так на полу, – согласился Лжедмитрий. – У нас тулупы с собой, не замерзнем.

Огня не зажигали, тотчас и улеглись.

– Туда ли мы пришли? Тот ли царь, что царствовал? – спросили людей Будилы люди Рожинского. – Вы давно в здешнем войске, видели, наверное, их величество?

– Тот, – отвечали, посмеиваясь, старожилы. – По нам хоть из дерева выруби – все тот будет. Вам царь надобен или царево серебро?

– Да нехорошо выйдет, коли он – не царь.

– Отчего же нехорошо?

– В Москву придем, а русские возьмут да и не примут, коли царь подменный.

– Нам Москва не очень и надобна. Наберем, сколько на возу поместится, и – домой.

– Дома тоже переполох. Свои своих лупят. Сенаторы на короля, шляхта на сенаторов. И все бесплатно, по одному воодушевлению…

Призадумались. Призадумавшись, заснули.

Утром все уже поднялись, когда прибежал взмыленный Рукин, растолкал заспавшегося государя.

– Еле разыскал тебя, ваше величество! Приехали от Рожинского. Пан Рожинский хочет говорить с твоим величеством без свидетелей…

Люди Будилы и пан Тромбчинский со своими солдатами смотрели на государя во все глаза.

– Ваше величество, не позавтракаете ли с нами? – предложил поручик. – У нас все на столе.

Неожиданно предложение было принято: не хотелось Лжедмитрию ввязываться в распрю между Меховецким и Рожинским.

На завтрак подали яйца вкрутую, хлеб да молоко, но их величество ел и пил не церемонясь.

– А ведь я сражался за честь вашего величества при Добрыничах, – упирая глаза в лицо государю, сказал пан Тромбчинский. – В декабре, помню, было дело. Нас послали по ложбине к деревне, чтобы разрезать армию Мстиславского надвое. Мы бросились на русских как львы. Москалей было пятьдесят тысяч, в нашей же коннице только десять отрядов. Но мы их смяли, били, гнали. Мстиславский выпал из седла, получив саблей по голове. Тысяч семь-восемь наваляли этих рохлей русских. И вы, ваше величество, воззрившись на гору трупов своих подданных, заплакали. Я это видел вот этими глазами.

Пан Тромбчинский потрогал пальцами глаза и показал руки сидящим за столом. Лжедмитрий сунул в рот все яйцо, пожевал, дергая кадыком, проглотил, икнул от сухомятки, поискал, чем запить, и запил прямо из кринки.

– В Добрыничах вас стукнули? – серьезно и мрачно спросил государь пана поручика.

– Слава богу, обошлось! Да ведь мы и потеряли там всего ничего.

– Человек вы молодой, а памяти нет. Двадцать первого декабря мы, верно, победили под Новгород-Северским. А вот двадцать первого января под Добрыничами, если вы там только были, конница, шедшая ложбиной, рассеяла полк наемников… Это был единственный успех в тот печальный день. Нашу пехоту встретили залпами из аркебуз. Десять – двенадцать залпов из десяти тысяч ружей в упор, и остатки нашего войска бежали без памяти. Бежала и кавалерия, в которой вы были… И я бежал… – Лжедмитрий единым духом допил кринку до дна и, отирая губы, поднялся из-за стола. – На поле боя, пан Тромбчинский, мы оставили с вами шесть тысяч убитыми, все тридцать пушек и пятнадцать знамен. Мне о количестве трофеев уже в Москве Михайло Борисович Шеин рассказывал. Он был в те поры чашником, да за хорошую весть Годунов его тотчас произвел в окольничие.

Отворил дверь и, стоя в клубах морозного облака, спросил: – Хотите в окольничие? Кто хочет, пусть послужит мне оружием, не языком. Я не Годунов, не за угодные слова жалую, за дела.

– Постойте, ваше величество! – Пан Тромбчинский выскочил из-за стола, пал на колено. – Должен признаться вашему царскому величеству – я один во всем войске был как Фома неверующий, меня нельзя было убедить, что вы Тот Самый. Но теперь Дух Святой меня осенил.

Лжедмитрий вернулся и, наклонясь, поцеловал пана поручика в лоб.

9

Измена! Князь Рожинский изменил. Не получив точного ответа, когда государь примет его для важного, тайного разговора, строптивый пан выехал из Орла и уж собирался увести свое войско, как к нему толпой пришли солдаты и казаки Лжедмитрия. Бывшие под Козельском и в Белеве, бравшие Крапивну, Дедилов, Епифань, Карачев, крепко воевавшие под Брянском, они хотели большого дела и большой добычи. У Меховецкого повадки шакала, а чтобы идти на Москву, нужен волк.

На стихийном коло – войсковом круге – тихоню Меховецкого из гетманов свергли и провозгласили гетманом Рожинского. Меховецкий был приговорен к изгнанию. Если же он будет упорствовать и по-прежнему останется наушником при государе, то всякому солдату давалась воля убить его.

В Орел поскакало шумное наглое посольство. Все тот же пан Тромбчинский предстал перед государем и сказал ему: – Ваше величество, вам я слуга, но я подчиняюсь как солдат приказам князя Рожинского, который волей всего войска избран гетманом. От вас, ваше величество, нам только и надобно: выдайте нам на расправу доносчиков, которые прибежали шепнуть вашему величеству в самое ухо, что ясновельможный пан Рожинский – изменник.

– Вот вам! – Гыгыкая, Лжедмитрий выставил под нос пану Тромбчинскому увесистый кукиш. – Я сам поеду на ваше коло, сам погляжу, кто мутит воду.

Сначала явилась полурота с аркебузами, потом соболино-чернобурое облако – «бояре», – и посреди этого облака царь-государь. В золотой шубе, в шапке с золотым верхом, на коне под золотой попоною – солнышко! Охрана и бояре вошли в самую середину коло и образовали еще один круг, впрочем, оставили коридор и «ворота» из хорошо вооруженной конницы.

Лжедмитрий, не покидая седла, слушал, как орут ему, надрывая глотки, – солдаты, казаки, шляхта. Такое он уже пережил в Стародубе. Именно в тот, в светлый свой день, когда из ничего, из никого стал всем, с именем Дмитрий Иоаннович.

Отцы города и особенно атаман Заруцкий пыткой грозили – открывайся, да и только: Дмитрий ты или не Дмитрий?

Как же испугался он тогда! И словно дьявола разбудил. Оскалясь, пожирая глупцов глазами, он заорал на них:

– Бляжьи дети! Вы еще и не узнали меня! – и лупил их палкой, и, нагневавшись, сказал: – Я – государь!

И в государях.

– Ах вы ублюдки! Жопы вонючие! – синея на пронизывающем ветру, потрясая над головой руками, вопил он на всю эту высокомерную военную свору. – Звали государя – я пришел! Заткните же поганые свои глотки! Хотите говорить – извольте, да не смейте забывать, кому говорите! Ошеломленные бранью солдаты примолкли. Уже старый знакомый пан Тромбчинский передал государю волю коло:

– Шляхта и казачество требуют, государь, чтобы ты указал тех, что назвали пана Рожинского, пороча достоинство гетманской булавы и нанося ущерб его княжеской чести, изменником.

– Боярин Рукин! – тотчас позвал Лжедмитрий. – Будь моими устами.

Алешка Рукин забегал глазками по усатому, как тараканы, воинству.

– Великий государь, царь и великий князь Дмитрий Иоаннович всея Руси, – боярин-подьячий задохнулся на ветру, закашлялся, – государь говорит вам, что вы… что вы крепко досаждаете его величеству, государю, царю и великому князю… что вы затеяли не добром свое дело… А посему государь, его царское величество и великий князь всея…

– Всея, всея! Молчи! – крикнул на Рукина Лжедмитрий, кусая посиневшие губы. – Без тебя скажу, дурак!

И, опершись обеими руками на высокое седло, наклоняясь к толпе, стал кричать, брызжа слюной:

– Разохотились выведать у меня имена верных слуг моих? Верных и преданных, кто, единственно совести ради, желает уберечь своего государя от беды?! Жопы! Жопы! Не бывать этому! Кто такое просит, тот последняя жопа! Да если бы сам Бог сошел с неба и приказал мне выдать верно служащих мне, я бы отвернулся от Бога!

– Тебе, значит, дороги только те, кто языком прислуживает? Выбирай, государь: войско, которое пришло служить тебе саблями и жизнями своими, или языкастые наушники?

– Это уж как знаете! Хоть прочь ступайте. Я вас не звал.

Заорали так, словно галки на голову сели:

– Убить! В куски его!

– Он еще и поносит нас гадкими словами! До седла его рассечь!

– Связать его! Зазвал на край земли, а кормит одной бранью непотребной!

Лжедмитрий поднял коня на дыбы и не торопясь, бровью не поведя, проехал коридором через своих, через «ворота», а там уж дал коню шпоры.

Вопль стоял, и пальба была. Сторонники Рожинского вернулись в город, окружили дом государя, привезли пушку.

Валавский, Харлинский, Адам Вишневецкий кинулись к Рожинскому с уговорами.

10

– По мне? Из пушки?! – Лжедмитрий усмехнулся брезгливо и гадко. – Для них это слишком дорого. Пожадничают.

Охрана и слуги смотрели на него поеживаясь, а он велел накрывать на стол. Девятым ли, десятым чувством он знал: тот, кто нашел его невидящими глазами среди сонма людей, не позволит убить своего избранника. Не для того вызван из ничего, чтобы стать никем.

Оставил около себя одного Рукина.

– Чтоб тебя не видно было, не слышно. Подавай питье по прихоти моей и молчи.

Выпил чарочку вишневого вина – унять внутреннюю дрожь, и дрожь унялась.

Хорошо царствовать без людей. Да сгинут скопом от малого до старого в преисподнюю.

Он чувствовал тьму в душе. И саму душу чувствовал. Вот она, живая, трепещущая, с мамой, с детством, да на самой-то середине вместо солнышка – прореха, круглая дыра, а в дыре Тьма. Он не взывал к силам зла, не заключал сделок, душу не продавал. Покупателя не было… Дыра объявилась сама по себе, и Свет вытек. Пока еще не весь, но он вытечет до последней капли. Это Лжедмитрий «знал».

– Обратного пути у меня нет, – сказал он вслух и выхлебал полный ковш полынной настойки. Горечи захотелось. Тело обдало жаром, но голова мерзла, как на коло, на ветру.

Закрыл глаза, попытался во тьме души углядеть того, кто избрал его.

– Князь Тьмы, где ты?

Душа еще хранила крохи Света, и Свет мешал видеть во тьме Тьму.

Тогда он выпил махонькую чарочку. Невидимый Рукин такими чарочками обрамил края огромного стола. Сделалось смешно, легко. Словно над ним солнце повесили, и сам он стоял на горах, на Нево…

– Господи Боже – Нево! Иордан у подножия, зеленый Иерихон вдали.

Земля благоухала миррой, голубые виноградники подступали к вершине горы.

– Рукин! Скорее подай Псалтырь.

Рукин прибежал с книгой.

– Дурак и осел! Я Псалтырь тебе велел подать, арфу Давидову. – Махнул рукой. – Ничего, кроме вина, не допросишься.

Пригубил из очередной чарки, благородно, едва губы обмочил. Принялся разводить руками, играть глазами, запел на неведомом Рукину языке. То была одна из песен Соломоновых:

– «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она – пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением».

Ему казалось, что он бежит руками по арфе, арфа стозвучно рокочет, жар солнца окутывает долины, и от того жара люди воспламеняются любовью друг к другу.

– «Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами.

Как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими. Есть шестьдесят цариц и восемьдесят наложниц и девиц без числа; но единственная – она, голубица моя, чистая моя…

Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах ноздрей твоих, как от яблоков; уста твои, как отличное вино».

Рукин, где ты? Ликуй! Вино поставь самое драгоценное! Передо мной обетованная, любимая, неизреченная Родина. Я видел, я могу умереть.

Он пил вино из поднесенной Рукиным братины, окунаясь в нее лицом, хохоча, икая, и сблевал…

Рукин подхватил государя, отнес в постель. Тот спал и пел во сне и плакал, как ребенок.

Когда проснулся, его умыли, нарядили и отправили на коло извиняться, и он извинился.

– Гетмана пана Рожинского я, великий государь, признаю гетманом. А что до вчерашнего дня, вы не так меня поняли, – говорил, ухмыляясь, облизывая языком красные толстые губы. – Я ругал не вас, а баранов стрельцов, своих баранов. Они мне по дороге к вам досадили.

Икнул, гыгыкнул и хохоча поехал прочь.

Все уже знали: в стан Лжедмитрия пришел с пятью тысячами донских казаков атаман Иван Мартынович Заруцкий.

Ах, как вовремя прибыл Иван Мартынович! Пан Рожинский вполне удовлетворился похмельным извинением государя и удалился в Кромы к своему войску.

Одно было нехорошо: Заруцкий привез к родному дяде сына государя Федора Иоанновича царевича Федора Федоровича. То был здоровенный, с бычьей шеей детина, обожравшийся, ожиревший. Царевича носили в золоченом стуле семеро телохранителей и поставляли ему на каждую ночь невинную девицу.

– Да православный ли он? – удивился государь. – Замашками султан турецкий.

К очам своим Федора Федоровича не допустил, поглядел на него в потайную щель и вежливо попросил Заруцкого: – Что-то казаки до самозванцев сделались охочи. Всякий дурень у них уже и царевич. Иван Мартыныч, избавь меня от такого племянничка! И не тайно. Такое дело тайно уж не справить.

– Он и впрямь дурак, – согласился Заруцкий и, кликнув казаков, пошел тотчас к «царевичу».

Беднягу выволокли на улицу, зарубили не мудрствуя – петухам так головы не рубят. Приткнули к пеньку и саблей по шее.

Наутро даже красного места не осталось, снегом завалило. Такие ухнули снегопады, что пришлось воинству по избам разойтись, ждать, когда купцы дороги протопчут обозами. Но в ту зиму купцы дома сидели.

11

В новогоднюю ночь Марина Юрьевна молилась в своих покоях с тремя монахами-бернардинцами. Когда ехали в Москву, в ее свите их было семеро. Теперь осталось двое: Антоний из Люблина и Бенедикт Ансерын, да к ним присоединился душехранитель царя Дмитрия, прошедший с государем от Путивля до Москвы, кармелит Иоанн, родом испанец из Калагоры. Папа римский Климент VIII, посылая кармелита в Россию, дал ему второе имя – Фаддей. После молитвы Марина Юрьевна пригласила монахов за стол для беседы. Были выставлены братины с медом – подношение, а скорее милостыня ярославских купцов. Все меды были выдержанные, хмельные.

– Что народ пьет, таков и народ, такова душа у народа, – сказал Иоанн-Фаддей, черпая из пенной братины уточкой-чарочкой. – Пьешь – вкусно, не постережешься – станешь скотиной. Русские – коварны.

Антоний молитвенно сложил руки и, смягчая слова тембром голоса, возразил:

– Зачем так говорить о людях, которые, почитая нас за врагов, кормят сытно, поят пьяно и, главное, не держат зла про запас.

Марина Юрьевна подняла глаза на отца Бенедикта, ожидая, что скажет строгий этот человек. Бенедикт молчал. На ярославском ядреном морозе, на простецких, но добрых харчах все расцветали, а он голубел, усыхал. Безучастные глаза его, переходя с предмета на предмет, замирали, и в них зияла пустота.

– Есть ли в ваших сердцах, умах какие-либо предчувствия о перемене в нашей общей участи? – спросила Марина Юрьевна.

– Ваше величество, дом гудит как улей! Все только и говорят, что его величество Дмитрий Иоаннович сражается под Москвою. Наши рыцари вызывают москалей на герцы и, превосходя в искусстве сабельного боя, неизменно побеждают. – Иоанн-Фаддей говорил, подняв чашу, и все завороженно смотрели на жемчужную в прозолоть неубывающую пену. – Добрейший отец Антоний, может, вы и на это возразите?

– Ах, если бы всякий разговор, что заводится в нашем доме, как заводится по углам плесень или мороз, – был правдой.

– Святой отец! Вы не верите, что государь спасся?! – Казалось, Марина Юрьевна тотчас расплачется.

– Я призываю всех и вас, ваше величество, набраться терпения. Бог не оставит нас. Бог вознаградит мужественных и кротких. Тяжело и больно слыть упрямцем. О государыня! Для меня нет более драгоценного сосуда, чем сосуд вашей жизни, ибо, наполнен до краев превосходной чуткой жизнью, он, не в пример этой чаше, каждой пролитой каплей обжигает и ранит меня, не умеющего защитить ваше величество от неумолимой судьбы. Я – молюсь, ваше величество! Я молюсь!

Глаза Марины Юрьевны наполнились слезами, но она смеялась.

– Спасибо! Спасибо, святой отец! – И остановила взгляд на Бенедикте Ансерыне.

Монах вдруг прочитал на латыни стихи:

Здесь закопан одер, работяга послушный.

Загонял его до смерти возчик бездушный.

Злой и юный к годам состраданья не знает.

Плохо старцам, коль ими юнцы понукают.

Стихи были неуместные. Антоний, грохнув чарой по столу, вдруг запел:

О милая, милая, милая, милая Родина.

Я листочек с дерева твоего,

Унесенный бурей.

Я летел, безумный, наслаждаясь

Полетом,

Чужою, чужою, чужою, чужою красой,

И вот я – один-одинешенек.

Я искал, безумный, и нашел тоску.

Бездонную бочку тоски.

Сколько бы я ни пил —

Напитка не убывает.

Нет тебя милее,

Милая, милая, милая, милая Родина.

– Родина?! – Иоанн-Фаддей улыбнулся, как всегда, уверенно, все зная наперед, и нежданно для себя выказал растерянность. – Я родился в Испании, я жил в Риме, я жил в Кракове. Я ныне в России, но имею послание руководящих мною нести послушание в Персии… Родина – как детство. Прекрасно, но очень далеко. – Мне понятны чувства отца Бенедикта, – поддержала беседу Марина Юрьевна. – Но я должна признать, что моя судьба имеет сходство с судьбой отца Иоанна-Фаддея: им руководит Рим, а мною – Небо. Я – чужестранка – государыня всея Руси. Моя жизнь на Родине, милой Родине, была только приуготовлением к служению великой земле, чужому, но великому народу. – А моя родина там, где моя королева, – изумив всех, прошелестел сухими, мертвеющими губами Бенедикт. Марина Юрьевна восторженно вспорхнула и поцеловала монаха.

– Благодарю вас, святые отцы. Близится первый час нового года! Помолитесь за всех нас.

Ей не терпелось остаться одной, чтобы уловить пророческие дуновения новорожденного Завтра. Увядшие минуты дряхлого старого года ничего уже не обещали, ни лучшего, ни худшего. Но за ними, за безвкусными, бесцветными, ложившимися на порог перед закрытой дверью, за которой первое мгновение всех надежд на надежду…

Марина смотрела на стрелки часов. Вот уже слились. Вот большая – дрогнула…

Марине показалось, что в комнате сквозняк. Дрожа, леденея пальцами, постукивая зубами, погасила свечи, кроме одной.

Достала из походного ларца сулею с драгоценным заморским вином, не налила, капнула на донышко своей, в виде кувшинки, чарочки. Прикоснулась к вину губами, растворяя себя в стихии нежного и пронзительного.

О капля вина! Ты способна наполнить человека до краев, потому что в тебе не память о жизни, а жизнь.

Марина Юрьевна засмеялась и языком, сложенным трубочкой, стрельнула по-змеиному в золотое донце.

Погружаясь в пучины наслаждения, закрыла глаза и внутренним взором вызвала трон Дмитрия – дивное сооружение из чистого золота, называемое у русских престолом. И засиял он перед нею, и осматривала она его, словно искала что-то. Высотою трон был в четыре локтя, покрыт сверху четырьмя скрещенными щитами, над которыми на золотом куполе грозно щерился клювом, когтями и вздыбленными перьями золотой двуглавый орел. Со щитов над пилястрами свешивались с обеих сторон престола жемчужные кисти с вплетенными нитями алмазов и яхонтов. Это было похоже на белопенную струю водопада, исторгающего радугу. Кисти из серебра ниспадали на грифонов. Грифоны, поднявшись на задние лапы, поддерживали щиты и купол. Сами грифоны опирались лапами на серебряных львов, которые если и были меньше, чем настоящие львы, так не потому, что не хватило серебра, но чтобы не заслонить царственного первенства у сидящего на престоле. Передними лапами львы держали золотые подсвечники, освещая и престол, и шесть ступеней к нему, покрытых золотой парчой.

Марина Юрьевна вызывала в себе видение престола перед каждым своим погружением в счастливое минувшее.

Сегодня, в первый час нового, 1608 года, она переживала день 3 января 1606 года, когда от Дмитрия прибыл Ян Бучинский с настойчивым требованием отправляться в Москву… Дабы разжечь охоту к путешествию, Дмитрий прислал отцу триста тысяч серебром, а ее брату Станиславу – пятьдесят…

В дверь постучали нерешительно, но и нетерпеливо. Кто-то из своих. Запыхавшись, вошла фрейлина Барбара Казановская.

– Ваше величество! Марина! Милая наша королева! Скорее пойдемте смотреть на луну. Луна являет чудо. Все наши на улице. Все в волнении. Все признают, что это добрый знак.

12

В ту ночь земля была из золотисто-белого, из веселого серебра. Луна, наклоня лик, сияла простодушием, и всем было видно, что она еле сдерживается поведать всему миру о своей детской счастливой тайне. Три цветные, яркие, как при солнце, радуги окружали полный, превосходной округлости диск.

– Луна, Марина Юрьевна, сегодня про вашу царскую честь! – сказал государыне стрелец из караула.

Стрелец был чернобров, русобород. Так хорош статью, что Марина Юрьевна нечаянно вздохнула.

– Какие новости в белом свете? – спросила она стрельца тихонько.

– Петрашку, говорят, в Москве повесили.

– Кто это?! – Марина Юрьевна, чтоб выглядеть православной, перекрестилась.

– Тот, что царевичем себя называл, сыном царя Федора. Он в Туле с Болотниковым сидел.

– А с Болотниковым что?

– Да что? В тюрьме, чай, в цепях, – и, как заговорщик, понизил голос: – Есть и для вас весточка. Самых болезных из ваших, чтоб ненароком не заразить ваше величество, велено в Архангельск отослать.

– Дева Мария! – отшатнулась царица. – Да кто же между нашими здоровый? Все хворы! Архангельск – это же на Белом море! С архангелами хорошо только в небе.

– Может, и обойдется! – утешил стрелец. – В Москве то одно надумают, то другое, а остается все по-прежнему. Чай, не Иван Васильевич в государях.

Стрелец отошел, но Марина Юрьевна его окликнула.

– Мой Дмитрий Иоаннович любил в снежки играть. Скажи стрельцам, пусть потешатся.

– Мороз большой, ваше величество! – Стрелец руками развел. – На морозе снежка не скатаешь. Вот придет Масленица, снег отволгнет, коль тепло будет, тогда за милую душу, потешим.

Марина Юрьевна взяла снега, помяла варежками, пустила в стрельца, но снег рассыпался в воздухе алмазной пылью. И похолодела. О неверная память! Вспоминая трон Дмитрия, забыла о топазе. Ведь был топаз под орлом. Огромный топаз, величиной с придорожный камень. Наверняка превосходил ценой алмазы и жемчуг.

Уже дома, у печи, счастливая от превосходной красоты ночи, от бодрости всех домашних, подумала: «Столько было драгоценностей!»

И снова мысли стремниной.

«Остался ли в сердце, в печени или где там еще хоть какой-то добрый след от того обладания? Была царицей, была первой дамой среди поляков, русских и множества народов. Но где он, кристалл этого первенства?»

Желала вот сию же минуту быть со стрельцом, ласковым, могучим. Он – раб. А она, царица, и над рабом не вольна… А весь ужас в том, что она – царица, обладавшая превосходнейшими сокровищами мира, – желает раба. Чем больше клокочет гордость, тем ненасытней рабское желание…

Расплакалась.

Марина Юрьевна стояла над рекою Которослью. Стрельцы открыли для нее калитку и сами попрятались, чтоб не мешать царице. Марина Юрьевна вышла с Барбарой Казановской, любовалась розовым небом. С береговых круч катались на санках детишки. Девочки выбирали пологие склоны, чтобы катиться не очень быстро, но очень долго, чуть ли не до другого берега. Мальчикам нравилась опасная езда. Они разгоняли санки, падали на них и круто летели вниз, целя на выступ. Выступ бросал их санки в воздух, и не всякий справлялся со скоростью. Санки – в одну сторону, седоки в другую, но не то было дорого – никто из мальчиков не выбирал легкого пути. Хоть голову сломи, да не трусь.

– Наши рыцари уверяют, что много смелее русских, – сказала Марина Юрьевна фрейлине. – Вон тот, самый маленький! Я считала – он двенадцать раз упал. И опять лезет в гору, чтобы упасть в тринадцатый.

– А я на женщин смотрю, – призналась Барбара, показывая на прорубь, где местные хозяйки черпали воду и несли деревянные тяжелые ведра на коромыслах. – Как они ходят! Загляденье. И все хороши собой. Все!

– Мир не знает русских. – Странная улыбка кривила Марине Юрьевне ее тонкие, посиневшие на морозе губы. – Мы одни могли бы соединить этот дикий русский остров со всем миром, но русские не верят нам.

– Ваше величество, не пора ли домой? Вы озябли!

Марина Юрьевна закрыла рот пуховой рукавичкой и пошла к калитке, стрельцы, постукивая нога о ногу, улыбались царице.

– Но ведь это другие стрельцы! – догадалась Марина Юрьевна. – Не те, что нас охраняли вчера. И, однако, их лица знакомы. Я их всех где-то уже видела.

Марина Юрьевна говорила по-польски, но один из стрельцов понял, о чем речь, и сказал:

– Мы, царица, пришли из Карелии на смену. А с вашим царским величеством мы шли сюда из Москвы, стерегли вас год тому назад.

– Я помню вашу роту! – обрадовалась Марина Юрьевна. – Я помню, вы были добры к нам.

– Мы тебя, царица, жалеем, – сказал стрелец. – Всякое слово твое исполнили бы, да с нас присягу берут, чтоб были до твоего царского величества и до людей твоих – как псы, а мы, однако, люди.

В комнатах Марину Юрьевну нетерпеливо ожидал ясновельможный пан Мнишек.

– Нам сменили охрану! Нужны деньги, чтобы поскорее купить доброе к нам отношение.

– Батюшка, ты считаешь, что платить должна я?

– Но это дело государственное! Ты – государыня, а я – частное лицо.

– Когда у меня выйдут все деньги, тогда я тоже буду частным лицом? Или, может быть, вашей служанкой?

От гнева лицо Марины Юрьевны стало белым: мелочность отца была ей ненавистна.

– Я не дам вам ни полушки! У меня нет дел в этом мире, я – пленница.

– Но дочь моя! Я подготавливаю людей, которые смогут дойти до короля и рассказать о нашем бедственном положении. У меня множество забот и трат.

Марина Юрьевна показала на свою беличью шубку.

– Разденьте меня, разуйте! Я буду ради ваших хитроумных планов сидеть целыми днями возле угарной печи.

Отец поклонился дочери, попятился к двери.

– Не сердись. Не обижайся… От твоих денег – больше удачи… Потому и прошу именно твоих денег.

И тут прибежали с улицы.

– Ваше величество! Ваша милость! На небе знамения!

Дом уже гремел под торопливыми сапогами, все спешили во двор. Под серебряным пологом из облаков, скрывавшим солнце, ходили огромные огненные столбы.

– Марина! – подбежал к дочери пан Мнишек. – Ты видишь?! Небо что-то предвещает. Но кому?! Им, – он указал рукою в сторону стрельцов, – или нам?

Он положил обе руки на грудь, где билось ясновельможное, брызжущее отвагой сердце, и склонил перед небесным знамением величавые свои седины.

Утром Барбара принесла Марине Юрьевне сразу три новости:

– Царь Шуйский послал на императора Дмитрия огромное, многотысячное войско. Но как только это войско покинуло Москву, солдаты возроптали, желая присягнуть их императорскому величеству, стало быть, и вам тоже, ваше величество. Царские воеводы испугались, поспешили отступить к Москве. И все же восемь тысяч добропорядочных воинов покинули нечестивого царя и присягнули государю Дмитрию Иоанновичу… Но это не все, драгоценная моя повелительница. В Астрахань вошло войско, которое взяло город на имя истинного царя. А истинный царь один – ваш коронованный супруг. Шуйский совсем потерял голову, когда он узнал об измене, то хотел сложить свой скипетр, но его клевреты уговорили не оставлять царства. Они-то и настояли, чтобы Шуйский сыграл наконец свадьбу с нареченной своей невестой, с Буйносовой. Говорят, царь оставил все дела, заперся в Кремле и предается любви, ибо супруга его хороша собой, в летах самых юных, тогда как сам Шуйский глубокий старец.

– Я тоже хочу любви! – сказала Марина Юрьевна. – Если вы не найдете мне стрельца, о котором я вам говорила, я – умру. Я – императрица, но я не имею даже той малости, которая доступна любой бабе, таскающей воду на коромыслах! – Марина Юрьевна ударила рукой по столу и ударяла все сильней и сильней. – Мой супруг застрял в снегах. Чтобы вызволить нас из Ярославля, достаточно одного полка, но он даже письма мне не прислал! У него в постели снова какая-нибудь Ксения, Матрена, Фекла!

И сделала знак, чтоб ее оставили одну.

13

Кровь шумела в ушах, сердце падало, да так, что Марина Юрьевна тихонечко ойкала. Боясь за свое сердце, она стиснула груди руками и с ужасом ощутила, что все в ней недвижимо. Слезы, которые должны были хлынуть, не пролились, расплетенные волосы не рассыпались, сама жизнь, кончившаяся уж два года тому назад, не убывала, но ее и не было.

По календарю Минувшего она была на дороге к Москве.

Сегодня для нее существовал день 16 апреля, когда после Минска десять дней ожидали в Орше переправы через весенний бушующий Днепр, который снес мосты. Марина Юрьевна попыталась воссоздать в себе реку, паромы, на которых перебирался с берега на берег ее огромный поезд… Поезд действительно был внушительный. Ее свита, свита отца, брата, дяди – красноставского старосты, его сына – лукомского старосты, князя Константина Вишневецкого и прочих, прочих: 1969 человек при 1961 лошади… Марина Юрьевна спохватилась, она – перечисляла не видя. Картины не шли в голову. Тогда она властно перелистнула листы календаря, и, живая, до ощущения дыхания, явилась ей – ночь с Дмитрием, в женском кремлевском монастыре. Греховная, грубая, почти скотская. Ах, какой он был скот в любви, царственный Дмитрий Иоаннович! Весь случившийся с нею ужас и стыд стали для нее самым сокровенным воспоминанием о незабвенном, лучшем из лучших, о государе, о любовнике ее, о вздыхателе. Царь не царь, да увенчан в священном Успенском соборе. И кто бы он ни был, он был! И есть! Слава богу, есть!

Вечером Марина Юрьевна снова выходила за калитку глядеть на Которосль. Ко-то-росль! Чудились родные звуки родного языка, завораживали женщины, ходившие по воду. Марина Юрьевна невольно поводила станом, покачивала бедрами, пытаясь уловить величавую, воистине лебединую красоту движений русских простушек баб. Кажется, они по воду шествовали не ради воды, а чтобы пройтись под взглядами случившихся зрителей, чтоб у глядельщика ноги к тропке приморозило, чтоб от розовых губ, от алых щек запела бы кровь, заходила по жилам не хуже, чем весной, от весенней воды, смывающей плотины и запруды.

Над избами за рекой подымались белые прямые дымы. Небо быстро синело, и Марина Юрьевна уже искала звездочку. Но вдруг на главном дворе поднялся гвалт. Тотчас стрельцы вежливо показались царице, молчаливо приглашая за изгородь.

Бучу поднял кузнец пан Струсь. Ходил на базар продавать и покупать, да и схватился с ярославским коновалом из Коровницкой слободы, что за Которослью.

Коновал уличил Струся в мошенничестве, дескать, подковы его из пережженного железа. Железо и впрямь было самое скверное, но другого у пана Струся не было. Он очень старался из худого сделать хорошее. Ему как раз и нужно было новехонькое железо для своих польских коней. Ужасно возмутясь, что русский коновал оказался совсем не дураком, пан Струсь в сердцах пообещал своему обличителю:

– Царь Дмитрий идет и со дня на день будет на престоле. Вот тогда мы вашему царю Шуйскому воткнем в зад кол и не пожалеем колов для его бояр! А всех дураков, защищавших из корысти и по дурости злодея Шуйского, – четвертуем, чтоб излечить русских от их скудоумия, от врожденного предательства!

Базар всполошился, возроптал. Струся кинулись ловить, но он был роста огромного, силы невероятной. Когда ему загородили путь, он поднял в воздух сани и бросил на изумленных ярославцев.

Теперь все обиженные пришли требовать выдачи кузнеца на справу и расправу.

Пришлось закрыть ворота. Ярославцев было много, стрельцов мало. Шляхтичи явились к Юрию Мнишку за оружием. Царь Шуйский позволил шляхтичам не сдавать сабли и кинжалы властям, но, чтобы предотвратить кровавые столкновения между русскими и поляками, повелел держать оружие под замком, ключи от которого хранились у сандомирского воеводы под его полную ответственность.

Юрий Мнишек, слыша угрозы за тыном своего двора, был готов исполнить просьбы шляхтичей, но к осажденным на выручку подошел с конным отрядом воевода Ярославля князь Федор Борятинский.

С польской стороны к народу вышел Станислав Мнишек, просил прощения за безобразия кузнеца, обещал наказать виноватого плетьми и тюрьмой.

Ярославцы сердились, но ослушаться своего воеводу не посмели. Пан Струсь уцелел. Его посадили в чулан на цепь, позвали стрельцов, удостоверили, что возмутитель покоя наказан. Однако ночью в доме шло буйное веселье. Шляхтичи в очередь шли в чулан, пили со Струсем, пели, хаяли русское, славили польское.

А от Борятинского наутро прислали три воза рыбы: кушайте ради дружества. Вот вам осетры, стерлядка, судаки, для ушицы сладкая мелочь – язи, ерши, щучки, подлещики, голавлики…

14

Марина Юрьевна могла заснуть только днем, ночью в постели металась, часами сидела перед замерзшим окном. Желание было таким нестерпимым, что она даже на отца не могла смотреть: глаза блудили, стыднее некуда.

Поутру, поднявшись с постели, она снова ложилась поверх кружевного покрывала и выдавливала из памяти видения ночей, проведенных с Дмитрием.

Барбара Казановская, спасая повелительницу, проявила замечательную сметливость и сноровку. Начальнику караула шепнули о непростой болезни царицы, о тоске-сухоте. Стрелецкий начальник, всполошась, рассказал о болезни Марины Юрьевны жене, жена побежала к соседке, соседка к соседке, и наконец было указано на сильную знахарку в Толчковской слободе. В этой слободе толкли кору для дубильного дела. Тот, кто дружен с лесом, с деревом, – себе на уме, из слобожан многие знали тайное слово.

Знахарку из самых сильных привез на польский двор ухарь ямщик. Ямщика повели в людскую, а оттуда Барбара доставила его в покои царицы. Уговор с ним у Барбары был строгий: госпожа за стол пригласит – пей и ешь, в постель положит – ублажай, но маски с лица госпожи не снимать, ни о чем не спрашивать, недовольства не выказывать.

Знахарку Барбара сама приняла. А «ямщиком» был чернобровый стрелец. Как увидел он алые губки под бархатной черной маской, да кожу белую, да волосы волной – так обо всем и догадался. Юная дева, однако, помертвела перед ним, и, даже не поглядев на стол, на яства и вина, взял он красавицу на руки, отнес в постель, а что дальше делать, усомнился. Тихо царственная лежит, как неживая. Уйти, не уйти? Да ведь не для того зван. Посомневался, посомневался, а из-под маски глаза так и тянутся к нему, так и молят…

Пожалел стрелец таинственную просительницу, как мог, пожалел. И так его дева целовала, так его гладила, что и не ушел бы он от нее, но стукнули в дверь.

Стрелец – человек военный, мигом собрался, на постель не оглядываясь, оберегая полюбовницу свою потаенную от своего нечаянного нескромного взгляда. А она сама из постели выпрыгнула, как есть ни в чем! Налила вина пресладчайшего в серебряные чары. Одну чару поднесла, другую сама пригубила. Он-то не стал уж церемониться, до дна хватил. И она ту чару за пояс ему положила. Тут еще раз стукнули. Махнула ему полюбовница белой ручкой, и пошел он за дверь, а там его в людскую, в тулуп, во двор. Сани уж запряжены, знахарка в санях пресердитая. – Где тебя носит, мужик? Заспался, что ли?

– Да заспался.

– Ну так поехали!

– А чего стоять? Поехали.

Отворились перед санями ворота и затворились.

А Марина Юрьевна весь вечер песенки пела… Тут пожаловал к ней сандомирский воевода, загадочный, как сфинкс.

– Шубу надень, доченька! Хочу тебе кое-что показать на дворе.

Марина Юрьевна встревожилась, глянула на Барбару, но та – сама безмятежность.

Вышли на задний двор. Комнатный слуга воеводы, размотав холстину, поставил перед паном Мнишком снегоступы! Пан Мнишек надел их и пошел по снегу, по сугробам, нисколько не проваливаясь.

– Поняла? – спросил пан Мнишек, сверкая глазами.

– Нет, батюшка.

– О женский ум! – Отец возвел глаза к небу. – Добудем снегоступы для каждого из нас и можем уйти в леса.

– В леса?! – удивилась Марина Юрьевна.

– В леса, в поля! В Речь Посполитую!

Марина Юрьевна согласно кивнула головкой, и поспешила к себе, и хохотала в покоях своих, да так, что и строгая Барбара Казановская рассмеялась.

15

10 марта 1608 года в Ярославль привезли казака Ивана Исаевича Болотникова.

Марина Юрьевна посылала Барбару смотреть казака, и Барбара рассказывала о нем с подробностями:

– Человек он статный и очень большой. В плечах широк непомерно, лицом груб, взглядом хмур. Один из русских спросил его: «Говорят, ты своего повара повесил на тульской стене. Пошто такая лютость?» – «Потому и повесил, что хотел отравить меня», – ответил любопытному Болотников. «А отчего ты ходишь без цепей, как свободный человек, как любой из нас?» – спросили казака. Болотников вскипел и закричал на толпу: «Я сам вас скоро буду заковывать и обшивать медвежьими шкурами!» У него не было ни сабли, ни палки, но он так страшно сказал это, что люди поспешили разойтись, чтоб он их не запомнил.

Болотникова везли в ссылку в Каргополь, самое надежное место в России, – вотчины князя Скопина-Шуйского.

Через день, как проследовал в ссылку Болотников, сандомирский воевода устроил в доме большой пир, на который пригласил обоих приставов, смотревших за поляками. Приставы были куплены с потрохами, угодничали. Один из них сказал пану Мнишку:

– Близится время вашей радости.

Другого спросили о верблюдах, вдруг появившихся в Ярославле:

– Откуда на Севере верблюды? Куда их ведут?

– Верблюды из Сибирского царства, – отвечал пристав. – А отведут все туда же, в Москву. Хотят напускать на вашу конницу, когда царь Дмитрий придет, чтоб кони пугались.

Не ради приставов устраивал пир великомудрый сандомирский воевода. Польский двор был охвачен волнением и тревогой. Ходили слухи: князь Борятинский получил из Москвы приказ взять у пана Мнишка семьдесят человек и отправить в Вологду. Видимо, четыре сотни опытных воинов, жившие в Ярославле одним домом, тревожили царя Шуйского.

Все, что было хмельного в доме, перелилось в глотки гостей – приставов, детей боярских, стрельцов. За ночь прокис и пропах блевотиной самый чистый дом в Ярославле, как считали поляки. Бахус помог ясновельможному пану Мнишку отправить на двух санях в крестьянском платье восьмерых шляхтичей. Убыли из Ярославля по Ростовской дороге. Все восемь безупречно отважные, был среди них особо доверенный человек царицы Ян Бельчинский. Марина Юрьевна наказала ему разыскать мужа и удостовериться: он или не он. И, если он, Бельчинскому велено было сказать государю: «В Ярославле государыню Марину Юрьевну жалеют и любят. Пусть поспешит в Ярославль. На Москву идти надо с Севера. Сила Москвы в ее Севере. Отнять Север – все равно что срезать розу с ветки».

16

В эти же мартовские дни из-под Орла посылал своего человека к королю Сигизмунду их царское величество Дмитрий Иоаннович. В посланники был избран Арнульф Калиский, родом иудей. Арнульф пришел с отрядом Ивана Мартыновича Заруцкого, который взял его к себе за искусство приготовлять блюда, которые подают в Вавеле. Хвастая поваром, Заруцкий пригласил Дмитрия Иоанновича на гуся, сваренного в сладком вине, с шафраном, с восточными специями.

Гуся вынес сам Арнульф. Тут они посмотрели друг другу в глаза, царь и повар. Два сияния, как две молнии, скрестились и родили свет, который идет из глубины веков и уходит в века. Зазвенели в их душах струны Давидовой Псалтыри, и, словно колонны, подпирающие небо, поднялись, сверкая очами, Авраам, Иов, Иосиф, Моисей, Иисус Навин, Давид и Соломон! Не слова приводят человека к человеку, но глаза. Уже через неделю после сладкого гуся отправился Арнульф Калиский в Краков, имея «полное полномочие для переговоров во всех делах с Речью Посполитой, в военных и в коммерческих». Лжедмитрий обещал Сигизмунду пятьсот тысяч золотых ежегодно!.. И Сигизмунд Арнульфа принял, выслушал. Ответа, однако, не последовало, а был отдан приказ задержать посла и посольство…

Короля одолевали конфедераты. Он предпочел вести дело с Шуйским, нежели с человеком без роду-племени, несомненно бесчестным, ничем не владеющим, плывущим по ветрам, которые вздували авантюристы: Роман Рожинский, Адам Вишневецкий, Юрий Мнишек со сворою родственников…

Страшно было королю в Кракове, в Вавеле. Проснувшись, не знал, чем владеет, ложась спать – сомневался, владеет ли он чем-либо.

17

И в Москве было страшно. Москву одолели слухи. Некоему человеку был пророческий сон. Вот стоит он на холме, на белой на женской груди, и на том холме, на той белой женской груди, – сам-де собор Успенский. И вот сошла с черного неба звезда и, войдя через Царские врата, озарила храм светом великим, чудным, и в том свету явился Иисус Христос, а стены храма заговорили, ужасая каменными словесами: «О московский лукавый народ! Ты есть новый Израиль, и дела твои подобны делам Иудиным: на словах одно – на деле иное, на груди крест – в груди же святотатство. Всяк от малого до старого сквернословит, бороды мужчин бриты и стрижены, всякий чужой обычай – лучше своего. Нет истины ни в царе, ни в патриархе, ни в церковном чине, ни в целом народе. Правда – в тюрьме и на плахе, ложь – за столами, ухоженная, наряженная. Посему – царю и патриарху за их немочь духовную будет казнь. Всему же царству Русскому – истребление и погибель».

Сие видение на исповеди поведал благовещенскому протопопу некий человек, заклявший протопопа Господом не называть царю его имени.

Царица Марья Петровна, прослышав про тот вещий сон, плакала.

Государь же Василий Иванович ни страха, ни гнева не выказал. Не чужие сны его заботили, но казна. Дабы одолеть ее печальную пустоту, повелел он вынести на московский торг все царские, все царицыны старые вещи, всю рухлядь – меховую, парчовую, сапоги, чеботы, шапки, рукавицы. Кто хочет в царском платье хаживать – плати!

Многие пришли на небывалый торг и брали рухлядь, прибавляя цену, вдвое и втрое, по грехам своим. Ибо государство впадало в нищету.

Спросил Василий Иванович деньги с монастырей, и монастыри дали ему не отказывая.

На те деньги собрал Василий Иванович войско. Весна скатывала в Москву-реку, в Оку-реку, в Волгу-реку обильные от больших снегов воды, земля выступала из-под воды, просыхала, и чем больше становилось земли, тем меньше оставалось времени до прихода к Москве Самозванца. Не плох был царь. Не хуже других, но от рока не улететь, не зарыться.

Когда войско выходило из стен Москвы, направляясь к Волхову, чтобы остановить Самозванца, ударили колокола, и у самого большого, у самого громогласного кремлевского колокола отвалился язык, колокол стал нем. Не гул, но вихрь вылетел из его огромного чрева. Немой, крутящийся вихрь.

18

Стрелецкий полк окружил польский двор. Отсчитал семьдесят человек, увели. Приставы напускали на себя строгий вид: «Это вам наказание за побег восьмерых. Мы к вам сердечно, а вы к нам как сатаны».

Почему понадобилось уводить семьдесят, а не сто, не двести? Куда увели? В Архангельск? В Сибирь? Нигде потом не сыскали этих несчастных, ни один не объявился. Под лед пустили? То было модно при царе Шуйском. Любимец купцов, по-купечески жил: все грязные, все стыдные концы – под белый снег, под прозрачный лед в черную воду! Русские реки далеко текут, или в Волгу, или в студеное море.

На Пасху, 6 апреля, разлилась Которосль.

14 апреля сокрушила льды Волга. Почернела, вздулась, понесла ледяное месиво мимо города, сотрясая и круша берега.

Польский двор затопила полая вода, да еще и созорничала, дрова унесла. Дом охолодал, помертвел.

Та же полая вода преградила путь вестям и слухам. Последнее, что дошло до Марины Юрьевны: войско Шуйского под Волховом, войско их императорского величества в Орле.

Сон упирался, не уходил, но топоры тюкали, тюкали…

– Что это за дятлы?! – выскочила из постели Марина Юрьевна, свирепая, как рысь.

– Их милость пан Мнишек приказал лодки строить, – объяснила фрейлина.

– По двору плавать? По Которосли? Или бежать по Волге в Каспийское море, из которого ходу никуда, кроме как к падишаху Аббасу, пану – в рабы, пани – в гарем?

Одевшись, Марина Юрьевна послала за братом.

– Станислав, у меня мигрень от верфи в сенях.

– Марина! – рассмеялся брат. – Ты отца, что ли, не знаешь? Сегодня первая лодка обязательно будет готова, опробована. И она обязательно или утонет, или рассыплется.

– Не лучше ли нам всем улететь?

– Марина, упаси тебя боже навести отца на эту мысль. Он тотчас купит все перо в Ярославле, нам и на хлеб не останется.

Марина Юрьевна махнула рукой, злость сошла с нее.

– У тебя тепло, – сказал брат, – а мы ужасно мерзнем… На лодке, кстати, можно вылавливать дрова.

– Новости какие-нибудь есть?

– Нет новостей, Марина. Сама видишь, власти о нас словно забыли. К худу ли, к добру ли…

Марина Юрьевна вдруг посмотрела брату в глаза.

– Ты веришь, что тот, кто под Орлом, – Он?

Брат вспыхнул, заморгал.

– Марина! Я… Я верю… Как можно не верить, если… если Шуйский собирает войска, если… в этом войске множество перебежчиков. Астрахань присягнула, Орел…

– Это не Он, – сказала Марина Юрьевна, сама не зная почему, и резко, капризно закричала: – Пусть отец прекратит этот стук! Гроб, что ли, всем нам сколачивает?!

Схватила со стола глиняный кувшин, ударила о печь. В кувшине было молоко, которым Марина Юрьевна умывалась.

Убирать осколки, подтирать лужу пришла служанка из русских. Платок, как крыша, закрывал ей лицо. Глядела в пол, делала свое дело быстро, беззвучно.

– Ты знаешь, где ты и кто я? – спросила Марина Юрьевна бабу.

Баба распрямилась, отвела платок с глаз, смотрела на царицу с любопытством, но без подобострастия.

– Кто? Кто я?

– Говорят, царица. Соломенная вдовушка.

– Как это – соломенная?

– Да ведь замужем, чай, не пожила.

– Не пожила, – согласилась Марина Юрьевна.

У русской были красивые серые глаза, лицо строгое.

– Ты какого звания?

– Никакого. В слободе живу. Мой муж рыбак.

– Расскажи, что говорят ваши люди обо мне.

– Иные жалеют.

– Не все?

– Не все.

– Отчего так? Разве не горька моя судьба?

– Горька-то горька, – согласилась баба.

– А чем же я не угодила?

– Поляков своих навела!

– Я никому никакого худа не сделала. Я желаю русским людям одного добра. Будь в Москве, я бы заступалась за русских женщин.

– А чего за нас заступаться?

– Но вас мужья бьют. Жестоко бьют! Я знаю.

– Побьют – пожалеют.

– Значит, ты не печалишься, что я не царица?

Женщина бросила тряпку в ведро, отерла руки о подол. – Не печалюсь. Была бы ты царицей в Польше, ну и господь с тобой.

Ярость клокотала в груди Марины Юрьевны.

– Всем скажи! Всем, кого встретишь. Я есть русская государыня. Моя голова короной венчана. Бог корону на голову возлагает. Бог! Кто против царей, тот против Бога! – Топнула ножкой. – Кланяйся! Кланяйся государыне своей!

Баба, не меняя участливого выражения лица, опустилась на колени, поклонилась, поднялась.

– Так ли? Еще надо ли?

– Ступай! – крикнула Марина Юрьевна. – Ступай прочь с глаз моих!

– Не прогневайся, царица! – сказала тихо русская. – Мы ведь все дуры неученые. Не прогневайся.

Топоры все тюкали, тюкали. Марина Юрьевна вышла поглядеть, скоро ли конец работе. В сенцах вокруг то ли ларя, то ли лохани копошилось не менее двадцати человек. Лица у всех озабоченные, но отрешенные. Увидели царицу, прекратили работу, почтительно потупились.

– Как же вы это вынесете во двор? – спросила Марина Юрьевна. – Или стену будете разбирать?

Все воззрились на государыню, на дело рук своих, ума своего. Хохот грянул так дружно, так весело, что, кажется, крыша над домом подскочила.

Работа была прекращена, корабль разобран и отправлен в печи.

Марина Юрьевна все еще веселилась, когда к ней пришли ее бернардинцы.

– Ваше величество, только что скончался святой отец Бенедикт Ансерын.

– Уж не наш ли смех его убил?! – ужаснулась Марина Юрьевна.

– О нет, ваше величество! Его убили тоска и Россия.

Вечером резко спала вода. Люди вышли во двор.

В ясном апрельском небе луна наливалась северным ледяным светом и вдруг у всех на глазах… растаяла.

Искали облака и не находили, но и луны не было!

– В небесах чудо за чудом, а жизнь наша никак не меняется, – сказала раздраженно Марина Юрьевна и удалилась в свои покои.

Она устроилась у печи и пожелала остаться в комнате одна, без свечей.

Язычки огня бежали по поленьям, и это было похоже на скачущих всадников, на герцы.

Вдруг Марина Юрьевна почувствовала, что ее взяли за левую руку и пощекотали ей ладонь. Она обмерла. Ведь никого рядом не было.

Домовой?

Русский домовой?

«Стало быть, я русская? Как же не русская, если русский домовой признал?»

Радостно встрепенулась, ударила в ладоши, позвонила в колокольчик, созывая фрейлин. Света, улыбок, польского умного, блестящего общества!

О домовом же – никому!

В конце мая до Ярославля дошел слух: в Москве дважды за один день сотрясалась земля.

Соглядатаи Мнишка приметили: в ярославских церквах народу прибыло. Русская земля – земля прочная, попусту трястись не станет, а коли она, твердыня Господня, поколебалась, младенцу понятно – грядет Страшный суд.

Через малое время известие не менее невероятное пристав Иоаким шепнул:

– Царь Шуйский приказал: сандомирского воеводу, и дочь его, и сына, и брата, и сына брата, и всех родственников, всех высокородных, почтенных людей везти на границу, пусть идут по своим домам.

– Ай да земли трясение! – радовался старый Мнишек. – Вот чудо так чудо! А мы все на небо глядим, на луну!

Однако на дворе все тот же Ярославль, и на другой день, и на третий…

Вдруг в полдень литавры, трубы, народ побежал к Спасскому монастырю, с горы глядеть, кто приехал.

А приехали польские послы Гонсевский и Олесницкий, задержанные в Москве еще со времени убиения царя Дмитрия Иоанновича, ныне же отпущенные в Польшу. От короля Сигизмунда на смену старому посольству говорить о мире приехали посланники пан Витовский и князь Друцкой-Соколинский. Слух пристава Иоакима оказался чистой правдой.

Горе и радость обуяли польский дом. С Мнишком уезжало сто десять человек. Москали не были так широки, чтоб отпустить всех. Двести человек оставались в заложниках, а с ними надежда, что им тоже выйдет воля, не от Шуйского, так от царя Дмитрия. Царь Дмитрий побил воевод Шуйского под Волховом, взял обоз, пушки, знамена… Поставил телеги в шестнадцать рядов и как пошел, так недружное московское войско и рассыпалось, будто мешок гороха.

То говорилось всем, а избранным на ушко иное: не крепки москали совестью, изменой добыта победа. Перебежчик Ванька Лихарев показал дорогу, по которой увозили пушки… Но для русских хуже перебежчиков их собственные воеводы. В первый день москали устояли, побили Рудского, Велигловского, а на другой день царев брат Дмитрий Шуйский решил пушки спасать. Пушки увезли с поля, увезли и отвагу. Слава победы досталась Рожинскому. Да и впрямь молодец, коли нагнал страха на царедворцев Шуйского.

Послы не без восторга рассказывали и о царе Дмитрии. К их величеству после боя шляхта явилась деньги требовать. А их величество засмеялся и обе руки войску подал:

– Я не могу царствовать в России без вас, достойных быть подножием престола Царя Небесного. Если Бог посадит меня на престол Москвы, я никогда не разлучусь с вами, поляки. Вот мое крепкое царское слово перед Богом и перед вами: в одном городе будет у меня поляк, в другом – русский. Верните мне мой престол. Хочу, чтобы все золото и все серебро, какое есть в России, было ваше, я удовольствуюсь одною славой.

19

Тронулись. Плакали оставшиеся. Хмурились, не умея иначе скрыть радости, получившие свободу.

«Серое деревянное русское кружево русского города! Как же оно наскучило! Может, через годы и вспомнится, еще и милым покажется, но теперь огня бы на все это!» Марина Юрьевна покосилась на Барбару Казановскую, та ехала зажмурив глаза.

– Что с тобой? – спросила царица.

– Боюсь проснуться в постели на соломе.

– Тогда не открывай глаз. Русские могут передумать…

И сама закрыла глаза. Бог с ними, с Волгой, с Которослью, с пригожими стрельцами.

Перед глазами явился иной поезд.

В ее карете у ног сидел глазастый арапчонок, играл с обезьянкой. Она восседала на серебряном золоченом троне, а напротив нее – не пышнозадая громадная Казановская, но княгиня Сохачевская, у которой кровь, кажется, и в самом деле была голубая.

Карета тоже была не из скрипучего дерева, но золоченая, горящая, как солнце, обитая изнутри красным ярким бархатом, с парчовыми подушками в жемчужных узорах.

Впереди кареты триста гайдуков, играющих на флейтах. Перед гайдуками – тысяча первейших в государстве людей. Хоть зубы себе сотрите в бессильной ярости, но ведь шествовали! Прошлого не закопать, не утопить, не сжечь. Шествовали, гордясь, что удостоены чести. У отца был гусарский конвой, родственники ехали на конях в роскошной сбруе: удила золотые, стремена серебряные, седла на ковровых чепраках или на шкурах рысей и барсов.

Отец скакал у дверей кареты на аргамаке, в багряном парчовом кафтане на соболях, шпоры и стремена из литого золота, с бирюзовыми каменьями.

Лакеев на запятках кареты – шестеро, все в изумрудных бархатных кафтанах, в алых суконных плащах, за каретою двести алебардщиков-немцев в изумительно благородных вишнево-фиолетовых кафтанах…

– Мост! – сказала Казановская.

Колеса загремели по деревянному настилу. Доски были белые, свежие. Мост, видимо, навели совсем недавно, река бурлила.

– Последняя вода нашей ссылки под нами, – сказала Марина Юрьевна.

– Я только вчера узнала, – встрепенулась Барбара, – Ярославль, оказывается, отстроен полькой.

– Полькой?!

– Ну да! Город сгорел дотла девятого июля пятьсот тридцать шестого года. Отстроить его повелела государыня Елена Глинская.

Помолчали.

– Вернусь на престол, выстрою Ярославль из камня.

Жесткий кошачий взгляд уперся в Барбару, Барбара не посмела ни улыбнуться, ни дыхания перевести.

– А почему Дмитрий, когда встречал меня тайно, в толпе, чтоб видеть торжество мое, чтоб насладиться этим торжеством, почему он взял с собой одного Шуйского? Почему?

Барбара снова не нашлась, что ответить, но Марина Юрьевна смотрела перед собой, в никуда.

20

У Шуйского мелко тряслась голова, но глазки свои он вдруг открыл. Смотрел так, что все перед ним опускали головы. Одна царица Марья Петровна, кроткая горлица, встречала взгляд мужа ласково, радостно, и царь принимался плакать.

Войска Вора, помыкавшись вокруг Москвы, стали в Тушине.

Рожинский сначала избрал иной план, занял Тайнинское, отрезал Шуйского от спасительного Севера, но скоро понял, что сам он остался без тылов. Московские воеводы, Скопин-Шуйский, Иван Романов, Лыков, Куракин, заняли южные дороги, перехватывая обозы и рассеивая шайки и отряды, спешившие под Москву, на большую поживу.

Вор привык хлеб-соль отведывать. В Козельске его почтили, в Калуге, в Борисове. Можайск только день воевал против «истинного царя». А в Тайнинском иное встретил. В ночь на 24 июня пушкари залили орудия свинцом, позабивали затравки гвоздями и бежали к своим, в Москву. Бежали, да не убежали. Пытали бедных, казнили. Кого на кол, кого саблями посекли.

Нет имен у тех пушкарей, не поминают их в церквах, не тратят на них слов историки… Простые пушкари, не пожелавшие смерти Руси. Из-за этих пушкарей чрезмерная близость к Москве показалась и Вору и Рожинскому опасной. Умолкшие пушки сорвали план обстрелов и приступов.

Обманным маневром – свернули знамена, вспять пошли – хитрые поляки очутились вдруг перед неготовыми к бою царскими воеводами и заняли Тушино.

21

Село Тушино названо по имени хозяина своего. Боярин Тушин получил сельцо в 1536 году, в княжение Василия III. Помирая, завещал дочери, княгине Телятевской. Место было красное, обжитое с давних пор. Еще в 1382 году московский князь Иван Данилович одарил этим селом боярина Родиона Несторовича Квашню за спасение жизни в жестокой сече. Гора, речка Всходня, луговое приволье – приглянулось этакое раменье монахам, которые построили здесь Спасо-Преображенский монастырь.

Заботясь о вечной жизни отца и матушки, детей, родичей, о себе грешной, княгиня Телятевская подарила Тушино монастырю.

О вечность! Люди все прикладываются к косяку каменной двери, прямо поглядеть никак не получается, а что видно искоса? Один свет слепящий, от которого темно.

Вечность у Бога. Бог же за посягательство на тайну свою наказует. Коли света хочется, учителю внемли. Учитель за спиной. Он – наше вчера. Помнить бы всем русским людям хотя бы одно Тушино. Много стыдного пережили предки, а Тушино все же особняком стоит. Тушино – позорный крест России. Крест надо нести, беречь как зеницу ока, дабы не повторилось… Где там! Дедушки наши на валы тушинских окопов как на реликвию глядели. Сама история! И гора была им не гора Квашни, не Тушинская, не монастырская, но Царькова.

Тушино покрыли шатры, будто слетелись птицы с железными когтями, чтобы ранить Русскую землю, чтобы русских людей склевать железными клювами, чтобы размести, развеять пепел русских городов серыми крыльями, что ни взмах – столбы гари да вихри огня.

Снова пришел царь Василий Иванович к провидице Алене. Алена уж совсем усохла, стала махонькая, темная, как кринка, в которой молоко оттапливают.

Увидев царя на пороге землянки своей, всплеснула Алена ручками, тонкими, как ивовые прутики, припала головой к животу его – выше уж не доставала – и заплакала. По нему ли, царю, по России ли, по народу ли нашему пропащему. Не решился Василий Иванович спрашивать, утер старушке слезы, умыл мокрой рукою свое лицо. И вот уж и чудо – перестала голова дрожать, глазки снова стали махонькими, поросячьими. И походка переменилась. Стал бочком ходить, видя впереди и позади. Так неслышно наступал на землю, что стража и та вздрагивала, когда являлся он вдруг будто из-под полу, из-под каменных плит.

Величаво, но с ласковым дружелюбием принял Василий Иванович на очередной встрече польских послов. В те дни это были самые милые, самые нужные люди русскому царю. Не Вор был страшен, но польское войско. Лжецари и лжецаревичи уж на двух руках не умещались: Петр, Август, Лаврентий, Федор, Василий, Симеон, Клемент, Савелий, Гаврилка, Мартынка, Ерошка… Были и совсем уж «быстрые» царьки. «Объявится» да, напустя в штаны, и сбежит той же ночью от подданных своих.

Озорников на Руси всегда было много, но баловать царским именем – Сатане угодить.

За три года русские люди до того издурили друг друга, что полподлости уж принимали за полправды. Эту всенародную мерзость и низость брал в расчет царь Шуйский. Но простак потому и простак, что хитрее его нет никого. Сегодня мы дураки, разбойники, шкуры продажные, соглашались простаки, а завтра все – симеоны столпники, послезавтра – христолюбивые хозяева.

Если трон Шуйского, скособочась, на одной ножке держался, то и под Сигизмундом, королем польским, сиденье было тряское. Поднявший мятеж пан Зебржидовский извинился перед королем 6 июня 1608 года, но у конфедератов тотчас явились другие вожди: Людвиг Понятовский, Януш Радзивилл, Андрей Колуский.

Противники Сигизмунда, явные и тайные, московскую карту держали за козырную. Послы короля это очень хорошо понимали и, желая расположить Шуйского, посылали к гетману Рожинскому, когда тот еще был в Звенигороде, еще только примеривался, с какой стороны подступить к Москве, эмиссара Петра Божковского. Божковский именем короля требовал от подданных его величества покинуть Самозванца, выйти из пределов Московии.

Теперь, перед заключением перемирия сроком на три года и одиннадцать месяцев, к Рожинскому в Тушино для образумления шляхты ездили самые влиятельные из комиссаров посольства Петр Бужинский и Станислав Домарацкий.

Они привезли приглашение от московских властей участвовать в переговорах и быть на подписании перемирия. Пункты договора были деловые, ясные. Речи Посполитой и Московскому царству владеть, чем владеют. Царь и король отказывают в помощи противникам законной власти. Сандомирский воевода пан Юрий Мнишек с дочерью выпроваживаются из России. Нового Самозванца Юрию Мнишку зятем не называть, дочери за него замуж не выдавать, Марине царицею московской – не именоваться, не писаться. Князьям Рожинскому, Вишневецким и другим, без королевского согласия вступившим в службу к злодею, ко второму Лжедмитрию, оставить его и к иным бродягам, которые вздумают называть себя царевичами российскими, не приставать.

Переговоры шли легко.

Послы князь Друцкий-Соколинский и пан Витовский были довольны. Недовольными оказались свои. К Василию Ивановичу приехал племянник Михайла Васильевич Скопин-Шуйский, возмущенный наглостью поляков. Люди князя Рожинского, въезжая в Москву, всякий раз выбирают иную дорогу к Кремлю, высматривают, сколько войск собрано в городе, крепки ли стены…

Царь и воевода говорили с глазу на глаз. И царь обнял своего юного воителя.

– Знаю, Михайла Васильевич! Знаю и вижу все ухищрения послов, тушинцев, про тайные встречи поляков с нашими некрепкими людьми тоже знаю. Многие почитают себя умней царя. – Невесело улыбнулся. – Июль на исходе. Август перетерпим, осенью сброду Рожинского неуютно будет в чистом поле. А там зима. Сами собой разбредутся тепла искать.

Князь стоял опустив голову, полнощекий, как мальчишка, длинные ресницы обиженно дрожали.

– Ты что, Миша?! Уж не обидел ли я тебя ненароком? – совсем по-отцовски спросил царь.

Скопин поднял глаза, но тотчас опустил.

– Скажи-скажи! – стал просить его царь. – Я первый перед тобой извинюсь, коли виновен.

– Упаси тебя Боже, государь… А про обиду – так и впрямь обидно… Василий Иванович! Государь мой! На Ходынке, вдоль реки, – у нас семьдесят тысяч с Иваном Никитичем, да на Ваганькове, в твоих царских полках, тысяч с двадцать пять… В самой Москве, по башням, с пушкарями, с осадными дружинами еще столько же… Чего нам отсиживаться? Пойти и побить.

Вздохнул государь, положил руки на плечи Михайлы Васильевича, на лавку усадил.

– Поостынь, поутихни… – Бородку пощипывал, глазками помаргивал. – Я ведь тоже на поляков ходил. На того Вора, на прежнего. Нас было тысяч восемьдесят, а у них двадцать. Но побили, и жестоко, нас… Еще когда от Болотникова отсиживались, я велел перевести с латинского языка книгу «Устав ратных дел». Без смысла в голове воюем.

– Отчего же без смысла? У нас свой смысл, русский.

– Не хочу я, чтобы русский смысл иноземным был бит… Чем кичимся – дурной силой, медвежьей хитростью? Истинный русский смысл, завещанный праотцами, в ином – перенимай все лучшее, положи перенятое на душу свою, и пусть оно станет частью тебя. Пусть тот, от кого перенял, у тебя своему научится. Таков он – русский смысл. Ни в каком народе нет столько души, как в нас, потому что она ларец драгоценностей.

И заплакал.

– Михайла! Михайла! В том и беда, что русские люди все попортились. Где они, души белые? На всякой червоточина, ржавчина, а то и кровь… Я бы хоть нынче: венец – под одну лавку, державу – под другую… Бог не велит. Пропадет без царя Русь. Мне еще в приход Болотникова открылась горькая сия истина. Неужто, кроме меня, про то не догадываются? Всяк меня готов обидеть. Все горазды! Даже Гермоген злословит… А что без меня сделается – мне и подумать страшно… Ступай к войску, Михайла Васильевич, свет мой драгоценный, десница моя неувядшая! И помни, ради Бога! Нам с тобой надо не перевоевать, а перетерпеть. Будь зорок, умоляю! За чужими смотри и не забывай на своих оглядываться.

22

Знали, хорошо знали – враг на выдумки горазд. И проморгали. Враг даже самых осторожных приучил к себе… Толпа поляков каждый день вступала в Москву, царские люди ехали в Тушино. Тушинские ополченцы из крестьян перекликались с московскими стрельцами. И те и другие грелись на солнце, теряя боязнь. Разговоры шли пресоблазнительные.

Кто он там, главный тушинец, Вор ли, истинный ли царь Дмитрий Иоаннович, но простому народу от него одна только прибыль. Поместья господ, служивших Шуйскому, крестьянам раздал. Где прошел истинный государь – всем воля, всем земля.

…Рожинский поднял войско в последнем часу короткой июльской ночи, подкрались к городу, ударили, когда ни света нет, ни тьмы.

На правом крыле царского войска стояли татары. К ним подобралась конница донских казаков, которых вел атаман Заруцкий. Заруцкий изготовился для атаки, но тут запели молитву муэдзины, и атаман дал время татарам, чтоб, помолясь, успели заснуть сладким утренним сном.

Первым на московские таборы напал конный полк Валавского.

Спросонья, в полутьме, среди пальбы, воплей раненых, бьющихся в ужасе лошадей кинулись, себя не помня. Все огромное войско бежало, бросив обозы, пушки, походные церковки…

Рожинский, торопясь сокрушить московские полки, послал всю конницу, всю пехоту… Гоня бегущих, можно и в Москву войти. И взять.

Царица Марья Петровна разбудила Василия Ивановича в самую полночь.

– Ворохтается во мне, государюшко! Уж так ворохтается!

Василий Иванович перепугался.

Побежал к лампадке, запалил от огонька свечу.

– Дохторов покликать? За Вазмером разве послать?

– Ой, не надо бы, Василий Иванович. Ты прости меня! С непривычки страх напал. Знак дите наше подает.

– Знак? – Василий Иванович погладил Марью Петровну. – Сына мне роди! Царь без наследника – царь не надолго. Значит, и служить ему можно вполдела, вполсилы. Завтра иному придется поклоны отвешивать.

Нежно прикоснулся к подрастающему животу царицы.

– Драгоценна твоя тяжесть! Всему Московскому царству она во спасение.

– Ох ты как! – тихонечко засмеялась Марья Петровна. – Ножками толкается… Может, и не ножками, а как ножками. Ой, шалун! Ой!

И вдруг заснула. Так вот сразу и заснула, радостно улыбаясь.

Василий Иванович набрал воздуха задуть свечу и не посмел. Хорошо ли свечу гасить, когда о ребеночке говорили? Тревожно сделалось. Какой дитя знак подает?

Василий Иванович прочитал молитву, вышел в соседнюю комнату, к спальникам.

– Одеваться! Поедем на Ваганьково. Поглядим, как стережется войско от неприятеля.

Василий Иванович выезжал через Никольские ворота, когда на Ходынке пошла пальба.

Ваганьковское поле, где стояли дворцовые полки, было обведено рвом, и по всему рву стояли пушки.

Пока бегущие, гонимые скатывались в ров, пушкари изготовились. Словно огромный, до небес, огненный бык боднул ужасным лбом польскую да казацкую конницу. Было поле зелено – стало красным. Еще скакали лошади с оторванными головами, еще кричали усатые человечьи головы, кубарем катясь по скользкой от росы мураве, но ужас уже бил крыльями за спинами наступавших.

Гонимые полки строились, а царские давно уже стояли наготове, и теперь пошли и пошли злые за испытанный позор бежавшие полки. Пошли по Ваганькову, по Ходынке, через реку и дальше, до самых Химок.

Здесь уже Рожинский собрал в кулак войско, повернул на москалей их пушки, лучшие в мире пушки.

И снова перекрутился вихрь, помчал, кровавя землю, в обратную сторону, до Ходынки, где и опал, обессилев.

В тот день вечерней зари не было, солнце село в серую мглу. Ему, равнодушному светилу, сделалось нехорошо от вида кровавой земли, от множества трупов людей, лошадей, от ужасной тучи ворон, сетью покрывших небо.

23

Хоронили убитых. Тушинское войско до того поредело, что «истинный» царь решил спать одетым, и возле шатра днем и ночью стояли наготове оседланные кони.

На похороны воинов Лжедмитрий явился с паном Меховецким, своим ближайшим, наитайнейшим советником. Князь Рожинский только глянул на соперника, и ни слова, ни жеста. Бой за Ходынку он объявил победой. Русский обоз и пушки остались за тушинцами. А то, что дорого заплатили, так ведь москалей больше побито.

Никто, правда, не считал, сколько и кого, но все поляки и все казаки «и так знали», что они воюют лучше москалей.

Тризна по убитым нежданно перешла в пиршество встречи. В лагерь явились славные рыцари с гусарами и казаками. Пан Марк Выламовский привел тысячу, Александр Зборовский – тысячу, Андрей Млоцкий две хоругви: роту гусар и роту казаков.

– Мне это нравится, – сказал Лжедмитрий Рожинскому. – Тысяча убыла, две прибыло.

Гетман поглядел на ухмыльнувшегося царя бешеными зелеными глазами и не нашелся что сказать.

Испив чашу за победу, вновь прибывшие командиры, улуча мгновение, попросили его царское величество дать им, не откладывая, аудиенцию в узком кругу. Государь вышел подышать воздухом, пригласив с собою Зборовского, Млоцкого, Выламовского.

– Беседа в лучах вечерней зари, – улыбнулся государь. – Говорите, господа, здесь нас слушает один только Бог. Секретничать под небесами было непривычно, но Зборовский собрался с духом и передал на словах предложение конфедератов заключить союз против короля Сигизмунда.

– Я друг свободы и шляхты! – Вор состроил лицо важное и суровое. – Быть нашему союзу или не быть – от вас же и зависит, господа. Если завтра утром вы добудете мне московский престол, то уже в полдень я отправлю лучшие московские полки на короля.

– Виват! – вскричал Зборовский, и его пылающее лицо понравилось государю.

Когда пир кончился, Марк Выламовский, изображая опьянение, засиделся за столом и, оставшись на минуту наедине с Лжедмитрием, предупредил его:

– Мне известно, конфедераты Понятовский и Высоцкий посылали своих людей к Шуйскому. Они просят его отправить под Смоленск сорок тысяч войска. Сигизмунд намеревается скоро объявиться в этом городе, но войск у него будет вдесятеро меньше… Если Шуйский опередит оказать помощь раньше вашего величества…

– То что будет? – ухмыльнулся Лжедмитрий.

– Я не знаю, что будет, но я знаю, с кем тогда будет шляхта.

Лжедмитрий засмеялся, махнул рукой.

– Откуда у Васьки лишние сорок тысяч! И что они – сорок тысяч москалей – перед четырьмя тысячами шляхты!

– Государь, вам забыли сообщить еще одну замечательную новость, – уже с порога воротился Марк Выламовский. – Староста усвятский Ян Сапега уже в пределах вашей империи.

Лицо «государя» стало вдруг печальным.

– Мне бы радоваться, ибо воинские доблести усвятского старосты хорошо известны, а я в тревоге. То, что хорошо мне, желающему возвратить престол, нехорошо моему народу. Приход каждой хоругви – это новые грабежи и, значит, обнищание моего народа и царства.

Выламовский удивился словам государя: не так-то прост царек!

– Я убежден, ваше величество, – нашелся он с ответом, – Сапега не допустит бессмысленного истребления богатств Московии. У его рода есть личная заинтересованность в скорейшем завершении войны. Прадед Яна Сапеги ясновельможный пан Богдан владел в Смоленской земле Ельней и Опаковом.

– Благодарю тебя, Марк. – У государя потеплел голос. – Я так мало знаю о людях, которые идут ко мне, окружают меня… Яну Сапеге я обязательно напишу.

Взял со стола попавшийся под руку серебряный кубок.

– Дарю!

Выходило – за сообщение о семейных притязаниях Сапеги. Выламовский порозовел, но не стал осложнять себе жизнь, принял подарок.

За письмо к Сапеге Лжедмитрий сел тотчас, завернув на краю стола скатерть.

«Весьма благодарим Вас и, снисходя к Вашему доброжелательству, всегда одинаково неизменному, объявляем Вам свое благоволение и хорошо будем помнить, когда с Божьей помощью воссядем на престоле своих предков, что обязаны щедрой рукой нашей царской Вас наградить. А теперь желаем от Вас, чтобы Вы с отрядом воинов польского народа как можно скорее прибыли в наш лагерь».

Далее государь просил не грабить мирных жителей, не убавлять достояния царства и пускался в обычные для себя обещания. «Как придете к нашему царскому величеству и наши пресветлые царские очи увидите, то мы пожалуем Вас своим царским жалованием, да таким, чего у Вас и на разуме нет».

Утром государь узнал, что у него есть канцлер. Гетман Рожинский не потерпел секретов, которые завелись у Лжедмитрия с новыми командирами, и возвел в канцлеры Валавского. Первое, что сделал Валавский, – напомнил государю, что он государь православный. Лжедмитрий спохватился и поехал в Спасо-Преображенский монастырь на обедню. В тот день поминали преподобного Антония Римлянина, новгородского чудотворца. Лжедмитрий хоть и позавтракал, но кто же знал об этом, кроме своих. Захотелось удивить русский люд смиренностью. Последним встал в очередь приобщающихся Святых Тайн. У священника рука дрожала, когда подносил к государевым губам ложку с вином – кровью Господа.

Вышел из храма – на паперти канцлер ждет.

– Ваша супруга, великий государь, покинула Ярославль и следует к границе.

Лицо Лжедмитрия сделалось белым, капли пота повисли с надбровий.

– Мне понятна радость вашего величества! – поспешил сказать Валавский.

Лжедмитрий поднял на него глаза: белые, как у сваренной рыбы. Взгляд убийцы, выдавшего себя неосторожным словом.

– Я в радости, – сказал наконец Лжедмитрий, надсаживая севший голос, – но это так осложняет дело… Я желал положить к ногам царицы покоренную Москву, а мы в чистом поле.

Помчались сломя голову в лагерь. Были написаны десятки писем, отданы самые спешные приказания. Гонцы отправились во все пограничные города, присягнувшие на имя царя Дмитрия Иоанновича.

«Литовских послов Гонсевского и Олесницкого, всех литовских людей, едущих из московских земель, перенимать и в Литву не пускать. А где их поймают, тут для них поставить тюрьмы».

За царицей был отправлен сам Валавский с полком гусар. Вечером, ради своей государевой радости, Лжедмитрий устроил пир и был так весел, так ласков со всеми, так мечтательно задумывался, что даже Меховецкий, учивший походить на Дмитрия Иоанновича, занервничал: наваждение, да и только! Перед ним в ином теле витийствовал дух истинного Дмитрия Иоанновича.

24

Но вот и ночь. Лжедмитрий впервые за весь ужасный день остался один. Огни в шатре погасили, и государь подземным тайным лазом перешел в обычную солдатскую палатку, храня себя от злоумышленников.

Через открытый полог глядел на полную луну, с детства любя ее белый лик больше солнца.

То была редкая для Москвы ночь – без облаков, без сырого воздуха с рек и болот – теплая, сухая, как в степи.

Кузнечики друг перед другом косили траву. Трава не падала под их звенящими косами, а только сверкала. И пахло, пахло мятой.

Вдруг луну перечеркнуло что-то быстрое, черное. Лжедмитрий напряг зрение. В небе пусто, лик светила безмятежен. Он сморгнул, когда снова луну оскорбили молниеносным черным зигзагом.

– Да ведь это птица! – догадался Лжедмитрий. Он и не знал, что какие-то птицы летают по ночам.

Его птичка тоже вот явилась из ярославского небытия. Он никогда не вспоминал о Марине. Он даже не знал, какое у нее лицо, портрет не удалось добыть.

Меховецкий, рассказывая о царице, припоминал малости, чтоб государь мог удивить неверующих. Вспоминал, как Марина ударила по щеке истопника – тот наступил на ногу арапчонку. О верховой прогулке, когда Марине на плечо села черная бабочка… И о том, как мило она перепутала ель с лиственницей и как обрадовалась нежной хвое, когда Дмитрий Иоаннович пощекотал ей ручку веткой.

– Глупее нет – погибнуть из-за женщины! – Лжедмитрий понимал, что именно привело русских в ярость. Не то, что поляки – поляки, а то, что польские женщины ровня мужчинам. Осудил Дмитрия: – Слово держал, дурак. Чтоб у царя – да слово!

Лжедмитрий ухмыльнулся, да так, что сам почувствовал мерзость и подлость своей ухмылки. И загрустил.

Неужто красота так сильна, что умный, а стало быть, вполне бессовестный предшественник не одолел сладких пут… Может, все-таки не красота пленила – побоялся остаться с русскими один на один. Или что-то иное? О невероятной гордости Марины всяк спешит помянуть. Гордости Лжедмитрий никак себе вообразить не мог. Гордость – вторая глупость.

Пока что, в тушинские дни, он не знал женщин, было не до услад. Теперь же раздумался, распаляя в себе похоть.

Он желал, и не кого-то – Марину. Гордячку. Эту ясновельможность в царицыной короне набекрень. И сокрушенно качал мудрой головой. Баба, погубившая предшественника, и его могла убить одним капризным словом. Одним отрицающим жестом. Разве не разумнее сплавить эту напасть подальше от Москвы?

– Так ведь неразумно! – чуть не с ненавистью возразил он сам себе.

Презрение князька Рожинского можно и перетерпеть, но о том, что их величество – Вор, не таясь рассказывают каждому, кто появляется в тушинском лагере.

– Марина! Ты должна, рыдая, кинуться в объятия супруга на глазах всей Москвы и всего Тушина.

Померещилось: он смотрит, как змея. Ему не хотелось улыбаться, Но он заставил себя растянуть губы в самой гадкой ухмылке. Он, сидящий по шею в блевотине вранья, не испытывал ни отвращения, ни даже неудобства.

Завораживала всеобщая тяга в эту его блевотину.

Ясновельможный пан и князь Рожинский уж такой располяк, а к ручке «царской» подходил, прикладывался, слизывал выблеванное. Все эти Тышкевичи, Зборовские, Валавские с черпаками поспешают хлебнуть. Пан Сапега и тот не утерпел.

Попытался представить Марину, осу золотую, чтоб и ее окунуть с головой в свою мерзость.

Нарисовалось нечто паскудное, широкозадое. Зад почему-то красный, ошпаренный, талия – двумя пальцами обхватишь, а грудки как морковки…

Он хохотал до изнеможения, до икоты.

– Ваше величество! – Из подземного тайника торчала голова Рукина. – Ваше величество! Из Москвы князь до вашего величества прибежал.

– Какой князь?

– Не говорит. Но наши узнали – Дмитрий Тимофеевич Трубецкой.

– Трубецкой?! – Лжедмитрий свистнул. – Трубецкому мое царское величество изволит явить пресветлые очи! Гыгыкнув, полез в нору вслед за Рукиным.

Поменял в тайном закутке шатра солдатское платье на царское, вышел к Трубецкому ласковый, величавый. Стал возле трона, опершись на его высокую спинку локтем и подперев голову ладонью. Уж очень это выглядело умно.

– Сегодня полная луна, князь. Света так много, что, надеюсь, вы узнали меня.

– Государь! – пал на колени Трубецкой. – Бог тебя спас ради России.

Принялся кланяться, проворно вскакивая на ноги, падая, бухая лбом в ковер.

Лжедмитрий подошел к князю, поднял его, повел за стол, на который Рукин поставил два кубка, и, наполнив вином, отведал из обоих.

– Я не спрашиваю, почему ты здесь, князь. К государям приезжают служить. Быть тебе, Дмитрий Тимофеевич, по праву рода твоего и по уму твоему – первым боярином в царстве.

Дмитрий Тимофеевич тотчас повалился государю в ноги, и государь на этот раз не помешал, принял всю дюжину поклонов, которые истово отбил первый боярин тушинского государства.

25

Марина Юрьевна уже миновала Углич и Тверь. Таяли версты, душа обмирала от ожиданий и надежд. На первой же ночевке после Твери царица вдруг выказала полное непослушание начальнику конвоя князю Долгорукому.

У князя было всего полтысячи драгун, он желал поскорее исполнить царский наказ – выпроводить семейство Мнишков за пределы государства. Опасаться было чего. Под Тверью дозор лоб в лоб съехался с разведкой пана Валавского.

– Вы люди Долгорукого? – спросил дозорных ротмистр Сушинский.

Дозорные помалкивали, но ротмистр рассмеялся.

– Мы вам не помеха, панове! Езжайте на все четыре стороны. У нас одна забота – как бы ненароком не повстречаться с поездом царицы Марины.

Валавский, узнав, как близок он от цели, немедленно пошел в обратный путь. Воинство, бывшее с Самозванцем под Орлом и Волховом, боялось своенравной Марины. Она хоть и соломенная вдова, но царица, венчанная царица, миром помазанная. Захочет ли поддержать обман? А коли не захочет – всему предприятию конец. Князь Долгорукий не знал о сомнениях тушинцев, он боялся нападения, он торопил нарочито медлящий поезд. А поляки то возьмутся колеса у царицыной кареты менять, то у пана Мнишка лошадь на вожжу наступила, порвала. И снова остановка: у Марины Юрьевны от сметаны живот разболелся. Объявила, что не может бегать на виду у целой тысячи народу по кустам, по лесам.

Село, в котором остановились, было большое. Оно принадлежало двум братьям. Один ряд домов Ждану, другой – Втору.

Марина Юрьевна выбрала дом с резьбой, дом младшего брата, Втора. Старший, Ждан, обиделся и выказал себя ужасным противником поляков, выпустил из псарни две сотни свирепых собак. Сразу же появились покусанные, свои и чужие. Пришлось по избам сидеть, а на одну избу с трубой три избы топятся по-черному. Кругом сажа, от детей теснота, от скотины вонь, мухи на стенах слоями. Поляки возроптали, но от царицы последовало строгое указание – терпеть и противиться движению.

С Мариной Юрьевной был только один посол короля – Николай Олесницкий. Он, как и Марина, желал быть захваченным тушинцами. Другой посол, Александр Гонсевский, наоборот, стремился поскорее покинуть Московию. Он сразу отделился от поезда и с небольшим отрядом отправился через Переславль-Залесский, кружной, но более спокойной дорогой на Велиж. Он-то и поцеловал вскоре порог дома своего.

…Вечером невежливый князь Долгорукий явился к Юрию Мнишку и предупредил: если поутру Марина Юрьевна не будет готова к походу, драгунам приказано посадить ее в карету силой.

Марина Юрьевна, услышав этакое, только глаза сощурила.

Оставшись наедине с Барбарой Казановской, попросила купить у местной крестьянки, умеющей держать язык на замке… крупную, хорошо бы с полногтя, – вошь.

И такая купля состоялась. За алтын.

Едва рассвело, как Марина Юрьевна явилась в дом Ждана, где стоял князь Долгорукий, и предъявила ему жирную, длинную, рыже-серую вошь.

– До чего вы довели свою государыню! – кричала она князю в лицо. – Баню! Немедленно прикажите истопить баню!

Спросонок князь оторопел, да и вшей подобных сроду не видывал. Затопили все бани, какие были в селе. Где мытье, там и стирка. Мокрое белье высушить надо. Пришлось остаться еще на одну ночь.

Валавский вернулся в Тушино ни с чем, но Вор, не получая от канцлера вестей, 10 августа отправил за Мариной еще один отряд под командой Зборовского. Зборовский пришел в Тушино позже многих, а потому и спешил заслужить царские милости верной службой. Со своей тысячью и с хоругвью Стадницкого он за два дня проделал путь, на который Валавскому недели не хватило.

16 августа стало днем, какой Марина Юрьевна просила у Бога в молитвах. Они уже покидали Бельский уезд. Дорога шла из лесу, с горы, в зеленые луга. И на этом лугу паслись кони польской конницы.

Долгорукий приказал растянувшемуся поезду поворачивать, но польские гусары в мгновение ока оседлали коней, построились, поскакали, готовые вступить в бой.

Князь Долгорукий приказал драгунам пальнуть и отступил в лес, из леса вышли – пол-отряда как не бывало. Разбежались. Перекрестился князь. Слава богу, не ввязался в драку.

26

Марина Юрьевна, распустив волосы по плечам, стояла возле кареты, ожидая скачущих к ней всадников.

Их милость пан Юрий Мнишек был далеко от дочери, в голове поезда. Боясь упустить историческую встречу, ясновельможный пан припустил рысью, чтобы, напыжась, быть возле царицы-дочери.

– Вы свободны, императрица! – Александр Зборовский спрыгнул с коня и опустился перед Мариной на колено. Марина Юрьевна царственно улыбнулась и дала рыцарю руку для поцелуя.

Громадный поезд, позабыв о рассохшихся скрипучих колесах, о том, что кони не кормлены, упряжь ненадежна, весело покатил в зеленые луга, но уже не к границе, прочь с Русской земли, а к ее сердцу, к Москве.

Соловьи мои, соловьи!

Что делают с миром ваши трели!

Ладно я, влюбленная дурочка,

Не могу заснуть ночь напролет,

Но реки не спят, цветы не закрываются.

Марина Юрьевна пела песенку за песенкой, лицо у нее пылало.

– Боже мой, Барбара! – говорила она Казановской. – Неужели через день, через два он стиснет меня, как удав серну? Неужели я снова задохнусь, умру и воскресну? О целитель моей печали, отчего я не ласточка, я бы уже пала к твоим ногам.

Казановская украдкой отирала краешки глаз: ее милая государыня и впрямь была как ласточка.

На короткой остановке, когда поили лошадей из реки, Марина Юрьевна собирала на лугу цветы.

Пан Кохановский, воин, юный летами, но уже отличившийся в Гузовской битве, в которой он сражался на стороне короля, глядя на императрицу, пылал возмущением:

– Я ехал в Россию постоять за справедливость, но оказался в стане отвратительных лжецов. Ладно бы казаки, которым все равно, кого грабить, но лгут шляхтичи, которые «узнали» в мерзком самозванце истинного Дмитрия. Невыносимо смотреть, как радуется напоказ царица Марина!

– Тебе-то что?! – урезонивал Кохановского седоусый пан Крыж. – Печься о чистоте душ государевых дело Бога. Я пришел сюда получить землю, повезет – так село, а очень повезет – город!

– Но как жить в городе, где все лжецы? Как владеть землей, если она рождает ложь!

– Земля хлеб рожает. Не нравятся русские крестьяне – прогони, привези своих.

– Пан Крыж, я понимаю вас, но поймите и вы меня! Как смеет царица – воплощение польской чести, шляхетской гордости – лицедействовать перед рыцарями?

– Да откуда ей знать, что Дмитрий не Тот?

– Пан Крыж, что я слышу?! Ее величество не ведает, к кому ее величество везут? Но ведь это есть бесстыдство. Бесстыдство войска.

– Кто же осмелится сказать, – усмехнулся пан Крыж. – Ее величество чересчур молода, чтобы жить разумом. Она взбрыкнет, как кобылица, а что нам делать? Убираться домой? Не затем мы здесь, чтобы добавить к нашей нищете нищету!

– Она не знает?! – простонал пан Кохановский, и лицо у него стало серым.

Лошадей напоили, поезд тронулся. Марина Юрьевна, устилая путь к любимому цветами, бросала на дорогу то колокольчик, то ромашку, то львиный зев. Известные песенки кончились, и она пела, что на ум придет:

– По цветам к любимому стремлюсь…

Пан Кохановский слышал счастье в голосе царицы, лицо его из серого стало черным. Вдруг дал он шпоры коню, поравнялся с каретой и, наклонясь, сердито прокричал Марине Юрьевне:

– Вы в радости! Вы поете песенки! Это было бы прилично, когда б нашелся истинный государь. Этот, к которому вы так стремитесь, – не Дмитрий. Иной!

Огромный хорунжий налетел сзади, повалил тяжелым конем легкую лошадку юного воина.

Марина Юрьевна так и не успела ужаснуться услышанному.

– Измена! Ложь! Оскорбили королеву! – слышались крики.

Обидчика поволокли к рощице. Поезд стал. Раздались звонкие удары топоров. Гомон, барабаны, и вдруг – пронзительный вопль вскинул в небо птиц. Клубок лошадей и людей распался, карету дернуло, поезд помчался вскачь, но Марина Юрьевна увидела, что скрывали от ее глаз. Высокий кол, вбитый в землю, а на колу – человек.

27

– Где Ян Бельчинский?! – кричала на Барбару Марина Юрьевна. – Куда вы его подевали?

Проезжая деревню Верхово, Марина Юрьевна приказала завернуть к избе попросторнее и остановилась.

Часть поезда, не ведая о том, ушла с половиной отряда Зборовского вперед. Спохватились верст через пять. Гусары настегивали коней, торопясь спасти царицу. Но спасти ее не сумела бы и стотысячная армия, а вот единственному человеку это было по силам…

– Где Ян Бельчинский? – уже с яростью спрашивала свое окружение Марина Юрьевна.

– Ваше величество! – обратился к царице Зборовский. – Перед выступлением в Россию я останавливался во Львове у моего родственника, ксендза. Ксендз рассказывал мне о пане Бельчинском, с которым провел несколько часов в беседе.

– Но почему во Львове?! – воскликнула Марина Юрьевна. – Выходит, пан Бельчинский не был у его царского…

Не договорила, опустилась на лавку, положила голову на край стола. Стол был грязен, темен. Марина Юрьевна перехватила брезгливо-испуганный взгляд Зборовского и, не отрывая головы от стола, сказала:

– Они – мои. Русские люди, говорю, – мои. Других у меня нет.

В избу, гремя шпорами, вбежал Юрий Мнишек.

– Марина, почему мы стали? Неужели свобода не вернула тебе твои вольные, твои сияющие крылья?

Не меняя позы, Марина Юрьевна сказала отцу:

– Чего торопишь? Вот положат мою голову, как я ее теперь положила, и – топором…

– Боже мой! Марина!.. Ради бога, оставьте нас наедине. Это от счастья! От кипения чувств.

Марина Юрьевна закрыла глаза, слушала, как охают половицы под ногами ее тучной челяди.

– Марина! – тихо позвал отец. – Марина, я понимаю тебя…

Он поднес руку к голове дочери, но не решился погладить. Сел на лавку.

– Боже мой! Зачем мы здесь? В нищей, в темной, в грязной избе…

– У меня нет другого народа, отец.

– У вас, ваше величество, и этого не будет, если мы тотчас не отправимся к его величеству супругу вашему.

– В могилу, что ли?

– Марина, уймись! Мой долг – печься о счастье моих детей.

– Нет! Это вы уймитесь, отец! – Марина Юрьевна выпрямилась, лицо у нее было белое, лоб в испарине. – Вы только представьте себе эту чудовищную картину. Мы являемся в стан… Вора. Вора, ибо человек, объявивший себя Дмитрием, – обманщик. И вот я, царица, урожденная Мнишек, на глазах многих тысяч людей, на глазах лучших людей Речи Посполитой – Вишневецкого, Сапеги, моего дяди, моего брата, моих фрейлин – обязана в чужом человеке… узнать мужа.

– Но все желают этого! Все тоже узнают… И уже узнали.

– Боже мой! – Слезы посыпались из глаз Марины Юрьевны, как сыплется во сне жемчуг. Ни одна слезинка не пролилась, не оставила следа на щеке.

– Марина! – заломил руки пан Мнишек. – Мы служим Речи Посполитой, высшим государственным интересам. Мы служим римскому престолу. Твоя жертва – угодна Богу.

Марина Юрьевна толкнула от себя стол.

– Вы договорились, ваша милость, до кощунства! Ложь – угодна Богу! Опомнитесь, ваша милость!

– Государство не ведает ни лжи, ни правды, ему дорог выбор, лучший вариант.

– Я не гожусь на роль шутихи, ваша милость. Если вы желаете быть шутом – извольте. Я же отправляюсь восвояси, к матушке моей.

– Да кто же отпустит вас, ваше величество?! – Мнишек картинно уронил на грудь седую голову. – За вас кровь проливают!

Упал на колени, обвил руками ноги дочери.

– Марина, не погуби. Ваш отец должник. Стоит мне возвратиться домой, как меня тотчас ввергнут в долговую яму. Вам не жалко Речи Посполитой – бог с ней, с Речью Посполитой! Вам не страшно нарушить святую волю Ватикана – бог с ним, с Ватиканом! Но – отца своего спасите от тюрьмы, от разорения, от позора. Братьев ваших спасите! Род Мнишков!

Принялся чмокать царские башмачки.

– Постыдитесь, отец!

– У меня нет стыда! Спаси! Ради детей моих, ради вашей матери, ради всех будущих Мнишков! Спаси! Спаси!

Марина Юрьевна вскочила, отбежала к печи.

– Сколько вы собираетесь запросить, ваша милость, на торгах, где товаром – ваша дочь?

– Триста тысяч! – выпалил отец. – Но вы-то, ваше величество, вернете себе царство.

Дверь заскрипела, отворяясь, и на порожек стала девочка лет пяти.

– У нас каша в печке, – сказала она, тыча пальчиком. – Каша?! Ах, каша! – Марина Юрьевна нашла глазами ухват, повертела в руках, приноравливаясь, отставила заслонку, подхватила ухватом закопченный горшок, достала и, подумав, отнесла на стол.

Девочка юркнула к печурке, взяла тряпицу, обхватила горячий горшок и бегом из избы.

– Я тоже хочу есть, – сказала Марина Юрьевна.

28

К деревне подошел еще один отряд, посланный из Тушина. Отряд вел князь Василий Масальский-Рубец, воевода Дмитрия Иоанновича, основатель далекой Мангазеи…

Марина Юрьевна вдруг сразу успокоилась. Масальский был предан Дмитрию Иоанновичу. Если он и теперь ему служит, значит, служит – ему. Поезд снова тронулся в путь, к Любинице. Здесь остановились, и прочно. Их милость Юрий Мнишек желал твердых гарантий.

Марина Юрьевна каждое утро ходила на пасеку: медом дышать, на рябину смотреть. Пасека стояла на краю рощи. Все деревья в роще липы, клены да рябины. Поля были убраны, но между полем и лесом была оставлена полоса с треть версты. Здесь росли медоносы. Третий день стояли в Любинице, третий раз Марина Юрьевна отправлялась на пасеку. Уже без фрейлин, покусанных пчелами, с отцом Фаддеем, тоже отмеченным пчелой. Марина Юрьевна была в восторге: пчелы не трогали ее величество.

– Царица пчел благоволит к царице людей! – изрек Юрий Мнишек и повторил сей красавец образ столько раз, что даже привыкшая ко всему прислуга краснела, слушая их милость.

Марина Юрьевна приказала постелить ковер у самых дуплянок, чтобы не только слышать пчел, но и видеть.

Отец Фаддей мужественно стоял подле государыни, опустившейся на ковер, и научал снисхождению к русским людям:

– Они были темные, кровавые язычники, и Бог послал им в наказание лукавомудрствующих византийцев, которые способствовали распространению среди русских самого отвратительного мистицизма. В Киеве, скажем, некоторое время митрополичью кафедру занимал византиец Константин. Умирая, он завещал не погребать его тело, а извергнуть из города. То есть попросту выбросить. Русские схитрили, охраняли труп от собак и на третий день погребли с почестями…

Бац! – Марина Юрьевна слышала щелчок.

Пчела вонзилась в самое веко ученого монаха, но отец Фаддей даже не шелохнулся.

– Я рассказываю вам об этом, ваше величество, потому, – продолжал он свои размышления, – что русскому доброму народу необходимы добрые, разумные, благожелательные наставники. Если вы отринете союз с человеком, приведшим войско к Москве, то будет упущена замечательная возможность сделать доброе уже сегодня. А ведь завтра может и не наступить.

Бац! – Вторая пчела стрельнула почти в то же самое место.

– Святой отец! – взмолилась Марина Юрьевна. – Немедленно ступайте к нашему врачу. Это не просьба, это повеление моего царского величества.

Монах поспешно удалился, и Марина Юрьевна осталась одна, если не считать укрывшуюся за деревьями охрану. В теплом воздухе мелькали темные точки и запятые.

«Не будь я царица, пчелы набросились бы на меня? – с удовольствием подумала она. – Почему пчела милует мою царскую милость? Или у испытавшего всеобщее подобострастие сама кровь переменяется?»

И ясно ощутила в себе неутолимую жажду подобострастия. Вдруг вспомнила, что с самого дня отъезда из Ярославля ни разу не потянуло в прошлое.

– Я снова живу, – сказала она себе.

Сердце забилось толчками.

«Если он кто-то другой, то… надо отказаться от царства? Лишиться царства? А чтобы не лишиться…»

Брезгливая дрожь покрыла ее прекрасное тело мурашками. Она гордилась шелком этого тела, она без усмешки называла его прекрасным.

– Ни за что! – сказала она себе, умирая от безобразного отвращения. – Ни за что…

Глаза бессмысленно бежали по оранжевым гроздям на рябинах. Ей захотелось, чтобы ягоды обернулись каплями крови… Поднялась с ковра, пошла прочь, и над головой ее, изумляя охрану, венком вились золотые пчелы.

– Ваше величество, радуйтесь! – Отец в алом кафтане простирал одну руку к ней, другую к незнакомому человеку. Невысокий, очень плотный, на лицо хоть раз взгляни, хоть десять – не запомнишь. Но вот что сразу почувствовала Марина Юрьевна: воздух над этим человеком замер, завороженный, и люди вокруг стояли как столбы.

«Он?» Сердце выпало из груди.

– Усвятский воевода их милость Ян Сапега! – возгласил Мнишек, будто в литавры ударил.

У Марины в глазах было темно. Руку подала как во сне. В себя пришла от внимательного острого взгляда: воевода смотрел на нее вопросительно, взглядом подавал помощь, говорил нарочито громко, чтобы царица поймала нить речи.

– Стою под Царево-Займищем, вдруг говорят: ваше царское величество всего в четырех милях. Я – на коня, чтобы тотчас исполнить любую службу вашего величества.

– Я рада, – нашлась Марина Юрьевна, – рада приветствовать вашу милость… А мы вот здесь остановились, ждем письма… – Марина Юрьевна вспыхнула, не зная, как назвать человека, выдающего себя за Дмитрия Иоанновича.

– Промедление – не друг вашего величества, – решительно сказал Сапега. – Пока лето, пока лошади не вязнут, надо приступить к Москве и взять ее в считаные дни. От стояния под стенами стены не разрушатся. К тому же Москва до сих пор не окружена.

– Я в большой надежде на моих рыцарей, – сказала Марина Юрьевна, набравшись духа посмотреть в лицо Сапеге: смугл, а кажется, что бледен, глаза нежнейшей голубизны, а рядятся в безликость… – Если у вашей милости нет срочных военных дел, прошу отобедать с нами.

На обеде, кроме узкого круга своих, были Константин Вишневецкий, который тоже возвращался из ссылки, и ксендз Каспер Савицкий.

– Мы начали наш московский поход, – рассказывал Ян Сапега, – из пограничной деревни Ивановки… Под Смоленском я писал воеводе Шеину, чтобы шел на службу вашего величества, но вместо хлеба-соли получил сражение. Впрочем, оно не было серьезным. Хлебом-солью нас встретили в Вязьме. Воевода Бегичев сообразительнее Шеина. Не без удовольствия сообщаю вашему величеству – я не нашел в России людей, которые бы любили Шуйского! Если кто и стоит за него, так по долгу. А вот к государю Дмитрию Иоанновичу обращены все добрые надежды этой страны.

– Русский народ – кроток и трудолюбив, – вставил слово ксендз Каспер, – его надо поскорее вывести из варварского состояния. О рыцари! Прогоните прочь всех греческих попов из этой страны. Они подобны лесным клещам – чем больше напиваются крови, тем глубже уходят в тело.

– За королеву России! – поднялся и поднял кубок Ян Сапега.

– Виват! – вскричал Юрий Мнишек.

Второй тост произнес Александр Зборовский:

– За государя Дмитрия Иоанновича!

Марина Юрьевна перехватила быстрый взгляд Сапеги. Пригубила вино, высидела питье кубков за отца, за Вишневецкого, за Сапегу и удалилась.

– Ее величество огорчается совершенно напрасно, – изрек Ян Сапега. – Мы служим ей, ибо она подлинная полька и подлинная государыня. Если ее величеству тот, что в Тушине, будет противен, найдем другого, желанного ей, угодного нам.

Слова усвятского воеводы были очень уж откровенны, но возразить было нечего и некому.

29

Всю ночь Марина Юрьевна проплакала. Уснула на заре, а утром привезли из Тушина письмо. Пану Мнишку были обещаны триста тысяч золотом и Северское княжество. Дядя Марины Юрьевны, посол Олесницкий, получил город Белая.

Супруг счел нужным поделиться государственным секретом с государыней… Переслал послание иезуитов, составленное в Риме и дополненное в Кракове. Речь шла о титулах, о том, как и где приобретать сторонников. Предупреждали: величаться титулом императора опасно и неправомочно. Во-первых, русские едино восстают против императорства. Во-вторых, христианские государи не признают за московским царем не только императорского, но и королевского титула. Королевского титула добиться непросто. Венчание патриарха – самообман, европейские государи отвергают православие как схизму, как ересь. Вот почему царь Дмитрий Иоаннович должен позаботиться о присоединении русской Церкви к унии.

– Вы согласны с доводами отцов иезуитов? – спросил свою духовную дочь кармелит Фаддей, который и зачитывал послание.

– Не рано ли печься о титуле? – не скрыла своего изумления Марина Юрьевна.

– Рим предопределяет будущие века, Москва же построила колокольню Ивана Великого и думает, что с нее углядит завтрашний день. Русские пастыри свои дела перекладывают на Бога, не умея быть его работниками. – Отец Фаддей с особым чувством осенил Марину Юрьевну крестным знамением. – Чтобы не утомлять вашего величества излишествами стиля и множеством оговорок и вариантов послания, я осмелился выбрать из этого пространного документа самую суть.

Подал Марине Юрьевне всего два листа, но государыня их тотчас вернула.

– Прочитайте сами, святой отец! Я люблю ваш голос, и я лучше понимаю смысл написанного.

Отец Фаддей кротко улыбнулся и приступил к изложению предписаний московскому государю от иезуитов:

– Первое. Изменить порядок раздачи должностей и привилегий. Возвышать и награждать не по древности рода, но по заслугам. Однако позаботиться, чтобы раздоров между старыми и новыми сенаторами не возникало. Стремиться раздавать хлебные должности приверженцам унии. Подвести к тому, чтобы государь и его сенаторы получили благословение на свои титулы и преимущества от папы. Второе. Отстранить от государя старое боярство. Лишить его государственных дел, но охотно приглашать на пиршества. Следить за боярами зорко, чтобы среди них не составилось заговора против государя. Все собрания и соборы запретить. Третье. Горький пример семнадцатого мая научает: государю необходимо иметь при себе половину телохранителей иностранцев, половину русских. Комнатными людьми, однако, должны быть истинные католики. В телохранители принимать сторонников унии. Это нужно для того, чтобы стремление к унии проистекало не от государя, но от самих москвитян. Четвертое. Москвитян не должно отдалять от двора. Это опасно. Держать в стране большое иноземное войско бессмысленно, ибо все насильственное недолговечно. Помнить: если все будет совершаться силой и страхом, то благие намерения государя о преобразовании веры и просвещения народа обратятся в ничто. Все наши должны держать при себе слуг и мальчиков из московского народа. Царице тоже хорошо иметь при себе молодых людей обоего пола из вельможных семейств. Посылать в Польшу детей боярских родов: это послужит перемене веры и нравов. Полезно полякам давать должности дворцовые, приближенные к особе государя, а москвитянам – почетнейшие. Пятое. Канцелярия обязана употреблять не латинский язык, а народный. У москвитян-туземцев латинский язык считается поганым. Шестое. Необходимо на время перенести столицу из Москвы. Причины этого следующие: забота о безопасности государя, возможность быстрой присылки иностранных войск при перемене царя – легче выехать из страны с драгоценностями. Перенос столицы приведет к тому, что мир московский станет смирнее, ибо он чтит государя, находящегося вдалеке, но буйствует в его присутствии. Близость польской границы облегчит учреждение коллегий и семинарий, отправку московских молодых людей на учебу в Вильно или лучше туда, где нет отщепенцев, в Италию, в Рим.

– Советы замечательные, только вот Москва у москалей. – Марина Юрьевна нарочито зевнула.

– Ваше величество, дослушайте до конца предложения о средствах скорейшего учреждения унии.

– Неужели римские и краковские кардиналы полагают, что их планы осуществимы?

– Полагают, ваше величество!

Лицо у Марины Юрьевны стало непроницаемым.

– Что ж, я слушаю…

– Неприятелям унии воспретите въезд в государство. Изгоните из страны константинопольских монахов. С осторожностью выбирайте людей, с которыми можно говорить об унии. Преждевременное разглашение тайны опасно. Позаботьтесь, чтобы речи об унии исходили не от государя. Для царицы и поляков хорошо построить костел или монастырь католический. Хорошо намекнуть черному духовенству о льготах, белому – о достоинствах, народу – о свободе, всем – о рабстве греков, которых можно освободить только посредством унии с христианскими государями.

– О греках ли теперь думать?! – снова не сдержалась Марина Юрьевна.

– Потерпите, ваше величество. Последний пункт… Он пространный, но я и так многое сократил. Вот он: «Пусть сами русские первые предложат вопросы о некоторых малоглавных предметах веры, требующих преобразования. Для этого надо прежде всего открывать глаза на невежество священников, ибо вследствие их неучености прихожане не знают „Символа веры“, десяти заповедей, молитвы Господней. Отсюда все зло: клятвопреступления, прелюбодеяния, пьянство, чародейство, обман, воровство, грабежи, убийства… Надо постоянно говорить народу о том, что священство раздается за деньги, большие доходы духовенства не идут на дела полезные. Надо удивляться, почему патриарх не вводит наук, какие были при святых Иоанне Златоусте, Василии Великом, Николае-угоднике. Ставить в пример латинскую церковь, которая производит множество ученых. Вести беседы, подводя москвитян к мысли, почему бы по примеру прежних святых патриархов не произвести преобразования в вере и нравах, чтоб все было по-прежнему, как жили до разделения церквей и до владычества турок? При удобном случае намекать на устройство католической церкви для соревнования. Все это нужно для того, чтобы возникли споры. Споры дойдут до государя, государь назначит собор, а там с Божьей помощью можно приступать к унии».

– Это писали те, кто очень хорошо знают людей, – сказала Марина Юрьевна.

– Да! Да! – воскликнул святой отец.

– Но людей, живущих в Европе. В Московии тоже многие понимают, что хорошо, а что еще лучше, но живут как Бог даст. Худо, зато по-русски.

– Ваше величество, вы не верите в возможность унии для Московии?

– Святой отец, мы с вами даже не в Тушине, мы – в Любинице. И не мы приказываем народу, а нам приказывает конфедерат Ян Сапега.

Словно подтверждая эти горькие слова, явился посыльный усвятского воеводы.

– Их милость пан Сапега приказывает тотчас собираться и выступать.

– Приказывает? – переспросила Марина Юрьевна, бросая взгляд на своего духовника.

Посыльный смутился.

– Нет, ваше величество, не приказывает. Это я оговорился: нижайше просит.

– Передайте их милости, что ее величество высочайше благодарит их милость за сообщение и спешит отправиться в путь.

30

Посыльный, видимо, передал Сапеге весь этот разговор, и Сапега в Можайске устроил для Марины Юрьевны торжественный смотр войска. С отрядами Зборовского, Стадницкого, Масальского набралось тысяч пять. Личный полк Яна Сапеги состоял из щитоносцев, двух рот гусар в 250 воинов, 570 пятигорцев, 550 казаков, с полдюжины пушек и трех рот пехоты. В голубой пехотной роте – сотня, в красных ротах – две с половиной сотни. Всего же – 1370 конных и 350 пеших воинов.

После смотра Марина Юрьевна попросила подвести к ней молодых людей из толпы зевак.

– Вам понравилось, как одеты польские воины, какие кони под ними? – спросила царица.

– Да уж ничего не скажешь, шибко понравилось! – откликнулся белобрысый смельчак.

– У вас у всех тоже будут и одежды красивые, и кони резвые.

– Да кто же нам даст за так? А купить – один шиш в кармане.

– Хорошо, – улыбнулась Марина Юрьевна. – Кто еще смелый?

Выступил такой же белобрысый.

– Вы близнецы?

– Погодки, – сказал первый.

– Принесите гусарскую одежду, приведите коней! – приказала царица.

Толпа зевак росла. Братьев отвели в шатер, и вот уж они приехали на конях, одетые как поляки.

– Ай да Васька! Ай да Ванька! – ахали в толпе.

– Хороши? – спросила братьев царица.

– Хороши, – согласились братья, поглядев друг на друга.

– За то, что смелые да красивые, беру вас в мой царицын полк.

Первый смельчак, Васька, так и просиял. А Ванька, меньшой, спросил:

– В поляки, что ли?

– Не хочешь быть поляком?

– Не хочу.

– А ты? – обратилась к другому брату.

– Хочу, хочу, царица!

– Неужели в драных портах ходить лучше, чем в поляках? – Марина Юрьевна веселыми глазами посмотрела на Ваньку.

Тот молча сиганул с лошади, растелешился и полуголый юркнул в толпу. Польское платье осталось на траве.

– Кто хочет в мою царскую службу, одевайся! – предложила Марина Юрьевна.

Парни поглядывали друг на друга, опускали головы. Вяземский воевода Бегичев вытолкнул перед царицей своего сына.

– Его возьми, великая государыня.

Марина Юрьевна перевела дух: ох как опасны эти русские.

Только двинулись в путь, от его величества гонец. Лжедмитрий приказывал царице посетить в Звенигороде монастырь, где русские монахи устраивают священнодействие с мощами какого-то своего святого.

«Ваше присутствие при положении мощей очень и очень желательно, – объяснял государь свою настойчивость. – От Вашего участия в звенигородском празднике возрастет уважение к нам в Москве, что известно и Вам самим и через чего мы прежде величайшую ненависть и пагубу потерпели на нашем государстве».

Марина Юрьевна даже зубами скрипнула: ей было все это ненавистно. Наглостью веяло от каждого слова послания. И однако ж, это было умное послание. Пренебречь настоятельным советом Вора нельзя.

27 августа Марина Юрьевна с небольшой свитой прибыла в Звенигород на праздник обретения мощей некоего Саввы.

31

Липкое оцепенение сковало тело и душу Вора. Он казался себе пузырьком воздуха в гнилом вонючем болоте. Ее величество Марина Юрьевна остановилась в семи верстах от Тушина. Завтра он, счастливый супруг, обнимет дрожащую от нежной страсти супругу. Тысячи вопрошающих глаз устремятся к ним, и если… Если, если, если… Не пот, а какое-то липкое масло выступало на лбу, на щеках, на груди, стекало по спинному столбу на поясницу. Ему мерзко было запачкаться о свои же подкожные выделения, и он сидел не шевелясь, не смея думать.

– Горячей воды, – прошептал он появившемуся Рукину.

Вымылся, лег в постель, оглаживая тело и нюхая ладони, понюхал у себя под мышками. Тело было чистым.

Он перевел дух, снова позвал Рукина.

– Женщину! Только чтоб мытую.

Женщину привезли из села, чернобровую, пышную. Рукин подвел ее к постели государя и ушел.

– Раздевайся! – сказал женщине Вор.

Она, перепуганная до смерти, ничего не видела, не слышала. Ему пришлось подняться и толкнуть глупую в постель. Плюхнулась и опять обмерла.

– Да ложись ты удобнее! – приказал он ей, злясь.

Она подтянула ноги, оправила задравшееся платье.

Он гыгыкнул, заголил бесстыдно… Она была бревно бревном. Розовая, нежная – и бревно бревном. Насилуя, он извергал на нее поток гнусных, издевательских слов, но она молчала, и только лицо у нее было мокрым от беззвучных слез. Он хотел столкнуть ее ногой с постели, но вдруг испугался остаться один на один с собой. Лег рядом и, чувствуя, что холодеет, прижимался к ней, пышущей теплом.

Утром к нему пришел князь Рожинский.

– Ее величество выступили и через час будут в Тушине.

– У меня жар, – соврал Вор, пробуя ледяной лоб то одной, то другой ладонью.

– Я тоже думаю, что личная встреча вашего величества с ее величеством преждевременна. – Лицо князя было озабоченным. – Однако все это… неестественно… Войско ждет торжества…

– Но я хвораю! Я вчера не выходил из шатра… Нужно всем объявить, объяснить.

– Два года не видеть любимую супругу и не желать броситься к ней навстречу?.. – Взгляд князя выплеснул на царя ушат презрения.

– Это все ужасно, – пробормотал Вор, – но я в седле не усижу. Я и теперь, пожалуй, лягу… Вы, князь, встретьте ее и сопроводите в наш шатер.

– Ишь чего захотели – в шатер! Встречу ваших величеств войско должно видеть! – Бешенство звенело в голосе Рожинского.

Гадливо озираясь, он почти бегом покинул царский шатер.

– Одеваться! – приказал Вор и, пока его одевали, непристойно сквернословил.

Уже в шляпе, при сабле, он, опираясь на плечо Рукина, вышел из шатра и вдруг замахал руками, спасая глаза от солнца, и, растолкав стремянных, кинулся в шатер и упал на постель, не позволяя даже сапог с себя снять.

– Королева моя! – взывал он истошно. – Я отлежусь и поеду к тебе! Полечу! Поползу! Марина! Марина!

Рукин так и не смог понять, ради кого и зачем разыгрывал Вор очередную комедию, но он поймал себя на том, что его снова разбирают сомнения. Знал, что Вор это Вор, и сомневался…

32

Утром 31 августа отряд Яна Сапеги встал лагерем за версту от Тушина. На последнем переходе сандомирский воевода не покидал кареты дочери. Ночью Марина Юрьевна плакала, а проснувшись, разорвала в клочья ночную рубашку.

– Марина, – умолял пан Юрий, – тебе надо перетерпеть несколько минут всего. Вообрази, что ты отсутствуешь. Марина Юрьевна зло смотрела в одну точку.

– Я устала от уговоров вашей милости. Я знаю, что надо делать, но боюсь, это выше моих сил. Я буду кричать. Я буду кричать, я буду колотить ногами и руками.

– Дочь моя! Если бы крики и вопли твои, слезы твои хрустальные могли вернуть Дмитрия Иоанновича… О Боже! Они только и могут, что ввергнуть вашего отца и вас в нищету.

– Я буду кричать! Я раздеру ногтями его поганое лицо.

– Но почему поганое? Вы его не видели ни разу.

– Он – вор! Он – вор!

– Да, он обманщик. Но без него вы только грустная вдова, женщина без будущего! С ним – вы царица.

– Господи! Что за отца ты дал мне?! Господи! Осталась ли на земле хоть единая росинка совести?

Карета остановилась. Марине Юрьевне и пану воеводе подвели оседланных лошадей.

Мнишек смотрел на дочь, и старческие глаза его, полные слез, умоляли. Прошептал, подсаживая в седло:

– Не погуби!

Марина Юрьевна ничего не ответила и ничего не решила… Ударила хлыстом по крупу лошади, поскакала. Отец тотчас догнал ее, вглядываясь во всадника, выехавшего к ним навстречу из кавалькады рыцарей.

– Это князь Рожинский! – Облегчение и озабоченность отразились на лице Юрия Мнишка. – Где же государь? Князь Рожинский приветствовал Марину Юрьевну краткой речью и сообщил о недомогании Дмитрия Иоанновича.

Легкие пушки Сапеги в честь «великой государевой радости» троекратно тявкнули, пороховые облака улетели к Москве. На том встреча и закончилась. Все принялись за дела житейские: рыть землянки, ставить шатры, насыпать оборонительный вал. К Мнишкам приехал из тушинского лагеря Павел Тарло, двоюродный брат Марины Юрьевны. Сообщил, что государь ради родства и великой радости подарил ему двадцать тысяч злотых. Не пообещал, а подарил!

– Не плата ли это за немоту вашей чести? – спросила Марина Юрьевна, но Тарло ответил беззаботно:

– Если плата, то не скупая. Государь никому еще ни злотого ни за какие услуги не заплатил.

Марина Юрьевна задрожала от неистового, нутряного гнева.

– Пан Павел, если в Тушине польская честь в продаже, то, должно быть, здесь и Богом торгуют!

– Богом не торгуют, – с нарочитой простотой ответил Тарло. – Для государя всякий Бог в строку: Магомет, Иегова, Христос.

– Вы многое постигли, пан Тарло, у своих новых владык. Но если в вас осталась хоть капля родственного тепла, если вы – рыцарь, скажите мне не отводя глаз: это Он?

Тарло покосился на князя Масальского и ответил, расплываясь в улыбке:

– Я узнал государя.

– Но что тогда с ним? Почему он не пожелал меня видеть? – Государь приболел. Ему не хотелось огорчить ваше величество своим нездоровьем.

– Князь Василий! – Марина Юрьевна подошла к Масальскому и взяла его за руку. – Вы были другом государя. Отвечайте, это – Он?

– Ваше царское величество, узнав о спасении Дмитрия Иоанновича, я тотчас вступил в его службу, но я еще не видел государя.

– Вы – русский человек, князь. Вам нет корысти обманывать меня. Поезжайте в Тушино. Я хочу знать правду.

– Государыня, клянусь: что увижу, то и передам вашему величеству.

Верста туда, верста – обратно. За час на хорошем коне четыре раза можно бы обернуться. Но князь Масальский не являлся.

Марина Юрьевна вознегодовала, и тут к ней тихо пришел брат Станислав.

– Не сердись на меня за неутешительное известие, ваше величество.

– Величество! Величество! Говори, ради бога! Самое дурное, непотребное! Только лжи не надо. Перекормлена враньем.

– Князь Масальский бежал в Москву.

– Он был у государя? – быстро спросила Марина Юрьевна.

– Был.

Марина Юрьевна сложила руки у груди, и лицо у нее стало маленькое, и ничего на нем не осталось, кроме глаз. Как в отрочестве, когда матушка лишала ее за упрямство бала, верховой прогулки или просто сладкого.

33

Поздно вечером из Тушина приехал пан Меховецкий – проводить пана воеводу и ближайших родственников царицы на ужин для своих.

Стол Лжедмитрия был поставлен отдельно на помосте. Тридцать свечей гнали все тени и полутени с лица его величества.

В голубой шелковой ферязи со сверкающими голубыми запонами, в голубых перстнях на всех пальцах, он сидел как бы в глубокой задумчивости, не отвечая на приветствия гостей.

Пан Мнишек, собиравшийся произнести речь, вспыхнул было, но Меховецкий усадил его за стол у помоста, напротив государя, и сел с ним рядом. Рукин и другие ближние люди государя провели на их места Константина Вишневецкого, Олесницкого, Тарло, братьев Юрия Мнишка, их сыновей. Сын Мнишка, брат царицы Станислав, получил место слева от Меховецкого.

Все уже сидели, но молчание не прерывалось. Лжедмитрий позволял рассмотреть себя подробнейше и как можно пристальнее.

Пану воеводе показалось – не кукла ли это? Но государь движением пальцев прогнал муху с края своего кубка и улыбнулся.

– Родственников ли я вижу перед собой?! – спросил он негромко, но внятно.

Все взоры устремились на пана Юрия.

– Здоровья государю императору! – Мнишек осушил кубок. – Виват!

Он очень гордился потом своим «тонким» ходом. И от вопроса напрямую ушел, и ни одного мостика ненароком не сжег. Признать государем того, кого все называют государем, – это все-таки не признание в Лжедмитрии Дмитрия. Но государь тоже был непрост. Выпил ответную чашу за отца жены и, сказавшись больным, тотчас всех и отпустил: ни пира, ни беседы.

В великой досаде воротился воевода в лагерь Сапеги.

Марина Юрьевна молилась со своими иезуитами. Их оставили с глазу на глаз.

– Пока это Вор, – сказал пан Юрий, пронзая дочь честным взором.

– Пока?

– Он станет родным, когда выплатит мне триста тысяч и обеспечит будущее нашего рода признанием за нами Северского княжества.

– А в моем узнавании уж никто, видимо, не нуждается? – спросила отца Марина Юрьевна, глаза у нее заледенели. – Знайте, отец. Ради спокойствия моей совести я отвергну любой сговор.

– Но что вы желаете взамен?! – рассвирепел пан воевода.

– Царства! Я – помазанница. И мне на моем царстве ни лжец, ни лжецы не надобны.

– Господи! Какое непозволительное прямодушие! Но знайте, ваше величество, воинство, пришедшее под стены Москвы, не позволит одурачить себя!

Марина Юрьевна рассмеялась удивительно весело и легко.

– О Дева Мария! Люди вокруг меня и во всем этом царстве изолгались до такой степени, что солнце называют луной, а луну солнцем. При них нельзя именовать день днем, а ночь ночью. Господи! Дева Мария! Пробуди меня скорее. Мой сон страшен! Я боюсь, что мне уж не дано проснуться!

Следующие два дня были тяжелыми для всех. Марина Юрьевна никого не допускала до себя. Но и Лжедмитрий затаился. В войсках пошли разговоры: «Не сторгуются никак. Пан Мнишек полцарства просит».

Вдруг новость как молния. Из Москвы перебежало сразу пятеро бояр. Измена Масальского не навредила Вору. Вор тотчас и выздоровел. Пригласил московских людей пред свои царские очи. То были князь Алексей Юрьевич Сицкий, князь Михаил Матвеевич Бутурлин, два брата, два князя Засекины Иван да Федор Васильевичи и князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский.

– Государь, – сказал за всех князь Сицкий, – к тебе скоро вся Москва на поклон придет. Мы как узнали, что государыня к тебе пришла, так и не стали больше медлить. От Шуйского одни убытки да несчастья. Прими нас, сирых, на свою царскую службу. Хотим видеть твои пресветлые очи, служить, куда ни пошлешь.

– Служба будет, – обрадовал князей государь. – А пока выбирайте себе место, ройте землянки – скоро дожди пойдут… Я бы мог одолеть московские стены силой – не хочу людей губить, не хочу устроить пепелища из моего ненаглядного стольного града.

И, отпуская от себя князей, спросил ненароком:

– Как там Вшивый базар? Волосья с него убрали?

– Нет, государь! Не убрали! – ответил Черкасский.

– А ведь я приказывал убрать.

Проводив русских, Вор стал приготовляться к обеду, на который был зван усвятский воевода Ян Сапега. Советы ему давал Меховецкий.

– Дружба с Сапегой, – говорил он, стоя за спиной государя и вдалбливая в темечко самое нужное и важное, – избавит ваше величество от опеки проклятого грубияна Рожинского.

– Я слышал, Сапега такой же самодур, как и наш гетман. – Так ведь и нет надобности менять одного на другого. Надо обоих держать возле себя и уничтожать их властность их же противостоянием. Вы понимаете, государь? Их властность их же противостоянием.

– Они не курицы, чтобы собирать зерна за петухом.

– Было бы хуже, если бы их претензии были малы или посредственны. Они, имея по две-три тысячи солдат, желают приобрести для себя десятки городов и многие тысячи бесплатных работников… Упаси вас господи избрать одного из них! Пусть они служат делу вашего величества, пока русская сила не перетечет на вашу сторону. Тогда и Рожинский и Сапега станут так малы, что о них можно будет… забыть.

С Сапегой государь обедал за одним столом.

– Я представлял вас человеком с сединами! – удивился государь молодости усвятского воеводы.

– Мне тридцать два года, – назвал свой возраст Сапега. – Но я столько воевал, что мне все шестьдесят.

– А сколько тогда мне лет? Меня дважды убивали… Я на долгие годы исчезал из жизни. – Государь вдруг рассмеялся. – Предлагаю вашей милости быть мне ровесником! – Наше время от Бога! И слава и бесславие!

– Да пропади он пропадом, такой Бог, когда к ребенку подсылают то с ядом, то с ножом! – Безобразное лицо государя вспыхнуло, и он даже красив стал. – Васька Шуйский сколько раз крест целовал и Богом клялся, и всякий раз истое слово его было вперекор прежней клятве. Богу, ваша милость, не до нас. Зачем ему в нашем дерьме копаться!

Глаза государя словно подернулись мутной пленкой, красные мясистые губы развалились, показывая острые рыбьи зубы и кривые клыки.

– Вот я встану сейчас и скажу Богу. – И встал, и, поводя головой по-змеиному, крикнул: – А пошел ты, Бог, вон из моего шатра!

Сапега побелел от изумления, а государь плюхнулся за стол, заходясь в смехе.

– Что же это Господь не прибил меня как муху? Или ему кощунство тоже по нраву, как и молитвы праведников? Вошли слуги с подносами и кубками, и государь, махнув рукою, приглашая гостя к трапезе, ухватил зажаренное чуть не до углей утиное крыло, захрустел перепаленными косточками не хуже собаки.

Вся еда была грубой, приготовленной скоро, без приправ, да и подана, кажется, самими поварами. На приборах не отмывшийся жир, тарели не начищены и даже скатерть в пятнах и подтеках.

– В Москве! В Москве! – сердито буркнул государь.

– Что в Москве? – не понял Сапега.

– В Москве будем кушать на золоте, под шафраном!

«Он мысли читает?» – насторожился Сапега.

– Невелика хитрость – мысли читать! – нелюбезно ворчал государь. – Невелики мысли.

– Мои мысли об одном, ваше величество, – поскорее вступить в Москву. Утром я атаковал неприятеля у Данилова монастыря. Москали стояли некрепко, отошли.

– Ваша милость предлагает беспрестанную войну?

– Ну а можно ли взять город, не тревожа его жителей и ни в чем их не ущемляя? Мои солдаты пришли не проживать последнее, а нажиться.

– Я желаю Москву, но я желаю Москву, полную, как чаша, не принося ее жителям страданий… Однако ж это дело воевод, как скоро они поднесут своему государю его же собственную столицу.

– Я звал Рожинского подготовить приступ и в неделю взять Москву. У вашего величества, я подсчитал, восемнадцать тысяч тяжелой польской кавалерии, донских и запорожских казаков – тридцать тысяч. Пехоты мало – тысячи две-три, но коли начали переходить к вашему величеству князья, значит, среди и простых защитников нет единства. Стоит нанести крепкий удар, и наше войско удвоится от одних только перебежчиков.

– А ваша милость приметила, сколько возов в каждой роте? – Я приметил, ваше величество, купеческий табор в полуверсте от моего лагеря. С полсотни шатров. Появились мухи, будет и падаль.

– Меня такие мухи радуют, но мне понятно беспокойство вашей милости – зачем воевать, когда можно торговать. Товары же берут даром. Продешевил – не беда, пошел еще взял. Такое у всех обольщение, будто этому конца не будет.

– А что ваше величество мне предложит – воевать или тоже, как все, награбленным промышлять?

– Москвы ни Рожинский без вашей милости не возьмет, не возьмет Москвы и ваша милость без Рожинского. А между тем русская зима близко. Я ночью вышел на звезды посмотреть – под ногами хруст. Лужицы льдом схватило.

Сапега брезгливо отодвинул жареную с луком рыбу. Запах был настолько невыносим для него, что он поднялся из-за стола.

– Государь, меня ждет война. Я назначил сразу после обеда, когда русские любят поспать, наступление сразу в трех местах. Враг не должен отдыхать ни днем, ни ночью. Ночью я посылал роту на Рязанскую дорогу. Мы захватили обоз с шубами и валенками. Не правда ли, забавно, ваше величество? Старик Шуйский уже осенью озяб.

– Видимо, он о зиме заботится?

– Будет на то воля вашего величества, зиму мы встретим на московских теплых печах.

Сапега помедлил, ожидая напоследок вопроса о Марине, но государь не спросил о супруге.

34

Не спросил государь, спросили государя. Гетман Рожинский ворвался в царский шатер, как бешеный. Рукина по рукам, Меховецкого испепелил взглядом, охрана онемела, окаменела.

– Вы не только себя, величество вы разэтакое, – вы всех нас на посмешище перед Москвой, перед Краковом и Римом выставили! – кричал Рожинский на Вора, колотя хлыстом по столу. – Супруг вы ее императорскому величеству или не супруг? А если не супруг, то как вы можете быть Дмитрием? Армия уже не шушукается, армия хохочет!

Вор поглядел на гетмана из-под косматых бровей, гыгыкнул:

– Марина оттого бесится, что я, забавляясь девами, слишком долго не вспоминал о ней.

Рожинский уронил хлыст.

– Иудейская бестия! – взвился он, бледный, трясущийся от негодования.

– Да что вы?! – поднял брови Вор. – Нет, вы ошибаетесь! Уж я-то знаю. Пани Марина истинная полька. Я буду признателен вам, князь, если вы утихомирите ее и привезете в мой лагерь.

– Она, может, и ваша, а лагерь мой! – отплатил грубостью Рожинский и выскочил из царского шатра с таким видом, будто вынырнул из ямы под нужником.

Чувства скоры, да дела долги. И князь-гетман ясновельможный пан Рожинский поехал-таки исполнить поручение Вора-государя. Князь уже знал, о чем беседовал Сапега с Вором, и встревожился: брать Москву с боя – все равно что с одним ножом сунуться к медведю в берлогу.

В свиту Рожинский набрал офицеров расторопных и глазастых: нужно было получить ясное представление, какова сила у Сапеги, кого он привел, войско или ватагу.

В лагере князь Рожинский узнал, что государыня Марина Юрьевна не принимает не только посыльных от Дмитрия Иоанновича, но даже отца и духовника.

– Передайте ее величеству: я хочу говорить с ее величеством как аристократ с аристократкой.

Марина Юрьевна не заставила князя ждать и пяти минут. Ему кинулось в глаза завешенное черным зеркало. Марина Юрьевна была в черном платье, с ниткой черного жемчуга на лебединой мраморной шее. Черное полотнище покрывало ее походную постель.

Князь подошел к руке, и она, приняв князя стоя, села теперь, указав глазами на стул. Князь сел, но тотчас вскочил, нервно разводя руками.

– Что это?! Что это?! Если об этом узнают солдаты?!

– Царь умер, царица в трауре. Что же вас удивляет?

Лицо у него разгладилось от морщин.

– Вы правы, государыня, царь умер. Его прахом пальнули в белый свет. И, может быть, частицы этого праха в этой палатке среди пылинок.

– Вы это собирались сообщить мне, назвавшись аристократом?

– Привилегия аристократа знать суть положения дел. – Не истины, а только дел?

– Именно дел, ваше величество. Истина всегда была красивым мыльным пузырем для глаз низкорожденных. А дела просты. В чужую, в огромную, в иноверческую страну пришло небольшое, состоящее из мерзавцев войско, во главе которого аристократы Сапега и Рожинский и вы, ваше величество. Вернув вам корону, мы получим эту страну, с ее просторами, с ее миллионами темных, но очень работящих людей.

– Сжальтесь надо мной! – Марина так и кинулась на колени перед Рожинским. – Он же иудей! Вы хотите, чтобы я, царица, полька, ясновельможная шляхтянка, легла в постель к безобразному, к бесчестному иудею?

– Вам необязательно исполнять супружеские обязанности.

– Быть царицей и не рожать наследников? Да меня бояре тотчас отволокут в монастырь! Вы желаете, чтобы на престоле России, а может быть, и объединенного Польского и Московского царства сидело иудейское племя?

– Экая страсть! Царь Давид не был поляком! И царь Соломон не русский. Слава же у них вечная.

– Вы не аристократ, князь Рожинский. – Марина вспрыгнула с колен. – Вы торговец, торгующий не своим товаром. Сколько вам за меня обещано Вором? Русские ведь именно так зовут этого человека.

Князь Рожинский отер лицо белоснежным платком.

– Я – солдат, искатель счастья в чужих сундуках. Но вы-то сюда прибыли не совсем не по своей воле.

– Вон! И знайте: уложите меня в постель к вашему негодяю, я зарежу его.

– А ну-ка тихо! – прикрикнул на царицу гетман. И, проходясь по шатру, сбрасывал черные покрывала. – Надобно будет применить силу – мы применим силу.

И вышел из шатра, светло-задумчивый, улыбаясь, словно провел восхитительные полчаса в беседе благородной, возвышенной.

Вместе с Рожинским в Тушино уехали отец государыни и ее дядя посол Олесницкий.

35

– Так вы узнали меня? – спросил Вор Юрия Мнишка, указывая на бумаги на столе. – Я приготовил договоры, на Белую для пана Олесницкого и на Северское княжество для пана Мнишка.

– А триста тысяч?! – воскликнул пан Мнишек.

– Есть договор и на денежное обещание. – Вор деловито наклонился над столом, близоруко разглядывая грамоту. – Вот! Прочитайте, так ли все здесь.

Пан Мнишек принял грамоту, приосанился.

– «Объявляем, что мы, в благодарность за дружбу ясновельможного пана Юрия Мнишка из Великих Кончиц, сандомирского воеводы, весьма любезного нам отца, каковой дружбы его к нам и любви…» – Пан Мнишек прервал чтение и поклонился Вору. – Воистину так! Воистину, ваше величество!.. «…любви подчас сильнее отцовской, имея вечный задаток…» Ах, ваше величество! Растрогали, слезы читать мешают… Ваша милость! Пан Олесницкий, прочитайте далее.

Посол Олесницкий принял грамоту из рук воеводы и, найдя место, продолжил:

– «…Решили мы, что подобает ответить ему той же горячей признательностью. Обещаем ему, что, когда Господь Бог соблаговолит посадить нас в столицу нашу, немедленно велим выдать триста тысяч рублей из нашей казны. Дан в лагере нашем 14 октября 1608 года. Дмитрий-царь».

– Когда дан?! – изумился воевода. – Четырнадцатого октября? Но сегодня только сентябрь. Пятнадцатого сентября!

– Но ведь и дочь вашей милости не в шатре моем. А как бы она порадовалась вашей и нашей радости.

– Марина чрезмерно горда, это верно, – поклонился пан Мнишек. – Она ожидает, что ваше величество посетит ее в изодранном военном шатре и за руку отведет в свой царский шатер.

– Что ж, вы правы. Мы завтра с их милостью паном Олесницким приедем к нашей нежной супруге.

– Я лечу на крыльях сообщить ее величеству о ее счастье! – воскликнул воевода, чувствуя жуткую пустоту в животе: уж лучше, кажется, дикую лошадь смирять, чем родную дочь: «В меня!»

И знал, что лжет. В мать, в мать уродилась – дикая королева. Но ведь королева!

36

Государь Василий Иванович в тот день хорошо сидел на троне. На лице строгость, покой, ибо если у царя глаза не бегают, не бегают они и у подданных.

– На завтра назначено съехаться нашим боярам с самыми сановитыми польскими людьми, – объявил Василий Иванович Думе. – Мы статьи договора с польскими послами исполнили, отпустили Марину, старых и молодых Мнишков и прочих вельмож. Поляки ни одного из многих обещаний не сдержали, и нашему посольству следует стыдить ясновельможных панов за их ложь и клятвоотступничество. Но не обидно стыдить. Со стороны поляков на съезде из четырех человек трое отпущенников: Адам да Константин Вишневецкие и Юрий Мнишек. Дела, однако, вершит в Тушине князь Роман Рожинский. Вот его-то и надо обласкать и умилостивить всячески.

Бояре, окольничие, думные, учуяв службу, которая будет занесена в разрядные книги, взбодрились и глядели на царя, как собаки на хозяина, и в то же время озирались, прикидывая, за кого поддакнуть, кого криками оттолкнуть, оттеснить. Но Шуйский, почуяв настроение, сказал непривычно твердо:

– Чтобы не было промеж нас долгих споров, я посылаю говорить с поляками людей молодых, потому что князю Рожинскому едва за тридцать. Седины к сединам, молодость к молодости. На переговоры выедут за город боярин князь Андрей Васильевич Голицын, стольник Василий Иванович Бутурлин да стольник Семен Васильевич Прозоровский.

Дьяки принялись составлять и читать посольский наказ, но тут, смешав дела, появился гонец из Пскова. Народ восстал против воеводы Петра Никитича Шереметева да дьяка Ивана Тарасьевича Грамотина, открыл ворота тушинцу Федьке Плещееву. Целовали крест Вору Самозванцу Ивангород, Орешек. Произошла смута в Великом Новгороде…

Шуйский слушал, обратя к гонцу ухо, покряхтывал… Смотрела на него Дума стоглазо, но ни испуга, ни большого смущения не высмотрела.

– Как отпали города в страхе перед разбойниками, так и припадут обратно. Намаются от разбоев, пожелают тишины и правды пуще прежнего. – Шуйский сказал это тихо, но с верой.

Покончили с худым делом, покончили с наказом посольству, обратились к делам душевным. Из Новоспасского монастыря два старца принесли список с древней Писидийской чудотворной иконы Божией Матери.

Богоматерь на иконе была в царском венце, держа на левой руке младенца Иисуса Христа и благословляя правой.

– Сия благословляющая рука Пренепорочной есть рука, источающая миро, – сказал старец, поднося икону государю.

Шуйский покинул трон, приложился к левой руке Богородицы.

– Расскажите нам, святые отцы, об иконе. Мы так редко поминаем Господа Иисуса Христа в сей Думе, что и Он забыл нас. – Государь взял из рук инока образ и сел на свое царское место, держа икону в руках.

Иноки переглянулись, и рассказ начал более молодой из них, стоявший поодаль:

– Икона сия прославилась чудесами во граде Созополе. Великий подвижник святой Феодор Сипеот в шестисотом году по дороге из Царьграда остановился в Созополе, чтобы поклониться чудотворному образу.

В палате сделался шум, и государь обратился к монаху:

– Подойди к нашему трону, отсюда всем будет слышно.

Инок, робея, прошел на указанное место и, перекрестясь, продолжил:

– Преподобный Феодор, придя в храм Пресвятой Богородицы, открыл свои руки наподобие креста и очи свои возвел на образ Благодатной. В тот же миг из руки Пренепорочной Девы исторгся елей и оросил очи угодника. О чуде поведал ученик Феодора Елевсий, удостоенный быть свидетелем чуда мироточения от Писидийской иконы Божией Матери.

– Грешен, – сказал государь, – ничего не знаю о жизни преподобного Феодора Сипеота. Поведайте нам, духовно незрячим, о святых, о лучших временах.

– Эко, государь! – возразил инок, что был уже совсем бел от старости. – Не в те ли самые годы, когда жил Феодор, случилось в Галатии ужасное происшествие. Во время крестного хода все деревянные кресты заколебались и разбились в щепу!

– Господи! – удивился царь. – Вот уж воистину немилосердное знамение.

– Ужас, государь! Ужас! Патриарх Фома призвал тогда святого Феодора и просил истолковать чудо. И Феодор, погоревав, предсказал: быть иконоборческой ереси. Был он в те годы стар, но Господь Бог возлюбил преподобного с младенческих лет. Десятилетним отроком Феодор заболел неизлечимой смертельной болезнью. Его принесли в храм Иоанна Крестителя и положили перед алтарем. И скатились на болящего только две капли росы с лика Спасителя, написанного на сводах храма. И отрок исцелился.

– Патриарх Евтихий, – сказал инок помоложе, – живя в изгнании в городе Амасии, избавил благочестивого мужа Андрогина от несчастья. Его жена рожала мертвых младенцев. Святитель помазал мужа и жену миром, истекающим от Писидийской иконы, и сказал краткую свою молитву: «Во имя Господа нашего Иисуса Христа». И попросил назвать новорожденного Петром. И жив будет. «А если родится девочка?» – спросили Евтихия. А святитель свое: «Нет, пусть назовут Петром, и жив будет». И родился мальчик Петр, а потом и другой мальчик, Иоанн.

– Ах, и нам бы с Марьей Петровной Петра да Ивана! Отнесите икону, святые люди, в царицыну палату, расскажите государыне, чего нам рассказывали. Верю, не оставит нас Матерь Божия. Слуги оставляют – то огорчения, да не беда, беда, коли Господь Бог оставит. У меня давеча повернулся язык, и сказал я, что Господь оставил нас, и вот уж тоска и маета в душе: нелепое слово сказал. Прости меня, Спаситель, прости, Царица Небесная. Во имя Господа нашего Иисуса Христа будем бодры, и да не оставит нас надежда на лучшее.

Иноки с иконой за порог, а на порог новый гонец. И опять с вестью невеселой.

– Великий государь, не прогневайся! К проклятому Вору в Тушино убежал князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский.

Все снова воззрились на Шуйского, но тот поднял глаза на икону Спаса и сказал без тени испуга и сомнения:

– Как ржа на болоте поедает белый снег, так поедает Россию измена, но всю не съест. Мы с государыней Марьей Петровной не горюем об изменниках. Измена к измене, честь к чести. Я Катыреву одну измену отпустил и еще отпущу, ибо он ничтожен.

Думный дворянин Матвей Плещеев вернулся из Кремля суетливый, непоседливый, будто ему в Думе зад ошпарило. Присядет и опять скок-скок: то к шубам кинется, то к панцирям.

– Грозцы грозят, а жильцы живут, – твердил Матвей, отпирая впопыхах, дрожащими от нетерпения руками ларец с казной. Как распорядиться богатством? Закопать в горшке? С собой взять?

Выбрал золото, завернул в носовой платок. Пометался, ища, куда схоронить, и сунул в холодный сапог.

– Грозцы грозят, а жильцы живут! – сказал он жене, строгим окриком позвав ее в свою комнату.

Жена прибежала дрожащая, страшно было жить. В Москве царь московский, в тушинских шатрах – шатровый царь. У шатрового шатры, но вся небось Россия, у московского каменные палаты, да и нет ничего, кроме палат.

– Приглядывают за соседом али уж позабыли? – спросил Матвей.

– Смотрят, государь мой!

– А ночью-то смотрят?

– Смотрят, государь мой!

– И ничего?

– Ничего. Тихо у них.

– В дом посылали за всякой мелочью?

– Посылали, государь мой! Сама посылала Василисе Федоровне стерлядок свежих.

– И ничего?

– Ничего, государь мой! Василиса Федоровна отдарила морошкой да солеными груздочками из их лесов.

– Коли грузди солят, стало быть, зиму в Москве собираются зимовать, – решил Плещеев и наконец одарил, удостоил супругу взглядом. – Что скажешь, Дуклида Васильевна?

– А про что сказать, государь мой?

– Про что, про что! Умные люди давно в Тушине.

– На зиму в чисто поле?! – ужаснулась Дуклида Васильевна.

– В поле, да к истинному царю под бок.

– Какой же он истинный… Масальский прибежал от него – Вор, говорит.

– Истиный тот, с кем крепче. – Помрачнел. – Федор Кириллович Плещеев, сродственник, воеводой во Пскове сел. Шуйский пока никого не трогает, но ведь и в нем есть сердце. Рассердится – всем Плещеевым беда.

Дуклида Васильевна вдруг усмехнулась:

– Чего бояться собаки, государь мой, коли хозяин на привязи?

Матвей воззрился на жену, соображая: прикрикнуть на больно смелую или смолчать?

– Ты вот что, – сказал он, совсем вдруг оттаяв, – вели баню затопить и пошли ко мне Настырю. Это он за домом Ивана Федоровича поглядывает?

– Кто же еще?! Ночью он. А днем я Феклу милостыню просить поставила, под дубом, напротив ворот троекуровских. А со двора Парамон с братьями смотрит.

– А Ногтевы? – спохватился Матвей о других соседях. – И Ногтевы живут, как жили.

– Это и мы живем, как жили. Зови Настырю.

Настыря ростом был в два сапога да еще лапоть сверху.

– Чего высмотрел? – спросил Матвей глядельщика.

– Все видел! – выступая чеботом вперед и наклоняясь всем телом, сообщил Настыря. На его хитрой, заросшей рыжей шерстью роже изобразился таинственный ужас.

– Коли видел – говори. Кого видел?

– Саму их светлость Ивана Федоровича.

– И что же?

– В лиственницы ходит.

– В какие лиственницы?

– У них во дворе молодые лиственницы посажены, кругами. Пушистые. Мне по шапку.

– Что же Иван Федорович прячет под лиственницами?

– Добрецо свое.

– Я и спрашиваю, что зарывает. Сундуки?

– Ничего не зарывает. Он… как сказать… – Настыря подергал себя за порты. – Присядет, и готово. Иголки у лиственниц мягенькие, а смолка, видать, дух перешибает.

– Ну и дурак же ты, Настыря! Уж такой дурак, как в сказке!

– Мы люди маленькие, господин. Велено глядеть, глядим. Я и в лопухах сидел, и на липе, что у конюшен.

– Ладно, ступай, – отпустил Плещеев Настырю, не показывая своей досады.

В голове простонала злорадная мыслишка: а может, Иван Федорович дознался, что за его домом приглядывают, нарочно в лиственницы ходит?

Сели обедать: ничто глазам не любо, нечем чреву угодить. Семужка нежная, розовая, резанная лепестками, и та, кажется, горло обдирает.

Дуклида Васильевна, вторя мужу, тоже вся исстрадалась.

– Не горюй, Матвеюшка. Федор Кириллыч, воровской воевода, чай, не брат тебе. Не будет же государь Василий Иванович за одну фамилию казнить.

– Эх ты! Эх ты! – взвился Матвей, треская деревянной узорчатой ложкой о стол. – Прямомыслящая корова! Шуйский не токмо боярству, он крестьянину не страшен. Ему бы титьки! Сидел бы с дочкой своей скороспелой и агукался.

– Нечего человека корить, коли детей любит! – рассердилась Дуклида Васильевна. – А то, что младенец раньше срока родился, мамкам да повитухам кнута надо всыпать. Зачем на меня зверем кидаешься? Не любо, что тебя жалею, так я и глаз на тебя поднимать не стану.

Матвей обмяк… Повинился.

– Прости, голубушка… Голова кругом идет. Нынче у всех одно на уме, что полукавишь, то и поживешь, а какое во мне лукавство! Я служить умею. Да в том и беда – служить некому.

Рассерженная Дуклида Васильевна не успокоилась.

– Ладно бы орел, а то прилетел гусь на святую Русь, и вот уж ни одного прямого человека по всей Москве не сыскать!

– Я бы порадел Шуйскому, да боюсь остаться один. Укорить человека проще пареной репы. Ты оглянись, Дуклида Васильевна, оглянись! Вся Москва сундуки в землю зарыла, у каждого котомка припасена. Митька Трубецкой – уж боярин. Царь шатровый, боярин шатровый, но боярин! Митька Черкасский – боярин, Сицкий, Засекины, Бутурлин – в самых близких людях. А мы? Нас, Плещеевых, Васька Шуйский на краешек стола своего никогда не посадит. Вот и стой за него!

– Кто стоял, тот награжден и утешен.

– Да ты за Шуйского, что ли?! – изумился Матвей. – При истинных царях как жили? Не Москва государю указ, государь Москве. Шуйский крикнет кошке – брысь, кошка в его сторону башки не поворотит.

– Я одно знаю, – вздохнула Дуклида Васильевна. – Какова постель, таков и сон.

– Да я на перинах твоих уж давно глаз не смыкаю. Нет, Дуклида Васильевна, я своего не упущу. Что откусишь, то и съешь. Ты, голубушка, чем лясы точить, готовь мне каравай побольше.

Дуклида Васильевна сидела, положа розовый локоток на стол, утопив белый пальчик в румяную щечку. Матвей даже вздохнул, на жену глядя. Потянулся по головке погладить, так не дали. Явились вдруг гости, соседи братья Ногтевы Борис да Василий.

– Слышь, сосед! – Глаза чумовые, лица потные. – Князь Юрий Трубецкой с тремя возами через Серпуховские ворота к тушинцу удрал. Ты-то как?

Плещеев опешил. О тайном, о наитайнейшем его спрашивали, будто о новых сапогах: жмут или не жмут?

– Я-то? – переспросил Матвей, понимая, что уж само промедление с ответом есть измена царю. – Велел жене каравай испечь.

– Да у нас уж испечены. Сколько тебе надо?

– А это как будем уходить! – словно в омут, весело, с головой, нырнул Матвей. – На подводах или пешочком. – Шуйский вратников вчера поменял. С возом не уйдешь.

– А верхами?

– Да ведь и верхами спросят: куда?

Сели, призадумались.

– У них там в лагере купцы объявились. Может, в купцов нарядиться? – предложил князь Борис.

– Кто же пустит к ихним купцам? – возразил брату князь Василий. – Зачем переодеваться? Надо выйти в поле вместе с войском и перебежать. И конь с тобой, и оружие, и одежда достойная.

– Изменять своим в бою?! – сощурил глаза Матвей. – То уж не бега, а иное…

– Иное, – согласился князь Василий.

– В крестьянском платье надо уходить, – решил князь Борис.

– Дворянина за ворота не пустят, а крестьянину дорога, что ли, открыта?! – рассердился князь Василий.

– Воротников подкупить надо.

– Подкупишь! Они и деньги возьмут, и тебя под белые ручки.

– Вот что! – придумал Матвей. – Возьмем три телеги, оденемся просто. Как стычка случится, выедем подбирать раненых. Тут и еды взять не возбранно, и запасная одежда к месту, попачканную кровью поменять. Фартуки еще нужны – раненых да мертвых носить.

Придумке обрадовались. Побежали готовиться к отъезду.

Одни гости за порог, а другие вот они. Приехал Наум Михайлович Плещеев со Львом Осиповичем Плещеевым.

Дуклида Васильевна кинулась стол накрывать, но Лев Осипович остановил хозяйку:

– Не до угощений. Дело спешное, строгое. Посмотри лучше, Дуклида Васильевна, чтоб никто нашего разговора не подслушал ненароком.

– Собираешься? – спросил Матвея, глядя ему в глаза, Наум Михайлович.

– Собираюсь.

– Лев Осипович тоже отъезжает.

– А ты, Наум Михайлович?

– Я первому Самозванцу хорошо услужил. Этот должен «помнить» мою службу… И промахнуться нельзя. А вдруг Шуйский верх возьмет? Я буду свой здесь, вы – там. С кем отъезжаешь, один?

– С князьями Ногтевыми. Решили завтра бежать. Нарядиться в могильщиков и за ворота.

– С Ногтевыми многовато будет, ну да как-нибудь… Переодеваний не надобно. Отъезжайте нынче в первом часу ночи, через башню в Заяузье, там наши люди сегодня караул несут. С Богом!

Наум Михайлович обнял Матвея, поклонился его жене.

– А я уж с возами к тебе прибыл, – сказал Лев Осипович.

– С возами?

– Четыре воза набралось. Так что людей моих не забудьте, хозяева добрые, накормить и нас, грешных, добрым московским ужином. В Тушине, пожалуй, нахолодуемся, наголодуемся.

– Может, и не надолго вся эта сутолока, – сказал Наум Михайлович, обнимая родственников. – Да не оставит Плещеевых Господь. Поеду к Петру Васильевичу. Ему надо быть в Москве. Отец в Кахетии голову сложил, хоть в царствие Бориса, но за дело общее, христианское… Шуйский благоволил к Василию Тимофеевичу. Петр да Наум в Москве будут за Плещеевых стоять и просить, если горькая чаша выпадет на вашу долю.

Бегство совершилось так просто и нестрашно, будто не в измену отъехали, а на охоту, толпой. Слуг прихватили, ружья, панцири, шатры, питье, пищу, шубы, дорогую одежду – тушинскому царю дворцовые службы служить.

37

Государь держал, как перышко, у груди своей царевну свою ненаглядную.

– Ах, не дал Бог мальчика! Не ропщу, Марья Петровна, радуюсь. А о наследнике молюсь.

– Я рожу тебе, государь, миленький! Мальчика рожу! Пусть десять воров придут – рожу и выпестую. – Марья Петровна горела отвагою, хотя после тяжких родов никак не могла оправиться, все мерзла, все давала Василию Ивановичу ладошки свои ледяные, чтоб согрел.

Жизнь дочки трепетала, как пламя крошечной свечи, уж очень слабенькая уродилась.

– Минул бы этот год, а там было бы много иных лет, покойных и добрых, – сказал государь, передавая свое перышко в руки пышнотелой мамки.

Поспешил в Грановитую палату.

Дума сидела, словно у погасшего, у холодного очага. Василий Иванович, садясь на трон, даже плечами передернул. – Печи, что ли, не топили?

– Тепло еще на дворе, – отозвался дворецкий. – А впереди зима…

Призадумались. Перекроют тушинцы все дороги, без дров Москва насидится.

Первым о делах заговорил государев свояк князь Иван Михайлович Воротынский:

– Вчера, на ночь глядя, бежали к Вору двумя толпами, через Заяузье и через Серпуховские ворота.

Государь слушал, уткнув глаза в ладони, и будто прочитал по ним нечто утешительное.

– Господи, убереги от срама русский народ! – сказал он голосом ровным, разумным. – Ладно бы холопы бежали, люди обидчивые, зависимые. Князья бегут. От кого? От России? От царя Шуйского? Но к кому? К человеку безымянному, бесчестному, ибо имя у него чужое… В казаки всем захотелось? Но от кого воли хотят, от гробов пращуров? Кого грабить собираются? Свои села, крестьян своих?

Замолчал, слеповато вглядываясь в сидевшее боярство, в думных.

– Вот что я скажу, господа! Не срамите себя и роды свои подлой изменой. Я всем даю свободу. Слышите, это не пустое слово, в сердцах сказанное, а мой государев указ. Не желаю вашего позора в веках! С этой самой минуты все вольны идти куда угодно. Кто хочет искать боярство у Вора, торопитесь! Кто хочет бежать от войны и разора в покойные места, если они есть на нашей земле, – торопитесь! Я хочу, чтобы со мной остались верные люди. Я буду сидеть в осаде, как сидел в приход Болотникова. – Снова обвел глазами Думу. – С Богом, господа! Я удалюсь, чтобы не мешать вам сделать выбор.

Шуйский поднялся с трона, но к нему кинулись Мстиславский с Голицыным.

– Остановись, государь!

Послышались возгласы:

– Евангелие принесите! Дайте крест!

И поставили патриарха Гермогена с крестом и Евангелием возле престола русского царя, и прошли всей Думой, целуя крест и целуя Евангелие, и каждый восклицал от сердца свои хранимые слова.

– Умру за тебя, пресветлый царь! – ударил себя в грудь Иван Петрович Шереметев, а брат его Петр Петрович расплакался, как дитя.

Воодушевление Думы разнеслось ветром по Москве, крася лица отвагой, ибо все глядели прямо и не отводили глаз от встречного вопрошающего взора.

А наутро, хуже разлившейся желчи, жалкая, позорная весть. К тушинцу бежали Иван Петрович да Петр Петрович Шереметевы, те, что вчера выставляли перед царем и Богом верность свою, – краса дворянства русского.

В тот же день царь Василий Иванович приказал все войска, стоящие вокруг Москвы, собрать за городскими стенами, не проливать крови своей и своей же, ибо в бесчисленных, в бессмысленных стычках с той и с другой стороны гибли русские.

– Не надеется царь на войско, – сообразили умные.

38

Государыня Марина Юрьевна утром 16 сентября, радуясь последнему осеннему теплу, ездила с братом Станиславом и с Павлом Тарло в поля… ловить птиц.

В купеческом таборе нашелся некий забавник, который поднес государыне золотую клетку с чижами. Вот государыне и взбрело в голову самой сделаться птицеловом. Измученная гадливым ожиданием встречи с «супругом», она была рада хоть на час отвлечься от безобразия, которое ее окружало. Лгали и подличали все, и все ждали от нее «не очень-то страшной жертвы» – лечь в постель негодяя, у которого под подушкой сразу две короны, для себя и для нее. На ловлю птиц взяли русского мужика из тушинского села.

Небо между пепельными гладкими облаками голубело, трава была зелена, лес зелен. Но на великолепной березе, на самом ее верху, осень свила уже золотое гнездо.

У Марины Юрьевны слезы на глаза навернулись от какого-то нового в ней, от материнского чувства, когда она увидела березку, росшую из корня березы-матери. Одна прядочка на березке была совершенно золотая. Дочка старилась раньше матери.

Тушинский мужичок, покхекав для приличия, спросил у господ панов, каких птиц надобно, и получил ответ:

– Какие прилетят.

Тогда мужичок раскинул сеть на пригорке, швырнув пару горстей зерна в траву.

– Да разве птицы увидят приманку? – удивилась Марина Юрьевна.

– Кто их знает, – сказал мужик, дергая себя за ухо. – Мы всегда приманку сыплем. Надобно-то не чижиков, не клестов, не жаворонков, а воробьи увидят.

Воробьи и впрямь увидели, налетели стаей. Ловец их всех пленил.

– Нет! – сказала Марина Юрьевна. – Этих отпустим. Я сама хочу поймать.

Воробьев отпустили, но эти же самые, покрутясь, посновав вокруг да около, опять сели на опасное, но вкусное место и были пойманы уже царскими ручками.

Птиц посадили в мешок, и Марина Юрьевна, заплатив мужику алтын, отправилась в купеческий табор.

Купцы были все очень молоды и все обрадовались государыне.

Марина Юрьевна чувствовала во взглядах жадное любопытство подданных, но и восторг мужчин. Эти взгляды качнули сердце, будто маятник. Марина Юрьевна иглою воображения позвала из памяти могучие руки Дмитрия Иоанновича, но, к ужасу, ясно и жарко ощутила на себе тяжесть ярославского стрельца. Государыню подвели к фургону почтенного, убеленного сединами купца Варуха.

Варух поклонился и сказал, улыбаясь глазами:

– У Господа Бога нашего – правда, а у нас, иудеев, – стыд на лицах. Именно так и сказано в книге древнего пророка.

Марина Юрьевна взглянула на брата Станислава, она не поняла мудрости.

– Я хочу сказать, ваше величество, – объяснил старый купец, – что если конь государыни не в серебре, а сама она не в золоте, то это позор на головы всего торгового народа.

Он ласковыми жестами пригласил царицу в свой шатер, где показал драгоценные камни, парчу, золотые и серебряные изделия.

– Это же сокровищница! – воскликнула Марина Юрьевна.

– О нет, ваше величество, – возразил Варух. – Это всего лишь лавка. Выберите то, что обрадует сердце. Впрочем, я и по глазам вашего величества прочитал: браслет с каплями изумрудов доставил вашему величеству истинную радость.

– Да, эта работа изумительная, – согласилась Марина Юрьевна. – Камни излучают безупречный свет, но… Я получила от моего супруга столько подобного, мне целого года не хватило бы, чтобы всем налюбоваться… Судьба дала, и судьба взяла. Теперь меня если и захотят ограбить, то взять будет нечего.

– Вы – императрица. К этому великому титулу одинаково приложимы и роскошь и простота, – поклонился Варух и поднес государыне браслет на бархатной подушечке. – Это подарок, ваше величество.

– Не очень ли вы торопитесь, поднося такую дорогую вещь? – спросила Марина Юрьевна, темнея взором. – Пока что мои владения в этой стране умещаются под покровом солдатского шатра.

– Все в руках Божьих, – согласился Варух.

Марина Юрьевна взглядом попросила брата принять подношение.

– Это для грабителей… Для себя я хочу купить нефритовое ожерелье.

Она показала на дешевое ожерелье из вытянутых треугольных пластин темно-зеленого нефрита.

– А расплатиться я хочу птицами. По рукам?!

– По рукам! – рассмеялся Варух.

Марина Юрьевна приняла от Павла Тарло мешок с воробьями и раскрыла перед купцом.

– Получайте!

Птицы порхнули с писком на волю, закрутились по шатру, шарахаясь от людей.

– А это вам на память. – Марина Юрьевна положила в ладонь Варуха золотую монету.

– О государыня! – воскликнул Варух. – Сие золото отныне есть реликвия всего нашего рода.

Марина Юрьевна приблизилась к купцу и спросила его почти шепотом:

– Все говорят, что иудеи – трусливое племя. Но как же так? В этом таборе я вижу одних иудеев. Вы приехали в самое жерло войны.

– Государыня, и смелость и трусость у каждого народа свои. Я не беру в руки арбалета и шпаги, ибо я трус. Но я привез сюда все мое состояние. Я очень храбрый человек, ибо могу потерять за единый час то, что собрано годами, но я, однако, рассчитываю удесятерить свое состояние. Тогда я куплю корабли и снова буду рисковать, отправляя их в просторы океанов. Эти корабли, если только возвратятся, привезут мне товары, которые по редкости своей дороже золота. Отправляя надежду, я надеюсь на свое купеческое счастье.

– Скажите, пан Варух, а что означает подарок, который мне поднесли вчера: золотая заморская клетка с русскими чижами?

– Ваше величество, дозвольте и мне спросить – а что означает плата птицами?

– Шалость.

– Золотая клетка и птицы – не шалость, а скромное желание развлечь ваше величество. Иного скрытого смысла в подарке нет.

– Благодарю вас, пан Варух. Вас и ваш смелый табор.

– Большой разбой они почуяли, вот и слетелись, как воронье, – сказал пан Станислав по дороге в лагерь Сапеги.

Ему не нравилось, что царица жалует вниманием иудеев.

А в лагере был переполох.

– Где же ты? Где же ты?! – отирая с лица пот платком, кинулся к дочери сандомирский воевода. – Государь едет к нам. Узнав о вашем отсутствии, он вынужден двигаться с остановками.

Марина Юрьевна, не отвечая, прошла в свой шатер, приказала фрейлинам найти серое платье, сняла перстни и серьги. И единственно, чем украсила себя, так только что купленным за стаю воробьев нефритовым ожерельем.

39

Государь соскочил с коня в десяти шагах от шатра Марины Юрьевны и эти десять шагов пробежал, но сразу за пологом переменил и шаг и взор. Осторожно ступая, робея глазами, не смел приблизиться к сидящей на белом костяном стуле супруге.

Вслед за государем вошел один Юрий Мнишек и стал у порога, чтоб никого не пустить в тайну.

– Я пришел, Марина, – сказал Вор, – потому что надо же было прервать затянувшуюся немоту.

Она подняла на него глаза и отвернулась.

– Непохож?!

– Ах, тише, государь! – умоляюще прошептал старый Мнишек.

– Вы тот самый, иначе какой же вы Дмитрий Иоаннович, – сказала Марина Юрьевна.

– Да, я тот самый. – Он сделал шаг, другой, осмелел, приблизился к Марине Юрьевне, взял ее за руку, поцеловал. – Вы – прекрасны.

Он потянулся, чтобы поцеловать в лицо, но Марина Юрьевна отпрянула, заслонясь руками, и дважды крикнула:

– Прочь! У вас изо рта дурно пахнет!

Отец схватился за голову, подбежал к государю.

– Простите ее, ваше величество!

– Простить? Прощаю. Однако ж за триста тысяч да за четырнадцать городов можно бы, кажется, и по-нежнее себя вести. – Ухмыльнулся.

Марина Юрьевна вскочила, кинулась из шатра, но ее поймал отец.

– Приставьте к ней стражу, пан воевода, – мрачно сказал Вор.

– Я сам буду на часах.

– Ваше дело – завтра же! – доставить мне мою супругу в мой лагерь. – Ударил в ладоши.

В шатер вошел посол Николай Олесницкий.

– Окружите шатер, но так, чтоб не бросалось в глаза, преданными людьми. Здесь, в шатре, тоже чтоб было не менее… да хоть десять человек держите, лишь бы ни единого волоска не уронено было с головки драгоценнейшей моей половины. – И бешеными глазами уставился на Мнишка. – Пан воевода! Если завтра лицо вашей дочери не будет сиять, как солнце, я сделаю все, чтоб ваше было белым, как дрянное русское полотно.

Сел на костяной стульчик Марины Юрьевны, воззрился на Юрия Мнишка.

– Угощайте же меня, угощайте, батюшка! Негоже мне выскакивать как ошпаренному от любезной супруги.

Марина Юрьевна, дрожа в ознобе, набросила на себя толстую, грубую, купленную в Ярославле шаль.

Ей тоже подали кубок. Налили вина. Она отпила глоток, глядя перед собой.

– Я не желаю вам ничего дурного, – сказал Вор. – Мы оба – жертвы необычайного обстоятельства.

Осушил кубок. Прищурив глаз, глядел на капельки изумрудов, ниспадавших с браслета. Браслет лежал на столе.

– Это, – он толкнул кубком браслет, – у вас будет в изобилии. Со временем, разумеется. В Москве… Я повторяю, не наша вина в том, что мы обязаны быть вместе.

– Я умру! Я наложу на себя руки! Я никогда, никогда, никогда не лягу в вашу постель! – закричала Марина Юрьевна и, схватив браслет, швырнула его к порогу.

– Вы еще прекраснее, когда сердитесь! – сказал Вор, подавая кубок Мнишку, чтобы тот наполнил.

Пил маленькими глотками, сопя и хмыкая.

– Я могу очень долго прощать и совершенно не сердиться, – сказал доверительно Олесницкому, – но сержусь я безобразно.

Встал, подошел к порогу, поднял браслет.

– Пока мы не в Москве, мы очень бедны, ваше величество. Смотрите, не пробросайтесь. Боюсь, хлеб зимой будет дорог, а зимовать нам здесь, в поле.

– Как же так?! – удивился Мнишек.

– Не сегодня завтра князь Рожинский отдаст приказ – рыть землянки… Впрочем, есть хорошее предложение: брать в селах добротные избы, свозить их сюда и ставить. Я сегодня видел, как люди моего боярина Дмитрия Трубецкого такой дом собрали в мгновение ока. Теперь кроют крышу, кладут печь… – Вор любезно поклонился Марине Юрьевне. – Для нас с вами, государыня, ставят деревянный дворец. Совершенно новый.

Поднялся и, не сказав ни слова на прощание, вышел. Тотчас раздался цокот копыт.

– Уехал! – ужаснулся пан Мнишек. – Марина, ты вела себя… дико!

– Он гадок, отец! Я не предполагала, что он так гадок. Неужели иного не нашлось – в Дмитрии Иоанновичи? Отец, это невозможно!

– Марина, ты кричишь на меня, будто я его выдумал, сыскал и привел сюда! – Мнишек взял из рук дочери кубок и допил ее вино. – Это судьба, дочь. Твоя судьба, моя судьба и его судьба. Кто бы он ни был. Судьба всего Русского царства, а может быть, даже и Польского.

Стражами в шатре Марины Юрьевны были поставлены ее брат Станислав и дядя Николай Олесницкий.

Отец бросился перед упрямицей на колени.

– Дочь, спаси честь Речи Посполитой!

– Я спасу честь Речи Посполитой, – ответила твердо Марина Юрьевна. – Я не лягу в постель к человеку без совести, без имени.

Сандомирский воевода зарыдал, но Марина Юрьевна легла спать.

Олесницкий, пошептавшись с Мнишками, отцом и сыном, уехал к Вору. Возвратился очень быстро, привезя с собой ксендза, иезуита Антония Любельчикова. Марину Юрьевну заставили подняться с постели.

Ксендз был невысок ростом, не смел глазами и даже, видимо, не речист. Смущенно вошел в походную спальню – другого места для уединенной беседы не было, – смущенно благословил и замолчал.

Марина Юрьевна удивленно воззрилась на человека, присланного внушить ей – подчиниться воле обстоятельств и высшей воле.

– Позор, – сказал наконец ксендз, закрывая лицо руками.

– Отчего же вы согласились участвовать в моем бесчестье? – спросила Марина Юрьевна. – Я – законная царица, я – дочь ясновельможного пана, я – шляхтянка, я – полька, но меня продали. Не турки или разбойники казаки – меня продал мой отец, а моя Церковь спешит благословить работорговлю.

– Вы правы, дочь моя, – согласился ксендз, сокрушенно всплескивая руками, – мне нечего сказать вам.

Марина Юрьевна глядела на этого странного утешителя во все глаза. Ксендз был далеко не стар. Строгость лица смягчалась растерянным взглядом серых страдающих глаз.

– Я знаю! – рассердилась Марина Юрьевна. – Папе, римской курии православная Россия представляется мерзкой соломенной куклой в мраморном дворце с античными статуями. Если бы удалось соединить две разрубленные части единого тела Христа, получился бы великан, который легко бы попрал мир мусульман и прочих язычников.

– Да, это борьба за власть, за единение, за богатство, – согласился ксендз. – Это вечное дело, которое никогда не увенчается успехом той или иной стороны. Но вот теперь все сошлось на противостоянии вашего величества всем алчущим своих выгод. Если вы не подчинитесь, вы будете правы, но затеянное предприятие рухнет, потерявшая себя Россия воспрянет, и множество наших друзей, которые потому и друзья, что им это выгодно, обернутся мстительными врагами.

– Что же вы мне посоветуете? – спросила Марина Юрьевна.

– Ничего.

Она смотрела на этого человека, ища в нем необычайно искусную ложь, но лжи не было.

– Привезите мне от Вора подписанное им соглашение, что он не прикоснется ко мне.

– Государь, которому я служу, может подписать самое невероятное соглашение и тотчас нарушить его. Ему и перед Богом не страшно, ибо он подписывает договоры и распоряжения чужим именем. Все его действия и вся его жизнь – призрак.

– Вы сказали, святой отец, что служите государю, но ваши слова не услужают, а не приемлют.

– Служить – не значит потакать. Мне горько, что я в этом стане, мне горько исполнять ту миссию, которая привела меня в спальню вашего величества, но так нам назначено Богом. У вас свой крест, у меня свой… И, может быть, в этом мире легко лишь тому, кто не знает креста… Мы-то его знаем. И мы никогда не откажемся от нашей ноши.

– Да, – сказала Марина Юрьевна, вспышка гордости выбелила на мгновение ее продолговатое лицо. – Привезите мне договор. Я согласна играть мою постыдную роль. Днем я супруга, ночью же он даже к двери моей спальни не должен приближаться.

Ксендз поклонился, тотчас отправился в лагерь Вора. В полночь соглашение было привезено, Марина Юрьевна положила охранную грамоту под подушку.

40

Она хорошо выспалась. Утром тучи закрыли солнцу половину радостного лика, и прошел сильный, слепой, как в разгар июля, дождь. Повеяло южным ветром, тучи отнесло к Москве, а Тушино сияло и зеленело.

Марина Юрьевна полюбовалась землей и небом и обратила взор на людей, к войску. Стоило ей царственно поворотить головку к построенным полкам ясновельможного пана Сапеги, как, по его жесту, грянуло: «Виват! Виват!»

Марине Юрьевне подвели коня, отец и брат подняли ее, посадили в женское седло, и она, тотчас окруженная свитой, подъехала к войску.

В небо взмыли знамена, рассыпали звоны литавры, зарокотали барабаны, пушки пальнули, и весь этот праздник двинулся к лагерю Вора.

Войско Рожинского стояло толпой, и только вожди на конях, окружая государя.

Было условлено, где государыне спешиться, сколько шагов пройти, сколько пройти Вору, даже поцелуи были предусмотрены: в обе руки, в лоб, в щечки, но сначала – крестное знамение.

Вор был слишком умен, чтобы подчиниться этикету, придуманному отцами иезуитами. Когда Марина Юрьевна ехала уже вдоль табора, государь заломил шапку и дал коню шпоры. Конь вскрикнул от боли, полетел стрелой, шапку сорвало. И вот уже черный конь встал как вкопанный перед белым конем царицы. Долгий любящий взгляд супруге, из глаз Марины Юрьевны слезы фонтанчиком.

– Господи! – простонал государь.

– Дева Мария! – взлетел голосок государыни.

Вор тронул повод. Встал конь о конь. И вдруг наклонился и, шикнув в полрта: «Освободите ноги из стремени!» – поднял Марину Юрьевну, пересадил в свое седло, поцеловал в глаза. Золотые волосы красавицы рассыпались, пролились рекой, и войско задохнулось от нежности.

Конь двигался как во сне, и все это было сон и сказка: царь, царица, околдованное царство. У царского шатра конь стал. Государь сошел на землю, снял Марину Юрьевну, и они парили перед войском в своем необъятном счастье, рука об руку, не отрывая глаз друг от друга, и войско все не дышало, пока Он и Она не скрылись в шатре.

В воздух полетели шапки, земля дрогнула от залпа пушек. Начался самодеятельный всеобщий пир на весь мир.

Но в шатре было холодно и безлюдно.

– Вы – неподражаемы, ваше величество, – сказал Вор. – Я-то ваше величество, – ответила Марина Юрьевна, собирая и закалывая волосы.

– Позвольте провести вас в нашу спальню.

Марина Юрьевна вытянула из-за корсета договор.

– Ах, это! – Вор улыбнулся. – Но сюда сейчас придут. Мы должны переждать в спальне некоторое время.

Марина Юрьевна молча, не замечая поданной руки, прошла за внутренний полог шатра. Роскошная постель ожидала влюбленных. Вор сел на ложе, кулаком смял подушки и растормошил простыни.

Марина Юрьевна опустилась на стул, глядя на зажженные свечи.

– Я не подам повода усомниться в нашей нежности. Одно только условие – не прикасайтесь ко мне на людях, и особенно за столом. Я боюсь, что потеряю власть над собой и ударю вас.

– Это после того, как я прилюдно держал вас в моих объятиях?!

– Я вас предупредила. – Марина Юрьевна погасила одну свечу, взяла ее, вдыхая струйку дыма.

Он посмотрел на красавицу без удивления, не задавая вопросов.

– Я люблю этот запах, – сказала Марина Юрьевна, но он не слушал ее, был занят шпорой, которая, видимо, давила ногу.

Марина Юрьевна поджала губы: это она могла не замечать, но когда не замечали ее…

Она погасила все остальные свечи, чтобы помешать ему.

– Это правильно, – сказал он, откидываясь на подушки. – Перед тем, как приняться за мужа, жена гасит свет.

41

Переговоры князя Романа Рожинского, князей Вишневецких, Адама и Константина, Юрия Мнишка с посланцами Шуйского Голицыным, Бутурлиным, Прозоровским не продлились и одного часа.

– У нашего государя с королем Сигизмундом братский договор о мире. Отчего вы не исполняете договора? В договоре сказано, что поляки должны оставить Вора, – спросил Голицын.

– Разговоры эти пустые, – ответил князь Рожинский. – Мы пришли служить истинному царю Дмитрию Иоанновичу и царице Марине Юрьевне. Это вы служите узурпатору. Вам надо опомниться и ударить челом монарху, поставленному государем Небесами.

– Мы знаем, каков этот монарх! – вспылил Бутурлин. – Вы сами смеетесь над Вором и служите ему ради разбоя.

– Моя дочь, известная гордостью своей, признала Дмитрия Иоанновича, – с негодованием отверг речи Бутурлина седовласый Юрий Мнишек. – Тотчас возьмите назад ваши неосторожные слова, сказанные во гневе, или уезжайте прочь, и будем разговаривать на саблях.

– Покажите нам вашего царька! – не мог сдержаться Бутурлин. – Если это царь Дмитрий, мы ему поклонимся.

– Государь – не зверь, чтоб его показывать. Открывайте ворота, и пусть вся Москва убедится, что правда – это правда, – солидно рассудил степенный Адам Вишневецкий, глядя на послов умными глазами.

– Как только языки у людей поворачиваются! – Прозоровский вскочил на ноги и тотчас сел.

Но поднялся Голицын.

– Бог запечатает лживые уста! – сказал он и, поклонясь комиссарам, пошел вон из шатра.

– Не надо было и затевать этого съезда! – сказал Мнишек, возмущенно пожимая плечами. – Невежественные, грубые люди. У Шуйского не осталось слуг, умеющих блюсти честь и держать речи.

– Пока мы проводим время в пустословии, – мрачно сказал Рожинский, – Сапега у государя с безумным своим планом напасть всем войском на Москву.

– В чем же безумство его милости? – удивился Мнишек. – Да в том, что у нас только две тысячи пехоты! Многие тысячи наши – это казаки. Сидеть за земляными валами они умеют, но много ли они крепостей взяли? – Рожинский мрачно посмотрел на комиссаров посольства. – Прошу вас, ясновельможные паны, внушить государю мысль: нам не видать победы, если у войска объявится несколько командиров. Один посредственный региментарий принесет больше пользы, нежели десять блистательных полководцев. Войску нужно множество рук и ног, но только одна голова.

О переговорах комиссары должны были отчитаться перед государем и Думой. Дума собралась в тот же день, и князь Рожинский уложил свой доклад в двух фразах:

– Узурпатор царской короны Шуйский не желает более видеть нас стоящими перед вратами Москвы. Мы, поляки и русские, тоже не желаем стоять перед Москвою, но желаем быть в Москве, свободной от Шуйского. – Сказал и сел.

– Браво, князь! – тотчас поднялся Ян Сапега. – Тогда идемте все разом и возьмем Москву. Если кто-то сомневается в успехе, а побеждать сомневаясь невозможно, то я готов встать впереди войска и повести его на приступ московских стен.

– Вы забываетесь, ваша милость! – Князь Рожинский сделался таким белым, что у него даже губы стали как мел. – Это Дума, а не военный совет.

– Если мы не возьмем Москву теперь, то не возьмем ее ни зимой, ни весной. – Сапега тоже сердился и говорил глухо, глядя на одного Вора. – Я не знаю, способно ли будет войско к военным действиям весной, когда теперь оно торгует, пьет, насилует женщин и за это ожидает себе денежного вознаграждения. Может быть, я напрасно беспокоюсь? Может быть, у вашего величества казна не вмещает рекой текущих денег?

– Государь! – поднялся пан Млоцкий. – Пока дороги не попорчены дождями, нужно послать во все уезды отряды за продовольствием.

– Вы хотите ограбить народ?

– Нет, я хочу все это устроить законно. Пусть ваше величество разделит государство на приставства, и каждый отряд возьмет со своего уезда или города ровно столько для солдат и лошадей, чтоб не замерзнуть в снегах и чтобы не умереть с голода посреди обильной страны.

– Это мы рассмотрим! – согласился Вор.

– Надо воевать, а не обирать! – вскипел Ян Сапега.

– Воюйте себе на здоровье! – усмехнулся Рожинский.

– Я затем и пришел сюда.

Медленно, словно сама земля вспучилась, поднялся со своего места князь Адам Вишневецкий.

– Нас, поляков и русских, которые сидят в этой Думе, венчают высокие государственные чины. Мы бояре, окольничие, думные дворяне, но единит нас одно: верная служба государю. Он – наше солнце, мы его звезды. Казна пуста. Зима на пороге… Где взять денег, чтобы заплатить войску, чтобы удержать его в повиновении, не позволить разгуляться грабежам?.. Я понимаю, русским тяжело принять подобное решение, и совсем не хочу понуждать их присоединять свои голоса к тому плану, который хочу предложить. Выбор таков, господа. Или по всей стране пойдет бессмысленный и кровавый грабеж, или же, спасая народ от насилия и всяческого истощения, следует согласиться, чтобы наши отряды пошли и взяли Троице-Сергиев монастырь, который есть сокровищница Шуйского.

Русские изменники молчали затая дыхание. Ян Сапега сказал:

– Я готов, господа, исполнить волю государя и вашу волю.

Канцлер Валавский, предупреждая похвальбу рыцарей, поспешил сказать:

– Проворный пан Лисовский уже побывал под стенами монастыря. Он сжег посады, но прошел мимо.

– А где сейчас Лисовский? – спросил Вор.

– Взял Коломну и идет к Москве.

– Присоедините полк пана Лисовского к моему, – попросил Ян Сапега. – Он так много успел, что, думаю, лучше других знает, каких подарков надо ждать от местных воевод. – И зорко посмотрел на князя Трубецкого.

Трубецкой, как и другие русские, сидел важно, без единой мысли на лице.

«Какое глупое, какое ничтожное, какое подлое племя», – подумал Ян Сапега.

А Вор смотрел, ухмыляясь, на поляков и на русских, и на губах его трепетало похабное слово: «Выблядки!»

42

Вор пригласил на ужин одного Адама Вишневецкого. Играя свою комедию, он устал видеть вокруг себя таких же комедиантов. Юрий Мнишек – сенатор, но весь его пафос – пафос скомороха. Рожинский презирает за глаза и в глаза, но к царской руке прикладывается. Вору казалось, что Адам Вишневецкий был птицей иного полета. Тоже скоморох, но не из тех, что кривляются перед толпой. Этот скрыт плотным черным занавесом, и это он дергает за нити, оживляя нужных ему кукол или убирая отыгравших свою игру.

Именно Адаму Вишневецкому пришло в голову подобрать из дорожной пыли бездушную куклу – «Дмитрия Иоанновича». Это он подышал на эту куклу, отряхнул, нарядил, и вот она пляшет перед всем белым светом, живучая, как птица феникс.

У Вора горел язык, будто от перца, так хотелось спросить, кем он выдуман, «Дмитрий Иоаннович»? Где? Как давно? Все догадки упирались в Рим, в иезуитов. Но кто авторы? Кто эти мудрейшие из мудрейших, которые перепахивают старый мир, сея на земле иные злаки или, наоборот, губя поля неведомым, неодолимым чертополохом?

Иезуиты, приехавшие с купцами, доставили изумительное вино к столу государя, и Вор сумел удивить гостя и был счастлив этому удивлению.

Разговор коснулся жалкого положения польского короля и перешел на божественного Юлия Цезаря.

Князь Адам несколько легкомысленно сказал:

– Речь Посполитая развращена свободострастием до такой уже степени, что и Цезарь был бы бессилен затолкать выпавшее из кадки тесто обратно в кадку.

Вор, разглядывая рубин вина через огонь свечи, вперился в князя огромными черными глазами, таящими пропасть ума и недоступных пониманию желаний.

– Всякое множество, – сказал Вор, – ничтожно перед волей единственного. Но это должна быть воля, а не самодурство, состоящее из порывов истерического хотения. Адам Вишневецкий вздрогнул. Он, поставивший на новую куклу, вдруг почувствовал опасность: кукла имела собственные мозги. Вор понял, что, желая понравиться сенатору, обнаружил свое никому не нужное «я». Но он не стал задними лапами заметать тот образ, который мог показаться его незримым хозяевам неугодным. Попивая вино, Вор принялся перечислять законодательную деятельность Цезаря, утапливая свою мысль в шелухе знания:

– У Рима и его граждан гордыни было никак не меньше, чем у шляхты и магнатов. И, однако, Цезарь внедрил в жизнь вечного города законы, которые должны были вызвать бури, но не вызвали. Император вдвое сократил получателей бесплатного хлеба из казны. Он вывел из Рима восемьдесят тысяч неспокойных под важным общественным предлогом – заселить этими людьми заморские колонии – и в то же время издал указ, запрещая покидать страну более чем на три года. Он даровал римское гражданство всем медикам и учителям благородных искусств. А какие жесткие порядки были введены против роскоши. Ликторы могли войти в дом любого патриция и забрать запрещенные яства прямо со стола.

Вор говорил, наслаждаясь растерянным удивлением сенатора, но хотел одного. Хотел оборвать умные речи и прямо спросить: «Почему избрали меня на роль Дмитрия Иоанновича? Вы, так низко ставящие еврейский народ, не отвергли еврея на роль русского самодержца? Что это? Замысел, спешка, невозможность подыскать иного претендента на Ложь и Лжежизнь? Кто правит миром?!»

– Вы меня убедили, ваше величество, – согласился Вишневецкий, – личность стоит целого народа. Но где они – личности?

Вор загыгыкал, давясь смехом, распуская красные бесформенные губы.

– Вы спрашиваете где? А каково прийти в такое огромное государство, как Россия, и сесть на трон?! Все потерять и прийти снова?!

Через свечу, через рубин вина – на князя обрушилась тьма высасывающего душу взгляда.

Вишневецкий, которому тоже было что спросить, свой вопрос задал:

– Сплетничают, будто вы, ваше величество, владеете тайной кабалы и всегда знаете, что будет завтра.

– О Господи! – искренне удивился Вор. – Устами сплетников мед бы пить. Я думаю, что даже дьяволу неведомо, какое именно событие потрясет мир завтра на восходе или на закате солнца. Угадать чью-то судьбу возможно, но судьбу всех нас? Завтра складывается из всех судеб, из всех дуновений всех ветров, из всех токов вод под землею и крови в жилах…

Вор допил вино и снова наполнил кубок.

– Признаюсь, вчера я составил пирамиду на Шуйского и получил фразу темную, не поддающуюся разгадке: «Крушение, облаченное в черную ризу, гордо поднимет голову перед сонмом чуждого величия и обретет царство покоя и вечность».

– Что это за пирамида? – Глаза сенатора загорелись, как у любопытного мальчика.

– Я задаю моему оракулу вопрос в виде пирамиды, столбцов, ключей, далее производя сложение и вычитание и переводя числа в буквы, которые слагаются в слова… Если будет охота, я покажу вашей милости, как это делается… Давайте выпьем.

Нежность вина была коварна. Хмель ударил в головы, и Вишневецкий вдруг позавидовал солдатам.

– Когда я сегодня ехал к вам, из-под земли неслись такие визги и вздохи, что мне почудилось: земля поднимается и опускается. Военный лагерь все более превращается в лагерь наслаждений.

– Я это приветствую, – ухмыльнулся Вор. – Пусть русские дуры народят умных поляков… Вот только не знаю, как самому поступить. Пан Мнишек вытребовал договор о неприкосновенности дочери. Но ведь это неразумно. Наследник примирит самых непримиримых.

– Ваше величество, неужто вы подчинитесь насильственно взятому с вас обещанию, которое опасно не только для будущего вашего государства, но и для нестойкого нынешнего дня? Иные слухи взрываются сильнее, чем порох. Вор выпил бокал, изобразил смятение, перешедшее в покорность.

– Ваша милость, вы настаиваете, чтобы я пошел к Марине?

– Я настаиваю! – сдвинул брови Вишневецкий.

– Тогда выпьем.

И они еще выпили.

– Нет ли у вашего величества маленького гарема? – спросил князь.

– Для моего конюшего есть.

– Для кого, ваше величество?

– Я обнаружил вдруг, что высшая дворцовая должность – конюшего – вакантна. Будьте моим конюшим. И вот вам тысяча золотых.

Вор встал, открыл ларец с золотом.

– Тут как раз тысяча. Это ваше.

– Господи, благодарю тебя! Благодарю вас, ваше величество! – Адам Вишневецкий встал перед государем на колено. – И простите меня, но я просто умоляю вас пойти к царице и сделать наследника! Нам очень нужен наследник! У Шуйского наследника нет, а у нас будет!

Вор поднял с колен своего конюшего, обнял, поцеловал, усадил за стол.

– Я подчиняюсь гласу разума, – говорил он, водя пальцем в блюде с икрой. – Мне действительно нужно поторопиться с наследником.

– Поторопитесь, ваше величество.

– Но сначала мы выпьем.

– Вино благоуханно! – И тут Вишневецкого осенило. – Ваше величество! Вино пахнет, как ланиты юной девы.

– И не только как ланиты, – согласился Вор и крикнул Рукина: – Это золото в ларце доставь в шатер их милости, а их милость доставь в шатер… Ваша милость, вам к русоволосым или к черноволосым?

– Я люблю чернооких, чернобровых, с волосами как лен. – Рукин, сыскать! – приказал государь и вытащил наконец палец из икры, разглядывая икринки. – Тоже наследники, и я съем их, аки Крон.

И захохотал.

Марина Юрьевна открыла глаза. Вор стоял возле ее кровати, снимая штаны.

– Тихо! Пффы! – сказал он, губами отфыркивая бешеный взгляд красавицы. – Нам приказано.

И навалился, громадный и такой отвратительный, что не было силы ни кричать, ни биться телом.

Он утолил страсть быстро и, обессилев, лежал на ней, и капли пота скатывались с его лба ей на лицо. Отлежался, перевалился на бок, скинул через голову рубаху, догадался снять сапоги, стянул штаны с ног.

– А вот теперь я тебе покажу, кто истинный, – сказал он, и его пальцы, как щупальца осьминога, ужасая и нежа, прошли по ее телу, и тело ответило истерическим трепетом, и он снова насиловал, и Марина Юрьевна обливалась слезами, не умея пресечь своего соленого потока ни мыслью, ни чувством, ни бесчувствием. Все это было скотство, но сладчайшее.

Когда на следующую ночь он пришел к ней, она ждала.

– Нет, – сказала она, – только после венчания.

Ксендз Антоний Любельчиков венчал их 20 сентября и столь тайно, что даже родной брат Марины Юрьевны Станислав, бывший при ней в лагере, узнал об этом венчании через полгода.

43

Братья-князья Борис да Василий Ногтевы ужасались, ерепенились, но – упаси боже, чтоб громко! – шепотом, затворя землянку и даже свечу погасив.

Матвей Плещеев шустро гонял по окрестным деревням и собрал-таки сотни полторы крестьян, которые, бросив избы, бросив землю, готовы были крушить черепа и оттого называться вольными людьми.

Вор, приветствуя рвение Плещеева, наградил его деревенькой во Владимирском крае и, присовокупив к полутора сотням вооруженных дубьем мужиков две сотни из пришлого сброда и сотню донских казаков, назначил нести службу под командой ясновельможного пана Яна Павловича Сапеги.

– А ведь Сапега-то Троице-Сергиев монастырь собирается ограбить! – шептал Борис Василию. – Неужто Плещеев не боится гнева святого Сергия? Троицы?!

– Кто чего теперь боится? Боятся свое упустить. Боятся, что чужого не достанется. Вчера перебежали толпой купцы. Хотят дьяками служить Дмитрию Иоанновичу!

– А ему что? Ему всем угодить нужно. Это когда в Москве будет, тогда и спохватится! – Борис повздыхал в темноте, высек огонь, запалил свечу. – На всех у нас с тобой, Вася, суд, себя вот только забыли.

– А что мы? Мы сидим в землянке, будто кроты. Ни Богу свечка, ни черту кочерга.

– У кого пистоли, а у нас дубинки Христовы.

– Где они, дубинки-то? Вражья сыть на Троицу руку заносит, а мы пищим по-мышиному и вот уж даже на свет Божий поглядеть страшимся, ибо стыдно.

Борис положил брату руки на плечи, положил и голову на левую свою руку, на правое Васино плечо.

– О стыде ли речь! Всем деревням окрест велено вино курить. Одних баб силком сюда ведут, другие сами бегут… Никому и ни в чем нет никакого удержу. Вася, неужто погибла матушка-Русь?

– Кабы не боярский разум да не мужичья простота, может, и пропали бы. Не пропадет Россия. У дьявола глотка узка, чтоб проглотить всю.

– Но кто вступится-то?! – вскрикнул Борис и тотчас зажал себе ладонью рот. – Я бы, может, и пошел к тому, кто за Россию, да его нет!

– Говорили, Шуйский послал племянника в Новгород, глядишь, приведет шведов. А полякам со шведами несладко воевать. Это мы деремся на авось, у них, у разумников, и война по-ученому. – Покрутил головой и взял из стопки свечу. – Давай поканаемся!

– А на какое дело?

– На доброе. Кому верх, тот пойдет в Москву и скажет о затее Сапеги. Остановить его надо, богохульника. На первом же шаге и остановить, чтоб никому не было повадно – монастыри грабить.

– Эко придумал! – испугался Борис.

– Тогда я сам пойду.

– Пойду, пойду! Пойдем уж вместе.

– Умные люди давно смекнули: надо ни в Тушине своего не упустить, ни в Москве не потерять. Один брат здесь, другой там. Даже свояки столковываются…

– Ладно, – согласился Борис. – Только мне во всяких считалках никогда не везло.

– А кто же знает, где вернее, тут или там?

В Москву бежать досталось Василию. Перебежал как перелетел, ни единого перышка не обронил. Был принят в Кремле как лучший друг. Получил от самого Шуйского золотой на шапку, в дружину Ромодановского определили.

44

21 сентября 1608 года царское войско, ведомое царевым братом воеводой Иваном Ивановичем Пуговкой, кинулось вослед за Сапегой и отсекло ему хвост за селом Здвиженским на виду села Рахманцева.

Поляки, чувствуя себя хозяевами в стране, потеряли страх, беспечно растянули обозы, держа при них самую незначительную охрану.

Казалось, судьба на стороне русских.

Без особой свары, без потерь они получили чуть не все Сапегины пушки.

Сапега, услышав звуки боя, остановил свои полки в Рахманцеве, послал за ушедшими вперед казаками.

С отрядами Стравинского, Выламского, Микулинского и Лисовского у него было 2150 гусар – знаменитая и страшная крылатая конница, 350 пехотинцев, 570 пятигорцев и 7050 казаков.

– Вернуть пушки! – темнея лицом, приказал Сапега.

– Ваша милость, дозвольте мне! – Полковник Александр Лисовский, вчера уже крепко битый русскими, жаждал отмщения.

У Сапеги дрогнуло сердце, но он не выдал своего сомнения, обводя быстрым взором командиров.

– Пан Стравинский, пан Токарский, пан Лащ! Соедините ваши хоругви с хоругвями пана Лисовского и гоните москалей, покуда все они не лягут на землю, моля о пощаде.

И, только сказав это, внимательно посмотрел на Лисовского.

У Лисовского дергалась щека, лицо вздорное, усы стрелами, в глазах молнии: самовлюбленный безумец. Он был удачлив, легко взял Коломну, вез в Тушино пленников: воеводу Долгорукого, епископа Иосифа. И незадача! Над Москвой-рекой на Медвежьем броду его встретили воеводы Шуйского князья Куракин да Лыков и так крепко поучили уму-разуму, что пришлось спасаться бегством. Вся многотысячная армия Лисовского, состоящая из грабителей и праздношатающихся, развеялась как дым.

Испытывая неприязнь к этому кровавому, злобному храбрецу, Сапега, щетиня, как кот, усы, не выдержал и дал совет полковнику:

– Действуйте рассудительно. Мы не знаем, с какими силами имеем дело.

– Долгие раздумья до победы не доводят, ваша милость, – сердечно и даже мальчишески улыбнулся Лисовский. – Нам ведь пушки надо взять, пока из них еще не палят по нас же!

Польская конница ужасна своим безумством. Остановить ее может одна только смерть. И смерть обрушилась на лошадей и гусар из польских же орудий. Москали – отменные пушкари – успели распорядиться подарком.

Видя, как гибнут храбрейшие, Сапега послал в обход села Здвиженского подоспевших пятигорцев и двинулся с основными полками на сближение с русскими.

Прискакали адъютанты с первыми известиями:

– Знамена Стравинского, Токарского, Лаща пленены русскими. Погибло не меньше ста гусар.

Он и сам с холма видел, как россыпью откатывают от русских полков пятигорцы.

– Ваша милость! Ваша милость! – Хорунжий Вашинский указывал на конный отряд, гнавший остатки отступающих. – Они же к нам стремятся!

Василий Ногтев во все время боя так и не дотянулся саблей ни до единой польской спины. Он и теперь скакал следом за яростно-свирепым юным Ромодановским, сыном воеводы, и не мог хоть на мгновение опередить его, самому, самому сразить пришельца, ибо, сойдясь с врагом в бою, знал, как он его ненавидит – непрошеного гостя. За весь свой позор, за всю свою подлость, за Бориса, который ловчит перед Вором, боясь геройством принести роду забытье и нищету.

– Да ведь это Сапега! – закричал Василий рвущемуся на холм Ромодановскому.

С холма обвалом сыпались на зарвавшихся русских храбрецов гусары, казаки, пятигорцы.

– Ах ты боже мой! – Князь Василий осаживал коня и шарил рукою, ища на поясе пистолет.

Их окружали, но он нашел-таки витиеватую ручку, приноровился, пальнул. И чуть не выпал из седла от радости. Попал!

– Попал! – кричал он, снова догоняя Ромодановского, но тому некогда было даже поворотиться. Гусары, будто железные идолы, неотвратимо отрезали все пути к отступлению. Князь Василий только потом уж сообразил, почему остался цел. Ромодановского проткнули копьем навылет, но он, умирая, застрелил с левой руки одного гусара, а другому, обидчику своему, отвалил саблей голову. Они повалились с седел друг на друга, поляк и русский, и он, Василий, проскакал в эту брешь.

Короток ствол у пистолета, пуля ударила в лицо Сапеге. Разорвала щеку, ушибла лицевую кость.

Хорунжий Вашинский рукою снял свинцового шмеля, крича, чтоб подали носилки.

– Не сметь! – здоровым углом рта цыкнул Сапега. – Заткните на мне эту дыру… Да хоть пыжом! Присыпьте рану порохом. И пыжом! Пыжом!

У хорунжего дрожали руки, но он исполнял, что ему приказывали.

– Коня!

Сапеге подвели коня.

– Трубача!

Запела труба. Всею массой коней, людей, железа, огня навалился неистовый Сапега на полк воеводы Федора Головина. А тому пуля ребро помяла. Крича, как заяц, кинулся Головин в лес, ища спасения. И многие побежали. Один только Ромодановский-старший удержал свой полк, отразил поляков и отошел, собирая по дороге бегущих. Тут и сам Иван Иванович Шуйский пристал к крепкому полку: Ивана Ивановича саблей ранили. Пришлось остановиться, перевязать, чтоб не истек кровью.

Бояре да начальники прибежали в Москву толпой, без войска. Сельские дворяне и простые воины утекли по своим городкам, селам, деревенькам, починкам. За кого битым быть? За что? Бояре то к Вору перелетывают, то обратно к Шуйскому, о себе пекутся, а за них, мерзавцев, голову клади. Но разбежавшиеся не считали себя битыми, ибо видели, как бегают от них хваленые крылатые, слышали, как свистит им в задницу ветер с их дурацких крыльев. Кабы не смешал ряды очумевший от боли Федька Головин, может, и устояли бы… Не судьба.

Судьба Русской земле уготована была, как Ионе утроба кита. Иона три дня созерцал ужасы живого гроба, а Россия три года же жила безвластная, не имея веры в день завтрашний.

23 сентября Сапега пришел под стены Троице-Сергиева монастыря.

45

– Он по губам мазнет да и был таков! – объявил своей пастве, послушав сладкоголосую грамоту Вора, поп Тихик, у которого церковка была с лукошко, а сам он с мизинец. Деревенька Киржач стояла над золотистой рекой, устланной песками, просыпавшимися с солнца. Кругом стояли сосновые солнечные боры, выросшие из длинных утренних лучей. Когда был ветер, боры гудели подобно громокипящему морю, когда было покойно, на боровых вершинах возлежало море тишины.

– Тебе бы, батька, все Шуйскому аллилуйю петь! – крикнула озорница Павла, жена кузнеца Пуда.

Эта супружеская пара среди крепкой, владимирского замеса толпы – как Иван Великий с Успением среди сирых избушек. Огромные, светлые, озаренные красотой и всякой мочью.

Воевода Федор Кириллович Плещеев, ведший свой отряд на Суздаль, не рассердился на попа, а рассмеялся.

– Батюшка поет тому, кто в Москве. Да ныне вся Москва в Тушине, у истинного государя в ногах. – И весело закончил: – Жили мы от всей-то благодати нашей хуже побирушек. Радуйтесь, что старому конец. Как сядет государь в Москве, привезут тебе, поп, тарханную грамоту, и тебе, деревня, – от всех царских поборов свобода. Царскую казну вольные купцы золотом наполнят. А вы работайте на себя да богатейте!

После таких пряников как было не покормить приморившееся от долгого перехода войско. Покормили. Мужики запрягли лошадей в телеги, отвезли отряд до другого села.

С неделю радовались новой жизни. В церкви орали, глушили голосок попа Тихика, когда тот упрямо пел здравие государю Василию Ивановичу, государыне Марье Петровне:

– Царю Дмитрию здравие, царице Марине!

И вот выпал снежок, чистый, как совесть младенца. По тому снежку, измываясь над белым, над Божеским, наехал на Киржач атаман Наливайко, а с ним свой, владимирской земли дворянин Постник Ягодкин.

Безбожно ли татары грабят русские украины, по-божески ли – в Киржаче татар не видывали, а вот как русские старались взапуски перед казаками, на себе испытали.

В избу ввалились, всем бабам, всем девочкам подолы на голову, и пошла утеха. Кто голосит – ножом по горлу. Мать в крови бьется, дочерей тут же насилуют, малые дети под печь лезут, а мужикам приказано с хлебом-солью стоять ради гостей.

Нарядный, обшитый узорами дом кузнеца Пуда стоял у кузни, на отшибе. Этот дом избрали для отдыха начальники.

Приспешники Наливайкины – джуры – кинулись приготовить встречу, а на них Пуд вышел с двумя колунами. Кто-то из казаков взял да и пальнул вверх. Колуны из рук богатыря выпали, и так запахло на весь Киржач, что казаки в стороны подались. Стоит Пуд как столб, а из него хлещет, портки вздувая сзади. Пропасть бы со сраму, а некуда – огромен. Один из джур догадался говнюка слегой тырнуть. И пошел Пуд в баньку, дрова носил, огонь запаливал, но не был уж боле человеком, скотом себя чувствовал. И летели крики Павлы мимо ушей его, как зеленые синички, что нагрянули вдруг на липу из Красноборья.

На Павлу сам атаман распалился, шаровары свои алые приспустил. Но Павла, растелешенная джурами донага, в одних только золотых волосах до пят, стряхнула с себя негодников – и рогачом так двинула одному чернобривому, что сшибла голову с шеи, как кочан с кочерыжки. Кинулась мимо ошалевших казаков, да на кручу, да с кручи – в омут.

Наливайку сшибленная голова не напугала. Крикнул казакам:

– Вылавливай белорыбицу!

И выловили.

Во весь тот ужас поп Тихик в церкви молился. Махонькую попадью свою с детками, крошечками, в алтаре укрыл. Дотемна молился. Изнемог, сел на приступочку алтаря – слышит, тихо в селе. Вышел из церковки – тихо, темно.

Нет Наливайки. Налился, как комар, русской кровью и улетел.

Была жизнь в Киржаче, а теперь сделался ад.

Перестали люди в церковь ходить.

Нет мочи думать о рае, когда в избе Сатана нагадил. Пустынно было на улице, не звенело железо в кузнице, не топилась печь в доме Павлы и Пуда.

Тишина объяла землю. Только и слышно было: снег шелестит, падая с неба.

46

Суздаль отобрал у Шуйского пришедший из Пскова Федор Кириллович Плещеев. Поспел в город раньше Лисовского. Горожане, созванные сполошным колоколом, хотели затворить ворота и сидеть, сколько сил хватит. Громогласный дьякон выкрикивал речь, которую говорил пастве старенький архиепископ Галактион:

– Сохранив верность царю Шуйскому, мы спасем себя от плена и позора! Сохраним себя в чистоте перед Родиной, перед Богом!

Слова были крепкие, но ввалился на площадь с ватагою сапожников голова их сапожного племени, пьяная рожа Минька Шилов, орал матюги бессмысленные. Одно было понятно, и то была правда.

– Вам, попам, какую бы задницу ни лизать, лишь бы задница была! – орал Минька. – Годунов всю Россию-матушку голодом уморил, а вы ему – аллилуйя! Нет вам веры! И поставили сапожники на помост своего приходского попа Сеньку, и целовали крест Дмитрию Иоанновичу, и весь город оставил архиепископа и перешел на сторону крикливых.

Ворота славного древнего Суздаля отворились перед тушинским воеводой, и Федор Плещеев под колокола был встречен крестным ходом, хлебом-солью.

Безумная радость перемены затмила разум суздальцев. Без боя, без крови, в единочасье верный царю и России, исконная столица русская – город Владимир переметнулся на сторону шатрового царя. К Владимиру подошел с небольшим отрядом перелет, чашник царя Шуйского, а ныне воевода Вора Мирон Андреевич Вельяминов-Зернов.

Войска во Владимире было много, запасов много, народ прямодушен, но так случилось, что в городе стоял с сильным отрядом окольничий Иван Иванович Годунов.

Каким ветром и откуда нанесло на Русскую землю самозванство, Иван Иванович знал, может быть, лучше самих самозванцев – царь Борис, отправляя его под Кромы, говорил с ним об этой тайной материи как на духу.

Шуйский, противоборствуя измене доверием, послал Годунова воеводствовать в Нижнем, но не в добрый для себя час. Иван Иванович, вырвавшись из Москвы, вознамерился отмстить Шуйскому за все зло, какое тот принес роду Годуновых. До Нижнего он так и не дошел, торопясь с изменой, здесь, во Владимире, первым целовал крест, присягая на верность Тушинцу. Владимирцы помешкали, но покорились. И прибыло у Вора, и убыло у Шуйского. Сел во Владимире воеводой Мирон Вельяминов.

47

Отправляясь в Тушино, Иван Иванович Годунов улучил минуту, чтоб остаться с новым воеводой с глазу на глаз.

– Я знаю, Мирон Андреевич, ты человек недвоедушный! Коли от Шуйского ушел, значит, Шуйский тебе не друг.

Лицо у Вельяминова было строгое, глаза строгие, честные, и Годунов спросил напрямик:

– Я предал Шуйского, ибо он мне враг. Но скажи, не царапает ли кошка лапой за самое сердце – ушли от глупого царя, а умный-то Вор!

– Шуйский царь без царства, – ответил Вельяминов. – Мне не Шуйский дорог, а дорого мне царство, которому я сын. Я не могу видеть, как Шуйский от своего хитрого ума развеял в прах огромную страну. Каждый город сам по себе, каждое село само по себе. И люди тоже сами по себе… Пусть Вор, да царь.

Годунов улыбнулся.

– Да поможет нам Бог, Мирон Андреевич. Ты, однако, приглядывай за панами. У них на чужое роток открыт широко и страшнее, чем у волка. Главное – не позволяй жечь деревеньки.

В тот же день Вельяминов говорил Постнику Ягодкину, который шел с отрядом пана Наливайки собрать с Владимирщины подати для тушинской казны:

– Смотри за поляками в оба глаза. Не позволяй насильства и грабежа. Будь защитником своей русской крови, не прибавляй сирот и нищих.

Был Постник Ягодкин могуч, широколиц. Глаза голубые. Волосы белые, шелковые. Внучок Илье Муромцу. У дьявола, коли он из ангелов, тоже крылья, должно быть, растут.

Миновав пригородные села и деревеньки, Постник предложил Наливайке идти на реку Судогду по монастыри. И вышли они на реку и увидели два каменных красавца: белый и красный.

– Красный – богатый мужской монастырь, – объяснил Постник казаку, – белый бедный, но женский. Выбирай. Наливайко сорвал торчащие из-под снега былинки.

– Короткая – женский, длинная – мужской. Тяни.

Постник вытянул короткую. Засмеялись атаманы, разъехались. Одна дружина по бережку, не торопясь, – монастырь – дичь безногая, – другая дружина рысью, к броду, на другую сторону реки.

Коршуном, черной молнией ударил на монастырь Постник Ягодкин. К обеденной трапезе пожаловал, появившись вдруг, без шума, без спроса.

– Вас все рыбкой потчуют, сестрицы? Плотвичками да ершиками? – Постник рукой влез в горшок с ухою и выкинул на стол жалкую рыбешку. – Ребята, несите на стол все, что водится в погребе матушки игуменьи. Ее, госпожу, тоже тащите сюда. Зачем отдельно кушает? Такая же Христова невеста.

Игуменья, на ее беду, оказалась княжеского рода, и лет ей было очень немного – за двадцать.

– Сама осетром потчуешься, а сестрицам – на тебе, Боже, что мне негоже? – спросил игуменью Ягодкин. – И винцо пьешь сладкое. А ну-ка, сестры, отведайте господской радости.

Дружинники сначала сами хлебали вино, потом разносили чаши монахиням, упрямым вливая в рот насильно.

– Хочу отведать от тела игуменьи, небось сладкое от ее сладкой еды. И от тела простой инокини: не горчит ли от черной корочки?

Старые монашенки зарыдали, завопили, игуменья же осенила себя крестным знамением и Постника перекрестила, когда тот подходил к ней, засучивая рукава.

– Ставьте, которая помоложе! – приказал Постник подручным, а когда самую юную, востроглазую инокиню вывели и поставили рядом с игуменьей, подмигнул братве: – Глядите, как баб надо раздевать.

Единым движением оставил игуменью в чем мать родила. Хвать инокиню – и та такая же лебедь белая.

– А у этой-то, – обрадовались тушинцы, – и тело белее, и титьки толще.

– Ставь их всех, ребята! – махнул рукою Постник.

– Да вы хоть из церкви выйдите! – крикнула старая, никому не нужная черница. – На вас Бог смотрит, Богородица!

Где уж там советы слушать! Пьяная орава задирала монахиням рясы, насиловала скотским образом, а кто, скинув со стола посуду, на столе. Потом опять все пили, и снова насиловали, и опять пили, и горланили дикие песни. Тыча саблями в тела юных послушниц, заставляли плясать голышом, сами раздевались догола.

– Отвезем-ка подарочек Наливайке! – вдруг сообразил Ягодкин и погнал самых юных монахинь, прихватив игуменью, на переправу.

Казаки подарочку обрадовались, потащили послушниц с инокинями по кельям. А Ягодкин как сбесился.

– Сейчас я покажу, какая она, Русь, праведница! Сейчас покажу.

Монахов напоили до безобразия, разорили земляную яму, достали из затвора схимника, тоже напоили. Силой, все силой. Собрали опять монашек и устроили в храме срамное служение. Монахи, поставленные на оба клироса, горланили похабные песни, монашенки плясали перед алтарем. К ним в хоровод толкнули нагого затворника. А юницу, которую растелешили вместе с игуменьей, вырядили в священнические ризы и приказали стоять в Царских вратах и кадить.

– Слушай, тебе не страшно? – изумился Наливайко. – Я униат, но мне не по себе.

Постник только зубы скалил да рычал, как собака.

– Знаю я их святость! Моя сестра девочкой целый год в монастыре жила. Рукоделью ее учили. И самая святая иголкой ей под ногти колола за каждую промашку.

Всю ночь шел мерзостный праздник под взглядами икон. Спали в церкви, повалясь где попало и кто на ком.

Днем казаки и ратники встряхнулись по-псиному и ушли.

Монахи и монашенки, оставленные в позоре своем и в разорении, смиренно принимались за дела и молитвы, иные же покинули обители, чтоб не видеть свидетелей своего унижения.

Но игуменья осталась. Через девять месяцев почти все ее монашенки родили, а сама она родила двойню. Детей игуменья приказала сохранить, но то особая история.

48

Усердие Матвея Плещеева в боях под стенами святой обители Троицы и Сергия было замечено самим Сапегой.

– Москва жива северной дорогой. Поди, воевода, возьми Переславль-Залесский, а коли будет удача, то и Ростов.

Получить большую службу – всему роду прибыль. Не беда, что служба эта – перехватить ножом горло матери-России. Было одно царство, станет другое, а русские люди – куда они денутся?! Бабы – как поле, народят людишек. Народ – он и есть на-род, каков на-род, таков и народ. Ведя к Переславлю свой пестрый воинственный табор, Матвей думал, как лучше подступиться. То ли с Плещеева озера – здесь ни стен, ни башен, вода мелкая, дно твердое, то ли сокрушить дерзостью, напасть врасплох на Горецкий монастырь.

Но напрасно Матвей напрягал свой полководческий гений. Не войско – разведку встретил Переславль-Залесский праздничными звонами и хлебом-солью. Встречать войско люди вышли в лучших платьях, с крестами, с иконами, со священством и монахами. Повели в город как гостей. На площади столы с калачами, рядом бочки с вином. Первыми угощались сами горожане, чтоб гости не подумали чего худого.

Матвей с атаманами был зван в палаты лучших людей, там ему и поведали о затаенной мечте переславцев – пойти на Ростов и ограбить. Уж больно он богат, уж больно купцы ростовские заносчивы, не дают житья переславской торговле.

Плещеев только ушами двигал, до того ему было удивительно. Удача сама валила в руки, и столь щедро, что и рук не хватало все объять.

Рыбарь выбрал сеть и загляделся на Неро и небо. Рождавшийся день являл такую красоту, будто желал, чтобы новый год, начавшийся полтора месяца тому назад, помнили по сей октябрьской драгоценности, дню памяти святых отцов седьмого Вселенского собора.

Попалась всего одна рыбина, толстый, золотой, с жарким оперением карась. Но рыбаря не смутил небогатый улов. Не ради рыбы был он здесь, а ради утра посреди воды, земли и неба. Чудо чудное, отсюда, с Неро, – монастырей было два: один – куполами в небо, другой – в озеро. Две увенчанные крестами бездны, обе сияющие, синие. И попробуй отличи явь от морока. Вода ни единой морщинкой не попортила ни храмов, ни куполов с крестами.

Рыбарь был в черной рясе, имел на груди медный крест, а на плечах легкую соболью шубу.

Сеть трепыхнулась, то изнывал от плена красавец карась.

Рыбарь фыркнул в бороду. Этого карася пристроили в сеть еще до того, как лодка отчалила от берега.

Сердобольный келейник Илья не мог допустить, чтобы митрополит да ничего не поймал. А чтобы их преосвященство не догадалось о подвохе, сеть складывали в березовый кошель, закидывать-то придется в полутьме, до солнца.

Карась, возмущенный прикосновением рук к своему золоту, бил хвостом, вставал на голову, даже пищал, но его все-таки ухватили, освободили от пут, и вот уж просиял он из вод Неро радостным сиянием.

Монах ополоснул руки, сел на скамью, снова засмотрелся на купола церквей.

– Господи, помилуй меня, бедного Федора! – Этот навернувшийся на язык Федор смутил его. – Фи-ла-ре-та!

Он почти пропел монашеское свое имя, но сердце осталось глухо к музыке имени, на которое обрекли силой.

Федор – Божий дар, Филарет – всего лишь любитель добродетели.

Умник Годунов, движимый корыстью рода, убирал с пути сына всех, у кого по жилам лилась царская кровь. Единый золотник этой крови в юноше, в старце ли был страшен Борису. Хитрил по-змеиному, жестокосердствовал, и что же? Бог задул свечу Годуновых и ненароком другую, рядом стоящую, свечу Московского царства. Темно на Русской земле. А где тьма, там гады кишат, ядовитые, безобразные…

Думая о погасшей свече царства, чувствовал себя ловцом подметных карасей, напрягал слух, чтоб услышать плач души, но душа молчала. Он даже сунул персты в уши, может, воском залиты?

Не узнавал себя Федор Никитич. Царство, как расслабленный человек, тысячу раз проткнутое ножом, истекает и кровью и гноем, а ему, с его-то золотниками истинной царской крови, не больно.

– Не больно, – сказал вслух, – ибо умерщвлен для суеты мирской, для всего бренного. – Он сделал над собой усилие, чтобы ощутить в себе, через кровь свою, царственность. Материнская кровь царя Федора Иоанновича была кровью Романовых.

– Михаил, сынок! – прошептал Филарет и оглянулся за спину.

Упаси господи, чтобы сия мысль попала кому-то на уста: убьют.

Филарет перекрестился и услышал, как громово вздыхает в нем сердце. Нет, не умерло оно для жизни. Тишина его притворная. Гладь Неро тоже за единый миг может всколыхнуться, заплескать, заходить волнами.

Он смотрел на купола Успенского собора и заставлял себя думать о ростовской старине, торопливо погружая запретные мысли о сыне Михаиле на самое дно души.

«Как карась ушел в тину, так и вы, надежды, умолкните!» – приказал себе Филарет и заслонил тайну именем святого Леонтия, основателя Ростовской епископии, а потом именем Василька, храброго князя, что встал на Батыя на брегах реки Сить.

Прознобило вдруг. Подумалось: Леонтия убили свои язычники, Василька, раненого и плененного, замучили татары. Оба были как скала. Один не отступил от Христа, другой от Родины.

Засмотрелся на оба города, на встающий из Неро и опрокинутый в Неро. То был знак свыше, предупреждение и пророчество. Да только о чем?

Серебряно, так сойка вскрикивает, ударил малый колокол на звоннице «Григорьевского затвора». Это звали его. Колокол помолчал мгновение и вскинулся новым окликом, еще раз, еще. Дело спешное.

Филарет взялся за весла, налег. Ему было жалко морщить и дробить безупречное зеркало Неро, но вскрики серебряного колокола уже тонули в медном торопливом треньканье сполошных колоколов.

От берега отвалила лодка со многими гребцами – спешили за митрополитом. И было отчего поспешать. Прискакали из Берендеева с ужасной вестью: переславльцы сложились силами с тушинцами и уже выступили к Ростову. А у Ростова вся крепость – Успенский собор. Вокруг города дряхлый тын, да и тот с прорехами, через них коров гоняют в поле.

Возле княжьих теремов воевода Третьяк Сеитов, крещеный татарин, собирал ратников. Сбегались на посадскую площадь жители слобод – из Выводной, Всполья, Ржищи, Песоцкой, из Ладанной, Ямской, Рыбной, Сокольничей. Из Варницкой, самой большой, где соль варили, люди пришли с оружием.

Пока Филарета доставили на берег, пока он переоблачался, народ, объятый страхом, уже двинулся по домам своим, чтоб с детьми, стариками да с котомками бежать в леса.

Филарет нагнал людей на коне. Остановил крестом и словом:

– Разве не из «Григорьевского затвора» вышли святые Сергий Радонежский, Стефан Пермский, Епифаний Премудрый? Вспомним, братия, князя Константина Всеволодовича, что победил своих противников на реке Лапице и стал великим князем, а Ростов столицей Русской земли. Вспомним князя Василька. Все святые ростовские ныне над нами на небесах и молят о нас. То епископы Леонтий, Исайя, Игнатий, Иаков, Феодор, архимандрит Авраамий, то царевич Ордынский – благоверный Петр, то блаженный Исидор Твердислов, Христа ради юродивый, блаженный Иоанн Власатый Милостивый.

И у вас, женщины, есть своя заступница, супруга святого князя Василька Мария, дочь святого князя Михаила Черниговского… Не побежим от врага, но встретим его и останемся хозяевами домов своих, земли своей, чистого нашего Неро.

49

Филарет молился с монахами в соборном храме Успения.

Он не любил служить литургию, терялся, терял голос, путал возгласы. В нем еще не совсем отжил боярин, воевода, претендент на шапку Мономаха. Первые годы своего насильственного монашества он бунтовал, не ходил на службы, а после доносов ему на время запретили быть в церкви, на людях. И только возведенный в сан митрополита, он наконец смирился с участью монаха, но учиться как ученик, будучи всей своей епархии учителем, не мог, не мог переступить через гордость, служить по догадке да смотря на других – выходило с промахами, с нелепостями. Но теперь настал такой день, что нельзя было перепоручить службу. И, служа, открывал в себе пастыря, и сердце его переполнялось любовью от красоты слова и действа, от созерцания милых русских лиц, от тревоги и муки женщин, чьи мужья и сыны ушли с Третьяком Сеитовым, от света детских глаз, от беспомощности сгорбленных старостью дедушек и бабушек.

Филарет приступил к причастию, когда в храм принесли раненых. Казачья орда потеснила ростовских ратников, и сражение шло в самом Ростове.

– Владыко, спаси! – с истошными криками женщины с детьми наполняли собор.

– Резня на улицах!

– Владыко! Переславцы отнимают младенцев, берут за ноги да об угол!

Рука у Филарета дрожала, когда он подавал очередному ложечку крови Господней, но не оставил своего кроткого священнодействия.

Стало темнее в храме. Затворили двери, наложили засовы.

– Помолимся о спасении нашем! – Филарет обратился лицом к открытым Царским вратам, стал на колени перед алтарем.

И говорили все как один, и пели одну только молитву, чтоб услышал Господь:

– «Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наши; Владыко, прости беззакония наша; Святый, посети и исцели немощи наша имене Твоего ради».

И плакали горько, ибо пришло время плача.

Молитва оборвалась на полуслове. Здесь, за толстыми стенами, все разом услышали: в городе тишина. И ужаснулись все этой тишине.

Филарет сошел к людям. И принялся ходить между стоящими на коленях, возлагая руки на головы. И был он всем отцом, крепостью, любовью.

Но краток был тот тихий омут времени.

Двери содрогнулись от удара. Удар следовал за ударом, и наконец двери рухнули в храм. И по этим дверям ввалилась толпа казаков. Филарет поднял крест.

– Остановитесь! Здесь беспомощные старцы и дети. Здесь раненые!

– Здесь бабы! – заорал казак радостно.

Казак был огромен, в руках черная от крови сабля, грудь и живот в крови, в чужой, в запекшейся, а штаны на казаке – золотые, из парчи, из архиерейского саккоса.

– Владыко! Владыко! – Женщины потянули Филарета в толпу, загораживая и отдаляя от казаков. – Спасайся!

– На баб пялится, а это не видит! – выступил перед казаком ротмистр пан Сушинский, указывая на серебряную раку святого Леонтия. – Здесь пудов сорок чистого серебра.

– Ломай, ребята! – обрадовался казак. – На всех хватит!

Кинувшись на серебро, разбойники забыли о Филарете. Женщины оттеснили владыку в притвор. Здесь догадливые сняли с него облачение. Какая-то женщина отдала ему свое платье, и он через алтарь вышел на площадь и заскочил в домишко к просвирне. Красавица баба, увидев владыку в юбке, ужаснулась и рассмеялась.

– Эко тебя разбирает! – крикнул на нее Филарет. – Ступай лошадь найди, вывези меня за город.

Просвирня и сама была не рада дурьей своей смешливости, ибо какой смех, уже дыбом стояла гарь, огонь гудел, как в трубу, то горели сразу две слободы, Ладанная и Ржищи.

Пока просвирня бегала к соседу, Филарет прятался за печью, все трогал бороду, покушаясь мыслью – сбрить.

Лошаденка была хуже некуда, ни разу за жизнь не чищенная, телега, господи помилуй, тряхнет на ухабе – рассыплется.

Закутался Филарет в шаль, завалился в сено, поехали. Может, и ушли бы, но очень уж злы были казаки. Три часа бились ростовчане, обороняя каждый дом, каждую лавку. Гибли сами, но и врагов своих побивали до смерти.

Взяли лошадь под уздцы у Авраамиева Богоявленского монастыря. Переворошили сено – чего увозят, а под сеном – ничего. Содрали с болящей шаль, а под шалью борода с усами.

Все казачье войско сбежалось погоготать над пойманным митрополитом. Для пущего безобразия на голову владыке водрузили митру, а с просвирни содрали платье и водили лошадь кругом площади.

Матвей Плещеев прекратил бесовство, просвирню приодели, а Филарета оставили в юбке. Так и повезли в Тушино. Сопровождали владыку казаки-украинцы, все на потеху в модных штанах из священнических риз, из саккосов, омофоров, фелоней, стихарей.

– Вот оно, пришествие Сатаны! – ужасались люди в придорожных селах, глядя на невероятную картину эту: владыка в женском платье, а с ним баба.

50

Вор хохотал до слез, когда ему доложили, в каком виде везут к нему ростовского митрополита. Пан Меховецкий, бывший при государе, осмелился подать таз с водой.

– К чему это?! – изумился Вор.

– Освежитесь, ваше величество.

Вор хмыкнул, но умылся.

– Не вразумляй, знаю, что умный! – бросил он недовольно своему советнику. – Я не ради богохульства смеюсь. Смешно мне! Дозволь государю посмеяться хоть раз в неделю.

Приказал мчаться навстречу Филарету, остановить в первом же селении, дать ему достойную его сана одежду, пересадить в карету. Казаков, поймавших митрополита, велено было наградить тайно и, не допустив их в Тушино, отправить в Ростов с грамотой Матвею Плещееву, что он-де, Матвей, назначен по милости Дмитрия Иоанновича за верную службу ростовским воеводой.

Дворец все еще строился, и Вор встречал митрополита Филарета перед своим шатром. К этой встрече государь готовился под руководством пана Меховецкого.

– Завоевать расположение Филарета значит стянуть одеяло с Шуйского по самые пятки – так сказал Меховецкий, чтобы ученик его понял даже печенкой, сколь трепетной должна быть любовь его величества к его преосвященству. Поднимая уровень встречи, дабы показать, что она и Небу угодна, отложили сию радость на два дня, до 18 октября, когда православная Церковь поминает апостола и евангелиста Луку и среди целого сонма мучеников и святых преподобного Иосифа Волоцкого.

Филарета, вышедшего из кареты, поддерживали под руки архимандрит из Калуги да игумен из Суздаля – этих взяли в плен ранее митрополита.

Вор стоял впереди свиты, он порывисто приблизился к Филарету, смиренно склонился, испрашивая благословения, и Филарет благословил его.

– Дозволь поднести тебе, святейший, святую икону, – испросил позволения Вор и поворотился к царице.

Марина Юрьевна выплыла из сановной толпы, держа в руках икону в серебряной, очень красивой ризе. Царица Небесная и Богомладенец на этой иконе были в позлащенных венцах в виде митр. Их серебряные одежды в красивых складках, в руках Иисус держал царское яблоко. От венцов исходил позлащенный жар нимбов, по широкому краю иконы – серебряная вязь из листьев и гроздей винограда.

– Это точный список с Цезарской Боровской иконы, что обретена была в Усвятах еще до прихода на Русь Батыя, – сказал Вор.

Филарет принял икону из рук Марины Юрьевны и не удержался, посмотрел в лицо государыни – какова?

Марина Юрьевна была в тот день очень хороша, ибо играла роль милостивой и кроткой. Она даже глаза опускала, изумляя стрелами ресниц.

Поцеловав икону, Филарет передал ее архимандриту. Переждав эту короткую процедуру, Вор снова стал говорить, напрягая голос, чтоб слышно было боярам и дворцовым его чинам:

– Святейший! Дева Мария, принимая иконы, написанные апостолом от семидесяти, евангелистом Лукой, изрекла: «Благодать Рождшегося от Меня и Моя милость с сими иконами да будет». Да будет благодать в твое пастырство над стадами, в которых ныне волков больше, чем овец. Да пребудет на святых делах твоих благословение преподобного Иосифа Волоцкого, о котором известно, что он был искусен во всяком деле человеческом: и лес валил, и бревна носил, мог испечь хлеб, построить дом и построил жизнь иноков, которым дал твердый и мудрый Устав. Это он, светлоликий Иосиф, озарил русское православие мыслью, что Церковь наша есть наследница византийского вселенского благочестия. Преподобный так и говорил: «Русская земля ныне благочестием всех одолеет». Слова эти тебе, святейший, и мне, государю, да будут в правило.

Филарет слушал, чуть подняв и наклонив голову, словно разглядывал облако в небе.

– Государь, отчего ты называешь меня святейшим, когда я есть всего лишь «ваше преосвященство»? – спросил тихо, чтоб не посрамить государя перед царедворцами. – Оттого я реку, что ты есть святейший, – во весь голос грянул Вор, – что имя твое, кровного родственника царя Федора Иоанновича, любезного брата нашего величества, светит нам, государю и государыне, и во все концы нашего царства. Ты есть великий господин, преосвященный Филарет, митрополит ростовский и ярославский, нареченный патриарх града Москвы и всея Руси.

Угощал Вор нареченного патриарха лососями и стерляжьей ухой и поднес ему и заодно Адаму Вишневецкому по большому куску серебра.

Филарет взял серебро, и оно до костей прожгло руки ему: то были осколки раки святого Леонтия.

Вор усадил вновь испеченного патриарха между собой и Мариной. Царица уступила гостю, но уже своему человеку в Тушине, золоченый стул и сама сидела на костяном, комнатном.

Бояре из русских и дворцовые чины из поляков получили места друг против друга, причем русские во главе с князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким по правую руку от государя. За Трубецким сидел боярин, хотя и казак, Иван Мартынович Заруцкий, далее князь Черкасский, родственник Трубецкого Юрий, Шереметевы, Засекины, Сицкий, Бутурлин и прочие, прибежавшие с опозданием.

Филарет поглядывал на правый стол, ища и узнавая родственников своих. Их оказалось здесь немало, и тихая безнадежность, как червь, буравила ему виски ноющей болью. Марина Юрьевна сразу после обеда закатила супругу огромный скандал. Она весь его продумала в скучище российского застолья, где жрут да пьют да хвалят сильных мира сего. Один Филарет не дурак, не мешок с губами для жратвы. Когда бояре, подвыпив, умолили его сказать слово, он сказал просто, сказал, поворотясь спиной к русским боярам, ибо говорил государю:

– Я пришел сюда к силе, чтобы добрая сила образумилась и дала всему Московскому царству покой и жизнь, ибо ныне властвуют смерчи и смерть. Проклятый Наливайко, гуляя по Владимирской земле, опоганил святые монастыри. Он один пролил столько невинной крови, что полноводная река Клязьма переменила цвет. Она ныне красная. Знай, государь, не перед пушками склонится Москва, не от грохота оробеет, но склонится она перед тишиной и разумом.

Не могла не признать Марина Юрьевна, что супруг ее тоже не дурак. Выслушав Филарета, вскипел, вскочил, вскричал:

– Найти Наливайку! Схватить, предать смерти! Каждый волос, упавший с невинной головы, это есть мой волос. Мне больно. И пусть слышат, у кого есть уши, – я не дам в обиду мой русский народ!

Боже, как ликовали москали и как хмурились поляки! Словно все эти слова – на ветер.

После обеда государь, помятуя о судьбе первого Самозванца, о его непростительных ошибках, спал.

Марина Юрьевна приказала Казановской, чтоб слуги поставили возле постели несколько огромных свечей, взятых из храмов, и разметалась в притворном сне, оголя сокровенные места. Хорошо выпивший супруг и впрямь загляделся на свою польку, воспламенился, но в постели его ждали каменная неподвижность и ледовитая немота.

– Да ты что?! – рассердился Вор.

Марина Юрьевна приподнялась, взяла свою нижнюю рубашку и показала на свет.

– Ваше величество, посмотрите, в сколь ветхой одежонке спит около вас ваша царственная супруга. Я на всех приемах только в одном платье. У меня нет другого. Все мои драгоценности – браслет с изумрудами, подарок мудрого иудея. Где ваши глаза, ваше величество? Где ваша любовь? Где, наконец, забота о престиже?

Вор закинул руки за голову, глядел в потолок.

– Мы с тобой, милая, – шатровые цари. Нет у меня ничего! Ничего нет, кроме царского титула.

– Не вы ли раздавали сегодня серебро?

– Не жадничай, царица! Чтобы получить все, сегодня нужно отдавать последнее.

– Я не желаю выглядеть нищенкой!

Он посмотрел на ее сияющее белизной тело.

– Ты сама – алмаз! Ты сама – высшая драгоценность.

Лаская, снова воспламенился, но опять обнаружил под собой неподвижную колоду.

– Ах ты, драная кошка! Тебе за ласки платить надобно? Брысь! – И он пхнул ногой в белые телеса, сначала легонько, от обиды, а потом сильно, в злобном исступленном гневе – так и выбросил из постели. – Мною пренебрегать?! Эй, кто там?! Кто услужит вашему государю?

Голый выбежал за полог, притащил дежурную фрейлину и тотчас изнасиловал, на глазах жены и прибежавшей на шум Казановской.

Тяжкий день миновал, и наутро Вор был тих, кроток, но вины за собой не признал.

– Сама неумна, – сказал он отвернувшейся Марине Юрьевне. – У меня и вправду всей казны – две тысячи золотом. Но я и это отдам! Твоему отцу. Я послал за ним. Если же ты жаждешь драгоценностей, прими, – положил перед супругой свой перстень в виде рубиновой звезды на алмазном поле.

51

Суд над Наливайкой творил во Владимире воевода Мирон Вельяминов-Зернов. За атамана вступился Сапега, но получил от государя гневный выговор. Шатровый повелитель писал: «Наливайко… побил до смерти своими руками дворян и детей боярских и всяких людей, мужиков и женок 93 человека… Мы того вора Наливайку за его воровство велели казнить. А ты б таких воров впредь сыскивал, а сыскав, велел также казнить, чтоб такие воры нашей отчизны не опустошали и христианской истинной православной крови не проливали».

Сапега смолчал. Тушинский царь, с прибытием в стан митрополита Филарета, на глазах превращался в истинного царя. Один за другим Вору присягнули двадцать два больших города: Астрахань, Ярославль, Вологда, Владимир, Кострома, Галич, Углич, Псков, Тверь, Суздаль, Калуга, Александров, Шуя – родовое гнездо Шуйских, Переславль-Залесский, Белозерск… В Белозерске был освобожден и возник из небытия князь Шаховской, сподвижник Лжедмитрия I. За Шуйского пока еще стояли Нижний Новгород, Смоленск, Саратов, Казань, Коломна, Переславль-Рязанский. И, стало быть, Русская земля все еще оставалась русской.

Нужен был человек. То ли пастырь с крестом, то ли пастух с кнутом, то ли блаженный, готовый стену кирпичную пальцами ломать, пока пальцы отпадут или же кирпичи вывалятся. Боярин ли, крестьянин, монах, а может, женщина? Нужен был человек. Спаситель уже стоял в тени дерев, ждал, когда хоть один русский очнется от наваждения.

52

Сон русской Смуты не знает в безобразии предела, как нет предела чистоты и покоя в помыслах и в жизни пробужденных.

– Слышь, Лавр! – прибежал к другу дьякону псаломщик Аника. Придумал заявиться после обеда, когда добрые люди, покушав сколь мочи есть, почивают.

– Рррры-ы-ы! – трубил спящий Лавр не хуже архангела Гавриила. – Трру-у-у-у!

– Проснись, Лавр! – дергал за плечо великана комарик Аника.

Лавр открыл глаза.

– Кто ты есть?

– Аника! – изумился Аника.

– Кто ты есть, чтобы нарушить мой сон? Золотой, послеобеденный, ибо сон ночью всего лишь из серебра.

– Да ну тебя, Лавр! – осерчал Аника. – Слышь, чего говорят – в Тушине Филарет!

– Филарет? – переспросил Лавр и спустил ноги с лавки. – Филарет… Ростовский, что ли?

– Ростовский, Лавр! Сам Федор Никитич.

– И что же ты от меня желаешь? – Дьякон, зевая, прикрыл левый глаз и выкатил на Анику правый, золотистый, как луковица.

– Да я ничего… – Псаломщик поскреб пол ногой. – А может, того?

– Чего?

– Махнем! К Филарету!

– В измену?

– Коли Федор Никитич у Дмитрия Иоанновича, то где она тогда, измена? Может, здесь она, за крепкими стенами?

– Не болтай, – сказал Лавр и снова лег, потянулся. – Сон мне был. Положил я быку десницу на левый рог и стою. Бык боками расперся, ноги раскорячил. Шириной с Василия Блаженного, но послушен. – Смерил Анику презрительным взглядом. – А тут ты пищишь…

– Быков видеть хорошо. Бык – сила.

Лавр снова сел, окинул взглядом комнату.

– А чего мы тут, никому не нужные, всеми забытые?.. А пойдем, Аника, туда, где людям радуются. Нехорошо – вернемся. Дело это нынче простое.

Вышли друзья из города, пристав к небольшому отряду боярского сына Гришки Валуева. Тот шел набирать казаков для укрепления московского осадного войска. Дни стояли покойные, войны никакой. Словно и поляки позабыли, зачем они здесь, и московским воеводам до польского войска вроде бы тоже никакого дела не было.

В Тайнинском Лавр и Аника спрятались в сенном сарае. Валуев ушел своей дорогой, а они – двинулись в Тушино.

Их догнал обоз в полсотни телег. Возы были гружены тяжело, возницы пьяны.

– Эй, батюшки! – обрадовался передний Лавру и Анике. – Вы в Тушино, к Дмитрию Иоанновичу?

– К нему, к истинному государю.

– Из попов?

– Из духовенства.

– Беру к себе. Оччченнь вы мне впору!

– Как так впору?

Пьяный засмеялся, соскочил с подводы.

– Вы знаете, кто я?

– Нет, господин, не ведаем, – ответил Лавр.

– Я подскарбий нашего хорунжего.

– А что это – подскарбий?

– Это? – Пьяный призадумался, покрутил пятерней в воздухе. – Чин! Видите подводы? Все это добро нашей хоругви. Если вы с нами, то и вы в доле.

– Мы с вами! – быстро сообразил Аника.

Пройдя ворота земляного вала, обоз двинулся по дороге между шатрами к избам.

– Наши тоже за избами поехали. Это дело второго подскарбия.

– За избами? – изумился Аника.

– За избами. Приходим в село, какая изба приглянется – наша. Разваливаем, грузим, везем… У нас зимой тепло будет. А землянки – под погреба. Погреба у нас набиты по самые двери, аж земля вспухает. Вина – да хоть ныряй в него. Хлеба – на три года. Сала, грибов, птицы – все бочками. Сорок бочек одних гусей. Вот только баба у нас одна. Не на хоругвь, на избу. Одна, но нас семерых ей мало! Хоть язык отрежьте – не вру.

Подскарбия звали Корнюхой, был он донской казак. В хорунжих ходил Сенька Милохов. Этот был из Калуги, из детей боярских, а теперь тоже в казаках. Хоругвь была частью отряда поляка Андрея Млоцкого, рыцаря воли и ничего, кроме воли, не желавшего ни себе, ни всей тупорожей России.

– Он нас тупорожими зовет! – веселился Корнюха. – А нам что? Она хоть тупая, рожа-то, да наша. У него у самого морда как у борзой. Мы его так и кличем промеж себя: Борзопес.

Из присмирелой Москвы попали Лавр с Аникой на великое гульбище.

– Вон наш терем, – показал Корнюха на высокий сосновый, крепко стоящий дом. – За сто пятьдесят верст привезли. Во Владимир ходили, а там над рекой село, в селе этом хоромы, а в хоромах хозяйка. Чтоб не плакала по дому, не убивалась, мы ее с собой взяли.

Перед самым домом из землянки вылез казак, растелешенный, довольный. Увидал духовных людей, обрадовался.

– Эй, ребята! А ну, благослови! – И вывалил перед дьяконом с псаломщиком свое мужское представительство.

– Сатана! – сорвался в петушиный крик Лавр.

– Да нет, ребята! Я – крещеный. Бабоньку сегодня на кафтан выменял. Ох и лапушка! Целый день с нею, оторваться не могу, а сила вся вышла. Глаза голодны, но эта штука, хоть отруби, не слушается.

Лавр и Аника стояли как оплеванные.

– Ребята, да вы обиделись?! Хотите лапушку? Мне ведь не жалко, коли сам рассопливился. Стойте! – Он ринулся в землянку и тотчас явился с ковшом водки. – Пей, ребята!

Подошел подскарбий Корнюха, заводивший во двор свои возы.

– Ты, сосед, моих новых людей не обижай.

– А я – обижаю? Я их пою, гулять со мной зову.

– Выпейте, – сказал Корнюха. – Нам, Зотик, однако, обедать пора. У нас строго. Ты же знаешь.

– Знаю, Корнюха. – Почтительность была в голосе казака.

Водку выпили, ноги перед крыльцом вытерли. Крыльцо, как лицо, – белое, выскребенное. В сенях обувку долой. Вошли в горницу. Светло, как у солнца во чреве. Вдоль стены четыре окна.

Стол со скатертью. На столе ложки лежат все серебряные. За столом под божницей – Павла. Кокошник на ней сплошь жемчугом шит, платье голубое с изморозью, в камушках, серьги синие, но огонь держат горячий. Глаза у Павлы тоже как тот синий огонь. Вошли в избу семеро живущих здесь с двумя гостями, поклонились Павле. Она поклон отдала, гостям улыбнулась. Пошла к печи, принялась выставлять кушанья и питье.

Снарядив стол, села на свое заглавное место, тогда и взялись все за ложки.

– Друг Павла, – спросил почтительно Корнюха, – не изволишь взять к нам двух новоприбывших, Лавра и Анику, людей духовных?

– Пущай живут, – молвила Павла. Все перевели дух, ибо слово этой женщины в ее доме было первым.

Аника отведывал кушанья с усердием, ибо такой еды отродясь не только не ел, но и на вкус не знал. После еды встали, помолились и опять… сели. Одна Павла пошла за занавески, где стояла постель. Туда же отправился Корнюха. Скоро там начались вздохи и движение. Аника завертел удивленно головой, а Лавр, подняв правую бровь, все прислушивался. Корнюха вышел довольно скоро, и за занавески пошел другой казак.

– Эх ты! – изумился Аника.

Ему тотчас объяснили:

– Павла наша жена, и нам она люба.

– Пошли-ка отсюда! – выскочил из-за стола Лавр, сграбастав Анику. Тот извернулся, выскочил из дружеских лап.

– Чегой-то я пойду? Нас тоже приняли. Ведь приняли? – спросил казаков Аника, красный, взъерепененный.

– Приняли, – сказали казаки, посмеиваясь.

Лавр сплюнул, но ему тотчас кинули тряпку.

– Вытри… Коли не хочешь, не можешь – иди на печь, поспи.

Когда настал черед Аники, дрожал он, будто лист осиновый. В спаленку юркнул, а на постели – без ничего! – уж такая пышность, такая белизна, что весь он стал одной жилой.

Павла за старание по голове его погладила.

– Ишь ты! Ростом мал, а больше и крепче, чем у тебя, у семерых нет.

Лавр на печи отсиделся от блудодейства.

После обеденного сна – спали кто на лавке, кто на полу – все отправились по делам. Поить, кормить лошадей, чистить большую стенобитную пушку. Пушка стояла во дворе. Хоругвь Сеньки Милохова была к этой громадине приставлена для охраны и, коль будет дело, для пальбы.

Вечером возле дома Аника увидел могутного, невероятной, знать, силы человека, стоящего на коленях.

– Опять приволокся! – изумился Корнюха.

– А кто сей дядя? – спросил Аника.

– Муж Павлы.

У Аники душа в пятки спряталась, но казак смело подошел к великану.

– Пожаловал?

Кузнец Пуд пугливо, с расторопной благодарностью закивал.

– Неужто выкуп принес?

– Принес, – склонил Пуд голову.

– Сполна?

– Сполна. Все сто рублей.

– Да где ж ты их взял?

– Купца ограбил.

– Может, и зарезал, купца-то?

– Прибил, – сказал Пуд. – Я раньше руку не мог на человека поднять. А теперь я… убивец.

Корнюха почесал в затылке.

– Ты вот что… Ты завтра утром приходи. Мы нынче решим промеж себя, как быть… Ты глаза-то пока не мозоль…

Пуд покорно поднялся с колен, побрел по лагерю прочь, в те таборы, где стояла новая, присланная из Ярославля тысяча. Ярославцы, поцеловав крест Дмитрию Иоанновичу, прислали ему все обещанное: тысячу ратников и тридцать тысяч рублей серебром.

В доме Павлы с ужином запозднились. Павла затеяла пироги с грибами. Народ пришел проголодавшийся, но никто хозяйку не попрекнул, не поторопил… Принесли из подвала бочонок меда, ведро водки и, чтобы не ждать попусту, велели Лавру да Анике спеть службу.

– Вот уж воистину – дом полная чаша! – воскликнул Корнюха. – Теперь у нас и церковь своя.

Лавр начал петь запинаясь, но Аника старался так, что чуть было из кожи не вылез. Пироги поспели наконец, Павла зажгла лучины, и все сели за стол.

Сначала выпили, потом слюнку сглотнули над огромными пирогами, источающими дух русского леса и русской печи. Когда все разомлели в хмельном пиршестве, Корнюха хмыкнул в кулак, и все примолкли, ожидая серьезного известия.

– Вот что, братцы, – сказал Корнюха, – за Павлой муж пришел.

– А выкуп?!

– С выкупом.

Все обернулись к Павле, но она ни бровью не повела, ни веком не сморгнула. Подскарбий схитрил:

– Ляжем спать, братцы! Утро вечера мудренее.

Павла пошла в спаленку на высокую свою постель, приняла всех, кроме упрямца Лавра. Хитрый Аника был снова последним, так он и заснул под белым теплым боком. Павла его не выставила и утром его одного и порадовала.

Остальные спали.

Как всегда, принялась она хлопотать у печи, за водой пошла, а Пуд уж стоит под окнами. Увидел жену, голову опустил, прошептал:

– Я новый дом срубил. Пошли отсюда.

Ничего не ответила Павла, вздохнуть вздохнула и принялась воду из колодца набирать.

Вернулась домой, а там уж гам, спор, никакого порядка. Казак по прозвищу Зипун-до-Пупа так сказал:

– Отпустим бабу. Нас нынче восемь, а завтра, может, десять будет. Уморим хорошего человека. Она хоть баба, да не лошадь.

– Коли бы она не хотела нас всех, ничего бы и не было, – возразил ему казак Переплюй, – но я не прочь отпустить. Другой такой не сыщем, зато добудем каждому по своей. Наскучат – поменяем.

Остальные, однако, на дыбы, орут, не хотят отпустить Павлу.

– Слово-то мы давали кузнецу казацкое, – закончил споры Корнюха. – Кузнец, чтоб жену вернуть, из человека душу выбил… Нет, казаки, нехорошо слова не держать.

Павла стояла с коромыслом на плече, у порога. Тут она, послушав Корнюху, ведра на пол поставила. Прошла в спаленку, узелок из-под кровати вытащила, казакам поклонилась и за порог.

– Эй, Пуд! – крикнула с крыльца. – Поди отдай за меня выкуп.

Пуд бегом на крыльцо, в избу, три кисета с монетами на стол и к своей Павле.

Сидели казаки, кто хмыкая, кто матерясь.

Аника принялся деньги считать. В жизни столько денег не видывал. Считал-считал, да и говорит:

– Тут не ровно сто рублей. Тут на алтын больше. Отвезу-ка я Пуду лишек. Дайте мне только телегу – верхом-то я ездить не умею – и еще саблю.

– Зачем тебе сабля, коли в седле не усидишь? – спросил Зипун-до-Пупа.

– А затем, чтоб все в Тушине знали: Аника – воин, а не какой-то там обозный.

– Так ты же из духовных.

– Нет, дайте мне саблю!

Дали ему саблю, запряг он лошадь и давай погонять.

Через полчаса вернулся, да не один. Казаки все еще из дома не выходили.

Вводит Аника-коротышка в горницу Павлу за белую руку.

– Принимайте хозяйку, – говорит.

Казаки только глаза таращат.

– Как же ты с Пудом управился? – спросил Зипундо-Пупа.

– За алтын выменял.

– Неужто он тебе, этакий, этакому такую-то уступил? – Да вот уступил, – сказал Аника да как заорет на дружка своего, на Лавра: – Вставай, старый хрен! За дело принимайся!

– За какое?

– Обвенчай нас всех с Павлой, чтоб жили мы с ней по правде.

– У тебя дома жена! И у них небось жены.

– То где-то, а наш дом теперь тут! Венчай.

– С ума ты спятил, Аника! – изумился Лавр. – Я, чай, не священник.

Казакам, однако, затея Аникина пришлась по душе.

– Венчай! – кричит Переплюй. – А то, что ты не батюшка, – не беда. Филарет у нас патриарх назывной, а ты будешь – назывной поп.

Лавр – креститься, ужасаться, а Аника на него с саблей. – Я бы сам всех окрутил, да хочу спать с Павлой как муж.

Тут и другие казаки взялись за Лавра. Сдался. Совершил мерзость. Пел молитвы, говорил священные слова, плача перед веселящейся ордой. А Павла ни полслова. Ничему не противилась. И сказал Лавр, напиваясь допьяну на свадебном пиру:

– Ты – женщина, подобна Родине моей. Тебя насилуют, тобой торгуют, а ты всех собою ублажаешь и молчишь как рыба.

И Павла, строгая, в фате, добытой из-под земли Переплюем, так сказала:

– Мужья! Этот, что сидит и плачет на свадьбе, веселию помеха. Заплатите ему за венчание, и пусть идет с Богом. А чтобы ноги несли его отсюда легко и скоро…

Тут она засмеялась, скинула с себя платье и осталась за столом – этакая.

– О Господи! – воскликнул Лавр. – И я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными. В руках твоих чаша, наполненная мерзостями и нечистотою блудодейства. Имя же твое – Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным!

Поднялась тут Павла во всю свою красоту и пошла на бедного дьякона, и тот побежал, но по знаку Павлы был остановлен.

– Заплатите ему.

Лавру сунули за пазуху деньги.

– Теперь пусть он, обличитель, поцелует меня в срам мой, а не то Аника голову ему отрубит.

Исполнил Лавр постыдную прихоть. Когда дверь за дьяконом затворилась, увидел Аника в руках своих саблю и ужаснулся: ведь рубанул бы, как Павла велела.

Поставил саблю за лавку, вышел на крыльцо.

Стояли сумерки. Обеляя серое небо, черную землю, густо падал снег. Аника напряг глаза, но так и не увидел Лавра. Снег летел прямо, косо, шел столбами, стеной.

Небо наконец рухнуло, чтоб закрыть белым ни в чем не повинную страдалицу землю, выбелить безобразных людей, чья совесть была как уголь.

Где-то в этом белом просторе потерялся Лавр. Он шел с глаз долой, желая не останавливаться, не оглядываться, покуда не кончится под ногами русская земля.

53

В Грановитой палате царь Шуйский сидел со своей Думой, которая не поредела, но обновилась почти наполовину.

Слушали патриарха Гермогена.

– Мне отовсюду говорят, чтобы я осудил и проклял митрополита Филарета за его самозванство. Вот и здесь, в Думе, подали мне сегодня грамоту высокопреосвященного Филарета, которая подписана: «Митрополит ростовский и ярославский, нареченный патриарх Московский и всея Руси».

Борода патриарха уже потеряла цвет и почти вся была серебряная, но черные глаза его не утратили ни света, ни блеска. Он поставил свой пастырский посох перед собой, и рука его, ладная, сильная, покоилась на посохе с державной уверенностью.

– Нет! – сказал Гермоген. – Я не стану проклинать Филарета, ибо он – в плену. Не перелетел, как иные, с гнезда на гнездо, а пленен. «Не судите и не будете судимы, – заповедал нам Иисус Христос. – Не осуждайте и не будете осуждены; прощайте и прощены будете». Что же мы забываем божественный урок, как только нам представляется истинная возможность исполнить заповедь?

Гермоген поклонился Шуйскому.

– Прости, государь. Я, недостойный, не раз согрешил перед тобою, желая, чтобы ты взялся за кнут, когда ты уповал на слово, чтобы ты призвал палача, когда ты взывал к совести. Я и теперь хотел бы, чтоб ты, царь, взял метлу и подмел Тушино. Однако ты ведаешь нечто иное, чем мы, государственные слепцы. Ты терпишь, и вся Москва и вся Россия принуждены ждать и терпеть. Но, может, довольно с нас смиренности? Молю тебя! Вызволи из плена владыку Филарета! Вызволи всех заблудших, спаси от соблазна сомневающихся.

Все смотрели на Шуйского. Царь был бледен, но лицом и глазами смел как никогда.

– Можно ли вылечить расслабленного кнутом? Измена – это болезнь. Ее можно загнать вовнутрь страхом, но страх – не лекарство. Как человек бывает болен, но вновь обретает здоровье, так и царство. Сегодня оно немощно, а завтра будет на ногах, радуясь труду и празднуя праздники.

– Государь, надо спасать Троице-Сергиев монастырь! – сказал князь Михаил Воротынский.

– Надо, – согласился Василий Иванович и поглядел на патриарха. – Молитесь, святые отцы, молитесь! Из Москвы нам послать к Троице большого войска нельзя, а послать малое – только потерять его. Подождем прихода князя Скопина-Шуйского. Может, ты, князь Михаил Иванович, укажешь нам иных, неведомых нам, но верных людей, иные края, где ждут не дождутся подать нам помощь, лишь бы мы попросили этой помощи?

– Государь, – смутился Воротынский, – сидя в Москве, ни своих, ни заморских доброжелателей не найдешь, но я боюсь, что твоя царская грамота в северские города, которую нам зачитали сегодня, не соберет всех вместе, но еще более разъединит. Ты, великий царь, не грозой грозишь отступникам, но тихо увещеваешь. В грамоте твоей, государь, написано: «Коли можно вам будет пройти к Москве, то идите не мешкая. А если для большого сбора захотите посаждаться в Ярославле, то об этом к нам отпишите». Скажи ты нам, государь: «Можете идти на Вора войной, а коли боитесь битыми быть, повремените». Так мы хоть и сильны будем, а тотчас усумнимся в себе.

– То вчера можно было грозить, – ответил Василий Иванович, – вчера, когда города стояли заодно. Теперь как узнать, что у людей на уме, какой русский с русскими, а какой русский с поляками? Всякому известно, что вор – это Вор, только совесть нынче на торгу. Прибыльнее совести товара нынче нет. Скажи-ка мне, Нагой, так ли твой государь размышляет или старец Василий Иванович уж совсем не прав?

Нагой вздрогнул.

– В твоей государевой грамоте, пресветлый государь, все сказано уж так правильно, что вернее нельзя. «Коли вместе не соберетесь, сами за себя не заступитесь, то увидите над собой от воров конечное разорение, домам запустение, женам и детям поругание». Какой еще грозы надобно?

– Вот и слава богу, – сказал Василий Иванович, ясными глазами глядя то на Воротынского, то на Сашку Нагого. – Слава богу, что хоть мы-то сами себя не предали. Все плачут о погибели царства, один я, видно, сух глазами. Мы матушку свою не спасем, а Бог спасет. Русь-то святая, спасет ее Господь, спасет, но мы-то все будем каковы, коли не ей службу служили, не Господу, а одной только лжи? Он поднялся с высокого своего места, поглядел опять на Воротынского, на Нагого и, еще более бледный, но строго решительный, покинул Думу.

Его крошечка дочь умерла на заре.

Он ни с кем не пожелал поделиться горем. Чтобы слух не просочился за стены терема, ни единому слуге не позволили даже к порогу приблизиться.

Хоронили царевну глубокой ночью, тайно. Будучи свидетелем надругательства над останками Бориса Годунова, Шуйский не хотел, чтобы драгоценные для него гробы кого-то повеселили после его собственной кончины.

Когда измученные второй уже бессонной ночью, осиротевшие царь и царица легли в постель, Марья Петровна взяла руку господина своего и положила на свой живот.

– Василий Иванович, свет мой, а ведь я опять тяжела.

И они тихо плакали, и слезы их были горячие.

В ту ночь из Москвы к Вору бежали думный человек Александр Нагой и близкий царю князь Михаил Иванович Воротынский.

54

В Тушине встречали еще одного гостя. Служить истинному государю явился касимовский хан Ураз-Махмет.

Хан был человек румяный, красивый. Он подарил Вору саблю, оправленную золотом и усыпанную бирюзой, и золотой аркан в две сажени, с драгоценными камнями по всей длине.

Вор принял хана во дворце, отдарил ножом из чистого золота.

Но больше подарка польстил касимовскому хану почет. Дмитрий Иоаннович посадил его рядом с собой. За столом московского государя место касимовского царька было хоть и с царевичами, да последнее среди них. На пиру была царица Марина Юрьевна. Но и она сидела по левую руку от государя, а Ураз-Махмет по правую.

За столом хан поднес царице свои подарки. Черного как ночь да белого как день скакунов, три шубы: соболью, кунью, рысью – и татарский женский наряд, платье и шапочку с пятью сапфирами.

Царица отдарила двумя кусками серебра все из той же Леонтьевой раки да великолепной курительницей, тоже серебряной, из сокровищ, отобранных у казненного Наливайки.

– И у меня есть для вас, друг мой и брат мой, – обнял Вор хана за плечи, – еще один подарок, который обязательно тронет ваше царственное сердце.

В залу пира тотчас вошли и поклонились государям два великолепных мужа. Это были ногайские князья Урак-мурза и Зорбек-мурза. Они служили царю Федору Иоанновичу и Борису Годунову, переметнулись к Дмитрию Иоанновичу и покинули его под Крапивной, ушли в Крым… После того как пушка, заряженная прахом Дмитрия Иоанновича, пальнула в польскую сторону, воротились в Москву, служили Шуйскому.

– Как только мы узнали, что твое ханское величество идет припасть к руке истинного московского царя, – сказал старший из братьев, Урак-мурза, – мы тотчас покинули Шуйского, чтобы быть с тобою заодно.

Марина Юрьевна внимательно оглядела новых гостей. У этих мурз были русские, хорошо известные высшему московскому сословию имена Петр и Александр. Их любил царь Федор Иоаннович, их ласкал Борис Годунов. Они лучше всех скакали на охоте, метче других стреляли, на пирах были веселы.

Пока татары радовались встрече, обменивались с государем похвалами, Марина Юрьевна исчезла на мгновение из-за стола и явилась в татарском, только что подаренном ей наряде, пленив сим дружеским жестом и хана, и московских ногайских мурз.

Нежные царствующие супруги до того были ласковы и внимательны к гостям и друг к другу, что их любовь да согласие смягчали не одно суровое сердце.

Они были великие притворщики. Именно в это самое время их ненависть друг к другу полыхала таким зеленым пламенем, что слуги царя и фрейлины царицы убирали с глаз долой все, чем можно было нанести увечье. В этой ненависти они, однако, не позволяли себе спать в разных комнатах. Марине Юрьевне приходилось терпеть, когда ее супруг принимал в их общей постели ее собственных фрейлин. То была одна из многих мерзостей Тушина.

Похмелье после праздника совпало с мокрым хлябким снегопадом, который обернулся дождем, дождь перешел в ледяную крупу, ударил мороз, взвыли ветры, и только через трое суток стихия угомонилась, посыпался мягкий ласковый снег, а утром выглянуло солнце. Во все эти дни Вор не покидал своего дворца и всех просителей гнал прочь. Просили того, что мог дать один Бог, – тепла и удобства. Тепла – в России, зимой, удобств на войне?! Шатровый монарх был возмущен, он пил со своим советником Меховецким, который склонял государя выдвинуть в полководцы князя Дмитрия Трубецкого, чтобы, во-первых, привлечь на свою сторону всех колеблющихся русских, которым стыдно подчиниться полякам, а во-вторых, освободить самого себя от зависимости перед диктатом гетмана Рожинского. Этот хоть и является целовать руку государя, но все дела вершит самовластно, называя Дмитрия Иоанновича за глаза Самозванцем, Лжедмитрием, царьком и даже по-русски Вором.

Вор, помывшись вечером в бане, которую достроили ему в эту жуткую непогодь, почувствовал себя вполне счастливым и вышел вместе с солнцем порадоваться белому снегу, обновлению мира.

Откуда-то явился воробей. Воробей купался в пороше, как в алмазах. Снежный пух взмывал, сверкая в воздухе. Воробей тоже вспархивал и снова нырял в снег, с писком, с чириканьем. И вдруг кинулся к солнцу и пропал из глаз. Вор повернулся к Меховецкому.

– Ужасно хочется смеяться. Только нечему.

– Вашему величеству надобно завести шута. Русские это оценят.

– У меня есть шутиха.

– Шутиха?

– А разве Марина не годится на эту роль? Правда, я никак не могу рассмеяться, наблюдая все ее царские выходки.

– Нет, государь, вам нужен шут. Обязательно русский и обязательно веселый.

– Сейчас, кажется, и без шута будет весело, – сказал Вор, глядя на мчащихся к дворцу всадников. – Не люблю, когда ко мне подступают толпой. Пойдемте в покои. В доме им будет тесно, а кричать совестно.

Рокош затеял пан Млоцкий. Он явился в Тушино всего с двумя хоругвями, с гусарской и казацкой, но теперь верховодил над всей мелкой и нищей шляхтой.

– Государь! – сказал пан Млоцкий, выступая впереди толпы. – Вы задолжали нашему воинству четырнадцать миллионов злотых! Есть ли у вашего величества деньги, чтобы немедленно погасить долг?

Вор развел руками.

– В казне нет и пяти тысяч.

– Но собираетесь ли вы, ваше величество, рассчитаться, честно и сполна, с людьми, которые кладут за вас свои головы?

– Я рассчитаюсь до злотого! В Москве! Пойдите и возьмите – Москву для меня, деньги для себя.

– Ваше величество, у вас нет денег, но отчего же тогда вы столь расточительны? Вы осыпаете золотом пана Юрия Мнишка и особенно пана Адама Вишневецкого.

– Это сказано слишком сильно. Я люблю этих людей, но я, увы, не могу дать им по любви моей. К тому же Вишневецкий покинул нас.

Пан Млоцкий повернулся к своим товарищам, вошедшим в кабинет государя.

– Это не бунт, ваше величество. Нас десять. Мы избраны всем войском, чтобы произвести ревизию казны, ибо добывают ее все, а тратит один.

Тотчас для дачи показаний был вызван Юрий Мнишек. Его спросили, не получил ли он тридцати тысяч, собранных паном Побединским во Пскове. Деньги эти были привезены в Тушино и канули.

– Господа! – изумился Мнишек. – Я живу среди солдат, испытывая те же трудности, что и вы. Мне обещано государем триста тысяч, но получил я из казны только две тысячи.

О том, что царский тесть недоволен жизнью в Тушине, было следователям известно, они поверили Мнишку.

В конце концов выборные решили взыскать деньги на жалованье войску с русских городов. Во все присягнувшие воеводства были отправлены комиссары – один поляк, один русский – с требованием обложить города и селения налогом и собрать средства в самые короткие сроки.

– Это несчастье, – сказал Меховецкий Вору. – Пан Млоцкий поссорит ваше величество с вашим народом.

– Но что же мне делать?!

– Вашему величеству следует разослать в города и села своих людей, приказав не исполнять требования конфедератов.

За одну ночь все письма были написаны и отправлены с верными людьми. Меховецкий подал еще два хороших совета. Первый – раздать тайно деньги донским казакам Заруцкого, чтоб было на кого опереться в час нужды, второй – обзавестись надежной личной охраной, поручив ее не полякам, не русским, а татарам.

Первый совет Вор принял и тоже поспешил исполнить, а со вторым помедлил.

55

Марина Юрьевна явилась в дом отца, перевезенный из села Тайнинского, в самое неподходящее время. Ясновельможный пан считал деньги. Эти уединенные часы были для старого Мнишка отдохновением и, пожалуй, игрой. Он не был скуп, иначе откуда бы взяться его непомерным долгам, но старость не только кожу морщинит, но и душу.

Марина Юрьевна увидела невольный жест отца, когда он закрыл руками стол и тотчас, опомнившись, свел ладонь к ладони и стал потирать их, словно бы озябшие.

– Ваша милость! Батюшка! – Марина Юрьевна опустилась на колени. – Не оставляйте меня!

– Кто вам сказал эту глупость?

– Я – царица, отец! Я знаю, что вам позволено покинуть лагерь семнадцатого января. Мне, отец, докладывают такое, о чем бы я не желала знать. Например, о готовящейся бане.

– О бане?! – притворно переспросил Мнишек и не стал ломать комедию. – Баня – это сомнительное предприятие Меховецкого.

Марина опустилась на ковер, погладила руками блестящий ворс.

– Как у нас в Самборе. Как в детстве.

– Да, – сказал Мнишек. – Да, мне здесь невыносимо. Я хочу в Самбор! Я ведь все-таки супруг, который вот уже два с половиной года не видел глаза матери твоей.

– Отец, отложите ваш отъезд хотя бы на месяц. Эта скотина относится ко мне, как… – злые слезы брызнули из глаз Марины Юрьевны, – как к какой-нибудь ставшей ненужной кобыле.

– Ты говоришь языком солдата!

– Но вокруг меня одни солдаты. Вас я не вижу неделями. Вы избегаете меня.

– Мое частое появление у государя ему в тягость. Он мой должник.

– Зато ему был не в тягость Адам Вишневецкий, который за каждую попойку получал куш.

– У меня слабое здоровье, чтобы пить. – Раздражение разбирало пана Мнишка. – Что вы от меня хотите, ваше величество?

– Любви, отец! Одной вашей любви и нежности.

Мнишек вытянул губы и с сановной неприступностью разглядывал нечто, витавшее над головой дочери.

– Отец, мне страшно! Я бы убежала с вами, но мне невозможно покинуть табор. Я – царица этой страны. Не оставляйте, Богом вас заклинаю!

– С вами неотлучно будет ваш брат, Станислав… Неприлично быть такой настойчивой. Если бы я мог исполнить вашу просьбу, я бы ее исполнил без напоминаний. Мне нужно быть не только в Самборе, но и у короля. Вы же сами видите, без помощи королевской это странное уравновешенное противостояние Москвы и Тушина может длиться бесконечно долго. Бездействие, однако, наказуемо Судьбой.

– Вы это хотите поскорее увезти! Вам это дороже дочери! – Марина Юрьевна с размаха ударила по денежным кучкам на столе. – Вы продали меня и бежите со своей прибылью. Вы хуже евреев, которые торгуют пленными польками на стамбульских базарах! Те торгуют иноверками, иноплеменными, вы же – кровью своей, ибо я ваша кровь! Да будет ли вам хоть когда-нибудь стыдно за эту вашу сделку?

Она повернулась и ушла, и он облегченно перевел дух и, нарочито хмуря брови, с нарочитым неудовольствием сгребал в кучки монеты, смешанные неистовством Марины.

56

Тушино готовилось к бане.

Баню поставили над прудом. Это была не банька, а целые хоромы. В субботу ее отдали женщинам. В полдень вокруг пруда собралась добрая треть Тушина поглазеть на русское диво. И диво было. Напарившиеся женщины выбегали прохладиться.

Уж такие все розовые, что и солнце зарумянилось от погляда. Женщины, обнаружив перед собою целое войско, визжали от восторга, падали в снег, катались, бросали снежками в бесстыжие глаза, убегали в парную и вновь выскакивали.

Наконец напарилась и вышла на снег Павла. Волосы будто солома, до пят, не по присловью, а именно до пят. Грудь высокая, с розами сосков, на срамном месте золотое руно. Бедра тяжелые, а ноги как у газели. Вышла, потянулась на солнышке, ладонью подбросила порошу в воздух, подошла к проруби, охнув, окунулась. Поплавала в черной полынье как лебедь.

Выходя, ей пришлось наклониться, взяться руками за берег. И войско, глядевшее затая дух, совершенно изнемогло перед открывшейся на мгновение сокровенностью.

Среди глядельщиков стоял прежний обладатель сокровища, прежний кузнец, а ныне никто и ничто, по имени Пуд. Кинулся Пуд через толпу к Павле, но его остановили с добродушными смешками.

Павла ушла в баню под громовой вздох поляков и казаков. Пуд же, ослепленный яростью, взбесился. Схватил одного из своих обидчиков за голову, сунул себе под мышку, и хрусть – готов. Второго – за горло, раздавил, поднял над землей. Смертные хрипы. Ужас. Зверь перед людьми. А у зверя сабля, выхватил у задушенного. Рубил кого ни попадя. От него бежали сломя голову, и сам он бежал за всеми, пока не увидел перед собой строй солдат. Кинулся прочь, влетел в солдатский шатер. По шатру пальнули. Раненый, визжа от боли, разрезал полог, выскочил на ружья и сиганул в отчаянии в землянку, полную казаков.

И был там вопль и рев, и – смолкло, но никто не вышел из землянки.

– Посмотри, что там! – приказал поручик своему жолнеру.

Жолнер наклонился над входом в землянку.

И тут из тьмы на него выскочило огромное, кровавое и зубами клацнуло по горлу. Ударил фонтан крови, жолнер упал, существо исчезло. Солдаты по команде дали залп, и второй, и третий.

Наконец двое смельчаков приблизились к землянке и стали тыкать в нее копьями. Вдруг за одно копье ухватились, втянули жолнера вовнутрь, и тот как завороженный ушел за копьем своим, и через мгновение труп со свернутой набок головой был выброшен из тьмы на свет.

– Матерь Божья! – вскричал юный поручик, не зная, что приказать солдатам, но они уже катили бочонок со смолой.

Смолу подожгли, бочонок вогнали в землянку, и оттуда валил черный дым и долго жутко пахло сгоревшим мясом.

57

Вор кричал и топал ногами на хорунжего, привезшего от гетмана Рожинского устную угрозу:

– Пусть пан Меховецкий немедленно убирается не только из покоев его царского величества, но и прочь из Тушина. Промедлит – лишится жизни.

– Это не Меховецкому – это мне угроза! Рожинский забыл всякое приличие!

Меховецкий, когда хорунжий ушел, поспешил одеться, но потом раздумал.

– Надо сию же минуту послать за казаками Заруцкого. Пусть станут лагерем вокруг дворца.

– Но отчего Рожинский взбеленился?

– Оттого, что не имеет никаких военных успехов, государь.

За донцами было послано. Меховецкий снова надел шубу, но время наступило обеденное. Шуба была снята, сели обедать.

– У меня не идет из головы этот русский зверь, загрызший, удавивший, изрубивший до смерти четырнадцать человек да еще семерых ранивший.

– Случай чудовищный, – согласился Меховецкий, – я в последние дни много думаю о русской опасности.

– О русской опасности?

– Да, государь. Вы только посмотрите, как они расправляются друг с другом. Их насилие над собой не знает, кажется, никакого предела. Они детей убивают и калечат. Свое племя выкорчевывают!.. Так как же они поступят с нами, когда вдруг опамятуются и обратят свои взоры на пришлых, на чужих? Этот сгоревший русский ответил на мой вопрос сполна.

– Отчего мы думаем об этом… Не лучше ли вспомнить баню. Ах, какое это было зрелище!

– Но оно-то и кончилось убийством.

– Милый мой Меховецкий, сегодня в России всякое дело кончается – убийством. Так будет до той поры, пока русские не освободят для меня мой трон.

Меховецкий грустно крутил перед собою, за косточку, тушку жареной куропатки.

– Русского царства не существует, но русские люди никуда не подевались. У них нет предводителей, но они жаждут иметь таких предводителей.

– Пусть изберут меня! – засмеялся Вор.

– Вами управляет Рожинский, а Рожинского они не захотят себе в вожди. Советую, кстати, прислушаться к имени Скопин-Шуйский. Некогда он был меченосцем вашего величества.

– Избавь, Меховецкий, хоть за обедом от всей этой суеты… Перед моим взором – златовласая Аврора… Меховецкий, почему она не у нас?

С грохотом и треском распахивались двери, и некий топочущий клубок катился, нарастая, к столовой палате.

– Ты здесь?! – Рожинский схватил Меховецкого за шиворот, крикнул своим: – Убейте его!

На Меховецкого навалились сразу пятеро, поволокли от стола, тыча в тело кинжалами.

Вор стал бледен как снег.

– Молчишь? – спросил его Рожинский. – Молчи, не то и тебе сверну голову с шеи.

И бросил к его ногам его собственный тайный указ в города: всех, кто приезжает сбирать налоги, хватать и топить в прорубях.

Наутро была Дума, и никто, ни единый человек не поднял вопроса об убийстве в доме государя. Русские, как всегда, молчали, поляки петушились друг перед другом, не умея прийти к единому мнению. Взволноваться было от чего.

Обсуждали, во-первых, тайные письма Вора в города, а во-вторых, происшествие во Владимире, вызванное как раз действиями войскового правительства Млоцкого. Верный государю Дмитрию Иоанновичу воевода Мирон Вельяминов-Зернов, защищавший Владимирскую землю сначала от Наливайки, потом от казачьих шаек, не признал права и за комиссарами Млоцкого облагать народ налогами. В Юрьеве-Польском восстали стрельцы, в Решме крестьяне убили воеводу-поляка, в Гороховце и в Холуе посадские люди перебили казаков и присягнули царю Шуйскому. В Шуе смутьяны наголову разбили суздальского воеводу Федора Плещеева, который пришел усмирять бунты.

Все эти восстания лучше любых защитников оправдывали действия государя, который без боев получил столько городов и который мог их все потерять от неразумности шляхетского своеволия. Выборному правительству Млоцкого дали отставку.

На обед государь явился веселый и голодный. Увидел за столом у себя человека в двурогой шапке с бубенцами.

– Ты шут? – спросил Вор.

Человек обмакнул большой палец в масло и показал фигу. Вор гоготнул, нагнулся и слизал масло с пальца шута.

– Как ты здесь очутился?

– Я – подарок тебе.

– От кого?

– Не задавай дурацких вопросов.

– Ты намерен со мной разговаривать забываясь?

Лицо у шута было непроницаемым.

– Я намерен молчать, но что оно, мое намерение? Ты намерен взять Москву, да где тебе.

– Я спрашиваю серьезно: кто тебя послал сюда?

– Тот, кто на небе.

– Бог, что ли?

– Нет, пан Меховецкий. Что, дурак, прикусил язык? Не болтай попусту. Попусту позволь мне молоть, может, чего-нибудь и вымолотим.

Вор осмотрелся, увидел в комнате купца Варуха.

– Великий государь, – купец поклонился, – шута Петра Кошелева сыскал тебе на потеху, на успокоение и наставление бедный пан Меховецкий. Сам он не успел устроить эту встречу.

Варух подошел к большому сундуку.

– Здесь приданое шута.

– А здесь твое приданое. – Шут в мгновение ока очутился возле купца и выпростал его пояс, рассыпал по полу монеты и небольшие мешочки с монетами. – Не смущайся, государь. Что упало, то твое. Ступай, купец, пока я у тебя в животе твоем не поискал денежек.

Варух снова поклонился государю.

– Ваше величество, дозвольте видеть очи ее величества Марины Юрьевны.

– Дозволь, – сказал шут, кладя руку на плечо государя, – он и ей что-нибудь даст. Значит, есть с чего давать.

Вор треснул шута по руке.

– Послушай, да ты горбат, кажется.

– Ошибаешься, государь. Это у меня крылья прорастают.

Лицо у шута было тонкое, белое и прекрасное. Глаза огромные, серые, с пронзительными зрачками.

– А ведь мы с тобой и впрямь в дурацком положении, – сказал шут. – Может быть, чтоб не отягощать себе голову думами, отяготим наши желудки?

– Пожалуй, – согласился Вор. Он был доволен последним, потусторонним посланием пана Меховецкого.

58

Юрий Мнишек уезжал из Тушина в крытых санях. Он казался себе птицей, выпорхнувшей из клетки.

Тушино выглядело кладбищем для телег. Телеги, поставленные одна к одной и ворохами, заняли целые поля. На роту приходилось по тысяче телег, сотня рот – сто тысяч телег.

Теперь войско перешло на сани, и Мнишек все время обгонял пустые обозы. На любой дороге, отходящей в сторону от большака, тянулся свой обоз или обозик. То расходилась по сторонам посланная за продовольствием обозная войсковая прислуга. Встречались и боевые отряды. Война шла под Москвой, кругом Москвы и по всей Русской земле.

Продолжалась осада Троице-Сергиева монастыря, где застряли такие скорые вояки, как Лисовский и Сапега.

Пан Мархоцкий рассыпал свои отряды по дорогам, ведущим к Москве, обрекая ее, многолюдную, на голод.

Под Коломну спровадили из Тушина Млоцкого и Бобровского, заводчиков ревизии, и оба они, столкнувшись с отрядами Пожарского, а потом Прокопия Ляпунова, завязли в мелких боях и стычках.

Верстах в двадцати от Тушина Мнишек издали увидал гетмана Рожинского. Говорить с гетманом было не о чем, возчик начал останавливать лошадей, но Мнишек приказал ехать быстрее.

– Я желаю видеть Россию только в моих снах, – сказал он спутникам.

Рожинский с сотней крылатых гусар объезжал зимние квартиры своего войска. Большинство деревенек вокруг Тушина были заняты ротами, полуротами, ватагами. Невоюющий солдат – паразит. Всюду шла игра в карты, в кости. Всюду пьянство.

Гетман морщился, как от зубной боли, но молчал. Отправился со своей сотней посмотреть, что делается на дорогах, ближе к Москве. Проехали лесом, полем. Поле было странное, куполом. За полем, у редкой березовой рощи, стояли дымы селения.

– Наши здесь стоят? – спросил Рожинский ротмистра. – Не знаю, пан гетман. Никогда здесь не был.

– Что за деревня?

– Берестки, – объявил провожатый из тушинских мужиков.

Поехали через поле. Князю захотелось поглядеть на окрестности с холма. Чем выше поднимались, тем меньше оставалось земли. Небо все распахивалось, распахивалось да и разлетелось вдруг вдребезги, так крушит копытом лошадь утренний ледок на дороге. Рожинский увидел – летит в воздух прочь голова, а над безглавым всадником алый фонтан.

Откуда добыли в Берестках затинную пищаль, подобрали на дороге, украли из беспечного польского обоза, кто знает? Но пищаль пальнула. А когда преславная крылатая конница пошла атакой на село, то пищаль выпалила еще дважды, и оба раза дробью, ранив добрый десяток гусар. Схватка была недолгой и не очень-то победной. Сражаться пришлось с крестьянами. Те – не ведая грозной славы крылатых – ссаживали гусар с коней вилами, пропарывали косами, ушибали и оглушали оглоблями. Гибли, но дрались.

Князь Рожинский въехал-таки на вершину холма, но окрестностей так и не успел разглядеть. Он разглядел – отряд русских справа и другой отряд слева. И приказал трубачу трубить отбой.

Успели подобрать раненых, выскочили из ловушки, опередив преследователей на какую-нибудь минуту.

Князь был в ярости. Взятая у русских затинная пищаль была единственной приутехой от столь позорного столкновения с крестьянами. Четверо убитых, дюжина раненых. Ротный пытался доложить, сколько потерял враг, но Рожинский перебил его:

– Мне неинтересно знать, сколько гробов сколачивают в Берестках, я плачу о своих гробах. Мы разучились воевать!

В Тушине гетмана ожидали перебежчики, два рядовых стрельца.

– Господин! – кланялись стрельцы знатному вельможе. – Коли государь Дмитрий Иоаннович хочет Москву взять, пусть только письмо напишет к миру. Всем, дескать, прощение и покой. Мы это письмо отнесем, прочтем с Лобного места, и народ сам ворота откроет.

– Что же до сих пор не открыли? – спросил Рожинский.

– Грабежа опасаются. Коли от царя твердое слово будет, тогда от Шуйского все отпадут за единый час. В Москве голодно, хлеба не укупишь. За четверть ржи просят по семь рублей. Такой хлеб разве боярам под силу покупать.

– Вы сами Шуйского видели?

– Нет, господин. Царь народу давно уж не показывается. Велел со стен пушки снять, на кремлевские поставить. Будет с царицей сидеть до конца живота.

Князь видел, что стрельцы верят своим словам, улыбнулся:

– Если дело за царским письмом, я его вам добуду.

И тотчас действительно отправился во дворец. До царя у него было дело весьма скорое и серьезное. Сапега прислал из-под Троицы отряд, требуя жалованья для своего войска.

Вор пьянствовал со своими ближними боярами, с Дмитрием Трубецким и с Иваном Заруцким.

– Поминает ли в своих службах патриарх Филарет мое имя? – пьяно спрашивал Вор, подмигивая своему шуту.

– Поминает, – отвечал Трубецкой.

– Через раз или через два?

– В каждую службу возвещает многие лета и вашему царскому величеству, и царице Марине Юрьевне. По всем городам поют, по всем церквам.

– Ну, тогда я доволен! – улыбался Вор и грозил пальцем Кошелеву. – Тобой недоволен. Во весь пир твоего голоса не слышно. Ладно – горбат, ты, может, еще и онемел?

Шут и впрямь помалкивал. Он сидел в широкой корзине, набитой соломой, изображая наседку на яйцах.

Заруцкий, захмелев, все порывался запеть и запел наконец:

Крапивка моя стрекливая,

Свекровка моя журливая.

А журит меня и день и ночь,

Посылает меня ночью прочь.

Тут-то вдруг и встрепенулся шут на своем гнезде. Закудахтал что есть мочи, руками захлопал, как крыльями.

– Ты снесся, что ли? – спросил Вор.

– Снесся, государь.

В это самое время дверь распахнулась и вошел Рожинский с двумя людьми.

– Он снесся, – сказал Вор Рожинскому и заглянул в корзину. – Ты обманщик! Где же яйцо?

– Это вы обманщики, явились за золотыми яйцами, но не только чужих не добыли, но и своих собственных не сумели позолотить. А у меня, у шута, все взаправду. – Кошелев быстро скинул штаны, нагнулся, и ясновельможные паны увидели в его заднем проходе яичко.

Шут взял его двумя пальцами, вынул и удивился:

– Голубиное! Я превращаюсь в голубя.

– Просто в твою задницу куриное не влезло, – сказал Вор. – В следующий раз я прикажу затолкать в тебя за такие шутки яйцо страуса.

– Будьте любезны! – раскланялся шут. – Но я чаю, страусы от Московии так же далеки, как далеко вам, господа тушинцы, до государыни Москвы.

– Ты воистину дурак, – сказал Вор. – Гетман быстро укоротит тебе язык.

Однако гетман даже не поглядел в сторону Кошелева. Он сел за стол, налил себе вина, выпил.

– Сладко ты кушаешь, государь! А войску платить нечем. Сапега за деньгами две хоругви прислал.

– Оттого, что я есть и пить перестану, денег прибудет? – спросил Вор и ударил в ладоши. – Эй, наседка! Снеси мне яичко, только не простое – золотое!

– Золотые яйца на Руси одни московские куры несут. Будете в Москве, будет вам и золото.

Заруцкий снова запел:

Не иди, невестка, дорогою,

Не иди, невестка, долиною

И стань, невестка, калиною,

Будет мой сынок с войны идти,

Будет калиной дивоватися…

59

На 7 февраля 1609 года был назначен совет депутатов от всех войск с единственным вопросом – о жалованье. Вечером шестого приехал из-под Троицы Ян Сапега. В его честь у царя был ужин для самого узкого круга людей. Кроме Сапеги, пригласили Рожинского, Заруцкого, Станислава Мнишка. Вор присутствовал с Мариной Юрьевной да с шутом Кошелевым, сидевшим за отдельным столом.

– За нашу милую далекую родину, которая да воцарится на российских просторах, дабы преобразить и украсить эту дикую страну высшей красотой и божественными добродетелями!

Такую речь произнесла хозяйка России, и ясновельможные паны выпили сей тост с воодушевлением.

По молчаливому уговору о делах совета не говорили, но без политики застолье все же не обошлось. Рожинский посетовал, что зима отодвинет победу до лета.

– Мы напрасно распылили наши силы. Выход один: надо обратиться к королю Сигизмунду и попросить у него коронное войско, – сказал Сапега.

Рожинский нахмурился, и Марина Юрьевна поспешила увести разговор в безопасное русло.

– Господа! – сказала она. – Наши величества пригласили вас отдохнуть от боев и от дел государства. Все это в полной мере будет у вас завтра. Шут! Где ты? Повесели нас. Государь говорил мне, что ты искусен в гадании. Погадай.

– Я гадаю на квасной гуще. А где взять квасу во дворце? Квасок хлебают в избах.

– Вот тебе моя рука, шут! Что скажешь?

Кошелев медленно выбрался из-за своего стола, медленно подошел к стулу государыни, принял в свои длинные белые ладони ослепительную и на его белизне ручку Марины Юрьевны.

– У тебя будет сын.

– Сын?!

– Да, будет сын.

– Я в восторге! А что еще ты мне скажешь? Буду ли я счастлива?

– Да, государыня! Ты изведаешь счастье.

– Спасибо, шут. Но, может быть, тебе открыто и самое сокровенное? Долог ли мой век?

– Вопрос жестокий, государыня. Шут обречен говорить правду. Правда такова: твой век короток.

Марина Юрьевна отдернула руку, но спохватилась и погладила шута по груди.

– Погадай и мне! – сказал вдруг казак-боярин Заруцкий.

Шут взял его за руку.

– Все через край и ничего до конца, – сказал он. – Будешь ли счастлив? Будешь. Будут ли тебя любить? Будут. Исполнится ли твое потаенное желание? Исполнится. Но не до конца. Ты хочешь знать, что тебя ждет?

– Да, – сказал Заруцкий, весело поглядывая на сидящих за столом.

– Ты умрешь страдая.

– Чтоб казак да умер покойно?! Спасибо, шут. Я доволен твоим гаданием.

Шут пошел вдоль стола и взял протянутую руку Рожинского.

– Князь, тебе надо поберечься. Твоя болезнь у тебя за плечами.

– Ты хочешь напугать нас?

– Не хочу и не желаю этого. Моя жизнь в ваших сильных руках. Я мог бы не гадать, но мне приказано, и я исполняю приказание моих господ. Твоя рука мне говорит, князь, что ты умрешь.

Опустил вялую руку Рожинского и сам взял дрожащую от напряжения руку Сапеги.

– Какая сила и ясность! Какая воля! Этой воле будут покорны многие тысячи.

– Буду ли я в Москве?

– Будешь, ясновельможный пан. Но ты не будешь у себя дома. Ты тоже умрешь.

– Довольно! – Сапега оттолкнул шута.

Шут, согнувшись в поклоне, спиной отступал к своему столу.

– А мне ты не погадаешь? – изумился Вор.

Шут поклонился, приблизился к государю, взял его руку.

– Я жду твоих вопросов, повелитель.

– Начнем с конца. Долог ли мой век?

– Увы, повелитель. Ты умрешь.

Вор расхохотался.

– Ты воистину шут! Ведь он всем сказал сущую правду, мы – умрем. Погадай Станиславу.

– Нет! – чуть ли не крикнул юный Мнишек, сжимая руки в кулаки.

– Дурак, ты и вправду нас напугал. Пошел прочь, скотина! – И царь двинул шуту кулаком по горбу.

– Каррр! Ка-а-ар! – Шут, не опуская рук, отпрыгнул по-птичьи в сторону. Он был копия ворона.

За столом воцарилось молчание.

60

Совет прошел, как бывает у поляков да казаков. С криками, с выстрелами в воздух, с полыхающей, как молнии, ненавистью и со всеобщим обожанием самих себя и всего польского да казацкого в себе.

К Сигизмунду назначили посольство. На вопрос о жалованье ответ держали бояре Вора Григорий Петрович Шаховской, Михаил Глебович Салтыков да Федор Андронов.

Бояре могли сообщить одно: денег нет, деньги изыскивают, и когда деньги будут, то и заплачено солдатам будет сполна. Совет выбрал от себя Сапегу и Зборовского и наказал им объявить Дмитрию Иоанновичу следующее: если денег не сыщет, то не сыщет и войска. От сего дня 7 февраля 1609 года пусть считает три недели. Через три недели, день в день, войско уйдет.

Получив ультиматум, Вор даже пальцем не пошевелил, чтобы что-то поправить в делах. Он успокоился, хорошо ел, приласкал забытого Рукина, подарил ему енотовую шубу, а Кошелеву волчий тулуп.

Восьмого февраля Вор никого к себе не пускал, читал Талмуд и наугад Пятикнижие.

«И возьми к себе Аарона, брата твоего, – читал он, печально взглядывая в пространство, – и сынов его с ним, от среды сынов Израилевых, чтоб он был священником Мне, Аарона и Надава, Авиуда, Елеазара и Ифамара, сынов Аароновых. И сделай священные одежды Аарону, брату твоему, для славы и благолепия…»

И еще читал: «Если в земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе во владение, найден будет убитый, лежащий на поле, и неизвестно, кто убил его: то пусть выйдут старейшины твои и судьи твои и измерят расстояние до городов, которые вокруг убитого; и старейшины города того, который будет ближайший к убитому, пусть возьмут телицу, на которой не работали и которая не носила ярма. И пусть старейшины того города отведут сию телицу в дикую долину, которая не разработана и не засеяна, и заколют там телицу в долине…»

И сказал себе Вор:

– Ну, чего ты еще не видел и чего не познал, будучи в царях? Разве не служили тебе, не целовали тебе руку князья и воеводы и даже цари? – Тут он вспомнил касимовского хана. – Разве не спишь ты с помазанницей – царицей? Чем тебя можно удивить, чем побаловать? К тому же старое вино кончилось и лососи кончились… И разве не вкуснее всего свежий хлеб?

Вдруг сильно застучали в двери, и он быстро спрятал Талмуд. Приехали из лагеря Рожинского.

– Гетман тяжело ранен! Пуля сломала ему два ребра и задела внутренности.

– Но он жив?

– Жив!

– Он будет жить?

– На то воля Божия. Рана большая, князь потерял много крови.

Вор послал к гетману своего врача, а к себе кликнул Кошелева.

– Ну что, шут? Одно твое предсказание сбылось.

Шут тотчас кинулся к порогу, насыпал в уголок песку и пописал в песок.

– Что это значит, шут?

– Я хочу быть кошкой.

– Нет, шут! Ты мне нужен в человеческом обличье. Я напуган, шут. Рожинский мне много досаждал, но без него как бы совсем не прибили. Что мне делать, посоветуй.

Шут засмеялся, погрозил Вору пальцем.

– Ты же сам знаешь, что задумал.

– Задумать просто. Получится ли задуманное?

– Нам, грешным, и ветер-то встречный.

61

В Тушине властвовал Сапега. Его люди ворошили документы, дознаваясь, куда подевались собранные с городов деньги. Вор стал тих и неприметен. Он шушукался с одним только Рукиным, за стол садился с шутом.

Марина Юрьевна, вдруг всеми забытая, устремилась надеждами к отцу. Она написала ему трогательное, покаянное письмо:

«Я нахожусь в печали, как по причине Вашего отъезда, так и потому, что простилась с Вами не так, как хотелось. Я надеялась услышать из уст Ваших благословение, но, видно, я того недостойна. Слезно и умиленно прошу Вас, если я когда-нибудь, по неосторожности, по глупости, по молодости или по горячности, оскорбила Вас, простите меня и пошлите дочери вашей благословение… Я обещаю Вам исполнить все, что Вы мне поручили, и вести себя так, как Вы мне повелели».

– Боже мой! – жаловалась Марина Юрьевна Барбаре Казановской. – Для кого-то, для сверстниц моих, – балы, свет, замки, залы… А для меня, для царицы, – изба, свеча, снега… Для них, юных благородных полек, – восхитительные речи влюбленных рыцарей, блеск остроумия, сладостная мука сердца. А для меня, девятнадцатилетней, солдатская матерщина и ежечасное ожидание ужасного. Войдут, схватят, задушат или зарежут… Я постоянно думаю, что не больней, быстрей – веревка на шее или ножи? А как я одета? Крестьянки одеваются богаче.

– Государыня, – ответила Казановская, – те дамы, которым вы позавидовали, мотыльки. Вы – человек веков, вы – история. Сегодня вы чужая всем, вы в рубище, вы ютитесь в деревянной избушке, а завтра – вы хозяйка бескрайней земли. У вас еще будут балы, ваше величество. Вы зададите их с той мерой пышности, какая будет вам угодна.

– Барбара, неужели ты этому веришь?

– Верю, ваше величество.

Марина Юрьевна потянулась к уху фрейлины-наперстницы.

– А вы приметили этого?

– Кого, ваше величество?

– Казака.

– Заруцкого?

Марина Юрьевна рассмеялась.

– А спрашиваете кого?.. Ах, как он смотрит! Как поворачивает голову! А походка, походка!

Марина Юрьевна вскочила, прошлась по комнате, изображая Заруцкого.

– Да, Барбара! Да! Нам нельзя унывать! За дело, милая моя, ясновельможная моя панночка! Несите бумагу, перо, чернила. Я вчера попыталась разжалобить отца, но жалобы мои только всколыхнут в нем застарелые обиды. Вернуть отцовское расположение проще и надежнее – делами, и я вовлеку его в мои дела.

Марина Юрьевна сообщила отцу о послах, отправленных войском на сейм и для переговоров с Сигизмундом.

«По случаю этой поездки панов послов в Польшу, – писала Марина Юрьевна, – мне показалось необходимым усиленно просить, чтобы Вы, Ваша милость, мой господин и отец, тем панам послам, которые едут к его величеству королю, соблаговолили оказать всякую помощь советом, чтобы эти дела могли кончиться как можно лучше, ибо это весьма важно как для его царского величества, так и для наших московских дел».

Марина Юрьевна занималась высокой политикой, а у Вора было свое на уме. Выпросил у князя Трубецкого кучера, который хорошо знал местность, сам выбрал санки. Вместе с шутом Кошелевым начинил их всяческим добром. Соболей и меха на дно, под сено, за двойными стенками кузова спрятали серебряную посуду, деньги, под облучок положили мешок овса, а в нем утопили русский речной жемчуг. Вор собственноручно зашил в двойные носки самые дорогие камни, самый крупный морской жемчуг.

Оставалось заложить лошадей и указать вознице, куда ехать.

Было 11 февраля. Сумерек Вор начал ждать, как проснулся. Мыкался по дому, сидел на кухне, мешая повару. Ходил глядеть, как задают корму лошадям. Принимался за царским своим столом ворошить грамоты, но ни в одну так и не заглянул. Наконец за окнами засинело.

– Одевайся! – приказал Вор шуту.

Тот принес шубы, для царя и себя.

– Тулупы неси!

Принес тулупы, спросил:

– Царицу звать?

– Упаси тебя бог! Садись на дорожку, помолчим.

– Садиться надо одетым, – возразил Кошелев.

Надели шубы, шапки, рукавицы. Напялили друг на друга тулупы. Сели.

И тут дверь распахнулась и ввалился с телохранителями их милость пан Сапега.

– Покататься задумали, ваше величество?

– Покататься. Целый день из дома не выходил.

– Зачем же тулупы? На улице не холодно. Снег сырой, с крыш капель.

– Боюсь простуды, ваша милость.

Сапега снял наконец шапку и выразительно поглядел на телохранителей, которые тотчас обнажили украшенные оселедцами головы.

– Здоровье вашего величества есть общая забота всего войска. Погода для прогулок самая дурная. Дорога скользкая. Санки может занести, опрокинуть. – Лицо Сапеги было серьезно и торжественно. – Я вовремя успел, ваше величество. Прошу отложить прогулку. Что вы, сударь, медлите? – прикрикнул он на шута. – Помогите вашему и нашему господину снять эти меховые обузы.

Кошелев выскользнул из-под своего тулупа и не только от шубы – от всей своей одежды освободился, остался в исподнем. Все это завернул в тулуп Вора и сел на узел перед Сапегой.

– Ты пришел, чтобы взять все. Вот и возьми свое все, но оставь нам наше: царю – царское, шуту – шутовское.

– Я ничего не понимаю в иносказаниях, напрасно стараешься, пан шут! – И обратился к Вору: – Ваше величество, ко многим хлопотам, кои мы здесь имеем, прибавилась еще одна. Шведский король Карл IX обещал бывшему мечнику вашего величества князю Скопину-Шуйскому значительную военную помощь.

Вор встал с лавки, сбросил на пол шубу.

– Я готов обсудить с вашей милостью всякое дело, какое вы предложите.

Они ушли в кабинет. Слуга принес свечи.

– Садитесь, ваша милость, – предложил Вор. – Я слушаю.

– Нам не о чем говорить. Не в Москву ли вы собирались убежать?

– А хоть и в Москву. Я не желаю быть заложником! – вскипел Вор.

– Не знаю, сами ли вы избрали свой путь или это рок указал на вас, несите свою ношу достойно, ибо каждый имеет на плечах своих и не ропщет. – Взгляд у Сапеги был покойный, голос ровный. – Я не приставлю к вам стражи, но и вы будьте благоразумны.

– Среди моих слуг – предатели и доносчики! – Вор в ярости смахнул со стола свитки грамот.

Сапега поморщился и вышел, не простившись.

Через день, 13 февраля, Вор все-таки бежал. Он успел отъехать от лагеря добрый десяток верст, но его догнали, вернули.

Часть жалованья войску выплатили, буря улеглась. Оставалось дождаться весны, чтобы воевать с удобством и взять наконец чересчур раздумчивую Москву, которая одинаково не хотела ни Вора, ни Шуйского.

62

Государь Василий Иванович Шуйский перед Масленицей ходил молиться в храме Николы Явленного. Храм стоял на углу Арбата и Серебряного переулка.

Высокий трехъярусный кокошник окружал подножие позлащенного купола. Солнца в тот день не было, но дивный свет менял цвет золота, притуманивая, набирая ясности, растекаясь струями, вспыхивая звездами.

– Господи! Не ты ли являешь себя? – спросил потихоньку мальчик Васена, арбатский житель.

Васена давно уж глядел на крест и купол. И было ему стыдно перед Богом, перед крестом, перед светом небесным, но кишки в животе словно в веревку сплетались, больно было от голода. Васена еще во сне решил: «Пойду нынче к лавке калачника, налечу, укушу калач, а там пусть хоть убьют».

Страшно было просить у Господа, чтоб своровать помог, но матушка варила одни свекольные листья, больше заправить вареную воду было нечем. Батюшка, псаломщик Аника, еще летом убежал в Тушино. В Тушине, рассказывают, сытно, и Васена ждал отца, может, принесет хлебушка. Долго ждал. Зима на дворе, а его нет как нет.

Быстро, чтоб Господь не очень уж осерчал, перекрестился Васена на золотую луковку в небе, на святой крест и уперся глазами в калачную лавку. Калачи на бечеве висят, как рыбы, но эти от мороза каменные. Горячие калачник на лотке выносит. Дороги калачи! Ужас как дороги! Однако арбатские люди покупают. Муку, коли есть, поберечь надобно. Зима впереди еще долгая, а там весна, лето. Попробуй дотяни до нового хлеба. Да и будет ли конец осаде?

Васена решил калач руками не хватать, калачник треснет по рукам – пропало дело, попусту согрешишь. А вот зубами калач схватить – тут уж чего-нибудь да попадет в живот.

– Эх! – сказал Васена, надвинув колпак на уши, чтоб не сбил калачник. – Чей день завтра, а наш ноне.

Подскочил на месте козой, кинулся со всех ног к заветному лотку. Хвать зубами калач и бегом. Калачник в крик, охотники наказать вора – вот они. Не ведая спасения, метнулся Васена на паперть, за Мину, за блаженного дурака спрятался. Мужики, что гнались за воришкой, Мину отбросили – и взлетел над Васеной кулак, как раз с его голову.

Быстрее птички промелькнула в голове жалобная мысль: «Калач – в зубах, а кусочка так и не сглотнул».

Шарахнулся мальчик от кулака в сторону и попал в самые-то ноги выходящего из храма царя Шуйского. Глянул царь на мальчишечку с калачом в зубах, на разъяренных мужиков, головой покачал.

– Слышь, калачник! – молвил государь, снимая с руки перстень. – Вот тебе золото с яхонтом… И вот тебе мой наказ: корми всякую дитятю, приходящую к тебе, бесплатно во все дни осадного сидения.

Догадливые люди сдернули с Васены колпак, и царь погладил мальчика по вихрам.

– Как зовут тебя?

– Васена.

– Вася, стало быть.

– Вася.

– Тезки мы с тобой. Каждый день ходи к калачнику с братьями своими, с сестрами. Есть братья-сестры?

– Есть! Три братца и три сестры.

– Калачник вас попотчует, а я про то проведаю.

– Государь! – Зеваки стали опускаться на колени. – Дорог хлеб в Москве! Смилуйся, вели купцам скинуть цены. – Будет по-вашему. Не останетесь без блинов на Масленицу. Все будете с блинами, и досыта, – ответил государь. – Вот на том моя рука.

Протянул руку калачнику, и Васена, поразмыслив, разбил их. Он уж навертывал калач, и от хлебушка, от тепла хлебного нос у него оттаял и шмыгал с большим удовольствием.

Вот только на золотой купол, съев калач, забыл Васена поглядеть.

Вернувшись во дворец, Василий Иванович пошел к Марье Петровне и слово в слово рассказал о разговоре с голодным Васей и о своем обещании москвичам.

– Бог наградит нас! – улыбалась бледненькая Марья Петровна, беременность давалась ей тяжело, но ей и недомогания были в радость.

Василий Иванович тут же, при супруге, распорядился послать на Троицкое подворье за келарем Авраамием Палицыным. Московские житницы Троице-Сергиева монастыря были полнехоньки.

– Я уговорю келаря продавать рожь по-прежнему, по два рубля за четверть. – И покручинился: – Ох, купчики, купчики! Друг перед дружкой молятся Христу, а нажиться на горе, на гладе им не грешно, не зазорно.

– Спасибо тебе, государь мой! – Марья Петровна взяла руку Василия Ивановича и прижалась к ней щекою. – Народ к тебе за твое благодеяние потеплеет.

– Потеплеет, – согласился царь, глядя перед собой грустно и просто. – А как докушает калач, так тотчас и отвернется.

Москва на Масленицу без блинов не осталась, но в субботу, что зовется золовкиными посиделками, когда ставят снежные города, берут их с бою и купают воеводу, защитников крепости в проруби, в хороший веселый день, а пришелся он в 1609 году на 17 февраля, на преподобного Федора Молчаливого, на Красной площади поднялся большой шум.

Верховодил бунтовщиками Гришка Сунбулов. Три сотни дворян, обросшие толпой холопов, охотников пограбить, стали клясть царя, обвиняя во всех бедах, грянувших на Россию.

Толпу в Москве испокон веку принимали за народ. «Народ» этот глотками Сунбулова и дружка его Тимошки Грязного потребовал для ответа бояр.

Бояре хоть не все, но явились. На Лобное место поднялись князь Мстиславский Федор Иванович, Романов Иван Никитич, князь Голицын Василий Васильевич.

– Сведите с престола Шуйского! – кричали дворяне. – Вы нам Ваську посадили на шею, вы его и стащите прочь! Он царствует, да дела не делает. Страну погубил и нас всех погубит.

Бояре, ничего не отвечая, сделали вид, что отправились за царем, а сами разбежались кто куда и попрятались.

На площади из сановитых остался один Голицын. Ждал: не выкликнут ли его в цари?

Видя, что царя не ведут, бояре упорхнули, Сунбулов приказал охочим людям бежать в Успенский собор, привести патриарха Гермогена.

Гермоген читал молящимся Евангелие, когда в Успенский собор ворвались взбудораженные гилем, бесшабашные кабацкие людишки.

– Патриарх! Тебя народ ждет!

Гермоген продолжал чтение, но его схватили за руки, потащили вон из собора.

– Что вы делаете?! – завыли от горя женщины. – Безбожники!

Один детина, окруженный такими же лоботрясами, разбрасывая толпу, вернулся, взошел на алтарь и крикнул на баб:

– Цыц! Это мы безбожники? Это мы Гришке Отрепьеву кадили или попы? Это мы в Тушине кадим Вору или Филарет с попами? Бояре посадят нам в цари поляка-латинянина или татарина – попы будут кадить и петь татарам и полякам!

Бабы завыли пуще, детина заматерился, загромыхал непотребными словесами, но кровля на его башку не рухнула.

– Погибли! – тихонько плакала старушечка и все тянулась рукой до иконы Божией Матери, чтоб к ризе прикоснуться, но старушку толкали, и рука ее не достигала спасительной святыни.

Гермоген, изумленный грубостью горожан, разгневался, вырвал руки у тащивших его, оттолкнул бунтовщиков, пошел назад, к собору, но его схватили, потянули, упирающегося, подняли, в воздухе развернули, погнали на Красную площадь тычками в спину, а малые ребята кидали в патриарха замерзшими лошадиными котяхами, а тут еще попалась им куча строительного мусора, бросали песок, глину пригоршнями.

Втащили патриарха на Лобное место растрепанного, в облачении оскверненном, будто служил не в соборе, а на мельнице. На белом клобуке над золотым шестикрылым серафимом грязное пятно, в бороде ком земли, риза заляпана.

Но стал Гермоген перед людьми, и так стал, что смолкли и опустили глаза. Тимошка Грязной, перепугавшись, как бы настроение толпы не переменилось, выскочил на Лобное место и, тыча пальцем чуть не в самое лицо патриарха, заорал:

– Скажи, всю правду скажи! Шуйский избран в цари его похлебцами! Кровь русская рекой льется. А за кого? За него, за блудню, за пьяницу горького, за дурака набитого, за мошенника-казнокрада! Люди, разве я неправду говорю?!

Ожидал одобрительного гула, но услышал звонкий и ясный отклик:

– Врешь! Сажали Шуйского в цари бояре и вы, дворяне-перелеты. Сам собой в цари не сядешь. Пьянства за Василием Ивановичем не знаем. Да если бы и был он, царь, непотребен и неугоден народу, так его одним шумом с престола не сведешь. То дело Боярской думы и собора всех земель!

Пришлось и Сунбулову поспешить на Лобное место.

– Вы орете по глупости своей! Шуйский тайно сажает нас, дворян, на воду, жен и детей наших терзает и побивает.

– Да сколько же вас побито? – спросил Сунбулова Гермоген.

– С две тыщи!

– Побито две тысячи, и никто об этом до сих пор не знает?! – поднял руки Гермоген, призывая народ к вниманию. – Когда убиты люди? Кто? Имена назови!

– Наших людей и сегодня повели сажать на воду! – брал на глотку Сунбулов. – Мы людей наших послали, чтоб их вызволить.

И, чтоб отвлечь народ, велел подьячему из своих читать грамоту. Грамота была написана от имени городов. Обвиняла Шуйского в государственной немощи, уличала в том, что избран он в цари одной Москвой.

– Не люб нам Шуйский! – крикнул Сунбулов. – Чем больше будет сидеть, тем больше крови прольется.

– Другого в цари изберем! – вторил Гришке Тимошка.

– Ни Новгород Великий, ни Казань, ни Псков, ни иные города – никогда государыне Москве не указывали, – сказал Гермоген. – Москва указывала всем своим городам. Государь, царь и великий князь Василий Иоаннович – поставлен на царство Богом, властями царства, христолюбивым народом русским. Василий Иоаннович – царь добрый, возлюбленный, желанный всем народом, всеми землями. Вы, дворяне, забыли крестное целование, восстали на Божьего помазанника. Терпеливый и мудрый царь наш, я знаю, и это вам простит, да не простит Бог!

Патриарх покинул Лобное место, прошел сквозь молчащую толпу.

Заговорщики, обгоняя патриарха, кинулись в Кремль, требуя царя. Шуйский вышел к ним без страха и сомнения. – Вы хотите убить меня? Убейте, я готов принять венец мученика. Но знайте, от царства я не отрекусь, ибо оно держится царем. Без царя Россия разбредется. Хотите иного царя, соберите Земский собор. Ни ваше, ни чье другое своеволие для меня – не указ.

Не имея поддержки в народе, бунтовщики кинулись вон из Кремля, из Москвы – в Тушино.

Гермоген послал бежавшим две грамоты. В первой призвал к раскаянию, ибо «царь милостив, непамятозлобен, вины вам отдал, ваши собственные жены и дети на свободе в своих домах живут». Во второй грамоте воззвал к чувству Родины. «Мы потому к вам пишем, что Господь поставил нас стражами над вами, стеречь нам вас велел, чтобы кого-нибудь из вас Сатана не украл. Отцы ваши не только к Московскому царству врагов своих не припускали, но и сами ходили… в незнаемые страны, как орлы острозрящие и быстролетящие… и все под руку покоряли московскому государю царю».

Часть беженцев, вняв голосу патриарха, вернулась.

От царя вышло напоминание прошлогоднего указа от 25 февраля 1608 года. Холопы, добровольно перешедшие на сторону законного, избранного собором государя, получают волю, а взятые в плен подлежат наказанию и возвращаются к прежним господам, в вечное холопство.

63

Дворянский бунт обошелся без крови, без казней. Марья Петровна даже не поплакала. Может, напрасно не поплакала, в сердечке страх утопила. На первой неделе поста приключилась с ней болезнь нежданная, жестокая. Выкинула царица. Не стало у нее радости, а у царя не стало опоры.

Легко в книге перелистнуть страницу, миновать в единой строке месяцы, годы. Людям надо те месяцы, те дни и часы прожить, перетерпеть, переголодать, перехолодать, оплакать убитых и умерших, ужаснуться доле родившихся, потерять надежду и обрести надежду.

С грачами, с ветрами принесло в Москву слух: Бог смилостивился, грядет России избавление.

Войско Скопина-Шуйского явило себя победами. Как просохнут дороги, будет Скопин-Шуйский в Москве.

Хорошие слухи крепче двойного вина. Во всех стычках московские дружины брали верх над казаками, над поляками. Шумок пошел по городу: чего Скопина ждать, сами побьем тушинских воров.

Вор ждал от весны, что его войско духом помолодеет, а воспряла на майском тепле Москва.

В Кремле, однако, тихо было.

Царь Василий Иванович словно бы совсем о войне забыл. Сидел за счетными книгами, выкраивал крохи, чтоб заплатить хоть что-то верным людям.

Его заботило не то, быстро ли возрастает войско князя Скопина-Шуйского, а будет ли чем заплатить за службу. Где взять деньги, когда самые богатые города подати платят тушинцам.

Погоревал вслух при Марье Петровне, а она и скажи:

– Царю нанять всех работников невозможно. Работников нанимают хозяева, а строится царство. Само собой. Так и с войском надо сделать.

Шуйский даже всплакнул от чувств.

– Умница! По найму надо казаков в службу брать. Пастухов всем миром нанимают, отчего же казаков не нанять? Дороже станет, если тати в город пожалуют.

Составив указы о наймах северными городами отрядов князя Скопина-Шуйского, государь словно горб с себя скинул. Малые дела щелкал как орешки. Прочитал челобитную от шести сотен казаков, служивших в Гороховце и уже два года не имевших жалованья, тотчас продиктовал указ нижегородскому воеводе Прокудину: «Коли есть деньги в Нижнем, и тебе б однолично дать гороховецким казакам денежек хотя не извелика, да по запасу».

Государь подписывал указ о денежном окладе в сто пятьдесят четвертей перебежавшему от Вора казачьему атаману Макару, когда пришли сказать: патриарх Гермоген пожаловал.

Вздохнул Василий Иванович: тяжелы ему были беседы с владыкой.

– Не слышно тебя, государь, в Москве, не видно, будто тебя вовсе нет! – сурово начал Гермоген.

– Коли враг за стенами, а не в стенах, значит, царь жив-здоров, – ответил, улыбаясь, Василий Иванович. – Правду сказать, удручила меня измена дворецкого моего. Не хотел я этой казни. По сей день плачу.

– Крюк-Колычев замышлял убийство в святой день Вербного воскресенья на глазах всего народа. Тебе ли о нем горевать, государь?

– Горюю, владыко! Я за него просил, да не упросил. Горько мне, горько! Все спрашиваю себя: за что? Откуда такая ко мне ненависть? Убить царя, ведущего под уздцы ослю? Пролить кровь на глазах сидящего на осле, а ведь то не патриарх восседает, то образ Христа, вступающего в Иерусалим! Окровавить на века чистый радостный праздник?!

Гермоген нетерпеливо пристукнул своим пастырским посохом.

– Государь, нельзя думать о вчерашнем, когда столь дорог нынешний день! Москва готова едино подняться и побить тушинцев. Москва смела, и ты будь смел. Надень броню, ступай с мечом в поле. Бойцов у тебя не меньше, чем у Вора. Теперь всем ясно: воровские люди ни в чем не преуспели – ни Троицу взять, ни Россию ополчить на тебя. Города, которые присягали Вору из-за страха, вновь спешат к твоим ногам припасть.

Шуйский кротко глянул на патриарха.

– Что же кровь лить, если все само собой совершается? Правда – она и есть правда.

– Не греши, государь! – Гермоген гневно возвысил голос. – Бог помогает старателю. Иисус Навин воевал с тридцатью одним царем – и победил. Бог послал каменный град на царей ханаанских не потому, что израильтяне ждали от них себе погибели, надеясь на одного Бога, но потому, что били и гнали врага, устлали трупами всю гору Веферонскую.

– Прости, владыко!

– Что прощать? Бога помни! «Не бойся и не ужасайся, – сказал Господь Иисусу Навину, – возьми с собою весь народ, способный к войне, и, встав, пойди к Гаю. Вот я предаю в руки твои царя Гайского и народ его, город его и землю его».

Шуйский, схватясь за спину, поднялся со скамьи, поклонился Гермогену.

– Спасибо, пастырь, что ведешь меня, укрепляешь словом и молитвой. Но я – робок, владыко, ибо я стар и впереди у меня не свет долгой жизни, а вечная могила. Держава приказывает не поспешать. Легко отправить полки на бой, на смерть, но в полках мужья и сыновья. Страшусь жену оставить вдовой, мать сиротой. Помолись за меня, владыко! Если Москва хочет большой брани, я пойду со всеми… Хотя лучше бы Скопина подождать… князь Михайла со шведами идет… Поляки да казаки при виде его полков сами собой поразбегутся.

– Господи! Царица Небесная! Да ведь и в Тушине, чай, головы есть. Наши, боярские. Уж конечно присоветуют Вору не ждать шведов, а скорее Москву за горло ухватить. И ухватят. А все ли наши полки надежны, я не знаю…

Шуйский поморгал глазами. Он тоже этого не знал: все ли полки надежны.

64

В Москве государя укреплял патриарх Гермоген, в Тушине таборного царя подвигал на решительное дело некий пан Бобовский, прибывший с несколькими хоругвями литовских авантюристов.

– Неужели войску до сих пор не стало понятно, что Рожинский способен только именоваться гетманом, а не быть им! – восклицал Бобовский, угощая государя чудесным молдавским вином, которое он добыл, ограбив обоз, шедший то ли к Радзивиллу, то ли к литовскому канцлеру Льву Сапеге.

Вор слушал Бобовского благожелательно, хотя знал, сколь несправедлив новосел Тушина к князю. Рожинский только в апреле оправился от тяжелого ранения, и ему сразу пришлось вступить в схватку не с москалями, но со своей войсковой челядью.

Эти скоты, посланные за продовольствием, возомнили себя рыцарями, выбрали из себя ротмистров, полковников, генералов и устроились по малым городкам, не собираясь возвращаться к войску. Именно от грабежей и дичайшего всевластия этих полурабов Россия опамятовалась от своего позорного послушания, вспомнила завет пращуров беречь Родину, имя законного царя вспомнила.

Князь Роман Рожинский вынужден был посылать на обозную прислугу гусарские роты и казачьи сотни.

Нет, пан Бобовский напрасно хаял гетмана, но эта ругань была для Вора как музыка, однако он ответил осторожно:

– Его милость пан гетман отменный… солдат. Может быть, мы и впрямь застоялись под Москвой, но наша ли в том беда? Среди польского рыцарства нет ни одного, кто взял бы на себя смелость пленить Москву.

– Есть один! Есть! – вскричал пан Бобовский. – Дайте мне четыре полка, и Москва уже через день пришлет посольство просить пощады вашего величества.

– Я верю в вас! – вдохновился Вор. – Я дам не четыре полка, а шесть, да еще татарскую конницу. Идите и закончите это затянувшееся дело.

Пан Бобовский напал на слободы Скородума. Здесь были не стены, а земляные валы. Взять и зажечь предместье – чего проще.

Но в Скородуме стояло войско Ивана Ивановича Шуйского. Большое войско, тысяч тридцать. С валов ударили пушки. Из рощицы за спину полкам Бобовского зашли верные царю казаки. Легкомысленное наступление обернулось геройским высвобождением из медвежьих объятий. Бобовский не был пустомелей, полки он от полного уничтожения спас, но треть людей потерял.

Рожинский пригласил Бобовского к себе и сказал ему:

– Я слышал, что вы считаете себя лучше нас. Теперь, однако, вы такой же, как мы. Если у вас не иссякла охота взять Москву, предлагаю вам возглавить отряд и повторить удар в то же самое место через два дня, когда русские будут праздновать Троицу. Ваша задача – завязать дело, выманить на себя как можно больше войска, наша задача – это войско уничтожить.

Марина Юрьевна узнала о готовящемся приступе вечером в Родительскую Троицкую субботу. Она явилась на половину мужа, который снова «забыл» о ее присутствии в лагере.

– Ваше величество, не навлекайте на всех нас Божий гнев, – попросила она Вора, – но более я все-таки боюсь гнева русских людей. Они не простят нам пролития крови в святой для них день.

– Кто это? – спросил Вор шута Кошелева, изображая крайнее опьянение.

– Это есть то, без чего нет вас, – ответил Кошелев.

– Как это нет меня?

– Но это ваша половина! – Шут ухватил себя двумя руками за половину зада.

– Ах, половина! – хохотал Вор, повторяя глупый жест шута.

Марина Юрьевна смотрела на супруга, как на очень больного человека.

– Сегодня ко мне приводили казака, которому было откровение, – сказала царица. – Он видел реку, а на реке двух белых как снег старцев в челне. Челн несло с огромной скоростью, и старцы сказали казаку: «О вы, несчастные! Все так поплывете, ибо не хотите задуматься над собой».

Вор вдруг швырнул бокал под ноги царице.

– Не каркай! Не ворона! – И нарочито захрапел, повалясь головой на стол.

– Кто же тут шут? – Марина Юрьевна забрала со стола вино и ушла к себе.

Пила и писала отцу очередное горестное послание:

«О делах моих не знаю, что и писать… Ни в чем нет соблюдения данного слова, а поведение со мной такое же, как и при Вас, милостивый мой господин и отец, то есть не соответствует обещаниям, которые были сделаны при прощании с Вами, о чем я могла бы многое написать, только господин коморник очень спешит, для того пишу вкратце. Своих людей не могу послать, ибо надобно дать на пищу, а я не имею. Помню, милостивый господин мой батюшка, как мы с Вами кушали лучших лососей и старое вино пить изволили, а здесь того нет, ежели имеете, покорно прошу прислать».

И, допив вино, приписала: «Прошу Вас, милостивый государь мой батюшка, чтобы я, по милости Вашей, могла получить черного бархату узорчатого на летнее платье для поста, двадцать локтей, прошу усиленно».

Вошла Казановская.

– Пан коморник выказывает нетерпение. Лошади поданы, ждут только вашего письма.

Марина Юрьевна тотчас протянула фрейлине лист.

– Запечатайте. Отдайте ему. Что это за шум на улице?

– Звезды падают.

Марина Юрьевна завернулась в шаль, поспешила на крыльцо. По небу, разбрызгивая искры, летела яркая, как фонарь, звезда. Черная земля поглотила ее, и в наступившей тьме стало видно, как небо прочеркивают быстрые полоски бледного света. Вдруг упало сразу три звезды, потом целый сноп звезд, и в замолчавшем от ужаса мраке опять то ли грезились, то ли и впрямь проносились бледные, как семена одуванчиков, полоски. Шел звездный дождь.

– Господи! – Сердце вскипело в груди. – Господи! Это знак? Это знак скорого торжества моего? Знак гибели?

Звезды вспыхивали и гасли, воздух дышал грозой, было тепло. Марина Юрьевна сбросила шаль.

Видение казака, чудо звездного дождя… К победе? К полному краху? Хотят все решить завтра, в день Бога. Будь что будет…

Дрожащей от волнения рукой оперлась на руку Казановской.

– Дева Мария! Что это за страна! Здесь даже звезды не держатся на небе.

65

Утром Марина Юрьевна молилась в тушинской церкви, где службу служил ради великого праздника сам Филарет. Все знатные русские были в церкви. Никто из них не участвовал в бою. Да им никто и не сказал о предстоящем нападении на Москву.

Пан Бобовский стремительным ударом смешал сторожевой отряд, стремясь ворваться в деревянный город на плечах отступающих. Бегущие, однако, растеклись по сторонам, и гусары Бобовского лицом к лицу оказались перед Передовым полком Дмитрия Ивановича Шуйского, позади которого стоял полк Пуговки Ивана Ивановича.

Русские не только отразили наскок, но и всею массой войска двинулись на само Тушино.

Дубовые гуляй-города, поставленные на возы, выкатились на Ходынское поле и сразились с полками Рожинского и Заруцкого. Эту жесточайшую схватку обозревал облаченный в доспехи шатровый царь.

Москали-стрельцы, призывая на помощь Святую Троицу, палили из бойниц гуляй-городов с такой для себя удачей, что польско-казацкое войско смешалось, бросило Ходынку.

Князь Рожинский остановил, устыдил бегущих:

– Куда стремитесь? Мы же нарочно заманиваем врага, чтоб уничтожить его раз и навсегда.

Он перестроил полки, сам повел их на гуляй-города, и русские, побросав свои ходячие крепостенки, кинулись спасаться бегством.

– Победа! – вскинул над головой саблю, сияя счастьем, Вор.

– Ты опять поторопился и всех насмешил! – сказал за его спиной шут Кошелев.

Со стороны Москвы на польскую армию навалились свежие полки князей Ивана Семеновича Куракина, Андрея Васильевича Голицына, Бориса Михайловича Лыкова. Удар был тяжел и страшен. Вся тушинская пехота легла на Ходынке. Герои-шляхтичи бросали оружие и сдавались. Ходынка и гуляй-города снова были у русских. В Тушине началась паника, но на реке Химке донские казаки атамана Заруцкого потеснили стрельцов, и московские воеводы дальше не пошли, не закончили дела, радуясь победе. Одних пленных взяли больше семисот человек.

Казалось, пробил час торжества, и не только Москвы, туман Смуты развеивался над Русской землей.

66

Марина Юрьевна верхом на лошади на виду у всего войска подскакала к Заруцкому и поднесла ему букет колокольчиков.

– Вы единственный, на кого можно положиться в этом войске, – сказала она громко, чтоб слышали.

Заруцкий сошел с коня, поцеловал стремя государыни.

Вечером Вор пожаловал в покои супруги. Увидел, что вещи собраны, небрежно сказал:

– Если бы у русских был я, то сегодня они были бы в Тушине, но у них Шуйский, и, значит, они здесь не будут никогда.

– Обо мне так много заботы, – ответила Марина Юрьевна, – что я о своей безопасности принуждена заботиться сама.

– Я написал Сапеге письмо, пусть пришлет нам в Тушино подкрепление.

– Не я ли вчера вам пересказывала видение казака? И еще этот огненный дождь с неба!

Вор подошел, обнял.

– Я устал от войны, одарите меня вашей любовью.

– Любовь дарят победителям, а я вас вижу перед собой только побитым.

Вор, не отвечая, сбрасывал с себя одежду. Лег в постель, натянул одеяло до подбородка.

– Согрейте меня поскорее. Русский Бог сегодня был к нашим величествам немилостив, но самих русских он все-таки не любит более, чем нас. Они не хозяева в своей стране. Я, пожалуй, прикажу выпороть моего патриарха Филарета и его нерадивых попов.

– Вы опять богохульствуете, ваше величество.

– Сяду в Москве, обязательно заведу такой порядок: за победы, за урожай, за всякую прибыль – попам награда, за пожары, за недород, за военные поражения – порка.

– Вы хотите, чтобы я легла к вам?

– Царица красоты!

– Тогда умолкните. Вы не любите меня, я не люблю вас, но мы – супруги, исполним нашу обязанность молча.

– Позвольте мне напевать.

– Напевать?

– Но это все-таки лучше молчания.

– Извольте.

И негодник принялся мурлыкать, прищелкивать языком, выводить мелодию фистулой, а когда облегчился, повернулся на бок и заснул.

«Шут! – с яростью думала о нем Марина Юрьевна и о себе подумала: – А кто же вы, если ваш супруг шут? Шутиха?»

Утро вечера мудренее.

Заспавшегося государя разбудил Рукин:

– Явились из-под Саратова казаки, тысячи три-четыре, просятся на службу.

– Непременно награжу Филарета, – подмигнул Вор Марине Юрьевне.

Казаки оказались астраханскими. Их вел «сын» царевича Ивана Ивановича, убиенного Грозным, со странным прозвищем Осиновик. Под Саратовом воевода Сабуров побил казаков, те узнали вдруг, что Осиновик – самозванец, и со зла утопили в Волге.

Вновь принятых казаков Вор оставил при себе. Едва покончил с этим делом, доложили: в табор приехал от Шуйского плененный на Ходынском поле пан Станислав Пачановский. Московский царь предлагал полякам покинуть Вора, выйти из пределов России и за это обещал отпустить пленных без выкупа. Тотчас собралось коло, ответ был короткий: «Товарищи и родные нам дороги, но слава дороже. Скорее помрем, чем отступимся от задуманного».

Пачановский был отпущен в Тушино под честное слово. Ему советовали не возвращаться, но он пропьянствовал с друзьями ночь, а утром поехал в плен.

То была новость, о какой даже в московском тереме говорили. О том, что пан Станислав сдержал слово и воротился, Марье Петровне первым прибежал сказать сам Василий Иванович. А через час эту же новость привезла царице княгиня Александра Васильевна, жена князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, с которой шли они под венец в один день, в один час в Успенском соборе.

Вся Москва, вся Россия ждала прихода князя Михайлы, но уж никто с такою тоской, как княгиня Александра. Вот и ездила к Марье Петровне чуть не каждый день. Царица после болезни своей нуждалась в добром слове, а еще более в сочувственных слезах.

Затаясь в царицыном чулане, который помещался за спаленкой и был комнатой в одно окошко, с сундуками для рухляди, они плакали в два голоса друг перед дружкой, освобождая груди от тревоги, а глаза от маеты. Александра Васильевна изливала тоску по князю Михайле, по великану своему, а царица оплакивала безысходное несчастье царского дома, где сиротами были без детушек царь с царицей.

Марью Петровну к тому же сон пугал. Трижды одно и то же снилось. Будто идет она по дороге. День светлый, мир сияет, и ей самой тоже радостно, а когда она спохватывается наконец, поздно: стоит, вознесенная, на куполе Ивана Великого. Купол гладкий, овалом, не за что ухватиться, чтобы не упасть, устоять. И она хватается за крест…

Сегодня приехала Александра Васильевна – легкая, как птичка.

– Всей Москве новость, – объявила княгиня. – Поляк, которого государь в табор посылал со словом своим, чтоб шли подобру-поздорову прочь, – воротился. А князь Иван Иваныч Шуйский для пленных дворян устроил угощение. Сегодня трех отпустил в обмен на наших и каждому подарил по сукну. Один пан у него в доме лежит, раненый. Князь сам его отварами поит, обедает с ним в опочивальне, никак наговориться не может. Уж очень ученый и умный пан.

– Был бы умным, не пошел чужую страну воровать, – сказала Марья Петровна.

Ей было не по душе, что к полякам, которые год держат Москву в полуосаде, такое добродушие и даже чуть ли не дружество.

Марья Петровна слушала княгиню со вниманием, не показывая, что обо всем знает достовернее.

– Полякам недолго осталось нас терзать, – радостно рассуждала княгиня Александра. – Федор Иванович Шереметев побил в Юрьевце жестокого Лисовского, взял Муром, Касимов!

– А что же ты о Михайле Васильевиче помалкиваешь? – улыбаясь, спросила царица.

– Сглазить боюсь, – призналась княгиня Александра, вспыхнула, слезки из глаз у нее закапали.

Марья Петровна обняла подружку, прижалась щекой к щеке, мешая соленую капель.

67

Соленый дождь не переставая накрапывал над всей Русской землей.

Птица феникс рождается из пепла, совесть оживает слезами.

Ужас жизни требовал от людей – отречения от совести. Не то разорение, смерть! И многие, многие пеленали совесть, как тайно рожденное дитя, и в глухую, беспросветную ночь погружали в реку, в черную воду, боясь открыть себя даже всплеском.

Тот спеленутый и погубленный ребенок был душой. Многие так жили, избавившись от души. Одним это было страшно, другим весело… Жизнь без несения креста, без Бога, без болящей души – проще. Хлопай себе глазами да делай, как все. Но соленый дождичек капал с небес, и самый бесстыдный прозревал: в темной воде не душа утоплена – кукла.

И не всякий торопился вновь умертвить в себе себя, иные раскаивались и оживали для жизни с Христом, с Отечеством, чувствовали, что в жилах-то русская кровь течет.

Когда к воеводе Мирону Андреевичу Зернову-Вельяминову граждане древнего Владимира ввалились со счастливым гомоном, уступая ему первое место целовать крест царю Шуйскому, ибо нижегородец Андрей Семенович Алябьев во главе войска шел освобождать от тушинцев нижегородские и владимирские земли, а боярин Федор Иванович Шереметев без боя пущен был в Муром, – Мирон Андреевич вознегодовал и воспротивился.

– Если для вас клятва – пустой звук, то для меня – это жизнь или не жизнь души. Я, как и вы, целовал крест во имя царя Дмитрия Иоанновича. Что я Богу скажу?

– А то и скажешь, что тушинский царек – вор!

– Низко переменять хозяев, когда они в затруднении! Что вы будете делать, если завтра в город явится Лисовский?

– Твоего Лисовского Шереметев под Юрьевцем побил! – Вы как хотите, у меня один Бог, один царь, одна жизнь, – твердо сказал Мирон Андреевич.

– Вот враг Московского царства! – указал на воеводу протопоп Успенского владимирского собора.

Мирона Андреевича схватили, потащили, поставили к соборной стене, ко храму, где сам Андрей Рублев славил кистью Господа Бога, и бросали камнями в спасшего их от Наливайки, от многих поборов. Воевода крепился, стоял под ударами, пока свет в глазах не померк.

В Москву потом сообщили, что Мирон Андреевич забит до смерти, но он был подобран, выжил. И не только выжил, но еще и послужил России, освобождая ее от поляков – от поляков! Им-то он креста не целовал, как иные. В документах ополчения подпись Мирона Вельяминова девятая, перед подписью князя Пожарского, Минин подписывался пятнадцатым.

Вспомнили о чести вдруг и в стане Вора. Отброшенные с Волги русскими полками Шереметева и Алябьева, явились в Тушино казаки, ведомые близкими родственниками Вора. Один называл себя сыном Иоанна Грозного, носил имя Август, другой приходился Иоанну Васильевичу внуком, именуя себя Лавром.

Вор обоим послал подарки и много вина.

Во время обильного возлияния оба родственничка были схвачены и вздернуты. Их виселицы долго стояли на Московской дороге, предупреждая всех самозванцев, что истинный самозванец ныне на Руси один и другого быть не может.

68

Полыхали зарницы, озаряли зреющие хлеба. Вор сидел на удобном кресле, доставленном ему из Польши. На ужин была ему белужка, хорошее вино. В окна струилась прохлада, пахнущая травами.

– О, эти полыханья неведомо чего! – говорил Вор шуту Кошелеву. – А знаешь, друг, я научился даже в отчаянии находить наслаждение. Мне грозят смертью – наслаждаюсь ужасом. Я для многих загадка. А загадка моя в том, что я обратил жизнь мою в наслаждение… Разве это не восхитительно: на мне одежда из тончайшего шелка, я ем редкую рыбу и пью заморское вино… Для нас играют зарницы… Для полного удовольствия недостает, правда, какой-то малости…

– Пророк Магомет, – сказал Кошелев, – наслаждением почитал женщин и благовония. Может, зажечь ладан в курильнице?

Курильницу привез князь Петр Урусов, Вор отвалил татарину чуть не треть казны, задумывая нечто тайное и никому пока не ведомое.

– Запали, – согласился Вор.

Шут вышел из комнаты и явился с мужиком, который принес в горстях горящие угли и насыпал в курильницу.

– Объясни свое шутовское иносказание, – потребовал Вор.

– Боюсь, что ты слишком полагаешься на чужие руки, когда загребаешь жар. Лето, а мы все в Тушине.

Вор тихонько засмеялся.

– Во-первых, я не воин. Во-вторых, у меня своего… даже имени нет. Сама моя жизнь превращена ныне в предмет торгов. Торги идут в Москве, в Тушине, в Самборе, в Кракове. Ты приметил, шут, – купцы-евреи покинули мой табор? То-то! У Филарета секретничают, сговариваются объявить королевича Владислава царем русских. Король Сигизмунд воспретил Мнишку присылать ко мне новые отряды, и не только ему. Всем полякам запрещено идти ко мне. Пан Гонсевский, бывший посол, приводит под имя короля Сигизмунда земли вокруг Смоленска. Короля надо вскоре ждать в гости…

Полыхнуло так сильно, что небо порозовело на мгновение. – Откуда берется огонь в зарницах? – удивился Вор. – От молнии был бы гром, зигзаг… Нет, шут. Не пришло мне время таскать из полымя угли голыми руками… Когда все это начиналось, я чувствовал себя исполнителем черной воли. Но я слишком возносился в моих помыслах. Никому-то мы не надобны со своими страстишками, со скудными нашими грехами. Хочешь, шут, предскажу, что будет с Россией?

– Предскажи, государь.

– Знаешь Павлу?

– Павлу? Царь-бабу? Которую ты Рожинскому подарил? – Она теперь не у Рожинского. К Рожинскому она попала, будучи брюхата. Тот не сразу приметил это, а когда приметил, вернул ее в табор, солдатам. А солдаты, по ее просьбе, отвезли ее в тайное место, в лес, поставили ей избу, снабдили всем, что впредь понадобится, даже повитухой… Так вот и с Россией будет: она заслонит себя от своего теперешнего блуда дремучими лесами и, придет время, разродится собою же, подрастет вдали от глаз и явится перед миром.

– Тебе бы, царь, шутом быть. Очень уж ты умный.

– Я для одного тебя царь, для других – шут. Серьезные времена для Русского царства минули. Вот Павла разрешится от бремени, а покуда всякий человек на этой земле – утеха козлу.

– Ого! – сказал шут с угрозой.

– Больно за свою родимую? – Вор смеялся тихонько и отвратительно. – Ты ведь себя, русский, за хорошего человека почитаешь. А знаешь, что сделали ярославцы с бедным Иоахимом Шмитом? Они так ему кланялись, так радостно ломали перед ним шапки, с такой охотой ходили убивать своих, русских, сторонников Шуйского, что он, бедный немец, принял подобострастие за любовь. Мог бы убежать, но, заботясь о безопасности города, вернулся, чтобы защитить мирных людей, и был этими мирными опущен в котел с кипятком.

Шут заворочался, сполз со стула, перекатился через голову.

– Заболтался я с тобой, пора и честь знать.

– Ничего, я тебя еще послушаю! – Вор больно ухватил шута за шиворот. – Отчего удираешь? Откровений моих испугался?

– Испугался, государь. Сболтнешь лишнего ты, а голову снимешь с меня. На Московской-то дороге все еще висят.

– Родственнички? Ты прав, шут. Хуже нет, когда царя тянет душу облегчить. Расскажи мне сказочку на сон грядущий, тогда и ступай себе.

– Какую тебе, похабную или чтоб сердце задумалось?

– Сердечную давай.

Шут подул на угольки в курильнице и начал:

– Жил-был царь-холостяк. Захотелось ему жениться. Боярские дочери от гордыни, от важности все дуры дурами, заморских царевен сватать – дело тонкое, хлопотное. Вот раз поехал царь в поле зайцев травить собаками и повстречал пастушку. До того была хороша пастушка, что царь тотчас решил: «Вот моя жена». Подъехал, спрашивает: «Пойдешь за меня замуж?» – «Пойду». – «Смотри, с уговором тебя возьму: хоть одно слово поперек скажешь – голову на плаху!» – «Согласна». Дело сладилось, и через год родила царица сына. Царь пришел, поглядел и так решил: «Твоего сына убить надо. Он – мужик. Не может мужик на царстве сидеть!» – «Твоя воля», – ответила царица. А тот и вправду сына забрал, унес.

На следующий год родила царица дочку. И дочку царь отнял – диким зверям скормить.

Прошло много лет, и однажды говорит царь царице: «Надоела ты мне, мужичка. Снимай царские уборы, надевай крестьянские. Будешь служить новой государыне». Жена повинуется. А царь и впрямь привез во дворец красавицу да еще красавца.

«Хороша ли моя невеста?» – спрашивает.

«Тебе хороша, мне и подавно», – отвечает бывшая царица покорно.

«Тогда снимай крестьянское платье, надевай царское, садись за мой стол. Красавица – дочь твоя, а добрый молодец – твой сын, а мой наследник».

Тут и сказке конец.

– Слушай, а ведь он большая скотина – твой добрый царь! – возмутился Вор.

– Коли тебя пробрало, значит, ты не худший из этого гнилого племени, – ответил Кошелев и убежал, нарочито не увернувшись от брошенного в спину царского башмака.

В дверях сказал:

– Одно у тебя приятное дело за весь день.

– Какое?

– Меня по горбу огрел.

69

Зарницы зорили новые хлеба, а старый хлеб в Москве стоил опять по семи рублей за четверть. Амбары Троицкого подворья опустели, на дорогах хозяевами были тушинцы. Чего же делать, потерпели бы, но из-под Владимира пришла сокрушающая сердца злая весть: Лисовский, побитый под Юрьевцем, ожил, как птица феникс, и зарезал всю пехоту боярина Шереметева. Сам Шереметев успел во Владимир убежать. То же самое и со Скопиным вскоре станется.

Царь Василий Иванович шел из Успенского собора от заутрени, когда с паперти стали показывать на него пальцами и кричать:

– Дай хлеба, негодный царь! Когда же ты сдохнешь наконец!

Василий Иванович проследовал молча, приказав страже не трогать крикунов.

На следующий день у дворца собралась толпа. Просили с угрозами:

– Хлеба! Дай хлеба! Не то ворота откроем Тушинцу! Сам жрешь, дай и нам!

Толпе вынесли нарезанные ломтями караваи, но смирение царя принималось опять-таки за слабость.

В полдень перед дворцом бушевала уже вся Москва.

– Тушинца желаем! Зовите Тушинца! – наседали крикуны на бояр, на священство. – Хлеба! Хлеба!

От кровавого столкновения с царской охраной спас сам Господь. Привел в Москву от князя Скопина-Шуйского дворянина Безобразова. Письмо было о взятии Твери, о полной победе и о бегстве поляков и казаков.

Шуйский тотчас послал Безобразова читать письмо народу. Проклятия в адрес царя сменились всеобщим умилением. Толпа опустилась на колени, молилась Богу за здравие батюшки царя, за Василия Ивановича.

Так и жили русские люди, не живя, а выживая, в молитвах и святотатствах.

И была ли жизнью жизнь тушинцев, поляков, казаков, изменников из русских, изменников из татар, мордвы? Вдоволь насладились насильники ужасом в глазах юных дев, в глазах мужчин и женщин, в детских глазах. Была ли это жизнь – жрать, отнимая последнее у голодных, рядиться в шубу, содрав ее с человека, оставленного посреди дороги морозу на потеху? Была ли это жизнь – вместо родного страстного шепота слушать истошные вопли насилуемых, вместо страстных жданных прикосновений – хватать, валить, держать за ноги, за руки, помогая товарищу, видеть перед собой не глаза любви, но глаза ужаса на разбитом в драке лице?

Природа, забытая человеком, жила одиноко, прекрасная и совершенная. Являлись на поля цветы, бушевали на ветрах леса. Птицы свистами наряжали рощи. Болота кишели жизнью, озера все призадумывались, все манили небо, и плели свои алмазные нити невидимые паучки.

Вываливались из гнезд птенцы, молодые стрижи учились не бояться высей. Торжество боровиков сменялось нашествием опят. Пепел трепетал на сгоревшем кипрее. И вот уж леса молчали, и один только мох зеленел изумрудно, и от этой бесконечной детскости чернота деревьев зияла, как пропасть. И тогда все травы, деревья, люди, земля, небо начинали ждать белых, глубоких, бесконечных снегов.

70

1 октября 1609 года Сигизмунд III Ваза, король польский, прибыл в лагерь под Смоленском, на высокий берег Днепра.

Короля на два дня опередил литовский канцлер Лев Сапега, у которого вместе с Янушем Острожским было 530 гусар, 650 казаков, 550 пехотинцев. Канцлер был убежден: Смоленск встретит короля хлебом-солью, он спешил приготовить торжество. Надежды эти не были пустыми. Смоленские уезды поддались на льстивые сказки Гонсевского, присягнули королю почти с полным единодушием.

В Смоленске было двести пушек и пять тысяч стрельцов. Но ради чего, ради кого терпеть пожары, голод, если московский царь неспособен к управлению страной, когда самого государства не существует, ибо хозяева в нем бродяги.

Сапегу смоляне, однако, даже к посаду не подпустили. На другой день пришел к городу во главе королевской армии коронный гетман Речи Посполитой Станислав Жолкевский. Армия состояла из 4690 гусар, 4500 пехотинцев, 1300 литовских татар и тридцати пушек.

Король за версту от лагеря пересел из кареты в седло, но не позволил себе ничего боевого в одежде. Любовался рекой, могучими стенами города, куполами церквей.

Жолкевский встретил государя вопросом:

– Я еще в Минске спрашивал ваше величество: что убеждает вас в успехе задуманного предприятия? Вас очень торопил сюда литовский канцлер, он прибыл раньше нас, но я не вижу крестного хода, встречающего ваше величество. Я вижу, как поводят жерлами пушки на стенах. Кстати, высота их равна семи русским саженям.

– Пан гетман, я заготовил для воеводы Шеина и для граждан города ясные, милостивые универсалы. Отправьте их в Смоленск, и подождем ответа. Гонсевский мне писал: московские бояре желают видеть на престоле моего сына Владислава.

– Ваше величество, у Шеина солдат меньше, чем у нас, но у него всемеро больше пушек. За стенами города укрылись крестьяне… Мне называли, что их семьдесят тысяч, сто, сто двадцать. Большинство из них поднимутся на стены. На стенах сражаться много проще, чем под стенами.

– Я помолюсь за мое рыцарство, – сказал король, и Жолкевский оставил его, косясь на отцов-иезуитов, со смиренным молчанием стоявших в стороне. Уходя, он слышал, как король поделился с кем-то наблюдением: – Природа здесь напомнила мне окрестности Грипсхольма.

Сорок три года тому назад шведская принцесса Екатерина, дочь польского короля Сигизмунда I, жена Юхана Вазы, брата короля Эрика XIV, родила в Грипсхольме своего первенца. Детство началось с заключения в замке. Но через два года, в 1568 году, по смерти Эрика, сын его Густав был отстранен от престола, который достался Юхану.

Пращурам Сигизмунда Швеция была обязана свободой. Его дед по материнской линии Густав Эриксон Ваза происходил из рода Стуре. Регент Стен Стуре поднял народ на угнетателей-датчан. В битве при Брункеберге Густав Эриксон нес шведское знамя. Датский король Христиан II был разбит, но через два года, в 1520 году, устроил шведам стокгольмскую кровавую баню. Отец Густава, рыцарь Эрик Иогансон, был казнен вместе со Стеном Стуре. Густава в Швеции в то время не было, его отправили заложником во время переговоров после Брункеберга, но затем он был объявлен пленником, претерпел заточение в замке Колё, бежал в Любек и вернулся на родину уже после стокгольмской кровавой бани, в декабре 1520 года. Он поднял на датчан шведский народ, но военные победы одержал с помощью наемной армии, присланной из Любека. Через три года на сейме в Стренгнезе Густав был избран королем. Он освободил Швецию от тягостного союза с Ганзой, основал военный флот, утвердил границы государства и в 1544 году, на сейме в Вестеросе, за эти великие заслуги получил право на передачу короны наследникам.

Начавший жизнь с ареста Сигизмунд уже в двадцать один год стал польским королем. Это произошло в 1587 году, а по смерти отца, в 1592 году, он унаследовал корону Швеции. Два венца на одной голове не уместились. Потеряна была родовая, шведская, в 1599 году.

Дед Густав ради финансовых выгод ввел реформацию – церковные богатства перекочевали в государственную казну. Внук, воспитанный католичкой матерью, опекаемый иезуитами, попытался вернуть в Швецию католичество и потерпел полное поражение.

Теперь Сигизмунд искал для себя шапку Мономаха. Ему очень хотелось увидеть сон: три короны, возложенные на его голову. Сон не приходил, но явь обнадеживала. Завтра вступить в Смоленск, через две недели в Москву, а там и до Стокгольма рукой подать.

Короля разбудили в полночь. Небо заволокли багряные, как кровь, тучи. С неба падал пепел, в лесах, ужасая душу, выли волки. Горели посады.

– Хлеба-соли не будет, – сказал королю Жолкевский.

– Они хотят смерти. Убейте их, гетман.

– До завтра смоляне доживут, – ответил коронный гетман, и в словах его была насмешка.

Утром выяснилось: польские пушки большого вреда городу причинить не могут. Стрелять приходилось из низины, одни ядра долетали до подошвы холма и скакали по зеленой траве, другие ударялись в основание стены.

Первые подкопы русские прозевали. Не думали, что поляки так скоро примутся за дело. 4 октября подножие одной угловой башни окуталось дымом. От взрыва башня содрогнулась, и – только. Полковник Людвиг Вейхер и его петардники просчитались. Немецкая стена, может, и повалилась бы от такого заряда, но смоленскую ставил Федор Конь, слава русских зодчих покоилась на троекратной прочности, зодчий царя Бориса Годунова своею славой, именем своим дорожил.

Пан Новодворский был более счастлив. В два часа ночи 5 октября огромной петардою (а петарда – это короб, набитый порохом) были взорваны Аврамовские ворота. Петардщики заплатили за успех своими жизнями, и понапрасну. Отряд, ворвавшийся в город, проявил чудеса храбрости, но почти весь погиб, не получив подкреплений. Смоляне тотчас поставили вместо ворот деревянный сруб. Еще через три дня, опять-таки ночью, смельчаки Новодворского взорвали другие ворота и захватили башню Пятницкого конца. Русские, однако, и башню себе вернули, и Спасский монастырь.

12 октября, дождавшись прихода десяти тысяч запорожских казаков, король повелел войскам взять Смоленск приступом.

Ни один из подкопов не сработал, смоленские слухачи всех кротов обнаружили, всех оставили под землей.

На Большие ворота ударил маршал Дорогостайский. Крови пролилось много, но Смоленск устоял, а сильно потрепанному войску короля только и оставалось, что сидеть вокруг города, зализывать раны и ждать, не поумнеет ли воевода Шеин, не поклонится ли королю, который воистину король – не Вор, не узурпатор Шуйский. Ведь в жилах Сигизмунда течет не только благороднейшая кровь шведских и польских королей, но и царская, русская. Его предок великий Ягайло был сыном русской княгини и детей своих, Владислава и Казимира – польских королей, – имел от русской же княгини, от Софии Юрьевны.

71

– Почему, почему они упорствуют? – спросил однажды король Жолкевского.

– У Шеина множество шпионов, – ответил коронный гетман, – ему известно, что вы обещали в Люблине всю добычу, взятую в Московском царстве, подарить Речи Посполитой. Ему известно, что вы почитаете православие за еретичество, что сия война начата вами для славы Божьей и ради торжества католической веры.

– Ваша искренность, гетман, подает мне пример, как надо говорить с послами тушинского царька, – сказал король, усмехнувшись.

– Насколько мне известно, князь Рожинский и все его конфедераты восприняли приход вашего величества в Россию как посягательство на их добычу. – Жолкевский избрал для себя говорить королю правду.

– Они должны сделать выбор – служить Речи Посполитой и своему королю или быть отщепенцами родины, недостойными слугами обманщика.

– Я не понимаю, почему они прислали послом полковника Мархоцкого. Боюсь, что он и словом будет рубить, как саблей. Мархоцкий – отважный солдат, но я не знаю за ним дипломатических талантов.

– Пусть с посольством разговаривает пан Крыский. Я помолчу на приеме.

Пан Мархоцкий и впрямь в речах своих не мудрствовал, сказал то, что думал сам и с чем согласна была вся польская часть Тушина.

– Прибытие вашего королевского величества, – объявил он сразу после приветствия, – не согласуется с ответом, полученным нашими послами во время последнего сейма. А так как теперь собираются уничтожить плод наших кровавых трудов и заслуг, то в таком случае ни короля – государем, ни братьев – братьями, ни родину – родиной мы считать не будем!

Сигизмунд внутренне похолодел. То, чем он собирался припугнуть конфедератов в самом конце переговоров, они отмели сами, в первом же слове своем.

Пан Крыский стал бледен от гнева.

– Что означает эта бесстыдная и дерзновенная речь?!

– Я ни на волос не отступил от данной мне инструкции, – ответил храбрый Мархоцкий.

После воцарившегося тягостного молчания Крыский спросил:

– Венчалась ли их милость пани Марина с новым Дмитрием?

Это была открытая издевка, но Мархоцкий сразу не понял и ответил, удивленно поводя глазами:

– Светлейшей царице незачем вторично сочетаться браком, ибо с нее совершенно достаточно одного венчания, совершенного самим папским нунцием в присутствии короля!

– Всему миру известно, что человек, именующий себя царевичем Дмитрием, обманщик, – усердствовал в ненависти пан Крыский. – Его настоящее имя, кажется, Матвей Веревкин, а может, и какое-то иное…

– На сейме король польский изволил говорить о государе Дмитрии Иоанновиче с уважением, какому и положено иметь место при сношении государевых послов.

– То не есть большая тайна, – парировал Крыский пренебрежительно, – в государственных делах ради пользы отечества приходится иногда закрывать глаза на истину и допускать малое зло, лишь бы не случилось большое.

– Чем же тогда наш государь хуже вашего?! – взъярился Мархоцкий.

– Как вы смеете, полковник?! Вы подданный короля Речи Посполитой.

– Я посол московского государя Дмитрия Иоанновича. На коло в Тушине мы – шляхта и казаки, пришедшие на службу истинному русскому самодержцу, – постановили стоять за него, покуда он не воссядет на свое царское место в Грановитой палате Московского Кремля. – И обратился к Сигизмунду: – Ваше королевское величество! Пан Крыский легко забрасывает меня словами, я утону в них, как в русском снегу, но правда такова, и наказ, данный мне моими товарищами, таков: мы просим ваше королевское величество выйти из пределов Московского царства и не мешать нам продолжить наше дело, которое мы совершаем, помня о благе Речи Посполитой, о поляках и о святой католической вере. Не отдаляйте миг нашего торжества.

– Вам будет дан письменный ответ, – прекратил аудиенцию канцлер Крыский.

В грамоте к тушинскому войску было сказано: «Речь Посполитая славится редкою свободою, но и свобода имеет законы, без коих государство стоять не может. Закон республики не дозволяет воевать и королю без согласия чинов государственных, а вы, люди частные, своевольным нападением раздражаете опаснейшего из врагов ее. Вами озлобленный Шуйский мстит Польше крымцами и шведами… Идите и скажите своим клевретам, что искать славы и корысти беззаконием, мятежничать и нагло оскорблять верховную власть есть дело не граждан свободных, а людей диких и хищных».

72

Не дожидаясь вестей от своего посольства, не веря в его удачу, гетман Рожинский, все еще хворая, сел в сани и по первому снежку отправился в лагерь Сапеги, под стены Троице-Сергиева монастыря.

Он прибыл не в лучший час для воинства пана Сапеги. В воздухе стоял запах пороха. Преградив дорогу гетманскому поезду, похоронная команда на пятидесяти телегах через жуткую грязь везла, нахлестывая вязнущих лошадей, раненых и убитых. В телегах было по трое и по четверо. Но в одной из телег лежала одна женщина. Длинные русые волосы от сильного ветра ходили по неподвижному белому лицу.

– Кто это?! – удивился Рожинский.

– Со стены упала, – ответили ему. – Пулей сшибло. Подняли – жива была, а теперь нет.

Сапега занимал каменный дом. Встретил князя во дворе, но без лишних слов, не выказывая удивления или озабоченности.

Горница, куда провели князя, пока хозяин отдавал распоряжения, оказалась на диво светлой. Пол, стены, потолок были выкрашены белой краской.

Печь протоплена, но пахло не кирпичами, а чем-то свежим, возможно анисом. На князя Романа повеяло детством, жизнью в селе, на природе.

Князь подошел к зеркалу. Оселедец с усами да глаза. Лицо почти зеленое.

– Какое ужасное у вас зеркало, – сказал он вошедшему Сапеге.

– Вашей милости следует заняться своим здоровьем.

– Проще поменять зеркало. Я пришлю вам… не такое беспощадное.

– Это от света. Меня предупредили, что в каждом русском жилище телятам, поросятам, тараканам, клопам, сверчкам жить удобнее, чем хозяевам. Я не согласился делить мои покои ни с кем, кроме ежа.

– У вас живет еж?

Сапега засмеялся.

– Вы знаете, что изображено на гербе у пана Лисовского?

– Не имею чести.

– Еж.

Рожинский улыбнулся.

– Если ваша светлость желает отдохнуть с дороги, то через полчаса для вас будет приготовлен дом, но время обеденное…

– Благодарю вас, ваша милость. Я действительно успел проголодаться. Осень в России – не лучшая пора для путешествий. Оставить войско меня побудили чрезвычайные обстоятельства. Без вашего дружеского совета никак не обойтись.

– Соседство с воеводой Скопиным меня очень беспокоит, – сказал Сапега.

– Но я о другом!

– Ваша светлость, сначала отобедаем. Иначе это не по-христиански.

Рожинский знал – разговор предстоит трудный, убедить Яна Сапегу противостоять королю, когда у короля в советчиках Лев Сапега, дело очень деликатное… Щадя свое самолюбие, князь Роман предпочел обед в неведении обеду, когда на хозяина смотреть не хочется.

За стол были приглашены русские: дьяк Иван Тарасьевич Грамотин, боярин Михаил Глебыч Салтыков, изгнанный Скопиным из Орешка, Федор Кириллыч Плещеев – и еще один поляк, совсем юный, по фамилии Борзецкий. Он приехал из-под Смоленска принять дядю своего, которого, без всякого выкупа, вылечив от ран, отпускал из плена Иван Иванович Шуйский.

– Почему же вы здесь, а не в Тушине? – прямо спросил Рожинский, заподозрив Сапегу в тайной переписке с королем.

– В этом лагере у меня несколько приятелей, – простодушно ответил Борзецкий. – Они давно в России. Я хотел узнать у них, что нас здесь ожидает.

– Что нас здесь ожидает, знают трое, – сказал мрачновато Рожинский, – Бог, их милость пан Сапега да я.

Сапега взглянул на пана гетмана и промолчал. Тогда, чтобы досадить этому странному русскому застолью, цель которого Рожинскому не была понятна, он вдруг потеплел к Борзецкому:

– Расскажите, будьте милостивы, о Польше, что там, какие новые ветры дуют?

– Все так же, как всегда! – ответил Борзецкий. – Впрочем, перед самым моим отъездом я стал свидетелем одного забавного, но, как мне кажется, нехорошего действа. Один иудей снял в доме христианина квартиру. На его беду, прежний владелец начертал на стене огромными буквами имя «Иисус». Иудей соскоблил эту надпись, но о том узнали иезуиты. Бедняга Мойша был не только посажен в тюрьму, но и приговорен к смертной казни. Тут снова явились иезуиты, они усердно хлопотали о снисхождении к иноверцу и, конечно, добились своего. Иудея отдали в их полное распоряжение. Весь Люблин был поднят на ноги, дабы мог оценить отеческое милосердие иезуитов. Устроили шествие, начавшееся от кафедрального собора. Впереди шел трубач, возвещая о совершившемся. За трубачом несли хоругвь с надписью «Иисус», далее следовали отцы иезуиты и, наконец, окруженный солдатами в латах – иудей. На нем была серая ряса до земли, перепоясанная накрест черной перевязью, а в руках он держал огромную, локтей в пять, зажженную свечу. Процессия дошла до дома, где снимал квартиру этот несчастный. Здесь его выпороли и отпустили на все четыре стороны.

Русские выслушали историю со вниманием, никто из них ни словом, ни улыбкой не высказал своего отношения. Рожинский, глядя на эти рожи, фыркнул в усы:

– Вот вам первый русский урок, пан Борзецкий. Здесь внимательно слушают и помалкивают. Отвечают же делом, через день, через месяц, через год, когда вы совершенно забудете о своих словах.

– За что ты нас костишь, Роман Наримунтович?! – откликнулся Салтыков. – У нас нет иезуитов. Кто они такие, нам неведомо.

– Я скажу вам, кто они! Это душевные други его величества короля Сигизмунда. Он без их совета шага не сделает. Так что у вас, господа, все впереди. Вы узнаете и ласку иезуитскую и когтей их отведаете.

– В былые времена иезуиты занимались поисками колдунов и колдуний – здесь они достигали результатов поразительных, – поддержал Рожинского Сапега, ловко меняя разговор. – Я слышал историю об одном трирском епископе, который очень ловко уличил в колдовстве красотку монахиню. Она, как это ни удивительно, была сапожницей. Епископ заказал ей сапоги, а когда их получил и надел, то распалился к ней страстью. После долгих молитв и здравых рассуждений он понял, что напасть от сапог. Они околдованы. Епископ дал поносить свои сапоги нескольким монахам, и все как один воспылали любовью к сапожнице. Тогда этот князь церкви разогнал весь женский монастырь, за что получил нагоняй от папы, и вынужден был искупить грех весьма опасным путешествием в Иерусалим.

– Господа! Господа! – Глаза у Борзецкого сияли озорством. – Год тому назад я был ранен и лечился в монастыре. Мне дали прочитать одну древнюю книгу – «Молот ведьм». Эта книга написана в защиту Господа от происков дьявола, но иные страницы ее совсем не для ушей общества, где присутствуют женщины. Там, например, есть глава о похищении колдуньями у мужчин… думаете чего? Полового члена! Один священник свидетельствует: юноша обратился к нему на исповеди с жалобой – украли. Священник приказал снять штаны и обнаружил гладкое место. – Борзецкий сделал паузу, ожидая вопроса, но вопроса ему не задали. – В общем, пришлось юноше идти к колдунье, просить о снисхождении. Колдунья указала ему гнездо на дереве. И в том гнезде он нашел множество членов. Взялся за самый большой, но колдунья ему крикнула снизу: «Этот одного попа, бери свой».

Федор Кириллыч Плещеев покраснел и перекрестился.

– Неужто о таком сраме написано в святой книге?

– «Молот ведьм» – книга для судей святой инквизиции. Она одобрена Ватиканом.

Русские таращили глаза и молчали.

Пауза получилась неловкой, но тут принесли запеченного целиком осетра, подали вино, которое привез пан Борзецкий.

– В словах правды нет, – повеселел Михаил Глебыч Салтыков, – правда-матушка вот где.

И нежно погладил себя по брюху.

Разговор, ради которого гетман Рожинский приехал к Сапеге, состоялся у них на следующий день, в окопе, перед стеной монастыря, щербатой от пуль и ядер.

– У них страшная цинга, – сказал Сапега, – они мрут, но не сдаются.

– Скоро ли вы предполагаете сломить сопротивление?

– Придя сюда, я думал управиться за неделю, потом за месяц, но миновали год и еще полгода… Я не знаю ответа, князь. У них, за стенами, нет уже никаких сил, но они стоят.

– Ждут помощи Скопина?

– Что бы он значил, Скопин, если бы не Делагарди.

Сапега смотрел на князя вопросительно, но вопроса не задал. Рожинский сам должен понимать всю опасность союза русских со шведами.

– Меня сегодня меньше всего беспокоят царь Шуйский, князь Скопин-Шуйский, боярин Шереметев… Король пришел в Россию взять у нас то, что оплачено нами кровью! Я призываю вас, ваша милость, быть с нами. Король должен оставить пределы государства, где распоряжаемся мы с вами.

Сапега смотрел на галок, метавшихся над куполами монастырских церквей.

– Вчера вы имели возможность слышать, как молчат за дружеским столом русские, этот мальчик нес глупости, но они всегда молчат. Да, в Тушине Вор принадлежит вам, князь. В Москве он перейдет в руки русских.

– Никогда!

– Рано или поздно, но это так и будет. Русские и при первом Самозванце молчали до поры, а потом заговорили все разом.

– Ваша милость, конфедераты не о боярских шубах помышляют, а о землях и рабах. Между нами твердое установление: если государь Дмитрий Иоаннович не сможет расплатиться с нами немедленно и сполна или будет затягивать дело, мы отойдем в Северскую землю, захватим также Рязанскую и будем кормиться вполне сытно и до той поры, пока не получим свое.

– Вот видите, – сказал Сапега, – вам нужны Рязань и Новгород-Северский, а у меня нужда в Смоленской земле, которая принадлежала моему роду и которая чуть не вся дарована Дмитрием Иоанновичем Мнишку…

– Это ваш ответ?

– Мы все – дети Речи Посполитой. Где бы я ни был, я – подданный и слуга его величества.

– Это ваш ответ?

– Надо служить одному и слушать одного, иначе побед не жди. Дмитрий Иоаннович, когда Тверь сдалась Скопину, звал меня снять осаду или, как он выразился, не терять времени на курятники, спешить к нему в Тушино. А для чего? Чтобы под вашим командованием, гетман, продолжать стоять на месте? Я год тому назад предлагал осадить Москву.

– Ваш ответ, пан Сапега, попомните мое слово, будет иметь самые невеселые последствия, и не для кого-то, а для нас с вами. – Взгляд у Рожинского был отсутствующий, голос бесцветный, вялый.

Они стояли в окопе. Тридцатилетние мужчины, с лицами изможденными, с ввалившимися глазами, не поделившие власти, не одолевшие развалившуюся страну, не взявшие не только Москвы, но и Сергиева монастыря.

Падал снег. Рожинского пробило ознобом.

– Я, кажется, простыл… Не смею более отвлекать вашу милость от дел ваших.

Он уехал в отведенный ему дом и действительно слег.

Пока он хворал и хандрил, Сапега ударил на Скопина. Разбил сторожевой отряд, но под Александровской слободой ему навязали упорную кровавую схватку. Пришлось не о наступлении думать, а как высвободиться из железных объятий и унести ноги. Потери были велики, Сапега скрепя сердце сам пришел к Рожинскому, который уже поправился, но уезжать медлил.

Рожинский сидел у топящейся печи с книгой в руках.

– За всю войну впервые наслаждаюсь чтением, хотя до окопов две-три версты.

– Что же вы читаете, ваша светлость?

– Что может читать человек, имеющий если не власть, так хотя бы ее призрак? Запрещенное! То, что не дозволяется друзьями нашего короля – иезуитами. Это «Хроника» Мартина Бельского. Она попала в список книг, запрещенных епископом Мацеевским. Вина автора только в одном – протестант.

Сапега нарочито сдвинул брови.

– В моем войске запрещенные книги?! Я вижу, пан гетман, вы вполне здоровы!

– Здоров и, главное, отдохнул.

«От женщин и неумеренного пьянства», – подумал про себя Сапега, но неприязнь подавил, улыбнулся.

– Позвольте поговорить с вами о важном.

– Я приехал сюда ради важного!

– Скопин-Шуйский, – сказал Сапега.

– А место короля – в Вавеле, не правда ли?

– Князь, давайте рассуждать здраво. Я напал на Скопина с лучшими воинами, мы били их жестоко, но не продвинулись ни на шаг. Я испугался впервые за полтора года, испугался истребить врага, потому что для этого пришлось бы положить всех моих рыцарей. Князь, если мы завтра не развеем полки Скопина, послезавтра он развеет оба наших войска. Сначала мое, потом ваше.

– Скопин опасен, – согласился Рожинский, – но король должен вернуться в Краков, на Вавельский холм.

– Это упрямство и бессмыслица.

– Но мне больше нечего сказать вашей милости.

Сапега встал, поклонился, вышел.

– Лошадей! – приказал своим людям Рожинский.

Они ускакали из лагеря Сапеги верхами, на ночь глядя. Это было похоже на бегство.

73

А что же сталось с дьяконом Лавром, который отправился искать край русской земли? Ничего не сталось. Мог двинуть в любую сторону, а ноги понесли на Восток, и пришел он в землю гладкую, как стол, и в той земле оборвал нечаянно нить, которая держала его, и, потеряв нить, не зная, где же она теперь, его Родина, в какой стороне, он умер бы без еды и воды, но спасли казахи. Накормили, напоили, пожил он у них, отработал за еду, за питье – пошил им из овчин шубы. Одну шубу получил в награду и отправился в обратный путь, потому что ходить вслед за овцами да коротать без всякого смысла дни было ему не мило, будто не свою жизнь жил. Пошел, пошел милый обратно, найти, вернуть себе русское и мыкать его, сколь есть силы и живота.

Не все еще цветы зла отцвели на родине, иные только завязи пускают, чтобы расцвести через год, через два. Но тушинский цветок уже все свои лепестки вывалил наружу, нужен был ветер, чтобы отрясти их и развеять.

В Тушине ждали послов короля. Посольство Мархоцкого с королевским посольством встретилось еще в Дорогобуже, когда шло под Смоленск, оно успело возвратиться, а королевские комиссары все еще не достигли тушинского лагеря. Их не допускал к войску гетман Рожинский. За Рожинского стоял Зборовский, но по табору уже витали слухи: король привез под Смоленск деньги, награда ждет всякого, кто покинет Самозванца и перейдет на службу Отечеству и короне.

Собирались ротами, полками. Спорили, дрались. Наконец одна хоругвь кинулась на другую с саблями. Были убитые и раненые.

Споры прекратил Сапега. Он прислал в Тушино с паном Борзецким коротенькое письмо: «Если посольство короля не будет выслушано войском, я с моими полками, не медля ни единого часа, перейду на королевскую службу». Сто гусар, двести восемьдесят пехотинцев – таков был эскорт у панов королевских комиссаров: Стадницкого, Тышкевича, князя Збарского.

За три версты от лагеря послов встречали Зборовский и Рожинский. У Рожинского открылась рана, и он вынужден был ехать в санях. Перед табором посольство приветствовали бояре Вора Иван Плещеев и Федор Унковский.

Сам он с Мариной Юрьевной смотрел на церемонию с крыльца. Нервничал, уходил в дом, возвращался. У королевских послов к нему, к государю, никакого ни дела, ни послания не было!

– Что вы мечетесь?! – прошептала Марина Юрьевна одними губами. – Не покидайте меня. На нас смотрят тысячи глаз.

Вор послушался, постоял с царицей с четверть часа и увел ее, цедя сквозь зубы:

– Довольно метать наш царский жемчуг перед свинским невежеством недоброжелателей.

У него, однако, был приготовлен богатый стол, и, чтобы хоть как-то досадить полякам, он позвал к себе одних русских: Федора Андронова, Михайлу Молчанова – убийцу царя Федора Борисовича, Тимошку Грязного, князя Юрия Хворостинина, дьяка Чичерина и, конечно, князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого. Марина Юрьевна, угождая русскому обычаю, за столом не сидела, но к гостям выходила, меняя наряды и поднося им чаши с вином.

Во время третьего появления царицы, когда она вышла в своем лучшем польском платье, прибежал шут Кошелев с дико, как у чучела, торчащими руками.

– Эй, царь! – крикнул он. – Давно ли ты похвалялся, что Рожинский – твоя десница, Сапега – твоя шуйца?

Тут он тряхнул правой рукой – отвалилась, тряхнул левой рукой, и она отпала, ударившись об пол с мертвым, костяным звуком. Это были настоящие, человеческие отсеченные руки.

Марина Юрьевна взвизгнула, сделалась бела.

– Что за шутки?! Где ты взял это?! – закричал Вор.

– В твоем лагере такого добра сколько угодно! – Шут норовил улизнуть.

– Ловите его! – тоже чуть не взвизгнул Вор.

Шута схватили.

– Вот они, твои руки, живые, хваткие, – объяснил Кошелев жестокую притчу.

– Пошел вон!

Первой выскочила из столовой палаты Марина Юрьевна, и только потом уж удалился шут, волоча по полу жуткую свою ношу.

– Он не знает в шутовстве меры! – мрачно сказал Вор. – Я прошу вас, господа, передайте патриарху Филарету, пусть он помолится за нас, грешных, за спасение Отчизны. Пора русским людям взяться за ум, пора изгнать с нашей земли всех поляков вкупе с похитителями моего трона.

Смелые речи государя испугали гостей, найдя предлог, они удалились, но Молчанов, Хворостинин и Трубецкой не дрогнули и стали свидетелями унижения его царского величества.

Поздно вечером приехал из посольского стана Тышкевич и подал государю письмо, но не от короля, а от сенаторов.

Вор посмотрел сначала в текст: паны сенаторы просили уважать честь посольства Речи Посполитой, направленного королем к войску. О причинах посольства – ни слова. Посмотрел на обращение, ужаснулся: его именовали «яснейший князь».

– Холоп! – закричал Вор. – Как ты смел принести эту цидулку, где над помазанником Божиим ругаются бесстыдно и отвратительно!

– Если я холоп, – засмеялся Тышкевич, – то ты хуже и ниже холопа. Ты – мошенник, укравший чужое имя. Твои дни сочтены, ибо ты был ничтожество и ничтожеством остался.

Вор тотчас хотел покинуть лагерь, но его конюшни оказались закрытыми, и возле конюшен стояли часовые.

Тогда вместе с Трубецким и Хворостининым он отправился в церковь слушать вечерню, а Молчанова послал к Заруцкому, чтобы тот прислал к церкви казаков.

«Патриарх» Филарет не служил, но был в алтаре. Вор через дверь для священства вошел в алтарь и, благословясь у Филарета, сел рядом.

– Пришла пора, когда слово патриарха – единственная моя крепость, – сказал Вор. – Подними за меня свой голос, святейший владыка.

– Кто нынче слушает пастырей? – потупил голову Филарет.

– Неужто и ты отворачиваешься?

– Избави Господи, государь. Я молюсь за тебя.

Вор чуть было не схватил его за грудки.

– Если ты не поможешь мне, то кто о тебе вспомнит? Сигизмунд пришел в Россию не ради спасения православия, но ради торжества католичества.

Священник, молившийся у престола, вскидывал строгие очи на государя и на митрополита.

– Побеседуем после службы, – шепнул Филарет. – Я усердно молю Господа, чтобы послал тебе славы, а народу покоя.

– Россия потому и гибнет, что одни сверх всякой меры просты, а другие в коварстве превосходят самого дьявола.

– Не поминайте сие имя в святом алтаре!

Вор замолчал. Искоса взглядывал на красивые благообразные седины Филарета, и благообразие это было ему отвратительно. Служба текла себе, будто в мире царили мир и тишина. В алтарь проскользнул Рукин.

– Казаки явились, государь. Их четыре сотни.

Он тотчас выехал из табора, но на третьей версте его настиг Рожинский. Сел к Вору в сани.

– Вернитесь, государь! – Голос у гетмана был просителен. – Мы не терпим друг друга, но в споре с послами вы – все мои козыри. Если ваше величество покинет Тушино, наши общие усилия и военные тяготы пойдут прахом. – Вежливые речи мне приятны, гетман. Я внимаю им, – ответил высокопарно Вор и позволил привезти себя обратно.

Дома он нашел новую охрану, новых слуг.

– Ваша светлость, как это понимать? Я хотел покинуть Тушино, потому что здесь меня не уважают. Я даже не знаю, зачем пожаловали послы!

Рожинский топнул ногой, заорал:

– А зачем тебе это знать? Ублюдок! Король прислал пана Стадницкого ко мне. Я – князь и гетман. А ты кто? Черт знает, кто ты есть! Столько крови за тебя пролили, и все впустую. Сиди тихо. Еще раз побежишь – убью.

Утро выдалось ясное. Легкие облака сияли белизной, сияли снега. Морозец радовал тело, будил мужественность.

На огромное поле вышло все тушинское войско. На всхолмье поставили два кресла, для Стадницкого и Збарского. Тышкевич командовал эскортом и стоял среди командиров войска. Не было ни казаков, ни русских, но зато среди начальников находился приехавший частным образом Адам Вишневецкий. Глашатаи объявили:

– Будет говорить его милость пан Станислав Стадницкий – посол его величества короля Сигизмунда III, каштелян пшемыский.

Речь посла оказалась короткой и чересчур общей.

– Его величество король Сигизмунд поручил мне сообщить вам, славному польскому воинству, следующее. Извлекая меч на узурпатора московского трона Шуйского – за его многие враждебные действия, – на россиян – за попрание ими договоров, – его величество этим выступлением своим спасает вашу конфедерацию. Ваше число уже невелико, вы изнурены затянувшейся войной, вас теснят ныне объединенные войска русских и шведов. Король ждет добрых сынов Отечества под свои хоругви. Король обещает забыть обиды, нанесенные его величеству дерзкими, и обещает свое королевское жалованье.

Войско дружными криками одобрило речь Стадницкого, но ликование сменилось задумчивостью.

Пан Александр Зборовский сказал послу:

– Пусть его королевское величество заплатит двадцать миллионов, которые мы заработали. Его королевское величество должен удовлетворить царицу Марину достойными ее титула вознаграждениями. Если все это будет исполнено, тогда и мы с чистой совестью станем желать подчинить это государство Речи Посполитой.

Нашлись и другие ораторы. Королю предложили принять Смоленск и Северскую землю от Дмитрия Иоанновича, самому возвратиться с миром в Вавель, а королевское войско передать конфедерации.

– Разве не оскорбительно для достоинства короля принять грамоту на российские земли от того, кого русские зовут обманщиком? – спросил Стадницкий и еще спросил: – Благоразумно ли проливать вашу кровь за человека, титул которого – Вор?

Послу ответили с досадой:

– Мы столько пролили нашей крови, что она очистила бы от греха самого Вельзевула! Нам не прибавит чести, если мы покинем государя и государыню. Королю известно: царица Марина – помазанница Божия. Король обязан назначить ей и ее супругу пристойное содержание.

– Пусть заплатит нам двадцать миллионов!

– У нас нет перуанских рудников, – возразил Стадницкий. – Удовольствуйтесь ныне жалованьем обыкновенным. Когда Бог покорит Сигизмунду великую державу Московскую, тогда и ваша прежняя служба не останется без вознаграждения. И это несмотря на то, что вы служили не королю, не Речи Посполитой, а человеку случайному, служили собственным своим самовольством.

– Мы ждем от короля пять миллионов, – твердо объявил Рожинский. – Мы желали бы, чтоб посольство посетило государя!

– Столь больших денег у короля нет, – ответил Стадницкий. – Грамот королевских к человеку, присвоившему имя царевича Дмитрия, у нас тоже нет. У нас есть грамоты его величества к царю Шуйскому, к патриарху Гермогену, к боярам, к великому мечнику Скопину-Шуйскому, к народу.

– Дела слишком запутаны и сложны, чтобы решить их разом, – прервал споры гетман. – Разойдемся, чтобы все обдумать.

Адам Вишневецкий прямо с коло отправился к Вору. Вор благодарно обрадовался сенатору. Всеми покинутый, он провел день, играя с шутом в карты. Бежать – стерегут, плакать – некому слезы осушать…

Тотчас на стол поставлено было все лучшее, редкое. После первых чаш за здоровье друг друга Вор подарил Вишневецкому белую, из персидских тканей, одежду, на соболях, всю в жемчуге. Сенатор отблагодарил точным рассказом о коло.

Пили водку. От водки Вор храбрел и горячился.

– Я им еще покажу! – грозился он. – У меня русские, у меня казаки.

– Если запорожские, то не очень на них полагайтесь. Запорожцы в трудный час предают своих гетманов и атаманов, платя их головами за спасение своих шкур.

– Мне служат донские казаки. Мне служат татары. Я жестоко накажу изменников, и прежде всего Рожинского. Ты со мной, пан Адам?

– С вами, государь!

– Дарую! – Вытащил из-за пояса мешочек с золотыми монетами, вручил желанному гостю.

Пирующие времени не замечают. А между тем к Рожинскому прискакали приставленные к Вору соглядатаи и сообщили:

– Царь пьянствует с Вишневецким. Вишневецкий сплетничает о войсковом коло, а царь за его ложь дает сплетнику все, что тот пожелает. Для войска у него ничего нет, для сплетников – сколько угодно!

Рожинский тотчас сел на коня. Не гром потряс стены дворца – солдатская брань из княжеских, из ясновельможных уст.

Играя желваками, Рожинский подошел к столу, перегнулся, ухватил Адама Вишневецкого за ворот, потянул к себе, словно хотел через стол перетащить.

– Что ты здесь делаешь, лгун? Меняешь на свои сплетни наши заслуги?

Огрел их милость клюкой по одному плечу, по другому, обежал стол, лупил князя по спине, как раба, приговаривая:

– Не исчезнешь из табора, не уберешься, будет с тобой то же, что случилось с паном Меховецким.

Вор, не дожидаясь, пока гетманская клюка обрушится ему на голову, кинулся искать защиты у Марины Юрьевны. Плакал, как ребенок, уткнувшись ей в юбку.

Марине Юрьевне стало жалко этого всегда нарочито гадкого человека.

– Что с вами, ваше величество? – Она погладила блестящие, с паутиной проседи темные волосы государя.

Волосы были жесткие, голова потная, но она не находила в себе обычной гадливости. Она тоже осталась чуть ли не в полном одиночестве среди множества мерзавцев, убийц, среди скотов. Отец на письма не отвечает, ни на серьезные, ни на самые отчаянные, слезные. Брат Станислав стесняется быть в ее свите. Не предали Казановская да монахи-бернардинцы. Выходит, ближе Вора человека нет.

– Ваше величество, кто обидел вас? – спросила взволнованно, искренне. – Откройте мне ваше сердце.

Вор промокнул лицо подолом юбки, поднял на Марину Юрьевну огромные и, может быть, единственный раз за все время правдивые глаза.

– Этот негодяй! Этот Рожинский! Он при мне палкой поколотил Адама Вишневецкого.

– Боже мой!

– Я не могу защитить от тирана даже дорогих мне людей.

Он вдруг упал ей в ноги.

– Гетман выдает меня королю! Я должен спасаться! Прости меня! Прости!

Марина Юрьевна подняла его.

– Ложитесь в постель. У вас совершенно ледяные руки. Я согрею вас.

Она сама раздела его, укрыла, разделась и легла с ним. Ласкала нежно, как любящая сестра.

– Я пожалуюсь пану Сапеге, – говорила, утешая. – Я попробую привлечь к нам того, кто так далеко, но чей авторитет не подлежит сомнению. Я напишу папе римскому.

И она действительно на следующий же день отправила в Рим Авраама Рожнятовского со своим письмом.

«Искренно признаем, – писала Марина Юрьевна наместнику Бога на земле, – все победы, одержанные до сих пор нашими войсками, и все полученные выгоды следует приписать лишь благодати Божьей и молитвам Вашего Святейшества. Поэтому мы горячо молим Ваше Святейшество о даровании нам Вашего благословения. Можем также клятвенно заверить Вас, что все, что Вы потребуете от нас письменно или через своих послов, с готовностью будет нами исполнено, как вообще, ради славы Божией, так и для распространения святой католической веры».

74

Нежданно-негаданно маленький человек Аника попал на службу в дворцовые конюшни. Прежних слуг и конюхов от царя забрали, а кому-то надо за конями ходить, печи топить, еду поставлять. Люди подскарбия Корнюхи были степенны, в грабежах и драках не замешаны. Их и взяли на конюшню.

Прежние конюхи загадили стойла, и вот теперь Аника вывозил навоз.

К нему и подошел королевский шут Кошелев.

– Ты русский человек? – спросил он Анику.

– Русский.

– Это очень хорошо. Поляки хотят взять русских людей в рабство. Государь разгадал их намерения. Теперь важно, чтоб его величество окружали свои, русские люди.

Аника послушал царского шута, да и ладно, от него самого ничего не хотят, ничего не просят, а то, что он русский, это и так видно. Кто же он еще?

Утром 29 декабря, в день четырнадцати тысяч мучеников-младенцев, от Ирода в Вифлееме избиенных, на заднем дворе царского дома появился козел. Козел! Это был козлище, ростом чуть не с корову, производитель, с тяжелой мошонкой, с двумя ядрами напоказ. Белый, желтобородый, с мощными, жутко заостренными рогами. От козла несло козлом за версту. И это не все! Один рог был у него вызолочен и сиял, а переднее левое копыто обуто в железо. Кто загнал козла на царев двор, охрана не видела или не пожелала объявить.

– Кому-то показалось мало, что я заперт в моем доме! – кричал Вор на ротмистра, ведающего охраной. – Меня хотят уничтожить нелепейшим суеверием. Козел – это же символ дьявола! Я отошлю сию улику враждебного ко мне отношения патриарху Филарету. Пусть он совершит над козлом молебен и посрамит моих врагов.

Отвести козла поручили Анике, говорить с патриархом был назначен телохранитель Вора пан Казимирский. Ужасаясь козла, Аника посыпал солью каравай хлеба и всю дорогу угощал. Впрочем, для своей же безопасности он привязал козла к саням.

– Молебен?! Над козлом?! – Филарет почувствовал себя оскорбленным.

Казимирский пытался объяснить положение государя, но его не слушали.

– Куда же нам его девать?! – испугался Аника. – У меня хлеб кончился.

Пан Казимирский в сердцах перерубил саблей веревку, и козел пошел себе гулять по табору, косясь на людей так грозно, что от него шарахались и казаки и дворяне.

После обеда к Анике снова подошел Кошелев и шепнул ему: – Государь просит тебя спасти от поляков одного благородного человека. Засыпь его навозом и вывези из табора – вот и все дело. Государь тебя не забудет, пожалует в дворяне. И вот золотой. Потом еще получишь.

В тайном предприятии участвовали все Аникины друзья. Переплюй с Зипуном-до-Пупа привезли мясо для кухни. Разгружая, заходили в задние сени дворца. В тулупе Переплюя Вор, одетый крестьянином, отогнал лошадь на конюшню, лег ничком в Аникины розвальни, тот забросал его навозом и, молясь Богу, сдерживая играющее в груди сердце, поехал через табор в поле.

Падал снег, небо было свинцовое. И тут опять явился козел. Под хохот встречных трусил за розвальнями. Аника уже из табора выехал, а козел все шел и шел за ним. Не зная, где нужно высадить человека, Аника свернул на поле, подальше от дороги. Показалась подвода, везущая доски. На облучке сидели Казимирский и Кошелев, повернули к Анике.

– Выходите! – сказал Кошелев Вору.

Тот выбрался из-под навоза, Кошелев и Казимирский подняли доски, Вор лег на дно саней. Доски опустили.

– Не хочешь голову потерять, молчи! – сказал Анике Кошелев и дал обещанный золотой.

– Мы рады послужить государю! – поклонился Аника и принялся вилами разгружать воз.

Казимирский и Кошелев сели в свои сани и уехали. Козел, стоявший поодаль, помотал-помотал бородой и побежал за уехавшими.

75

В спальню Марины Юрьевны вбежала Барбара Казановская.

– Пробудитесь, ваше величество! Не пугайтесь!

Гофмейстерина была встрепана, платье на ней перекошено, видимо, вырвалась из рук, за нею ввалилась толпа охранников, которые бесцеремонно обшарили комнату, заглянули под кровать и даже под одеяло.

– Что случилось? – спросила Марина Юрьевна, хотя все понимала.

Охранники, не отвечая, удалились, а Барбара Казановская все трогала себя за щеки и потом смотрела на ладони, ища на них следы пылающего лица.

– Я могу понять, когда признаки неуважения выказывают Лжедмитрию, но вы – царица, венчанная! Ваше величество обязаны заявить протест королевскому послу!

– Здесь не Вавель, дорогая Барбара! Здесь солдатский табор и война. – Марина Юрьевна была совершенно спокойна. – Он бежал?

– Бежал. С ним его шут и пан Казимирский.

Марина Юрьевна откинулась на заведенные за голову руки.

– В ближайшие дни мы узнаем: ушел ли он в никуда, откуда и явился, или он еще поборется за свое и за мое счастье.

На лице Казановской отразились брезгливость и недоумение.

– Драгоценная моя пани Барбара! – Марина Юрьевна выскочила из постели, обняла свою спасительницу, свой оберег. – Для меня обратный путь заказан! Уйдут Рожинский и Сапега, сгинет Вор, отступит Сигизмунд, а я останусь. Я – царица не по имени, не по молве, я помазанница! На мне Дух Святой. Как в антиминсе зашиты частицы святых мощей, так во мне пребывает частица Русского царства. Во веки веков!

Раздались дикие крики, стены и пол задрожали от топота, грохота. В спальню, лопоча по-немецки, вбежали фрейлины.

– Солдаты! Солдаты! Ваше величество, вы не одеты!

– Так оденьте меня. Какие солдаты, что им там надобно?

– Они грабят.

Прежние фрейлины-польки были отпущены Мариной Юрьевной на родину. Иудей Варух доставил ей немок, бедных, но отважных дворянок. Все они были милы, грамотны, но, увы, не родовиты. Казановская презирала их!

Оглядев свое испуганное прекрасное воинство, Марина Юрьевна сказала:

– Без солдат войны не бывает. Вам всем приказываю иметь при себе пистолеты. Для храбрости.

Выдвинула ящик туалетного стола и показала свой пистолет.

– Имея оружие, я спокойна.

Когда Рожинскому доложили о побеге Дмитрия Иоанновича, он ударил клюкой о печь и сломал клюку.

– Мерзавец! Всю игру мою сокрушил. Теперь ничего не остается, как присягнуть королю.

Перед домом гетмана уже гремели выстрелы. Стреляли в воздух, но грозили, что и по гетману пальнут.

– Куда девал царя? Верно ли, что в реку кинул ночью, тайно?

Пришлось предстать пред мятежниками. Волей одного одолеть неистовство множества. Утихомирил. Объяснил: Вор бежал по малодушию, ибо он безымянный проходимец, а не Дмитрий Иоаннович.

Все русские тушинцы сбежались к Филарету.

– Что делать? Из табора нас не выпустят!

Филарет, в черной рясе, румяный, русобородый, сидел на польском стуле с высокой спинкой, поглаживал на груди серебряный крест – подарок самозваного царя.

– Служить Вору было нам всем стыдно и горько, – сказал Филарет. – Служба Шуйскому – ложь, потому вы здесь. Русская земля не обретет покоя, покуда по Божьему промыслу на святой московский престол не воссядет воистину царская кровь.

Филарет осенил крестом хитрых и коварных, смотревших на него с безумной простотой. Им было страшно. Ему тоже было страшно. У него дрожала правая нога, он напрягал мышцы, но дрожь усиливалась. В голове звенела пустота, а от него ждали успокоения. Он один был сильный и честный среди них: лжецов, троекратных изменников, наушников, доносчиков, советников, как проще и вернее сломить народ и Россию. Ряса на Филарете трепетала.

Тогда он встал, повернулся к пастве спиной, лицом – к иконам и, сотворив молитву, сказал:

– Господи, то ли мы делаем? Я, грешный, вижу спасение России в королевиче Владиславе.

Мысль эта носилась в воздухе. Устами Филарета, митрополита и нареченного патриарха, она обретала статус желаемого всею Россией.

Гетман Рожинский настоял, чтобы посол Станислав Стадницкий немедленно отправился к Филарету.

Слушать королевского посла собрались в церкви Рождества Богородицы. Стадницкий поднялся на солею, зажгли свечи и лампады, и посол, глядя на преданно тянущегося взглядом Михаила Глебовича Салтыкова, объявил:

– Король пришел не для погибели русского народа, а для прекращения пролития христианской крови, для сохранения государства и народа русского. Если вы, господа, и ваш народ не пренебрегаете Божией милостью и покровительством его королевского величества, то король Сигизмунд готов снять с вас тиранскую неволю.

Стадницкий не помянул Шуйского – поймут. И замолчал, пораженный столь сильным откликом на свои слова.

По лицу Михаила Глебовича Салтыкова катились слезы, тер глаза его сын Иван. Князь Василий Рубец-Масальский, не раз бегавший туда и обратно, стоял, возведя очи в купол, на голубя, изображающего Святой Дух.

– Я прочитаю вам грамоту короля, – сказал Стадницкий.

Его голос стал зычным, эхо усиливало звук, слова звенели, паузы были значимы и величественны.

– «Так как в Московском государстве идет большая смута и разлитие крови христианской, – читал Стадницкий, – мы, сжалившись, пришли сами своею головой не для большей смуты, не для большего пролития христианской крови в вашем государстве, но для того, чтобы это великое государство успокоилось. Если захотите нашу королевскую ласку с благодарностью принять и быть под нашей рукой, то уверяем вас нашим господарским истинным словом, что веру вашу православную правдивую греческую, все уставы церковные и все обычаи старинные цело и ненарушимо будем держать. Не только оставим при вас старые отчины и пожалованья, но сверх того всякою честью, вольностью и многим жалованьем вас, бояр и дворян, церкви Божии и монастыри одаривать будем».

Стадницкий передал грамоту для удостоверения Филарету, стоявшему неподалеку. Филарет перекрестился, облобызал подпись короля.

К грамоте снизу потянулся Михаил Глебович Салтыков и, уже открыто рыдая, целовал каждую строку, а прежде чем прикоснуться губами к королевскому росчерку, пал на колени.

Радость была всеобщая, но, когда Стадницкий спросил, каков будет ответ королю, духовенство и боярство посуровели и заважничали.

– Чтобы ответить его королевскому величеству по полному чину, нужно собрать Земский собор.

– Но сколько же времени понадобится для такого собрания? – забеспокоился Стадницкий.

– Три дня! – ответил Салтыков.

76

Остановили лошаденку над поймой Оки, над крутизной. Дали, как сам белый свет, – бездна земли, бездна небес. Кошелев глядел удивленно, детски. Казимирский скрестил руки на груди.

Вор хмыкнул:

– Отсюда сбросят – костей не соберешь, – и прищурился на городские башни. – Брали города, имея тысячи солдат, пушки, лестницы. Ни тысяч, ни пушек, даже лопаты нет, а мы тебя возьмем, Калуга, ядреный корень.

Рассмеялся беззаботно, махнул рукой на монастырскую ограду:

– Начнем с тех, кто к Богу ближе, – и воровато глянул за спину: не видно ли на дороге козла с железным копытом.

Появился перед монахами, растрепав волосы, разорвав на груди рубаху.

– Спасайте, православные, царя православного!

Сбежалась братия. Он стоял без шапки, шапкой утирал слезы.

– Король Сигизмунд требовал от меня Смоленск и Северскую землю. Он хочет перекрестить смолян и северских людей в латинство, хочет, чтоб вся Русская земля поклонилась римскому папе. Я погнал прочь от себя королевских послов. За это гетман Рожинский, предатель, приказал убить меня. Но Господь со мной! Он привел меня в вашу обитель.

Вор пал на колени, закатывая глаза на кресты куполов, кричал страшно, роняя с губ то ли слюну, то ли пену.

– Господи! Призываю тебя! Пошли городу Калуге – стать щитом святой православной веры!

Монахи подняли государя с земли, повели к игумену, и тот поклонился ему, уступил свою келью. Вор тотчас попросил перо, чернил, бумаги. Сел писать грамоту к жителям Калуги.

«К вам, калужане, я обращаю слово: отвечайте, хотите ли быть мне верными? Если вы согласны служить мне, я приду к вам и надеюсь с помощью святого Николая, при усердии многих городов, мне присягнувших, отмстить не только Шуйскому, но и коварным полякам. В случае же крайности готов умереть с вами за веру православную. Не дадим не только торжествовать ереси, но не уступим королю ни двора, ни кола, а тем менее города или княжества».

Монахи крестным ходом пошли в Калугу и вернулись со всем ее народом.

Именитые люди поднесли государю хлеб-соль, повели в город, освободив для него дом воеводы Скотницкого, с большим крыльцом, с тремя окнами по одной стороне, с двумя – по другой.

Пришлось отстоять вечерню, но зато дом наполнился верными слугами, среди которых верховодил дворянин Михайла Бутурлин.

– Я жалую тебя боярством, – объявил ему Вор. – Собери сколько возможно воинских людей, которые могли бы защитить меня.

Наконец они остались втроем: царь, шут и Казимирский.

Они сидели за столом и, прихлебывая вино, уминая пироги и потчуясь всем, что даровали радушные калужане, множили списки с письма, которое Вор собирался завтра же отправить в Тушино. Вор сообщал своему верному бесстрашному воинству, что он уехал на охоту, что готов вернуться, если все польские воины присягнут ему на верность, а изменник Рожинский будет за измену предан казни.

77

Марина Юрьевна от гнева прокусила губу. Кровь, как сок вишни, стекала по подбородку, и одна капля упала на письмо, которое ей прислал, будучи от нее в версте, посол Стадницкий – ее родной дядя, которому Вор пожаловал город Белую.

Пан посол именовал Марину сандомирскою воеводянкою – и никакого тебе «величества» или даже «светлости», уговаривал отстать от Вора, положиться на милость Сигизмунда, который за послушание обещал дать ей на кормление Саноцкую землю.

Барбара Казановская, увидев кровь, бросилась искать прижигание, но Марина Юрьевна остановила ее:

– Я желаю сначала дать ответ моему короткопамятливому дядюшке. Пишите, пани Барбара.

И продиктовала:

– «Благодарю за добрые желания и советы. Я надеюсь, что Бог, мститель неправды, охранитель невинности, не дозволит моему врагу, Шуйскому, пользоваться плодами своей измены и злодеяний».

Она вдруг взяла у Барбары перо и приписала: «Ваша милость должны помнить: кого Бог раз осиял блеском царского величия, тот не потеряет этого блеска никогда, так как солнце не потеряет блеска оттого, что его закрывает скоропреходящее облако».

И улыбнулась.

– Теперь врачуй, а я подумаю, что написать королю.

Ранка уже не кровоточила. Барбара всю прижгла ее целительным камнем, отерла кровь с лица.

– Позови ко мне бернардинца.

– Антония?

– Нет, Николу де Мело.

Монах этот был новым человеком в Тушине. Судьба его вызывала почтение. Он повидал на своем веку множество изумительных, почти сказочных стран, много претерпел. Итальянец, он владел языками народов, о коих неведомо было не только в России, но и в Польше и в самом Риме. Де Мело проповедовал слово Божие на островах страны, называемой Филиппинами. Со своим учеником, японцем, он возвращался в Рим через Персию и Россию. В Москве они остановились в доме итальянца Павла Читадини. К своему несчастью, де Мело крестил в католическую веру одного ребенка. Враг итальянцев англичанин донес об этом крещении, Николу де Мело арестовали, отправили на исправление в Соловки, а потом в Борисо-Глебский монастырь, где совершал свои подвиги знаменитый аскет Иринарх. Освободил Николу Сапега, держал при себе и только совсем недавно отпустил в Тушино.

Монах был немолод, но лицо сохранил юношеское.

Марина Юрьевна подошла под благословение, спросила:

– Покойнее ли вам, святой отец, в нашем польском заточении против того, что вы претерпели от русских?

– Я не чаял вернуться когда-либо в мир людей благородных. Что же касается монастырской жизни – русские в вере, в наложении на себя обуз и всяческих запретов не знают никаких пределов. Угодно ли это Богу, не угодно ли, но они такие. Они так живут, так веруют, так постятся, до полного изнурения, они и молятся неистово, отбивая в день многие тысячи поклонов. Я, ваше величество, не судья людям. Я умею смотреть и сочувствовать.

– Что вам открыто в моей судьбе, святой отец? – Марина Юрьевна смотрела на монаха проникновенно, призвав на помощь все свое обаяние. – Ради Святой Девы, не утаите от меня то, что открыто вам, дурно ли это, страшно. Я на пороге полного отчаяния… Впрочем, что же это я сразу о себе? У меня есть чем порадовать вас, святой отец. Верные люди сообщили, что ученик ваш, японец, жив. Он в Москве. Он помнит вас, ждет.

Монах улыбнулся своей почти не плотской улыбкой. Скользнул по лицу свет и словно бы остался висеть в воздухе, ощущаемый, но невидимый.

– Провидец Иринарх однажды сказал мне, когда я тосковал по ученику, что тот жив, что душу его примет апостол Андрей Первозванный через два года.

– Это когда же?

– 30 ноября 1611-го, стало быть…

– Я жду от вас, видимо, почти такого же предвидения, – тихо сказала Марина Юрьевна.

Они беседовали по-русски, но способный де Мело уже прекрасно понимал и польскую речь.

– Увы! Не владею и сотой долей того, что открыто Иринарху, этому удивительному подвижнику. Обвешан пудами железа, он сидит взаперти множество лет, но знает, кажется, больше, чем все суетящиеся в миру.

– Святой отец! – Марина Юрьевна с неистовством во взоре наклонилась и поцеловала крест на груди монаха. – Что мне делать? Покориться королю и вернуться нищенкой на порог отцовского дома? Бежать к супругу, остаться здесь и возмутить воинство против моего тюремщика Рожинского?! Или, быть может, уйти в монастырь?

– Дух вашего величества изнемогает от пут, которые вы на себя наложили своей волей… Я не ведаю, что будет, но предчувствую – вас ожидает вихрь, жизнь среди пламени. Будут всполохи торжества, и тьма будет. Оставайтесь собой, ваше величество. Много ли счастья – прожить не свою жизнь, может, более покойную, долгую. Постылые дни для постылых людей. Вы – иная.

Марина Юрьевна просияла.

– Не оставляйте меня! Я чувствую, как снова потекла по жилам моя остановившаяся кровь. Благодарю вас, святой отец. Молитесь за всех нас и за меня, дочь вашу.

Помня о предсказанном, и сама уже как вихрь, она написала сначала королю, потом отцу. Выходило сумбурно, зато страстно: «Счастье не всегда ходит по одному пути, оно не там кончается, откуда начинается, но устраивается так, как сам Бог, в руке которого зиждется, направит его. Поэтому мы убеждены, что Он будет печься о том, что у нас есть и что мы получили из рук Его, и, вознаграждая наши скорби, пошлет нам утешение. Надеемся, что и его королевское величество будет нам желать того же. Кого Бог осветит, тот будет несомненно и по праву сиять».

Излила всю гордость свою на страницу, даже в росчерках была эта гордость, ничем не колебимая, ни тем, что оставлена всеми, ни тем, что ее судьбу решают люди ничтожные.

Отцу она высказала всю правду: «Если когда-либо мне грозила опасность, так это именно теперь, ибо никто не может указать мне безопасного места для приличного и спокойного жительства и никто не хочет посоветовать мне что-либо для моего блага».

Казимирский, привезший в тушинский лагерь письма Вора, был задержан людьми гетмана. Письма собрали, сожгли. Рожинский устыдил Казимирского и предоставил возможность искупить вину перед поляками: вручил ему письмо к воеводе Калуги пану Скотницкому с приказом схватить Вора и доставить в Тушино.

Казимирский письмо гетмана взял, но показал его сначала своему господину. Вор не стал разбирать, чью сторону примет Скотницкий.

Из Царева-Займища явились верные «Дмитрию Иоанновичу» казаки во главе с князем Григорием Шаховским, который совсем уж было потерялся во всеобщем российском разброде. Вор, уповая на казацкие сабли, взбунтовал Калугу, и Скотницкого забила до смерти толпа. Его товарищ по воеводству окольничий Иван Иванович Годунов, некогда положивший к ногам Вора вторую русскую столицу – Владимир, спрятался в башне, но его предал дворянин Михайла Бутурлин. Годунова затащили на самый верх башни и сбросили. Он расшибся, но был жив. Прибежала жена Арина Никитична, родная сестра Филарета, кинулась поднимать мужа. Ее оттолкнули, ударили, Ивана Ивановича поволокли на Оку, где и кинули в полынью. Он очнулся от беспамятства, всплыл, ухватился за край лодки, но Бутурлин саблей отсек ему руку, и вода унесла, затянула несчастного воеводу под лед.

Город ликовал победу.

– Шуйский предал русских шведам, Рожинский и Филарет – полякам. Если кто хочет из русских остаться русскими – верьте одному мне! – призывал Вор.

И снова города присягали ему: Тула, Козельск, Перемышль…

78

13 января 1610 года из Тушина под Смоленск выехало большое посольство… представлявшее русскую измену и нареченного, а значит, незаконного патриарха Филарета.

В истории России явление заурядное, когда изменник в потомстве остается героем, герои же почитаются ничтожествами. Имен этих так много и столь они знамениты, что называть их надобности нет. Не потому ли русский народ во все времена живет, отгородясь от властей?

Священным единением российское простолюдье обязано не мудрости вождей и уж конечно не любви друг к другу, но ужасным бедам. Только на самом краю брались за ум. Над самою бездной, когда уж половина народа в бездне.

Скопин-Шуйский еще только-только пошевелился в Александровской слободе, а Сапега, бросив все свои запасы, все награбленное, бежал от Троице-Сергиева монастыря в Дмитров. В Москве был царь, Москва приготовлялась к освобождению, и в это самое время была написана в Тушино грамота, какую повезли к иноземному королю.

Вот она, эта грамота:

«Мы, Филарет, патриарх Московский и всея Руси, и архиепископы, и епископы, и весь священный собор, слыша его королевского величества о святой нашей православной вере раденье и о христианском освобождении подвиг, Бога молим… и его королевской милости челом бьем и на преславном Московском государстве его королевское величество и его потомство милостивыми господарями видеть хотим».

Сорок два именитейших изменника отправились на поклон королю, осаждавшему русскую твердыню – Смоленск. Отец и сын Салтыковы, князь Василий Рубец-Масальский, князь Федор Мещерский, князь Юрий Хворостинин, Лев Плещеев, Тимофей Грязной, дьяки Иван Грамотин, Андронов, Чичерин, Апраксин, дворянин Михаил Молчанов, убийца жены и сына Годунова, игравший роль «Дмитрия Иоанновича», покуда не сыскался Вор. Какие все имена! Их потомки станут украшением русской истории, но и предателей среди этих имен – царей и народа – сыщется немалое число.

Филарет желал покинуть Тушино, но гетману Рожинскому он был нужен в таборе. Русские, видя, что их головами торгуют, что они оставлены воеводами, желали перейти на сторону Шуйского. Край русских небес молитвами Сергия Радонежского уж посветлел.

Филарету надлежало удерживать возле себя всех легких на подъем любителей кормушки посытнее…

79

В стены ломилась пурга. Днем было темно от поднятого в воздух снега.

Марина Юрьевна слушала лютню. Фрейлина Магда играла что-то печальное, древнее. Остальные фрейлины занимались рукоделием. Сначала они переговаривались, приметив, как глубоко ушла в себя царица, замолчали, бесшумно и незаметно покидая комнату.

Марина Юрьевна чувствовала это их движение, но ей ничто не мешало. Она силилась воскресить в воображении день венчания на царство. И не могла. Тогда она заставила себя ощутить царский венец на голове.

О! Это было испытание. Венец весил два пуда. У нее чуть шея не вывихнулась от тяжести. Она все помнила, все!.. Но не чувствовала.

Музыка оборвалась. Марина Юрьевна, будто проснувшись, повернулась к Магде.

– Ваше величество, – сказала та почти шепотом, – к вам с письмом человек… От его величества.

– Зовите.

Вор прислал одного из Плещеевых, по прозвищу Глазун. Глазун, войдя, повалился царице в ноги. Поднявшись, сообщил радостное:

– У великого государя казаков ныне тысяч с десять. Я привез грамоты его величества к войску и уже пустил их. Всем, кто пойдет в Калугу, обещано на коня по тридцать злотых.

– Давайте мне скорее письмо!

– Письма нету, – потряс кудлатой головой Глазун.

– Государь для меня что-либо передавал?

– Передавал кланяться. – Плещеев снова поспешно брякнулся на колени, трижды звонко ударил лбом об пол. – Троекратно!

– И это все?

– Еще велено словами сказать. Государь велит тебе, царица, сходить к боярину Заруцкому, чтоб он со всеми донскими казаками скакал в Калугу.

Марина Юрьевна позвонила в колокольчик. Явилась Казановская.

– Этого человека накормите, дайте ему еды в дорогу. Проводите, когда он скажет.

Метель улеглась, и Тушино снова кипело. Королевские обещания туманны, приправлены укоризнами, а Дмитрий Иоаннович – жив-здоров, обещает хорошее жалованье и не когда Московское царство снимет шапку перед королем, но тотчас по приходе в Калугу.

Опять собралось коло, решили послать в Калугу надежного человека, чтоб твердо договорился о жалованье. Тут вдруг явились перед польским воинством касимовский хан Ураз-Махмет и Урак-мурза, он же Петр Урусов.

Хан говорил, Петр Урусов переводил речь на польский язык.

– Удивляюсь вам, людям столь учтивым! – укорял хан рыцарство. – Вы больше благоволите к тому, о происхождении и о появлении которого ничего не знаете, нежели к королю Сигизмунду, своему государю. Недавно у меня был посол персидского шаха Аббаса. Он спросил, какой царь в Московском царстве правильный, куда ехать – к Шуйскому в Москву, к Дмитрию – в Калугу, к Сигизмунду – под Смоленск. «Езжай к величайшему из государей! – ответил ему я, хан касимовский. – Я тоже отправляюсь к его величеству с поклоном, с нижайшей просьбой – принять меня на его королевскую службу». Да, я восхищен царственным благородством Сигизмунда. А чтобы король знал, как я ему предан и как я его почитаю, вот моя казна.

Несколько татар вынесли и поставили к ногам своего повелителя сундук.

– Здесь триста тысяч. – Хан поднял руки и засмеялся. – Раздайте эти деньги тем, кто верен его королевскому величеству, кто пойдет под его хоругви, как он этого желает!

Жест Ураз-Махмета был щедр и широк, но посланец от войска в Калугу все-таки поехал.

28 января 1610 года посольство воровского боярина Михаила Глебовича Салтыкова и прочих сорока двух изменников при двухстах одиннадцати слугах было торжественно встречено за пять верст от королевского табора сенаторами Речи Посполитой Яковом Потоцким и Львом Сапегой.

– Ребята, нас тут приняли за больших господ! – играя глазами, радовался Михаил Глебович.

Аудиенция у короля посольству была назначена по самому высокому чину, на третий день по прибытии, 31 января.

Разместили посольство удобно, дали корм людям и лошадям. Приходили сенаторы, угощали легкими непринужденными беседами. Например, о красоте соколов. Потоцкий стал восхвалять непревзойденных в величии и скорости лета персидских птиц.

– А знаешь, откуда они, лучшие-то, в Персии? – спросил с нарочитой простотою Михаил Глебович.

– Откуда же?

– С реки Пинеги. С Вадовой горы, с Пинежского волока. Есть там деревеньки Брынцыно, Будрино, Чакольцы. Под Холмогорами у нас исстари живут сокольи помытчики. С Пинежского волока кречеты по всему Божьему миру расходятся. Оттого и белы, что зима на Севере долгая, оттого и глазом остры, что ночная тьма длиной в полгода.

Умные поляки по пустякам с русскими не спорили, уступали. Русские – за малое свое на дыбы встают, как медведи свирепые, зато в большом покладисты.

Все праздные для посольства дни польские пушки палили по русскому городу, по гордому Смоленску. Смоленск не отвечал на собачье это тявканье, но перед самой аудиенцией среди ночи разразился огнедышащей грозой, потрясая небо, землю, попадая ядрами в окопы. Встряску пережили и поспешили о ней забыть.

Прием у короля подавил русских послов грандиозной величественностью. Багровоогненные бархатные драпировки спускались, кажется, с самого неба. Они закрывали, однако, не всю стену, и там, где было не закрыто, клубилась тьма, чудились необозримости самого мироздания. Король восседал на троне, возле трона стояли сенаторы, далее по обе стороны маршалы, генералы, воеводы, атаманы, преславное польское рыцарство.

«Господи, не дай сплоховать!» – взмолился Михаил Глебович Салтыков и, чуть выступив из собольего, шубного своего посольства, пал на колени, стукнул лбом в пол и, поднявшись, завел долгую речь, лаская королю слух маслено-маслеными восхвалениями и столь же бурно понося свое собственное и всерусское ничтожество. Он был седовлас, величав, он поводил одною рукой, как бы выстилая перед королем Русскую землю, он сокрушенно вздыхал и даже взрыдывал, умоляя спасти погибший русский народ от окончательного самоистребления.

– Покорности нас учить не надобно! – через силу вскрикивал Михаил Глебович, совсем потеряв голос. – Русские рождены с покорством в уме и сердце…

Он смолк в полном изнеможении, упал на колени, пополз к престолу, приподнялся и поцеловал королю руку.

Следующим говорил Иван Салтыков, не от себя, от имени Филарета:

– Владыка, заступник земли Русской, благодарит тебя, преславный, светом сияющий, мышца Господа Бога и король над королями, за желание твое вернуть мир несчастному народу погибшего Московского царства.

Третьим витийствовал князь Рубец-Масальский:

– Россия подобна кораблю, сокрушаемому бурей. Король Речи Посполитой – ты само Провидение. Спаси и помилуй, если тебе дороги христианские души. Отвернешься – все мы уйдем на дно, в саму преисподнюю. О Сигизмунд – будь нашим Провидением!

И вскрикивал, как в беспамятстве:

– Провидением! Провидением!

Наконец была выслушана ясная, продуманная в каждом слове речь дьяка Ивана Тарасьевича Грамотина. Этот перебрал всех государей от Рюрика до Федора Иоанновича, восславил их деяния и предложил продолжить прервавшуюся цепь великого в России милостью величайшего из государей короля Сигизмунда.

– Дай на Русское царство сына своего королевича Владислава!

Король слегка вздрогнул. Ему докладывали о желании русских просить на царство Владислава, но высказанное публично – оно задело самолюбие короля.

Михаил Глебыч Салтыков, пока говорили его товарищи, забыл о своей речи и, вглядываясь в вельможное величие толпы вокруг короля, нашел в ней бритолицых бискупов и ксендзов и ни единого православного священника.

Тут он спохватился и открыто высказал свое опасение:

– Великий государь, да будет нам порукой твоя мудрость и твое благородство: оставь нам наше православие, ибо мы рождены православными. Иной веры русские люди не примут. Коли в том твое слово будет твердо, мы всем народом поднесем венец Мономаха королевичу Владиславу. Как со смертию Федора Иоанновича извелось державное племя князя Рюрика, мы всегда желали иметь единого с Польшей венценосца. Мы смело убеждаем твое величество дать нам сына в цари. Россия встретит его с вожделенной радостью, все города и крепости отворят ворота перед ним, патриарх и духовенство благословят его усердно. Умоляю, не медли! Иди, великий государь, сам к Москве, подкрепи наше войско, которому угрожают превосходящие силы Шуйского и шведов. Мы пойдем впереди! Мы укажем пути и средства, как взять столицу. Мы сами схватим и истребим Шуйского, давно уже обреченного на гибель. Тогда и Смоленск, осаждаемый с таким тягостным усилием, все государство последует нашему примеру.

Русские оказались говорливы. Красноговорливы.

Отвечал послам литовский канцлер Лев Сапега. Это была самая короткая речь за аудиенцию.

– Его величество король Сигизмунд благодарен за оказанные ему честь и доверие. Король принимает на себя тяжковеликое, но радостное бремя быть покровителем Российской державы и российского православия. Его величество уже сегодня назначит сенаторов для переговоров по множеству важных и неотложных дел.

Послы и комиссары сговорились быстро. Уже 4 февраля было подписано соглашение, состоящее из восемнадцати статей.

Вот самые знаменитые из них.

Владислав должен венчаться на царство в Москве, по древнему обычаю, от патриарха всея Руси, но только при совершенном спокойствии в государстве.

Святая православная вера греческого закона остается неприкосновенной. Вера есть Божий дар, отводить от нее силой или притеснять за нее – не годится. Людям римской веры в православные храмы приходить со страхом, в шапках не стоять, псов с собою не приводить, во время службы не сидеть. Для поляков в Москве построить костел. Жидам въезд в Московское царство запретить. Королю и его сыну почитать гробы и тела святых, чтить православное духовенство наравне с католическим.

Для науки вольно каждому из народа московского ездить в другие христианские государства, кроме басурманских поганых.

Польским и литовским панам не давать правительственных мест в Московском государстве. Тех, кто будет при Владиславе, награждать денежным жалованьем, поместьями и отчинами. В пограничных крепостях польское войско остается до совершенного успокоения государства.

Крестьянские переходы запрещаются. Холопам вольностей не давать.

Марину, сандомирского воеводы дочь, а Отрепьева бывшую жену, которая ныне с другим самозванцем по российским городам ходит, поймать, отослать в Польшу.

В конце переговоров Сигизмунд потребовал от послов присяги, и они ему присягнули:

«Пока Бог нам даст государя Владислава на Московское государство, буду служить и прямить и добра хотеть его государеву отцу, нынешнему наияснейшему королю польскому и великому князю литовскому Жигимонту Ивановичу».

80

Король, ничего пока не добившийся своей военной силой, притягивал к себе многие взоры, в которых была надежда. Поддалась этому чувству, витавшему в русском воздухе, и Марина Юрьевна. Она своей рукой написала Сигизмунду очень искреннее, смелое письмо:

«Уж если кем счастье своевольно играло, так это мною, ибо оно возвысило меня из шляхетского сословия на высоту Московского царства, с которого столкнуло в ужасную тюрьму, а оттуда вывело на мнимую свободу… Все отняла у меня судьба: остались только справедливость и право на московский престол, обеспеченное коронацией, утвержденное признанием за мною титула московской царицы, укрепленное двойной присягой всех сословий Московского государства. Я уверена, что Ваше величество, по мудрости своей, щедро вознаградите и меня, и мое семейство, которое достигало этой цели с потерею прав и большими издержками, а это неминуемо будет важною причиною к возвращению мне моего государства в союзе с Вашим королевским величеством».

Имея при себе Казановскую, немок-фрейлин, двух монахов да остатки своего придворного штата, Марина Юрьевна делала вид, что она ровня королю, что ему есть смысл поискать у нее союза. Король только поморщился, прочитав послание. Игральная карта Марины лежала в колоде среди отыгранных, среди битых карт.

Так королю казалось. И многим другим тоже.

Марина Юрьевна явилась к Заруцкому, одетая в мужскую шубу, чтоб не быть узнанной шпионами Рожинского. Заруцкому привезли в подарок три медвежьи шкуры, с башками, с лапами.

– Выбирайте! – предложил он, не поминая ее титула, как ровне.

– Я пришла, Иван Мартынович, по делу.

– Какое у вас может быть дело? Все дела у короля да у гетмана.

– Нашлось и у меня одно.

Заруцкий, усмехнувшись, взял со стола грамоту Вора.

– Это, что ли? – Подошел к печке, бросил грамоту в огонь. – Принимайте шкуру, ваша милость, или, если вам больше нравится, ваше величество! Какие зверюги! Страсть Божья!

Марина Юрьевна повернулась и вышла. Она приехала домой и с порога приказала фрейлинам:

– Переоденьте меня! Во все лучшее! Распустите мне волосы. Шапки не надо.

Царица явилась вдруг в ставку ротмистра Борзецкого, отпущенного из плена Иваном Ивановичем Шуйским-Пуговкой.

– Рыцари! Воинство! – звала по-мальчишески, ломающимся высоким голосом, словно осталась одна среди леса. Шла от солдата к солдату, ища глаза, говорила с болью, дрожа то ли от сильнейшего волнения, то ли от холода.

– Пожалуйста! Я прошу вас! Не покидайте царя Дмитрия. Не лишайте себя за тяжкие ваши труды заслуженной награды. Что вам даст король? За какую службу? Вы не королю служили – царю. Не Польше, но России. Дмитрий Иоаннович – вечный ваш должник. Сигизмунд вас боится и ненавидит, царь Дмитрий вас любит.

Юный Борзецкий, застигнутый врасплох беззащитной красотой царицы, ее гордым отчаянием, последовал за нею, поклявшись в душе, что он умрет, но не позволит никому, хоть самому гетману, оскорбить эту великую женщину.

Марина Юрьевна перешла в ставку головорезов русского дворянина Постника Ягодкина. Прижимая к груди посиневшие на морозе руки, говорила по-русски, обращаясь к удивившемуся предводителю:

– Господин Постник Ягодкин! Служи супругу моему, твоему царю! Служи верой и правдой! День царского торжества будет торжеством твоей правды. Король посулит, да не даст. Польские короли бедны, как крысы. Каких денег вы ждете от него?! Не оставляйте, не оставляйте Дмитрия! Каждому воину кланяюсь. Всякую руку целую, взявшую меч ради Дмитрия.

Она шла дальше, дальше, увлекая за собой вооруженную толпу добровольных телохранителей.

– Пан Млоцкий! Извольте дать мне говорить с вашими солдатами, с моими солдатами! – Глаза Марины Юрьевны сияли сумасшедшей отвагой. – Воины! Не оставьте меня одну перед изменой, перед коварством!

По ее лицу бежали слезы. Она всхлипывала, в ее голосе не было надежды, одна только просьба.

– Идите к тому, кому служили! Кто позвал вас! Кто прошел с вами весь путь! С кем породнила вас пролитая кровь!

Она металась по табору, она хватала встречных солдат за руки, завораживала быстрыми, как в горячке, словами:

– Верь Дмитрию! Иди к нему! Торопись.

Когда при звездах Марина Юрьевна воротилась ко дворцу, силы оставили ее. Она бы рухнула, но ее подхватил Борзецкий и на руках внес в дом.

81

Наутро стало известно: князь Дмитрий Мастрюкович Черкасский с тремя сотнями русских воинов отправился в Калугу.

Две сотни поляков, бывшие с Мариной Юрьевной в Ярославле, явились к донским казакам и стали подговаривать идти к Вору.

– Не слушайте их! – урезонил легких на подъем донцов атаман Заруцкий. – Рожинский живыми из Тушина нас не выпустит.

– Если гетман пошлет на вас гусар, ударим ему в спину, – обещали поляки.

– С царем было сытно и покойно, от гетмана одни угрозы, – решили казаки и засобирались в поход.

Заруцкий в суматохе незаметно покинул стан, прибежал к Рожинскому, предал казаков.

Рожинский послал Млоцкого записать казачьи сотни в королевскую службу.

– Нужен нам твой король, как банный лист на заднице! – отмахнулись казаки от Млоцкого.

Переметные сумки у них были наготове, сели на коней, развернули знамена и отправились в Калугу. С казаками уходили татары Петра Урусова, два русских полка князей Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и Федора Михайловича Засекина.

Опережая общий казачий исход, приватно и спешно улизнули из Тушина бояре Вора: князь Алексей Сицкий, Андрей Нагой…

И снова пролилась река крови. Из-за предательства Заруцкого Рожинский успел устроить засаду. Гусар своих гетман вел на казаков сам. Донцы не успели развернуть боевые порядки, и поляки рубили их саблями, кололи пиками, убивали из ружей… Предали донцов и те поляки, что подбили их поскорее покинуть табор, не ударили в спину гетмана.

Князь Трубецкой, воин славный, уничтожил вставшие на его пути две польские хоругви и с полком Засекина ушел в Калугу…

Полторы тысячи казацких голов остались в поле. Многие утекли, куда конь унес. Большинство побросало оружие, покорилось.

– Рожинский зарежет меня, как курицу!

Фрейлины-немки смотрели на царицу с ужасом, но она, произнося это, кушала печеного налима и вкусно хрустела соленым груздем.

– Рожинский зарежет меня, как курицу, – говорила она дрожа, оставшись наедине с Казановской. – Спаси меня еще раз. Приготовь три лошади, купи конюхов. Пусть они проводят меня из табора.

– Вам надо изменить костюм.

– Барбара, достань мне одежду у тех же конюхов.

Вечерело, когда явился к Марине Юрьевне, с болью в глазах, но румяными розами по щекам, юный Борзецкий. – Государыня, помилуйте за гнусную весть, которую я обязан вам сообщить. На вашу честь собираются посягнуть люди в Тушине всесильные.

– Уж не гетман ли?

– Гетман, ваше величество. Совершенно пьяный, он грозится выдать вас замуж за своего слугу… У Рожинского вас оспаривает Заруцкий.

– Благодарю вас, мой рыцарь. Моя честь, моя жизнь ныне полностью зависят от самоуправства гетмана. Я ему живая не дамся.

– Ваше величество! Вам надо бежать.

Марина Юрьевна изобразила удивление, призадумалась, внимательным взглядом окинула фигуру Борзецкого.

– Я готов жизнь положить за ваше величество.

– Мы с вами одного роста, – сощурила глаза Марина Юрьевна. – Пан Борзецкий, подарите мне вашу одежду.

Борзецкий изумился, забормотал в большом смущении:

– Я готов… Но мои сапоги… они не по ноге вашему величеству.

– Это верно! Гусару без сапог нельзя. – И махнула ручкой. – Сапоги сыщет Казановская.

– Я готов, только у меня с собой ничего нет.

– Вам найдут одежду, – успокоила Марина Юрьевна.

– Пустяки! Я завернусь в шубу! Когда вам угодно, чтобы я…

– Тотчас, мой рыцарь. Боюсь, у меня мало времени… Магда! – приказала она фрейлине. – Вы поедете со мной. Оставайтесь в женском платье. Скажите моему коморнику Георгу Гребсбергу, чтобы и он был готов. И пусть он придет ко мне. Выезжаем через полчаса. А теперь, пожалуйста, оставьте меня.

Она села к столу, размашисто начертала на листе бумаги:

«Без родителей, без друзей, без подданных и без защиты, одна со своей горестью, поручивши себя Богу, должна я поневоле ехать к моему мужу. Мне остается спасать себя, избывая последней беды и поругания. Меня держат как пленницу. В упоении шумных пиров клеветники гнусные равняют меня с бесчестными женщинами. Сохрани боже, чтобы кто-нибудь дерзнул мною торговать и выдать человеку, которому ни я, ни Московское царство не подвластны! Гонимая отовсюду, свидетельствуюсь Всевышним, что не перестану блюсти своей чести и славы. Бывши раз московской царицей, властительницею народов, уже никогда не соглашусь возвратиться в звание польской шляхтянки. Поручаю честь свою и охранение храброму рыцарству польскому. Надеюсь, войско не забудет присяги и наград, ему обещанных. Удаляюсь».

Бесшумно вошел красавец Георг Гребсберг.

– Выйдя от табора, – сказала ему царица, – мы должны свернуть с Калужской дороги на Дмитровскую.

– Мы не в Калугу?

– Мы к Сапеге. Он присылал ко мне человека. Я согласилась переехать в его войско. Потеряв Рожинского, я хочу приобрести Сапегу.

Фрейлины принесли еще теплую, с пылкого Борзецкого, одежду. Путаясь и скандаля меж собой, принялись одевать царицу.

– Успокойтесь, – сказала им Марина Юрьевна. – Мое пребывание здесь для вас более опасно, нежели исчезновение… Как все утихнет, приедете в Калугу.

– Государыня, – сказала жалобно Казановская, – мороз на улице ужасный! Даже стены поседели и трещат. Куда на ночь глядя…

– Мороз – мой друг. Он не позволит погоне гнаться за мною слишком долго. Если все готовы – в путь! Храни нас Святая Дева, и да будет тьма ночи черной, а дорога светлой!

На царицу надели лук и туло, перед фрейлинами стоял гусар, готовый хоть сейчас в бой.

– Ах! – сказала Казановская. – Какими восторженными глазками смотрят на вас девушки-фрейлины. Они влюблены в вас, гусар.

Засмеялись, и страха убыло.

82

Звезды полыхали, как солнца, но от них не было света. Сияние и тьма. Леса стояли белесыми призраками. Ни единого живого огонька.

– О Россия! Медвежья страна! – Марина Юрьевна, чувствуя, как немеет лицо, с головой нырнула в просторную шубу, в тепло: лошадь дорогу видит в темноте лучше.

– Царица! Царица! – услышала она встревоженный голос.

Перед ней на совершенно седой от мороза степняцкой мохнатой коняшке сидел крошечный, как мальчик, казак – это был Аника.

– Почему остановились? – спросила Марина Юрьевна.

– Эвон! Три дороги…

– Вы что же, не знаете, в какой стороне Калуга?

– Не ведаем, царица! Где Москва – ведаем, а Калуга – бог ее знает. Туды бы надо, а твой коморник говорит – туды, совсем в другую сторону кажет.

– Гребсберг! Укажите казакам дорогу.

– Ваше величество, ночь, темень. Сбиться немудрено.

– Езжайте куда угодно, только не в Тушино! – Марина Юрьевна погрузилась в шубу, кони фыркали – мороз перехватывал им дыхание.

Тронулись.

На рассвете их остановил польский разъезд.

– Кто? Куда? В Калугу? Но это Дмитров!

У Марины Юрьевны зуб на зуб не попадал.

– Могли бы в лапы Скопина-Шуйского угодить, – серьезно сказал поручик.

– Проводите нас в любую деревню. Нам нужно согреться.

– Вас обогреет его милость пан Сапега. Нам велено всех беглецов доставлять в войско. Оно у нас сильно поредело.

Сапега приветствовал долгожданную гостью стихами древнего поэта, сочиненными на бюст Александра Македонского:

Полный отважности взор Александра и весь его облик

Вылил из меди Лисипп. Словно живет эта медь!

Кажется, глядя на Зевса, ему говорит изваянье:

«Землю беру я себе, ты же Олимпом владей».

– Все мое владение, ваша милость, – одна честь. На мне даже одежда чужая.

– Гусарская одежда вам к лицу, ваше величество. Отдыхайте с дороги. К сожалению, нам пришлось покинуть обжитой лагерь под монастырем. Жизнь ведем простую. Одно хорошо: в русских избах в любую стужу тепло. Морозы стоят свирепые. – Откланялся. – Прошу прощения, ваше величество, должен вас оставить.

И сделал рукою жест, призывая слушать.

– Стреляют?

– Вас Бог хранил, государыня. Лазутчики Скопина появились под стенами города тотчас после вашего прибытия. Я столько раз учил русских, пойду преподам еще один урок.

Марина Юрьевна, хоть и провела всю ночь в седле, не пожелала спать, пожелала осмотреть укрепления Дмитрова. Город был воином. В самом центре земляной вал, Успенский собор похож на крепость. Другая крепость – Борисо-Глебский монастырь. Царица взяла в монастыре в провожатые знающего старца.

– Дмитрову крепко всегда доставалось, – поведал монах. – Сколько бы врага ни подходило, хоть тьмы, всегда бились и всегда сил не хватало. Разоряли Дмитров поганые Батый, Дюденем, Кавдыгай, Тохтамыш, Едигей, литовец Ольгерд.

Марина Юрьевна прошла по стене. Строение было ветхое. Всей огневой мощи – с полдюжины позеленелых от времени затинных пищалей. Под самым городом, в посаде, обнесенном стеной, табором стояли казаки. Она тотчас поехала к ним.

– Я здесь потому, что желаю объединить все наши силы, позвать вас с собой в Калугу, где сытно, где вы получите от государя жалованье. Готовы ли вы служить мне, московской царице?

– Готовы! – охотно согласились казаки. – Мы потому сидим в Дмитрове, что припасов нет. Большая часть войска за припасами ушла, за Волгу.

– Сколько вас? – спросила царица.

– Три сотни и полсотня.

– Я с вами, и, значит, вас уже тысяча! – весело сказала казакам Марина Юрьевна.

А между тем эхо разносило близкую пальбу пушек и ружей. Царица подъезжала к городу, когда увидала скачущих и бегущих.

– Они не вязнут в снегу! Они на лыжах! У них пушки на лыжах! – жаловались солдаты царице.

– Вы – Речь Посполитая! Вы – храбрецы, каких нет больше в целом свете! – Она поскакала в поле, к громам битвы, и воины пошли за ней, строясь на ходу в боевые порядки.

Однако и сам пан Сапега уже спешил укрыться в городе, оставив воеводе Куракину знамена и пушки.

– Нам надо продержаться до возвращения из-за Волги отрядов, – сказал он Марине Юрьевне. – Для серьезной осады у русских нет лестниц, еду они тоже принесли на себе. Значит, надолго их не хватит.

83

Тушино взорвалось, как петарда.

– Гетман царя довел до бегства, теперь царицу! Не пора ли ему спасать свою дырявую голову?

Стихийное коло собралось возле ставки Рожинского. Его люди пришли с одними саблями и увидели перед собой войско, готовое не столько к речам, сколько к бою. Говорили коротко и зло:

– Гетман думает, что для войны достаточно одной грубости, а победа жалует умных. Долой гетмана!

– Есть ли гетман, нет ли гетмана – он был и есть пустое место. Надо решать, к кому идти: к королю, к Вору или к Шуйскому.

– К королю! – закричали сторонники Рожинского.

Противники тотчас возразили.

– У короля просили двадцать миллионов, съехали на два: и тех не получили. Король погубил все наше дело. Король нам враг.

– Идемте к Шуйскому! Он изменников награждает щедро.

– Зачем мы теперь Шуйскому?! Князь Скопин освободил Троице-Сергиев монастырь, скоро он придет сюда, и мы побежим, как бежал от него пан Сапега.

– Скопин, я знаю это точно, в ссоре с Шуйским. Скопин не торопится освободить царя и Москву, – начал говорить Рожинский, но пылкий Борзецкий выстрелил в землю перед ним.

– Молчи, ничтожество!

– Идемте за Волгу! – предложил Млоцкий. – За Волгой земли войной не тронуты. Мы откроем бок королевскому войску. Русские побьют короля, прогонят, а сами снова обессилеют. Тогда мы явимся и возьмем свое.

– Все это бредни! У нас одна дорога – в Калугу.

– Лучше всего вернуться на родину, – предложил старый Будзило.

– Мы уйдем и оставим королю нашу вызревшую яблоню, чтоб он ее отряс? Потом нам придется наниматься к нему, и за старое он уж ни гроша тогда не заплатит.

– Успокойтесь! Возвратитесь в свои станы! Я напишу королю последнее письмо, – еще раз начал Рожинский.

Его заглушили пальбой. Пули взрывали землю у самых ног гетмана. Джуры, успевшие принести ружья, дали залп в воздух.

Коло распалось.

– В Калугу! Кто добр, за нами! – Несколько полков двинулось по Калужской дороге.

Их настигли Зборовский и Млоцкий. Уговорили подождать королевского окончательного письма.

В Дмитрове тоже была распря. Марина Юрьевна схлестнулась с Сапегой. Русские пушками, отнятыми у поляков, проломили ворота, обвалили взрывом часть стены. Марина Юрьевна видела, с каким безразличием воины Сапеги, словно работая на кого-то, укрепляли вал. Она выбежала из дому и накричала на солдат:

– Негодяи! Как вы работаете? Я, женщина, не потеряла духа, а по вашим лицам видно, что вы все уже одной ногой на том свете!

Коморнику Гебсбергу она сказала:

– Как только русские отойдут от города, нам надо бежать. Я думала, у Сапеги войско, а у него шайка разбойников. Поезжай к казакам, предупреди их о моем решении.

Русские лыжники отошли от города 20 февраля ночью. Марина Юрьевна, узнав об этом, снова вырядилась в мужскую одежду. Пан Сапега застал ее в красном бархатном кафтане, в сапогах со шпорами, с саблей на боку, с двумя пистолетами за поясом.

– Вы, кажется, собираетесь в дорогу? – спросил он вкрадчиво.

– Не ждать же мне, когда русские придут снова, чтобы добить быдло, которое вы почитаете войском.

– Мои воины стали быдлом после шестнадцати месяцев непрестанных боев под стенами монастыря. – Лицо у Сапеги было темным, глядел из-под бровей. – Вы откровенны со мной, буду и я откровенен с вами. Вы, конечно, собираетесь в Калугу.

– В Калугу, ваша милость. Кроме Калуги мне некуда податься.

– Не безопаснее ли воротиться в Польшу к отцу и к матери? Я сам готов проводить вас, вплоть до королевского стана.

– До королевского стана? Вы желаете продать меня королю? Сколько его величество обещал вам за мою голову?

– Оставьте ваши подозрения. Я пекусь об одном: чтобы вы не попали в руки Скопина или Делагарди.

– Шубу! – приказала Марина Юрьевна фрейлине Магде.

Шубу подали.

– Пан Сапега! Я царица всея Руси. Лучше исчезну здесь в белых просторах, чем возвращусь под надзор моего батюшки, в курятник польский.

– Вы – царица, а я командующий войском. Я никуда не пущу вас. Ради вашей безопасности.

– Я не позволила торговать мной Рожинскому, не позволю этого и вам. – Марина Юрьевна сделала шаг, но Сапега не отступил.

Они стояли лицо в лицо.

– Если вы меня не пустите, я вступлю с вами в битву. У меня триста пятьдесят казаков.

Сапега вдруг улыбнулся, сделал несколько шагов назад и в сторону.

– Вы напрасно думаете обо мне плохо… Я предупредил вас об опасностях, вы не вняли моим убеждениям. Воля ваша. Казаки казаками, я дам вам роту немцев. Они надежнее.

Выехала из Дмитрова Марина Юрьевна в санях, укутанная тулупами. Сопровождали ее немцы и казаки атамана Каменца.

Остановились под утро в каком-то селе. Дали отдых лошадям, сами выспались.

Началась оттепель. Марина Юрьевна пересела на коня. Ледяной корочкой сверкали насты. Настроение было легкое, почти счастливое.

«Царица в седле, – насмешничала она над собой. – Дворцовая жизнь с ее глупейшим этикетом никуда не уйдет. Потомки будут передавать из уст в уста: царица, сражаясь за свое царство, проводила дни и ночи в седле! Как простой воин!»

Догнали какой-то обоз. Ни выстрелов, ни грабежа… Ждали, когда она подъедет.

– Пан Станислав! Брат! Боже мой, Казановская! Вы все здесь!

Оказалось, пан Станислав с фрейлинами был отпущен Рожинским из Тушина и направлялся под Смоленск.

– Зачем тебе ехать к королю? Ставка Дмитрия в Калуге.

– Я шляхтич, сестра! Я должен служить моему Отечеству.

– Как знаешь, брат. – Они ехали конь о конь, молчали. – Неужели я обречена судьбой быть одна?

Станислав ответил глухо, не поднимая глаз:

– Я воин, Марина. То, что происходило все эти годы, – не война. Это разграбление страны, в которой ты царица. Но для кого царица? Если бы для народа…

– Хочешь сказать – царица разбойников?

Станислав вспыхнул, поднял на мгновение ресницы.

– Марина, но ведь это так и есть. Господи! Твой муж… Ты даже от меня утаила, что венчалась с ним.

– Я царица, брат. Я желаю владеть моим царством. Видно, судьба царей – быть одинокими… Езжай, служи шведу Сигизмунду. Может быть, до полковника дослужишься.

Когда дороги их разошлись, она дала брату полсотни казаков и пересела к Казановской в сани – поплакать, спрятавшись в тулупе.

Подходя к Калуге, объявили:

– Никому не говорить, что приехала царица. Сделаем царю удовольствие.

Марина Юрьевна назвалась коморником государыни. Так и просила доложить его царскому величеству.

Вор пировал с татарами, с братьями Урак-мурзой и Зорбек-мурзой. Был тут и шут Кошелев.

Хвалы друг другу были уже произнесены, все домашние сплетни рассказаны, осмеяны. Вора потянуло к рассуждению о материях высших.

– Можешь ли ты, мудрейший Урак-мурза, – а может, тебе приятней называться князем Урусовым? – можешь ли ты кратко и ясно сказать о существе твоей религии? – Суть ислама – Коран. Это большая книга, заключающая в себе всю жизнь человека и жизнь всех времен. Книга мудрых и книга каждого. – Урак-мурза обеими руками коснулся бороды. – Для меня учение Мухаммеда заключено в стихах Корана, которые и тебе понятны. В суре «Мухаммед» пророк сказал: «О вы, которые уверовали! Повинуйтесь Аллаху, и повинуйтесь посланнику, и не делайте пустыми своих деяний!» Разве этого недостаточно, чтобы прожить свою жизнь, думая об Аллахе?

– Прочитай мне, Урак-мурза, одну суру целиком.

– В Коране есть суры очень длинные – «Короны», «Скот», «Преграды», но есть суры в несколько строк. Я прочитаю тебе суру «Очищение»: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Скажи: „Он – Аллах – един. Аллах вечный; не родил и не был рожден, и не был Ему равным ни один!“

– Мне нравится ислам! – воскликнул Вор. – Ради исполнения чаяний моих я готов уверовать в Мухаммеда.

Тут доложили о коморнике.

– Пусть войдет, – разрешил государь. Он ожидал увидеть Георга Гребсберга, но в комнату почти вбежал совсем юный пан, в пылающем огнем кафтане.

– Ваше величество, царица всея Руси посылает вам привет и поклон!

– Благодарю тебя за весть, но где она теперь и кто ты? Я тебя никогда не видел среди слуг ее величества.

Что-то очень знакомое было в лице юного пана, ревность кольнула в сердце: каких все красавчиков подбирает в свой штат ее величество!

И узнал наконец, и рассмеялся, как мальчишка, без обычных нарочитых гадостей своих.

– Марина!

Выбежал из-за стола, поднял царицу на руки, расцеловал. Поставил. Обошел.

– Ай да пан! Ай да молодец!

Взявши за ручку, повел к столу, посадил на свое место. Стул для него, прибор для царицы стольники принесли и поставили в единый миг.

– Какая у тебя прислуга! – удивилась Марина Юрьевна.

– Я еще подумаю, где впредь быть моей столице. Отчего бы и не в Калуге? К моим друзьям ближе. – Он показал на своих сотрапезников.

Выпили за здоровье государыни.

– Какое вино! – изумилась Марина Юрьевна.

Вор сиял радостью.

– Для моей царицы я хоть само солнце подам на стол.

– Кошелев, я даже по тебе соскучилась, – сказала Марина Юрьевна шуту.

– Государыня, не в моих силах поднести солнце, это может один только государь. Примите от меня цветок.

В его руках очутилась роза. Он поднес ее с поклоном.

– Боже мой! Да это же только в Польше возможно! И, разумеется, не зимой.

– Откуда у тебя взялся цветок?! – выпучил глаза Вор. Он взял у Марины Юрьевны розу, понюхал, потрогал шипы, передал Урусову, Урусов дал подержать цветок брату.

– Мы словно у себя в Крыму.

Все смотрели на шута.

– Ты же не выходил из комнаты? – Вор вернул розу царице, обошел кругом стола Кошелева. – А ну сказывай, негодник, как ты сотворил чудо!

– Развенчанные чудеса хиреют на глазах.

– Я тебя на дыбу вздерну, говори! Я, может, сам колдун, но чтобы из ничего создать среди русской зимы розу?!

– Напрасно вы так, господа! – сокрушенно покачал головой шут. – От ваших жестоких слов моя роза уже завяла.

Он подошел к столу и взял у царицы опустивший головку цветок.

– Грустно, господа!

И все вдруг увидели на ладони Кошелева большую серую мышь. Шут опустился на колени, пустил мышь на пол. Она метнулась по комнате, юркнула в щель.

– Так что же это было, шут?! – воскликнула Марина Юрьевна. – Роза или мышь? А может быть, что-нибудь третье?

– Это наша любовь к вашему величеству, – поклонился шут. – Любовь, превратившая мышь в розу.

– Как же я рада, что здесь, с вами. Ваше величество, я счастлива!

– А уже вечереет, – сказал его величество, глядя на сияющие солнцем окна.

Гости выпили чаши за здоровье своих повелителей и оставили царя и царицу с их жаром вспыхнувшей любви.

84

Нареченный патриарх Филарет, отслужа литургию, пришел в келью озабоченный, горестная морщина, ранее небывалая, резко обозначилась на челе.

В келье его дожидались князь Борис Ногтев, Матвей Плещеев, Постник Ягодкин.

– Бедная, бедная Россия! На архиерейской службе две старухи, дед да десять казаков, которые приставлены ко мне, чтоб не сбежал. – Филарет, как на обидчика, уперся глазами в Плещеева. – Что скажешь?

– Владыка, за теми, кто на твои службы ходит, у гетмана особый досмотр.

– А я думал – митрополит, которого сами вы зовете патриархом, стал не нужен русским людям.

– Владыка, ты – наша крепость и надежда! Мы пришли к тебе за советом. Табор не сегодня завтра разбежится. Если нас силой не повлекут к королю, а скажут: «Идите на все четыре стороны» – где правды искать, у кого?

– Куда бы вы ни пошли – все останетесь в России, – сказал Филарет, открывая наугад Евангелие. Прочитал: – «И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нем»… Люблю открыть святую книгу, изумиться прочитанному… Множество народа, идущее за ним, для нас радостно, но ведь и за нами пойдут толпы. Страшно выбирать дорогу. Не в пропасть ли? – Перед нами три прямоезжих, – сказал Плещеев, – в Москву с повинной, к королю – Смоленск воевать, в Калугу – в яму Лжи.

Постник Ягодкин усмехнулся: он знал четвертую – гульнуть по Руси и, повеселясь, спрятаться за Камнем, в Сибири.

– Шуйский продает царство лютеранам, те, кто пойдут к нему, отпадут от матери нашей православной Церкви. Кто присягнет королю, тот продаст себя и потомков своих латинской ереси. Самозванец – царь разбойничьих шаек. Разбойники иного, кроме разбоя, не ведают. Сначала вырежут и ограбят бояр, потом гостей и купцов, а там за дворян возьмутся, за богатых мужиков… России нужен природный самодержец. Надо звать на царство королевича Владислава.

– Значит, опять нам стоять против Москвы? – спросил князь Ногтев.

– За Россию надо стоять, за веру.

– Мы с тобой, владыка! – сказал Матвей Плещеев и первый подошел к руке нареченного патриарха.

9 марта в Тушино привезли от Сигизмунда письмо. На требование миллионов отвечал, что если Марина и Лжедмитрий смирятся, то пошлет Потоцкого с войском уничтожить полки Скопина, а царя Шуйского низвергнуть. Потоцкий привезет для войска жалованье, сумму жалованья Сигизмунд не называл.

Тушинцы просили для своей царицы в удел Новгород и Псков, для Вора – особое княжество. Король обещал дать им доходы с Рязанской и Северской земель.

Королю не поверили, но все же решили ждать Потоцкого. Ждали неделю – Потоцкий, бывший под Смоленском, с места не стронулся.

У Рожинского снова болела рана, образовался свищ. Князь заливал боль и отчаяние водкой.

Тепло обрушилось на Россию. Снега таяли, поверх льдов на речках стояла вода. Развезет дороги – завязнешь в самом Тушине. Тут и найдешь свой конец, ибо русским есть за что не миловать и пришлых и перебежчиков. Противостоять московскому войску будет невозможно. Тушинского войска уже нет, есть русские шайки и бестолочь польская – слушают того, кто кричит громче.

Скопин все не являлся, но был где-то совсем близко. Этот двадцатитрехлетний воитель не желал проливать попусту ни капли крови. Не желал риска, хотя сражение, даже победное для тушинцев, не могло их спасти. Рожинский отдал приказ выступить к Волоку Ламскому, а там как Бог укажет, может, и разойтись, кому куда угодно.

Пушки повезли уже девятого. Десятого зажгли табор. Уходили не единым войском, но распавшись на землячества. Казаки с Заруцким, поляки с Рожинским, русские сами по себе. Филарет тоже ехал к Волоку Ламскому.

Гусары Хруслинского и Янковского отправились в Калугу, но их встретил в поле воевода, сын боярский Григорий Валуев, и всех почти положил на только что выпавший на белый снежок.

– А бить-то их совсем плевое дело! – удивлялись мужики-драгуны.

Черная с белым толстым носом птица стояла в проталине на бугорке, у самой дороги.

– Грач! – узнал Филарет радостно. – Весна.

Он поднял голову на нежную голубую прореху среди серебристо-серых, как цветущая верба, облаков.

– Грач?! Это галки! Коршуны! – откликнулся ехавший возле саней Филарета Постник Ягодкин, и шматок снега ляпнул из-под копыта его коня на воротник Филаретовой шубы. Филарет сердито стряхивал снег, но когда поднял глаза – забыл недовольство, грача, с неба посланную радость весны.

В десяти шагах всего сшиблись кони, грохнул выстрел. Повалился всадник. И среди лязга оружия, конского храпа истошный крик пронзил задрожавший, как студень, мозг:

– Свои-и-и-и! Свои-и-и-и!

Все остановились, и только один Постник Ягодкин шел, спешившись, к саням Филарета, держа над головой левою рукою правую руку, с саблей…

– Отрубили, – сказал он Филарету. – Владыка, я грешен. От Бога за Камнем не спрячешься.

Рухнул.

Ягодкину останавливали кровь, укладывали в сани. Конники, свои и чужие, переговаривались. Подъехал к Филарету воевода Валуев.

– Вот мы и добыли тебя, владыка, из плена. Благослови.

Филарет благословил.

– В Москву поезжай, владыка. Путь свободный. Провожатых я тебе отряжу.

– Слава Богу! – говорил Филарет, отводя глаза. – Слава Богу.

Увидел вдруг в поле целую стаю грачей, черных на белом. Повернулся, посмотрел через плечо на красное. Свои побили своих.

Дьякон Лавр шел на дымы и вышел на чадящий, догорающий тушинский табор.

Смотрел и крестился.

– Послал Господь – и все стало угольем и дымом.

Поднял брошенный узел. Развернул: бабьи нательные рубахи. Хотел оставить, да жалко: столько труда в холстах, в шитье. Закинул узел за спину, пошел к стольной, на колокольный звон. Москва хлебом-солью встречала Скопина-Шуйского. И Делагарди.

Князь Роман Рожинский решил остановиться в Иосифовом монастыре. Здесь стены были надежны, палаты и церкви каменные, запасы продовольствия большие. В монастыре обосновался уже какой-то казачий атаман, но полк Рудского потеснил казаков, Рожинский по праву гетмана и силы занял лучшие покои.

Казаки рассердились, привели из Волока подкрепления. Началась кровавая драка. Рожинскому пришлось спасаться бегством. Он упал на каменной лестнице, упал на раненый бок, прокатился по ступеням.

В Волок Ламский его привезли без памяти. Докторов не нашли. Он лежал в доме богатого горожанина, всеми оставленный, кроме слуги, никому не нужный. Силы покидали его. Он так взмокал от пота, что простыню надо было выжимать.

На улице шумели ручьи. Садились птицы на окошко, и ему чудилось, что они разговаривают о нем. Попросил выставить зимние рамы, чтоб вслушаться в птичьи беседы… Пропотев, он всякий раз мерз и радовался русской огромной печи, которая занимала половину дома. Печи живут в русских избах. Хозяева лепятся вокруг. Как ласточки.

Однажды к кровати подвели ксендза.

– Вы думаете, пришло время? – спросил князь. – Вам надо рассказать о моих грехах?

Гневной рукой искал саблю. И вдруг заплакал:

– Я умираю, не достигнув тридцати пяти лет. Господи! Я ведь и не жил, воевал. Мне, святой отец, счастье изменило. Счастье Гедиминов. Я одной крови с русскими, с Мстиславским, с Голицыным. Вот счастье и не знало, какую сторону избрать. Стояли мы под Москвой друг против друга и были посмешищем всей Европы. Святой отец, в моей груди нет раскаяния. Одна горечь и множество обид. Лжец Вор, он и меня обманул. Он жив, а я мертв. Этот жалкий Сигизмунд, ему бы Смоленск прибрать к рукам, о большем не помышляет. Эта безумная шляхта, которая своеволием саму себя целиком загонит когда-нибудь в гроб. Даже Сапега, умный человек, ради маленьких выгод не пожелал завершить большое дело. Гордо быть поляком, но как же горько.

Выговорился и заснул. Пробудился от тихого движения в комнате. Увидел девочку на коленях перед божницей.

– Ты кто? – спросил он.

– Маша, – сказала девочка.

– Мария… Ты дочь хозяев дома?

Девочка, положа маленькие руки на подол серого домотканого платьица, закивала.

– Ты о ком молишься?

– О тебе. Мама сказала, что ты отходишь, чтоб я Боженьке помолилась за твои большие грехи.

– Верно, – согласился Рожинский. – Я большой грешник. Я пришел взять тебя в рабыни, а ты просишь у Бога для меня райской жизни.

Девочка, не понимая, о чем говорит пан, снова закивала русой головкой, помаргивая большими синими глазами.

– Тебе от Него мир и свет, – сказал Рожинский, – мне же неволя гроба.

Он стал приподниматься, чтобы получше разглядеть девочку. Сил не было, и он поторопился сказать ей главное:

– Помолись. Скорее… Я в княгини тебя возьму…

Упал и, может быть, слышал, как девочка, всхлипывая от страха, торопясь, чтобы спасти его, читала русскую молитву:

– «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас».

85

В Москве шли пиры. Государь Василий Иванович за очередным застольем обязательно говорил, что стал плохо видеть, слеповато помаргивал глазками, садясь за стол со вчерашними тушинцами.

На обед у Ивана Ивановича, у Пуговки, пришел патриарх Гермоген, подарил князю Михаилу Васильевичу Скопину икону «Живоносный источник». Икона представляла собой огромную каменную чашу, полную прозрачной воды. Толпы народа пьют живительную воду, а над чашей, с Предвечным Младенцем в руках, парит Богородица.

– Дарю сию икону-целительницу тебе, исцелителю от врагов наших, – сказал Гермоген, целуя князя. Они оба были великаны, и пирующие залюбовались ими.

Дмитрий Иванович Шуйский сказал с досадой:

– Не победил, но пришел вовремя, а все куры раскудахтались: князь Михайла – архистратиг небесный! И Давид-то он, и Георгий Победоносец! От Новгорода до Москвы неделя езды на кляче. Михаил Васильевич проделал сей путь чуть не за год. Другого назвали бы уморителем, так нет – спасителем кличут… Сам видел, как люди ниц ложились, край платья целовали… Загадка! Не таись, Михаил Васильевич, чем ты обворожил московский народ? – Я отгадчик плохой, Дмитрий Иванович, – признался Скопин. – Шел к Москве долго, сражений не искал… Ты прав, князь. Слава Богу, что все хорошо кончилось, о Москве теперь голова не болит, а болит о Смоленске.

– Может, тоже не воюя вызволим? – ухмыльнулся Дмитрий Иванович.

– Дай бы Бог!

– Тебе, Михайла Васильевич, дает. Рожинский, не дожидаясь твоего прихода, в Волоке помер.

– Великой отваги был человек, – сказал Скопин.

– Довольно споров! – сказал царь. – Мы уже много чаш выпили за здравие князя Михаила Васильевича, но не устали мои уста повторять: «Здравствуй, пресветлый князь Михаил!»

Оказав честь брату и гостям, царь, покидая пир, племянника увез с собой.

Посадил в свою карету. Улыбался, по плечу рукой поглаживал. Вдруг к окошку прильнул.

– Смотри, Михайла! Козел! Рог позлащенный! Какой козлище!

Михаил Васильевич встрепенулся, прильнул к оконцу, но не увидел козла, проехали.

– Много в Москве забавников! – посмеивался Василий Иванович. – Козлу один рог покрасили.

– Государь, – сказал вдруг Скопин, – тяжко мне на пирах хвалы слушать. Отпусти Смоленск выручать.

– Погоди о делах! О делах дома поговорим.

И гладил по плечу князя, и улыбался.

– Вот видишь, тут и царствую, – говорил Василий Иванович, заводя племянника в кабинет, комнату в три шага от двери до окошка да шагов в десять шириной.

Стол, на столе Евангелие, у стола кованый ларец для бумаг, кресло, лавки, обитые красным сукном. В углу икона Спаса. Зрительная труба на резном витиеватом шкафчике. В шкафу зеркало.

– Не больно? – спросил, щуря глаза, Василий Иванович.

– Где царь, там и царственно!

– Хорошо сказал. – Взял племянника за руки, отвел к своему креслу, усадил, хотя тот и противился. – Все мы с тобой при народе да на людях. Теперь слушай, что скажу, наедине и как перед Богом!

Быстро опустился на колени, поклонился Скопину в самые ноги.

– Государь! – вскочил Михайла Васильевич.

– Молчи! Слушай! Кланяюсь тебе за мое спасение, за спасение всей земли, за спасение веры и народа.

Поднялся, сел на скамейку.

– Помилуй, государь! – Скопин был бледен, у него дрожали руки. – Зачем так? Я служу тебе, Василий Иванович, сколько могу. Твой брат Дмитрий прав: не во мне сила, сила в Боге.

– Я Дмитрию уши-то оборву за его дерзости, за его глупости! Поди ко мне, Миша. Сядь со мной.

Взял за руку.

– Богом тебя молю, берегись завистливых. Брат мой – первый среди них. Одолевать малой силой большую – ни у кого ума-то нет, а завидовать – в очередь.

– Отпусти, государь, на короля идти.

– Обсохнут дороги, так и с Богом! Ты – молодец, Миша. Во всяком деле молодец! – И призадумался, склонив куриную головку набок. – В одном разве что… не молодец. Пожелал-таки мое место, смерти моей не дождавшись, занять.

Михаил Васильевич дернулся, но царь держал его за руку крепко.

– Изволь, государь, отпусти! Крест хочу сотворить.

Встал перед иконой Спаса, перекрестился.

– Гонцов Ляпунова, которые привезли его бесовское письмо, я, государь, под стражей держал. А что тебя не известил об измене рязанца, так не хотел лишнего раздора. О Сергиевом монастыре думал, о Москве… Тут Сапега нагрянул, забыл я про Ляпунова.

– Слава Богу! Верю тебе, Миша. Снял камень с души моей. – Слезы полились из глаз царя. – Я сам вижу, что немощен. Не любят меня, хоть умри за них, не любят.

– Счастья у тебя, государь, и впрямь нет, – согласился простодушно Михаил Васильевич. – Без счастья царя и царство в вечной немочи…

– Я уж думал об этом. Жену жалко, Марью Петровну. Давно бы постригся.

– Зачем тебе, Василий Иванович, в чернецы?! Отрекись от венца да и живи знаменитым боярином припеваючи. Как Мстиславский живет. Бог даст, еще и детишки пойдут…

У Василия Ивановича один глаз слезой мутной задернуло, а другой, как стеклянный, застыл.

– Добрый ты, Миша! Вон ты какой великан! У тебя и сердце большое. – Царь улыбался нежно, отцовски. – Спасибо тебе, что жалеешь. Старичок я, Миша, печальник-старичок.

Князь Михаил Васильевич спохватился:

– Жалею тебя, великий государь, как отца родного пожалел бы. Рано тебе в старики. Дозволь служить тебе, помазаннику Божию, заступнику веры православной.

– Ты верь мне, князь! Я тебя в обиду не дам. Ты – надежда народа, но ты и моя надежда. Повернусь кругом, в чьи руки царство передать – одного тебя вижу. Да будет сия тайна меж нами.

Снял с себя золотой крестик, хотел надеть на племянника, но цепочка оказалась мала.

– Спасибо, государь. Цепочку я другую найду.

Уходил Скопин от Василия Ивановича с легким сердцем. Единственное облачко, стоявшее между ним и царем, развеялось.

Ах, Михайла Васильевич! Михайла Васильевич! С малолетства при дворе. Если царь возвысил до самого себя, до тайны своей – спасай жизнь свою! Если царь выспросил, выпытал правду о себе – спасай жизнь свою! Если же сверх того царем обещано само царство – спасай жизнь свою, ибо дни твои сочтены!

86

В Калугу от Станислава Мнишка приехал юный пан Борзецкий, поклявшийся и в стане короля служить Марине Юрьевне. Брат писал: дела Сигизмунда в самом плачевном состоянии. Казна у него пуста. За деньгами приезжал из Волока Ламского Зборовский. Король дал ему сто тысяч злотых для двух тысяч гусар, которых он берет на свою службу. Остальное войско пусть возвращается к осиротелым без хозяина домам. Деньги потребовали лифляндцы для войны со шведами. Король дал им только половину. Сенат до сих пор не одобряет осады Смоленска. Осада более разорительна для Польши, чем для русских. Сигизмунд посылал в Москву, к боярам, запорожского атамана Слизня, но царские воеводы задержали его в Можайске. Лучшего времени, чтобы начать с королем переговоры, не будет…

Марина Юрьевна с нетерпением ожидала царственного супруга, который уехал на реку Угру в новый табор бывших тушинцев. Повез пятьдесят тысяч злотых жалованья. И, словно подогревая ее нетерпение, прибыл человек из Москвы: князя Скопина-Шуйского отравили на пиру царева брата Дмитрия Ивановича, Скопин поболел-поболел да помер. Такой был великан и богатырь, в гробу не поместился, пришлось гроб разорить и надставить.

Кому неясно – смерть Скопина прибавит смелости королю и ободрит королевских маршалов. Ждать возвращения Вора, пировавшего с казаками, – упустить время, упустить драгоценную возможность вернуть расположение короля.

Марина Юрьевна на свой страх и риск известила брата: Вор желает королевских милостей и покровительства, но первого шага к возобновлению отношений ждет от короля.

Змея, сбрасывая змеиную шкуру, может быть, и питает надежду возродиться в ином обличье – не в змеином. Так и Россия. С приходом в Москву светлого воина князя Михаила Васильевича уверовала: погибель отступила, ибо пришел конец Лжи. Змея тушинского табора уползла, а старая кожа ее сгорела в пламени. Сгорела, да не вся, кусок выползня царь Шуйский на груди своей спрятал. И все увидели, что из старой, из змеиной шкуры с гадючьими черными пятнами выползла новая змея, новая Ложь, блистающая на солнце узорами черными, сокровенными, как письмена дьявола. Черное тоже блестит. Не сразу и поймешь, что черно. Царь Василий Иванович, поплакав о Скопине, по Москве верхом ездил, готовил рати на короля. Воеводу долго не искали – пожаловали в спасители царства Дмитрия Ивановича, среднего брата государя. Рать собралась большая, в сорок тысяч храбрецов, да еще было восемь тысяч шведов. Да в поле ходил, вытаптывая тушинские гнезда, шеститысячный отряд Григория Валуева.

Солнце теплей, война жарче. Воевали на Московской земле, под Смоленском, в Северской земле. Запорожцы взяли Стародуб, да не поживились. Стародубцы сражались сколько могли, а когда стало невмочь, зажгли свой город и сгорели в нем.

Новгород-Северский присягнул королевичу Владиславу, Чернигов сражался, да не устоял. Не сдавалась Белая. Переходил из рук в руки Ржев. Поговаривали, что защитники Смоленска дрогнули. Шеин будто бы хотел открыть ворота, но архиепископ Сергий при всем народе положил на паперть свой пастырский посох, снял облачение и взял у воина меч.

– Умру, защищая храм Божий, но не допущу, будучи жив, врага на святые ступени.

Народ восприял от духовного пламени пастыря, и дух народа стал каменной стеной.

Тушинцы метались. Зборовский, будучи на Угре, объявил, что служит королю. Пришел под Смоленск Сапега. Ловкий Заруцкий уже давно пресмыкался перед вельможами короля, но ласки королевской не удостоился. Другое дело касимовский хан Ураз-Махмет. Король Сигизмунд почтил его первым местом среди сенаторов. Хан купался в почете с тем легким счастьем, какое испытывают дети, топая по дождевым теплым лужам. Но и у него в сердце был коготок. Его семья: мать, жена, сын, – спасаясь от шаек бродяг, укрылась в Калуге. Защита у них была надежная – Урак-мурза, но сам-то Урак-мурза был телохранителем Вора.

Освободился наконец Суздаль. Жестокий Лисовский, уходя на запад, сжег Калязин, вырезал многие села. У короля ему показаться было нельзя: Сигизмунд обещал предать его казни за прежние оскорбления королевского имени, за буйства и убийства в отечестве. Лисовский избрал для кормления своей шайки Великие Луки.

Вор привел с Угры тысячу поляков да пять тысяч казацкого войска.

– Мои силы растут, – похвалялся он Марине Юрьевне.

А тут еще приехал из Рязани племянник Прокопия Ляпунова с удивительным известием. Рязань отложилась от Шуйского. Сам Прокопий вышел перед рязанцами, назвал князя Дмитрия Ивановича Шуйского отравителем Скопина по наущению царя Василия Ивановича.

– Долго ли будем служить злодею и злодействам? – спросил Ляпунов рязанцев. – Я сию ношу с себя скидываю и прошу весь народ русский спасти себя от погибели, освободить престол от змеиного племени Шуйских.

– В Рязанской земле, – рассказывал Вору посланец Ляпунова, – один Зарайск, где воеводой князь Пожарский, пес царского венца, остался у Шуйского. Мой дядя зовет соединить силы, идти к Москве и свести злодея с престола.

– Какой подарок! – ликовал Вор. – Если Ляпунов со мной, то вся Россия снова пожелает меня.

– Не подурей от радости, – посоветовал царю шут Кошелев.

Был бит за совет, взрыдывал по-кошачьи, лаял собакой. А через день-другой, как собака, кидался на людей сам Вор.

Иосифов монастырь под Волоком Ламским сдался воеводе Валуеву и генералу Горну. Сложили оружие немцы. Поляки и казаки бились, но из полутора тысяч Руцкого и Мархоцкого спаслись и прибежали в Калугу только три сотни.

– Всех немцев утопить! – хрипел, потеряв голос, Вор. Немецких солдат хватали и действительно топили. Пришли и за фрейлинами царицы. Она бросилась к Шаховскому.

– Князь, упросите царя сменить гнев на милость. Если не смеете сказать о сути своего прошения, умолите государя прийти ко мне. Я должна сообщить ему весьма важное, то, что его обрадует.

Вор, выслушав осторожные речи Шаховского, заартачился:

– Знаю, чего она хочет! Будет просить за поганых немцев, за немочек своих! Напрасное старание! Всех в воду, сегодня же! Камень на шею – и буль-буль, или я не Дмитрий! – Ощерил зубы в самое лицо Шаховскому. – Если еще вздумает меня беспокоить, ее тоже утопить! Ин дас вассер! Ин дас вассер!

– Ах, негодяй! Как дела у него на лад, так снова свинья свиньей!

Марина Юрьевна сама явилась к Вору, бросилась к ногам. – Пощадите, ваше величество!

Вор сидел со своими боярами, с Турениным, Трубецким, Долгоруким, Засекиным, Сицким, Нагим, Плещеевым, Сумбуловым, с дьяком Третьяковым.

– Простим, что ли? – спросил Думу.

– Прости, ваше величество, – нестройно сказали бояре. – Прощаю! – изволил молвить царь.

Марина Юрьевна поднялась с пола.

– Благодарю за милость, ваше величество. Вы напрасно не захотели посетить меня. У меня есть для вас тайная, но чудесная весть.

– Говорите, ваше величество, свою тайну. От Думы ни у царя, ни у царицы тайн быть не может.

– Я не могу открыться.

– Но я повелеваю вам!

– Ах, если повелеваете! – Марина Юрьевна поклонилась деревянному золоченому стулу, изображавшему трон. – Извольте, ваше величество. Я тяжела.

– Тяжела… Что значит тяжела?

– Беременна, ваше величество.

– У меня будет сын?

– Возможно, что и сын.

– Но это же радость для всего Русского царства! Слава царице!

– Слава! – крикнули бояре.

Марина Юрьевна закрыла лицо руками, изображая стыдливость, и удалилась.

Коморник Гребсберг пришел в чулан, где дрожали от ужаса фрейлины.

– Молитесь о здравии царицы, матери своей! Упросила пощадить вас. Смотрите же, будьте царице покорными детьми. Она жизнью рисковала.

16 июня в Калугу приехал тайный посол короля, саноцкий староста Станислав Мнишек. Сигизмунд желал, чтобы Вор открыто искал королевской милости, отказавшись от притязаний на московский престол. Не время для усобиц, время соединить силы и покорить Московское царство.

– Еще вчера я мечтал о словах, которые услышал сегодня, – сказал Вор пану Станиславу, – но сегодня… Огромное войско князя Дмитрия Шуйского покинуло Можайск и движется к Смоленску.

Цокая языком, влетел в комнату, скача на палке, шут Кошелев.

– Ты прав, мудрец-наоборот, – улыбнулся проказе Вор. – Мой шурин, подойдем к окну.

Окна были распахнуты, июнь выдался знойным.

По площади проходили хоругвями, ротами, сотнями поляки, русские, казаки. Человек на коне останавливал каждую хоругвь, роту и сотню, осматривал и отпускал.

– Это же их милость пан Сапега! – воскликнул Мнишек. – Гетман Сапега, – сказал Вор. – Ян Павлович пришел служить моему величеству и получил от войска клейноты военной власти.

– Каков же будет ответ королю?

– Пусть его величество передаст мне войско, сам же отправляется в Краков.

– Ваше величество, я – Мнишек, мне дороги ваши интересы, как собственные.

– Я заплачу королю триста тысяч золотом… как только возьму Москву.

– Но король сам собирается взять Москву. Он послал на Шуйского коронного гетмана Станислава Жолкевского. Правда…

– Что правда?

– Король дал Жолкевскому только две тысячи крылатых гусар да тысячу пехоты… Но к Цареву-Займищу, куда направляется гетман, должны прибыть Зборовский и Заруцкий.

– У Зборовского – три тысячи гусар, у Заруцкого тысяч пять казаков. С десятью против сорока? У князя Шуйского – сорок тысяч войска да еще Делагарди.

– У Делагарди шведов не более пяти тысяч, остальные – наемники из немцев, французов, англичан… От верных людей известно: они готовы изменить русским.

– Измена – дело надежное. Но сорок тысяч – это сорок тысяч… Пан Станислав, друг мой, я подарю королю Северскую землю, я отдам ему Ливонию, я дам королевичу Владиславу сто тысяч, и все ведь только за то, чтобы избавить его королевское величество от забот… Я обещаю, укрепившись в Москве, послать мое войско воевать со шведами. Неужели этого мало королю?

– Увы! Сигизмунд желает на одну свою голову три короны.

Тут снова ворвался в комнату на деревянном своем скакуне шут Кошелев.

– На Москву! – кричал он. – На Москву!

– Ты, как всегда, прав, мой друг, – тонко улыбнулся Вор. – Пока московское войско будет сражаться с Жолкевским, я пойду и возьму Москву.

87

Истории народов – это своды побед, где если и приходится сказать о поражениях, то и поражения подносят как торжество героев-мучеников. Без такой истории государство немыслимо. Одно нехорошо. Такая история ведет к благодушию (мы сильнее всех), прибавляет спеси, да не ума. Ради самого народа, ради его будущего надо иметь книгу Измен и поражений, в которой все изменники, все горе-воеводы оставались бы в вечном позоре и проклятии. Не для того, чтобы помнить о зле, а для того, чтобы новые поколения были предупреждены о возможной слабости своего духа, чтобы узнавали измену в любой ее личине. Узнавали в ее зародыше и освобождались бы от такого зародыша.

Сражение возле села Клушина вошло бы в книгу Измен, в книгу воеводской беспечности и позора отечественного оружия.

В ночь с 23-го на 24 июня над Русской землей засверкала видимая и днем новая звезда Погибели. Имя ей – Жолкевский.

В 1610 году Станиславу Жолкевскому, великому коронному гетману, было шестьдесят три года. Его слава началась при Стефане Батории. Он принимал участие во всех серьезных военных предприятиях Речи Посполитой и был удостоен булавы польного гетмана. Он подавил в 1596 году восстание Наливайки, а в 1606-м мятеж Зебржидовского. Сигизмунд в награду за верность пожаловал ему Киевское воеводство.

Теперь под Царево-Займищем отряд Жолкевского, состоявший из тысячи пехотинцев, четырех тысяч гусар, пяти тысяч казаков, оказался между осажденным городом – у Елецкого и Валуева было шесть тысяч – и огромной армией князя Дмитрия Шуйского.

Зборовский, Заруцкий, Михаил Глебыч Салтыков предложили гетману уходить к Смоленску, пока русские не догадались о невыгодном положении отряда и не сомкнули вокруг него смертельное кольцо.

– Что сообщают ваши лазутчики? – спросил гетман Салтыкова.

– Дворяне письма читали и друг другу передавали. За Шуйского умирать никто не хочет, королевичу Владиславу присягнули бы, когда б королевич в православие крестился.

– Крещение – дело патриарха… А какие известия из лагеря Делагарди? – Вопрос относился к немецкому полковнику.

– За последние два дня к нам перешло сто сорок солдат: французов, англичан, шотландцев. Наемники отказались служить Шуйскому, но князь Дмитрий заплатил им десять тысяч, по рублю на солдата… Это мало, наемники обещают в сражении не участвовать.

– Что говорят шведы?

– У шведов генералы Делагарди и Горн.

Вечерело. Солдаты разводили на ночь костры.

– Вот мой приказ, – сказал Жолкевский, положа руки на стол ладонями вверх и разглядывая их, как некую таинственную карту. – Пушки я спрятал в лесу еще прошлой ночью. Они уже в пути. Через час стемнеет, всей конницей выступаем… на Клушино.

– На Клушино?! – изумился Заруцкий.

– Нас там не ждут. Один бодрствующий стоит пяти спящих.

В рассветном сумраке проступали холмы, деревья, крыши изб.

Жолкевский словно уже был здесь, а может, и был! Он избрал для себя самое высокое место, откуда Клушино и впрямь умещалось на его ладонях.

Бой начался расстрелом из пушек лагеря шведов, и тотчас гусары и казаки двумя колоннами обрушились на оба лагеря. На более просторный – наемников – и на тесный, неудобный для обороны лагерь русских.

Шведы Делагарди дружными залпами остановили нападавших, но наемники из немцев, французов, англичан и шотландцев начали перекрикиваться с наемниками Жолкевского. Побежали на польскую сторону по двое, по трое, потом и вовсе устроили переговоры. Измена торжествовала.

Русским войском правили воеводы Страх и Трусость. Сорок тысяч бежали от шести тысяч. Иные храбрецы вставали поперек бегства, встречали врага лицом к лицу, гибли, оставленные товарищами. Князь Яков Борятинский был убит, князь Андрей Голицын ранен. А вот Василий Бутурлин остался целехонек, сдался сам и полк свой сдал.

Опамятовались за избами села. Князь Дмитрий Шуйский спрятался за пушкарей, а те всегда молодцы – встретили гусар ядрами. Здесь-то и положил голову рыцарь из знаменитого рода Ланцкоранских Станислав Бонк-Ланцкоранский.

Делагарди и Шуйский, получив передышку, строили конницу, за нею в кустарнике пехоту, но Жолкевский ударил во фронт и, когда бой закипел, во фланг.

Было несколько минут, когда коронный гетман потерял нити сражения. Чудовищную тесноту схватки накрыло облако пыли. Даже знамен не было видно. Жолкевский озирался, не зная, послать или не послать последнюю сотню гусар, но тут облако покатилось стремглав в московскую сторону.

В то самое мгновение, когда поляки дрогнули, кто-то из читателей писем Салтыкова крикнул:

– Немцы изменили!

И русские снова кинулись бежать.

Бой кончился. В боевых порядках у разгромленного противника остался только отряд Делагарди, отступивший в лес. С Делагарди Жолкевский взял слово не помогать царю Шуйскому, и тот, прихватив казну Большого воеводы – пять с половиной тысяч рублей да семь тысяч соболями, – имея всего четыре сотни солдат да генерала Горна, ушел в Новгород.

Сам же Большой воевода, завистник славы Скопина, залез, спасая сиятельную жизнь свою, в болото, утопил коня, оставил в грязи сапоги. Босой, на кляче, отнятой у крестьянина, явился в Можайск.

88

– Время хватать и заглатывать! – объявил Вор, узнавши о клушинском позоре русских.

Его небольшое войско, ведомое Сапегой, напало на Боровск и на боровский Пафнутиев монастырь.

И здесь была измена, но было и геройство. Все слышали о Сусанине, да кто знает о князе Михаиле Волконском?

Когда ворота монастыря предательски были открыты, князь успел забежать в храм Рождества Богородицы и с саблей в руках встал на защиту святыни.

– Не безумствуй! – вразумляли Волконского его товарищи по воеводству Змеев и Челищев, уже получившие жизнь за измену. – Кому нужна твоя смерть! Не будь дураком.

– Чадам нужна моя смерть, ибо останусь чист перед ними. Умру у гроба чудотворца. Преподобный Пафнутий, поратуем вместе!

К Волконскому в храм вошел Дионисий, настоятель Троице-Сергиева монастыря во все дни обороны, ушедший на покой от мирских бурь и снова встретивший бурю.

Игумен Дионисий молился у раки, а князь Волконский сражался в дверях храма, один против всех. И был он ранен, и еще раз ранен, и еще… И отступил в храм, чтобы воспрять, коснувшись раки святого, и не успел, его зарубили возле левого клироса.

Рядом с князем, со смертельной раной, лег игумен Дионисий, и они умерли ради правды, ради веры, ради совести.

Вор из Боровска пошел на Серпухов. Здесь его ожидало тридцатитысячное войско воевод князей Воротынского и Лыкова. Но князья не стронулись с места, предоставив сразиться крымским татарам, которых царь Василий Иванович купил за хорошие деньги. Татары получили отпор, рассеялись и, захватя по селам мужиков, баб и детей, погнали их в рабство.

Воротынский и Лыков оставили Серпухов и ушли к Москве.

Вор двинулся в Каширу, в Коломну. Кашира и Коломна ему присягнули, обеспечив тыл. Калужский царек стал в восьми верстах от Москвы, в селе Коломенском, на глазах превращаясь в царя Дмитрия Иоанновича. Царица Марина Юрьевна устроила свою ставку отдельно, в монастыре Николы на Угреше.

Царь Шуйский еще занимал Кремль, приходил сидеть на троне, но его мученическому царствованию пришел конец. Он это видел, твердил свое:

– Опомнитесь! Пока у России есть царь, есть и Россия. Мало кто слушал Шуйского, разве что царица Марья Петровна.

Войны между московскими воеводами и между воеводами Вора не было, было иное.

Вдруг сделался известным в Москве старший брат рязанца Прокопия Ляпунова – Захарий. Прокопий слал ему письма, требуя поднять Москву, свести Шуйского – убийцу Скопина, поднять всех русских на Вора, чтоб сам дух воровской развеялся. Царский венец он предлагал самому знатному после Мстиславского князю Василию Васильевичу Голицыну – потомку Гедимина.

Снеслись с боярами Вора, назначили встречу в Даниловском монастыре. Из Коломенского приехали князья Алексей Сицкий, Федор Засекин, Михаил Туренин, дворяне Федор Плещеев, Александр Нагой, Григорий Сунбулов, дьяк Третьяков.

От Москвы были Захарий Ляпунов, Федор Хомутов, окольничий Иван Никитич Салтыков, князь Андрей Васильевич Голицын, и была еще толпа, которая, провожая посольство коломенского войска, взяла с него клятву – привести Вора, связанного по рукам-ногам, – и сама поклялась низринуть Шуйского.

Умные на тайной сходке больше помалкивали, за всех говорил Захарий Ляпунов:

– Более терпеть поношение от всякого залетного Вора, от убийцы Шуйского, ради злодейства которого Россия терпит неописуемые бедствия, никаких сил не осталось. У вас, у больших людей, язык не поворачивается сказать то, что у всех на уме. Вот и скажу я вам, про что молчим. Сведем, братия, с престолов саму госпожу Ложь. Мы, люди московские, сведем царя Шуйского, а вы, слуги Безымянного, сведите своего царька.

– На московский престол нужно выбрать гетмана Сапегу! – застал врасплох москвичей Сунбулов.

– Сапега – знатный воин и рода знатного, но он же нерусский! Зачем на русском царстве нерусский человек? – смутился Захарий. – В Москве многие желают в цари князя Василия Васильевича Голицына.

– Оттого нужно Сапегу избрать, – возразил Сунбулов, – что за него Литва. Сигизмунд не посмеет оставаться более в России. А Голицына бояре не дадут избрать. Для бояр хуже смерти, если кто из своих станет их выше.

– Сначала надо одно дело сделать, – изволил молвить воровской боярин Засекин. – Сначала сведем Шуйского да Вора, а кого на царство звать – про то всей землей будем думать. Я остаюсь в Москве, Захарий верно говорит: если Шуйский усидит на царстве, смуте конца и края не будет.

Вместе с Засекиным остался и князь Туренин.

17 июля 1610 года толпа народа, ведомая Захарием Ляпуновым, Федором Хомутовым, Иваном Никитичем Салтыковым, расшвыряв стрельцов, явилась в Кремлевский дворец.

– Василий Иванович! Пришли! – сообщили государю его телохранители. – Тебя вызывают!

Шуйский писал грамоту в Нижний Новгород, просил прислать дружину – избавить Отечество от поляков Жолкевского, от Вора. Он торопился закончить послание и не отвечал телохранителям. Потом спросил:

– А моя грамота о привилегиях дворянству сказана? О том, что пятая часть поместья отдается в вотчину, в вечное владение?

– Не знаем, государь! – отвечали телохранители. – Толпа прет, ты уж лучше выйди…

Шуйский отложил перо, потер красные от бессонницы глаза.

– Умыться бы…

Пошел на гул и вопль. Не впервой ему было являться одному перед тысячами, с твердостью на неистовость, с кротостью на ругань.

Он вышел на крыльцо, и толпа умолкла вдруг. Спустился по ступеням к Ляпунову. Захарий стал говорить громко, чтоб люди его слышали:

– Долго ли за тебя русская кровь будет литься? Коли радеешь Христу, порадей и за кровь христианскую. Ничего доброго от тебя нет. Россия уж пустыней стала. Сжалься, царь, над нами, положи свой посох! Мы о себе без тебя как-нибудь промыслим…

В голосе Захария была покойная правота. Шуйский сорвался:

– Смел! Смел мне в лицо говорить, чего и бояре не смеют! – Кровь хлынула в голову, в ушах зазвенело.

Не ведая, что творит, умница Василий Иванович вытащил нож, замахнулся.

– Василий Иванович! – Ляпунов даже головой покачал. – Не бросайся на меня. Ты махонький, а я-то вон какой. Сомну тебя, только косточки хрупнут.

– Нечего с ним говорить! – Хомутов и Салтыков оттащили Захария от Шуйского. – Пойдем к народу на площадь: не хочет добром державу положить.

Красная площадь была запружена толпами, а люди все подходили и подходили. Уже звенели имена, пока бубенцами, не слившись в единые колокольные гулы.

– Голицына! Василия Васильевича!

– Владислава! Королевича!

– Сапегу!

– Мстиславского!

И было новое среди этих имен.

– Михаила! Сынишку Филарета! Он царю Федору Иоанновичу двоюродный брат. Мишу! Михаила Федоровича!

Сделалась давка, и Ляпунов, которого одного и слушали, предложил с Лобного места:

– Идемте за Москву-реку, за Серпуховские ворота, там в поле все поместимся.

Послали за боярами, за патриархом, пошли за Москву-реку, в чистое поле судьбу царства решать. Помост плотники соорудили в мгновение ока.

Снова говорил Захарий Ляпунов:

– Шуйский сел на царство не по выбору всей земли, по крику купленных людей. Четыре года сидел, довел Россию до погибели. Нет на нем Божьего благословения. Его братья на войну идут – пыжатся, а с войны бегут, сапоги потеряв. Сказ один: скликать нужно собор всей земли – Шуйского с царства ссаживать, выбирать царя, каков будет всему народу люб, как был люб отравленный Шуйскими князь Михаил Васильевич Скопин.

– Не хотим царя Василия! Не хотим! – раскатилось над полем.

Захарий Ляпунов подошел к Гермогену.

– Говори, владыко! Ты один доброхот Шуйского.

Гермоген поглядел на Захария с укором.

– Я его первый противник. Одно знаю: потеряем плохого Шуйского, потеряем само имя свое – Русь!

– Говори!

Патриарх выдвинулся из толпы бояр.

– Не хотим Шуйского! – крикнули ему.

Гермоген поднял руку, молча перекрестил народ, молча сошел по ступеням на землю.

Решали недолго. К Шуйскому отправился близкий ему человек, свояк, боярин князь Иван Михайлович Воротынский.

Василий Иванович, зная о сходе народа, сидел на троне в Мономаховой шапке, но в простом платье.

Воротынский, войдя в Грановитую палату, стал на колени.

– Вся земля бьет тебе челом, оставь свое государство ради того, чтоб кончилась междоусобная брань. Тебя не любят, государь, не хотят…

Мгновение, одно долгое мгновение Шуйский сидел неподвижно, разглядывая жемчужину на державе. Встал. Положил на трон скипетр, яблоко, снял с головы венец, поцеловал его, положил. Повернулся к иконе и говорил, крестясь:

– Господи! Твоей ли волей сие вершится? Прости слабость мою. Я им уступаю.

Он сошел с возвышения. Воротынский метнулся поцеловать ему руку, но Шуйский руку отдернул.

– Государь, тебе в удел Нижний Новгород отдают. Богатый город…

Шуйский ушел, не оглядываясь, в покои царицы.

– Кончилось мое царство, Марья Петровна. Поехали в старый дом.

– Соберусь вот только.

– Поехали без сборов. Ничего нам не надобно из приутех царских. Еще поплачут о нас.

На другой день собралась Дума, выбрала из себя правительствующую троицу бояр и князей – Федора Ивановича Мстиславского, Василия Васильевича Голицына, окольничего Данилу Ивановича Мезецкого, главными дьяками – Телепнева да Луговского.

А у народа была своя дума. Толпы москвичей пришли к Данилову монастырю смотреть, как привезут Вора. В Коломенское сообщить о сведении с престола Шуйского поехал Федор Засекин.

От Данилова монастыря до Коломенского недалеко, версты четыре. Ответа ждали, сидя на травке.

Часа через полтора самые зоркие увидели.

– Скачет!

– Один, что ли?

– Один.

– Так ведь не Вор же?

– Знамо, что не Вор.

Прискакал Переплюй. Остановил коня поодаль. Спросил:

– Кто из вас Захарий?

Ляпунов поднялся с земли.

– Тебе грамота от нашего войска. – Воткнул в землю копье с грамотой на шнуре, умчался прочь.

Воровские люди писали:

«Хвалим за содеянное вами. Вы свергли царя беззаконного – служите же истинному. Да здравствует сын Иоаннов! Советуем Богу молиться. Дурно, что вы преступили крестное целование своему государю, мы обетам верны. Умрем за Дмитрия!»

– Воры – воры и есть! – троекратно плюнул под ноги себе Захарий Ляпунов.

А народ смеялся. Над Захарием, над собой:

– Облапошили! А ведь они молодцы: «Умрем за Дмитрия!» – и умрут. Да чем он, Дмитрий Иоаннович, хуже Василия Ивановича? У Дмитрия Иоанновича всякий человек в почете.

89

В Москве сделалось страшно. Власти нет – власть у разбойников. Грабежи пошли среди бела дня.

Кажется, один Василий Иванович чувствовал себя покойно и был доволен.

Он проснулся поздно. Умылся, помолился. Садясь с Марьей Петровной кушать, более для слуг – соглядатаев, тюремщиков своих – рассказал сон, который тотчас и выдумал:

– Будет нам, Марья Петровна, великое благополучие. Хлебы мне во сне подносили. Один другого выше. А некто, в сияющих одеждах, подал хлеб в виде собора Василия Блаженного, с куполами, с крестами.

– Одного желаю: чтоб забыли нас, – сказала Марья Петровна. – Они нас, а мы – их!

– Марья Петровна, милая! – вздохнул Василий Иванович. – Мы же с тобой русские люди… Смута, Марья Петровна, начинается с нынешнего дня… Вчера беду ложечкой отведывали, а теперь будут в ней плавать, как в реке. Будут плакать, от слез река разольется, достанет края небес, и многие потонут в том половодье.

Он отодвинул от себя пирог с молоками, повернулся к слугам.

– Подойдите, ближе.

Слуги со страхом приблизились.

– Вас приставил ко мне Мстиславский, но сегодня он правитель, а завтра слуга. Я же помазанник Божий. Вы присягали мне, и горе вам, если станете клятвопреступниками. Обо мне докладывайте, как велено, что говорю, какой иконе молюсь, но кое-что и для себя оставляйте, для своей же безопасности… За молчание ваше золотое платить буду золотом. Желаете послужить государю али страшно?

– Желаем, – сказали слуги.

– Я дам денег. Деньги отнесете стрельцам. Пусть явятся ко мне, когда скажу, и заслонят меня от предателей-бояр.

Когда наконец остались одни, Марья Петровна сказала:

– Не утерпел ты, Василий Иванович, тихо жить.

– Ради России стараюсь.

– Не криви душой… Ради себя. Я замуж шла – в царицы – трепетала от счастья… А ныне – хоть в дворянки, хоть в крестьянки, лишь бы покой в доме.

– Царство – не платье, Марья Петровна, – не снимешь. С кожей сходит.

Василию Ивановичу принесли список с новой присяги:

«За Московское государство и за бояр стоять, с изменниками биться до смерти. Вора, кто называется царевичем Дмитрием, не хотеть. Друг на друга зла не мыслить и не делать, а выбрать государя на Московское государство боярам и всяким людям всею землею. Бывшему государю Василию Ивановичу отказать, на государеве дворе ему не быть и вперед на государстве не сидеть. Над его братьями убийства не учинить и никакого дурна, а князю Дмитрию и князю Ивану Шуйским с боярами в приговоре не сидеть».

Принесший список сказал:

– Патриарх Гермоген служил нынче в Успенском, тебя, помазанника, царем поминал и царицу поминал.

Шуйского вдруг принималась колотить дрожь: что медлят сторонники, отчего купечество помалкивает, а дворяне? Неужто не дошел до них указ о передаче поместий в отчины?

– Торопитесь, други! – шептал царь, потирая от неуюта души своей то щеку, то колено, то возя рукой по груди.

И встал перед его глазами козел с крашенным в золото рогом.

– Князь Михаил козла не видел, а стоял у самой дороги, бородой тряс…

Дьякон Лавр вернулся в Москву усердным молитвенником. В ночь на 19 июля Господь привел его в Архангельский собор к гробам государей. Молился Лавр не помня себя, и нашел на него сон. Служители, запирая двери на ночь, то ли не увидели спящего, хоть и был он велик ростом, то ли не стали тревожить.

Среди ночи Лавр пробудился от рыданий. Озираясь во мраке, искал, кто плачет, и не было никого. Он приложил руки к стене, и стены дрожали, как дрожит тело плачущего. Лавр пал ниц перед Царскими вратами, ожидая ужасного. Но услышал: все иконы, все ангелы едино и великолепно пропели вечную память, и чистый голос принялся читать самый пространный сто восемнадцатый псалом:

– «Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем».

Голова у Лавра кружилась, но страх не угнетал его. Душа сжималась от иной боли, иного ужаса, так похожего на тот, что испытал он в горнице Павлы.

– «Князья сидят и сговариваются против меня; а раб Твой размышляет об уставах Твоих», – услышал и содрогнулся от вины всех русских перед Богом и от своей вины.

И плакал, а голос то удалялся, то приникал к самому уху его:

– «Сети нечестивых окружили меня, но я не забывал закона Твоего».

– Господи! – стонал Лавр. – Ты знаешь, я изо всех сил держался твоего закона. Я бежал от вавилонской блудницы, но и бегство мое есть преступление перед тобой, ибо я не умер от горя!

– «Твой я – спаси меня, – звенел в самом куполе неземной голос, – ибо я взыскал повелений Твоих».

– Истинно, Господи! Спаси! Спаси Родину мою! Спаси людей русских!

– «Сильно угнетен я, Господи, оживи меня по слову Твоему».

– Оживи, Господи! – торопился с молитвой Лавр. – Оживи царство, оживи помертвелый русский народ.

– «Правда Твоя – правда вечная, и закон Твой – истина».

– Истина, – шептал Лавр.

– «Ненавижу ложь и гнушаюсь ею; закон же Твой люблю».

– Люблю, Господи!

– «Велик мир у любящих закон Твой, и нет им преткновения».

– Нету! Нету преткновения любящим тебя, Господи.

– «Я заблудился, как овца потерянная: взыщи раба Твоего; ибо я заповедей Твоих не забыл».

Стало тихо в соборе. Гробы государей, будто город, окружали Лавра и ждали… И он не знал, что от него хотят. И затрепетал. И подумал вдруг: «Не по царю ли Василию плач? Не по царству ли, которое за неистовство народа из одной погибели погрузится в иную? Из глубокой в глубочайшую!»

– Каков день сегодня? – спросил себя Лавр. – Уж давно за полночь. Стало быть, девятнадцатое, преподобной Макрины, сестры святителя Василия Великого… Господи, может, обойдется… по молитвам небесных заступников наших… Может, мне померещилось?

Но утром вся Москва говорила о чуде. Не один Лавр слышал плач, вечную память и псалом. За стенами собора нищие, почивавшие на папертях да на травке кругом кремлевских церквей, слышали то же, что и Лавр.

Царь с царицей пробудились рано. Прочитали житие святой Макрины. Марью Петровну тронуло, что святая сохранила верность умершему жениху и осталась в девстве. Василий Иванович даром чудотворения восхитился.

– С детства это помню. Поцеловала Макрина девочку в бельмо, и бельмо само собой сошло с глаза. Уж как мне всегда хотелось целовать слепых. Ты только представь себе, Марья Петровна! Живет во тьме человек. Вдруг чмок – и свет, и весь мир Божий.

– Василий Иванович, что бы о тебе ни говорили, я знаю – ты для деланья доброго рожден. Потому и вознес тебя Господь в царское достоинство.

Они сидели в спальне, на постели. Жития были у Марьи Петровны, она, движимая благодарным чувством к Богу, поцеловала книгу, и в этот самый миг дверь с треском отворилась. В дверях – Захарий Ляпунов и толпа. Ввалились в комнату: князь Михаил Туренин, князь Петр Засекин, брат изменника, князь Федор Мерин-Волконский, дворяне…

Мерин-Волконский подошел к царице.

– Ступай с нами!

– Куда? Как смеешь?! – вскочил Василий Иванович, но его оттеснил от жены Ляпунов.

– Хлопот от вас много… Чего, ребята, ждете? Уведите царицу! Знаете, куда везти!

– Василий Иванович! – закричала Марья Петровна, но ее вытащили из спальни, и она больше не звала.

– Куда вы ее? – спросил Шуйский.

– А куда еще? В монастырь, в монахини.

– Вы не смеете!

– Ты смел государство развалить?

– В какой монастырь?

– Да зачем тебе знать? – ухмыльнулся Ляпунов. – Тебе мир не надобен. Богу будешь молиться… А впрочем, изволь – в Ивановский повезли. Сегодня и постригут.

– За что меня так ненавидите? За Отрепьева, за польские жупаны, от которых русским людям в Москве проходу не было? За то, что я низвергнул их? – Взмахнул руками, отстраняя от себя насильников. – Кого я только не миловал! Злейших врагов моих по домам отпускал. Казнил одних убийц. Я ли не желал добра России, всем вам?

– Чего раскудахтался? – сказал Ляпунов и повернулся к появившимся в комнате чудовским иеромонахам. – Постригите его, и делу конец.

Иеромонах, белый как полотно, спросил царя:

– Хочешь ли в монашество?

– Не хочу!

Иеромонах беспомощно обернулся к Ляпунову.

– Что вы как телята! Совершайте обряд, чего озираетесь? Вот иконы, а Бог всюду!

– Но это насильство! – крикнул Шуйский.

– А хоть и насильство. – Ляпунов схватил царя за руки. – Не дергайся… Приступайте!

Иеромонахи торопливо говорили нужные слова, Шуйский кричал:

– Нет! Нет!

Но князь Туренин повторял за монахами святые обеты.

Кончилось наконец.

– Рясу! – зарычал Ляпунов.

Василия Ивановича раздели до исподнего белья, облачили в черную иноческую рясу.

– Теперь хорошо. – Ляпунов с удовольствием обошел вокруг Василия Ивановича. – Отведите его к себе в Чудов монастырь. Да глядите, чтоб не лентяйничал, молился Богу усердно.

– Дураки! – крикнул насильникам Василий Иванович. – Клобук к голове не гвоздями прибит!

90

Приспело время хитрости. Змея еще раз выползла из своей кожи и явилась в новой, оставаясь Ложь Ложью.

На другой день после пострижения Шуйского в монахи Вор прислал к боярам грамоту, требуя открыть для него ворота. Ответили уклончиво: нынче день пророка Ильи, ради праздника никакого дела вершить нельзя, Дума соберется завтра.

На самом-то деле Мстиславскому было не до молитв, не до праздности. Коварствовал князь.

20 июля он рассылал по городам грамоты: «Польский король стоит под Смоленском, гетман Жолкевский в Можайске, а Вор в Коломенском. Литовские люди, по ссылке с Жолкевским, хотят государством Московским завладеть, православную веру разорить, а свою латинскую ввести. Мы, видя, что государя царя Василия Ивановича на Московском государстве не любят, к нему не обращаются и служить ему не хотят… били челом ему… И государь государство оставил, съехал на свой старый двор и теперь в чернецах, а мы целовали крест на том, что нам всем против воров стоять всем государством заодно и Вора на государство не хотеть».

Городам писалось одно, а гетману Жолкевскому другое. Мстиславский просил не медлить, поспешать к Москве, спасти ее от Вора, а благодарная Москва со всем государством за то спасение присягнет королевичу Владиславу. Трех полных дней не минуло, как правдолюбец Захарий Ляпунов ожидал у Данилова монастыря повязанного по рукам-ногам Вора. Но к Захарию явился из Коломенского сам Рукин, привез мешок денег и обещание – отдать роду Ляпуновых в удел на вечные времена Рязанскую землю, а сам род – возвести в княжеское достоинство.

И Захарий прозрел! Увидел в Воре истину для России. Принялся хлопотать о призвании царя Дмитрия на царство. Купил стражу нескольких ворот, чтоб пустили казаков и Сапегу в Москву.

Сапега придвинулся к городу, ибо Вор получил от Мстиславского и от всей Думы ответ: перестань воровать, отправляйся в Литву.

Народ роптал, поминал добром царя Дмитрия Иоанновича, а патриарх Гермоген на каждой службе возглашал проклятие Ляпунову и его мятежникам, объявляя постриг Шуйского и жены его в монашество насильством, надругательством над церковью. Гермоген монахом назвал князя Туренина, который произносил обеты.

24 июля на Хорошевские поля явился с польским и русским войском гетман Жолкевский. Русских у него было шесть тысяч. Королевичу Владиславу присягнули со своими дружинами Валуев и Елецкий, бывшие защитники Царева-Займища.

От Боярской думы гетману послали письмо: «Не требуем твоей защиты. Не приближайся, встретим тебя как неприятеля».

Мстиславский выслал на Жолкевского отряд конницы, и в той схватке его человек передал гетману тайное письмо: «Врагом ли ты пришел к Москве или другом?»

Гетман послал на переговоры Валуева и сына изменника Михаила Глебовича Салтыкова – Ивана. Валуев передал Думе краткое послание гетмана: «Желаю не крови вашей, а блага России. Предлагаю вам державство Владислава и гибель Самозванца». Иван Михайлович Салтыков привез договор, который тушинцы утвердили с Сигизмундом, признав над собой власть королевича.

Москва кипела, как котел, под которым развели негаснущий огонь. Каждый день на Красную площадь являлись толпы, а к толпам выходили бояре, духовенство и просто крикуны.

– Мне подлинно известно, – говорил москвичам Филарет Романов, – король Сигизмунд пришел на Русь, чтоб истребить православие, само царство Московское. Он, Сигизмунд, – друг латинян, желает править многими царствами, а души подданных продать римскому папе.

Представал перед народом, в который раз, Гермоген.

– Православная паства моя! Неужто ты отступишь от Господа Христа, пожелав над собой иноплеменного государя? Изберите князя Василия Васильевича Голицына, человека достойного, родовитого, умудренного в делах думных и храброго на поле брани. Изберите юного Михаила, он внучок по двоюродной бабушке, по Анастасии Никитичне, самому Иоанну Васильевичу. Опамятуйтесь! Зачем вам королевич, король, герцог? России нужен русский царь. Самый хороший иноземец наведет на нас иноземщину. Потомки проклянут немудрых пращуров своих.

Однажды выскочил на Лобное место прыткий, как блошка, Аника.

– Люди! – крикнул он петушком. – Москва! Государю Дмитрию Ивановичу прислали обозы и просили у него прощения: Владимир, Суздаль, Юрьев, Галич, Ростов – это с одного краю царства, а с другого краю – Медынь, Серпухов, Коломна, Кашира, Скопин.

Крикнул и в толпу нырнул.

Народ толки слушал да перетолковывал, дело делали бояре.

Тот же Филарет, будучи у Мстиславского, говорил иное, чем на площади:

– Гермоген прав, желая России русского царя. Но войско под Москвой – польское. Народ, не ровен час, предаст себя Вору. Не медли, князь Федор Иванович! Начинай переговоры с гетманом, на его солдат уповаем. От Вора, кроме убийств и разорения, добрым людям ждать нечего.

Змея Лжи кольцами играла на летнем солнышке. Кольца вились, оплетали, изумляли узорами, сама земля, кажется, шевелилась и уползала из-под ног русского человека… Всякий сказ мерещился людям истиной, истины же менялись на дню по многу раз. Всем была вера, да не себе, ибо никогда не почитал русский человек своего ума, норовя дурачком прикинуться, чтоб в ответе не быть… Но перед кем в ответе? Перед Богом?

91

В такие-то дни, когда решалась судьба царства, а значит, и ее судьба, Марина Юрьевна, забыв все, кинулась, как в омут, в любовь.

Сразу после Клушина атаман Заруцкий с полутысячей казаков ушел от Жолкевского. Казаки захватили карету Дмитрия Шуйского, его бархатное знамя, его шлем, булаву, но главное – множество сукон и соболей. Все это Жолкевский у казаков отобрал и отправил королю. Казаки казну Шуйского считали своим трофеем, требовали возместить отобранные ценности деньгами, но денег у коронного гетмана не было.

Держать подле себя Заруцкого Вор посчитал опасным, послал охранять Николо-Угрешский монастырь, Марину Юрьевну и ее двор.

Беременность царицы была еще неприметной, дел – ожидание. Марина Юрьевна, оказывая честь Заруцкому, пригласила его на обед. Было вино, фрейлина Магда играла и пела. Вдруг и Заруцкий запел свою любимую «Крапивку стрекливую»:

Ай, мать моя роднюсенька,

Ой, видел диво-дивнюсенько:

Стоит калина красная,

Без ветру она шатается.

Без дождя она обливается.

Заруцкий пел, закрыв глаза, то роняя, то запрокидывая голову. Грозный атаман, он лицом был в эти мгновения совсем мальчик. С нежно очерченными припухлыми губами, с ресницами на пол-лица, с неизъяснимо притягательной печалью в тенях впалых юношеских щек.

«Возьми, сыночек, топорочек, —

пел Заруцкий, —

Ссеки калину под корешочек!»

Он раз рубанул – наклонилася,

В другой раз рубанул – щепки полетели,

В третий рубанул – промолвила…

Заруцкий поднял ресницы и сказал Марине Юрьевне: – Сейчас заплачу. И верно, слезы так и покатились из-под ресниц.

«Не калинушку рубишь – жену свою,

Не щепки летят – детки твои…»

Замолчал. Рукавом вытер лицо, засмеялся, осушил бокал до донышка. – Я никогда не слышала такого пения, – сказала Марина Юрьевна, опуская взор перед смелыми глазами казака. – Какое прекрасное сердце у вас, Иван Мартынович. – То все плачи казацкие. Жены не столько живут с казаками, сколько ждут… Не с сенокоса, а с той жатвы, где не рожь ложится наземь, а головы. – Не надо войну поминать, – попросила Марина Юрьевна и притуманилась. – Нынче луна, буду гулять в саду с вашей песней в душе. И конечно, вышло так, что в саду в лунном свете повстречала она в ту ночь потерявшего сон атамана. – Хочу быть тебе казачкой, – сказала Марина Юрьевна и легла на траву-мураву, на ромашки. У ромашек на ночь глазки закрываются. И любились казак с царицей под луной. И ни на одну ночь не расставались, пока не явился в монастырь встревоженный за участь свою Вор.

Вор послал к Сигизмунду послов, предлагая ему триста тысяч золотом и ежегодно в течение десяти лет по триста тысяч в казну Речи Посполитой, он обещал платить десять лет по сто тысяч Владиславу, выставить на войну со Швецией пятнадцать тысяч войска. Послы поехали сначала в лагерь к Жолкевскому. Гетман посольство принял, выслушал, отпустил к Сигизмунду, но сам от каких-либо ссылок с Вором отказался. Вор снова выпал из игры. Жолкевский заканчивал подписание статей договора об избрании на Московское царство королевича Владислава.

Судьбу России решили Федор Мстиславский, Василий Голицын, Данила Мезецкий, Федор Шереметев, дьяки Телепнев и Луговской.

Гермоген узнал о свершившемся последним, даже о том, что на Девичьем поле уже поставлены шатры с алтарями для присяги королевичу. Вознегодовал, но смирился, поставил условие: «Если королевич крестится в православную веру – благословлю, не крестится – не допущу нарушения в царстве православия – не будет на вас нашего благословения».

Жолкевский за Владислава давать клятву в обязательстве переменить веру отказался, но изыскал успокоительное обещание: «Будучи царем, Владислав, внимая гласу совести и блюдя государственную пользу, исполнит желание России добровольно».

17 августа десять тысяч московских людей, среди них бояре, высшее духовенство, служилые люди, жильцы, дети боярские, купечество, именитые посадские граждане, начальники стрелецкие и казацкие, целовали крест королевичу Владиславу.

Первым клялся в верности договору гетман Жолкевский.

В одном из шатров присягу принимал сам Гермоген. К нему, прося благословения, подошли Михаил Глебович Салтыков с сыном, князь Масальский и другие изменники.

– Если вы явились с чистым сердцем, то будет вам благословение вселенских патриархов и от меня, грешного, – сказал Гермоген, – если же с лестью, затая ложь и замыслив измену вере, будьте прокляты!

Михаил Глебович умеючи расплакался, кланялся патриарху, говорил покаянно:

– О правдивом царе для России пеклись. Прямой будет царь, истинный!

Гермоген благословил Салтыкова и товарищей его, но, когда подошел, опустив голову, Михаил Молчанов, отшатнулся:

– И ты, окаянный, здесь! Живая клевета! Нет тебе места в церкви! Изыди!

Монахи вытолкали Молчанова в шею, никто за него не заступился. Не посмели.

Начались пиры. Первый дал Жолкевский – для бояр, другой бояре – для гетмана. Жолкевскому казалось, что он совершил благодеяние измученной распрями стране. Он отправил королю радостное известие о договоре и ждал торжественного посольства.

Гонец его был в пути, а от короля 19 августа приехал Федор Андронов. Король требовал от Москвы присяги ему, Сигизмунду.

Объявить о королевском послании гетман не посмел. Оставалось уповать на благоразумие короля, но сердце Жолкевского отныне поразила Ложь. За все свои слова, сказанные русским, за прошлые и за будущие, он испытывал стыд. Начал уклоняться от приглашений, тем более что бояре настойчиво требовали исполнить самый важный для них пункт договора – уничтожить Самозванца.

Вскоре Сапега получил от Жолкевского тайное послание. Коронный гетман предлагал ясновельможному пану добиться от Вора покорности Сигизмунду и за покорность эту обещал испросить для него и для Марины Самбор и Гродно.

Не дожидаясь ответа, ночью, Жолкевский со всеми своими полками появился у села Коломенского. Сапега успел построить войско и обнаружил, что от Данилова монастыря подступают еще и русские. Это князь Мстиславский вел пятнадцать тысяч стрельцов. Столько же было оставлено в городе на случай, если Захарий Ляпунов попытается поднять народ в пользу Вора.

Русские полки с ходу пошли в бой, но Жолкевский прислал своих адъютантов и остановил атаку.

Два гетмана встретились один на один посреди поля. Сапега обнажил голову и протянул руку. Жолкевский ответил рукопожатием, но сказал не без горечи:

– Неужели станем проливать польскую кровь посреди чужой страны за чуждые нашим войскам интересы: я за то, чтобы водворить покой в доме русских, вы – способствуя торжеству Самозванца. А что же ради Польши? Погубленные жизни благородного рыцарства?

– Я дал бы вам слово оставить Самозванца, перейти с польской частью войска на службу королю, но король не желает видеть в нас своих слуг.

– Ваша милость, именем коронного гетмана торжественно обещаю: его величество возьмет войско вашей милости в свою королевскую службу.

– Но меня беспокоит участь Марины Мнишек. Она-то подлинная царица этой страны!

– Я пришлю вашей милости письменный договор. Марине и Самозванцу будут предложены Самбор и Гродно, как я вам писал, или один из этих городов.

Полководцы разъехались, войска отступили друг от друга.

И опять пошли интриги.

В войско Сапеги к русским воровским боярам приехал перебежавший к Мстиславскому Александр Нагой. Уговоры были недолгие: все бежали от Шуйского, а Шуйского на царстве не стало. Сицкий, Засекин, Долгорукий, Плещеев, Сунбулов, а также многие другие, о которых мы не поминали: Борис Пушкин, Богдан Глебов, Иван Кораблин, Андрей Баскаков, Борис Бартенев, Фома Квашнин, Антон Загоскин и прочие, прочие – отправились в Москву со своими небольшими отрядами. Вору остались верны Трубецкой, Черкасский, Бутурлин, Микулин. Эти воеводы, имея не более двух тысяч человек, ушли в Николо-Угрешский монастырь.

92

Не в силах безучастно ждать исхода сражения Сапеги с Жолкевским – а Вор не сомневался, что битве быть, – сам прибежал к шуту Кошелеву.

– Ради Бога, займи мою голову самым дурацким делом, лишь бы не глядеть на часы, которые не идут, на солнце, которое совсем не движется.

– Пошли рыбу ловить! – предложил шут.

Удили в монастырском пруду. Кошелев насаживал червей на крючок государевой удочки, а свою закинул без червя.

Вор оторвал взгляд от поплавка, а шут червей лопает.

– Ды ты что? Совсем сдурел?

– Наоборот… Умнею. Хитрею. Квитаюсь.

– Квитаешься? С кем?

– С червями. Им еще когда лопать меня, а я уже теперь их лопаю.

– Фу! Дурак! – поморщился Вор.

– Тащи! – заорал на него шут.

Вор дернул уду и поймал карася, шириной с лопату. К рыбакам подошла Марина Юрьевна. Она гуляла с крестьянской девочкой. Обе были в венках из колокольчиков.

– Красиво? – спросила Марина Юрьевна супруга.

– Красиво! – согласился Вор, торопясь глазами к поплавку: у него опять клевало.

Марина Юрьевна не стала дожидаться, когда супруг вытянет очередную бедную рыбку, и ушла в сад на скамью. Девочка села возле ее ног, не спуская глаз с царицы.

– Что ты на меня так смотришь?

– Красна, вот и гляжу.

– Красна?! – Марина Юрьевна потрогала себя за щеки. – Красна – значит красива? Ты на красоту мою приходишь смотреть?

Девочка охотно закивала.

– А ты знаешь, кто я?

– Знаю.

– Кто же?

– Маринка.

– Маринка? Кто так меня называет?

– Все.

– А про то, что я царица, – не говорят?

– Не-а! – ответила девочка.

Марине Юрьевне простодушная откровенность по вкусу не пришлась, но она все-таки продолжила беседу:

– У тебя братья-сестры есть?

– Есть… Я нянька. Убежала от них, гуляю… Ванька траву ест, как телок. Я его бью, а он не слушается, меня бьет.

– Но он может заболеть.

– Не заболеет, я заговор от болезни знаю.

– Заговор?

– Ну да. От лихоманки. Надо обнести дитятю вокруг орехового куста и сказать: «Зайди, солнце, за гору, а эти болезни – за орехову кору!»

– И помогает?

– Если три раза обнесешь, помогает.

– А еще знаешь заговоры?

– Знаю. Присушку знаю, молодца присушить.

– Скажи.

– Сказать нельзя – заговор силу потеряет. А мне еще суженого привораживать.

– Но про болезнь ты же сказала.

– Про болезнь я еще знаю.

Марина Юрьевна сняла с плеч платок.

– Возьми. Когда платят, заговор силы не теряет.

Девочка приняла платок, не смея положить его на свои плечи.

– Я жду, – поторопила Марина Юрьевна.

Девочка придвинулась и жарко зашептала:

– Стану благословясь, выйду перекрестясь, из избы дверями, из двора воротами, стану на восточную сторону. На восточной стороне течет огненна мать-река. Помолюсь тебе, покорюсь тебе. Не ходи сквозь болота зыбучи, не ходи сквозь леса дремучи, пойди в ход, в плоть раба Божия. Тут имя надо сказать, – объяснила девочка. – А дальше так. Разожги его, распали его, чтобы не мог ни на мягкой постели спать, ни работы работать, днем по солнышку, ночью по месяцу и лучше свету белого казалась раба Божия… Тут себя надо назвать… Лучше солнца красного, лучше матери родной и отца. Аминь.

– Повтори еще, – попросила Марина Юрьевна. – Я запомнить хочу.

Она повторяла за девочкой слово в слово, держа перед внутренним взором образ своего казака.

– Ваше величество! – По саду бежала фрейлина Магда. – Послы приехали.

– Послы?

– Между Сапегой и Жолкевским мир.

– Опять нас продали.

Марина Юрьевна вбежала в настоятельские палаты в ту самую минуту, когда послы, как последний здравый довод к смирению, предложили Вору избрать уделом Самбор или Гродно.

Вор, сидевший с лицом вялым, с опущенными плечами, вдруг встрепенулся, озорно подмигнул Марине Юрьевне.

– Господи, о чем вы! – замахал он на послов руками. – Я лучше пойду в работники к последнему мужику, нежели приму из рук короля его подачку.

Марина Юрьевна стремительно подошла к мужу и, положа руку на плечо ему, сказала послам:

– Пусть король Сигизмунд даст царю Краков, тогда царь из милости уступит его величеству Варшаву. Более разговаривать не о чем.

Гордое слово великолепно, да платят за него жизнью.

Жолкевский, выслушав ответ Вора и Марины, поспешил к Мстиславскому.

– Боярская дума и вы сами требуете от меня покончить с Вором. Я к вашим услугам, но для того, чтобы застать птицу в гнезде, нужна змеиная внезапность. Одного прошу – дозвольте сегодня ночью провести мое войско через Москву, чтобы кратчайшим путем выйти к Николо-Угрешскому монастырю.

У Мстиславского дух перехватило.

– Пустить войско в город?..

– Не пустить в город, а пропустить через город. Мы дадим в заложники самых именитых людей наших, но первейшим залогом неприкосновенности и покоя Москвы – моя честь.

Лицо гетмана озарилось столь явственным ясновельможным благородством, что Мстиславский за высказанное сомнение испытал раскаяние и стыд.

– Верю, – сказал он упавшим голосом.

За час до полуночи Московские ворота отворились, польское войско проследовало по улицам города, вышло за стены у Коломенской заставы, где поляков дожидались стрелецкие московские полки. Без лишнего шума двинулись к Угреше.

Маленький человек Аника узнал от соседа своего, от стрелецкого десятника, что ночью всеми московскими и польскими полками пойдут ловить Вора.

Коня у Аники не было, а потому бежал он в Угрешу бегом. Заплутал в ночной тьме, но успел-таки раньше конницы.

– Вставайте! – вбежал в спальню к Марине Юрьевне Заруцкий. – Гусары Жолкевского в полуверсте.

Платье через голову, не успевая одернуть, оправить, ноги в сапожки, в седло, в бега!

Постели были теплые, когда гусары гетмана ворвались в спальни их воровских величеств.

93

От Сигизмунда с особыми полномочиями, с повелением привести Москву к присяге его величеству королю Речи Посполитой прибыл Александр Гонсевский.

Коронный гетман не скрыл перед послом своего гнева.

– Поляков в моем войске шесть-семь тысяч! У Сапеги, который мне не подчиняется, не более трех тысяч. Утверждать королевскую власть силой – силы нет. Об этом даже рассуждать преступно! Мы не только погубим все наше войско, мы погубим великое будущее. Владислав, получив шапку Мономаха, унаследует корону Польши. Соединенное сие государство осуществит все чаяния Речи Посполитой и России. Русские – могучее племя, им надобно только привить охоту к учению.

– Вы слишком далеко глядите, ваша милость, – осторожно сказал Гонсевский.

– Смотреть близко мне противно! Я после Клушина не потерял ни одного человека, но приобрел царство для Владислава. Король же, ревнуя к славе сына, желает потерять все и навсегда. Скажите, пан Гонсевский, вы можете объявить русским королевскую волю?

– Нет, – ответил посол. – Это невозможно.

– Нам остается одно: надеяться на благоразумие Сигизмунда и лгать русским, что наше слово что-либо стоит. Это позор на мои седины… Короля следует поставить перед необходимостью угождать пользе государства, а не личной корысти.

– Но как вы собираетесь защитить интересы государства от королевского своеволия?

– На днях отправится большое посольство к королю. Возглавят его самые опасные для польского дела люди – князь Василий Голицын и патриарх Филарет. Выпроваживаю с посольством и Захария Ляпунова.

– Ваша милость, король требует занять Москву.

– Москву следует занять. Я приготовляю русских к этому страшному для них решению. Впрочем, даже малая оплошность с нашей стороны может настроить их на решительное сопротивление. Прошу об одном: не торопите события.

11 сентября 1610 года под заклинания Гермогена стоять за православие хоть до смерти отправилось под Смоленск посольство Голицына и Филарета. Из мирских в посольство входили окольничий князь Данила Мезецкий, думный дворянин Василий Сукин, дьяки Томила Луговской и Сыдавный-Васильев. От духовенства – митрополит Филарет, архимандрит Новоспасского монастыря Евфимий, угрешский игумен Иона, келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын, вознесенский протоиерей Кирилл. Были в посольстве люди от всех сословий, слуги, охрана, всего семьсот семьдесят шесть человек.

Как ребенок, радовался Захарий Ляпунов, что его включили в это столь высокое посольство. Конечно, не княжеский титул, обещанный Вором, но служба знаменитая.

Посольство уехало, и, исполняя договор, Жолкевский должен был отойти к Можайску.

Отводя подозрения, гетман принялся делать прощальные визиты. И первый к Гермогену.

Патриарх встретил высокого гостя в простой рясе.

– Я знаю, – сказал Гермоген, – хитроумные твои слуги уже сочли дни моего пастырства. Я готов быть низвергнутым, как низвергли святейшего Иова, но от православия не отступлюсь.

– Владыко, помилуйте! – взмолился Жолкевский. – Я приехал поклониться вам. Более того, я хочу видеть в вашем святейшестве союзника, и, думаете, против кого? Против короля. Не удивляйтесь моим словам. Сигизмунд окружен иезуитами, которые действуют в интересах римского папы, я же пекусь о моем отечестве. Ваше святейшество, у нас с вами есть немало причин действовать сообща.

– Кто ныне слушает патриарха? Если бы слушали, имели бы и царя и царство… Боярин Мстиславский на двор не сбегает, у дяди чужого не спросясь.

Жолкевский рассмеялся.

– Не стану оправдывать перед вашим святейшеством бояр, вы их знаете лучше… Но сам я тоже не смею выйти на двор без доброго совета, за которым я пришел к вам, владыко!

Гермоген улыбнулся наконец.

– В чем же мы можем действовать сообща?

– Последние два года я управлял Киевским воеводством. В Киеве немало православных монастырей, соборов, церквей, часовен, но православие там в опасности. Униаты всячески утесняют греческую веру, ее священство и монашество. Мы могли бы составить договор о защите православия на всех землях, которые некогда составляли Киевскую Русь.

– Киевская церковь под рукой константинопольского патриарха.

– Когда на московском престоле будет Владислав, нужно добиться воссоединения церквей.

Гермоген под лучами ясновельможного благородства таял, как снежная баба в апреле. Признался:

– Я видел в пришествии Владислава одни бедствия. Но ты открыл мне глаза, гетман. Слеп тот, кто не видит великих выгод, которые грядут России от королевича. Каюсь, я, дряхлый старец, прозреваю последним.

Жолкевский был приглашен на обед, обедал, отложив все дела, уехал от Гермогена вполне уверенный, что завоевал упрямое патриаршье сердце.

Он обедал у Мстиславского, у Федора Шереметева, у главы Романовых, хромоногого Ивана Никитича.

Ни один день, потраченный на пустые визитерские застолья, не пропал даром для польского войска.

Тайные люди гетмана на базарах и в трактирах поминали добром царя Шуйского, поносили бояр-изменников.

О Шуйском заговорила вся Москва.

– Ослепли мы, что ли? – удивлялись мудрецы с папертей. – Если бы не царь, разве был бы хлеб в голод дешев?! Кто только не поносил имя царское, а хоть одна голова покатилась с плахи из-за болтливого языка? По полякам соскучились?! Забыли, как они девок портили, мужних жен к себе уводили! Как являлись в храмы в шапках, с трубками в зубах?!

Дьякон Лавр в одной из толкующих толп увидел крошечного мужика. Кинулся, раскрыв объятия:

– Аника!

Человек обернулся: мал, да не тот.

– Настырей меня зовут.

– Тоже за Шуйского кричишь?

– А за кого еще? Как бы ни жили при Ваське, да в своем зипуне. А поляки придут, заставят бороды обрить, в жопаны свои нарядят.

– То правда. Подняться бы всеми землями. Чую, уведут у нас царство, как уводят разбойники корову из хлева.

– В набат самая пора ударить. Корова – бог с ней. Другое страшно. Как бы не свели бояре царя Шуйского с белого света.

Отвели душу, разошлись. Толковище оно и есть толковище – делу не чета.

Бояре тоже о Шуйском судили-рядили.

– А ну как Гермоген снова посадит его нам на шею?! – ужасался Масальский, на что Михаил Глебыч Салтыков отвечал, почесывая мертвый кривой глаз:

– Чтоб никому страшно не было, задавить его надо!

Разговор этот случился при Иване Никитиче Романове. Колченогий перед кривым задрожал, порхнул к Жолкевскому, опасаясь не за жизнь Шуйского – мятежа.

Гетман тотчас при Романове написал Мстиславскому письмо:

«Находящихся в руках Ваших князей Шуйских, братьев Ваших, как людей достойных, вы должны охранять, не делая никакого покушения на их жизнь и здоровье и не допуская причинять им никакого насильства, разорения и притеснения».

Отправляя учтивое это письмо, Жолкевский сурово потребовал от Ивана Никитича уже сегодня доставить бывшего царя в его дом, переменить платье и взять в дорогу, что ему надобно. Везти же его вместе с братьями ради спасения от злоумышленников в Иосифов монастырь. Бывшую царицу, в одеждах, какие пожелает, отправить из Москвы в один из монастырей города Суздаля.

Выслушав все это, Иван Никитич пал перед Жолкевским на колени и молил его спасти несчастную Москву от лихих людей.

– Но как? – спросил гетман.

– Приди в наш град и управляй нами, разумный над безумными.

Жолкевский возражал, Романов упрашивал. Наконец назначили день, когда войско обязывалось вступить в Москву.

94

Приговор Думы о приглашении поляков в столицу хватил ее как пожаром.

Настыря и Лавр встретились на колокольне. Лавра послал всполошить народ Гермоген, после видения своего Лавр служил на патриаршем подворье. Настыря сам на колокольню прибежал.

Красная площадь наполнилась толпами за четверть часа. Народ грозился побить бояр, кричали, чтоб царя Шуйского вернули в Кремль.

Пришлось Мстиславскому да Ивану Романову ломать шапки перед чернью. Богом клялись: воля народа превыше всего, не бывать полякам в Москве… Шуйского доставить в Кремль нельзя. Он с братьями в Волоке Ламском, в Иосифовом монастыре.

Криком царские дела не решишь, нужен собор всей земли. Дума такой собор созовет.

Прямо с площади Иван Никитич Романов отлетел к Жолкевскому, просил подождать два-три дня. Условились: войско будет впущено в Москву среди ночи, входить в город полки должны тихо, без барабанов, со свернутыми знаменами.

Казалось, Москва обречена на покорение, но вдруг у нее нашлось два сильных заступника, Гермоген и… Жолкевский.

Жолкевский испугался. Он пригласил к себе в шатер по два человека от полка и предложил опровергнуть или подтвердить свои сомнения.

– Я с моей ставкой должен занять Кремль, но в Кремле все их приказы, все суды. Там собирается по двадцати тысяч народ. Пехоты у меня нет. Нас истребят за несколько минут. Разумнее поставить войско в слободах.

Мархоцкий так и взвился.

– Гетман, вы напрасно считаете Москву могущественной, а нас ничтожными. За время табора Рожинского мы побили уж никак не меньше трехсот тысяч москалей… Вы говорите, у вашей милости нет пехоты. Прикажите, и мы будем посылать в Кремль людей с ружьями. Если боитесь поставить в Москве все войско, поставьте наш полк. Мы поклялись дождаться в Москве или смерти, или награды за прежние труды.

– Пан полковник, видимо, мои глаза видят меньше, чем ваши. Будьте гетманом, я сдаю вам начальство.

– Мне гетманская булава тяжела. Но я знаю, если вы не поставите войско в столице, через три недели русские изменят. А от моего полка объявляю: мы не намерены стоять под московскими стенами другие три года.

Жолкевский всех выслушал, но решил по-своему: просил для войска слободы и Новодевичий монастырь.

Бояре согласились, но разразился гневом патриарх:

– Солдат поставить в келии к монахиням? Разогнать молитвениц ради чужеземцев?

Гермоген послал к боярам, требуя, чтоб явились к нему. Бояре не шли. Тогда Гермоген позвал к себе народ.

Бояре переполошились. Приехали толпой, Мстиславский и тот пожаловал. Закричал на патриарха:

– Молись, коли молиться поставлен! Мирские дела – суета. Чего лезешь в дела государства, в коих не смыслишь?!

– Я смыслю в делах веры! – оперся на посох Гермоген. – Я смыслю: веру уступают по дешевой цене, за ваши вотчины, за собольи шубы.

Иван Никитич Романов молитвенно сложил руки:

– Владыко святый! Пощади! Если поляки отойдут от Москвы, чернь предаст нас всех Вору! Нам придется, ради спасения жизни, уйти вместе с поляками.

– Уходите, если народа вам страшно!

Мстиславский, переменя тон, прочитал патриарху строжайший устав Жолкевского, запрещающий под страхом смерти буйства и насилия.

Гонсевский, чтобы сломить упрямство патриарха, прислал к нему своего человека.

– Завтра в Калугу на Вора отправится сильное войско. Благослови, владыко!

И Гермоген сдался.

– У вас единство, да я-то один, – сказал он и отпустил от себя бояр.

19 сентября, черной осенней ночью, все московские твердыни были заняты польскими полками. Зборовский обосновался в башнях Китай-города, Казановский и Вейер в крепостях Белого города. Жолкевский занял Кремль, а ставку свою устроил в доме царя Бориса Годунова.

95

Мятежа не случилось. Поляки сидели по башням, радуясь обилию пороха, ядер, мощи пушек, доставшихся без боя, но в городе не показывались.

Зато в приемной гетмана Жолкевского не то что сесть, стать было некуда. Бояре, думные дьяки, именитое дворянство спешили с поклоном, ища у новой власти благ и ласки.

На ласку Жолкевский не скупился. Первым удостоился поощрения за измену самый родовитый русский князь, Мстиславский. Не пожелав принять из рук народа царский венец, он обомлел от радости, когда гетман именем Владислава поднес ему сан, некогда дарованный Годунову, – конюшего и слуги.

Но бояре стали теперь уже второй заботой гетмана, первой – стрельцы. Их было восемнадцать тысяч, вдвое больше, чем поляков. Судьей Стрелецкого приказа Жолкевский назначил Гонсевского, требуя от него обольстить не одних только начальников, но каждое стрелецкое сердце. Гонсевский принялся закатывать пиры.

Не задорого купили. Довольные обхождением вновь испеченного начальника, более высоким жалованьем, которое тотчас и выдали, обещанием привилегий, стрельцы толпами повалили к гетману.

– Благодарны тебе выше головы! Если есть изменники, только укажи, скрутим и доставим, а скажешь прибить – прибьем.

У патриарха Гермогена Жолкевский теперь бывал чуть не каждый день, о Писании беседовали, о православии и католичестве. Гетман находил в православии благолепие, величие и свою правду. Однако обещания послать войско на Калугу не сдержал. Зато освободил Московскую землю от Сапеги. Из московской же казны заплатил его войску десять тысяч и отправил в Северскую землю приводить города под руку Владислава.

Между тем затворничество польского войска кончилось. Войску нужно было кормиться. Роты расписали по близлежащим волостям и городкам. Началось старое: хватали что понравится и сколько лошадь увезет, насиловали женщин.

Своевольство перекинулось на Москву. Некий шляхтич увел к себе приглянувшуюся деву – из бани возвращалась. Держал две недели. Девица прикинулась послушной, убежала, насильника нашли, били кнутом на площади.

Четыре гайдука затеяли в Кремле драку. Их собрались казнить. Вывели на Лобное место, но приехал Гермоген. Простил. Простил он, избавив от казни, шляхтича Тарновецкого. Этот избил попа. А вот за пана Блинского не стал заступаться. Сей пан пальнул из ружья в икону Богородицы. Блинскому отсекли руки, а потом сожгли на костре.

Буйные головы отрезвели.

Неожиданно для бояр Жолкевский объявил о своем отъезде. Он понял: король не отпустит Владислава в Москву, будет добиваться признания своего владычества. Обманувшись в надеждах сам, гетман не желал обманывать веривших ему. Предвидел бунт, уничтожение на долгие годы добрых отношений с русскими.

К нему являлся все тот же Иван Никитич Романов, умолял не покидать Москвы. Жолкевский медлил, но король своего решения не поменял, и гетман, провожаемый боярством, стрельцами, народом, признавшим его за справедливый суд, – уехал к Смоленску, забрав с собой в виде военного трофея троицу Шуйских – Василия, Дмитрия, Ивана. Власть в Москве досталась Гонсевскому.

А что же посольство Голицына – Филарета? Все то же. Сначала речи о пользе Отечества, о вере, сановная важность, но уже на пятый день кинулись просить у Сигизмунда, чтоб пожаловал землями. Просили и получили – долго ли грамоту написать и подмахнуть – сначала Мезецкий и Сукин, потом пошла меньшая сошка: стольник Борис Пушкин, дворянин Андрей Палицын. Этот удостоился чина стряпчего. Просил Захарий Ляпунов, дьяк Сыдавный-Васильев… Сукин, опережая других, присягнул королю. За почин его наградили Коломной.

Вскоре и в Москве начали присягать Сигизмунду. Кривой Салтыков Михаил Глебыч явился требовать присяги королю от Гермогена. Гермоген его выставил. На другой день с тем же пожаловал князь Мстиславский, конюший и слуга Владислава.

Гермоген и Мстиславского выставил.

Что ожидало Россию? У кого было искать спасения государства, когда в одних церквах молились за королевича, а в других за короля – истребителя православия?

Народ остался без вождей, города почитали за счастье удаленность от столицы, вертепа измены и соблазна.

Многие москвичи в ту зиму видели козла с золотым рогом, с железным копытом, даже на Кремлевской площади встречали.

И снова светила русским, думающим о России, обманным своим огнем Калуга.

96

У Вора было новое увлечение – касимовский хан. Ураз-Махмет приехал в Калугу к семье. Он надеялся увезти своих близких, как только Вор отлучится из города. Не тут-то было! Сын Арслан состоял при государе кравчим, он боготворил повелителя.

Ураз-Махмет, надеясь образумить Арслана, прикинулся Вору другом.

Вор, такой чуткий на чужую ложь, обманулся. Он поверял хану самые сокровенные планы свои.

Они сидели на ковре по-турецки. Вор был в шальварах, в халате, пил татарскую бузу и чувствовал себя владыкой Востока.

– Я отправил в Воронеж полсотни обозов всякого добра, оружия и припасов! – раскрывал свои дальние замыслы Вор. – Вместе с тобой, с твоим сыном, с ногайскими мурзами Урусовыми мы устроим царство, какому не только Москва, но и Краков позавидуют. Степи – для пастбищ, черная земля по реке Воронеж, по Дону – для пашни. К нам русские мужики прибегут тысячами.

– Ты – мудрый человек, царь! Великий человек! – Хан подносил руки к высокому челу своему и кланялся Вору.

– Смеешься. А я вот приму ислам да и соединюсь с Крымом, а Русь сама в ножки мои кинется. А не кинется, камня целого в ней не оставлю. Доколе жив, покоя ей не знать. Ты не ошибешься, хан, служа мне. Будет царство мое от моря до моря. Всякой вере окажу почет. Церкви построю в Бахчисарае, мечети в Москве. А коли русские вздумают противиться, получат одни мечети.

Вору нравилось вести подобные беседы. Шут Кошелев в такие часы на глаза Вору не показывался, не желал развенчивать мечты жестокими образами правды.

– А какое царство мне дашь? – подыгрывал Вору Ураз-Махмет.

– Я тебе сначала дам тысячу жен, если справишься с ними, получишь – Истамбул.

– Истамбул?

– Истамбул!

– Дозволь мне поднести тебе подарок. – Хан повязал голову Вора шелковой чалмой, приколов к ней золотое перо с зелено-желтыми хризалитами.

– Вина! Зеркало и шута, – потребовал Вор.

Принесли вино и зеркало, явился Кошелев.

– Ну? – спросил Вор, разглядывая свое отражение.

– Был как солнце, стал как месяц! – сказал шут.

– Ты не виляй. Ты оцени.

– Я оценил. Ты как месяц.

– Хуже, что ли?

– Почему хуже? Солнце – это солнце, а месяц – это месяц.

– Ты нас не путай! – сдвинул брови Вор. – А ведь я красив! Мне бы турком быть, а я в русские пошел… Шут, не молчи!

Кошелев раскрыл ладонь, и с его ладони слетел, поплыл к Вору язычок огня. Вор протянул руку, но огонек погас.

– Вот какой у меня шут, – сказал Вор хану. – Могу подарить, но не теперь.

– Мне шут пока не надобен, – сказал хан. – Мне твои замыслы по душе. Хочешь, приведу к тебе всех казанских татар?

– Приведи, – согласился Вор. – Пошли им письмо.

– Лучше будет, если я съезжу в Касимов и пошлю не письмо, а моих верных мулл.

– Поезжай, – согласился Вор.

Дома Ураз-Махмет сказал сыну:

– Собирай узлы, надо бежать от этого сумасшедшего…

– Бежать?

– Вор отпускает меня в Касимов, но надежнее укрыться в Москве.

– Отец, я Аллахом клялся служить государю. Я саблю мою целовал, Коран целовал.

– Поцелуешь Коран и саблю королю.

Арслан спорить с отцом не посмел, но отправился к Вору и сказал ему, скрежеща от обиды зубами:

– Ты моему отцу, как другу, веришь, а он твой враг. Он только и ждет случая, чтобы убежать к полякам.

– Истамбул я отдам тебе. – Вор поцеловал юного аскера в лоб и опоясал саблей в серебряных ножнах с большими священными сердоликами.

На другой день хан пришел спрашивать, когда он может отправиться в Касимов.

– Хоть завтра, – ответил Вор. – Но сегодня хочу быть с тобой. Поехали на зайцев.

К удивлению хана, они отправились вчетвером: Вор, хан, Михаил Бутурлин да Михнев, тень царя. Поскакали к реке, в тальники. Вор сказал:

– Езжайте, я оправиться хочу.

Когда он догнал охотников, Бутурлин и Михнев стояли над трупом хана.

– Под лед его опустите, – распорядился Вор.

Вернулся с охоты разъяренный, бил по мордасам слуг.

– Сбежал от меня хан! Я перед ним душу выворачивал, а он сбежал.

Кошелев послушал-послушал своего господина и пустил с ладони огонек к потолку.

Вору не поверил Урак-мурза. Ему, командиру личной охраны его величества, доложили: ханский сын донес на отца. Урак-мурза, знаменитейший в Москве наездник и охотник, отправился по следам четырех лошадей. Прочитал следы, нашел кровь и подернутую молодым льдом, пробитую саблями полынью.

Он набросился на ханского сына с кинжалом, но его руку успели отвести. Вор приказал бить Урак-мурзу кнутом и посадил в тюрьму.

– Это безумство, – говорила Марина Юрьевна Казановской, – он хочет лишить себя последних верных слуг.

Она ходила девятый месяц. Плод терзал ее тело. У нее появились дикие желания – напиться мочи, съесть овечьих катышков. Она ненавидела себя, похожую на гусыню, ненавидела свое будущее, потому что его не было. И вдруг – это убийство. Это наказание кнутом князя… Марина Юрьевна никогда не называла Урусова татарским именем.

К ней в спальню вошел Вор, тихо, со счастливым лицом.

– Первый подарок нашему царевичу, – сказал он.

– А если царевне?

– Царевичу. То, что обещал мне, желая обмануть, презренный хан, Казань совершила своей волей.

– Тебе присягнула Казань? Теперь?

– Теперь. Казань. Знаменитый воевода вельский воспротивился народной воле, и его сбросили с башни. Казань моя. Казань объявила столицей России Калугу… Не все потеряно, Марина Юрьевна. С нами Псков, Великие Луки, Ям, Ивангород, Копорье, Орешек… Разрешайся, милая, спокойно, Россия на Западе и на Востоке возрадуется нашему царственному младенцу.

Марина Юрьевна взяла со стола крест, подняла на Вора. – Молю Господом! Освободи князя Урусова. Нам недоставало, чтоб татары подняли мятеж.

Вор подошел ближе, наклонился, поцеловал жену в живот.

– Я исполню твою волю. Я сам ищу случая, чтоб ссора кончилась красивым, прочным миром.

Удача, удалившаяся от Вора, совершила круг и возвратилась.

В Мещевске появился польский отряд пана Чаплинского.

С Бутурлиным и Михневым Вор посетил темницу князя Урусова. Князь лежал на соломе.

– Полдень, а ты почиваешь, – сказал Вор.

Урусов молчал. Вор снял с пояса свою саблю и вложил в руки князя.

– Пришли враги, ступай убей их.

Урусов молча поклонился государю.

Отряд братьев Урусовых сразился с отрядом Чаплинского в заснеженном поле. Гусары были тяжелы, кони вязли в снегу. Татары налетали и отступали, по-волчьи растерзав отряд. Раненого Чаплинского привезли в Калугу. Вор ликовал.

– Вот моя первая ласточка Сигизмунду.

97

На пиру в честь героев царь жаловал братьев Урусовых чашами, подарил им по лисьей шубе, поцеловал в губы и Урак-мурзу и Зорбек-мурзу.

– Поедемте завтра на охоту! – предложил он своим героям.

– На зайцев? – спросил Урак-мурза.

– На зайцев.

Утром, еще не протрезвев от вчерашнего возлияния, царь и впрямь отправился на охоту, взяв с собой всю татарскую дворцовую охрану – триста ногайцев. Выказывал доверие.

В санях Вора были меды и водка. На ходу подзывал к своим саням охранников, потчевал сладким и горьким из своих рук.

– Тиамат! – выкрикивал Вор. – Аграт Бат-Махлат, Наама! Бен-Темальон, Руах Церада… Эй, Урусов! Уракмурза! Ты хоть знаешь, кто перед тобою? Адам Кадмон! Не знаешь такого? Вы все – тьма. Ничто! Скажи мне, какое число нынче?

– Одиннадцатое декабря, ваше величество.

– Одиннадцатое… Один и один. Одиннадцать – это число возмущения, Урак-мурза, князь Урусов. Слепая сила Агриппы. Это борьба с законом, это грех. Вот что такое число одиннадцать. А потому пускайте зайцев.

Зайцев, приготовленных для охоты, везли в клетках. Их пускали у самых саней Вора.

Собаки разрывали зайцев на куски, Вор пил водку и смеялся.

Вдруг он поднял глаза и встретился с глазами Урусова.

– Конец тебе, – сказал Урусов.

Резко согнувшись в седле, ударил саблей, целя по шее.

Вор изумился, увернулся, сабля прорубила ворот шубы и ранила плечо.

– Дерьмо! – крикнул Вор. – Дерь… – Но тут свистнула сабелька Зорбек-мурзы, и голова, запнувшись на полуслове, слетела с плеч и упала Вору в ноги. Татары накинулись на русских слуг, рубили, раздевали, выпрягали лошадей.

И один только приотставший от дурной этой охоты шут Кошелев успел ускакать в Калугу.

Марина Юрьевна парила ноги.

Быстро вошла Казановская.

– Ваше величество, несчастье…

– Его? Совсем?

– Совсем.

То ли черное полотнище, то ли крылья летучих мышей хлестали Марину Юрьевну по лицу. Она бросилась вон из замка, босая, с непокрытой головой, в расстегнутом халате. Она кричала неведомое ей слово:

– Гхимель! – и рвала волосы.

Выхватила у подбежавшего к ней казака нож, ударила себе в грудь.

Ее отнесли в покои. Промыли рану, которая оказалась неглубокой.

Привезли тело Вора. Гроб поставили в соборе.

Марина Юрьевна очнулась, попросила, чтоб ее одели. Она пришла в храм, постояла у гроба, глядя на голову.

Вдруг побежала, схватила факел, кричала на людей, тыча в них пламенем:

– Убейте татар! Убейте всех! Что вы стоите? Я, царица ваша, поругана! – Она рвала на себе одежду, рвала волосы, совала вырванные пряди в руки перепуганных калужан. – Вот все, что могу дать, – убейте! Отомстите!

Ее перехватили, увели.

Но резня началась. Казаки Заруцкого врывались в дома, где жили татары, убивали старых и малых. Горожане, пораженные кровавым поветрием, кинулись резать поляков. Один Шаховской не потерял головы. Вывел солдат на улицы города, усмирял озверевших людей.

Утром в городе власть была у Трубецкого. Возле покоев Марины Юрьевны поставили стражу.

Ночью воровские бояре имели совет. Решили присягнуть королевичу Владиславу. Казаки и Заруцкий объявили себя сторонниками Марины Юрьевны. До стычек дело не дошло, потому что к городу подходил Сапега. Ворота ему не открыли, но Калуга признала над собой власть королевича.

В последний декабрьский день к Сапеге пришел крестьянин, принес свечу от Марины Юрьевны. Воск растопили и нашли письмо.

«Ваша милость, ясновельможный пан! – кричали скорые, острые, как ножи, буквы. – Освободите! Освободите, ради бога! Мне осталось жить всего две недели! Вы пользуетесь доброй славой: сделайте и это. Спасите меня, спасите! Бог будет Вам вечной наградой».

Сапега не ответил на письмо. Ушел к Перемышлю.

98

Марине Юрьевне открылось во сне: умрет в родах.

Она не желала жизни. Не хотела думать о младенце.

Шляхтянка, жительница роскошных палат, царица величайшей страны, осыпанная драгоценностями.

Таборная царица. Царица Калужская…

Вдруг она поняла, что у нее не было никого на белом свете ближе Вора, который упокоился под плитами собора…

Отец и мать отступились от нее, она отступилась от них… Польша ей ненавистна, а сама она ненавистна России. Проклята татарами, проклята русскими. Множество раз, множеством голосов. И ни один голос во всем мире не заступится за нее.

Она ошиблась. Она услышала этот голос. Тоненький, вздрагивающий, как паутинка на ветру, голос ее дитяти…

– Кто? – спросила она, погружаясь в сон.

– Царевич, – ответили ей.

– Иван, – сказала она твердо. – Пусть будет в деда.

И не ужаснулась лжи, слетевшей с ее губ на головку единственного родного ей человечка.

Бесстыдная молва нарекла невинного младенца Воренком.

Патриарх Гермоген

1

Рождественский мороз алмазный. Воздух светился и блистал. Патриарх Гермоген, ожидая птиц, радовался красному дню.

Первыми явились голуби.

Гермоген, черпая из сумы полной горстью, метал просо на притоптанный снег.

– Птицу Господь зернышком согревает. Грейтесь, милые! От вашего тепла теплее небу.

Птицы летели из-под куполов кремлевских храмов, из-под высоких теремных крыш: воробьи, снегири, синички и уж только потом галки, вороны.

Краем глаза Гермоген увидел почтительно замершего инока – подошел как в шапке-невидимке.

– Слушаю тебя, Исавр.

– Владыко, бояре пожаловали.

Патриарха ожидал сам Федор Иванович Мстиславский – первый в Семибоярщине, кривой коршун Михаил Глебыч Салтыков, хромой Иван Никитич Романов да Федор Андронов, этот душой крив и хром.

– Святой владыко, дело к тебе не больно хитрое, – дружески сказал Салтыков. – Поставь подпись на грамотах. Одну посылаем Прокопию Ляпунову, чтоб унялся. Заскучал по Тушину, новый рокош заводит.

– Чего заводит? – Гермоген приставил ладонь к уху.

– Рокош.

– Прости, Михаил Глебович, я человек русский. Ты со мной по-русски говори.

– Смуту заводит, гиль, разбой… А другую грамоту мы написали его величеству королю Сигизмунду, чтоб скорей сына своего королевича Владислава присылал. Третья грамота к послам нашим, к Филарету, к Голицыну, – пусть без упрямства во всем положатся на милость короля.

Ряса на Гермогене была домашняя, лицом казался прост и ответил просто:

– Если королевич окрестится в греческую веру да если литовские люди выйдут из Москвы, я всем камилавкам и митрам накажу писать к королю, чтоб дал нам Владислава. Полагаться же на королевскую милость, да еще во всем – значит короля желать на царстве, не королевича. Не стану таких грамот подписывать. В чем Ляпунова-то увещевать? Он хочет хорошего – избавить Москву от Литвы. Нынче вся Русская земля плену Москвы печалуется. Даст Бог, скоро все будут здесь с мечом, рязанцы и казанцы.

– Не патриарх, а казак! Не о мире, не о покое печешься – крови жаждешь. Смотри, сам же кровью и умоешься. На твое место охотники найдутся.

– Охотника сыщете. Нашел же Отрепьев тайного латинянина Игнатия – нерусского, правда! Да только я со своего места живым не уйду. Не оставлю моего стада, когда вокруг волки.

– Это мы, что ли, волки? – Салтыков подскочил к патриарху, чуть не грудь в грудь. – Больно расхрабрился ты, Гермогенище. Забыл, как Иова из патриархов низвергли? Ты еще возмечтаешь о покое Иова.

– Может, и возмечтаю. Но Бог со мной, ни веры, ни Отечества не предам за атласную шубу.

– Старый хрыч! – Салтыков выхватил из-за пояса нож, замахнулся на патриарха.

Гермоген не отступил, не вздрогнул.

– На твой нож у меня крест святой, – сказал негромко, но так, словно в саван завернул. – Будь ты проклят, Михаил, от нашего смирения в сем веке и в веках!

У Салтыкова рука с ножом снова дернулась, но Андронов взял приятеля за плечи, потянул к дверям. Мстиславский с Романовым тоже поспешили с глаз долой, но грозный старец остановил их:

– Опомнитесь, бояре. Или вы нерусские? – Подошел к Мстиславскому. – Тебе начинать первому, ибо ты первый в боярстве. Пострадай за православную христианскую веру. Если же прельстишься польской дьявольской прелестью, Бог переселит корень твой от земли живых.

Мстиславский побледнел, но в ответ ни слова. Иван Никитич, не дожидаясь на себя патриаршего гнева, выскочил за дверь, прыгая на здоровой ноге по-козлиному.

– Как побывают у меня бояре, так в комнатах медовый дух, – сказал Гермоген келейнику. – Пчела – Божия работница, а меня с души воротит: то запах измены. Брат Исавр! Покличь Москву! Пусть завтра всяк, кто на ногах, придет в соборную церковь. Правду скажу о боярах.

2

Утром Гермоген вышел со двора, а вся соборная площадь – пустыня, а по краям, как елочки, – немецкие солдаты.

Возле храма Успения Богородицы стайкой жались друг к другу совсем дряхлые старики и старухи, этих не подпускали к паперти свои, изгалялись, – холопы Михаила Глебыча Салтыкова.

– Не пускают, владыко!

– Куда денутся, пустят, – сказал старикам Гермоген и, простирая над ними руки, пошел, повел на рогатины. Холопы отвели оружие. К патриарху подскочил Салтыков.

– Гляди у меня, владыко! Дерзнешь похаять поляков, короля или Семибоярщину – на цепь посажу!

– Бедный ты, бедный! – сказал Гермоген. – Уже скоро спохватишься.

К радости великого пастыря, народу было много. С вечера пришли, прокоротали ночь, запершись в соборе. Гермоген не стал откладывать поучения на конец службы. Поднялся на солею, осенил народ святительским крестным знамением, сказал слова жданные, наконец-то произнесенные вслух и громко:

– Возлюбленные чада мои, народ мой христолюбивый русский. Нет у нас царя, за которым как за стеной. Нет у нас вождя, посмевшего измену назвать изменой… Сильные мира сего торгуют Отечеством, словно пирожники. Имена их вам известны: Мстиславский, Салтыковы, отец и сын, Иван Романов, вся Семибоярщина, вся Дума. Ныне каждый сам по себе решает в ужасе одиночества: пустить в дом души своей Сатану или затвориться от него чистой совестью. Служащим Тьме обещают обильный корм, служащим Свету – поругание и разорение. Но, Господи, не свиньи же мы, чтобы питать плоть свою чем ни попадя! Скажем себе: мы – братья и сестры, Бог с нами, спасем Отечество наше, ибо заступиться за него – все равно что за Иисуса Христа.

Слезы катились по лицу Гермогена, и люди слушали его не дыша. Он постоял молча, семеня старчески, подошел к алтарной иконе Богородицы, поцеловал, припал к ней головой и, не отнимая рук от ризы, склоненный, повернул лицо к народу.

– Без царя Матерь Небесная царствует на Русской земле. Ей все наши слезы, все худшее наше… Будем же милосердны к себе, не огорчим ненужной злобой Заступницу.

Выпрямился, поднес ладонь к бровям, поглядел на паству, ища храбрых.

Взволновался народ:

– Великий владыко! Святейший! Умрем за Христа! Или Русскому царству быть, или не быть нам.

– Я о вашей воле в города отпишу, – сказал Гермоген. Воротился со службы в патриаршие палаты, а во дворе польская стража. По всему двору бумажные свитки, черные пятна чернил, гусиные перья – вконец разорили приказ, дьяков всех повыгоняли. В палатах разгром. Что дорого – украдено, чего не утащить – сломано.

– Вот и некому письмо написать, не на чем, да и нечем! – укорил себя Гермоген: сначала надо было грамоты разослать, а уж потом грозить.

Его собственную келью не тронули. У дверей четверо с саблями. Сказал Исавру:

– А день-то нынче Ильи Муромца. Господи, коли нет среди нас одного, дай нам всем мужества богатырского.

3

Свершилось по молитве. Спать Русь укладывалась рабыней неведомого королевича, а пробудилась вольная, не трава под грозой, но сама гроза. Безымянные, безответные мужички, луковый дух, – разом вспомнили о сироте матушке, что за порогом, нищая, дрожит на ветру, на холоде. Русское имя свое.

Первыми продрали глаза от дьявольского наваждения дворяне смоленских уездов. Своей охотой пошли под Литву, да обещанный мед чужеземной жизни оказался горше редьки. Письмо свое люди Смоленской земли прислали в Рязань Прокопию Ляпунову:

«Наши города в запустении и нищенстве. Мы пришли служить королю в обоз и живем у него под Смоленском вот уж другой год. Не ради корысти, а чтобы выкупить из плена, из латинства, из горькой работы бедных своих матерей, жен и детей. Иные из нас ходили в Литву за своими матерями, женами и детьми и потеряли там свои головы. Собрали во имя Христа выкуп, а у нас его отняли по-разбойничьи. Во всех городах и уездах наших – православная вера поругана, церкви Божии разграблены. Не думайте и не помышляйте, чтоб королевич был царем на Москве. У них в Литве уговор – лучших людей из России вывести и овладеть всею Московскою землею. Ради бога, положите крепкий совет между собою. Списки с нашей грамоты пошлите в Нижний, в Кострому, в Вологду, в Новгород, чтобы всею землей стать нам за православную веру, покамест мы еще не в рабстве, не разведены в плен».

Ляпунов просьбу смоленских людей исполнил, разослал их грамоту по всем городам и от себя написал крепко:

«Подвигнемся всею землею к царствующему граду Москве и со всеми православными христианами Московского государства учиним совет: кому быть на Московском государстве государем. Если сдержит слово король и даст сына своего на Московское государство, крестивши его по греческому закону, выведет литовских людей из земли и сам от Смоленска отступит, то мы ему, государю, Владиславу Жигимонтовичу, целуем крест и будем ему холопами, а не захочет, то нам всем за веру православную и за все страны российской земли стоять и биться. У нас одна дума: или веру православную нашу очистить, или всем до одного помереть».

Быстрее, чем в Казань или в Нижний, обе эти грамоты попали в уездный город Свияжск. Судьба города была дивной. Возвели Свияжск за четыре недели, ибо строился повелением Иоанна Грозного. Люди и ныне были здесь скорые. Ударили в колокол. И, пока в Успенском монастыре игумен думал, как быть, грамоты прочитал в деревянной Троицкой церкви поп Андрей. Воевода на игумена кивает, игумен на воеводу, но тут вышел посадский человек Родион Моисеев. Голова русая, русская, а лицом – татарин, глаза под бровями как две черные звезды, нос точеный, усы и борода кустиками.

– Поп Андрей, дай нам крест целовать на верность Отечеству и друг другу. Ничего мы лучше не придумаем, как поспешать в Нижний, а оттуда, сложась силами, идти вызволять Москву.

Тотчас всем городом целовали крест, по слову Родиона. Женщины кинулись сухари сушить, готовить мужей да сынов в поход. Выступили, не мешкая, на другой день.

В Нижнем свияжцев встретили по-братски, разобрали всех по домам, а Родиона позвал к себе Савва Ефимьев, протопоп Спасо-Преображенского собора. Провели, однако, Родиона не в дом, а в дворовую избушку церковного сторожа. Велели обождать. В избе было жарко, тесно, три четверти занимала печь. В божнице иконка, под божницей лавка да стол шириной в аршин, длиной в два аршина, сундук в углу.

Родиону этакий прием не понравился, но снял шубу, шапку, повесил у двери на прибитый к стене бычий рог. Тут дверь отворилась, и, согнувшись под косяком, вошли двое: один в рясе, другой – дворянин.

– Вон ты какой, Родион-свияжец, – одобрительно сказал человек в рясе. – Еще не обедали, а темно. Я свечи принес. Садитесь, братья, разговор недолгий, дорога неблизкая.

Прошел к печи, от уголька зажег свечу, от свечи еще целый пук. Свечи прилепил у божницы и на столе. Прибыло и света и уюта.

– Меня Саввой зовут, – сказал священник, – а этот человек – сын боярский Роман Пахомов. Всем городом кланяемся вам. Ступайте в Москву к святейшему патриарху Гермогену, испросите у него грамоту и благословение – встать всей землей на нынешнюю власть измены. Согласны ли исполнить сию опасную службу?

Родион поднял глаза на Романа, сказали как выдохнули:

– Согласны.

– Перед таким большим делом попоститься бы, причаститься, да нам, грешным, все недосуг. – Савва-протопоп улыбнулся, открыл сундук. – Здесь для вас крестьянская одежда. В портах по поясу у каждого зашито по полста рублей серебром. Может, придется подкупать патриаршью стражу. Дорожные харчи для вас тоже приготовлены, в розвальнях. В сене под кошмой ружье, от разбойников. К Москве будете подъезжать, ружье спрячьте от греха. Повезете два пуда меда да два пуда воска патриарху в подарок, по обещанию. А коли не пустят, смотрите сами, как повидать святейшего.

– Когда ехать? – спросил Родион.

– Похлебайте щец, покушайте пирогов – и с Богом. Заночуете в дороге.

Протопоп Савва подошел к печи, достал рогачом горшок, принес, поставил на стол. Подал хлеб и ложки. И себе взял. Прочитал молитву:

– «Очи всех на Тя, Господи, уповают…»

Был Савва ростом невелик, лицо имел спокойное, к радости расположенное.

– Что призадумались? Ловите звездочки! – И зачерпнул полную ложку.

4

Жизнь в Москве шла такая, что только глаза разевай.

Подъехали к воротам чуть за полдень, встали за дровяным обозом. Стража приказывала вываливать дрова на снег и всякую жердь, годную, чтобы сделать кол или дубину, ввозить в город не позволяла. У Романа с Родионом топор отняли.

– А если у нас оглобля сломается? – изумился Родион. Солдат дал ему затрещину, тем и отделались.

Москва была малолюдна, сама не своя.

– Господи! – догадался Роман. – Все заборы убраны. Чтоб нечем было поляков бить. Понял?

– Как не понять! – Родион лицом посерел. – Не огородили бы только всем этим тыном патриарха…

На постой их принял Мирон, двоюродный брат Романа. Мирон служил в охране Гермогена, а теперь, когда беречь святейшего взялись сами поляки, умел остаться истопником.

– Хоть с поленом, да постою за владыку, – рассказывал Мирон нижегородцам. – В Кремле русское слово если услышишь, так шепотом! Во дворе царя Бориса поселился сам пан Гонсевский, хозяин Москвы. Кривой Салтыков отхватил палаты Григория Васильевича Годунова, королевский подпевала Андронов живет в доме благовещенского протопопа.

– А кто это? – спросил Родион.

– Кожевник, купчишка, а ныне казначей. То ли седьмым в Семибоярщине, то ли восьмым, да всеми семью крутит. С медом, с воском решили не связываться. Мирон так устроил дело, что к патриарху в келью с охапкой дров для печи вошел Родион.

Гермоген сидел у подтопка, опустив голову и плечи. Сам вроде в теле, но шея худая, в морщинах, с выпирающей косточкой. Таков отец был в последний год жизни. Жалость и нежность объяли сердце Родиона. И страх: от немощного старца ожидает Россия спасительной твердости.

Чтобы не громыхнуть поленьями, Родион опустился на колено, на другое и только потом положил дрова на пол. Тотчас и заговорил скорым шепотом:

– Святейший патриарх! Мы из Нижнего. Дай нам твою грамоту – полки собирать от всех земель. К Москве идти.

Гермоген, как задремавшая птица, встрепенулся. И глянули на Родиона глаза сокольи, такие на сажень под землей видят.

– Из Нижнего? Что у вас?

– С городов люди с оружием сходятся.

– Поторопитесь! Поторопитесь, покуда Смоленск стоит, короля от себя не пускает.

– Святейший, грамоту твою дай!

– Где ее взять, грамоту? Ни единого дьяка на весь патриарший двор не оставили… Иисус Христос не грамотам доверял свое Божественное слово, но Слову. Поспешай, сын, в свой надежный город, так скажи: патриарх Гермоген благословляет Нижний спасти Отечество. Из плена хоть с дубьем, а выходить надо. С места надо стронуться, а как пойдем, так и выйдем.

Поднялся во весь свой огромный рост, поцеловал Родиона троекратно, перекрестил.

– Георгий Победоносец и Дмитрий Солунский – вот два крыла Нижнего Новгорода. Спас глядит грозно, Богородица уронила слезу о всех нас. С Богом!

5

Нижегородцы, ведомые князем Александром Александровичем Репниным-Оболенским, выступили к Москве 8 февраля 1611 года. 21-го из Ярославля пошла передовая рать, а 28-го Большая, с пушками, с воеводой князем Иваном Ивановичем Волынским.

Прокопий Ляпунов назначил всем собираться в Серпухове, но Гонсевский, имея шпионов среди русских, опередил, послал сильный отряд запорожских казаков и полк Исака Сунбулова. Казаки осадили Ляпунова в Пронске, но рязанцам пришел на выручку, соединясь с коломенцами, зарайский воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский.

Настали для России светоносные дни слепящих мартовских снегов, первой радости весенней. Воистину вся земля шла к плененной Москве. Из Мурома – рать Василия Федоровича Масальского, из Суздаля и Владимира – полки Артемия Васильевича Измайлова и казачьего атамана, бывшего стольника Вора Андрея Захарьевича Просовецкого. Из Вологды – поморское ополчение с воеводой Петром Степановичем Нащокиным, из Романова – дружины князя Василия Пронского и князя Ивана Андреевича Козловского, а с ними татарские мурзы с отрядами. Из Галича вместе с ополчением пермяков шел воевода Петр Иванович Мансуров, из Костромы – полк князя Федора Федоровича Волконского-Мерина. Из Шацка – сорок тысяч мордвы, черемисов, казаков, этих вел атаман Иван Карнозицкий.

Из Переславля-Залесского с двумя сотнями стрельцов – малая, но силе прибавка – стрелецкий голова Мажаров. Из Тулы поспешал Иван Мартынович Заруцкий, как бы пирог без него не съели, а из Калуги – боярин Вора с остатками воровской армии князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой.

Король Сигизмунд, испуганный единодушием русских воевод, требовал от Сапеги, чтобы он напал и развеял отряды Ляпунова, но Сапега помнил, что часть русских людей желали его видеть на московском престоле. Отправил к Трубецкому гонца, предлагая союз.

«Так вам бы с нами быть в совете и ссылаться почаще, что будет ваша дума, – писал он Дмитрию Тимофеевичу, – а мы от вас не прочь, при вас и при своих заслугах горла свои дадим».

Ляпунов, русская душа, готов был не только людей, но и все лесное зверье собрать и вести на обидчиков Родины. Послал к Сапеге племянника Федора, приглашал к походу на Москву.

Сам Прокопий Петрович 3 марта 1611 года с гуляй-городами выступил из Коломны. Он писал не только в города, но и в деревни, в села: крепостные пусть идут на войну без сумнения, без боязни. Всем будет воля и жалованье, как казакам.

6

За два дня до Вербного воскресенья 15 марта Гонсевский пригласил на совет бояр.

– Жители Москвы присылают ко мне челобитные и просят, чтобы праздник Вербы и шествие патриарха на осле состоялись, как всегда. – Гонсевский помолчал. – Не опасно ли выпустить патриарха из-под стражи? Не используют ли жители города добрый праздник для захвата Кремля?

Иван Никитич Романов уставился на Мстиславского, но тот молчал.

– Вождение осляти – праздник исконный, – сказал Иван Никитич. – Отменить праздник – всех от себя оттолкнуть.

– А кому ослятю вести? – озирая бояр, вопросил Федор Иванович Шереметев.

– Кто первый, тому и узда, – разрешил назревавший местнический спор Андронов.

– Я ослятю не поведу, – покачал головой Мстиславский, он, вечно обиженный своими же отказами от первенства, поджимал губы и глядел в одну точку.

Андронов разыграл простака.

– Тогда Ослятю тебе вести, Иван Никитич.

– О каком осле идет речь?! Я не видел в конюшнях ни одного осла, – притворно удивился Гонсевский, он жил в Москве послом и знал: роль осла, Осляти, исполняет лошадь серебристо-серой масти, красивая и кроткая.

– Патриарх, что сидит на осляте, тоже не Иисус Христос, – ответил Гонсевскому Михаил Глебыч Салтыков, улыбка сияла на его лице, он потирал руки. – Отменить праздник никак нельзя! Лучшего случая наказать бунтовщиков не будет. Они придут, мечтая зарезать нас, бояр, и вас, поляков, а мы мечтать не станем, мы – вырежем их поголовно, станет Москва шелковая… А те, кто к Москве идет, узнав, что мы шутки не шутим, кинутся врассыпную, как мыши от кота.

– Никакого кровопролития я не допущу, – сказал Гонсевский. Не сразу сказал, ждал от бояр гнева на голову Салтыкова, но все промолчали. – Итак, я отправляюсь сообщить патриарху, что семнадцатого марта он получает свободу в обмен на благоразумие.

7

17 марта день Алексия, человека Божия, – с гор потоки – в 1611 году совпал с праздником Вербного воскресенья. Чтобы Гермоген не смог получить поддержки тайных бунтовщиков или отдать приказ к выступлению, его ранним утром в день праздника привезли в храм Василия Блаженного и только за час до торжественной мистерии освободили от стражи.

Гермоген молился, облачался в драгоценные архиерейские одежды. Митра, саккос, омофор – были в жемчуге, в золоте, в драгоценных каменьях.

Моросил дождь, но облака в небе были легкие, у дождя был запах вольного весеннего ветра. Как только Гермоген вышел из храма и направился к Лобному месту, где стояли верба и осля, вместо дождя посыпались золотые лучи. Пастырские одежды Гермогена засверкали, рассыпая искры веселого огня.

Но некому было радоваться этому малому благодатному чуду. Народ не пришел на праздник.

Оцепив Красную площадь, в боевых порядках стояли роты польских жолнеров, конные гусарские хоругви, казацкие сотни, стрельцы, пошедшие в услужение изменникам Мстиславскому и Салтыкову.

Дьякон в пустоту площади прочитал из Евангелия от Матфея:

– «И когда приблизились к Иерусалиму и пришли в Виффанию к горе Елеонской, тогда Иисус послал двух учеников, сказав им: „Пойдите в селение, которое прямо перед вами; и тотчас найдете ослицу привязанную и молодого осла с нею; отвязавши, приведите ко Мне“.

Патриарху подвели ослю, усадили на голубую, шитую золотыми звездами попону. За узду взялся Иван Никитич Романов и с ним его люди, для бережения. Куцее шествие: бояре, сотня-другая московских дворян, жильцов, монахов кремлевского Чудова монастыря – двинулось к Фроловским воротам. Запели певчие, повезли на санях украшенную яблоками вербу, чтобы освятить в Успенском соборе.

Горстка народа все же явилась в последнюю минуту поглядеть в последний, может быть, раз на патриарха, но за вербой в Кремль никто не пошел. По Москве гулял слух: поляки собираются изрубить безоружных вместе с заступником Гермогеном.

Колченогий Романов тянул здоровой рукой узду плавно выступающей осли. Опасливый боярин народа страшился, но пустота площади ужасала страхом неведомой, но уже стоящей в воздухе беды.

Гермоген обернулся к народу, перекрестил.

Снова моросил дождь, певчие умолкли, и только синички посвистывали, поспешая в леса, где у зимы припрятаны запасы снега.

Осля уносила от народа, в одиночество, и, глядя, как неотвратимо приближаются ворота Фроловской башни, Гермоген подумал: «Иисус вступал в Иерусалим, зная, как близка Голгофа, Крест…»

Мысли отошли прочь от души. Осенил себя крестным знамением.

– Господи! – взмолился всею тишиной сердца своего. – Не избавляй меня, Господи, от темницы и казни, но освободи от плена русский народ. Да ответит пастырь за все зло.

Салтыков, в Успенском уже соборе, раздавая освященные прутики вербы, говорил польским командирам:

– Нынче был случай, но вы Москву не зарезали. Ну так вас во вторник зарежут. Я этого ждать не буду. Возьму жену и уеду к Сигизмунду.

– Почему по вторник? – удивлялись поляки.

– Таков уговор в слободах. Я о том уговоре знаю.

Кнутом, щипцами, прижиганием пяток вырвал Михаил Глебыч то, о чем и малое дитя в любом московском доме ведало.

В руки палачей Салтыкова попал холоп Василия Ивановича Бутурлина: Бутурлин сам ездил к Ляпунову, договаривался, в какой день отворить ворота ополчению. Но Прокопий Петрович поторапливался с оглядкой, хотел, чтобы собрались все, чтобы ударить разом и наверняка.

Опасался Сапегу. Сапега сначала выступил на стороне русских, но Ляпунов, не желая иметь сомнительное сильное войско в своих рядах, предложил Яну Павловичу занять Можайск и перехватывать помощь из стана короля. И правильно опасался. Гонсевский послал к Сигизмунду Ивана Безобразова просить о помощи. Король, не имея средств и свободных войск, отправил к Москве всего один полк пана Струся, но зато задешево приобрел армию Сапеги. 12 марта королевским указом войско Сапеги было приравнено в правах и в денежном окладе к полку Зборовского. Сапега уехал к королю, и тогда Ляпунов наказал связному Бутурлина поднимать Москву на поляков во вторник Страстной недели.

Сам Бутурлин тоже прошел через пытку, каялся, лежал в ногах Мстиславского и Гонсевского, жизнь себе вымолил.

Салтыков поспешил сообщить о помиловании Бутурлина Гермогену. Один только Гермоген мог остановить или хотя бы задержать восстание. Шут с ним, с кровопролитием, Михаила Глебыча страшил разрыв с поляками.

Явился к обеденной трапезе, но приглашения за стол не получил. В ярости закричал на патриарха:

– Ты, святейший, писал по городам – видишь, идут на Москву! Отпиши, чтоб не ходили!

Гермоген отложил ложку, отер ладонью усы и бороду.

– Если ты, изменник, а с тобой все кремлевские люди уберетесь из Москвы вон – отпишу по городам и по весям. Пусть домой все возвращаются, к земле, к женам, к чадам. А не выйдешь из Москвы, не выведешь литву, так я, смиренный, всю Русь благословлю помереть за православную веру. Совсем ты ополячился, Михаил Глебыч. На дворе царя Бориса Гонсевский костел устроил, а тебе не страшно. Чтоб в Кремле да латинское пение! Не могу того терпеть.

Салтыков с размаху хватил по столу кулаком.

– Сам на цепь просишься! Ты не пастырь, ты пес! – И крикнул своим людям: – Станьте не токмо за дверьми келии, но и в самой келии! Глаз с него не спускать.

Перед стариком патриархом, перед безоружными келейниками Салтыков был широк глотку драть, но сунуться за кремлевскую стену духа не хватало. А в город на крестьянских розвальнях, одетые в крестьянские армяки, въезжали и входили дружины князя Дмитрия Михайловича Пожарского, Ивана Матвеевича Бутурлина, казачьего головы Ивана Александровича Колтовского.

8

На дядю, на Ивана Никитича, смотреть было нехорошо и не смотреть нельзя. Михаил силком таращил глаза, но ресницы сами собой хлопали, и дядя вскипел:

– Что ты, как трясогузка, дрыгаешь! Ты слушай, слушай!

Хроменький, он по-птичьи скакал кругами, будто привязанный к колышку. Правая сухая, убитая палачами Годунова рука плескалась в рукаве кафтана, как бычий хвост.

– Совсем Господь нас оставил! От патриарха смута! Он уж и безумному Ляпунову друг, и мерзостному Заруцкому. Лишь бы здравым людям наперекор!

Мать Михаила инокиня Марфа Ивановна глядела на деверя молча, но не хуже кошки. Куда Иван Никитич, туда и глаза.

– Ну что вы смотрите! Нехорош Иван Романович! Бояре нехороши! От бессилья, от немочи все наши хитрости. Хитрим, чтоб народ от избиения уберечь. Нас поминая, свечки перед иконами переворачивают. Ну, помрет Мстиславский, я ноги протяну, кому прибудет? Желая смерти ближнему, жизни у Господа не вымолишь.

Остановился наконец. Подошел к божнице, поцеловал Спаса Нерукотворного.

– Марфа Ивановна, благослови Михаила к Гермогену идти, умиротворения просить.

Инокиня потупилась, повздыхала и голосом нетвердым, кротко и просительно понесла такую несуразицу, что Иван Никитич обомлел и обмяк:

– Никак нельзя Мише, ни отколь и ни докуда. У него от киселя черемухового запор случился. Мы его всяким отваром потчевали, вот-вот будет прослабление.

Стольник Михаил Федорович, румяный, пятнадцатилетний, с золотистым пушком на губе, пыхнул не хуже пороха. Всякий волосок на голове его от той материнской правды сделался рыж, и на глаза навернулись слезы.

– Что же ты сам-то ничего не скажешь! – покорил племянника Иван Никитич. – Язык у тебя, чай, не заемный, не из дерева струган.

Племянник сопел, но помалкивал. Только верхняя губа сделалась мокрой от пота.

– Какого рожна вам бояться, не пойму, – схватился здоровой рукой за голову Иван Никитич. – Я же не к Игнатию посылаю – к любезному вам Гермогену. А уж если всю правду выкладывать, так ради самого Гермогена и стараюсь. Мишка Салтыков уж кидался на святейшего с ножиком, а ныне грозится – подушкой задавить, как Малюта задавил святителя Филиппа.

В комнате воцарилась тишина. Иван Никитич тоже сел, замолчал. Подумал вдруг: «Уж лучше, кажется, Страшный суд, нежели измотавшее душу нынешнее житье: день прошел, и слава богу».

Ивану Никитичу было чего страшиться. Король Сигизмунд королевича Владислава на царство не присылает, сам к Москве не идет, а идут со всех сторон с большим шумом, всюду встречаемые колоколами, толпы героев, еще не отведавших ученой, европейской войны.

– Гермоген жалеет Россию, – сказал тихо Иван Никитич, – но русских людей нисколько не жалеет.

– Скажи лучше, сам за себя дрожишь, – быстрым шепотком молвила Марфа Ивановна.

– Как мне не дрожать? Дрожу. За себя и за тебя, голубушку. Но пуще… – И поднял глаза на Михаила.

– Не трогай голубя, коли добра ему и себе желаешь. Ныне на Михаила Федоровича всей Руси упование. Люди знают, в ком и сколько золотников истинной царской крови. Иван Никитич подбежал к божнице, достал из-за иконы Параскевы Пятницы грамотку. Подал Михаилу, но тотчас забрал, положил перед инокиней.

– Гляди, вот роспись дружин и полков, которые на Москву устремились. По наши с тобой души.

– Не по наши. По изменнические.

– Ты читай! Что ни воевода – холоп Вора или Шуйского… Меня Годунов вон как отделал. Этакого ты Мише не желаешь, думаю.

– Ну чего так весь исхлопотался за пана Гонсевского? – грудным, тяжелым голосом вопросила инокиня. Куда только тишина ее подевалась! – Вот как придут те, кто идет, так Мишу и посадят на царство. Не пачкай черным белого как снег. Он перед Богом чист, а народу – за ангела.

– Ну, как желаете! – разом покорился Иван Никитич. – Коль сами умны, так на меня потом не пеняйте… Ныне зима у Русского царства, а как будет весна – все и всплывет наверх. Вся дохлятина, все нужники… И твое, Марфа, всплывет перед всеми. Не ты ли била челом Сигизмунду – пожаловать тебя, страдалицу, имениями?

– А я от грехов не открещиваюсь, не отмахиваюсь. Я как все вы. Но на Михаиле крапинки темной нет! – Простерла руки к сыну. – От самих птичек небесных и то заслоню, чтоб не закапали.

Тогда Михаил сказал:

– Матушка, святейший ныне под стражей и одинок. Благослови идти к нему за его молитвой.

Сыну Марфа Ивановна уступила без единого слова.

9

Иван Никитич привел Михаила в разоренный патриарший дом в ту самую минуту, когда от Гермогена стремительно вышел Гонсевский. Хотел проскочить мимо, но остановился, глянул на белого, бледного боярина, на румяного стольника, хотел что-то сказать, но только безнадежно махнул рукой. Пошел, но опять остановился, повернулся.

– Он слишком стар. Все худшее, что есть в русских, в нем сполна. Впрочем, испробуйте… Бог судья – я желал мира.

Едва переступили порожек кельи, Гермоген, сидевший у стола, остановил Ивана Никитича властным жестом руки:

– Ты ступай! Тебя глаза устали видеть. Больно частый ходок. – И улыбнулся Михаилу. – Как ты мужествен. Но как же ты кроток!

Михаил стоял посреди кельи, не смея с ноги на ногу переступить.

– Погляди на меня, погляди, подними очи смело, – сказал Гермоген. – Больше, может, и не доведется.

– Благослови, святейший.

– Благословляю.

Михаил счастливо устремился к патриарху, но подходил, однако, со смиренным непоспешанием.

– Стать у тебя истинная, от царя Константина, – сказал Гермоген, благословляя юношу. – Возьми скамейку, садись ближе. Погляжу на тебя. Нам с тобой и говорить много не надо. Для единых сердцем помолчать в согласии слаще пира и высокоумия.

Глядел стариковскими, совсем домашними глазами. Михаилу было неловко.

– Кротость – лучшая прибыль царству. Никогда не печалуйся, что не рожден помыкать ни полком, ни человеком, ни кошкой. Твоим благожеланием спасена будет.

Михаил поднял хорошие свои бровки – кто спасется? Не посмел спросить.

– Ступай, я утешен. – Гермоген положил на голову юноши большую свою руку. Ни тяжести, ни старческого холода: прикосновение легкое, ласковое.

Михаил встал, поклонился. Гермоген тоже встал и тоже поклонился.

– Святейший! – прошептал юноша смятенно и торопливо поклонился трижды, и трижды поклонился ему Гермоген.

У Ивана Никитича правое ухо было красное: уж так, видно, прижимался к двери.

– Что? – спросил племянника.

– Не знаю, – ответил Михаил растерянно.

– О чем говорили?

– Мы молчали.

Иван Никитич поглядел на Михаила обидчиво и быстро захромал прочь из опального дома.

10

В ночь на Страстной вторник все польское воинство спало, не снимая доспехов, а в городе даже собак не слышно было. Москва, утомленная долгим постом и молитвами, спала, как в забытьи.

Дождавшись рассвета, Гонсевский приказал полкам иноземного строя, предавшим русское войско в Клушине, построиться за Фроловскими воротами.

Вся свора доносчиков и соглядатаев навострила глаза и уши, но, хоть тресни, не с чем было бежать к хозяевам, никакой надежды на косточку.

В дозволенный для службы, в светлый час попы отпирали церкви, зажигали лампады и свечи, пели во имя Страстной седмицы пятидесятый псалом:

– «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои.

…Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега».

Покряхтывая на утреннем, на колючем морозце, торговые люди отпирали лавки. Взбадривали себя и ранних покупателей окликами, присловьями:

– С Дарьей, с грязными пролубницами.

– Оклади пролуби!

– Мороз, вот тебе хлеб да овес! Убирайся подобру-поздорову!

Солнце взошло на небо ярое, от снега веяло припеком.

Хмурые польские дозоры, видя обычную мирную Москву, оттаивали, посмеивались над Гонсевским:

– Сам не спит, усопикий, и другим не дает, пикоусый!

Гонсевский, однако, покою не поверил… Приказал ротмистру Николаю Косаковскому все пушки, стоящие под стенами Кремля и Китай-города, поднять на стены.

– Матка Боска! – изумился вдруг ротмистр, надвигая железную шапку на глаза. Он только теперь понял: вереницы саней, запрудившие улицы, – это же злой умысел. Это же заслон от конницы. Во все стороны – затор. Явится ополчение Ляпунова – ни к одним воротам не пробьешься, чтобы остановить, помешать…

Ротмистр не выдал себя ни испугом, ни поспешным приказом.

– Господа! – окликнул извозчиков. – Помогите поставить пушки на стены.

– Сыскал господ! – Извозчики кто посмеивался, кто помалкивал, а кто ухом не вел.

– Господа! Я понимаю, вы хотите денег. Заплачено будет тотчас.

Махонький Аника на лошадке, добытой еще в Тушине, подъехал ближе, выскочил из саней, подбежал к пушке и, навалясь на нее грудью, пыжился, виляя задом. Извозчики, глядя на озорника, закрывались рукавицами, чтоб смехом не прогневить поляков. Поднимали воротники на шубах, валились в сани.

Жолнеры подходили к ним, совали в руки серебряные денежки, но извозчики отворачивались.

– Быдло! – взвился Косаковский. – У них заговор!

Наотмашь ударил в лицо здоровенного детину. Извозчик уронил с руки варежку, схватился за разбитый нос, угнулся да и боднул ротмистра, и тоже в нос, в хрящик.

Жолнеры принялись дубасить мужичье кулаками, тыркать древками пик. Проняли. Извозчики за кнуты, поляки за сабли.

Махонький Аника слетел с ног от одного только дуновения. Полез между саней, где ужом, где клубочком. За спинами мужиков передохнул и опрометью – в церковь, к Лавру.

– Литва наших бьет! – А сам к дьякону: – Довольно глотку драть. Кулаки твои надобны.

Назад Аника не вернулся, на колокольню полез, трезвонить.

Бам-бам-бам-бам! – всполошилась Москва.

11

Кривой Салтыков, в шубе нараспашку, прибежал к наемникам.

– Никого не жалеть! Убьете мало – себя не пощадите!

На Красной площади бухали выстрелы.

– Сатана с вами, ребята! – Салтыков поднял руки и махнул одними кистями. – Режь собак! Собаки они! Собаки!

И немцы ринулись резать.

Сердце у Михаила Глебыча билось часто, как у крысы, пирующей на столе, пока не появились хозяева.

Поглядел на патриарший двор.

– Ты, Гермоген, виновен! За твое упрямство плата.

Михаила Глебыча била лихорадка. Ждал этого часа – умыть кровью русскую поганую рожу.

Восемь тысяч наемников, одетых в железо, закрыли все выходы из Китай-города и поротно отделывали один двор за другим. Дворы здесь были лучшие, боярские, народа в каждом десятками и сотнями.

Русские люди никогда не квитались за кровавый пир в Китай-городе. Ни слова нет в школьных книгах об убийцах и убиенных, не у каждого даже старого историка про то русское горе сыщешь полстроки в середине абзаца. То была бессмысленная, ничем не заслуженная пращурами кровавая купель. За русские деньги русских людей резали немцы, англичане, шотландцы, французы, голландцы, литовцы, поляки. Ах, как блюдут французы, лелеют в памяти Варфоломеевскую ночь! Три тысячи жизней – плата за верность своему толкованию Божественной истины. Но кто помянул когда утро 19 марта, день Смоленской иконы Божией Матери, именуемой «Умиление»? Эта святая икона была в смоленской осаде с воеводой Шеиным. В Москве святые иконы в тот день все были темны и все кресты померкли.

Семь тысяч жителей Китай-города были зарезаны за единый час. В той груде убитых князей Андрей Васильевич Голицын. Он сидел под домашним арестом. Не пощадили боярина, как не пощадили ни кухарок его, ни приютившихся на ночлег нищих…

Убийцы не были ни пьяны, ни злы. Им сказали – убейте много, и они сделали свою работу усердно и чисто.

Знайте, русские! Знайте, как ненавидит вас Европа за лицо ваше, за глаза ваши, за улыбку, за саму вашу жизнь. Помните 19 марта. Наемники вырезали бы всех до единого, поляки в дело вмешались. Миловали красавиц да едва расцветающих девочек. Этих ровняли с вещами, пригодятся для утехи, для обмена, для работы.

Наемники двинулись к Тверским воротам, но стрельцы в Белый город их не пустили. Наемники попятились, завернули на Сретенку, но здесь улица была перегорожена столами, сундуками, лавками, и на помощь горожанам поспел с дружиной князь Пожарский. Опережая немецкую пехоту и поляков, занял Дмитрий Михайлович Пушечный двор на Неглинной. Пушкари были за своих, выкатили медных кабанчиков и огненным боем вогнали всю иноземщину обратно в Китай-город.

Возле церкви Введения Богородицы из бревен, приготовленных для строительства дома, собрали острожек, и Пожарский сел в нем, отбивая атаки немцев.

Польские роты ударили на Кулишки. Дома разорили, людей порезали, но в Заяузье не прошли. Не пустил Иван Матвеевич Бутурлин.

– Мы сегодня не сумели разорвать окружение, а завтра придет Ляпунов, – сказал боярам Гонсевский. – Ступайте к народу, добивайтесь примирения… Помните не только клятву Владиславу, но и о своих семьях – кремлевские запасы невелики.

Князья Федор Иванович Мстиславский, Андрей Васильевич Трубецкой, Борис Михайлович Лыков, Иван Никитич Романов отправились к Никольским воротам увещевать народ Белого города.

Иван Семенович Куракин с думным дьяком, канцлером Семибоярщины Иваном Тарасьевичем Грамотиным да с дворецким Василием Михайловичем Рубцом-Масальским пошли звать патриарха.

Гермоген изменников к себе не допустил. Тогда на патриарший двор, как разъяренные львы, прибежали Салтыков с Гонсевским.

– Сегодня пролилось много русской крови, – говорил Гонсевский, – русской, драгоценной для вашего святейшества. Я в том пролитии неповинен. Побоище вспыхнуло как пожар, от искры ненависти. Но завтра, если москвичи не образумятся, убитых будет втрое и вчетверо. И ведь Москва деревянная. Война спалит ее, люди потеряют все, что имели.

– Зачем вы здесь, пан поляк? – спросил Гонсевского Гермоген. – Это не Польша. Уйдите, и будет мир.

– Но Москва поклонилась Владиславу.

– Царю польской крови поклонились, не царству Польскому.

– Салтыков прав, когда говорит о своем патриархе, что этот пастырь не слышит голос разума.

– Уйдите из Москвы, я выну воск из ушей моих.

Салтыков потерял терпение.

– Что с ним говорить по-хорошему! Слушай меня, Гермоген! Если ты не прикажешь народу утихомириться, если ты не отошлешь Ляпунова от Москвы прочь, я сам предам тебя злой смерти, ибо ты пастырь, губящий свое стадо. Опомнись, стадо твое не овцы – все ведь русские люди, наши с тобой соплеменники, родная кровь!

– Злая смерть от изменника – для меня желанный венец, – поклонился Михаилу Глебычу Гермоген. – Пострадать за правду – обрести вечную жизнь. Не приходите ко мне! Более вы от меня ни единого слова не услышите.

– Не будь здесь пана Гонсевского, ты бы у меня уже ноги протянул.

– Вот видите, ваше святейшество, – сказал Гонсевский, – вас придется охранять от ваших же православных овец. Ротмистр Малицкий, отведите патриарха на Кириллово подворье.

– Да не в келейку его, не в келейку! – крикнул Салтыков. – В подвал, крысы по нем больно соскучились.

12

Бояр народ слушать не стал.

– Вы – жиды, как и ваша Литва! – кричали москвичи предателям. – Пошли прочь! Не то шапками закидаем, рукавицами погоним.

Не испытывая народного терпения, бояре убрались.

Вечерело. Москва пахла кровью, но в Кремле шло веселье. Солдаты хвастали друг перед другом трофеями. На каждом ворох из жемчужных бус, все пальцы в кольцах, карманы набиты драгоценными запонами, камнями, перстеньками. Пьянствовать командиры не позволяли, вот-вот явится ополчение Ляпунова, но насиловать девочек и женщин не возбранялось. На женщин играли в карты, женщинами обменивались, женщинами платили за товар.

Гонсевский с Салтыковым сделали обход кремлевских башен.

– Чем это вы заряжаете ружья? – удивился Гонсевский.

– Жемчугом, – ответил, посмеиваясь, жолнер.

– Жемчугом?!

– Да у нас его целый сундук. Русский жемчуг, речной. – Разве жемчуг бьет вернее свинца?

– Свинец бережем. Жемчугом стрелять веселей. От него крика больше. Попадешь – москали катаются, воют.

Вернувшись в Грановитую палату, где уже собрались бояре и командиры, Гонсевский задал только один вопрос:

– Как нам избавиться от окружения?

– Надо выкурить бунтовщиков из Белого города, а особенно из Замоскворечья, – предложил Иван Никитич Романов.

– Как это выкурить?

– Зажечь Белый город.

– Сжечь Москву?! – удивился Гонсевский.

– Так еще по ночам морозы. Быстро шелковые станут, – поддакнул Романову Грамотин.

– Ночью по льду хорошо бы перейти в Замоскворечье да и запалить его со всех концов, – сказал Салтыков. – Замоскворечье стеной не обнесено. Через него и к Смоленску можно будет уйти, и подкрепления получить.

– Все ли так думают? – спросил Гонсевский бояр.

– Коли мы их не выкурим, они нас голодом уморят, – вздохнул князь Куракин, сподвижник Скопина-Шуйского, а ныне – такая же Семибоярщина.

Команды поджигателей были тотчас отправлены во все концы города и в Замоскворечье.

Салтыков глядел на Москву с Фроловской башни, ждал огня. Стреляли на Сретенке, в Охотном ряду. Кипел бой на Кулишках, но пламени нигде не видно было. Посланные в Замоскворечье вернулись ни с чем, воевода Колтовский кого побил, кого прогнал.

Вдруг засверкали частые зарницы со стороны Коломенской дороги.

– Ляпунов пожаловал, – доложили Михаилу Глебычу.

То был не Ляпунов, а всего лишь Иван Васильевич Плещеев с передовым отрядом.

– Ах, темно нынче в Москве! – сказал Салтыков. – Как бы Ляпунов в темноте дорогой не ошибся. Посветить ему надо.

Поляки не понимали, чего ради печется о Ляпунове Салтыков, но Михаил Глебыч знал, что говорил.

Со всем своим отрядом, тысячи в полторы, с ружьями, он, одолев небольшие заградительные отряды москвичей, пробился к своему родному гнездовью. Взял иконы, деньги, золото, соболя, весело перекрестился и приказал холопам:

– Зажигайте!

Воздух был влажный, бревна, оттаивая от зимних холодов, гореть не желали.

– В каретном сарае есть бочка смолы, облейте хоромы с четырех сторон, чтоб горели как свечка! – распорядился Михаил Глебыч.

Прикатили бочку, запахло, как в бору в солнцепек. Салтыков взял у холопа факел.

– Будем живы – наживем! Столько, полстолько да еще чуточку! – Засмеялся, ткнул факелом в смолу.

13

Среди весенней густой тьмы, объявшей мир, когда мороз, покряхтывая от немочи, примораживает ручьи и лужи к земле, Москва пламенела пламенами, словно спальня солнца.

Одно Замоскворечье было черно, но под утро там пошли просверки, и проникшие в Кремль тайные люди Гонсевского принесли весть:

– Пробивается к Москве полк пана Струся.

Гонсевский на радостях послал в Замоскворечье половину войска. В Замоскворечье были стрелецкие слободы, но ночью страхи и ужасы на стороне нападающего.

Поляки зажгли тын, устроили множество пожаров, и вспыхнуло Замоскворечье, как хорошо сложенный костер. Воинство и жители бежали в поле, а Струсь перешел по льду Москву-реку и соединился с Гонсевским.

Не устояла и Сретенка. Князь Пожарский был тяжко ранен, и его увезли в Троице-Сергиев монастырь. Князь плакал от своего бессилия…

Розовые сполохи московского огня бродили по снегам за многие версты от пожарища. Когда же настал день, огонь поник и смрадная, рыжая, сизо-брюхая клубящаяся туча накрыла стольный град. Поверх плавали купола Ивана Великого, Успенского да Архангельского соборов. Поля кругом Москвы чернели не от галок, от бездомных людей. Польское войско окружило погорельцев, началось горестное моление о пощаде.

Гонсевский пощадил, но приказал еще раз и воистину, а не ложно присягнуть Владиславу.

Присягнули.

Приказал всем подпоясаться полотенцами. Подпоясались. Иным пришлось исподние рубахи драть, чтоб пометить себя. То был Страстной четверток, и впереди Голгофа, ибо покорность врагу – страдание крестное.

14

Тьма окружала патриарха Гермогена. Он сидел на соломе, истлевшей, пахнущей мышами. О себе у него не было мыслей. Искал очами души своей спасительную икону Казанской Божией Матери. Он служил настоятелем храма Николы Тульского, когда в его приходе невинные детские руки на пожарище обрели сию драгоценность. Он держал икону в руках, он знал каждую жемчужину на ризе. Он помнил, где на глазах Богоматери-печальницы отблеск света, подающий надежду на исцеление от всех неминуемых бед. Но теперь – о грехи пастырские! – икона, вызванная молением, расплывалась. Она явилась не перед глазами, но стала у правого виска. Лик Богоматери ломался, как будто был колеблем неспокойной водой.

Гермоген отер глаза, но глаза были сухие. Плакала душа.

И увидел он в темном углу свет. И рассмотрел ризу. Риза, величиной с ладонь, росла на глазах, и уже недостало ей места под сводами подземелья, и она прошла сквозь своды, но ей и город был тесен, и она легла на землю. И росла, росла и сделалась больше земли – это русской-то земли! И воспряла, серебряная, жемчужная! Поместилась между землей и небом, и Казанская икона, стоявшая у правого виска, на огненных крыльях серафимов вознеслась в небо и соединилась с ризой.

Пал Гермоген ниц и тотчас почувствовал, что через него и по нему идут великие толпы людей. Он слышал хруст костей своих и чувствовал, как саднит кожа на руках. И не видел иконы, вдавленной в землю, и знал, что погиб, но, погибая, собирал последние крохи сил, чтобы хоть единым взглядом дотянуться до святыни. Ему наступили на шею, на плечи, на голову, но он, не оберегая более лица, повернулся и увидел! Риза поменяла серебро на золото. Золото сверкало, затмевая лик Богоматери и Богомладенца. Вся несметная чреда стремящихся взять у святыни святого припадала к иконе, и каждый, целуя, выкусывал из ризы жемчужину.

Тьма была черна, но светились меченные золотом, жующие жемчуг рты.

И тогда он стряхнул с себя стоящих на нем, будто они были листьями, упавшими осенью с дерева. Простирая руки, пошел к своей иконе, чтобы уберечь ее золото и ее жемчуг от святотатства. Икона меркла, сжималась и стала невидима, как невидимый град Китеж.

Гермоген очнулся.

В подземелье горели факелы. Ему что-то говорили. Он встал, пошел. Его привели в келью. Узкое, руки не протиснуть, окошко. Голая лавка. Стол на козлах. Вместо стула или скамьи – пень. На столе книга. В углу икона.

Загремели засовы.

Он сел на пень, не чуя себя. Ясно понимал: видение не о нынешнем бедствии… Толпы, попиравшие его плоть, – еще грядут. Еще грядет пожирание святого жемчуга, еще грядет исчезновение святыни с лица Русской земли.

Знал: покуда икона будет пребывать невидимой – тьма не отступит от Русской земли.

Взмолился:

– Господи! Ради мучеников и ради всего святого, что есть на Руси, верни утерянное! Яви икону, обретенную на пожарище! Да погаснет огонь страстей, и да будет свет жизни.

Ясно подумал: «Обретут, когда увидят и похвалят правдивого».

15

У Гонсевского выдался радостный день: с обозом из дюжины телег, груженных мешками овса, гороха, муки из репы, с возом сушеной рыбы пробился пан Грабов.

Ополчение окружало Китай-город и Кремль не сплошь, а рассыпанной на звенья цепью. Ляпунов стоял у Яузских ворот, Трубецкой – против Воронцова поля, Заруцкий – в монастыре Николы на Угреше, князь Масальский – у Тверских ворот, Измайлов – у Сретенских, Прасовецкий – в Андрониковом монастыре, на Покровке – воеводы Волконский с костромичами, Волынский с ярославцами, остальные полки разных земель раскинули станы от Покровских ворот до Трубы, в Симоновом монастыре, в Замоскворечье.

Пан Грабов обманул русских. Прикинулся своим, а потом ударил и проскочил мимо разинь в Китай-город.

Гонсевский тотчас пожаловал смельчака и храбреца поместьем.

«Пане Иван Тарасьевич! – писал наместник Москвы канцлеру Грамотину. – Прошу Вашей милости, чтобы Ваша милость, поговоря с князем Федором Ивановичем и с иными бояры, по их приговору отправил пана Грабова, а мой совет таков, что пригоже его пожаловать. Вашей милости слуга и приятель Александр Корвин-Гонсевский челом бьет».

И, посмеиваясь, написал свой совет на прошение самого Грамотина, который домогался пожалования за многие службы и усердие к его величеству Сигизмунду земелькой:

«Царского величества боярам, князю Федору Ивановичу Мстиславскому с товарищи! Мой совет в том таков, что пригоже Ивана Тарасьевича за его к государю верную службу тем поместьем пожаловать. И Вашим бы милостям, поговоря с собою, то и делать велим».

Земелька ты, земелька русская! Снова шла в дележ, кроилась и перекраивалась, обретая хозяев, награжденных за убийство русских людей. Но ту же самую землю делили, кроили и по другую сторону кремлевской стены.

К Ляпунову пришли рассерженные вологодские дворяне: их имения Иван Мартынович Заруцкий своею волей даровал казачьим атаманам, а для себя приглядел богатейшую Важскую волость, Чаронду, Решму, Тотьму.

Важская волость указом Сизигмунда была за сыном Михаила Глебыча Салтыкова Иваном, прежде волость принадлежала Борису Годунову, потом Дмитрию Шуйскому. Чарондой, Решмой и Тотьмой ныне владел сам Михаил Глебыч, прежними хозяевами при Годунове были Годуновы, при Шуйском – Шуйские.

Ляпунов выслушал вологодских дворян, суровый и бесстрастный, как Господь Бог, спросил:

– Вы люди вологодские?

– Вологодские.

– Важские?

– Важские.

– Так пусть ваше будет вашим.

И выдал грамоты на владение землей, деревнями, реками, озерами, лесами, лугами.

В двадцатых числах мая под Москвой объявился Ян Сапега. В росписи его войска значилось 4734 человека воинов, но обозных людей и всяческих слуг было еще тысяч восемь-девять.

Свой стан Сапега разместил на Поклонной горе и начал торги.

Ляпунов прислал к нему своего сына Владимира спросить, за кого ныне пан воевода.

– За истину, – был ответ.

Сапегина истина стоила дорого: желал быть гетманом ополчения, а это означало – выбить из Кремля одних поляков ради других поляков.

Ляпунов не поторопился сунуть голову в ярмо, но и Сапега, закинув удочку в реку, сеть ставил в озере. К нему на Поклонную гору тайно приезжал Гонсевский.

– Ясновельможный пан наместник, – сказал Сапега с наигранной прямотой солдата. – Мои рыцари так долго воюют, что забыли о цели войны. Они желают за свой кровавый труд не меди – медь на себе носить тяжело, – но золота. Заплатите нам, ваша милость, и употребляйте нас по своему усмотрению.

– Откуда взяться деньгам, когда мы окружены?

– Но окружены в русской сокровищнице! Пожалуйте нам пару Мономаховых шапок. Каждый русский царь ковал золотой колпак по своей голове.

– Сокровища у бояр.

– Так возьмите!.. Я ведь могу, сговорясь в цене с Ляпуновым, ударить по тылам вашей милости.

– У нас нет тыла, пан Сапега, но у нас есть король. Нам обещана помощь.

– Его величество слово сдержит. Вот только как скоро… Две короны, две горсти серебра в руки – и мы в полном распоряжении вашей милости. Или в полном распоряжении господина Ляпунова.

Гонсевский недаром был послом, стерпел. Удивляя Сапегу, просил принять в свое войско большую часть кремлевского гарнизона.

– Голодные рты, – объяснил наместник Москвы. – Для обороны нам достаточно трех тысяч. Пройдите по хлебным уездам. Добытый вами хлеб спасет не только защитников Кремля, но великое будущее Речи Посполитой.

– Ваша милость верует в великое будущее?

– Наша Москва – наша Россия, – сказал Гонсевский. – Боюсь, королю достаточно Смоленска, но, получив Смоленск, он один Смоленск и получит. Однако, если король слеп, зачем же нам завязывать себе глаза?

– Две Мономаховы шапки! – повторил свое условие Сапега.

– Придете в Кремль, там и возьмете. – Гонсевский устало закрыл глаза. – Я охотно уступлю вашей милости наместничество.

Соединясь с оголодавшим кремлевским воинством, Сапега с ходу взял Братошино, ограбил, прошел мимо Троице-Сергиева монастыря, захватил Александровскую слободу, где некогда, схватясь со Скопиным-Шуйским, чуть не потерял все свое войско, передохнул и осадил Переславль-Залесский.

16

Как только Сапега отошел от Москвы, ополченцы напали на башню у Москвы-реки. Напали дружно, поляков выбили, пушки развернули, ударили по наступающим жолнерам, да порох скоро кончился.

– Мы теряем реку! – испугался Гонсевский.

В бой устремились не только поляки, но и холопы Салтыкова. Башню отбили.

Командиры явились к Гонсевскому с упреками:

– Зачем ваша милость отпустил войско?! Русские знают, что нас мало.

– Нас мало, но мы перестали голодать. Распустите слух, будто к нам идет литовский гетман Ходкевич с большим войском. Придумайте что-либо! Где ваша воинская хитрость? Напугайте! Москали – трусы.

Пан Трусковский вместе с юными сыновьями обороняли башню у Никитских ворот. Младшему, Иосифу, тринадцати не исполнилось, старший, Адам, ждал четырнадцатилетия.

Пана Трусковского занесла в Москву крайняя нищета. Свой хутор, слуг и даже пани Трусковскую он проиграл в карты. Без крыши над головой, без клочка земли, без денег, он взял с собой единственное достояние свое – сыновей – и явился в Москву незадолго перед Вербным воскресеньем. Успел к бойне 19 марта. Резал и грабил усердно, разбогател. Ранцы его детей были набиты русским жемчугом, драгоценными камнями, а его собственный – золотом. Из Кремля приказали: в полдень по звонку стрелять в москалей, или даже в сторону москалей, и сделать не менее десяти залпов.

– Можно стрелять куда угодно? В дома, в птиц? – спросил отца Иосиф.

– Выходит, что так, – ответил пан Трусковский, – но лучше все-таки в москалей.

– Отец! – позвал к бойнице Адам. – Три москаля. Стрелять?

– Упаси боже! Приказано в полдень, по звонку.

– Но они уйдут.

– Солдат делает то, что приказано! Тебе, будущему маршалу, не стыдно ли задавать такие вопросы? – с нарочитой строгостью укорил Адама пан Трусковский.

– Ослушников под расстрел! – крикнул брату Иосиф. Адам, пылая щеками, чтобы не видеть насмешливых взглядов жолнеров, лег грудью на бойницу, приложился к ружью.

– Адам! – закричал на неслуха пан Трусковский.

– Но я только целюсь! – ответил сын.

Москали стояли возле колодца, заглядывали в него, о чем-то спорили. Адам сначала выбрал старика: мудрый враг опаснее десяти молодых. Потом перевел ружье на человека в розовом кафтане. Этот наверняка дворянин, к тому же соглядатай. Не столько в колодец смотрит, сколько на башню, прикидывает, как безопасней подступиться к твердыне. Третий был совсем молодой, но огромный, кудрявый, настоящий русский мужик.

Адам прицелился богатырю в голову, но парень то наклонялся над срубом, то показывал в глубину улицы, то поворачивался к башне.

– Наши набили этот колодец бабами, – сказал кто-то из жолнеров.

– Но зачем он им? Колодец под обстрелом.

– Водные жилы соединяются. Отрава одного может испортить воду других колодцев.

Адам подумал: «Надо бы так стрельнуть, чтобы русский упал в сруб». Перевел ружье, целясь в грудь, в живот. Уж такой широкий этот русский, что только стрельни по нему – и не промахнешься. Адам насыпал на полку пороха и отвернулся от ружья.

– А когда дадут звонок? – спросил отца. – Сколько еще ждать?

– Сказано – в полдень, а когда быть полдню, то командиры решают, – ответил Адаму седоусый жолнер.

Мальчик снова приложился к ружью. Повел стволом на старца, на дворянина и остановился на богатыре. Русские, видимо, закончили осмотр колодца, собирались уходить.

Ружье выстрелило… само. Звоном забило уши, ударило… Бросило прочь от бойницы… Бледный от боли и страха Адам сел на пол.

В башне замерли.

– Попал, – сказал седоусый жолнер. – Да еще как попал!

– Теперь тебя расстреляют! – крикнул брату Иосиф.

Адам заплакал от боли в плече, от безнадежности содеянного. Его поставили на ноги.

– На расстрел? – спросил Адам.

Жолнеры, смеясь, подвели мальчика к бойнице. Возле колодца лежал человек. Неподвижно. Мертвый.

И тут зазвонил колокол.

Мгновение – все жолнеры у бойниц. Еще мгновение – залп. Башня раскололась, как стеклянная. И еще был залп, и еще, еще, еще… Густо пахло порохом. Башня снова стала каменная, и перепонки в ушах уже не разрывались от боли, а только вздрагивали.

Адам сидел на полу и, слушая залпы, ждал своей участи.

Пальба умолкла.

– Нагнали страха на Москву! – сказал пан Трусковский.

– Порох и свинец зазря потратили, – пробурчал седоусый жолнер.

Об Адаме, о его проступке никто уже не вспоминал.

Улуча мгновение, мальчик прошел мимо бойницы и увидел – человек, в которого он выстрелил, лежит на том же месте, у колодца, набитого русскими бабами.

Ночью москали ударили разом на все башни Белого города. Пан Трусковский бежал от Никитских ворот до Кремля, унося на себе раненого Иосифа. Русские захватили башни Чертольских ворот, Арбатских, Водных.

Еще через день воины Ляпунова освободили Девичий монастырь.

– Эй! – кричали ополченцы кремлевским сидельцам. – Где же ваш литовский канцлер? Видать, Литва вся вышла, одна Кишка осталась! У Ходкевича сила – ого какая! – пятьсот сабель!

Пан Кишка был ротмистром в отряде литовского гетмана Ходкевича. Выходило, что москали знают о польском войске больше, чем знали о нем в Кремле.

17

Патриарху Гермогену вернули его келейника. Вдвоем молились о спасении Отечества.

– Велик грех измены помазаннику Божию, – говорил Гермоген Исавру. – Предала Москва плохенького царя Шуйского, и царство погибло. Но Господь услышит, Господь простит. Близок час, когда слезы раскаяния окропят расчлененное тело России, и те слезы будут как живая вода, соединят разрубленное, оживят мертвое. Наши тюремщики держатся в Кремле из последних сил. Близок час, Исавр!

Келейник усомнился:

– Три месяца стоят многие тысячи под стенами не Москвы – Китай-города, Кремля, а ничего с поляками поделать не могут. Подкопов под стены не ведут, лестниц к стенам не ставят.

– Какое сегодня число? – прервал патриарх причитания Исавра.

– Восемнадцатое июня, мучеников Леонтия, Ипатия и Феодула. Боголюбской иконы Божией Матери.

– Боголюбово, слышал я, место раменное, – вздохнул Гермоген. – Даровал бы Господь свободу, обошли бы мы с тобою, Исавр, все русские обители, подивились бы красоте родной земли. Нет угоднее дела, чем зреть и хвалить землю пращуров.

– Владыко святый! Помоги, вот силюсь вспомнить образ Боголюбской, а перед глазами – пусто.

– Лепая икона, – сказал Гермоген. – Богоматерь написана во весь рост, в правой руке у нее свиток, левая раскрыта ко Иисусу Христу, что в небеси на облаке. А на земле коленопреклоненный князь Андрей и храм, а может быть, и два храма…

– Владыко, смилуйся! Просвети, как явилась святая и чудотворная…

– Князь Андрей шел из Киева во Владимирскую землю, переселялся. Вез он икону «Умиление», писанную евангелистом Лукой, ту, что рядом с нами ныне, в Успенском соборе, и зовется Владимирской.

Келейник при имени иконы пал на колени, отбил три поклона.

– Лошади, везшие киот с чудотворной, – продолжал Гермоген, – в том месте, где теперь Боголюбово, встали как вкопанные. И было князю видение в том самом месте, в шатре. Сие видение князь Андрей повелел запечатлеть на иконе, а себя нарек Боголюбским.

– Почитать бы акафист чудотворной, – сказал Исавр.

– Утешим себя чтением Псалтыри. Где откроешь, там и читай.

И открыл Исавр Псалтырь на странице, где сказано: «В бедствии ты призвал Меня, и Я избавил тебя; из среды грома Я услышал тебя; при водах Меривы испытал тебя. Слушай, народ Мой, и я буду свидетельствовать тебе; Израиль! О, если бы ты послушал Меня!»

– «О, если бы ты послушал Меня!» – повторил Гермоген и заплакал.

Но тут загремели засовы, и слезы, как от сильного ветра, в мгновение высохли на лице патриарха.

Пришел Михаил Глебыч Салтыков.

Встал у порога на колени.

– Видишь, я чту в тебе моего патриарха!

Гермоген молчал, ожидая каверзы от изменника. Салтыков поднялся с колен, сел на скамью против святейшего, глядел одним своим глазом в самое лицо.

– Плохо ты молишься, великий пастырь. Задуматься пора. Чем горячее твои молитвы, тем меньше на Руси благодати.

– Правду говоришь, – согласился Гермоген.

– Молишься не о том. Господь желает на Московском царстве Сигизмунда, а ты своими молитвами перечишь высшей воле.

– Ты пришел, чтобы это сказать?

– Я пришел сказать тебе, упрямец, – Смоленск пал. Воеводу Шеина на дыбу поднимали, увезли в Литву. Будет за упрямство гнить в литовской тюрьме.

– Всю Русь в тюрьму не посадишь.

– Ты за всю Русь молчи. В тюрьмах дураки сидят. Умные умным в ножки поклонятся и будут жить припеваючи. Гермоген сидел опустив голову, но теперь он посмотрел на Салтыкова.

– Что же ты ко мне ходишь, к дураку? Кто тебя ко мне водит? Уж не совесть ли твоя, а, Михаил Глебыч?

– Скоро все тебя забудут, упрямец. Мы открыли мудрого пастыря в Арсении-греке, архиепископе архангельском.

– Архиепископе? Архангельском? – удивился Гермоген. – Оттого архангельском, что служит в кремлевском Архангельском соборе? А кто его в архи-то возводил?

– Да уж нашлось кому… Ты все же подумай, святейший! – Салтыков встал, широко, по-хозяйски прошелся по келии. – Дело ли патриарха из-за упрямства взаперти сидеть? У короля войско теперь свободно, завтра уже придет под Москву. Подумай, крепко подумай! Сегодня ты еще нужен нам, боярам, но завтра – нет. Твои духовные овцы – русское племя ничтожное – овцы и есть. С такими тысячами под самый Кремль подступились, а взять ни ума нет, ни умения, ни хотения. Знают, что ты в темнице, но не торопятся вызволить.

– Оставь нас, – сказал Гермоген, – нам с Исавром на молитву пора.

– Бога ради, не проси за Московское царство, чтоб еще хуже не было! О себе молись.

– Сначала моя молитва о тебе будет, Михаил Глебович.

Двух недель не минуло, снова пришел Салтыков в скорбную келью Гермогена. Белизной лица и белизной седин сравнялся. Погасший человек.

– Радуйся, – сказал патриарху. – Бог меня покарал.

Гермоген перекрестил боярина.

– Ничья беда христианину радостью быть не может.

Михаил Глебыч припал головою к плечу святейшего, плакал беззвучно, неутешно. Гермоген усадил старика на свою скамью, дал воды.

– Моего Ивана в Новгороде на кол посадили, – сказал и окаменел.

– Утешься пророчеством Исайи, Михаил Глебыч: «Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспряните и торжествуйте, поверженные в прахе: ибо роса Твоя – роса растений, и земля извергнет мертвецов».

– Я сегодня первый раз заплакал, – сказал Салтыков. – Ты говори, говори. Выговорись. Выплещи камень боли словами.

– Иван против короля пошел, – смиренно исполнил приказ святейшего боярин, – с новгородцами соединился. Но ему не поверили. – Посмотрел на Гермогена оком, ясным и чистым, как око ребенка. – На кол водрузили! Чтоб не сразу вон из жизни, чтоб жизнь волком выла, чтоб смерть желанной была… из-за меня… Пособоруй меня, святейший, ибо половина меня мертва, как мертв и темен мой вытекший глаз.

Схватил патриарха за руку.

– Знай! Я от своего не отступлюсь. Я тебе враг, и с твоим Ляпуновым у нас дороги никогда не сойдутся… Пособоруй!

18

Война между ополчением и поляками шла ружейная. Кремлевский наряд онемел из-за скудных запасов пороха. Пушки Ляпунова не смели сыпать ядра на отеческие святыни. Справа от Фроловских (Спасских) ворот Воскресенский монастырь с храмом Воскресения, где погребены великие княгини и царицы. Монастырь женский, поставлен женой Дмитрия Донского, преподобной Евфросиньей. За Воскресенским, через стену – Чудов монастырь, напротив Кирилловское и Крутицкое подворья с храмами. За подворьями, ближе к Ивану Великому, – огромный двор князя Мстиславского с тремя церквами. Посреди Кремля Иван Великий, храм Рождества, собор Михаила Архангела, где погребены государи, храм Благовещения, патриарший двор, соборный храм Успения, царский дворец, дворы Федора Ивановича Шереметева, Бельского, Клешнина, пять дворов Годуновых, и все со святыми церквами, с часовнями.

Пушки Ляпунова молчали, но он сам был как бомба, готовая взорваться от хитростей и двурушничества сотоварищей своих бояр, Дмитрия Тимофеевича Трубецкого да Ивана Мартыновича Заруцкого. Боярство у обоих липовое, сказанное Вором, но, однако ж, бояре! Сам Прокопий Петрович был думным дворянином, грамоту получил от Шуйского, падения которого желал, добивался и добился.

Выходит, для самого себя.

Теперь сам был правителем всея России. Боярин Федор Иванович Мстиславский правил одними кремлевскими боярами, Сигизмунд – Смоленском, королевич Владислав – ничем, а он, Прокопий Ляпунов, – всей Россией. Правда, на грамотах имя свое приходилось ставить после Трубецкого и Заруцкого, но люди знали, чья из трех голов – главная. Он и от себя не стеснялся давать указы. Еще в апреле отправил на воеводство в Сольвычегодск своего человека своей грамотой. Волей Ляпунова приказывал Казани, воеводе боярину Василию Петровичу Морозову вести под Москву казанскую рать.

И все же это не было властью, но одним только воплощенным в человеческое имя гласом народа, совестью. Откликались не на указ, на зов всеобщей русской боли. Боль не может править царством долго, к слезам тоже привыкают, царство живо устроением и законом.

Свершилось! Ополчение русских земель и городов, по польскому обычаю, по обычаю Тушина, 30 июня 1611 года собралось на коло, и на этом коло, где говорил и давал говорить Ляпунов, был составлен приговор.

Московское государство именем представителей всех русских земель – земщиной – получило законную и, главное, свою, русскую власть.

Перво-наперво приговор объявил правительство, чья временная, до избрания царя, власть распространялась на войско и на все русские города и земли. Многие статьи приговора писал сам Ляпунов, и потому были они крутоваты, но справедливы.

«Поместья и отчины, разнятые боярами по себе и розданные другим без земского приговора, – отобрать и из них дворцовые… отписать во дворец, а поместные и вотчинные земли раздать беспоместным и разоренным детям боярским» (то есть служилым людям).

«Отобрать дворцовые села, черные волости, а равно и денежное жалованье у всех людей, которые, служа в Москве, Тушине или Калуге, получали по мере своей».

«Не отнимать поместий у жен и детей умерших или побитых дворян, не отнимать поместий у сподвижников Скопина, у смоленских сидельцев».

«С городов и из волостей атаманов и казаков свести, запретить им грабежи и убийства. Посылать по городам и в волости за кормами дворян добрых».

Мало объявить законы. Власть тогда и власть, когда законы исполняются. Пресекая всякое самоуправство, обуздывая всеобщее себялюбие и постоянство разбоя, были устроены приказы: Разбойный, Земский, Поместный, Большого прихода и четверти. Убийцам и ослушникам новая твердая власть грозила смертной казнью.

Уже на другой день после объявления приговора Прокопий Петрович Ляпунов отправился в земскую избу решать дела и чинить суд.

Приехал спозаранок, чтоб набраться духу в одиночестве, помолиться, подумать, с какого края тянуть матушку-Россию из ее пропасти.

У земства во весь двор до крыльца – очередь. На самом крыльце, ожидая правителя, князья Волконский и Репнин, воеводы Мансуров, Волынский, Нащокин, трое Плещеевых.

– Что стряслось? – напугался Ляпунов.

– Ничего! – ответил за всех Матвей Плещеев. – Пришли за грамотами на поместья.

– С какого часа вы здесь стоите?

– Люди с ночи, а мы только что…

– Почему тогда всех за спину себе? Откуда такое правило? – Ляпунов покачал головой. – Встаньте, господа, в очередь.

– Ка-ак? – На него воззрились с изумлением.

– Приговор вчера принимали? Умейте слушаться своих законов. Пока нет царя, все мы перед Отечеством равны и без мест.

Видя, что правитель подзадержался на крыльце, к нему подбежали и пали в ноги несколько женщин.

– Смилуйся, Прокопий Петрович! Нас казаки от семей увезли, держат за непотребных женщин, в карты друг другу проигрывают.

– Ужо будет казакам, – сказал Ляпунов, – а вы очереди своей дожидайтесь.

– Прокопий Петрович! Мы – рязанцы.

– Вот и хорошо. Рязанцы – люди справедливые.

Первым в очереди оказался дворянин Афанасий из Перми. Просился домой. Разбойники сожгли у него дом, поместье разорили, жену увели, малые дети нищенствуют.

– Не отпустил бы тебя, – сказал Ляпунов, – ныне вся Россия и в огне, и в нищенстве. Но ты первый, и начинать с отказа к добру ли? Езжай, Афанасий, домой, устрой детишек и возвращайся с дюжиной воинов. Это тебе наказ. – Молиться за тебя буду, Прокопий Петрович!

– Ступай. Люди ждут.

Следующими ударили челом атаманы Коломна, тоже Афанасий, и Заварзин Исидор. Коломна был человек величавый, он и говорил, а Заварзин все носом шмыгал, не запомнил его Прокопий Ляпунов.

– К чему бы два Афанасия кряду? – удивился Ляпунов. Коломна тотчас и польстил правителю:

– Афанасий по-нашему, по-русски, – бессмертный. Долго будешь жить, Прокопий Петрович.

– С вами, с казаками, наживешь! – Развернул поданные атаманами грамоты. – Ишь сколько земелек нахватали. И все служа в Тушине да в Калуге. Служили вы, атаманы, лжецарю, ваши грамоты ложные. Однако за службу земскому войску жалованье вам положено. Выбирайте: хотите – денежное, хотите – поместьями. У тебя, Коломна, пожалований, как у князя. Бери самое хлебное, то и будет твоим.

Глаза атамана полыхнули ненавистью, но стерпел, положил перед Ляпуновым одну из грамот.

– Город пожелал! Нет, атаман, за твою службу, за многие твои разбои смирись на село… Ты, Заварзин, выбрал? Остальные грамоты сожгите, изберем царя, он за воровские грамоты еще и накажет. И вот что я вам скажу, господа! У вас в таборе чужие жены, в рабстве, для блуда… Всех отпустите с миром. На то будет указ. Не исполните – пеняйте на себя. Я сам погляжу, какие вы гаремы устроили.

Ляпунов слово сдержал, приехал в казачий табор. Всех женщин, пожелавших вернуться домой, при нем сажали на телеги и тотчас увозили.

– Ты что хозяйничаешь у меня? – накинулся на Ляпунова Заруцкий.

– Помилуй, Иван Мартыныч! – прикинулся простаком Ляпунов. – Мы с тобой взялись выручать Россию из плена и сами же держим в плену чужих жен, поганим невест. – Зачем имения отбираешь у казаков? Мало они крови пролили?

– Кто пролил, того уж нет. Имения розданы холуям Вора, разорителям Русской земли.

– Может, и я холуй Вора?

– Ты нет, Иван Мартынович, – сказал серьезно Ляпунов. – Ты боярин Вора. Ты в Клушине царское войско побивал.

Заруцкий выгнул бровь дугой, соображая, оскорбили его или одобрили. А может, дважды оскорбили?

– Плохо твои казаки воюют, – сказал Ляпунов правду. – Мы столько сил потратили, чтоб взять башни в Белом городе, а ты со своими воителями со стороны глядел, как мы бьемся. Ни один казак с места не стронулся, чтоб пособить.

– Кормежка несытная, – буркнул Заруцкий.

– Хочешь сказать, Иван Мартыныч, казаку правое русское дело не дорого, ему, молодцу, привычней безоружных людей грабить.

– Не любишь ты казаков, Ляпунов!

– Полюблю, коли будет за что.

Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой держался от обоих правителей земщины особняком. Первый воровской боярин, он был рода древнейшего, потому и в правительстве получил первенство. Пребывая в ополчении, он понимал, что от служения Вору уже отмылся, но будущее России все еще было во мраке, и князь не спешил со своими хотениями. Ему было удобно, что всем заправляет выскочка Ляпунов. Правда, кипучесть рязанца раздражала князя, щепетильная честность – приводила в бешенство. Но не было бы Ляпунова, пришлось бы самому урезонивать казаков. Народу что казаки, что поляки, если заявились – будет грабеж.

19

От самого ли Заруцкого, из лагеря ли Трубецкого, а может, коварством «близких» людей Прокопия Петровича, но Гонсевский получил известие о большом скандале в ополчении. Воевода Матвей Плещеев, стоявший в Николо-Угрешском монастыре, поймал двадцать восемь казаков, грабивших монастырские села. Казаков чуть было не утопили, но все-таки не утопили, вернули Заруцкому.

– Мне нужен образец почерка Ляпунова, – потребовал Гонсевский от Грамотина и Андронова.

Грамотку, писанную рукой Прокопия Петровича, нашли в бумагах царя Шуйского. Сочинили поддельное послание от имени земского правителя в русские города: «Где казака поймают – бить и топить, а когда Московское царство, даст Бог, успокоится, то мы весь этот злой народ истребим».

С этой грамотой был выпущен за стены Китай-города пленный донской казак, побратим атамана Заварзина.

Ляпунов про этого казака ничего не знал, он покинул лагерь, как только разбойники, взятые Плещеевым, собрали круг, требуя утопить ненавистного земского правителя. Прокопий Петрович отправился в Рязань, к своим, за крепкие стены. Но покидал он стан на Яузе в великом и тяжком сомнении: как бы казаки не снюхались с Гонсевским. Остановился в Симоновом монастыре, надеясь, что войско, рассудив, поймет – строгости не прихоть Ляпунова, народ ожидает от ополчения защиты от насильников и грабителей. Без поддержки народа поляков и бояр-изменников не одолеть.

К Прокопию Петровичу пришел старец, благословил спасаться от казачьего неистовства.

Ляпунов снова отправился в путь, но время было упущено. Возле Никитского острожка, недалеко от монастыря, его настигли казаки атамана Заварзина, коней выпрягли и увели. Пришлось ночевать в острожке, под казачьей охраной.

Сыну Владимиру Прокопий Петрович велел переодеться в простое платье и, если случится дурное, ехать в Нижний Новгород, говорить – смута от казаков. Да затворятся все ворота перед лживым племенем, живущим пролитием крови.

Спозаранку возле Никитского острожка поднялся шум, забряцали доспехи – явились служилые, дети боярские, жильцы, городовые дворяне…

– Прокопий Петрович! Отец родной, не оставляй! Ворочайся в свой стан. Без тебя дело не сладится.

– То-то же! – сказал Ляпунов, сразу позабыв свои сомнения и распираемый самодовольством.

Он возвращался на реку Яузу, в стан свой, как большой хозяин, без которого всему делу – конец.

Думал застать тишину, а у казаков в таборе – пальба, теснота – коло. Читали «ляпуновскую», писанную в Кремле грамоту.

Казаки послали звать на коло всех трех правителей, но Трубецкой посольство не принял, а Заруцкий так сказал:

– Сами с усами. Своей головой живите.

Отправил на коло верных людей мутить казаков. За Ляпуновым приехало еще одно посольство.

– Не ходи на круг, Прокопий Петрович! – сказали своему предводителю дети боярские.

Он не пошел, но от казаков прибыло третье посольство: дворяне Сильвестр Толстой да Юрий Потемкин целовали икону.

– Никто на тебя руки не поднимет, Прокопий Петрович. Но нельзя, чтоб ты перед всем казачьим войском был оболган. Поди, заступись за себя.

Он стоял на возвышении, среди моря ненависти. Он сразу понял: живым его отсюда не выпустят. Поглядел на березы вдали, на облака, овечками пасшиеся в синих высях. Крича и матерясь, ему сунули в руки грамоту.

– Ты писал?! Твоя рука?!

Удивился схожести почерка.

– Рука похожа, но таких слов не писал, не говорил.

– Врешь, собака! – Сабли вынырнули из ножен, как у одного человека. Казаки смелы убивать сворой.

Не нашлось среди дворян смельчаков заслонить своего радетеля и защитника. Стушевались, а было здесь немало тех, кто кичился службами государям, великим князьям, чьи пращуры были и на Куликовом поле, и с Батыем схватывались.

Один только заслонил Ляпунова, враг его, Иван Никитич Ржевский.

– Сначала суд, а потом – казнь! – крикнул он казакам. Казак Сережка Карамышев полоснул Ржевского саблей по животу, а другим ударом – Ляпунова по голове. И тут уж кинулись скопом, по-крысиному.

Заруцкий, чтоб на него подозрение не пало в заговоре против Ляпунова, в час убийства резал поляков в Новодевичьем монастыре. Полякам удалось монастырь вернуть, но теперь все его защитники нашли в его стенах свою смерть. Заруцкий даже раненых не миловал.

20

К Гермогену пришли от Гонсевского, принесли жареного судака, кубок с вином.

– Что за празднество такое? – спросил патриарх.

– Сначала откушай, святейший! – Дворянин, показывая, что угощение не отравлено, съел рыбы и выпил глоток вина.

Гермоген поделил рыбу и вино надвое, для Исавра, поел и выпил.

Забирая серебряные поднос и кубок, дворянин сказал, смеясь:

– С убиением Ляпунова, твое святейшество! Нынче Кремль гуляет!

Одно худо следовало за другим.

Двадцать третьего июля, на другой день после злодейского убийства, к Москве подходила рать воеводы Морозова. Гонцы сообщили: осеняет войско чудотворная икона Казанской Божией Матери.

Как за спасением пошли ополченцы Ляпунова к иконе, забыли о поляках за спиной, о казаках. Каждый нес оживить благодатью душу свою скорбную, почерневшую на пожарищах, высохшую от отступничества.

В ту пору в казаков дьявол вселился.

– Ляпунова отдали на растерзание, теперь отбеливать себя к иконе поспешают! – сказал казакам Заруцкий. – Поучите, молодцы, русских дворян смирению. Пусть свиными рылами раньше казаков не лезут чудотворную чмокать.

На конях казаки догоняли пеших дворян, лупили нагайками, а тех, кто ерепенился, секли саблями.

Ночью большая часть детей боярских и городовых дворян бежали из московского лагеря, подальше от казаков.

Заруцкий поспешил к Трубецкому.

– Мне был сон, – признался он князю. – Сидит горлица на краю гнезда, а в гнезде птенец. Еще даже без перышек. Вдруг летят две ласточки. Промчались над гнездом, и нет их! Смотрю, а на голове птенчика золотой венец. Я сон запамятовал, а к тебе, Дмитрий Тимофеевич, сейчас ехал – вспомнил… И вот что мне подумалось…

– Мне тоже подумалось, – сказал Трубецкой.

– О сыне Марины Юрьевны?

– О царственном младенце Иоанне.

Заруцкий крепко и радостно пожал князю руку.

– Я сегодня же отправляюсь в Калугу. Надо объявить всей России – войско желает в государи наследника природного, внука Иоанна Васильевича Грозного, Иоанна Дмитриевича. Тебе, светлейший князь, быть ему опекуном. Больше некому.

Серьезно, строго покрестились на иконы, но в душе и у того и у другого трепыхала перепончатыми крыльями нечестивая радость и суета.

3 августа, на преподобного Антония Римлянина, в Замоскворечье появился Сапега. Он шел с продовольствием для оголодавших защитников Кремля и Китай-города. Весь день пробивался к реке. Гонсевский и Струсь, чтобы ополчение не смогло помочь Замоскворечью, ударили на башни Белого города. Башен поляки не взяли, к реке не вышли.

Посчастливилось в тот день нижегородцам, сыну боярскому Роману Пахомову и посадскому человеку свияжцу Родиону Моисееву. Был им новый наказ: хоть сквозь стены, но пройти к патриарху Гермогену, получить патриаршее благословение поднимать на поляков, на татей, убийц Ляпунова, на изменников-бояр святорусскую земскую рать, а главное, спросить совета – кого на царство хотеть: королевича Владислава, младенца Ивана Дмитриевича, Маринкина сына, или какого князя русского?

Роман и Родион видели, как замоскворецкие стрельцы напали на обоз с мукой, перестреляли, перекололи половину обозных, но тут с гусарами примчался сам гетман Сапега. Роман и Родион заменили на двух телегах погибших возчиков, и во всей этой кровавой кутерьме никто не заметил чужих.

Ночевали под возами, а утром снова начался бой. И нижегородцы погоняли лошадей, следуя за гусарами к Москве-реке, грузили мешки и кули на лодки и сами на этих же лодках отправились на другой берег, в добровольную осаду.

Для поляков тот день был счастливый. Овладели четырьмя башнями Белого города, не смогли взять только одну, Тверскую. Взяли бы, весь Белый город взяли бы, но свежие хоругви не пошли из Кремля на помощь своим товарищам, не сменили измученных сражением бойцов.

– Господи! – шепнул Роман Родиону. – У них то же, что у нас, своевольство и дурость.

– Пока они войной заняты, пока Гонсевский бегает с уговорами от хоругви к хоругви, явимся к патриарху в открытую, – предложил Родион.

– Как же это в открытую?!

– Отнесем котомку с едой. Скажем – по приказу ясновельможного пана Сапеги. Кто проверит?

– И когда пойдем?

– Теперь. Ждать хуже.

– Осмотреться надо.

– Подумай сам, чего ждать? Сапега на том берегу… А чтобы обоим не попасться, сначала пойду я.

И пошел. И миновал все посты, будто его ангел вел. И предстал смельчак перед святейшим Гермогеном.

– Я – нижегородец, владыко! – упал Родион на колени.

– Помню тебя. Помню, сынок!

– Я обманом прошел. Принес тебе, владыко, пирогов с вязигой, рыбы сушеной, грибов соленых, огурцов, морковки.

– Экое пиршество.

– Я за благословением к тебе, святейший, за словом твоим.

– Слово у меня ныне одно: упаси господи впасть всем во грех – выбрать в цари Маринкиного сына. Никогда не отделаемся ни от казачьего разбоя, ни от польского притязания на саму душу русскую.

– Это и передать?

– Подожди, нижегородец, милый ты мой человек. Мы с Исавром грамоту напишем. У нас и бумага припасена, и коломарь, и перо. Исавр, поспешай.

Пока патриарший келейник доставал припрятанные чернила, бумагу и перо, Родион опростал свою котомку.

– Покушай, владыко! – Подал, отерев рукой, зеленый, в пупырышках, огурец.

Гермоген откусил, прикрыл глаза.

– Как вкусно! Будто сам на грядке стою. Такая, кажется, малость, а мы огуречков не видим в затворе нашем уж целый год.

Исавр перекрестился на икону.

– Я готов, святейший.

– С Богом! Пиши: «Благословение архимандритам, и игуменам, и протопопам, и всему святому собору, и воеводам, и дьякам, и дворянам, и детям боярским, и всему миру – от патриарха Гермогена Московского и всея Руси мир вам, и прощение, и разрешение…»

– Загнал ты меня, владыко! – взмолился Исавр, летая пером по бумаге. – Не жалей, гони. Успеть бы, пока вороги не хватились… «прощение и разрешение…»

– «Да писати бы вам из Нижнего в Казань, к митрополиту Ефрему…» – Гермоген повернулся к Родиону: – У меня на Ефрема большая надежда. Написал, Исавр?.. «К митрополиту Ефрему, чтобы митрополит писал в полки к боярам учительскую грамоту да и казацкому войску, чтобы они стояли крепко в вере и боярам бы и атаманам говорили бесстрашно, чтобы они отнюдь на царство проклятого Маринкина сына не брали».

Похрустел огурчиком, повторил Исавру сказанное, подошел к Родиону.

– Запомни, коли грамота потеряется: упаси боже кинуть царство в ноги сыну Вора и Маринки, жене двух Воров, папистке. Иезуиты съедят русских людей, как черви едят зеленую листву. Не видел голых деревьев в июне? А я такое видывал… Пиши, Исавр! «Я не благословляю!» Маринкиного сына не благословляю. Этого, Исавр, не пиши, а пиши: «Я не благословляю». Дальше так: «И на Вологду ко всем властям пишите ж, и к рязанскому владыке пишите да и во все городы пишите, чтобы отовсюду писали в полки, к боярам и атаманам, что отнюдь Маринкин сын на царство не надобен: проклят от святого собора и от нас. А также пишите в полки, чтобы уняли грабеж, корчму и разврат и имели бы чистоту душевную и братство…»

Сел на лавку, поднес к носу ладони.

– От огурца такой запах, словно дождь прошел. – Посмотрел на Родиона. – Очистимся от скверны, оденемся в чистоту всем народом русским, вот и спасет нас Господь Бог от дьявольского наваждения. Написал, Исавр?

– Написал, святейший.

– «И промышляли бы, как реклись, души свои положити за дом Пречистой и за чудотворцев, и за веру… А хотя буде и постраждете, и вас в том Бог простит и разрешит в сем веке и в будущем… Вам всем от нас благословение и разрешение, что стоите за веру неподвижно, а я должен за вас Бога молити».

Гермоген приложил к грамоте свою руку, передал грамоту Родиону. Тот снял кафтан, вывернул, спрятал грамоту за подкладку рукава.

– С Богом, сынок! – Гермоген благословил смельчака. – Донеси мое слово до Нижнего до Новгорода… Я верую – Бог не оставит русский народ. И ты веруй.

– Я верую, святейший.

Гермоген обнял Родиона, трижды поцеловал, омочил его молодое лицо своими слезами.

21

Ополчение русских земель стояло под Москвой и в Москве, потеряв надежду взять Кремль, надежду об устроении покойной, правильной жизни в царстве.

Заруцкий миловался в Калуге с Мариной Юрьевной, являлся народу с «царевичем» на руках.

Польский король, уставший от войны, воротился с победой в Польшу. Смоленск одолел, Москва у поляков. В Кракове один праздник перетекал в другой, а на помощь сидельцам Кремля отправился всего с двумя тысячами конницы литовский гетман маршал Ян Карл Ходкевич.

Утратив важные башни Белого города, ополчение до того упало духом, что готово было разбежаться – лишь бы на него ударили как следует.

Поляки знали, как близка победа, и не били русских только из своего упрямства, не желали дать славу Гонсевскому – воину словес, человеку королевских будуаров, а не поля и пороха.

Приказов Гонсевского не исполняли ни ротмистры, ни поручики, ни простые жолнеры. Все требовали денег и ждали Ходкевича. Пришлось пану наместнику пустить на жалованье золотую статую Иисуса Христа. Двенадцать апостолов перелил в монеты еще Василий Иванович Шуйский. Иисуса Христа дробили распоряжением Гонсевского, вышло тридцать тысяч злотых. Рядовым воинам заплатили по двадцать злотых, слугам по пятнадцати, но войско осталось недовольно.

Бояре вынуждены были снова запустить свои руки в царскую сокровищницу. Изумительные творения древних мастеров Жолкевский и Гонсевский переправили королю. Бояре платили кремлевскому войску уже самой славой и сутью Московского царства. Дали полякам в залог венцы Бориса Годунова и Дмитрия, три бесценных рога единорогов, царский посох, гусарское седло Дмитрия, сплошь усыпанное драгоценными каменьями. Что делать, еда в Кремле стоила дорого. За телку платили шестьсот злотых, за курицу – семь, за яйцо – три, за ворону – полтора, за воробья – шесть грошей, столько же за ковригу хлеба. Но впереди были осень и зима.

3 сентября 1611 года гетман сгинувшего с лица земли Вора, ясновельможный пан Сапега переправился через Москву-реку и вступил за стены древнего Кремля.

Он прибыл в сердце Московии, чтобы воодушевить кремлевское войско, подготовить окружение русской рати и, коли будет такая возможность, истребить эту русскую силу до последнего воина.

Другая цель прибытия – вытребовать для своего войска достойную награду. Семибоярщина: Мстиславский, Романов, Юрий Трубецкой, Куракин, Салтыков, Шереметев, Андронов – единодушно обещала передать Сапеге для вознаграждения подвигов его рыцарей два древних Мономаховых венца, скипетр и державу. Сокровенными регалиями пращуров торговало бесстыдное боярство.

Сапега еще в лодке почувствовал недомогание. У него потели ладони, а он признавал только сухие руки. Во рту же, наоборот, было сухо. Он старался превозмочь капризы тела и после короткой встречи с Гонсевским пожелал осмотреть храмы и дворец. Начал с Успенского собора и пожелал побыть в соборе в одиночестве.

– Вот я здесь! – сказал Ян Петр святым ликам, окружавшим его со всех сторон.

Он и впрямь ощутил себя стоящим здесь. Три года пришлось кружить вокруг да около. И свершилось. Глаза со стен, с иконостаса смотрели на пана гетмана, как на чужого. Поднял голову к куполу – высота великая, птичья, но тесно, тесно! Вокруг себя посмотрел – огромный храм, но тесно, тесно от столбов, от множества святых…

– Чуждый мир, – сказал он себе, и взгляд его остановился на иконе «Спас Ярое око».

Из-под темных рыжеватых волос, из-подо лба, пересеченного тремя дугами крутых морщин, – ярые золото-розовые очи с черными пропастями зрачков.

– Судишь, – сказал Сапега Богу, не отводя смелого взора.

Поспешил к Владимирской Богоматери. Нежность, материнское стремление защитить дитя от бурь судьбы. Нет! Его тянуло к Богу-отцу, к Ярому оку…

Больше никуда не пошел, изнемог.

Гетмана проводили в отведенную для него резиденцию, в дом царя Василия Шуйского, но, желая отдыха, напомнили: в честь их милости в Грановитой палате вечером пир и празднование.

Сапега спал на царской постели, но ему казалось, что это яма, что это два зрачка Ярого ока, и он, Ян Петр, опущен на дно обоих зрачков. Мучительно напрягая ломившие мозги, никак не мог объяснить своего раздвоения, не мог понять, какой из двоих ложный, и сдался наконец – ничего не уразумев, растратив последние, угасающие силы души.

Пробудившись, потрогал лоб – кусок льда.

– Жара нет, – сказал он и позвал слугу одеваться.

Грановитая палата удивила простором и великолепием. Особым простором – византийским, великолепие тоже было царьградское, возрожденное из небытия.

А вот угощения на столах оказались куда как современные: сухари с хреном, пшенная каша с крошечными кусочками свиного сала, ужасно перченная, и квас.

Но были здравицы. Витийствовала польская изощренная речь, и был грозный и величавый полонез, на который вышли все рыцари пира.

Утром Сапега собирался осмотреть башни Белого города, но всю ночь он пролежал без сна, в полуяви, раздвоенный в черных зрачках Ярого ока. Заснул на рассвете, пробудился за полдень беспомощный, как младенец. Собрались врачи, свои, полковые, и немцы, лечившие бояр. Какое-то старческое недомогание молодого совсем еще человека было докторам непонятно.

Целую неделю больной не покидал постели. На восьмой день почувствовал себя почти здоровым. Поел. Попросил принести обещанные его войску царские регалии.

Ему доставили оба венца, скипетр, державу. Он надел на себя одну из шапок Мономаха, взял в руки символы власти.

– И это все? – спросил своего слугу. – Ради этого травят, душат, жгут…

Голова закружилась. Ян Петр откинулся на подушки и снова впал в полусон, в полуявь. Его поостереглись тревожить, и он спал в венце русского монарха, сжимая в руках скипетр и яблоко.

Пробудился только вечером.

– Ах, это! – удивился на свои руки, держащие царские символы. – Даже во сне не выронил. Из меня получился бы крепкий монарх.

Он расстался с сокровищами и коснеющим языком попросил слугу наклониться.

– Найди польку. Любую… Пусть чего-нибудь говорит. По-польски… Я поплыву по речи, как по реке. Мне пора… пора…

Женщину нашли. Усадили в изголовье умирающего. Она двое суток рассказывала сказки или что-то лепетала об осени, о золотых лесах, о падающих листьях.

Яну Петру виделось огромное дерево. Золотое. Но это было не золото листвы, золото слов. Оно стояло в неземной красоте, вечное, неподвластное времени, но сердце сжималось от предчувствия… Ледяной дых не поколебал воздуха, но золото обрушилось с веток в стремнину, и он тоже шагнул в эту стремнину и не провалился. Золотые пластины слов держали, не тонули. Невидимая, скрытая золотом река несла в неведомую даль.

Он увидел себя, уносимого за горизонт, в такой дали, из которой не возвращаются. Он все держал себя, ставшего каплей, точкой, все держал себя и все-таки потерял.

Умер Ян Петр Сапега в Кремле, в доме царя Шуйского, 14 сентября 1611 года.

22

В самом начале октября забытого всеми патриарха Гермогена посетил Михаил Глебыч Салтыков. Принес на подпись грамоту.

«Наияснейшему великому государю Жигимонту III великого Московского государства ваши государские богомольцы: Арсений, архиепископ архангельский, и весь освященный собор, и ваши государские верные подданные бояре…»

Гермоген брезгливо бросил грамоту прочь от себя.

– Верные подданные! Михаил Глебыч, ты же знаешь, я не подпишу. У тебя даже надобность во мне отпала. За короля Арсений молится.

– Неужели, владыко, ты так и не пробудился от своих старых снов? – В голосе Салтыкова прозвучало искреннее недоумение. – России уже нет. Народ мыкает горе, даже не ропща. Устал. Царству нужен заемный, чуждый да хоть сатанинский, но порядок. Бог даст, может, и возродимся. Не пропали под Батыем, не пропадем и под Сигизмундом. Еще и ума наберемся.

– России Сигизмунд не надобен! – твердо сказал Гермоген. – У России свой будет царь, русский.

– Но когда?

– Через год.

– Почему же не через полгода? А может, через десять лет? Не смеши меня, Гермоген, пастырь без овец. Я с Юрием Никитичем Трубецким, с дьяком Яновым еду звать на московский стол короля Сигизмунда. Ему владеть державой.

Гермоген встал, рукой указал на икону Спаса.

– Вот нам Свидетель. Я говорю – через год на высоком на пресветлом столе Московского царства воссядет пресветлый, русоголовый, русский царь. Царь Света.

Салтыков свернул грамоту.

– Гермоген, добрая душа! Если бы царства строились упрямством да светлыми помыслами… Ты – младенец, патриарх… Ты пророчествуешь, но я – тоже этак могу. – Протянул руку в сторону иконы. – Ты, патриарх, из-за своего упрямства помрешь в этой келии, никому не нужный и всеми позабытый, – от голода… Сегодня я еще могу тебе помочь, завтра меня здесь не будет. В Кремле голодно, но большой голод впереди!.. Я жду твоего разумного слова, стоя перед тобой.

Постоял, перешел на порог.

– Жду твоего слова на пороге.

Постоял, вышел за дверь.

– Жду твоего слова за твоей дверью. Позови меня, Гермоген! Через мгновение будет поздно.

У святейшего даже сердце умолкло, лишь бы не беседовать с изменой.

– Прощай! – крикнул Салтыков. И долго было слышно, как боярин уходит…

Последнее

В Кремле, где хоть признак власти, но он был, – у боярина Федора Ивановича Мстиславского, у боярина Ивана Никитича Романова, у боярина Федора Ивановича Шереметева, где бок о бок с мужьями мыкали осаду от русских людей русские боярыни, где инокиня Марфа подкармливала, от себя отрывая, отрока драгоценного, стольника Михаила Федоровича, – голодом и жаждой, по неистовому желанию поляков, но сообща со всем этим сановным русским людом, был умерщвлен святитель Гермоген, стоятель против врагов крепкий, обличитель предателей Отечества, разорителей православной христианской веры.

Его пересохшие губы сомкнулись, и глаза закрылись, и сердце остановилось 17 февраля 1612 года.

Надругаться над святым человеком дело антихристово, для исполнителей черной воли оно не хлопотно, не тяжело – дунул, и свеча погасла.

Тяжела и суетна расплата.

Весной 1612 года за собаку кремлевские солдаты платили друг другу пятнадцать злотых, за кошку – восемь.

Осенью началось людоедство. Пан Трусковский съел обоих своих сыновей. Еще один шляхтич избавил себя от мук голода, приготовляя обеды из своего слуги. Солдаты, сначала таясь, а потом открыто, пожирали убитых товарищей.

Когда 22 октября войска Пожарского и Трубецкого взяли Китай-город, в солдатских котлах варилась человечина.

Что же до русских, то было еще много подлостей против самих себя. Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой со всеми дворянами и ополченцами, по хлопотам Ивана Плещеева, 2 марта присягнул самозванцу Сидорке, царившему во Пскове. Песня была старая: спасся, скрывался, а теперь вот он – неубиенный Дмитрий Иоаннович.

Спохватился и король Сигизмунд. В конце августа повез-таки в Москву на царство своего сына, златокудрого королевича Владислава, умницу.

2 октября они были в Смоленске, 16-го в Вязьме. Пытался король взять Волок дамский, сил не хватило. Речь Посполитая отвернулась от авантюры. Всего одну тысячу наемников привел с собой Сигизмунд. Ждали посольства из Москвы, но на царство никто уже не звал ни его величество, ни его высочество.

На войну за себя, за землю, за гробы пращуров вышел и победил русский народ. Народ всегда желает своего царя, кровного, грозного, но ласкового.

И хватило сердца его на весь народ

1

Вот будто весенние луга, желтые, как цыплята, от одуванчиков, и вот стоит он в этих лугах, а со всех четырех сторон идет волжская вода… Земля убывает, и деваться ему некуда, некуда бежать… Что за немыслимый разлив?! Или воды утекшие вспять пошли? И, не дожидаясь, пока зеленый да золотой островок уйдет на дно, побрел он водой к Нижнему, на кресты Спасо-Преображенского собора.

И не было у разлива конца и края, и была вода темна, и он брал ее в ладонь – не кровь ли? – но на ладони вода была прозрачная…

Он просыпался, вздыхал, радуясь дыханию супруги Татьяны Семеновны, но стоило смежить веки – и опять темная вода без края да сумеречные небеса. Воды было по колено. Утонуть не боялся, а все ж было страшно: ни избы, ни холма, ни леса, ни дерева. И он брел и брел водою, просыпаясь, чтоб набраться крепости в самом себе, и даже спешил в сон, в бесконечную маету разлива. Само сердце ему подсказывало – дотерпи, добреди до берега.

Он снова набирал воды в ладонь, нюхал, ища неведомой разгадки. И показалось ему – пришлые воды, не волжские. Дух другой. Он припускал бегом, чтоб ненароком на берег выскочить, и столбом стоял в отчаянии, потеряв из виду город, кресты соборной церкви… И опять шел, шел, молясь Богу, а потом уж молча… Ни на что не надеясь.

Вдруг полыхнуло золотом. Он перепугался – солнце. Не добрел… И тотчас сердце возрадовалось ошибке: то был купол. И он взошел на купол, и обнял темный крест, засиявший от его прикосновения. Тут и всплыла земля из-под мрака вод. Отер он пот со лба, открыл глаза – утро. Сел на постели, ошеломленный ночным приключением.

В опочивальню заглянула Татьяна Семеновна.

– Проснулся, слышу.

Жена улыбалась ласково, и он поспешил спрятать свою тревогу.

– Проснулся, голубушка… Что-то я сегодня запозднился.

– Сладко спал. Я на тебя глядела. То насупишь брови, а то все-то морщиночки вдруг разгладятся, и такой молодой, как в день венчания нашего.

– Выдумщица ты, милая!.. Пойду-ка я к Спасу, пожалуй…

– Ранняя уж к концу идет… Помолимся дома, я оладушек напекла… Обедню постоишь.

– Нефед где?

– На пристани.

– Боже ты мой! Сегодня ладья с быками с Низу должна быть. Из Васильсурска.

– Что Бог ни делает, Кузьма, к лучшему. Пусть Нефедушка сам собой ума набирается.

Кузьма поглядел Татьяне Семеновне в глаза: серы, будто сережки на иве, и зимою в них весна, и осенью.

Помолились. Сели за оладушки. Тут и дочка из церкви пожаловала.

– Батюшка, что рассказывают!

– Страшное али доброе?

– Не знаю… Смоляне Арзамас приступом взяли. Арзамасцы их пустить не хотели, а они с пищалями, с пиками, да как грянули! Арзамасцы теперь каются, плачутся… – Поделом, – сказал Кузьма, отирая бороду. – Пойду в собор, к отцу Савве Ефимьевичу.

2

Шел Кузьма-говядарь по Нижнему озираючись, будто приехал в сей град из далекой страны.

Люди, как тараканы, куда-то спешат без толку. Таращатся друг на друга и друг друга не видят… Не видят, что жизнь кругом угасает… Стрельцы бердыши несут, как обузу, подолы кафтанов в грязных пятнах. У одного на локте прореха… У водовоза бочка не закрыта, вода выплескивается, переднее колесо в телеге вихляет… Утро, а на крыльце кабака, на перилах виснем висят блюющие… С какой радости упились? Нищий и тот нехорош. Руку тянет, а глазами шарит: нельзя ли чего украсть у подающего.

Шел Кузьма, шел да и стал. На домах пыль, на куполах подтеки, ржавчина, по тесовым крышам мох, соломенные – черны, сгнила солома.

Откуда взяться добру, откуда ей взяться, охоте жить, когда шестой год без царя?! Шуйский именовался царем, а царствовала безумная вольность… Самозванец – он и есть Самозванец, да и царь Борис – всего лишь похититель власти. Стало быть, не шесть – тринадцать лет Московское царство без головы своей золотой… Ныне и плохонького царя не стало: Семибоярщина. Семь пар оглобель приторочены к одной телеге. Хорошо хоть телега крепка, худая бы давно рассыпалась. Спохватился Кузьма: стоит посреди улицы, люди оборачиваются.

Пошел к собору, но не в собор, а под березы. Сел на скамейку. Поквохтывая, в траве ходила, кормилась рябая курица.

– Ишь, умная! – удивился Кузьма. – В одиночку сытней… Впору и нам разбрестись кто куда, коли глаза друг на друга поднять стыдно.

Хотел подумать, сильно подумать, до самого корня, а вместо дум – пустое сердце. Но сидел, слушал ласковое куриное квохтанье, пялился на лопушиный лист, прикрывавший снизу розовато-коричневую, нигде еще не забелевшую березку.

«У лебедей младенцы – тоже не белы. – И вдруг подумал: – А забелеет ли Русь после пожаров да сажи?»

3

Обедню служил сам протопоп, Савва Ефимьевич. Савва в настоятелях семь лет, человек корня нижегородского, раньше служил в Старом Остроге, в церкви Козьмы и Демьяна, что на берегу Оки стоит.

Служил Савва в тот день сурово, все на людей глаза свои темные вскидывал, в душу упирал.

Закончив литургию, вышел к прихожанам и сказал им:

– Нынче поминали мы мучеников и преподобномучеников: Дометия, забитого камнями вместе со своими учениками повелением императора Юлиана Отступника, чудотворицу Потамию, погибшую от меча, сенатора Рима Астерия, преданного смерти за Христову веру. Поминали преподобного Ора, которому были открыты все мысли его учеников, преподобного Пимена Многоболезного и Пимена Постника, вкушавшего пищу раз в день. Поминали Царьград, избавленный от нашествия персов и аваров 7 августа 6134 года. И еще многих можно вспомнить в сей день: преподобного Меркурия Печерского, мучеников Марина и Мокия, десять тысяч подвижников фиваидских, святителя Наркисса, патриарха Иерусалимского, святого Созонта, преподобных Иперихия и Никанора, Феодосия Нового, врача… Вот и спрашиваю вас, граждан Нижнего Новгорода, и себя тоже спрашиваю: а мы-то что же? Где наше мужество? Крепки ли за Христа жизнь отдать? Да какое жизнь! Можем ли поступиться даже малыми благами ради изнемогших от гонений христиан? Ради братьев наших? Что же мы? – спрашиваю. Пришли к нам за спасением смоляне, претерпевшие от короля Сигизмунда, а мы их в города свои не хотим пустить. Свои своих!

– То не мы! – были возгласы. – Мы зимой рязанцев раненых всех приняли, всех вылечили…

– Смолян не мы обидели – арзамасцы…

– Ишь, отговорку нашли. Велика радость, что мы – чисты, стоя посреди грязи. Горе нам всем. Русские русских не приветили… А смоляне дом свой погубили, за всю Русскую землю упорствуя… Это нам и в пример, и в укор. Мы так худо живем, что уж привыкли друг друга колотить. На чужих поднять руку страшно, духа не хватает, а на своих – хватает.

Слушал Кузьма протопопа, опустив голову. Тронул себя за лицо – мокрое.

Перекрестился на Спасов храмовый образ, поднял голову к куполу, к Духу-голубю, еще раз перекрестился. Поглядел на клирос, где стояли оба воеводы, князь Репнин и товарищ его Оничков, и, конечно, Биркин Иван, стряпчий, – хозяин всех дел нижегородских. От Ляпунова прислан. На лицах – власть и мудрость. Не пронял воевод Савва, не пронял…

Плюнул бы Кузьма с досады, хоть смолоду от плевков отучен, кабы не церковь – плюнул бы! Пошел, кипя душою, на Волгу. На ветры волжские. Большая обида стояла колом в его сердце. В Московском Кремле – поляки, Смоленск – один из всей России за Россию ополчившийся – взят предательством. Последние защитники взорвали себя в соборной церкви Богородицы, вместе с храмом ушли на Небо. Но кого, кого всколыхнула огненная их жертва? Боярство о себе думает. Одни ради дородства своего уж служат королевичу Владиславу, другие – Сигизмунду, третьи – самозванцу Сидорке. Есть бояре, прилепившиеся к Маринке Мнишек, к Заруцкому…

Никак не мог понять Кузьма-говядарь своей великой взъерошенности. Каждая жилочка шевелилась в нем, и каждый волосок топорщился… А здравый смысл тоже тут как тут.

Человек ничтожный для царства, совсем никакой, что ты можешь сделать один для всех? С топором кинуться? Одному поляку голову снесешь, и тебе снесут. Двумя каплями крови больше… Что ты можешь один для всех? И вырвалось из груди:

– Господи! Господи, почему не родил меня князем?! Хоть бы самым худым! У князя – дружина, у говядаря – говядина.

Попенял Богу и в лавку пошел.

До конца строгого Успенского поста осталась неделя, и на разговены нужно было припасти и мяса – такого-сякого-разэтакого! – и рыбы наилучшей. Торговал Минин мясом и рыбой.

Нефед, встречая отца, сиял. Он купил у васильсурцев сытый добрый скот и не задорого. Впрочем, в пост торговали по ценам самым ласковым. Не ради того, чтоб людей на грех наводить, но коли есть погреб – возьми и мясо и рыбу да и подержи до праздника, ну а ежели хочешь, чтоб от мяса пар шел живой, чтоб рыба жабрами хлюпала, тогда приходи день в день, не прогневайся только – плати, сколько скажут.

Кузьма похвалил сына за цепкий глаз, за смелость. Купил скотину скопом, но и заплатил чуть не на четверть меньше.

Сосчитал Кузьма дневную выручку, тоже остался доволен, однако в голове стал чесать, поглядывать на Нефеда. Наконец сказал:

– То ли сон меня вздрючил, то ли Савва-протопоп ухватил за душу! О погибели земли нашей Русской не умею думать и не думать не могу! – улыбнулся просительно. – Может, и поругаешь меня, но отнесем-ка всю нынешнюю выручку в соборную церковь. Сам бы ты и отнес…

– На помин души или за здравие? – спросил Нефед почтительно, хоть слова в его горле дрожали: настоящий купец, знает цену деньгам.

– Нет, Нефедушка! Скажи Савве так. Дают Минины деньги на ополчение… Пора всякому русскому человеку спросить себя, какую цену за Русь платить.

Сын ушел, а Минин-старший принялся лавку закрывать. И было ему скорбно. За свои же слова скорбно: ничего еще не сделал для ополчения, а уж перед согражданами вознесся, укорил…

4

И снова был сон Кузьме. Идет меж деревьев, а деревья – дубы, и каждому дубу тысяча лет. Идет свободно, не тесно стоят, но над головой кроны переплелись – неба совсем нет.

«Что же это за бор? – думает Кузьма. – Никогда в подобном лесу не бывал».

И вдруг стоит среди темного белый, как свечка, старец. Стоит и ждет. Кузьма тоже ни с места. Испугался.

– Не робей, Кузьма, – сказал старец. – Сердца слушайся.

– А что мое сердце! – огорчился Кузьма. – Его хоть вынь да под ноги положи – по нему пройдут и не заметят. Я ж говядарь… Говядарь я.

Покачал старец головой укоризненно, сразу потемнело, весь свет от старца шел, а он, видно, за дерево отступил. Проснулся Кузьма в поту. Во сне старца не узнал, а наяву догадался. Старец-то – сам Сергий Радонежский.

Весь день был Кузьма в смятении. Сам брался мясо рубить, сам выкладывал, сам торговал… Обедать в рядах остался, с мясниками. Разговоры случились непривычные, неспокойные.

…Некто именем Борис-мясник с посадской женой Меланьей приходили из Владимира на базары московские, о чуде сказывать. Этой самой Меланье явилась ночью в свете несотворенном пречудная жена, держит поверх головы образ великий и строгий.

«Поститесь и молитесь! – сказала Пресветлая. – Господь услышит молитву, даст тишину земле вашей, житье пошлет благодетельное».

Перепугалась Меланья.

«Молода я больно! Мне не поверят».

«Не поверят – наказаны будут. Червями и гладом».

И показала гору, всю из жужелиц да из червей.

– И что же сталось? – спросили рассказчика.

– К воеводе ходила Меланья. Владимирцы всем городом три дня постились, три дня денно и нощно в церквах стояли на молитве.

Молчали мясники. Самый огромный, с пузом как бочка, с руками как бочонки, именем и прозвищем Потапыч, сказал своим тонюсеньким голоском:

– По чистому томится бедное царство наше. Уж так грязно на душе! Так грязно.

Голосок Потапыча всегда смешок рождал, а тут никому не хихикнулось.

– У нас уж было такое! – сказал кто-то из молодых. – Листы со сказанием отца Григория в дома подбрасывали.

В конце мая, верно, по всему Нижнему ходили листы. Явились-де старцу Григорию, к одру его, два небожителя в белых ризах. Один сел ему на грудь и велел это видение от людей не таить. Спросил Григорий ангела: «Простит ли Господь грешных?» Ангел ответил: «Простит, если покаяние принесут, если станут пост держать с понедельника трехдневный, если поставят храм Господу и Богоматери». – «Где строить?» – спросил Григорий. «В Москве, на Пожаре. Близ Василия Блаженного». И еще открыл ангел: «В том храме на престоле на бумаге неписано будет изображено имя, кому владеть Московским царством».

После всех этих разговоров Кузьме лихо стало. Дома Татьяна Семеновна потрогала ему голову – жар. С неделю в постели маялся, холодел, как лед, потел, как в бане…

И вот отошла болезнь. Задремал Кузьма. Днем задремал. Видит – дубрава. Та самая, в которой уж бывал. И старец на том же месте. Но стоит не так, как в прошлый раз. Виден ясно, глазами тоже ясен, руку поднял для благословения. Подошел Кузьма ближе, благословился.

– Ты – Сергий? – спросил.

– Сергий.

– Я – Минин. Говядарь.

– Знаю, – сказал Сергий. – Болезнь тебе в наказание была за небрежение к вещим снам. Довольно тебе умаляться, Кузьма. Тебя Господь избрал для дела своего. Собирай казну, надели казной – да смотри надели щедро! – воинских людей. Сам же и веди их на очищение Московского государства. Срок настал.

Пробудившись, пошел Кузьма Минин в соборную церковь и после службы говорил с паперти наболевшее слово. Говорил, не думая, складно ли и слушают ли:

– О братие, о други! Весь нижегородский народ наш! Видим, что Московское государство в великом разорении. Нагляделись на то разорение досыта. Видим и помалкиваем! Видим, а руки у всех сложены покойно. Разбрелась Москва, разбрелись и города наши русские. Каждый сам собою спасается, а спасения нет. И нам его не будет. Откуда помощи ждем? Откуда он явится, заступник? На одного Господа Бога надежда. Бог даст нам истину в грудь, но дело наше человеческое самим надо делать.

Видел Кузьма – останавливаются люди, бегом бегут, чтоб поспеть, услышать. И повторил он начало:

– Видим, братие, видим разорение городов российских многих, видим побиение православных христиан злой иноземщиной. И жен и чад в плен ведение, и всего богатства, нажитого честной жизнью, лишение. И вот вам мой сказ: позовем к себе в Нижний Новгород смоленских дворян. Они, люди, за Отечество пострадавшие, близко от города нашего в арзамасских местах. Смоленские дворяне – воины мужественные, полякам ни в чем не уступившие. Лучше было бы нам имения свои отдать им да жить свободными от иноверного поругания, в вере нашей правой. Лучше жить тесно, да смело.

Воздел Кузьма руки, уж не зная, чего еще сказать, и молчал, а люди ждали. Уж так тихо было, что голубиное гульканье все услышали.

– Эх! – крикнул Кузьма. – Хорошо бы жить по-голубиному, да не голуби! А потому будем умны человечески. Разделим имения свои на три части: две христолюбивому воинству, себе же оставим одну часть, на потребу.

Вот чудо: никто на смех не поднял, никто в сторону не отошел, но все говорили:

– Позовем смолян! Дадим смолянам денежного оброка, кормовые запасы дадим, все дадим по их потребности. Пошли к властям, пусть зовут достоверных дворян града Смоленска с почтением!

5

В Новый год 1 сентября в русских городах народ называл лучших граждан, кому радеть о городских делах в земской избе.

Назвали нижегородцы среди прочих выборных – говядаря Кузьму Минина. Один раз сказал впопад, а люди уж запомнили.

На Богоявление 6 января 1612 года пришли в Нижний Новгород две тысячи смоленских дворян.

Встречали доброе воинство, из почтения выйдя за город с иконами, со всем священством. Встречали молитвами, духовным пением, каждением кадилен. Слово смолянам говорил выборный земской избы говядарь Кузьма Минин. Уж сказал так сказал:

– Се ныне, братие, грядет к нам христолюбивое воинство града Смоленска на утешение граду нашему и на очищение Московскому государству!

Великий был праздник в Нижнем. Все в тот день счастьем озарились. Уразумели, как хорошо исповедовать единение, государством быть и жить.

6

– И по сей вот час не обойму разумом сей загадки, – говорил дома Кузьма Минин супруге своей Татьяне Семеновне.

– А какой же такой загадки? – спрашивала Татьяна Семеновна, расписывая с дочерью прялку: мать украшала гребень, дочка – донце.

– Дайте и мне покрасить! – соблазнился вдруг Кузьма Минич. – Дай-ка ты, дочка. Я хвосты птицам подрисую. – Загадка-то какая? – разгорелась любопытством Татьяна Семеновна.

– Не какая, а в ком.

– Да в ком же?

– Во мне, чай! – улыбался Кузьма Минич, выписывая кистью изумрудные загогулины. – Во мне загадка, голубушки вы мои. Взять нынешний день. Как стал говорить смолянам, так для всех я был – человек близкий, громадный, не хуже церкви соборной. Но вот кончили дело, и сижу я в доме моем, домашним моим ненаглядным людям любезен, и хвосты птицам крашу. Там, за городом, скажи я: «Кидайтесь головой в прорубь!» – ведь иные кинулись бы. Потому слово во мне звенело, и сам я дрожал, и все вокруг дрожали, и были мы как трава, но как луг. Сорви травинку, что она? А луг – великое глазам утешение, да и никак ты его не сорвешь и никакой пагубой не погубишь. Скоси косой – вырастет, огнем спали – опять вырастет. Да еще краше. Я другое не пойму. Самого себя! Сижу и не знаю, тот ли я Кузьма, что был нынче утром, или не тот?

Нарисовал последнюю загогулину, на красную красочку поглядел, на киноварь.

– Позволь, доченька, коняшку еще покрасить. Я одну, ты другую.

– Покрась, батюшка. Обеих покрась!

Кузьма Минич мазанул по коню – горит огнем. Залюбовался. Да и поднял глаза на Татьяну Семеновну, на дочь.

– Выходит, не надо ни князем быть, ни дворянином… Бог дохнул тебе в душу, и собирай ополчение, и веди его Москву спасать, царство спасать… Но царству царь нужен. И царя, что ли, мне, Кузьме-говядарю, на царство сыскивать? Страшное дело, голубушки!

– А ты не страшись! – сказала Татьяна Семеновна. – Делай, что Бог велит. А чтоб сподручней было, делай великое, как малое. У Господа малых-то дел и не бывает, все Божьи.

От слов Татьяны Семеновны у Кузьмы Минина слезы навернулись. И все они поплакали и помолились, к Богу сердцем прикасаясь.

7

Бревна как вскрикивали: мороз Крещение по-своему празднует.

Сверчок в печурке пугался крика бревен и чвирикал почти что шепотом. Кузьма улыбался, и не было ему маеты без сна… За быстрыми думами он сверчка и не слышал совсем.

– Нет, – говорил себе Кузьма, – царя вы уж сами выбирайте. Тут надо в книги глядеть, золотники крови отмерять, кто царскому роду ближе…

И видел он перед собою поток, реку велику, а берега у нее – купола церквей да старцы со старицами. Стоят и крестят реку.

«Да ведь река – жизнь, – догадался Кузьма. – То не вода течет, то судьбы наши».

Встрепенулся – свою углядеть, да где там! Поток! Совсем как Волга. Может, Волга и есть. Ладьи плывут, иные под парусом, иные на веслах, которые пустые, а которые вовсе притоплены по самые борта.

«Далеко ли путь держите?» – спросил ладейщиков, а те в сторону глядят: сами не ведают, куда плывут, зачем плывут.

«Как вам без кормщика никуда не приплыть, – сказал Кузьма, – так и России! Такой нужен кормщик, чтоб все мы на него надеялись. С кормщиком корабль смел и само море покладисто».

«Скопина бы! – пришло на ум светлое имя, и тоска взяла. – Ну Ляпунова бы…»

Сам себя и осудил: «Были бы живы князь Михайло Васильевич али Прокопий Петрович, кому тогда ты-то был нужен, Кузьма-говядарь? Нет Скопина-Шуйского! Уморили. Нет Прокопия Ляпунова! Зарезали. Твой черед, Кузьма».

Вглядывался в ладьи, ища на них имена, но ни одного имени не было, и он сам называл: «Князь Репнин! Воевода наш, нижегородский, Александр Андреевич! Водил ополчение к Москве. А то, что воротился ни с чем, не его вина…»

Берег подмыло, и Кузьма почувствовал – его стремит поток. Купола церквей на берегах в стороны отходят, старцы и старицы росточком умаляются.

«Андрей Семеныч Алябьев! Второй наш воевода. Тушинца Вяземского расколотил в пух и прах. Муром взял… Под Кромами был…»

Поток тянул-тащил, и сквозь шум воды до Кузьмы долетело, как старается сверчок в печурке.

«Андрей Подбельский… Вояка без удержу. Природный нижегородец. Вору, однако, служил. Знал, что вор, и служил… Нечистым от коросты царство не очистится».

Холодно стало, до самых ступней холодно.

«А есть ли такие люди в русских землях, есть ли, которые убереглись от соблазна и соблазнителей? Князь Трубецкой Дмитрий Тимофеевич – большой воевода, но в измене, как дуб в коре. Или Федор Иванович Шереметев? Чуть было не спас Россию, приведя войско из Астрахани. Однако не спас, и сам теперь – Семибоярщина, ходатай польский. Может, из одной только хитрости, но поверят ли хитрому те, кто правдой жив? Мстиславского – первого боярина России, конюшего – вспомнить грех. Много хуже поляка! Все Московское царство готов сечь кнутом, гоня русских людей под королевича… О бояре, бояре! Изменник на изменнике. Так и писал о них в Нижний Прокопий Ляпунов: „Мы, господа, про то ведаем, что на Москве святейшему Гермогену-патриарху и всему священному собору и христоименитому народу от богоотступных людей гонение и теснота большая. Мы боярам московским давно отказали, прельстились они на славу века сего, от Бога отступили, приложились к западным жестокосердным, на своих овец ополчились“.

То письмо Кузьма чуть ли не слово в слово помнил. Читал народу с крыльца земской избы. Голосом Господь наградил чистым, громким. Любил Кузьма, когда город становился как один человек.

«Отвернуться бы от бояр, но как ополчению без начальника обойтись? Без начальника и сто тысяч – толпа. Кому, кому воеводой быть?»

Поток, несший Кузьму, остановился у плотины. Имена вспыхивали солнечными зайчиками на волнах и меркли. «Бахтияров-Ростовский, князь Пожарский, Пожарский-Лопата, Головин – шурин Скопина-Шуйского… Молодой Юрий Хворостинин, Василий Масальский, Никита Вельяминов, князь Федор Мещерский, окольничий Данила Мезецкий, Биркин… Иван Биркин – человек покойного Ляпунова, а на руку нечист… Грязный человек! Служил Шуйскому, Вору, снова Шуйскому…

Заруцкий? Уж то нехорошо, что на ум пришел. Все разбои, весь разброд от таких Заруцких. Пожарский… Князь. Суздалец. Всей славы – в Зарайске был на воеводстве, мятеж унял. В Москве – бился? Так ведь не побил, побили. Теперь раны лечит. В родовом гнезде укрылся от бурь…

Иван Семенович Куракин – крепкий воин, воевода крепкий. Но тоже Семибоярщина! Коли терпит и молчит, так ли крепок? Князю Черкасскому-Мастрюку в ноги кинуться? Воин хоть куда, но человек нерусский. Начнут интриги плести – уж очень русские-то! – примутся сомневаться. Будут стоять на месте, когда прикажет идти, кинутся улепетывать, когда выстоять надо… Каша своя, своим и есть. До дна, с поскребышем».

Взмолился Кузьма Господу Богу, Богородице, преподобному Сергию: «Не идет на ум воевода! Где взять такого, чтоб всему народу угоден был и люб? У поляков вон какие соколы, что Жолкевский, что Ходкевич, Сапега, Лисовский, Гонсевский, Струсь, князь Рожинский. Вот уж враги так враги! Умны, страшны, умением побеждают, отвагой».

И ужаснулся: «Сыщу ли среди своих одного доброго, честного? Не шалтая-болтая, не косого душой?

Татев, Бутурлин, Иван Борисович Черкасский? Все в пушку. Кто первому Самозванцу служил, кто второму прислуживал. О Плещеевых – говорить нечего. Салтыковы – воры лютые. Воротынские – тушинцы. Князь Григорий Роща-Долгорукий с Голохвастовым, сидя в осаде, – в святой Троице! – перегрызлись хуже врагов. Способны ли такие для дела русского?! Общего?

А Пожарский?! Князь Дмитрий Михайлович шапке Мономаха был верен даже о ту пору, когда шапка Шуйскому на ухо съехала. Один он, наверное, и был в Зарайске за царя. И устоял, удержал город. Другим еще помогал, тому же Ляпунову».

От брата своего, от Сергея, Кузьма Минич знал: Пожарский теперь в имениях своих, то ли в Пурехе, то ли в Мугрееве… Пожарский…

Хороша у князя фамилия! С площадью у Кремля Московского созвучная: Пожар – Пожарский. Имя-отчество от Бога. Дмитрий – святой Дмитрий Солунский. Михайлович – сам архистратиг Михаил! В Москве, рассказывали, на Сретенке бился. Собрал пушкарей – благо поблизости был Пушечный двор, – пушками загнал поляков в Китай-город. Целый день не давал Сретенку спалить. Кулишки тоже спас. И день стоял, и ночь, и не сам ушел, увезли раненого. Плакал, когда увозили.

Пожарский, Пожарский – лет ему уж за тридцать, муж во цвете сил. Из князей Стародубских, суздальских… Суздаль – соседняя земля. От Нижнего до Суздаля полтораста верст не будет.

– Князь Пожарский!

– Ты что?! – вскрикнула, проснувшись, Татьяна Семеновна.

– А?! – спохватился Кузьма.

Он сидел на постели, руки в боки, борода кверху.

– Прости, голубушка! Разбудил.

Лег на подушки, потянулся, зевнул сладко.

– Да что с тобою?

– А ничего! Ничего плохого, Татьяна Семеновна. Пожарский, Татьяна Семеновна! Князь Дмитрий Михайлович. Коли засплю, утром вместо «Господи, спаси и помилуй!» скажи: Пожарский.

И заснул, как ягненочек. Нос кругленький, голова кудрявая.

– Пригожий, – молвила Татьяна Семеновна.

И вздохнула, и на божницу покрестилась: сладко быть счастливою, но как страшно.

Спустя малое время сошлись нижегородцы к соборной Спасо-Преображенской церкви, и никто не пришел с пустыми руками. Собирали пятую деньгу, но отдавали треть. Говядарь Минин пожертвовал басмы Татьяны Семеновны, золотые оклады с икон да сто рублей.

И сказал в тот день Минин гражданам Нижнего Новгорода:

– Взялись спасать погибшее Московское царство, так не жалеть нам имения своего! Ничего не жалеть! Дворы продавать, жен и детей закладывать! Абы только вызволить из беды природное наше царство. И бить нам всем челом, кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником.

– Кому? Кому? – простонали нижегородцы.

– Есть храбрый воин, есть честный воевода, не посрамивший имени русского изменой и вихлянием.

– Да кто таков?!

– Князь Пожарский! Да спасет он землю Русскую и нас с вами от немочи и позора.

Тут какая-то девочка потянулась с материнских рук к Кузьме Минину и сказала тоненько:

– А у тебя колосок в бороде.

– Колосок?! – смутился Кузьма. – И впрямь! Мимо воза, знать, проходил хлебного. Нынче все жертвуют: и хлеб, и казну, и самих себя. Для хорошего дела – ничего не жалко.

Девочка взяла из рук Минина колосок и, вылущив зернышко, положила в рот. И глаза прижмурила:

– Сладко.

Избрание Михаила Федоровича

1

После снегопада прежнюю дорогу потеряли, новую накатать не успели. Вязнут в снежном месиве легкие санки. В санках трое, а от лошадей пар, как из проруби.

Недобрым оком глядел окрест, кутаясь в песцовый тулуп, боярин, князь Федор Иванович Мстиславский.

– Пропащий народ! Избенки-то – Господи! – не для себя, для тараканов строят. И живут, как тараканы, друг на дружке. В берлоге у медведя просторней, чем в избе у мужика. Воистину медвежье царство! Полгода как проклятые кус хлеба добывают, полгода дремлют. Приложа к уху рукавицу, в ногах у боярина, с сочувствием и почтением на лице, слушал мудрствования господина его комнатный слуга.

Навстречу двигался обоз, и возница стал тревожно оглядываться. Слуга заворохтался, перебираясь ближе к боярину, чтобы загородить его от нечаянных взглядов. – Сиди! – рыкнул Федор Иванович и нарочито откинул ворот тулупа.

Давно ли князя Мстиславского, первого в царстве по родовитости, по разуму, по службе государям, почитали за спасителя Отечества! Когда свели с престола Шуйского, когда стала Русь без помазанника, что без головы, что чучело соломенное врастопырку, на колу, к Федору Ивановичу кинулись: смилуйся, прими царство, не дай ему рассыпаться в прах… Правдами ли, неправдами, вот оно, ваше царство, – целехонько. Есть и награда от любезного народа, на всю Россию слава – изменник. Страшно слугам! И за господина, и за себя, служащих меченному позором.

В который раз отказавшись от Мономаховой шапки, князь Мстиславский в Семибоярщине был первым, первым целовал крест королевичу Владиславу. Не ради себя! Помилуй господи – сам ведь мог в цари, – ради народа русского, ради покоя в Московском государстве. При Самозванце, со всем-то его непутевым расточительством, мало, что ли, доброго пришло? От кнута народ избавили. Умному жить стало не страшно. Испокон веку на Руси отучали от ума. Хочешь ум показать – ступай в юродивые… Ненавидел князь Мстиславский хранимую из рода в род русскую дурь.

Ехали мимо сошедшего в снег обоза. В розвальнях – рыба. Возчики стояли сдернув шапки… перед изменником. То ли не узнали, а может, по смиренности. Изменник, но боярин.

Никогда не верил Федор Иванович русскому человеку, русской силе. Пожарский уже Кремль обложил, а он, неверующий, все грамоты слал, призывая служить королевичу Владиславу. На тех грамотах его подпись первая, но ведь есть и вторая – Ивана Семеновича Куракина, и третья – Ивана Никитича Романова, и четвертая – Федора Ивановича Шереметева… И Михаил Алексеевич Нагой махнул пером по бумаге. Мишка – выскочка, но первые трое – столпы царства. И Шереметев – столп, только вихлястый. Первые трое – изменники, а Федька – свой человек, победитель. Был свой Шуйскому, был свой полякам, ныне Пожарскому свой. Всегда свой! Дом в Кремле ставит!

Оттого и позвали изменников на собор, что уж больно ловчит шушера шереметевская. По себе царя ищут: того – упаси господи, и этого не надобно… А кого надобно, никто не знает, ибо всякое имя, произнесенное вслух, отвергается с бранью. Посоветуй, князь! А что изменник может присоветовать – одно изменническое!

Никак не хотел простить Мстиславский свои обиды, но на горизонте уж поднимались купола московских церквей, и все в нем – каждая мысль, каждая кровиночка – замирало и наливалось особой, поколениями взращенной тяжестью. То была тяжесть, подобная тяжести золотых самородков, тяжесть природной власти.

2

Ошибся Федор Иванович. Никто ему в соборе не обрадовался, никто не поклонился. Не перебрехивались, не перешептывались, речей тоже никто не говорил.

Собор молчащих! Хороша же власть, коли съезжаются для того, чтобы молчать.

«Тупые, тупые рожи! – думал про себя князь Мстиславский. – Господи! Не дал ты нам королевича! Уберег русский народ от умного житья».

Злая ярость кипела в боярине. Он, изгнанный из Кремля, сидя в деревне, этим тупомордым не уподоблялся. Действуя через своих людей, утопил Ивана Голицына, а за него сам Пожарский хлопотал. Герой!

Напрасно злорадствовал князь. Молчание собора случилось не оттого, что уперлись все в стену или обессилели во тьме, оставленные Богом, не имея поводырей со свечами. То было молчание после бурь и страстей, светлый миг перед сокровенной тайной явления на небе солнца. Молчание рождает истину. Молчание – Бог. Ибо Слово – извержение Божественной воли, свершение, судьба.

Наговорено уж было со стога! Степенного и дружеского, но и собачились так, что у иных с губ пена летела, как с дерущихся собак клочья летят… И были речи, источавшие слезы. Было, было! Всем собором плакали, и подличали, и ржали, хуже, чем кони в стойлах… Говорливые люди в тот раз приехали от русских земель и городов. Исполнили строгий наказ митрополита ростовского и ярославского Кирилла, созывавшего на собор «для земского великого совету и государского обиранья… лучших и разумных и состоятельных людей», чтоб могли и смели «о государственном деле говорити вольно и бесстрашно».

Выборных звали к зимнему Николе, но они и на Рождество не все собрались. Перед тем как начать великое дело – постились три дня. Выборы начали по-русски, то есть громадно, поминая Бога и думая о всей Вселенной, но про себя зная наперед, что истина или кем-то уже приготовлена, или ее вовсе нет и она авось сама собой рухнет как снег на головы.

Первыми были представлены собору королевич Владислав и герцог Карл Филипп. Бедный генерал Делагарди снова и в который раз был обманут. К нему от собора приезжал Богдан Дубровский, говорил о горячем желании народа видеть на московском престоле шведского герцога. 13 января 1613 года Делагарди радостно докладывал королю: «Бояре предписали в это время созыв собора в Москве для выбора великого князя, и все они будут желать его княжеской милости герцога Карла Филиппа и потому хотят обсудить, кого отправить послами навстречу его княжеской милости».

Но первое же решение собора гласит: «Литовского и свейского короля и их детей за их многие неправды и иных некоторых земель людей на Московское государство не обирать и Маринки с сыном не хотеть».

На том, однако, торжественная часть выборов не закончилась.

Соблюдая природное почтение к царским титулам, собор обсудил претендентов из иноверных отечественных царевичей, татарских и сибирских. То было отдание чести. Постановили: «Татарского и из иных ни из которых земель государя не обирати, а обирати б на Московское государство государя, изыскав из русских родов, хто б прежним великим природным государям нашим, царям российским, был в родстве».

Вот тут и пошла суматоха. Всякий земский человек стал лучшим гостем, поили, кормили, одевали с ног до головы. Один деревеньку посулит, а другой уже и город.

Немногие, однако, удостоились чести быть предложенными собору. Рассуждали о боярине Иване Михайловиче Воротынском. Он хоть и сидел в Кремле, но пострадал от поляков. Рассуждали о Василии Васильевиче Голицыне, о «столпе». Сидеть бы ему на царстве, да поляки знали, кого в плен забрать и увезти к себе в Польшу. Называли собору брата «столпа» – Ивана Голицына, впрочем, разве что из почтения к брату, к роду. Ивана Ивановича Шуйского выкрикнули. Этот тоже был у поляков, король Сигизмунд Василия с Дмитрием уморил, а на Пуговку и яда, видно, пожалел. В конце концов и Мстиславского помянули. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский, спаситель России, ждал и очень ждал, что и его назовут.

Где там! Никому в голову не пришло: худороден. И, когда князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, поселившийся в Кремле, во дворце Бориса Годунова, прямком, через головы попер в государи, Пожарский, стыдясь самого себя, но ради чести своей, ради справедливости, через третьи руки упросил, чтобы его, Пожарского, пусть петушком, да тоже крикнули бы. Крикнули без ответа.

От Трубецкого – первого боярина Вора и одновременно освободителя Москвы от поляков – откупились. Тут такое было постановление: за службы, за многие промыслы, правды, и за радение Московскому государству, и за дородство, и за храбрость – дать ему Вагу и Муромскую волость. И о том, чтоб в цари избирать, – ни слова.

Называли на соборе Ивана Никитича Романова, скорее на авось, чем с надеждой. Иван Никитич пострадал от Годунова, но стоял за Владислава и слыл таким же изменником, как Куракин, Мстиславский, Нагой…

Заходя в тупик, предлагали кинуть жребий между Трубецким, Голицыным и Михаилом Романовым.

Да ведь царь не кафтан на воровском дележе. Кафтан когда-нибудь да износится, а царь – на веки вечные всему народу, судьба. И, однако, все чувствовали – не сегодня завтра свершится Божья воля. Вот и молчали пришедшие за всю Россию думать.

И поднялся князь Пожарский, и спросил собор:

– Есть ли у нас в царстве, осталось ли царское прирождение?

И ответили князю:

– Про то надо думать. Оставим дело до утра.

Огненная да ледяная была та ночь для первостепенных бояр московских. Кожей чуяли – завтра все и решится. В один день, в один час. И всякий в ту ночь, кого выкрикивали и кого могли крикнуть, считал свои степеня, по ниточке разбирая родство, ища в клубке хоть самую бы тонкую, да чтоб вела к Иоанну Грозному, к святому Владимиру, к Рюрику.

Наутро уж сама Москва молчала, глядя в спины соборного земства: когда же надумают наконец думщики? Без царя не жизнь – посиделки.

– Федору Ивановичу! – поклонился князю Мстиславскому Федор же Иванович, Шереметев-мудрец.

Сердце у Мстиславского так и встрепенулось: у Федьки нынче глаза медом мазаны, неужто меня, всем собором, в ноги?!

– Добрый день, князь! Добрый день! – как-то по-птичьи весело приветствовал Пожарского митрополит Кирилл.

«Меня?! – ужаснулось радостью сердце князя. – Вспомнили, кто спас царство от разброда! Господи, неужто вспомнили?!» И было боязно поднять глаза на людей.

– Иван Никитич! А ты нынче вроде и не хромаешь! – Князь Воротынский – само приятство – троекратно облобызал Романова.

– Хромаю, Иван Михайлович! Даже во сне здоровым никак себе не приснюсь. Нынче мальчиком приснился, а рукой – не пошевелю, ногу тоже не чую.

– День, видно, хороший. Светел ты лицом! – И улыбнулся с такой загадочкой, что на сердце упала ледяная капля надежды.

Рассаживались. Еще не все и уселись, как нетерпеливый дьяк объявил:

– Подана «Выпись о родстве цареве».

– О каком царе?

– О Михаиле.

– О каком Михаиле?

– Да о Романове.

И тут уж в десять глоток завопили:

– Что за писание? Кто принес? Безымянное, что ли?! От кого? Откуда?!

– Почему безымянное? – сказал Пожарский. Он был председателем собора. – Выпись подана от города Галича. Подал Смирной-Свиньин.

– И у меня есть писание. – На середину палаты вышел донской казак.

– Атаман, какое вы писание предложили? – спросил Пожарский.

– О природном государе Михаиле Федоровиче.

21 февраля 1613 года в Успенском соборе совершено было молебствие «о даровании на Московское государство царя праведна, и свята, и благочестива, и благородна, и христолюбива, чтоб по милости Божией впредь царская степень утверждалась навеки».

Михаилу Романову, которого и в Москве-то не было, шел семнадцатый год. Жил он в те поры с матерью, с монахиней Марфой, то в селе Домнине, то в Костроме, то паломником ходил в Унжу, в Макарьевский монастырь, но именно в его жилах имелись драгоценные золотники природной царской крови.

И вот уж полетели грамоты во все неблизкие русские концы. «И вам бы, господа, за государево многолетие петь молебны и быть с нами под одним кровом и державою и под высокою рукою христианского государя царя Михаила Федоровича. А мы, всякие люди Московского государства от мала до велика, и из городов выборные и невыборные люди, все обрадовались сердечной радостью, что у всех людей одна мысль в сердце вместилась – быть государем царем блаженной памяти великого государя Федора Ивановича племяннику, Михаилу Федоровичу. Бог его, государя, на такой великий царский престол избрал не по чьему-либо заводу. Избрал мимо всех людей, по Своей неизреченной милости, всем людям о его избрании Бог в сердце вложил одну мысль и утверждение».

Юного сыскала себе царя великая и необозримая Россия. Но никого не смутила молодость Хозяина Земли, ибо в нем народ снова обретал утерянную незадачливо Вечность. Разорванные хитромыслием, человеческой гордыней и волей времена соединились.

Царя от Бога Бог водрузил на осиротелый русский престол.

И всяк на Руси перевел дух и, помолясь Богу своему, принялся за дела свои.

Вспомнили овцы, еще вчера волками пожиравшие друг друга, что они – овцы. И пошли, потекли по родимой земле, и державное могущество само собой явилось и осенило их путь. Наш путь.

Держава и Пожарский

1

Как ночь растворяется в свете и становится невидима, как отступают полые воды, обнажив уже зеленую землю, так и ложной лжи ложь истончилась в лучах истины, будто пар.

О русская жизнь! Вчера пропадали и уже пропали совсем, а проснулись утром – светло, крепко, все ласковы, покладисты, над куполами, не погоревшими в дурном огне, – нимб. Вечность.

Была Смута, да и нет ее! Грозный враг пыхнул зеленым дымком, словно волчий табак. Ну какие враги у России, если она себе сама друг?

Князя Пожарского разбудила тишина. То была громадная тишина покойной, прочной жизни. Сердце у князя взволновалось. Он вспомнил, как заплакал, когда вот такая же тишина грянула над Москвою на другое утро после освобождения Кремля.

Что это? Будто крылья. Крылья и есть!

На окно сели голуби. Походили, постукивая лапками, устроились так серьезно, что князю захотелось понять их речи. Голуби – птицы Господни, о чем сказывают?.. Тут-то и прошибло потом. Не проспал ли своего Царства Небесного? День и впрямь был великий – 11 июля 1613 года.

Вся первопрестольная Москва, затая дух, ожидала действа, желанного на земле и на небе, – венчания на царство государя Михаила Федоровича – агнца своего!

Чаяли преображения: государства, воли, жизни. Чуда, ибо не каждому поколению дается день, когда прошлое оплачено сполна. День без греха!

Пришло, пришло время даров и наград.

В Золотой подписной палате Кремля царь, еще не венчанный, явил свою государскую милость князьям Черкасскому да Пожарскому.

Величие государства – не в людях, но в древности родов. Трепетал князь Дмитрий Михайлович! Поставит ногу на носок – дрожит нога, переступит – между лопатками дрожь.

Бояре сидят неподвижно, будто их из ледника достали, в гордыне, как во мху. А ведь знакомые все люди, все почти были под его началом, да не почти, а все! Один князь Трубецкой сам по себе стоял.

«Неужто и мне этак сиживать?» – услышал, как веко дрожит, как слюнка сладкая в гортань сползает.

Боярство – седина от времен древнего Киева, слава от святого Александра Невского, величие и гроза от Иоаннова покорения царств. Ко всему бояре присные, делатели дел тайных, страшных, царских. Столпы!

А все же царапнуло лапкой по сердцу, когда боярство сказывали сначала князю Черкасскому. Вслух – ни-ни! Бровью не повел. Иван Борисович – двоюродный брат государя. Род правит человеком! Этой заповеди даже царю не переступить. И так уж надерзил правилу: боярством величает сразу двух стольников мимо чина окольничего, прежде многих, кому по степеням не быть в боярстве невозможно.

Ну а возможно ли царю не почтить Ивана Борисовича? Одна кровь, в семье его отца отбывал пятилетним свою первую ссылку на Белоозере.

Но вот все взоры уж на Пожарском. Князь Дмитрий Михайлович предстает перед царем и Думой в слезах радости, которые никак не удержать в себе. Глядит на Михаила и впрямь наглядеться не может. Не он ли, князь Пожарский, государя сего сотворил, не хуже птицы феникс, из праха и пепла?

Государь серьезен, глаза ясные, брови сдвинуты, нижнюю губу чуть прикусил. Завтра ему – семнадцать лет.

Пожарский, торопясь в Кремль, поглядел-таки в святцы и духовника своего о государевом святом расспросил, о Михаиле Малеине, чтоб, коли придется, – угодное сказать. Михаил Малеин был родня византийскому василевсу Льву Мудрому, дядя василевса Никифора Фоки. Восемнадцати лет ушел в Вифинию, постригся в монахи в обители на Киминской горе. Среди монашества, может, и не сыскать высокороднее Михаила Малеина, но мало равных ему и в смиренности. Духовный сын Михаила Афанасий, по примеру наставника, покрывшего Киминскую гору иноческими обителями, устроил первый общежительный монастырь на Афоне, стала гора Афон – Святой горой. Дмитрий Михайлович напрягал мысль, чтоб Малеина помянуть, но тут Гаврила Пушкин, дурак надутый, холоп! – царю челом ударил:

– Невместно мне, великий государь, быть у сказки князю Пожарскому, ни единый мой родственник меньше Пожарского нигде не бывал, и сам я – думный дворянин, а князь Дмитрий всего стольник.

Стоять у сказки – тоже служба, ее в книгу записывают. Смысл этой службы – подтверждать своим присутствием совершившийся акт. И вот! Не желал «перелет» Пушкин быть свидетелем у освободителя Кремля, Москвы, России. А ведь в смуте как лиса в петушином пуху. Усердствуя Самозванцу, привез от него грамоты в Москву, возмутил народ, погубил царя – юношу Федора Борисовича.

Лицо у государя вспыхнуло, но сказал негромко, как учили, хоть глаза опустил-таки, не смог на Пушкина глядеть от обиды:

– Ради пресветлого дня, венца моего царского ради – во всяких чинах указываю быть без мест! – Повернулся к дьяку Петру Третьякову: – Запиши в разряд сей указ.

Дума одобрительно зашевелилась, и похолодевшему Пожарскому сделалось вдруг жарко.

Боярство, слава богу, было сказано, грамоты выданы, в разряды свершившееся записано.

Вот оно – благоволение Господне! Полтора года тому назад – воеводишка, а ныне боярин. Боярство – почет, к почету жалованье.

Посчитали, сколько князю за прежние службы прежними царями дадено. Вместе с матерью и сестрою имел Пожарский старого поместья 405 четвертей с осьминой. При царе Василии Шуйском получил еще 1445 четвертей… Нового пожалованья от бояр за освобождение Москвы суздальскими дворцовыми селами 1600 четвертей да поместий на 900 четвертей. Всего за Пожарским 4350 четвертей. Государь царь Михаил Федорович, послушав выписку, указал оставить за князем Дмитрием Михайловичем все его прежние доходы и поместья и новые утвердил: село Ильинское с приселком Назорным и деревнями в Ростовском уезде, село Нижний Ландех и посад Холуй в уезде Суздальском, там, где отчина Пожарских, ибо не корыстлив князь, но скромен.

Иное дело Трубецкой, соправитель Пожарского во дни бесцарствия, во дни выборов. Этот успел наградить себя сверх меры. Старых владений имел 3089 четвертей, а прибавил к ним 12 596 четвертей. Бояре, боясь Трубецкого, записали за ним все, что пожелал, да царь те пожалованья не утвердил. Однако в тот светлый день про хорошее говорили, хорошее делали.

Отдав долг честному Пожарскому, Михаил Федорович посчастливел на глазах. Тут и приступили к делу самого государя. Дьяк Третьяков объявил бояр, назначенных на великую царскую службу.

Князя Федора Михайловича Мстиславского, имевшего высший дворцовый чин конюшего, назвали первым, но служба ему была определена от государственных знаков и символов – сторонняя, ему осыпать государя золотом после венчания. Боярина Ивана Никитича Романова почтили высшею почестью – держать шапку Мономаха. Боярину князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому – скипетр, державу – боярину князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому. Перебив на слове дьяка, Трубецкой ударил государю челом на Романова.

– Трубецким меньше Романовых не бывать! С Иваном мне даже в равной службе быть невместно, а тут прямой позор! Обошли. Мой род старее Романовых!

И снова зарделся государь, но сказал так же тихо, как говорил о Пожарском, только уж не опуская взоры, глядел Трубецкому в самые глаза:

– Твое отечество перед Иваном известно. Можно ему быть тебя меньше, но не такой сегодня день, чтобы родством считаться. И быть тебе, князь Трубецкой, меньше, потому что мне Иван Никитич по родству дядя. Быть, однако, вам без мест. Я уж указал про то! Всем быть без мест.

И началось оно, началось царское венчание. И служил в тот день князь Пожарский службы громадные! Святозарые службы!

2

Среди посланных на Казенный двор за царским саном был и князь Дмитрий Михайлович.

Благовещенский протопоп нес на золотом блюде, держа на голове, Животворящий Крест, бармы и шапку Мономаха, за ним Пожарский – со скипетром и Траханиотов – с яблоком. Впереди шествия боярин Василий Петрович Морозов. В ополчении Василий Петрович у Пожарского был в подручных, однако бумаги подписывал первым, Пожарский только десятым. Кто они – Пожарские?! Дед Дмитрия Михайловича – губной староста, судья по уголовным делам (губной от старого слова «губа», «погибель»). Сам Иоанн Грозный отправил Пожарских в забытье, сослал деда не куда-нибудь – «на Низ», в Нижний, стало быть.

Дмитрий Михайлович, в Христовы свои тридцать три года, выступая с ополчением из Нижнего Отечество спасать, в чинах был очень даже невидных. В ранах – да, в неподкупной честности – да, да – драться с врагами хоть до смерти, да – поднять в Отечестве всех, от края и до края, избавить его наконец от позора, от разврата, очистить дочиста!

Что же до чинов, то в первые годы царствия Годунова Дмитрий Михайлович был последним среди царских стряпчих. Годунов, разогнав по ссылкам Романовых и прочую московскую знать, возвышал новых людей. Пожарский получил дворовый чин стряпчего с платьем. Матушку его, Марью Петровну, царь Борис пожаловал в приезжие боярыни к дочери, к царевне Ксении. Высшая дворцовая служба Пожарского – сидел на свадьбе Самозванца за яствою у сандомирского воеводы, у Юрия Мнишка. Царю Шуйскому было неугодно держать Дмитрия Михайловича при дворе, отправил в города воеводствовать, в малые города.

…Был, был соблазн – самому в цари! Ополчением управляя, всем царством правил. Страна во зле, как в коноплях, а он прошел по тем коноплям и зло не прибавил, коноплю ту черную не посек, не поломал, сама собой пропадала, будто ее и не было никогда. Вот и соблазнился. Как же, добрый человек! От доброго и царство подобреет. Двадцать тысяч безумный грешник на выборах растратил! Сам бы, может, не посмел, да, на бояр глядя, особачился. Кинулись сворой друг перед дружкой, и он тоже сорвался, как пес с цепи…

То все – мелькало в душе, будто рябь по озеру. Взрябило и разгладилось. Господи, о себе ли помнить!

Рокотало небо, наполненное, как чаша, до краев, колокольным гулом и звоном. Уж не только все сорок сороков московских, но всякая на Русской земле колокольня во все колокола сыпала голосистой радостью.

На Кремлевской-то площади под гулами Ивана Великого камни шевелились, свет был с неба такой, будто разверзлось оно, будто соединилось золото земли с золотом Господнего престола. Ужас и восторг распирали грудь, и, кажется, перья росли из пупырышек на коже, чтоб уж встрепенуться вдруг от невыразимой, от смертельной почти радости и взлететь.

Никому государь не доверил хранить царские регалии, принесенные и поставленные в Успенском соборе на налой, – одному только воину своему, Пожарскому.

И стоял Пожарский уж такой суровый, такой яростный, как зверь Господень единорог. Упаси боже подступить, разве что повелением государя.

В соборе пока еще было пусто, Царские врата затворены, и перед внутренним оком неведомо почему шло самое худое из минувшего.

Вспомнилось, как подослали к нему казака Сеньку в Ярославль, бесстыжий казак Заруцкий подослал.

Сеньке, видно, только покажи – кого зарезать. Ни Бога не страшно, ни народа не жалко, ни себя самого. Минуту выбрать для всех счастливую – уж такова она, подлость! – пушки в дорогу отправляли, под Москву, а стало быть, начиналось грозное дело… Для Заруцких конец Смуты хуже смерти, вот и хотели подрезать крылья птице феникс, пока не вылетела из гнезда, в гнезде и подрезать. Вспомнил – вздрогнул. Вдруг казак Роман, телохранитель, взял да и повалился, и тотчас закричали: «Князь, тебя убивают!» Убили бы, если б не Роман, заслонить успел от ножа. Сеньку поймали, поймали его подручных. И всех он их простил, не пролил крови, и не потому ли вот стоит в Успенском соборе Пресвятой Богородицы и царские регалии бережет! И уж не как в Ярославле – все видит, даже затылком.

По кликам, по звонам Пожарский понял: царь вышел из Золотой палаты и, радуя народ красою юности своей, движется с боярами к собору.

Чтобы быть в полной, в ясной чистоте, поспешил князь Дмитрий Михайлович прожить в себе, чтоб развеялись в прах, все дни борьбы и противостояния.

Не чаял в себе хитрости государственной, но назвался груздем – полезай в кузов. А тут надо было и груздем быть, и в кузов не попасть. Грибники по Руси шастали сворой. Куда ни поворотись – грабеж, грабит всяк, кто не ленится. Полк украинских казаков за поживою дошел до Бежецка, у Антоньева монастыря стоял. Человек Вора Васька Толстой с донскими казаками грабил Пошехонье, взял Углич. Новгород присягнул шведскому королевичу герцогу Карлу Филиппу. Шведы, ожидая послов с челобитьем к герцогу, заняли Тихвин. В Смоленске поляки, в Москве поляки, под Москвой в стане Трубецкого и Заруцкого новое бесстыдство, названное ложной лжи ложь. Трубецкой с войском присягнул третьему Вору, третьему Лжедмитрию, который якобы спасся и объявился в Ивангороде, а потом сел «царствовать» во Пскове. Звали «Дмитрия» почему-то Сидоркой, но говорили, что на самом-то деле он Петрушка. И вот этому Вору Сидорке-Петрушке-Дмитрию присягнул Трубецкой, впрочем, сам же послал грамоты и в Троицкий монастырь, и в Ярославль, что присяга обманная, неволей. Одно только непонятно: кого обманывал, Вора, Пожарского, монахов или весь народ русский? Какое там груздем – змеем пришлось виться… В Новгород послал Степана Татищева говорить шведам, что вся Россия спит и видит на престоле московском шведского королевича, к украинской казачьей вольнице – иное «посольство», пошел князь Мамстрюк-Черкасский с крепким отрядом, поколотил чубатых разбойников…

Громоангельское многолетие оборвало воспоминания. Государь пришествовал в собор. И вот он, цветок расцветающий, на бархатах и парче, устилающих путь его. Государь пошел прикладываться к иконам, а казанский митрополит Ефрем начал службу.

Ах, Гермогена бы, святейшего! То его жданный час! На Небесах ныне служит, о России молитву поет, о народе русском, о царе православном.

Действо же дальше, дальше! Вот уже митрополит Ефрем возводит за руку самодержца на великое место по двенадцати ступеням в Чертог, на престол.

И пришло время держать назначенным к той службе шапку Мономаха, скипетр, яблоко.

Яблоко тяжело и прекрасно легло в надежные руки Пожарского. Держава. Вот она – держава! Власть от отца к сыну и во веки веков. Отменно тяжело яблоко, изукрашено несказанно, от драгоценных каменьев – радуга. Пожарский на лице эту радугу ощущал. И не только сильное, прекрасное, но и премудрое то яблоко. Верхнее полушарие разделено на четыре части. В каждой части свое изображение. Пожарский видел только то, что перед глазами было. На одной картине «Помазание библейского царя Давида на царство», на другой «Победа над великаном Голиафом».

Ох, эти чувства, все уводят куда-то, а что прекраснее яви? Государь речь говорит, до Пожарского долетает звонкий молодой голос, обращенный к митрополиту Ефрему, ко всему священству русскому:

– «По Божией милости и по данной вам благодати Святого Духа и по вашему и всяких чинов Московского государства избранию, богомольцы наши, благословите и венчайте нас на наши великие государства царским венцом по прежнему царскому чину и достоянию».

Слезы так и брызнули из глаз Пожарского: «Господи, Господи! Как же долго ждала Россия этого часа, этого слова!» И произнесено! Какими молодыми устами, какою чистой душой!

Ответное слово начал говорить митрополит Ефрем, витиевато, мудрено. Пожарский, устремляя всю кровь свою в ладони свои, чтобы не только ощутить, но и слиться с державою, поплыл-поплыл в минувшее… Ему хотелось, чтоб встали перед ним все его сражения, все его страшные минуты, когда сам рубил и его рубили, но увидел иное. Кострому увидел, когда воеводе Ивану Шереметеву, племяннику Федора Ивановича Шереметева, грозила смерть от рук восставших горожан. Сам он, Пожарский, тоже был противником, и ярым, добровольных слуг королевича Владислава, но не истреблять же свое отечественное боярство и дворянство?! Спас Ивана, от верной смерти спас.

И вспомнил, как выходили из Кремля боярыни, дети и внуки изменников бояр, желавших успокоить Россию иноземными припарками, чаявших спасения от пришлых, от своих же ожидавших смерти. Да ведь и поубивали бы! Казаки уж собрались огромной стаей, чтоб растерзать боярынь и цыплят их, заступника тоже умыслили зарезать. А среди вышедших из Кремля был Он, ныне венчаемый на царство отрок, и монахиня Марфа, матушка государева. На Каменном мосту принял Пожарский измученных осадой женщин и чад их. Казаки ушли, заплатить им пришлось. У них все за монету делается, предательство и геройство.

А с поляками как вышло?! Полк Струся сдался Трубецкому и был вырезан. Полк Будилы сложил оружие перед ним, Пожарским, ни убийства, ни мародерства.

И ощутил вдруг князь Дмитрий Михайлович, каждой жилочкой своей ощутил тишину державы, и захотелось увидеть Минина. Где-то в толпе. Державная тишина – нет тебя слаще.

Вздрогнул. Вот оно, вот оно! Митрополит Ефрем, простирая руки к Всевышнему, возгласил:

– Прими же, государь, высочайшую честь и вышехвальную славу, венец царствия на главу свою, – венец, который взыскал от древних лет прародитель твой, Владимир Мономах. Да процветает нам от вашего царского, прекрасного, цветущего корня прекрасная ветвь в надежду и в наследие всем великим государствам Российского царства!

И возложил на голову Михаила Животворящий Крест.

И вот уже взяли у Пожарского ставшую теплой от рук его державу.

И вот он, государь, – в венце, со скипетром, с яблоком. И возгласил митрополит Ефрем – ах, Гермогену слова бы эти в святейшие уста!

– Да умножит Господь лета царствия царя Михаила! Да узрит он сыны сынов своих! Да возвысится десница его над врагами и устроится царство его и потомство его мирно и вечно!

На следующее утро 12 июля 1613 года, в день государевых именин, нижегородец гражданин Кузьма Минин был пожалован в думные дворяне.

В 1620 году на вклады князя Пожарского по его обещанию Богородице на углу Никольской улицы против Никольской же башни Кремля поставлен был ладный, в каменном кружеве, Казанский собор, чтоб стояла Русская земля крепко и ради народа русского и всех добрых людей надежно.

Число семнадцать

Всякое дело русский человек начинал с молитвы, а помолясь, жил как жилось, строил и сокрушал не ради Бога, совести, ума, но как в груди пыхнулось. Народ, живущий сердцем, – народ жизненной стихии. Религия для него – поздние слезы очистительного раскаяния, царские указы – каменные стены, не прошибешь, да только зачем прошибать, пусть стоят себе в сторонке; магия русскому человеку все равно что всполох жгучего любопытства. Все, кто прибегал к колдовству, искривляя Божью волю для своих хотений, – грешники.

В Смуту, теряя власть и Бога, цари шастали под покровом ночи к астрологам, к гадалкам, к ведунам…

Из нашего Теперь минувшее – как тело на вскрытии. Видно всякую кровеносную жилочку, всякий нерв, откуда они и куда ведут. Никакой магии не нужно, чтобы понять: если жилочку эту и нерв этот перерезать, произойдет именно то, что свершилось. Но иное, недоступное пониманию, тоже проступает. Черная ли тут, Светлая ли воля?

Мне бросилось в глаза число 17. В нем словно бы начала и концы многих бед и потрясений, павших на головы героев Смуты и на все царство Русское.

17 февраля 1598 года Земский собор поклонился Борису Годунову, чтобы он, мудрый сын Отечества, принял осиротевшее царство.

17 мая 1606 года убит царь Дмитрий Иоаннович, Самозванец.

17 января 1608 года царь Василий Иванович Шуйский венчался с Марьей Петровной Буйносовой.

17 февраля 1609 года, на Масленицу, дворяне попытались свергнуть Шуйского. Патриарх Гермоген вышел на Лобное место и защитил царя.

17 июля 1610 года свержение Шуйского произошло.

17 августа 1610 года Москва целовала крест королевичу Владиславу.

17 сентября 1610 года польская армия была пущена боярами в стольный град Русского царства.

17 октября 1610 года посольство во главе с митрополитом Филаретом и князем Василием Васильевичем Голицыным прибыло в Смоленск, в лагерь польского короля Сигизмунда, а в апреле оно было арестовано.

17 мая 1611 года к Москве пришел Сапега.

17 февраля 1612 года умер от голода в Кремле, приняв крест от поляков и предателей-бояр, патриарх Гермоген, великий молитвенник и защитник Русской земли. К слову, патриарх Никон скончался 17 августа, Иоасаф II – 17 февраля, Иоаким – 17 марта, Алексий – 17 апреля.

17 сентября 1612 года, пережив брата-царя на пять дней, скончался в плену воевода Дмитрий Иванович Шуйский.

Можно, конечно, насобирать и другие даты: дней в месяце только тридцать, и все же в Смуту столь важные для Русского государства события произошли именно 17-го числа.

Знаменитый нумеролог двадцатого века Чиро, предсказавший гибель Николая II, число 8 считает грозным и несчастливым. В нумерологии все многозначные числа сводятся к простому путем сложения. Вы родились 29-го? 2 + 9 = 11; 1 + 1= 2. Вы – двойка. 10-го числа – ноль отбрасывается, вы – единица. Число 17 для нумеролога это 1 + 7 = 8. Все рожденные 8-го, 17-го, 26-го – восьмерки.

Вот характеристика восьмерки по нумерологии Чиро, он же – граф Льюис Хемон. В числе 8 заключено два мира, материальный и духовный. По начертанию 8 – два соприкасающихся круга. Один круг – это перевороты, революции, анархия, непостоянство, чудачества. Другой круг – философская мысль, оккультные знания, набожность, фатальный исход дела, сосредоточенность на цели, рвение.

Число 8 у астрологов – символ Сатурна, планеты Судьбы.

Древние греки называли 8 числом справедливости, ибо восьмерка – это 4 + 4. У древних евреев значение числа 8 было так велико, что обрезание совершалось на восьмой день по рождении. На празднике Посвящения зажигалось восемь свечей, и сам праздник длился восемь суток. Сект фарисеев тоже было восемь.

Сокровенность восьмерки видели в том, что праотец Ной, при котором совершился потоп, – восьмое поколение от Адама. Число Иисуса Христа 888, ибо он Спаситель мира. 8 + 8 + 8 = 24, а 24 – это по нумерологии 6/2 + 4. Число 6 – символ Венеры. Венера – любовь. Иисус Христос есть Любовь.

Все, что свершилось, – свершилось. Праздно спрашивать праотцев, поменялся ли бы ход истории и само течение времен, если бы Самозванец был убит на день раньше или на день позже? История – не компьютер, не переиграешь.

Просто бросилось мне в глаза: это случилось 17-го, и это, и это – и все вместе в семнадцатом веке. А сам семнадцатый век, был ли он несчастливым для России? Веком судьбы – да, был. Но какой век в нашей истории легкий? Если не находилось пришельцев, хватавших нас поперек спины, чтоб ударить и сломать раз и навсегда, сами рукава засучивали, сами своими топорами сокрушали горемычные головушки.

XVII век… Начали Годуновым, родившим Смуту, кончили Петром I, разорявшим и губившим все старорусское ради всего новонемецкого. И тот и другой для России старались, почитая Россию дурой и вознамерясь, выбив дурь, сделать из нее умницу.

Ну а что вышло, тут каждый из нас мастак судить.

О романе «Смута»

Имя Владислава Бахревского, автора исторических романов «Тишайший», «Никон», «Долгий путь к себе», «Смута», «Аввакум», «Страстотерпцы», «Столп», «Святейший патриарх Тихон» и многих других хорошо известно тем, кто интересуется далеким и недавним историческим прошлым своего Отечества. Именно для них, ищущих правды исторической и истины человеческой писал раньше и пишет сейчас этот неутомимый художник.

Исследовательской, почти аналитической, часто кажется проза писателя – настолько глубоко проникает он в события самого начала царствования Алексея Михайловича, второго государя из рода Романовых в «Тишайшем»; в историю раскола русской церкви в «Никоне»; в особенности борьбы за власть во времена Семибоярщины и походов на Москву двух Лжедмитриев в «Смуте»; в суть крупных исторических событий – восстание Степана Разина, войны с турками, стрелецкий бунт в «Столпе»; в историю новой Смуты уже XX в. в «Святейшем патриархе Тихоне».

Бахревский продолжал и продолжает традиции русского исторического романа именно в период постмодернистских экспериментов и разговоров о закате русской литературы, и, в частности романа, в конце XX – начале XXI веков.

В свое время писатель противостоял многим советским «историкам», описывавших русскую смуту XVII века с позиций идеологем большевизма, замалчивавших и умалявших очевидные заслуги царя Алексея Михайловича перед народом и государством.

«Таково было требование времени» – одно из самых распространенных объяснений исторического и общественного беспредела, царившего в бывшем СССР. Другими словами, уже тогда идеологи-партийцы (читай – власть имущие чужаки) в сознании молодежи формировали отрицательный образ Российской империи и ее царей. И сегодня некоторые деятели, кое-где еще остающееся у власти, продолжают творить черные мифы уже о современной России, преследуя все ту же цель – манипулируя сознанием, создать инертное, беспамятное, индифферентное поколение, которым легко управлять и которое легко направлять в нужное русло. Ведь хорошо известно: хочешь уничтожить народ – лиши его собственной истории, языка, самосознания. С этим и борется писатель в своих произведениях.

Романы Бахревского, обращенные к судьбоносным этапам в развитии русского народа, исторически точно, органично и правдиво, высокохудожественно, пафосно и патриотично отражают взлеты и падения русской государственности и русского менталитета. Выводы напрашиваются сами собой: «молчание» советской критики, а также замалчивание интереснейших произведений писателя в наши дни – это тоже политика, душащая все отечественное и патриотическое и выращивающая новых нигилистов-базаровых.

Об этом еще в 30-е годы взволнованно писал И. С. Шмелев: «В России вдохновенное слово в цепях, в запрете. У него отняты водители его духа, его писатели истинные. Вдумайтесь, какая потеря для России – на годы и годы. Преемственность уничтожена. В сотнях тысяч погибших из образованнейшего класса – несомненно, погибли ценнейшие единицы, возможные будущие вожди духовные, возможные славные творцы словом. Скажут: велика Россия, сто пятьдесят миллионов, – еще будут! Да, будут. Может быть, через столетие будут. Будут, когда опять образуется плодоносный слой высокой культурной одаренности. Да, с народных толщ, доведенных до одичания, только путем долголетнего просвещения могут подняться великаны Слова-Духа».

Поднимая совсем не случайно вечный вопрос о взаимоотношении власти с народом, Бахревский в одном из своих романов замечает: «Каждый век для России по-своему ключевой, но XVII – Божее знамение русскому народу: о минувшем и будущем. Век начался полным разрушением государственности, расхищением территорий, гибельным падением нравственности, богохульством, всеобщей изменой: православию, царству, народу, семье, – но уже через сорок лет Россия явилась миру в границах необъятных, с интересами на юге, западе, на востоке и с постоянным своим стремлением на север, где искателей просторов и древних тайн встречало ледяное безмолвие да игры небесных сияний».

В романе «Смута», впервые опубликованном в 1996 году, писатель воссоздает правдивую и точную картину жизни и борьбы за независимость русского народа от внешних врагов, устремившихся к освободившемуся царскому трону после смерти в 1605 году Бориса Годунова.

Хронологически, с 1591 по 1613 годы, Бахревский описывает главные события досконально им изученного и осмысленного исторического периода, характеризовавшегося наивысшим напряжением борьбы за власть как среди русских бояр, так и среди польско-литовско-шведских интервентов. Разделение боярства на сторонников (Шуйские, Мстиславские, Бельские) и противников (Романовы, Черкасские, Шестуновы, Репнины, Карповы, Сицкие) Бориса Годунова привело к ослаблению государства, чем тут же воспользовались внешние враги в лице польского короля Сигизмунда и его воевод, лихого украинского казачества, самозванцев Лжедмитриев I и II. Увы, но и до сегодняшнего дня об этом сложном времени мало что известно, особенно «как» и «почему» все происходило.

Помогая историкам, писатель помогает и обществу, особенно современной молодежи, которая часто формируется под сильным влиянием западной модели жизни – прагматичного, во многом бездушного и бездуховного образца. Чтобы «пробиться» к сознанию и чувствам молодых людей Бахревский совсем не случайно прибегает к публицистическим «приемам» не только в начале и в конце романа, но часто в начале и в конце отдельных глав. И конечно, никто не пройдет мимо главы «Русское поле», предваряющей роман. Это – взволнованное обращение писателя к исторической и генетической памяти народа, которое долго помнится даже после прочтения всей книги, потому что касается главного для человека: «Кто не знает жизни своих пращуров, сеятелей Поля, тот живет мотыльком».

Благодаря высокому художественному мастерству изображения внешней – бытийной и бытовой жизни наших предков, писатель погружает читателя в то далекое время, когда люди жили и мыслили другими категориями. Но и тогда, и сейчас, вечным и неизменным остается у человека любовь к Отечеству и к ближнему своему, уважение к старшему, умудренному жизненным и религиозным опытом человеку, сочувствие и сострадание к обездоленным, сохранение чести и достоинства, жизнь по совести и вере. Вот почему близки нам, людям XXI века, истинные герои, доблестные воины и защитники Отечества: Захарий Ляпунов, Михаил Скопин-Шуйский, Дмитрий Пожарский, Козьма Минин. И, конечно, духовный вождь русских патриотов того времени – патриарх Гермоген, пострадавший за веру, но не отрекшийся, не предавший Родину в трудную минуту, причисленный к лику святых Русской Православной церковью, ставший для многих образцом служения Отечеству и народу. Именно Гермоген сказал главное и такое нужное слово: «Опамятуйтесь! Зачем вам королевич, король, герцог? России нужен русский царь. Самый хороший иноземец наведет на нас иноземщину. Потомки проклянут немудрых пращуров своих». Подкрепляя свою мысль о вечных категориях, Бахревский публицистически страстно обращается к читателю, будоража его мысль и чувства: «История народов – это своды побед, где если и приходится сказать о поражениях, то и поражения подносят как торжество героев-мучеников. Без такой истории государство немыслимо. Одно нехорошо: такая история ведет к благодушию (мы сильнее всех), прибавляет спеси, да не ума. Ради самого народа, ради его будущего надо иметь книгу измен и поражений, в которой все изменники, все горе-воеводы оставались бы в вечном позоре и проклятии. Не для того, чтобы помнить о зле, а для того, чтобы новые поколения были предупреждены о возможной слабости своего духа, чтобы узнавали измену в любой ее личине. Узнавали в ее зародыше и освобождались бы от такого зародыша».

Читатель обратит внимание и на образы отрицательных героев из числа польских захватчиков, часто выступающих в роли достойных соперников русских воевод. Это – Сапега, Рожинский, Гонсевский, Вишневецкий, король Сигизмунд. Но конец у них у всех один – духовное обнищание и моральное поражение: «Они (Сапега и Рожинский) стояли в окопе. Тридцатилетние мужчины, с лицами изможденными, с ввалившимися глазами, не поделившие власти, не одолевшие развалившуюся страну, не взявшие не только Москвы, но и Сергиева монастыря».

Немало внимания уделяет писатель образу авантюристки и самозванки Марины Мнишек, дочери обедневшего сандомирского воеводы Юрия Мнишка. Порой даже кажется, что автор сочувствует бедам этой юной еще особы. Но именно сочувствие проявляет и усиливает всю нелепость положения «русской царицы», как она себя сама называет. Ничего, кроме презрения и отмщения, такие «герои», погрязшие в бесчестьи, потерявшие совесть, попирающие все законы морали и нравственности не вызывают.

Язык произведения ярок, выразителен, насыщен сравнениями и оборотами речи, характерными для того времени. Это создает легко узнаваемый колорит эпохи, окунувшись в которую невольно хочешь оставаться там подольше. В этом весь Бахревский – словно сроднившийся с XVII веком человек. Его слияние со временем и героями читатель ощущает повсеместно. Авторское «я» в романе – это коллективное народное «мы». Оно формируется в сознании всех, прикоснувшихся к книге, поскольку и радости и боли, и муки и страдания, и бытовые разговоры и философствования – все пропущено сквозь собственные душу и сердце, все осмыслено и воссоздано человеком, ощущающим свою кровную связь с героической историей великого русского народа. А быть «певцом и гражданином» в своем Отечестве – единственно верный путь для русского писателя.

А. В. Науменко-Порохина, доктор филологических наук, профессор.

Примечания

1

Жильцы – уездные дворяне, жившие при царе временно.

2

Дети боярские – дворяне, служилые люди.

3

Уды – половые органы.

4

Оповец – повязь.

5

Наслег – ночлег.

Content

Владислав Бахревский
Смута

Книга первая

Русское поле

Царевич Дмитрий

Борис Годунов

Гора лжи

Царь Федор Борисович

Самозванец

Похороненный среди царей

Провидец Иринарх

Книга вторая

Марина Мнишек и Вор

Патриарх Гермоген

И хватило сердца его на весь народ

Избрание Михаила Федоровича

Держава и Пожарский

Число семнадцать

О романе «Смута»

Примечания