Жужа Д

Семье и друзьям спасибо за любовь

Резиновый бэби (сборник)

Семье и друзьям спасибо за любовь

РЕЗИНОВЫЙ БЭБИ

Кого они напоминали?

Наверное, Гилберта и Джорджа. Скорее всего. Ухоженные, нелепые и очень нежные.

Их присутствие гарантировало успех. Их мнение охотно принимали для публикации все известные издания, а особо острые выражения повторяли модники по салонам. Частенько их чуть сморщенные носики проваливали премьеры и разрушали самые многообещающие карьеры.

В этот раз они были не одни, они были с Бэби. Так они его представили – мы с Бэби.

Бэби был крупный, бледный, с длинными ресницами и капризными губами. Очень красивый, нарядно одетый и резиновый.

Они носили его на руках и перед каждой картиной замирали, следя за его реакцией.

Вернисаж хорошо отрекламировали. Знаменитости все прибывали. Автор работ принимал многочисленные поздравления, но внимание сегодня явно принадлежало не ему.

Сегодня занимала толпу более всего пара странных мужиков и их резиновый Бэби.

Один из них принес из коляски, оставленной недалеко от входа, соску на шелковой ленте, засунул ее малышу в рот, а ленту привязал к петлице дорогого костюмчика.

Другой громко попросил официанта, что вышел с подносом шампанского, разогреть на кухне бутылочку с питанием.

Защелкали вспышки фотокамер – появилась оперная дива, обвела взором собравшихся, разведя в стороны полные руки. Многие бросились к ней целоваться, но она энергично пошла, минуя всех, к экзотичной паре. Прикоснулась щекой к щеке одного, затем другого, потом протянула голые руки к Бэби.

– Come sta, il mio caro? Come sta, il mio tesoro?[1]

Вернулся официант с горячей бутылкой, дива ловко капнула немного молока на белую кожу у локтя, удовлетворенная, вытерла руку салфеткой, аккуратно взяла ребенка и стала осторожно его кормить.

Блондинка с открытой спиной, ведущая телевизионной программы «Мы – то, что мы едим, плюс это...», о которой говорили, что она фонтанирует при оргазме, попросила принести бананов и громко объяснила, что это единственный фрукт, не вызывающий аллергию и расстройство желудка у грудничков.

Она же попросила убрать со стола мед, детям до трех лет лучше его избегать, так что от греха подальше – пусть его здесь не будет.

Мексиканская погремушка, подаренная Бэби издателем нового модного альманаха экстремального туризма «Путеводитель По», упала на пол, несколько человек захотели побежать и вымыть ее, и даже образовалась пробка на пути в туалет.

Один из родителей нашел в специальной сумке, что была полна всяких нужных вещей для ребенка, маленькую щеточку натуральной щетины с изящной бронзовой ручкой, и автор модной оперы «Внуки Эйнштейна», талантливый композитор, аккуратно расчесал шелковые младенческие кудряшки.

Через полчаса малышу поменяли наряд с лилового на горчичный. Затем раскрыли рояль, к нему тут же присел прыткий толстяк с лысиной. Следом за ним открыл кожаный футляр молодой скрипач. Он был молод, скрипка была старой. Он дарил ей страсть, а она ему опыт. Звуки скрипки разрезали воздух на куски, а рояль обертывал их в упаковочную бумагу. Соната Франка в ля-мажоре плыла из выставочного зала на лестницу, а там расползалась по коридорам и комнатам биением огромного страдающего сердца.

Потом дива, чуть упираясь в рояль бедром, спела малышу колыбельную Гершвина.

Summertime and the living is easy…

Fish are jumping the cotton is high…

Oh your daddy’s rich your mama’s good looking…

I said hush little baby don’t you cry…

Закончила и приложила палец к губам, чтобы никто не вздумал аплодировать.

Но малыш не спал. Родители расстроенно объяснили всем, что Бэби засыпает только в руках у их водителя. И они ничего с этим поделать не могут, так как любят ребенка больше жизни и готовы потакать его прихотям хоть до конца своих дней.

Позвонили, вызвали. Скульптор в бакенбардах и фиолетовой шляпе с высокой тульей сказал, что весь секрет этой нелепой любви заключается в необычайной привязанности мальчиков к автомобилям и всему тому, что с ними связано, а особенно у таких чувствительных деток, как Бэби.

Открылась дверь, и через весь зал прошел усталый человек с седыми висками. Ловко взял на руки малыша, уверенно и чуть небрежно перевернул на живот, и тут же свидетели, даже те, что не так низко для этого нагнулись, увидели, как фиалковые глаза ребенка закрылись.

– Спит… Спит… – зашуршало по толпе, и все перешли на шепот.

– Вот так бывает, балуешь их, балуешь, а они...

За окном стемнело, и пара заторопилась домой. Был поменян в дорогу памперс, специальными ароматическими салфетками протерты для дезинфекции ручонки. На малыша надели тончайшую кашемировую шапочку и дополнительные пуховые носки. Удалилась они в сопровождении только самых близких, что открывали двери, держали коляску, помогали нести тяжелую сумку с детской одеждой и питанием.

После их ухода на выставке стало тихо и скучно. Уехала быстро дива, да и остальные скоро потянулись к выходу, названивая водителям.

* * *

В доме на Connaught Square повсюду зажгли приглушенный свет. Чтобы, не дай бог, не разбудить «ангелочка».

Всех отправили мыть руки, а потом самым «своим» было разрешено сопровождать счастливых родителей дальше.

Ребенка пронесли в его спальню, аккуратно переодели в кружевную пижаму и уложили в антикварную кроватку, расписанную хороводами Амуров с крылышками и золотыми стрелами.

Осторожно ступая по дорогим коврам, все вышли друг за другом, оставили включенным лишь ночник в виде ограненного бриллианта.

Потом еще долго курили и пили вино в гостиной, стены которой были оклеены шелковыми обоями с ручной росписью из последней коллекции «De Gournay».

Разошлись поздно.

Какое-то время пара капризно препиралась в спальне, потом, наконец, все стихло.

Тогда в детскую, где спал Бэби, вошел человек с седыми висками, быстро за одну руку вытянул ребенка из постели и понес его в ванную, как понесли бы стул или чемодан. Там он кое-как снял с него пижамную сорочку нежнейшего шелка с расшитыми рукавами. Большими руками отвернул голову от шеи, небрежно положил тельце у раковины. Открыл кран, налил воды в голову, пока не полилось изо рта, поболтал и вылил мутную жидкость с мятым бананом, виноградинами и скисшим молоком. Из ящика под раковиной он достал ершик для бутылок, плеснул из хрустального флакона в голову и стал аккуратно тереть изнутри. Кое-что пролилось на волосы, пришлось вымыть и их. Смазал синтетические локоны бальзамом, потом прополаскал водой. Долго вытирал голову полотенцем, сушил через дыру в шее феном, опять прикрутил к телу, надел сорочку, сбрызнул специальными детскими духами и отнес обратно в кровать.

В дверях потоптался, гася свет. Постоял в темноте у притолоки. Уже пошел было, потом вернулся к кроватке, поправил подушку, одеяло, поцеловал ребенка в лоб и быстро зашагал к выходу. По лестнице – на первый этаж, а там – через сад к гаражу.

BRAUN

Со стороны, думаю, было красиво – рыжая девушка ела равиоли в красном соусе, а черноволосая – тальятелле в соусе из чернил каракатицы. У рыжей в конце концов губы стали ярко-оранжевые, а у брюнетки – совсем черные.

Мы прилетели в Венецию рано утром, но только сейчас, после обеда, можно было наконец заселиться. Так как время заселения было озвучено нам не раз – один час пополудни.

Получив ключи от квартиры в маленьком магазинчике на углу, напротив остерии «Ал Бакарето», мы прошли через железные ворота, направо, открыли ключом дверь, через темный огромный, отделанный крупным камнем холл к ажурной двери, через узкий коридор – в квартирку-студию. Вошли и остановились.

Нас явно не ждали. И комнату для нас не убрали – полные пепельницы окурков, рваная упаковка и пакеты в мусорном ведре, мятое постельное белье, а в ванной брошены на пол синие махровые полотенца. Балкон-причал, выходящий на Гранд-канал, неопрятно, как перхотью, засыпан пеплом от сигарет, поручни в пятнах птичьего помета, а мраморная столешница закапана воском между кругами от винных бокалов.

Жить здесь невозможно. Нужно связаться с владельцами.

В холле слева стеклянная дверь и кнопка звонка. Было известно, что эта квартира тоже сдавалась, теми же самыми владельцами. Сами они предпочли жить во Франции.

– Схожу наверх. Может, живущие там что-то знают.

Я позвонила, подождала и позвонила еще раз. Никакого движения, никакого ответа. За стеклом деревянная лестница – в квартиру на второй этаж. Я постучала в стекло. Дверь закачалась – она была не заперта. Я открыла ее и зашла внутрь.

– Извините! Здесь есть кто-нибудь?

Было очень тихо, по потолку извивались блики воды.

Я поднялась. Небольшой коридор поворачивал вправо и переходил в гостиную с видом на канал.

На низком столе стояли две пустые бутылки из-под минеральной воды. Большое блюдо с ощипанной виноградной гроздью. Недопитая бутылка местного вина «Valpolicella», два грязных бокала и банка морской соли. На полу – диванные подушки и телефонный справочник с оборванной наполовину страницей.

Слева – открытая дверь в столовую. Там идеальный порядок.

– Есть здесь кто-нибудь?

Вернулась по коридору мимо лестницы к спальням. Отрыла дверь в одну – разобранная, мятая постель, у шкафа, на полу – открытый чемодан с клубком одежды внутри. На тумбочке – стакан, гигиеническая помада, мелочь, ключи, мятые чеки и визитка из ресторана.

Спустилась вниз.

– Никого.

– Что же делать? Может, они забыли, что мы должны приехать?

– Скорее всего...

– Черт, скоро вечер – не спать же нам в нестираном белье?

Мы вернулись в магазин, где брали ключи, но там хозяин на ломаном английском объяснил, что он ничего не знает... Его только попросили передать ключи. С наступлением вечера становилось холодно – пришлось идти к чемоданам, за теплыми вещами.

– Давай позвоним хозяину во Францию – пусть сам в этом разбирается...

Я достала из сумки телефон, но он разрядился и вовсе не включался. В нашей комнате городского телефона не было. – Наверху, в спальне на тумбочке, есть телефон – давай позвоним оттуда, в конце концов, это их вина...

– Неудобно... Там чьи-то вещи... Как воры...

– Во-ы – эшо кошо-ые чу-шое бе-уут. – Я почему-то не к месту начала чистить зубы электрической щеткой «Braun». Это всегда помогало мне сфокусироваться.

Подруга давно считала, что у меня сдвиг по поводу зубов, поэтому не стала это комментировать, а просто закатила глаза.

Сейчас мы поднялись туда вместе. Телефон в спальне был отключен.

– Может, здесь есть чистое белье?

Я прошла через спальню, открыла дверь, на которой висела небольшая плакетка с рельефом, изображавшим толстого, в перетяжках амура, и попала в ванную комнату. Там ужасно пахло, было душно, громко капало из крана, я завернула плотнее золотой барашек, но звук не прекратился – капало явно где-то справа. Я повернулась, откинула тяжелую занавеску, и сердце мое чуть было не выпрыгнуло через открытый рот. Перехватило горло и защекотало небо.

В мраморной ванне под водой лежал надутый человек, а справа торчали над водой его серые ноги.

Я стояла и смотрела на абсолютно белые ногти на этих земляных ногах и не могла пошевелиться.

– Что это за вонища? Вряд ли здесь будет белье...

Моя подруга замолчала, увидев мое лицо. Подошла и посмотрела в ванну.

У меня онемели ладони, так бывает, например, когда я смотрю с высоты. Сухо, щекотно и невозможно разогнуть пальцы.

У человека на надутом лице глаза были открыты, даже вытаращены... Большие такие мутные глаза, – и от этого стало понятно, что человек мертв и уже давно под водой.

Мы обе стояли и боялись пошевелиться. В абсолютной тишине капало, и по воде расходились круги, шевеля серого надувного человека.

Я наконец задышала. И тут громким криком взорвался телефон. Моя подруга очнулась и завизжала сдавленным утробным звуком... Так иногда орут младенцы и коты ранней весной.

Мы выскочили из ванной – телефон надрывался откуда-то из глубины чемодана, скатились вниз по лестнице, забежали в свою неубранную комнату и закрыли за собой дверь.

Подруга села на кровать и заревела. Почему-то мне стало неприятно на нее смотреть. Я подошла к окну. Там безмятежно дремали дворцы. Туда-сюда сновали моторные лодки и медленно проплывали гондолы. На полосатых столбах, торчащих из воды, сидели толстые чайки. Волны лениво бились о каменные стены. На смену дню приходили сумерки. Я открыла окно. Где-то далеко звенели колокола и играл аккордеон. Один за другим включались уличные фонари. Туристы, выходя на небольшие набережные, осматривали противоположный берег. На соседних мостках целовалась молодая пара. А в квартире над нами в ванне плавал труп, и все было совсем непонятно.

– Нужно позвонить в полицию. – Я всегда первой нарушаю паузы.

– Да.

– Господи, ну почему именно мы?

– Потому что нельзя соваться в чужие квартиры... – Подруга вытерла нос.

– Я хотела просто найти телефон...

– А нашла...

– А нашла труп.

Мы вышли на улицу и уже подходили к остерии, когда подруга дернула меня с силой за рукав.

– Знаешь...

– Что?

– Давай не пойдем.

– То есть?

– Ну не будем звонить в полицию...

– Что с тобой?

– Ничего! Ты чего, не понимаешь... Если сейчас этим займется полиция, мы остаток нашего путешествия проведем в участке... Это-то понятно? Нас будут допрашивать, а спать мы будем на цементном полу...

От этого стало холодно, и я поплотнее замоталась в шарф. Спать на цементном полу не хотелось.

– Но мы затопчем все следы для следствия.

– Ты рассчитываешь еще раз там побывать?

– Не-ет, – она замотала головой.

– А по поводу следов – ты права. Нужно идти туда и стереть все наши отпечатки. Пусть его найдет уборщица или хозяин квартиры. Это будет более натурально.

– Это нехорошо.

– Что?

– Не заявить...

– А как ты объяснишь, что ты делала в чужой квартире?

– Расскажу, как все было...

– Ага, а они тут же поверят. Как ты не понимаешь, что мы единственная зацепка, которая есть у следствия. Я тут смотрела серию документальных фильмов про американские тюрьмы... Знаешь, сколько невиновных там отсидело?.. И какое количество оправдали через десятки лет после казни? А помнишь...

Через полчаса мы уже терли ручки зловещей квартиры ватными тампонами, смоченными дорогим тоником для лица, который я купила в аэропорту в «duty free».

– Хороший тоник! – Моя подруга опрокинула бутылку на следующий тампон.

– Да.

– И запах приятный...

– Приятный... Я за него сорок семь фунтов отдала.

– Я люблю «Shiseido»...

– Если бы я знала, что им буду протирать!

Я засмеялась, подруга за мной – глядя на нас, можно было подумать, что подружки весело проводят выходные.

– Теперь идем искать гостиницу.

– Жалко, депозит здесь не вернут...

– Не вернут...

– И в гостиницу нам нельзя.

– Что значит – нельзя? Ты что, собираешься жить с покойником?

– А ты нет?

– Нет!

– Думаешь, что когда его найдут, а потом разнюхают, что сюда приезжали две особы... Заплатили депозит и сбежали, никому ничего не сообщив, оставив за собой только утопленника... Устанешь объяснять, что мы вдруг передумали и решили жить в гостинице, просто так, без особых на это причин. Нет... Нам нужно здесь жить, как ни в чем не бывало, будто мы в этой квартире наверху никогда не были...

– Я не смогу...

– Тогда идем в полицию. Спать на цементном полу...

– А может, он того...

– Что... Того?

– Жив...

– Жив?

– Ну да... А мы даже не попытались его спасти...

– Он же серого цвета... Ты чего?

– А может, у него просто такой нездоровый цвет лица... А мы даже не попытались оказать ему первую помощь...

– Ну да... Только искусственное дыхание – рот в рот – ему, чур, будешь делать ты... Договорились?

Она замолчала и будто стала на размер меньше.

– Почему он просто не прыгнул в канал... Освободил бы всех от этой ужасной необходимости...

– Если бы все, кто хочет убить себя, думали об эстетической стороне вопроса – вряд ли они в конце концов на это пошли... Смерть в целом штука совсем не эстетичная...

– А почему ты решила, что это суицид?

– А что?

– Мне кажется, он спокойно принимал ванну, а его просто кто-то с силой дернул за ноги, и он захлебнулся...

– Дернул за ноги?

– Ну да.

– Как это?

– Я читала, что если человека, лежащего в ванне, внезапно дернуть за ноги так, чтобы голова его оказалась под водой, он от неожиданности начинает хватать ртом воздух, и легкие его мгновенно заполняются водой...

– Так ты что думаешь – его убили? – спросила подруга шепотом.

– Конечно... Видела там, на столике в гостиной, два бокала из-под вина?

– Да ты что...

– Да.

– Ужас.

– Но самое ужасное не это...

– А что?

– А то, что убийца может сейчас находиться в этом доме...

У подруги постепенно расширились глаза, будто раздвинулись лепестки диафрагмы в объективе.

– Что же нам теперь делать?

– Думать...

– Думать?

Тут заорал входной звонок, и мое сердце опять рвануло со своего обычного места вверх. Там оно застряло и колотилось бешеной белкой.

Подруга сидела напротив с вытаращенными глазами, крепко зажав рукой рот.

– Это... Полиция. – Я глотала, проталкивая сердце на место.

– Мама! – Через ее пальцы это прозвучало: «Мы-мы...» Зазвонили опять, и я, набрав в легкие воздуха, решила не поддаваться ни на какие провокации полицейских, прошла по гулкому холлу и решительно распахнула дверь.

В дверях стоял высокий итальянец с бутылкой «проссеко» в одной руке и связкой ключей в другой. У него были крупные руки, смешливые глаза и ярко очерченный рот.

– Мениа имя Лоренцо...

– ...

– Лоренцо Бернатти.

Я молча протянула ему руку – он подхватил ее и поцеловал.

– Мне сказали ваши проблемы, там в магазин, – и я вам помочь. Я имею остерию «Ал Бакарето». – И как доказательство он опять покрутил ключами. – У вас тут небольшой недоразумение, – я готов помогать.

Он вошел внутрь.

– Вы согласен?

Мы кивнули разом и успокоились. Он вынес на балкон подушки для кресел. Зажег свечу. Открыл бутылку «проссеко», разлил по двум стаканам, а сам принялся убирать в комнате. После первого бокала стало легче.

– Я даже не знала, что такие мужики существуют, – прошептала я под звук работающего пылесоса...

– Ты что?

– Что?

– Дура?

– Что?

– Он же того...

– Чего?

– Он здесь неспроста...

– Что ты имеешь ввиду?

– Он явно с ними!

– Да? С кем?

– С этими!

– С которыми что?

– Которые все это устроили... труп и все прочее...

– Ты думаешь?

– Я знаю! – Пылесос замолчал, и это «Я знаю!» прозвучало гулким набатом...

Мы замерли, но пылесос заработал опять...

– Думаешь, пришел бы он, если бы здесь было все чисто?

– Не знаю...

– Вот именно.

– Что же делать?

– Во-первых, нужно точно не показывать виду... Вести себя так, будто мы ничего не видели, прилетели посмотреть Венецию и сейчас сидим над Гранд-каналом и наслаждаемся красотой! – И мы не сговариваясь захохотали, как, наверное, хохотали бы любые девушки в Венеции после бокала проссеко.

На балкон вышел Лоренцо. Подлил нам в стаканы кипящей жидкости и удалился.

– Вот что он по-твоему?

– По-моему, он просто поддерживает статус страны... Не хочет, чтобы туристы остались ею недовольны и рассказывали потом всему миру, что здесь, в некогда великом городе, теперь творится полный бардак!

– Чего ты мелешь! Он заметает следы!

– Ты думаешь, это он... Убил.

– Если даже не он, то – они! А нас тут оставляют в заложниках!

– Что думаешь делать?

– Главное, не показывать виду...

– А я и не показываю.

Я выпила еще, и тут мне показалось, что, несмотря на исход событий, мне очень хорошо и хочется, чтобы Лоренцо так вечно убирал где-то там, а я бы сидела и смотрела на канал, на туристов, на чаек, на расплавленное золото света в чернильной воде.

А наверху в ванне находилось то, что еще недавно тоже чего-то хотело, любило, желало и верило в свою неприкосновенность, а сейчас болтается там в жидкости и распадается на мелкие частицы...

Опять вошел Лоренцо. Я тут же разогнала мысли о покойнике, будто он мог их прочитать... В руках у него была корзина с грязным бельем.

– Я в минуту... Вам хотите что-то есть?

– Нет! – закричали мы хором.

Лоренцо рассмеялся.

– Нет?

– Ну, если только чуть-чуть... – Я пыталась казаться беззаботной.

Он кивнул и вышел.

– Конечно, он с ними! – Мне показалась, что подруга это сказала только потому, что когда Лоренцо говорил, он обращался исключительно ко мне. У него были яркие карие глаза и объемные нижние веки.

– Если это так, то почему они просто не спрячут труп?

– Потому что не успели, и теперь они должны нас нейтрализовать!

Слово «нейтрализовать» прозвучало зловеще – одновременно напоминая об обезличивании и стерилизации. У меня опять защекотало на шее и в ладонях.

– Может, бежать?

– Уже не убежишь!

– Нужно ему понравиться...

Подруга посмотрела на меня с подозрением. Впрочем, я и сама прослушала свою фразу с подозрением...

– Давай пока просто напьемся. – Я подняла свой бокал и залпом выпила. Наполнила его еще и опять опрокинула содержимое в себя.

Подруга сделала то же самое. И закашлялась...

Мне вдруг стало смешно, а она хрипела и махала мне руками.

– Стой! Слушай! А с чего это они нас поят? Может, это того? Отравленное...

Я посмотрела на свой пустой стакан. Потом попыталась почувствовать, что происходит у меня там глубоко в желудке. Там все было нормально, а вот в голове мутью со дна поднималось опьянение...

– Ска-жи... – Я старалась говорить четче. – Вот чего мы так за жизнь за свою цепляемся? А? Будто не успели чего... Или работу какую-то черезвычайно важную не закончили... А? Ну вот ты что конкретно не успела?

Я видела, как у подруги поплыл взгляд и как она его безуспешно пытается остановить, хмуря брови.

– У нас детей нет.

– А ты хочешь этих детей?

– Нет. Но...

– Нет детей, нет мужей... Никаких сирот после себя не оставим... Ну подумай, чего мы так тут перепугались? Потом, хотели бы убить – давно бы уже убили, и нечего было проссеко на нас переводить!

– Это да! – Она кивнула и вылила остатки в свой стакан.

Когда вернулся Лоренцо, мы хохотали уже искренне и махали проезжающим в такси людям. Он вынул из пакета пухлый багет, бумажные тарелки с сыром и ветчиной, банку оливок и две бутылки вина.

Дальше было просто весело. Помню, как танцевали, как Лоренцо поднимал и кружил нас обеих одновременно, помню, как мы учили его гадать, капая расплавленной свечой в воду, помню, как он поцеловал меня в ухо и голова закружилась с необыкновенной скоростью. Помню какой-то коньяк... И разговор про судьбу... Которая всеми нами руководит. И что от нее никуда не деться. Мы с подругой дурачились и спорили с ним, а он пытался нам что-то доказать и потом вдруг сказал абсолютно серьезно странную фразу: «Охотника собаки еще играют во двор, но дичь от них не уйдет, сколько бы уже сейчас ни металась она на лес...»

На мою просьбу повторить он опять ответил непонятным: «Рука крепко держит камень – и все для того... Швырнуть – как можно больше дальше. Но дорога приведет и в эту даль...»

* * *

Утро постучалось в мозг головной болью. Я открыла глаза и увидела профиль спящего мужчины. Смуглая рука уползала под мою подушку. Плечо выворачивалось крупной мышцей. Грудь ровно поднималась и опускалась. Я безуспешно пыталась вспомнить, как оказалась здесь, и не могла. Нужно было тихо уйти. Я откинула одеяло. Ужас. Я была абсолютно голой. Неподалеку валялось полотенце. Я осторожно потянулась, достала его и неслышно встала, набросив его на себя. Я находилась в квартире наверху. И совсем недалеко от меня под водой... Я быстро пошла вниз. На лестнице валялись брошенные как попало юбка, свитер и белье... Собирая все это в охапку, я умирала от стыда.

Подруга спала в нашей комнате. Я приняла душ, все еще пытаясь припомнить, что случилось и как... Ничего после коньяка не помню. Выудила из чемодана пижаму, разобрала постель и нырнула в кровать.

Проснулась от табачного дыма. Подруга курила на балконе – было видно, как в полуоткрытое окно затягивает зигзаги лилового дыма. Блямкала о камень вода.

Я вышла к ней, закутавшись в плед.

– Ты мою зубную щетку не видела?

– Не-а... Может, ты ее в ванну с утопленником уронила – ты, я помню, звонить с ней пошла...

– Зачем?

– Не знаю, может быть, для самозащиты захватила... Сбегай посмотри... Только потом прокипятить не забудь...

– Прекрати...

– Тут твой завтрак принес!

Она откусила от багета с сыром. По-моему, я покраснела. Лицо вспыхнуло. Нужно объяснять ей то, что я не могу объяснить самой себе...

– Но ша-моэ ужаш-ное... – Подруга замолчала, дожевала и проглотила. – Я ни черта не помню... Как я спать легла и все такое... Помню, ты пела... Потом кричала всем, что, не почистив зубы, спать никогда-никогда не ляжешь... А потом – не помню. – Она засмеялась. – Проснулась, голова – во! Но внутреннее благородство не позволило тебя разбудить! Ешь, он, когда это притащил, волновался, как школьник. Влюбился, наверное...

– Да ладно, у него таких приезжих знаешь сколько?

– Сколько?

– Полно.

– Не знаю.

– Зажигалка у тебя?

Я закурила и уставилась на воду. В голове моей заворошились разные картинки. Как лет через пять я иду по площади святого Марка, ведя за руку хорошенького кудрявого мальчика с карими глазами... Как мы заходим в остерию «Аl Bacaretto», заказываем «Seppie alia Vneziana»[2], и как я прошу сына запомнить это все, и как подходит ко мне Лоренцо и, не узнавая, протягивает счет. А потом говорит что-то общепринятое ребенку. Может быть, приносит ему карандаши, или мелки, или что там дают маленьким детям в ресторанах...

– Тоже голова того? – Подруга участливо смотрит на меня. – Вот «нурофен» – выпей, будет получше...

В аптеке пришлось купить щетку «Reach» – электрических «Braun» не было. Потом мы гуляли и спорили по поводу работ Макса Эрнста – в музее его жены Пегги Гугенхейм. Подруга подозревала в них желание понравиться зрителю, а я настаивала на божественном прозрении. Вечером уличные зазывалы затащили нас на концерт виртуозов Венеции слушать «Времена года» Вивальди.

После музыки шли молча. На улицах светились витрины. Блики от воды ласкали животы арок. Гондолы, как усталые лошади, качали попонами, привязанные к набережным. Везде появились мостки, предвещая «высокую воду».

Ужинать сели в ресторане со старым залом в деревянных панелях. По стенам висели гравюры парусников, куски морских узлов, макеты шхун и всевозможные старые фотографии матросов, офицеров и портовых служащих. Еда была так себе. Пить я отказалась.

Ключ с трудом повернулся в замке ажурных ворот. Кто-то живет в доме с привидением, а мы в доме с мертвым человеком. Почему-то сейчас это меня не испугало и даже не было противно. Мысль о том, что, может быть, во мне уже начал завязываться в небольшой клубочек ребенок от совершенно неизвестного мне человека, была гораздо сильнее, а в том, что это именно так, я почему-то совсем не сомневалась.

В дверях квартиры было записка от Лоренцо. Мы ее проигнорировали, и я настояла на том, чтобы оставить ее в дверях.

Долго не получалось заснуть.

– А может, там нет никого?

– Где?

– Там, наверху...

– Как то есть нет?..

– Может, это было того...

– Чего?

– Галлюцинация...

– Групповая галлюцинация?

– А что? Бывали же случаи...

– Скорее уж нас разыграли.

– Кто? Мы никого здесь не знаем... Чего бы нас разыгрывать неизвестным людям?

– Моя соседка на Хэллоуин надувную одетую куклу запустила в бассейн, лицом вниз плавать... Полное ощущение утопленника...

– Думаешь, он там не настоящий был?

– Не знаю... Я уже плохо помню... Сейчас кажется, что и не настоящий...

– Может быть, действительно не настоящий...

– Нужно проверить.

– Ты что, пойти туда хочешь? – Подруга захлебнулась в собственных словах.

– Да. Нужно сходить.

– С ума сошла?

– В перчатках. Чтобы никаких следов...

– Я не могу.

– Можешь!

– Нет.

– Признайся, что тебе даже интересно!

– Нет! Не интересно! – Она это проорала, но я уже знала, что она пойдет. Просто она уже представила себе покойника и не сможет остаться здесь одна.

Манипулировать ею было неприятно, но мне показалось, что у меня нет выхода.

– Можешь оставаться. Я – иду.

Я встала, нашла тапки и натянула поверх пижамы свитер. Стянула резинкой на затылке волосы, – казалось, они могут мне помешать. Достала из чемодана перчатки. С серьезностью хирурга сунула в них руки. Двинулась к двери. Для вида чуть повозилась с ручкой. Откашлялась. Решительно дернула на себя дверь.

– Стой. – Подруга чуть не плача отбросила одеяло. – Не останусь же я здесь одна!

Я молча наблюдала, как она путается в рукавах вязаной кофты и вытягивает из пакета новые перчатки, зубами отрывает этикетку, напяливает на себя зачем-то шапку и, шмыгая носом, идет за мной.

Стеклянная дверь была все так же открыта. Стараясь не скрипеть, мы поднялись на второй этаж. Фонарь с улицы делал все лиловым и флюоресцентным. В спальне по-преж не му лежал чемодан с вещами. На тумбочке блестел стакан. Подруга крепко вцепилась в мой рукав и тащилась за мной, глядя почему-то назад, видимо, фронт полностью доверяя мне... Я подошла к проклятой двери. Ангелок щерился беззубым ртом. Тени в глазницах и под носом пугали. Он будто издевался над нами. Охранял тайну и хохотал над всеми, ее нарушающими. И тут я подумала о Лоренцо, что если он замешан во всей этой страшной истории и на самом деле просто дьявол во плоти – то родится у меня через девять месяцев сын дьявола, и я, как бедная Розмари Поланского, буду любить и лелеять погибель человечества. Подруга сзади почувствовала мою нерешительность и зажала себе рукой рот – так, видимо, ей легче... Интересно, во мне возобладает тогда начало материнское и я буду любить исчадие ада, или ответственность за человечество заставит меня отказаться от него... Или даже... Путти хохотал, глядя на меня – наверное, читал мои мысли.

Я взялась за ручку и открыла дверь. В проеме была темнота. Густая нефтяная чернь. Запахло чем-то знакомым. Но не тот удушающий зловонный, к которому я готовилась, а какой-то совсем другой и связанный с чем-то скорее приятным. Сердце билось напуганным зверьком. За секунду я стала абсолютно мокрой. Это был одеколон Лоренцо. Вот что это был за запах. Мне казалось, он сейчас вырвется из этого черного абсолюта и втянет меня и весь мой мир туда, в эту адову неизвестность – как черная дыра засасывает зазевавшиеся планетки.

Но отступать было невозможно – я вошла в ванную комнату, включила свет и зажмурилась. Ничего не произошло. Я постояла и наконец открыла глаза. Из зеркала на меня смотрели два напуганных человека, но кроме этого нашего отражения – больше там никого не было. Я повернулась вправо и подошла к занавеске – дернула ее с силой и уставилась в пустую, сияющую чистотой ванну. Никакого трупа там не было. Только блики света. Там не было даже воды.

Остаток ночи мы спали крепко, без снов, утром рано ушли пить кофе на кампо Анжело, которая уже была полна туристов всех мастей.

Потом купили сувениров на набережной, а остаток дня провели на Венецианской биеннале, о которой подруге была заказана статья.

В наш последний день мы, купив билеты на водный трамвайчик, уплыли на Лидо – бегали, засучив штаны, по воде на пустынных песчаных пляжах, пугая огромных чаек, искали в песке гальку с дыркой на счастье. Пили горячий шоколад на веранде гостиницы «Экселсиор» – представляя себя красавицами времен Первой мировой, в платьях на тонких бретельках, в шляпках и с длинными жемчужными нитками.

Совсем уже поздно вечером, сидя на нашем балконе, смотрели, как у палаццо напротив друг за другом останавливаются катера, из них строго по одному выходят мужчины и гуськом идут к огромным деревянным дверям.

На следующий день ровно в одиннадцать утра к нашему балкону-причалу подъехало такси – красивый катер с полированными деревянными вставками. Юркий невысокий водитель стащил наши чемоданы, мы еще раз просмотрели комнату, оставили у телевизора чек с причитающейся оплатой и уехали в аэропорт Марко Поло.

Было ветрено, такси прыгало с волны на волну, как детская лодочка в бурном ручье. После каждого встречного судна нас еще болтало с боку на бок, то и дело осыпая мелкими брызгами, отчего лицо было мокрым, словно от слез.

Из аэропорта мы разлетелись по своим странам, по своим таким разным жизням. Я на лондонскую брусчатку, а она в горы Лос-Анджелеса...

* * *

Через пятнадцать дней я точно знала, что не беременна. А через месяц уже не могла вспомнить лица Лоренцо. Остался лишь образ города, от которого в легкой грусти сжималось сердце.

А еще через неделю позвонила подруга и рассказала, что, копаясь в венецианских газетах, нашла одну интересную статью... Она откашлялась и прочитала:

– «Американцу, опоздавшему на утонувший в Атлантическом океане лайнер А-330 авиакомпании “Air France”, лишь ненадолго удалось отдалить свою кончину – через несколько дней он трагически погиб в снятой им квартире в Венеции в районе Сан-Марко.

По данным газеты “Alto Adige”, американский гражданин немецкого происхождения Курт Ганталер двадцать первого ноября всего на несколько минут опоздал в Рио-де-Жанейро на роковой рейс “Air France”. В Европу он вернулся спустя несколько дней через Мюнхен. Следствие показало, что в Венеции он был утоплен путем удержания под водой любовницей, тайкой по происхождению, которая приревновала его к итальянке, работающей официанткой в остерии недалеко от квартиры, где и был обнаружен труп неудачливого американца».

А еще через неделю ко мне в дверь позвонили.

На пороге стоял почтальон, рядом с ним красная тележка с почтой, в вытянутых руках он держал небольшой пакет. На его лице было выражение удивления и страха.

Я взяла пакет из рук почтальона, и тут же его выражение передалось мне, я чуть не разжала руки – посылка мелко вибрировала и даже издавала чуть слышный звук.

Я вздрогнула и застыла с вытянутыми руками. Почтальон смотрел на меня, я на него, и мы молчали.

Потом он пожал плечами, развернулся и даже уже толкнул свою тележку, но потом вспомнил и протянул мне свою регистрационную машинку. Я неловко расписалась палочкой на пружинной тонкой проволоке – подпись вышла корявой, так как руки почтальона, державшие машинку, тоже дрожали.

– Может, в полицию? – Он заглянул в мои в глаза, учтиво наклонившись вперед.

– Спасибо, я разберусь!

В гостиной долго не могла понять, куда положить пакет, потом положила его на диван – наверное, оттого, что на мягком он почти не гудел. Осторожно вскрыла упаковку. Сверху было письмо. Под ним работала электрическая зубная щетка «Braun» – изо всех сил крутила двухцветную щетину.

Я открыла письмо:

«Как совсем жаль, что ты не имел потерять голову, а то бы у нас стал маленький кудрявый мальчик и имел глаза цвета неба...

Лоренцо Бернатти

Венеция, Сан-Марко, ноябрь».

ДО И ПОСЛЕ

Следователь сидит на стуле очень прямо. Упирается кулачками в край столешницы, приспустив мятые черепашьи веки.

– Продолжайте, – говорит он тихо, двигая только выступающей вперед нижней челюстью. Подергивает головой к плечу, будто все время зовет куда-то.

– Мне сорок четыре года... – мужчина трет лоб. – Рост сто восемьдесят три сантиметра... Вешу я восемьдесят один килограмм. Глаза серые. Волосы седые, вьющиеся. Хорошо, это не нужно. Я понимаю... Извините.

– Одну секундочку... – Следователь картонно разворачивается через плечо и широко улыбается мелкими зубами помощнику, чьи кисти в латексных перчатках похожи на пластмассовые протезы. – Подключите, пожалуйста, детектор... – Его указательный палец направляется в сторону машины, а сам он возвращается в исходное положение, поправляет пиджак и трогает волосы на висках, словно проверяет, на месте ли они. – Вас же не будет смущать, если сейчас ассистент подсоединит вас к очень умному прибору, правда? Мы же все здесь хотим одного – понять, что произошло, – с нажимом говорит он, двигая маленькими руками лежащие на столе калькулятор и микрофон так, чтобы те располагались параллельно друг другу.

Мужчина обреченно кивает:

– Я тоже хочу понять, почему она это сделала...

Ассистент пластиковыми руками лепит на мужчину множество датчиков, колет его в палец, скребет по коже, отходит к аппарату, вставляет туда шприц и скребок, крутит ручки настройки и что-то бормочет себе под нос.

– Что? Я совсем не слышу... – Мужчина подается вперед, натягивая провода.

– Это он не вам. – Следователь опять широко улыбается и, тыча ладошкой, велит ему сесть поглубже. – Вы до сих пор живете один?

Мужчина кивает, морщится и проводит рукой по губам. У него одновременно течет из глаз и из носа. Он достает из кармана салфетку и вытирается, будто его облили. Старательно разглаживает лицо, а оно у него все равно сминается в гримасу. Глупо смотрит на стену. Задирает светлые брови и хлопает глазами... Кривая щель губ скрывает его плач.

– Ну, передохните. Не волнуйтесь... А я пока ознакомлюсь с вашей первоначальной, так сказать, распечаткой. Дайте мне ее, пожалуйста, на стол. – Взмах маленькой ладошки.

Ассистент вынимает из машины лист и кладет его на стол. На листке под сложным логотипом учреждения – таблица:

Следователь пробегает по таблице глазами, мелко кивает и кладет листок в большую папку.

– Что там? – Мужчина, возвращается к действительности.

– Теперь у нас есть параметры некоторых ваших механических, тепловых и других физических свойств.

– И?

– И теперь, по-крайней мере, мы знаем, что вы это вы... Ну... считайте, что мы таким образом вас идентифицируем... И чтобы не тратить впустую ни ваше, ни мое время... Расскажите еще раз, как все это произошло.

– Это случилось в четверг... Двадцать первого... Или это был не четверг...

– Двадцать первое – это пятница... Или это было не двадцать первого?

– Точно. Это была пятница. Двадцать первое. – Мужчина замолкает, чешет ладонь.

– Расскажите подробно... Что это был за день?

– День как день. Пыль только страшная...

– Что? Пыль?

– Ну да, с самого утра... Вроде и не жаркий, но очень пыльный день. Странно... Зачем она ушла? Зачем ей вдруг понадобилось идти в этот магазин? Не знаю... Взяла сумку... Рукой махнула. С замком возилась...

– У вас плохо работает замок?

– Нет. Мне показалась, что она не может попасть в скважину...

– Она плохо себя чувствовала в этот день?

– Да вроде нет...

– Она вообще была здорова?

– Ну да... Она просто стала хуже видеть... А потом, свет не включала в прихожей, и тогда мне показалось, что она на ощупь ищет скважину.

– Понятно. Во что она была одета?

– Не помню. А почему вы спрашиваете?

– Я просто хотел знать, не оделась ли она специально для того, чтобы куда-то пойти.

– Нет.

– Вы же не помните, в чем она была?!

– Но я бы запомнил, если бы она как-то особенно оделась.

– Она сказала что-нибудь перед тем, как уйти?

– Она что-то сказала, но мне казалось, что она говорила с замком... Я не прислушивался.

– Она часто разговаривала сама с собой?

– Вы хотите спросить, нормальная она была или нет?

– Нет. Я хочу узнать, часто ли ваша жена говорила сама с собой?

– Тогда она говорила с замком... или с ключом...

– Хорошо. Тогда так... Часто ли ваша жена говорила с предметами?

– Иногда.

– И когда это началось?

– Что?

– Ну вот эти, скажем так, эти «разговоры»...

– Она начала говорить с предметами после того, как у ее сестры появился сын. Вычитала в книжке, что с младенцем нужно говорить, и, помню, у нее это не совсем получалось...

– Почему?

– Ну... Не знаю... Это ведь странно – говорить, когда тебе не отвечают... Но потом, я помню, как сестра ей объясняла, что начинать можно, комментируя свои действия...

– И она тут же начала говорить с предметами?

– Не сразу. Но я слышал, как она иногда говорила...

– И что она говорила?

– Ну не знаю... В машине она говорила с навигатором... Она сначала выбирала голос, потом давала ему имя, а потом говорила...

– Ну хорошо. И что же было дальше в ту пятницу, двадцать первого числа?

– Я уже говорил – она собралась и ушла в магазин.

– В какой магазин?

– Ну в наш... По-соседству есть небольшой магазин продуктов... Мы называем его «наш»... Она так и сказала – «пойду в наш»...

– Может, она имела в виду не магазин?

– Точно – магазин. Она взяла сумку, с которой мы ходим за продуктами. Она точно ушла в магазин. И вот после этого все и перевернулось... Пошло не так, как могло бы быть... С этой самой точки все пошло наперекосяк... – Мужчина снимает очки и с силой трет глаза... После этого продолжает четче. – Когда она не вернулась через два часа, я встал у окна... Смотрел на огрызок улицы и пыль – там всюду была пыль. Ветер гонял ее маленькими такими вихрями... А через три часа позвонил в полицию. Они долго выспрашивали сначала все обо мне, потом о ней, потом сказали, что прошло слишком мало времени – это несерьезно и они не собираются ничего предпринимать... Думаю, там даже удивились, чего я так волнуюсь… Говорили, если жена пошла по магазинам... Я даже дослушивать не стал. Просто извинился и положил трубку...

– Что вы делали дальше?

– Позвонил ее подруге...

– И?

– Подруга ничего не знала...

– А потом?

– Потом я пошел ее искать. Но ее нигде не было. А я не мог далеко отойти... Я боялся, что она придет, а ключа нет. Я только добежал до «Ла Тазза» и обратно...

– Что это?

– Кафе. Иногда она там сидела.

– И потом?

– Вернулся домой. И где-то еще через час позвонили в дверь. Но это была не она. Она так не звонит.

– Что вы имеете ввиду?

– У нас очень громкий звонок. Громкий и неприятный – такой низкий вибрирующий звук. Все пугались... И мы научились нажимать на него очень осторожно и коротко. А тут звонили громко и долго... Я посмотрел в глазок... Там были они...

– Кто?

– Я не знаю. Люди.

– Сколько?

– Двое. Они стояли у дверей – а моя жена стояла между ними. Они ее будто поддерживали. Она была без обуви...

– И дальше?

– Они спросили меня, действительно ли эта женщина живет здесь. Я сказал – да, а потом спросил, что случилось... Эти двое объяснили, что нашли ее... Она босая сидела на бордюре, почти под машинами, и ни на что не реагировала... Они взялись отвести ее домой, на их вопросы она кивала... Например, указала рукой на дом... Но ничего не говорила. Потом они ушли. А я посадил ее на диван.

– У вас есть координаты этих людей?

– Нет. Я не догадался попросить.

– А какие-либо свидетели это видели?

– Нет. Были только эти двое и я. Но они ушли.

– Опишите поподробнее ее состояние...

– Она была будто кукла, у которой выключили завод. С синяками на каждом предплечье и огромной шишкой на лбу.

– Вы обращались к врачу?

– Тогда нет... Я проверил реакцию зрачков на свет и понял, что, по крайней мере, нет сотрясения мозга... А потом, она бы никуда не пошла...

– Откуда вы знаете? Вы же ей не предлагали...

– Просто с этого времени она почти перестала выходить из дома.

– Когда вы вызвали врача?

– Через день.

– Что было не так?

– Она молчала, и я понял, что это шок.

– И что сказал врач?

– Ничего... Кроме этого ушиба и синяков – ничего больше он не нашел.

– Он пытался поговорить с вашей женой?

– Да?

– Он пытался говорить с ней без вашего присутствия?

– Да.

– И что?

– Ничего. Она никому не отвечала. Врач предложил поместить ее в госпиталь. Но она...

– Значит, она понимала, когда к ней обращались?

– Да.

– И почему же она не отвечала? Как вы думаете?

– Казалось, что она не могла. Или не хотела...

– И что потом?

– Потом я взял отпуск за свой счет. И мы уехали... Друг мой купил дом на самой границе... И мы перебрались туда.

– Какие перемены вы заметили в ней там?

– Она стала рисовать.

– Она до этого никогда не рисовала?

– Рисовала... Но редко. А теперь это было как-то даже неистово, что ли...

– Это ее успокаивало?

– Нет. Не очень... Она как будто хотела этим выразить себя, начинала всегда очень энергично, а потом сбивалась... Будто хотела сказать и не могла... Она рисовала пейзажи и бросала их, не заканчивая... Делала все новые и новые попытки... и опять бросала... Очень переживала, что не получается передать то, что она видит. Она очень расстраивалась... Я купил ей этюдник. Она его все время открывала и тюбики краски в нем перекладывала с места на место... И просила меня привезти новых... Ей нужны были все новые и новые цвета... Будто их было недостаточно... Уже гораздо позже я нашел ее дневник... она его писала как раз тогда... когда мы жили там. У друга. В Шотландии. Может, и не поможет... Но кто знает?

– Вы говорите об этом дневнике?

– Да, об этом.

Следователь открыл кожаную толстую тетрадь.

Шотландия. Октябрь. Далмалли.

17 ноября.

Удивительно. Не могу оторваться от окна. Зеленое небо. Персиковый румянец заката. Не могу отойти от стекла. Боюсь пропустить. Все так быстро меняется. Как в кино. Так легче. Так есть какая-то схожесть.

Вчера снился Сон. Множество роз, собранных в огромные букеты, протаскивают в узкую глиняную дыру. Лепестки сжимаются, острыми обрезами скручиваясь в необыкновенные узоры... Сверхтерпимая красота...

19 ноября.

Живу в комнате, где останавливалась королева. Ее фотография на стене и постоянное ощущение чьего-то присутствия– тени, перемещения, прикосновения, шепот, шелест одежды, вздохи... Движение воздуха. Сами открываются шкафы, скрипят комоды. Блики бегают по стеклам окна... Удивительные тени. Прозрачные, как акварельные мазки, иногда лиловые и легкие, а иногда плотные синие с мягкими границами, нервные и живые... Некоторые – легко пролетающие, а другие – медленно ползущие... Выжидающие...

Сегодня всю ночь ребенок всхлипывал через окно, будто ему не хватает дыхания, из-за отека горла... Наверное, приснилось. Тут нет никаких детей.

20 ноября.

Пили кальвадос. Привезли из Анфлера. По всем правилам. С куском сахара. Сахар вбирал в себя жидкость и разваливался на кристаллы. Медленно. Будто живой. Потом плакала. Расстроила мужа.

24 ноября.

Еле высидела завтрак... Много гуляли. Кроны деревьев в клубах памелы, как в гнездах... Зеленые стволы на фоне ржавчины палой листвы. Холмы расчерчены шоколадными прямоугольниками пашен. По ним равномерно, как вензеля на обоях, расставлены овцы. Красиво так, что больно. Жухлая осока, как седая челка. Дома из камня, проволочные изгороди. Заросли ежевики. Сизые сараи. Изломанный металл ветвей. Небо прорезает шпиль маленькой деревенской церкви. Кучи фиолетового торфа. Пыталась писать все это. Но все не так... Каккистью замешать лиловый дымок молодого кустарника, морозную зелень травы, или папоротник, пробивающийся в насыпи мышиного бархатного гравия... Задыхаюсь от цвета.

1 декабря.

Дошла до озера. Никелированная поверхность воды среди седых перьев травы, скрученной в закольцованные космы. Камни на дне сияют лимонным сквозь воду черного жемчуга. Сидела, наблюдала. С неба аккуратно сыпали снег как соль на муть рыжих лиственниц, на черные ели и мшистые стволы... Горы, как отшлифованные небом агаты. Серо-розовые топазы озер.

Как только небо зажелтело солнцем, снег гор обратился в лиловый и закурил в небо рваным дымом облаков. Ветер треплет верхушки самых высоких елей, метет поземкой с круч, обнажая щетину глиняного сухостоя.

3 декабря.

Каменные лестницы с вазонами, площадки, террасы сияют на солнце, пудрой снега присыпанные. Подчеркивают его белизну ярко-фиолетовыми тенями. Бамбук трясет узкими листьями, пытаясь освободиться. Туи звенят тонкими кораллами веток. Нужно купить золотистую охру.

Домой вернулась поздно. Все перепуганы. Меня потеряли. Говорят, едва не вызвали полицию. Заставилилечь в постель в коробке комнаты. Я просилась еще погулять после ужина, но не пустили. Говорили, что, скорее всего, я простыла.

4 декабря.

Все-таки я заболела... Но совсем не оттого, о чем все думают. Нельзя заболеть отхолода... Я заболела болезнью коробок.Единственное, что удалось упросить их сделать – это пододвинуть кровать к окну и дать мне альбом с пастелью... Я целый день рисовала горы. Они пылят белыми клубами иуходят к горизонту множеством фантомов, там, далеко превращаются в облака и покрывают собой все небо. Озеро начищенным зеркалом отражает божественный свет, пуская сквозь паутину веток солнечные зайчики. Плачу, когда вижу все это...

10 декабря.

Все вокруг засыпало снегом. Но я-то знаю, что белизна лишь полог, под которым скрывается жизнь...

11 декабря.

Too Strange То Live, Too Rare To Die...[3]

14 декабря.

Сегодня к нам приехали гости. Супруги с одинаковыми лицами. Наверное, многие годы они заглядывали друг другу в глаза или очень часто говорили, уставившись друг на друга. И спрашивали постоянно друг друга: «О чем ты думаешь?»

Опять писала, но мои облака из шелковых, становились грязным, еще не сваленным войлоком. Как сбитые в кучу овцы. Сдирала все и переделывала, но прозрачность ускользала, и лезли ошметки этой немытой шерсти... Пока пыталась – за окном все поменялось, и у меня дух захватило, когда я увидела, что далеко под ними фиолетовое тело земли покрылось тонкими апельсиновыми венами. Порвала работу. Опять все испугались. А потом облака рассыпались ярко-желтой воздушной кукурузой. Я начинаю забывать! Этого нельзя допустить...

– Скажите... – Следователь аккуратно отложил дневник, поднял глаза на мужчину, но тот продолжал смотреть на тетрадь, как на что-то необыкновенно важное. – А до того, как это произошло... Какая она была? Тихая?

– Нет. До... Она была очень веселая... Любопытная такая. Смеялась много... Чуть шаловливая даже... Мы как-то останавливались с ней в гостинице. Гостиница огромная, посреди поля, вокруг ничего абсолютно нет... Шикарная, в старинном доме, с антикварной мебелью и кондиционером, вставленным в окно. Ночью ей стало душно, и она попыталась открыть окно, но почему-то это у нее никак не выходило – там торчали какие-то, как она сказала, «подозрительные винтики». Я ей говорю – ты их не трогай, а то что-нибудь отвалится... Спокойно так. А она и слышать не хотела... «Мне же душно!» А я опять объяснять, что ничего откручивать не нужно! В момент, когда закончил фразу, она уже открутила последний, и во двор гостиницы со страшным грохотом упал кондиционер. Бабахнул, и тишина... Она высунулась в окно в пижаме и долго на него смотрела... Повернулась жалостливо так ко мне: «Его забрать нужно, слишком ему там одинокого на газоне, и дождь пошел»... Потом я его нес, сначала по двору, под дождем, а потом по роскошной лестнице наверх, в номер. Включили в сеть – работает. Утром она, дрожа от страха, поведала эту историю администратору, подсчитывая в уме, во сколько нам это обойдется. А они хохотали! Вся гостиница! И она тоже! И извинялась! И они извинялись... Со стороны, думаю, было смешно... Они нам даже предложили переехать в люкс, чтобы загладить вину!

– Да...

– Шутить любила... Помню, когда в гости приходил мой отец, она всегда включала альбом Марты Уэйнрайт – I know You're Married But I've Got Feelings Too[4]. И подпевала тоненьким голоском... Отец ее обожал... Но его нет вот уже три года...

* * *

– Как долго вы работаете в этом кафе?

– В «Ла Таззе»? Ну... Уже полтора года...

– Почему вы решили, что она странная?

– Ну... Это, понимаете, как-то видно... А потом, однажды она попросила молока...

– И что в этом странного?

– В этом, конечно, ничего... Но когда я ей его принес... В таком... ну, как полагается, большом стакане... Знаете, такие высокие... Она попросила его разлить по двум бумажным...

– И вы?

– Я унес этот стеклянный и разлил по двум бумажным... И принес ей. А она сказала, что это просто тяжело для нее, и так посмотрела странно...

– Это все?

– Нет. Иногда она сидела так ужасно... Локти на столе, и мизинцами растягивает в стороны рот. Так дети делают... Когда им скучно... Страшно смотреть... Посетители боялись.

* * *

– Сначала сестра ничего не говорила вообще. Долго. Ну, я не помню точно, но несколько недель... Может, месяц.

– Как вы думаете... Она боялась чего-то?

– Нет. Я бы не сказала... Было ощущение, что ей все равно.

– Но она же реагировала на ваши вопросы?

– Нет, сначала нет. Будто не слышала. Обратишься к ней – а она даже не посмотрит на тебя. Может, и не слышала... Хотя врачи говорили, что у нее все в порядке.

– Плакала?

– Нет. Сидела и в окно смотрела почти всегда. И гулять ходила. Ей очень гулять нравилось... У нас парк недалеко. Она могла там, по-моему, всегда находиться. Домой идти не хотела...

– Как вы думаете, она не могла бояться мужа, например?

– Нет. Она совсем не выглядела напуганной. Она именно дома не любила... Внутри быть... А потом стала откликаться... Особенно когда позовешь ее гулять, она сразу идет...

– Может быть такое, что она что-то там искала? Или хотела кого-то встретить?

– Нет. Вряд ли... Она могла часами рассматривать цветок, кору или каштан на земле... Воду... Там пруд у нас, ряской затянутый... Так вот она на эту самую ряску могла смотреть бесконечно. Потом писать нам начала – однозначно очень... Про тот злополучный день написала, что ничего не помнит. Все будто стерлось... А потом, уже позже, начала говорить. Но тихо-тихо и очень мало. Однажды она сказала, что вспомнила все, что случилось, – но говорить сейчас об этом не в состоянии. Мне казалось, что почти все встало на свои места. А потом позвонили родители и сказали, что возвращаются с дачи... И она поехала к ним в квартиру мыть окна... А потом ее нашли, она лежала под домом... Разбилась... Конечно. Десятый этаж...

– Мыть окна?

– Да, она любила мыть окна. Ей нравился запах этого средства... Как его... «Method Glass Cleaner» – она всегда его покупала. Ей нравилось стекло. Она называла его: неподвижность в движении... Ничего не задерживает – все пропускает... Она говорила, что и мы должны...

– Вы говорили, что изменились ее отношения с мужем. Что вы имели в виду?

– Да, она будто перестала его замечать... Вся жизнь у нее поделилась на жизнь до и после. Она сама так говорила: «До и После». И мы так говорили...

– Все-таки вы узнали, что с ней произошло?

– Нет.

– Ничего?

– Только косвенные догадки...

– Например?

– Врач сказал, что ее, скорее всего, тащили за руки... Оттого на предплечьях эти ужасные синяки... Может, ее пытались затолкать в машину... И она ударилась лбом... А может, ее увозили, а потом выкинули, и она лбом ударилась при падении.

– Врач проверял ее на изнасилование?

– Да. Она не была изнасилована.

– Почему, вы думаете, она потеряла интерес к мужу?

– Она почти ко всему потеряла интерес, и к мужу в том числе...

* * *

– Как долго они прожили в вашем доме?

– Около месяца... Да. Дней двадцать пять, наверное...

– И как бы вы описали ее состояние в то время?

– Трудно сказать... Ясно было только то, что более всего ее занимали вещи, не сделанные людьми. Она была счастлива там, в Шотландии. Она могла в холодрыгу часами сидеть у ручья и разглядывать что-то там на дне. Или на цесарок смотреть.

– На что?

– Это такие птицы. Они живут там у нас и ходят стайками. Они не летают и в такую мелкую серую полоску. Она могла часами на них смотреть. И потом иногда плакала.

– У нее была депрессия?

– Я бы так это не назвал.

– А что? Если вы говорите, что она часто плакала.

– Иногда казалось, что она плачет от счастья... Наверное, им не нужно было возвращаться в город...

– Сейчас уже нельзя ничего изменить...

– Я не могу понять, почему она это сделала.

– Да, мы никто не можем это понять...

* * *

Маленькая книжечка с колонками имен и цифр лежит на прикроватной тумбочке. Почерк мелкий, аккуратный – никаких помарок. Следователь сидит на кровати, качает босыми ногами, чиркает вытянутыми пальцами по домашним тапочкам. Рукой прижимает к уху телефонную трубку.

– А что она любила?

– Всякую всячину...

– Что, например?

– Ну... Многое... Но После она любила цвета...

– Цвета? А можете вспомнить, какие цвета?

– Могу даже прочитать... Она мне писала... Так... Вот здесь. – «Теплые тона серого, цвета кофе и горчичных зерен, моркови с молоком и чуть разбеленного желтка». Она и до того любила ковры, камни, всякие глиняные примитивные скульптурки, но не крашеные; шкатулочки всякие, цветы пустынные, знаете, толстенькие такие, которые воду в себе хранят... Она говорила, что они как животные... Но не кактусы. Но После она будто поняла что-то... И видела все не так и говорила, что красота ее убивает...

– Убивает?

– Ну в переносном смысле... Говорила так, будто ее слишком много...

– Понятно.

– А в конце она больше всего гулять любила... В парке... Там, где озеро. А дома, все разглядывала тряпки...

– Вы имеете в виду одежду?

– Нет, драпировки... Индийские сари, японское кимоно у них было... По-моему, ее отец привозил из поездок. Но в последние недели все как-то обострилось... Она все время говорила про цвет... Не могла найти старую книгу гравюр Судзики Харунобу. Очень переживала... Еще карты... У нее все стены были ими завешаны... Так она их поснимала... И часы...

– Что вы хотели сказать про часы?

– С часами – как раз наоборот.

– Не любила?

– Нет. Не то чтобы не любила... Не могла носить просто...

– Что вы имеете в виду – не могла носить?

– Они останавливаться стали у нее на руке...

– Когда стали останавливаться?

– Ну... После... И десяти минут не шли... Останавливались... или просто лопались, что ли... Будто трескались... Она не могла их носить... И я понимала, что это как-то аномально, что ли... Я же больше нее в этом понимала... И когда это с сигнализациями случилось... Я уже четко понимала...

– Расскажите, что случилось с сигнализациями?

– Просто один раз мы были все вместе – человек, наверное, шесть у них дома... Муж ее очень хотел тогда, чтобы мы собирались... Наверное, чтобы ее как-то развеселить... Ну вот, тогда собрались и сначала просто говорили кто о чем, а потом заговорили про сны... Конечно, все вспоминали всякие кошмары, и постепенно стало как-то невесело... даже страшно... И тут я рассказала, как однажды видела сон, который спас моего деда... и после этого все и случилось...

– Что это за сон?

– Не помню точно когда... Мы жили уже вдвоем с дедом. Бабушка года четыре как умерла, а мне было двенадцать... Так вот тогда мне это и приснилось. Будто стоим мы с дедом около такой широкой и красивой лестницы, которая ведет куда-то наверх... Он заметно моложе, в кителе таком нарядном... Мы оба смотрим на лестницу, а там бабушка – тоже молодая, в таком платье летящем, спускается к нам, танцуя... счастливая, смеется и руки к деду тянет. Будто приглашает его танцевать. Я смотрю на них, и сердце радуется, и он тоже так руки к ней поднимает – ближе, ближе, за талию ее так легко обнимает... И начинают они вместе кружиться. С каждым поворотом поднимаются на одну ступеньку... Я смотрю на них, и музыка такая удивительная льется... Бабушка, закинув голову, смеется, я такой ее никогда не видела... Кудри прыгают, и румянец во всю щеку, и тут я совершенно осознано понимаю, что ее ведь уже четыре года как нет... Мне становится страшно! Очень! Я зову деда. На лестницу эту одну ногу поставила, выше боюсь – понимаю, что она из другого мира сюда спускается, и если встать на нее, то точно уже на землю не вернешься! Кричу! Дед мне так ласково, будто успокаивающе, руку подает – я его за эту руку хватаю и что есть силы к себе тяну... И кричу дико, как зверь... Помню бабушки удивленные глаза... Со всею силы дергаю и от крика просыпаюсь! От собственного крика... И вижу через раскрытую дверь – на полу в коридоре дед лежит... Потом сосед наш по квартире делал ему массаж сердца. Позже приехала «скорая». Деда в больнице откачали... Он когда в себя пришел – заплакал... И вот только я про эти слезы сказала, все затихли, а она закричала как сумасшедшая, и тут же по всей нашей улице заорали сигнализации в машинах... Такой сильный импульс...

– И что потом?

– Потом, когда она уже успокоилась... Спросила про деда. Про то, как дед потом жил. Он еще лет шесть жил... Но все у него было очень тяжело... Стало тяжело. Дети им тяготились... Последние три года болел... Я уже даже не знаю... Правильно ли я тогда своим криком соседа разбудила... А он его продержал до врачей... После этого она и от меня будто отошла...

– А как долго вы дружили?

– Да сто лет... Со школы еще, – в трубке шмыгают носом. – Я все думаю про этот импульс, которым она сигнализации включила... От чего эти машины все орали как сумасшедшие...

* * *

Линялое утро прогоняет туман, пытается высушить тяжелые листья, выпаривая с них влагу. Но небо все еще мутное, подсвеченое слабым светом, пока не набравшим силы. Следователь сворачивает на небольшую дорожку, куда указывает табличка с чашкой и волнообразной линией, изображающей пар. Парк не совсем проснулся от холодного ночного сна. Все покрыто мелкой седой испариной.

Справа тянется синий забор, врастает в выгоревший домик лодочного проката, а дальше с запахом кофе появляется небольшая вывеска – «La Tazza». Следователь подходит к дверям, вытирает ботинки о щетинистый коврик. Поправив перчатку, тянет на себя ручку, и дверь здоровается с ним, звякая колокольчиком. Круглые столики. Ротановые кресла. Хрипатый итальянец шепчет под гитару про аморе. За барной стойкой человек с острыми ушами говорит кому-то громко в кухню.

– Ночью шел такой дождь, что у меня даже деньги в кармане промокли...

Он наливает в стаканчики из-под свечей кипяток, ждет, когда парафин подтает, сливает воду, а потом бумагой вытирает его со стенок. В такт движениям высовывается и прячется его розовый язык. Следователь здоровается с ним, коснувшись рукой шляпы. Остроухий кивает в ответ и отставляет подсвечник.

– Выбирайте любое свободное место.

– Спасибо. – Следователь протягивает ему удостоверение. – Скажите, вы видели здесь женщину с длинными рыжими волосами?

– Она часто здесь бывает.

– Да-да, – морщится следователь на «бывает». – Можно вас спросить, что она брала? Если конечно, вы можете вспомнить...

– Она всегда берет одно и тоже – флорентийский шоколад...

– Флорентийский? Почему?

– Не знаю, может, рецепт из Флоренции. Я могу спросить менеджера, если вам интересно...

– Нет, не нужно, не важно, как он называется. Могу я его попробовать?

– Да, конечно!

– А где она сидела?

– Вот здесь... лицом – сюда... Если это место было занято – она уходила...

– Могу я тоже здесь сесть?

– Конечно, только обещайте освободить его, если она придет.

– Обещаю. – Следователь садится на указанный официантом стул.

Окно напротив выходит на небольшой промежуток между постройками. Там, между стеной и стеклом – высокое дерево. Будто на улице жмется к дому огромный слон, и в окно видно его цементную ногу. Всю в трещинах и черных подтеках. А по ним яркими купоросными пятнами сияет лишайник. Кудрявые контуры расплываются по неровностям старой коры. Следователь подвигается поближе к стеклу и наклоняется вперед. Отсюда видно, как в причудливых ярко-бирюзовых кружевах кое-где утопают оранжевые и желтые кратеры микроскопических грибов. В тени кора теплеет и становится фиолетовым объемным рельефом, как гнилое мясо, разорванное на волокна. Там лишайник вырастает в крупные розетки и рваными оборками дразнит, как подвязкой. А на свету он совсем плоский, как пятно краски с разводами. Цвета в нем переливаются из одного в другой...

– Ваш шоколад.

Следователь вздрагивает и оборачивается. Остроухий снимает с подноса блюдце с чашкой и маленьким круглым печеньем. Густой шоколад свернулся в белом фарфоре чашки.

– Вот вы тоже рассматриваете... Как она. Она еще ложкой так зачерпнет, переворачивает и смотрит, как это стекает...

Официант отходит, а следователь поднимает до краев полную ложку и опрокидывает ее. Шоколад лениво ползет вниз, вытягивается до чашки длинным хвостом и беззвучно ныряет в глубь, образуя воронку. Скручивается улиткой к центру, чуть расшевеливая мелкие пузыри, уснувшие на глянцевой поверхности.

Он поднимает ложку повыше – нитка шоколада вытягивается, становится совсем тонкой, но не рвется.

* * *

Ночью его будит звонок. Следователь садится в кровати. Включает лампу. Лицо со сна бледное, в паутине лопнувших сосудов, в мелкую острую складку.

– Извините... Что я ночью... Он повесился на галстуке... У себя в доме... Перелез через перила лестницы, привязался галстуком к одной из стоек... И спустился вниз по ступеням... Пока в пролете не повис...

– Кто? – Следователь откашливается.

– Муж сестры... Он звонил мне позавчера... Совсем поздно... Я не спала... Но все равно – в такое время обычно не звонят... Он был будто в экстазе... Кричал, что он все понял...

– В смысле?

– Кричал, что понял ее... Ну, то есть почему она это сделала... А для этого он должен был пройти ее путем. Он должен был почувствовать все то, что чувствовала она... Увидеть все то, что она так пристально разглядывала... – Голос ее хлюпает, как будто ее вынули из воды после того, как вымачивали там слишком долго.

– И в конце он сказал, что понял... Я попросила его поговорить об этом завтра... Но он будто не слышал... Ау меня свекровь и сын с температурой. Я попросила его завтра. Он смеялся. И сказал, что он дошел, и это все не так сложно... И очень здорово! Будто пьяный... Или очень-очень веселый... А сегодня его нашли...

* * *

В выходной в парке удивительно пусто. Видимо, все еще напуганы недавними дождями. Следователь доходит до озера – там на самом краю топчется черная птица с коротким красным клювом. Суетливо ощипывает заросший водорослями большой камень. Как хозяйка, приводящая в порядок дом. Следователь разворачивается, чтобы уйти, когда из-за этого камня появляется птенец. Еще серый, лохматый, будто вываленный в перьях, качается на тонких ногах. Следователь подходит ближе. Вода колышется густым желе. По ее натяжению кривляется отражение. Лиловыми змейками бегут от стволов ветки. Отчетливо видно, что они движутся и вместе с тем – остаются здесь... Одновременно убегают и появляются эти живые змейки... Что-то такое уже было. Было точно. Но когда? Движение в никуда... Точно, вспомнил. Так же в никуда убегали в его детстве красно-белые полосы на крутящихся барабанах цирюльников. Он тогда все думал – куда же они исчезают? И из какого измерения появляются? Те же самые или новые? Он часами мог смотреть на это в детстве. И сейчас опять такой же трюк. Отражение плывет по натяжению воды... В нем искрится позднее солнца. Как красиво. Как удивительно красиво. Следователь давит ладонью там, где сердце. Чтобы оно не сжималось так сильно.

Как она там писала в своем дневнике? Так легче. Так есть какая-то схожесть.

Он улыбается, узкие губы исчезают вообще, а подбородок чуть заметно выступает вперед.

СОБАКИ НЕ МОГУТ СМОТРЕТЬ ВВЕРХ

– Мениа савут Тук! – Она старалась кричать туда, где на домофоне были дырочки кружком. Потом переложила тяжелую сумку из одной руки в другую.

Пожужжал механизм, и дверь открылась.

Тук сняла обувь и поставила аккуратно за сапогами хозяйки. Яркие, с золотой пряжкой на подъеме, они были в два раза больше ее серых полуботинок. Тук вздохнула и пошла по лестнице наверх.

Хозяйка стояла на пороге гостиной в халате, босиком, с припухшими глазами, шелковой маской на лбу и бутылкой «Перье» в руке.

– Слушай, нужно говорить: это я – Тук... А как тебя зовут, я знаю.

– Очен короша. Спасиба.

– А то два года – меня зовут Тук... Меня зовут Тук... Будто либо у меня провалы в памяти... Либо каждый день – один и тот же день...

– Спасиба.

– И не опаздывай, пожалуйста.

– Очен кораша!

Хозяйка закатила глаза и ушла в ванную комнату.

Тук достала перчатки, ведро с чистящими средствами и выставила его в коридор. Потом вытащила из кладовки пылесос и залила воду в специальную емкость. Вздохнула. Нет, хозяйке она не завидовала, она бы так не могла и не хотела.

Поздно вставать с недовольным лицом, потом часа два-три приводить себя в порядок, переодеваться, красить лицо добрых сорок минут, никогда ничего не есть, постоянно взвешиваться, говорить по телефону и иногда плакать, давя в пепельнице очередную сигарету. Нет, это не для нее.

Она не понимала и половины того, о чем говорила хозяйка, и музыка, которая все время звучала в этом доме, кроме тоски, у нее ничего не вызывала.

Нет, хотелось ей совсем другого.

Она увидела их в Кенсингтонском саду. Около месяца назад. Догнала, когда бежала с автобусной остановки. Потом плелась за ними и наблюдала. Мужчина и женщина. Лет, наверное, по тридцать. В черной униформе лондонской полиции, они не торопясь шли по парку – видимо, следили за порядком. Чтобы владельцы собак водили своих любимцев на поводке, убирали за ними, а велосипедисты ездили только по дорожкам, специально для этого предназначенным, и вообще, чтобы никто никому не мешал и не нарушал всеобщего покоя.

Вот тогда Тук поняла, как бы она хотела жить.

Женщина была очень смешливой. Мужчина все время ей что-то негромко говорил, а она, останавливаясь, кусала травинку, глаза у нее постепенно расширялись, и она взрывалась хохотом, показывая десны, наклоняясь вниз и разгибаясь наверх.

Сегодня, например, они шли как-то особенно медленно, то и дело останавливались. Было чудесное утро, на теневой стороне газона чуть серебрилась инеем трава, и молодые лебеди в пруду ощипывали свои серые детские перья, меняя их на белые.

Черная форма, белые шашечки на тулье, тяжелые добротные ботинки на толстой подошве, безукоризненно вычищенные, – Тук нравилось все. Она даже поняла сегодня одну из его шуток: он сказал, что собаки не могут смотреть вверх. А женщина все хохотала и махала на него рукой.

Тук бы тоже хотела так ходить по парку, по дорожкам, между огромными каштанами, смотреть на первые лиловые крокусы в траве у самого дворца и мелкие белые маргаритки. Чтобы рядом с ней шел такой же говорливый мужчина, и она смеялась его шуткам, и все бы расступались перед ними с почтением и даже чуть со страхом... А по вечерам она бы гладила свою форменную юбку и стирала белую рубашку. Отрастила бы, наконец, волосы и забирала бы в тугой пучок, под черную шляпку с такой замечательной кокардой. Ей бы так же махали водитель маленькой очистительной машины, и грузчики, что собирают черные пакеты из мусорных баков, и совсем юные ребята на поливалке, в кепках и зеленых куртках. Она бы знала по именам всех садовников и дворников и тех двоих, что чистят пруд от мусора и водорослей два раза в год. И даже мужчины, что не так давно мыли памятник Виктории, тоже бы кивали ей со своих лестниц, и она бы кивала им в ответ.

Она бы даже поменяла свою походку, ходила бы медленно и степенно.

Тук вздохнула опять и наконец включила пылесос. Он заревел, а она, переступая автоматически, возила его туда-сюда по толстому ковру, раздвигая легкую мебель и залезая под тяжелую.

Сегодня у нее две квартиры. А до того час десять в автобусе, а потом двадцать минут пешком через парк, чтобы не тратиться на пересадку. Да еще много пришлось тащить – у всех закончились химикаты, и нужно было вставать раньше, чтобы забежать в «Тэско» по дороге.

А вчера весь день шел дождь, и она, пока вернулась домой, промочила свои парусиновые тапочки.

Тогда как они шли в длинных плащах со специальными пакетами на шапках, и женщина так же смеялась, разводя ладони, а мужчина воодушевленно рассказывал ей что-то.

Как же им повезло! Гуляй себе в одежде, которую тебе выдали, дыши свежим воздухом, и при этом все к тебе с уважением!

Нужно возвращаться в школу и учить язык. А потом, если повезет...

Она выключила пылесос, сходила на кухню, вернулась оттуда с зубочисткой и стала вычищать щетку, вытягивая из нее волосы и нитки, потом поменяла насадку и принялась пылесосить щели и узкие подоконники, чуть приподнимая деревянные жалюзи. Болела спина: пылесос тяжелый, и по лестницам таскать его трудно.

Потом она мыла унитазы, раковины, душевые кабины и ванную, полы в кухне. Стерла пыль со всех поверхностей в доме, отшлифовала зеркала и сложила в специальную папку разбросанные по дому бумаги – письма, счета и всевозможные приглашения... Разложила чистую посуду из посудомоечной машины, ополоснула и сложила в нее грязную. Записала себе в маленький блокнот под страничкой Г. П. – купить «Ваниш»...

Антибактериальным средством «Деттол, четыре в одном, с запахом розового грейпфрута» протерла все рабочие поверхности кухни, вычистила плиту. Вымыла внутренности духовки и микроволновой печи.

Если бы не ленилась и начала учить язык сразу, как только прилетела из своего Чиангмэя, то сейчас, может быть, уже ходила бы с таким же светловолосым мужчиной по парку, в черных строгих колготках, прямой юбке до колен и широким ремнем.

Ей стало жалко себя.

Сверху спустилась хозяйка, все еще босиком, в халате, но с накрашенным лицом и сложной прической.

– Тук, будь добра, протри книги в шкафу. У меня сегодня опять был насморк с утра, я уверена, что это реакция на пыль! А чем это здесь так пахнет? Я тебя прошу, не покупай больше это в синих бутылках, я уже, по-моему, говорила тебе, что не переношу этот запах.

Тук кивнула, но бутылку не унесла, а поставила глубоко под раковину. Наполнила ведро водой и, прихватив тряпку, пошла к шкафу с книгами.

– И будь добра...

Тук оглянулась, поставила ведро на пол.

– ... Напиши еще раз на бумажке свою фамилию и оставь здесь – я выпишу тебе чек. Я, честное слово, никак не могу ее запомнить.

Тук кивнула.

Если бы она была женщиной-полицейским, ее фамилию бы не переспрашивали постоянно, они бы ее запомнили и даже писали бы без ошибки.

Она составляла протертые книги в шкаф и воображала, как достает из нагрудного кармана удостоверение, и люди, признательно наклонившись, читают ее имя, фамилию и робко разглядывают фотографию. Она смотрит на них строго, а они шевелят губами, стараясь все запомнить, чтобы не переспрашивать никогда. Она даже уронила тяжеленную книгу себе на ногу, когда думала об этом.

А еще она бы не дышала постоянно этой химической гадостью... Для мытья окон, выведения пятен, растворения известкового налета, и жира, и ржавчины...

Она бы прогуливалась по парку вокруг клумб, детских площадок, кафе и пруда с лебедями.

У нее был бы здоровый цвет лица, сильные ноги и крепкое сердце.

Она научилась бы смеяться и чуть-чуть кокетничать, она бы окрепла физически, перестала, наконец, горбиться и с первой получки купила бы туфли на каблуке.

Наверное, даже научилась бы подзывать белок специальным свистом. А летом бы носила черные очки.

Жизнь стала бы наконец раем...

Она сняла перчатки, помыла их, вывернула и повесила сушить. Потом взяла лист бумаги и написала на нем – Тук Паисарнпайак.

Снесла вниз мусорный мешок и позвала хозяйку. Та спустилась все еще босиком и, топорща пальцы со свежим маникюром, выписала ей чек.

* * *

На следующее утро Тук долго ждала автобуса.

В это же самое время в Кенсингтонском саду женщина-полицейский указала мужчине на группу подростков с собакой, ее напарник кивнул, и они направились туда. Подростки натравливали пса на пожилого человека в плаще, собака рвалась с цепи, человек в плаще кричал, а подростки смеялись.

Пока Тук искала в сумке проездной, полицейские наконец подошли к группе, мужчина в плаще начал объяснять что-то, размахивая руками, а потом пошел по дорожке, то и дело оглядываясь.

Тук провела проездным по валидатору у водительской кабины. Машина запищала, и на ней зажегся зеленый огонек. Тук прошла в салон и поднялась на второй этаж.

В Кенсингтонском саду женщина-полицейский стала задавать подросткам вопросы и приготовилась записывать ответы, когда один из них вдруг сделал шаг по направлению к ней и со всего размаха ударил ее цепью по лицу. Полетела в сторону специальная планшетка с блокнотом и фетровая черная шапка, на парня с цепью брызнуло кровью.

Тук передвинулась к окну, уступая место высокому старику в круглых очках с пакетом из «Холланд энд Барретт».

Мужчина-полицейский потянулся к кобуре, когда один из подростков свистнул, собака прыгнула на полицейского, впилась зубами ему в бок, а подросток ударил по затылку, прямо под самые шашечки на тулье, большим разводным ключом.

Автобус тряхнуло, старик неловко наступил Тук на ногу, она вскрикнула и сморщилась.

У полицейского, лежащего щекой на зеленой траве, из уха бежала струйка крови. Хозяин собаки с силой пнул его по носу, и еще одна красная дорожка потянулась из носа. Собака все еще рычала и трясла головой, не выпуская из пасти бок полицейского, на котором болталась черная кобура.

Старик извинился, Тук кивнула и отвернулась к окну.

Подростки кольцом обступили лежащую пару. Женщина еще дышала, когда один из подростков, стоя над ней, метнул в нее нож, и остальные загоготали и достали свои ножи.

Крепко держась за поручни, Тук спустилась вниз по крутой лестнице, вышла на нужной остановке и зашагала через парк. После каштановой аллеи она увидела далеко справа группу подростков и услышала, как лает собака. Сильно пахло скошенной травой.

* * *

На следующее утро в телевизионной программе «Завтрак» несколько раз, с перерывом в минут тридцать-сорок, объявили о том, что накануне, в первой половине дня, во время дежурства в Кенсингтонском саду были зверски убиты двое дежуривших там полицейских – Шарлот Джери и Дэвид Вэлш...

Подробностей убийства не сообщали, чтобы не помешать следствию.

Но Тук этого не увидела: она опять долго звонила в домофон, жалея себя. А два обезображенных трупа из патолого-анатомической лаборатории перевезли в морг.

ХАНАМИ[5]

Ичиро Танака вот уже несколько дней плохо спал. Конечно, он убеждал себя, что это сезонное. Весна и новые ветры со стороны Хоккайдо. Ну и то, что в этом году он решил проделать Ханами. По-настоящему. Как полагается. По всем правилам. Пора, наконец, начинать новую жизнь. Теперь или никогда.

Готовиться он начал уже давно. Самое сложное было выпросить, вернее, заслужить у шефа выходной день в середине недели в самом начале апреля. Затем выяснить наиболее точный прогноз самого цветения, запастись терпением и ждать. Шеф дал ему понедельник, пятое, и пошутил, что все равно после выходного наступает всегда Буру Мандэ[6], день потерян – все приходят в себя.

Дальше в основном были приятные хлопоты. Последнее воскресенье марта он выделил для похода по магазинам. Купил чудесный плед для пикников – в крупную клетку, на непромокаемой подкладке, отороченный шелковой лентой по периметру. Нашел и помыл еще мамину бенто-бако[7]. Красную, лаковую изнутри, с ячейками для закусок, в которые в свою очередь вкладывались маленькие коробки разных форм, наподобие детских формочек для песка. Он не собирался покупать готовый набор на бегу, на станции, хотел приготовить все сам.

Идиллия продолжалось недолго и вновь сменилась беспокойством. Оно пришло вместе с сообщением по телевизору, что весна нынче необыкновенно холодная и потепления, которого все так долго ждали, в ближайшее время не предвидится. В Токио зарядили какие-то особо мелкие осадки. Нечто среднее между дождем и влажным туманом. Но все же сакура готовилась расцвести. К апрелю разбухшие бутоны висели гроздьями на мокрых узловатых ветках.

Теперь, каждое утро за завтраком Танака с растущим беспокойством смотрел в окно на то, как вода бьет по сухим листьям прошлогодних шаров гортензии, пытаясь разбудить их к жизни. А рядом рассыпчато, вместе с цветами, выпускает хлопья молодых побегов мелколистная азалия. Ел тофу, пасту из красных бобов, а по крапчатому граниту дребезжали водяные искры, и все лилось и лилось с серой эмали небес, сияющих даже в полдень так сумеречно, будто скрывая пламя свечи за ширмой из рисовой бумаги.

К выходным задул холодный порывистый ветер. Сильный. Гнул и выкорчевывал из рук зонт. Швейцары – две девушки в огромных не по размеру красных пальто-шинелях – при входе в отель поклонились Танака. Разогнулись и протащили тяжелый багаж приехавшего посетителя от такси к тележкам. Им на подмогу был выделен еще один человек, чтобы разбираться с замками хранилища для зонтов – те вдруг отказывались открываться или, наоборот, не давали окольцевать мокрый зонт. В офисе отчего-то пахло псиной, пришлось зажигать ароматические палочки. В пятницу вечером доложили о проблеме с канализацией. Приехала компания, обслуживающая сантехнику. Все в голубых жилетах. Один из них – бодрый старичок, высохший до размера ребенка, видимо старший – подошел к Танака, лихо выхватил из кармана штуку, похожую на электробритву, и начал говорить, водя ей по шее. Пошел машинно-электронный звук, мало похожий на человеческий голос. Танака смотрел в бумаги и кивал, но почти ничего не понимал. Ему казалось, что над головой старика сейчас поплывут субтитры. Домой вернулся поздно, проспал полдня субботы.

В воскресенье рыбный рынок буквально плыл в реке дождевой воды – прилежащие к нему улицы, заполненные лавками, магазинами, ресторанами, и его огромные ангары-склады с контейнерами, тюками и коробками всевозможных форм и размеров, пакеты, мешки, – все будто никогда и не бывало сухим. На грузчиках – боты, клеенчатые фартуки, резиновые перчатки. На лицах медицинские маски. Часто капюшоны, повязки на голове, шапки. Отовсюду течет, как ни прячься. Вереницы ножей на витринах покрыли пленкой. Пахло водорослями и дымом. В суши-бары все равно стояли очереди, сквозь которые пытались продраться тележки, подъемники, мотоциклы и велосипеды.

Танака зашел в один из них через кухню. Здесь какое-то время работал муж сестры, и семью Танака в баре знали. Хозяин кивнул ему и с криком выскочил выстраивать очередь, перегородившую всю улицу. Внутри туристам старались навязать комплексный обед, чтобы не путаться. Били в спины тех, кто засиделся слишком долго. Бар был длинным и узким, как вагон поезда. Танака пролез к стойке, сильно прижимаясь к стене и все равно задевая спины уже сидящих. Сама стойка была шириной не более двадцати сантиметров. Ему подвинули стул рядом с кассовым аппаратом. Официантка лет шестидесяти с сильно накрашенными губами похлопала его по плечу. Говорить было бесполезно, в баре было шумно. Кричали повара, их пытались заглушить посетители, и еще шеф включил свою любимую радиостанцию. Чтобы согреться, Танака заказал мисо-суп с ракушками шиджим и трехсотграммовую бутылку горячего саке. Мальчик-уборщик потащил на улицу пакет с мусором, и в проеме дверей совсем близко запузырился дождь. Танака задумался о том, какой все-таки удивительный материал вода, такая пластичная, что даже надувается в пузыри. Он давно уже хотел заняться ею всерьез, одно время даже начал собирать вырезки из газет и журналов, но потом забросил, а сейчас вспомнил об этом опять, и захотелось, не откладывая, включиться в изучение физики этого чуда еще раз, более глубоко, по-настоящему... И, может, даже сделать какое-нибудь открытие или еще чего...

После обеда Танака забрал у знакомого торговца не слишком жирный кусочек тунца, деревянную коробочку с икрой морского ежа, полупрозрачное филе форели и четыре крупные креветки. Сложил все в небольшой контейнер с вкладкой из льда, потом забежал в аптеку за упаковкой влажных салфеток с экстрактом алоэ и имбиря. Молоденькая девушка в униформе, что стояла рядом с аппаратом, упаковывающим мокрые зонты в пластиковые пакеты, поклонилась с улыбкой и назвала его по имени. Он с трудом узнал в ней дочь своего одноклассника по прозвищу Краб – за вечно шершавые и красные руки. Время уже даже не бежало, оно пролетало, как пейзаж в окно Шинкансена. Танака стало стыдно, что он так и не решился ни на женитьбу, ни на детей, думая о себе как о вечном подростке...

Но несмотря ни на что, у Ичиро Танака настроение было приподнятое – на завтра метеорологи обещали солнце.

Дома он проверил по списку, все ли готово к столь важному путешествию. Остался доволен.

Вечером уложил все в дорожную сумку. Еще небольшой термос для кипятка с широким горлом, чтобы в нем можно было разогреть саке, которое он приобрел еще на прошлой неделе, в дорогом магазине Гинзы. Сам напиток, в коробке с мелкими серебряными звездочками на крышке, с атласной зеленой внутренностью – с двумя изящными чашечками на ножках такого же нежного фарфора, что и сама бутылка.

Другой термос, совсем небольшой, специально для кипятка, чтобы можно было сделать Гьеккуро. Не забыл маленькую коробочку душистой заварки. Чайничек. И коробочку кусамоти – на десерт.

Ночью Танака не спал. Все прислушивался к дождю. Ему казалось, что тот не только не стихает, а становится все сильнее и сильнее... Наверное, льющийся шум ему скорей всего снился, так как с рассветом он обнаружил, что дождя не только нет, но и дорожки подсохли.

Он тщательно умылся, оделся, взял сумку и вышел из дома. Во дворе наткнулся на соседа Чосокабе Ютака, который вел свою собаку, маленького рассел-терьера Почи, тренироваться на улицу, пока там нет людей. Вечером Чосокабе развлекал туристов, играя с Почи в футбол, – собака изображала голкипера, для чего Чосокабе одевал ее в специально сшитый на заказ комбинезон цвета миланской сборной. Почи стоял на самой кромке газона перед каменным бордюром пешеходной дорожки, а Чосокабе пинал ему мяч метров с тридцати. Почи этот мяч брал. Главный трюк состоял в том, чтобы собака никогда не выходила за границы газона, не приближалась к хозяину. Чосокабе старался бить не слишком вразброс, а когда Почи уставал, пытался и вовсе попадать в собаку. Мяч был мягкий – терьер брал его легко. Публика стонала от восхищения.

У них вообще какой-то странный райончик. Тут у всех питомцы. У всех, кроме Танака. Даже кафе, в которое он сейчас зашел выпить кофе, жили кошки. Три – Чиби, Момо и Беру. Все белые в коровьих разноцветных пятнах. Они воевали между собой за место на машинке для подогрева салфеток. Стульчики в кафе невысокие, в спинке углового маленького дивана за подушкой – кошачий лаз на улицу. Пока Танака ждал кофе, подошла Чиби, громко мяукая и глядя в угол. Танака пошарил за спиной, отвалил подушку и выпустил счастливую кошку, а когда услышал глухой плач, так же впустил ее обратно.

По телевизору над барной стойкой закончился бейсбол. Началась трансляция борьбы сумо. Пары усаживались друг напротив друга, оттопырив зады и раздвигая в сторону усы-палки, висящие на талии. Сталкивались и быстро расходились. Комментатор с кривыми зубами говорил о том, как много теперь в сумо иностранцев. Раньше такого не было. Танака вздохнул. Где это видано – сумоист с темно-русыми волосами... Тоже напомаженные и сложенные в прическу, и даже с классическим гребешком на темечке. Но светлые! И он еще к тому же побеждает! Перерыв – побежали по кругу рекламы: люди-флаги на ножках. «Макдональдс» в большинстве. Но чего ждать от мира, если даже он, Ичиро Танака, вот уже несколько лет по утрам пьет... кофе!

За окном текла зеленая река в каменных парапетах со спасательными кругами. На противоположном берегу перекликались окна большого массажного салона. В ряд стояли столы, покрытые длинными голубыми полотенцами. Рядом окно – там делают маникюр, но сейчас нет никаких посетителей. Девушки-маникюрши сидели, развалясь в креслах, и курили.

Переключили канал. Теперь там обсуждали то ли рыбку с ручками, то ли морскую саламандру – розовую, полупрозрачную... Потом хозяйка принесла и поставила перед Танака яйцо в чашке с маленькой ложечкой, копченую рыбу, мисо-суп и соленья. Сладкие мандарины. Это десерт. Когда женщина наклонялась, в разрезе рубашки болтались плоские груди. Танака отвернулся к стеклу.

Над массажным салоном засветилось узкое окно – там видны были середины двух мужских торсов. Ходили очень странно. Будто вытягивали что-то с пола. Стояли то напротив друг друга, то оба с одной стороны. Наклонялись, заглядывали вниз. По очереди появлялись их отекшие профили. Наконец один, видимо, встал на колени. Пришел третий – огромный и широкий, с полотенцем в руках в темно-синем кимоно. Загородил собой тех двоих. Потом поднял с пола четвертого. Мертвенно-бледного с голубыми венами... Теперь понятно, почему они так странно ходили – через лежащего переступали. Опять положили его на пол. Теперь нагнулись все. Пытались что-то сделать. Явно растеряны. Один посмотрел на часы. Наверное, ждут врачей. Опять всех загородило кимоно с длинными прорезями под мышками. И широкий пояс. Опять мелькнули лица. У большого огромное темное лицо и седые волосы. Теперь все встали. Видны были растопыренные руки. Переложили бледного на стол. Засунули скрученные полотенца под голову... Напрасно. Не нужно было поднимать ему голову... Танака проходил курсы первой медицинской помощи как работающий в отеле, но бежать туда и вмешиваться в ситуацию – значит точно опоздать на поезд. И тогда уже какое Ханами... Муж хозяйки принес счет. Танака расплатился, выглянул в окно опять, но в проеме никого не было видно.

Когда он вышел из кафе, солнце желтым пятном просочилось на холст неба. Вчера уже стало ясно, что в Токио сакура не зацветет. Нужно было куда-то ехать. Танака выбрал Канадзаву и решил дойти до станции по набережной. Мимо проплыла лодка чистильщиков, выкрашенная в зеленый цвет. Внутри двое – один за рулем, второй длинным сачком ловко собирал мусор. Вылавливал в основном маски для лица. Смеялся хрипло, будто кашлял.

В Шинкансене Танака досталось место в первом ряду первого вагона, а это значило, что перед ним не было туалета и поэтому люди сюда не ходили, не хлопали раздвижными дверьми. Он снял ботинки, вытянул ноги и откинул спинку кресла назад. Немного поспал и проснулся от шума, – торговка рассыпала тележку с продуктами. Она собрала коробки, залившись румянцем, поклонилась и закатила тележку за перегородку, подальше от глаз пассажиров. Были слышны ее оханья, всхлипы, как она топталась, расставляя все по местам, потом задвинула плотную занавеску, и время от времени были видны только ее ноги в плотных черных чулках и туфлях на небольшом каблуке. Скоро она остановились, постояла какое-то время как бы потупившись. Потом ее ноги обступили ноги в форменных брюках и ботинках, за занавеской зашептались, и всхлипы постепенно перешли в капризные возгласы, а потом и вовсе в хихиканье.

Танака вспомнил, как однажды, когда ему было лет, наверное, десять или одиннадцать, он остался в классе на перемене и видел, как в смежной комнате переодевалась молодая учительница. Вот так же были видны только ноги, а все остальное дорисовывалось уже в голове. Как заколотилось его сердце, сильно, где-то под пупком, когда на туфли упала ее серая юбка и ноги медленно переступили ее...

Рядом засмеялась женщина – будто задребезжала металлическая банка в металлическом подстаканнике. Она прикрывала ладонью рот, но это не помогало. Танака показалась, что она смеется над его воспоминаниями.

Всю оставшуюся дорогу он смотрел в окно. И старался ни о чем не думать. Сакуры не цвели и здесь. На станции в Канадзаве он пересел на автобус. Скоро потянулись бесконечные пляжи. Кругом, чуть присыпанный бесцветным песком, как пылью, валялся мусор-плавник из Китая... От этого и из-за отсутствия солнца все принимало очертание подсвеченной холодным искусственным светом ночи. Теряло плоть и жизнь... Проехал по плотному песку старик на велосипеде в маске. Остатки овощей на грядках – торчащий из земли позеленевший дайкон. Редкие одинокие могилы меж деревень. На одной из остановок, недалеко от дома с воротами и садиком, смешно писала собака, сильно изогнувшись, стараясь присесть как можно дальше от своей будки, но веревка не давала ей отодвинуться достаточно далеко. Было жалко собаку. Рядом человек мыл машину, и Танака хотел было крикнуть ему, чтобы тот отвязал собаку на время, но в последний момент смутился и не стал.

А самое неприятное было то, что нигде в округе сакура не цвела. И он понял всю бессмысленность этой поездки. Ему нужно ехать на юг. Нельзя надеяться на провидение... Пришлось возвращаться в Канадзаву, оттуда до Осаки. Где он даже не вышел на улицу, а пересел в поезд, который отходил в Вакаяму.

На Коя-сан плыл густой туман, похожий на желе из обезжиренного молока. И было очень холодно. Как только от остановки отъехал автобус, оставив Танака на пустой улице, он сразу промерз до костей. Ну конечно же – это горы! Какая-никакая, но высота над уровнем моря... И здесь вишня совсем еще не проснулась. Танака, пытаясь согреться, дошел до Храма тысячи светильников. Поставил пучок палочек перед мавзолеем Кобо Дайши. В лавке рядом заказал каллиграфу поминальную дощечку с именами родителей. У святилища полил ее водой, прочитал молитву, поклонился и побежал к автобусу на станцию. И отогрелся только в поезде по дороге обратно в Токио. Туда он приехал уже в самые поздние сумерки. Стремительно темнело, но Танака упрямо поехал до станции метро Широ-канэ-дай, в сад Хаппоэн. Там обычно допоздна подсвечивали деревья. Но не рассчитал – все погасло именно тогда, когда он вступил за каменные ворота. Только что мерцали клейкие новые листочки на кленах, будто зеленая пена свежевзбитого чая, но теперь все исчезло.

Он осторожно развернул плед. Сел и огляделся. Все погрузилось во тьму, как в черную тушь, и, словно пропитываясь ею, стало этой черной тушью. Темнота не просто скрывала предметы, она проникала в них. И впитывая ее, все делалось большим и тяжелым. Танака вспомнил, где он уже видел такое. Однажды, когда пролил отбеливатель на почти новые брюки и друг посоветовал перекрасить их. Танака купил специальную краску, поговорил с продавцами – те дали ему инструкцию, там предлагалось сделать это в стиральной машине. Только вместо порошка положить краску. Он решил одновременно с брюками покрасить пару белых футболок и носки. Сел у дверцы машинки и наблюдал, как это произойдет. Сначала в барабане закрутились вещи. Потом по стеклу поползли капли воды, и вещи стали намокать. Какое-то время болтались просто мокрыми. Потом вода посерела и с каждым оборотом вбирала в себя этот темный краситель. Вещи сначала сопротивлялись: они перекатывались в темной воде, сохраняя свой собственный цвет. Но потом сдались и начали наполняться этим цветом, как кровью. И очень быстро стали частью темной жидкости, в которой крутились еще долго. И выделялись только плотностью, будто это все стало одной полужидкой субстанцией, с некоторыми уплотненными в ней частями.

В настоящее Танака вернул равномерный скрип. Мимо провозил свою тележку мусорщик. Танака закрыл глаза, чтобы мусорщик с ним не заговорил, посидел недолго с закрытыми глазами, а потом лег на спину. Слышно было, как уборщик остановился неподалеку. Прекратило подсвистывать колесо. Танака не отрывал глаз.

– Как вовремя вы пришли делать Цукими! – сказал уборщик глухим голосом.

– Что?

– Сегодня полнолуние, – продолжал мусорщик, – самое время для Цукими![8]

– Цукими?

Танака открыл глаза: прямо над ним висела огромная ярко-голубая луна с кратерами, неровностями и всполохами. Она была похожа на угли из хибачи[9], но только светилась не теплым, а ровным холодным светом. По небу ползли нефтяные разноцветные разводы. Луна была великолепна – она рассыпала вокруг себя мелкую серебряную муку, которая переливалась алмазной радугой. Танака прищурил глаза, и от этого сияющего круга выросли кинжалами ровные и длинные лучи.

Улыбаясь, он оглянулся на сад. Повсюду на старых деревьях сакуры, как облака из тысячи светлячков, сияли белые россыпи. Луна проявила лопнувшие наконец бутоны, и они горели в темноте ровным фосфорным светом...

ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ

– Я – к-то?

– Не волнуйтесь. Главное – не волнуйтесь.

– Ч-то... Ч-то у ме-ня с го-ло-вой?

– Не волнуйтесь.

– Ч-то...

– Это пройдет.

– О-о-о-о...

– Все будет хорошо.

– У ме-ня опу-хло лицо?

– Нет.

– Ска-жи-те... Мне... У ме-ня о-пу-хло лицо?

– Нет, не опухло. Успокойтесь.

– А по-че-му? По-че-му не опухло?

– А почему оно должно опухнуть?

– Ну... Я чувст-вую, как о-но опу-хло.

– Это побочный эффект от лекарства.

– Со м-ной что-то не т-ак!

– Я рад, что вы это сами понимаете.

– Я не в э-том смыс-ле!

– Я понимаю.

– Нет... Вы не по-ни-маете! Сей-час... Опять у-сну...

– Это хорошо.

– Нет! О-дин воп-рос... Это на-все-гда?

– Нет, это не навсегда...

Картинка перед глазами дрогнула, свернулась, а вслед за тем закрылось сознание. Когда я проснулась в следующий раз, в комнате никого не было. Руки крепко схвачены ремнями, ноющая боль в спине. Было сложно сфокусироваться. Я зажмурилась на яркое пятно окна в квадратах решетки. Привыкла, чуть приоткрыла глаза. Молочным светом скучно сияло эмалированное небо. Я прислушалась к себе – было спокойно и пусто. Не было ни волнения, ни страха, ни желаний. В голове так же, как и в небе, – никак.

Крашеный подоконник, на нем мутная банка с полосой от испарившейся воды и сдвинутая вбок белая короткая занавеска. Под подоконником до батареи кусок некрашеной стены грязно-серого цвета. Такого же цвета на длинных ногах – колченогая тумбочка.

Вот открывается белая, в районе ручки обшарпанная дверь и впускает человека с темным в наплывах лицом. Он, прижимая ладонью накладной крахмальный карман белого халата, склоняется надо мной:

– Как вы?

Я молчу, потому что это самый правильный ответ, когда ты ничего не чувствуешь. Молчать. В накладном кармане перед моим лицом, в углу – пятнышко синих чернил и торчит ручка. Я никогда не любила писать синим – всегда предпочитала черный. Синий – цвет дешевой канцелярии и школы.

– Как вы поспали?

Я вовсе и не спала – я умирала на время, неужели он не понимает, но ему нужен ответ. Что ему сказать...

Я откашлялась.

– Было темно.

– То есть вы отдохнули?

– Было темно.

– Вы долго спали.

Что бы я ни говорила, у него четкая программа дебильного позитива, с ним невозможно спорить – он говорит сам с собой. Не нужно играть с ним в прятки.

– Я хочу вернуться домой!

– Мы тоже хотим, чтобы вы вернулись домой.

– Я хочу вернуться домой!

– Послушайте. Я пришел к вам с предложением.

Понятны все его уловки – сейчас он объяснит, как мне здесь будет хорошо, что это мое место и как мне это все необходимо... Ну... Давай...

– Знаю, что здесь вам плохо и это место не для вас.

Наверное, он увидел, как я удивилась. Присел на стул у кровати.

– Мы знаем, что вы – талантливый писатель.

Он похлопал себя по карману с ручкой – видимо, указывая этим на связь человека, который пишет, с орудием его труда.

– Так вот, у меня к вам предложение – вы напишете нам грамотную инструкцию по эксплуатации этой комнаты. – Он сделал круговое движение глазами. – Инструкцию по безопасности и правильному использованию. Так, чтобы в ней были освещены ВСЕ возможные, необходимые аспекты. Не торопясь, качественно и вдумчиво. Сдадите ее нам, вернее, лично мне, и тогда мы вас сразу отпускаем домой. Даю вам честное слово – как главврач этого заведения. Прошу отнестись к этому со всей серьезностью, не упустить ни одну деталь. Мы уверены, что у вас получится качественный продукт, который мы сразу же сможем ввести, так сказать, в активный оборот! Вам принесут все нужные для этого материалы, а вы пообещаете нам все тщательно, не торопясь изучить и выдать, так сказать, на гора шедевр!

Он замолчал, улыбнулся и наконец отпустил карман. Потом в палату вошел человек с лисьей мордой, отстегнул меня от кровати, приоткрыл форточку, и они ушли.

* * *

На следующий день с утра на тумбочке лежали несколько тетрадей на пружинах, одноразовые ручки и большой толковый словарь. Несколько часов я размышляла, не является ли это все уловкой и не заключена ли в этом какая-либо хитрость, а когда почти запуталась, дверь распахнулась, и Лисья Морда сказал скороговоркою:

– Только помните, инструкция должна быть действительно полной, так как люди, ее читающие, могут вообще ничего не знать о помещениях, в том смысле слова, в котором мы это понимаем... И основная цель этой инструкции, как, впрочем, и любой инструкции, как я полагаю, – обеспечить удобство и БЕ-ЗО-ПАС-НОСТЬ! – Последнее слово он сказал, напрягая губы и разрывая его на слоги.

Он ушел, а я долго обдумывала, что же он все-таки имел в виду. Потом поняла, что инструкция должна предназначаться действительно для всех – даже для тех, которые сидят в своих комнатах на полу целыми днями или спят пристегнутыми к кроватям. И понимание этого дало мне уверенность, что от меня требуют чего-то значительного... Я чувствовала масштабы этой зна-чи-тель-но-сти... И эта самая БЕ-ЗО-ПАС-НОСТЬ как-то раздулась и заняла все пространство моей головы.

Я постаралась сфокусироваться на этом – но сначала мне нужно было разобраться, что именно обозначает это слово, так легко нами произносимое... Бе-зо-пас-ность...

«ОПАСНОСТЬ (сущ.), – прочитала я в словаре, – это возможность возникновения обстоятельств, при которых материя, поле, информация или их сочетание могут таким образом повлиять на сложную систему, что это приведет к ухудшению или невозможности ее функционирования и развития.

Без – ее отсутствие – то есть отсутствие возникновения таких обстоятельств»...

Отсутствие возникновения таких обстоятельств...

Наверное, кто-либо менее профессиональный начал бы с подробного объяснения того, как пользоваться дверной ручкой, так как при входе в комнату, как минимум, нужно ее открыть... Но – не я. Инструкция, которую мне нужно было написать, должна в результате стать не примерным представлением об использовании «предмета», а точной, доведенной до совершенства схемой. А дверная ручка, с которой вроде бы, по логике вещей, все и должно начинаться, на самом деле не может быть описана в рамках данной инструкции, так как находится сна-ру-жи помещения – и в инструкцию по пользованию са-мо-го помещения включаться не может.

«ИНСТРУКЦИЯ» – написала я красивым крупным почерком и подчеркнула два раза, хотела подчеркнуть третий раз, но поняла бессмысленность этого действия, так как все будет перепечатываться, и потому мои подчеркивания на этом этапе не имеют большого значения.

* * *

«ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ», – написала я и осмотрелась...

Итак... Пункт первый. Комната типа 42/Ж, – хорошо, что я запомнила номер своей комнаты – сорок два, сделала это почти автоматически, не думая о том, как это мне пригодится позже! – Предназначена... для хранения... Нет... проживания... Не совсем точно... Нахождения – может, тоже не совсем то, но слово «заточение», которое крутилось в голове, могло бы быть слишком буквально истолковано. И еще, мне же обещали, что это ненадолго и для моего же блага... А значит, заточением или, например, пленением это назвать никак нельзя...

Я даже думала добавить слово «временное» – в смысле временного нахождения, но Инструкция предназначалась не только для меня, и, стало быть, могут существовать различные варианты нахождения в подобных заведениях.

* * *

Итак, комната предназначена для на-хож-де-ния... Самое правильное, думаю, слово, в рамках понимания бе-зо-пас-ности... Нахождения в ней человеческого индивидуума. Я оглянулась – да, здесь ну никак нельзя поставить вторую кровать, поэтому в комнате типа 42/Ж речь может идти действительно только об индивидууме, в единственном числе.

Но ведь можно поставить двухъярусную кровать. Тогда напрашивается дополнение.

Пункт второй. Нагрузка комнаты типа 42/Ж не должна превышать установленной в заведении нормы.

Так. А к нему и третий... Пункт третий. Контроль над заполнением комнаты типа 42/Ж осуществляется администрацией заведения, в распоряжении которого находится данное помещение.

Как правильно, что я написала этот третий пункт! Этим я открыла им возможность использовать Инструкцию и в других заведениях, чем, в общем, расширила их свободу буквально до гигантских размеров. Тут же промелькнула мысль, что они могут отметить это и в награду отпустить меня быстрее.

Пункт четвертый... Контроль над загрузкой осуществляется организациями, выполняющими контроль над данным заведением в целом.

Довольно размыто звучит. Хотелось бы большей точности... Но как еще... Не могу же я знать названия всех организаций, которые стоят над ними? Я, конечно, могла бы спросить... Но у кого? У главврача – нет. Нельзя, чтобы он видел мою беспомощность... Если я покажу свою полную состоятельность, то быстрее выйду отсюда... Любой вопрос или непонимание с моей стороны вернет меня назад: как в детстве, по скользкой горке на игровой площадке, когда ты вдруг решил, скатившись, полезть наверх, и вот уже совсем близко та самая заветная маленькая площадка – и вдруг поскальзывается нога, срываются пальцы, и ты летишь опять вниз... И так безнадежно...

Нет, мне ошибки делать нельзя... Совсем... Мне просто нужно сосредоточиться – а это не так просто, когда голова тяжелая от лекарств и постоянно хочется спать.

Последние три дня мне разрешили ходить в столовую со всеми, – вернее, не со всеми... а со многими. Еще я не люблю, когда на стенах кафель. Это вносит во все путаницу. Это как будто бы пол поднялся на стены... Шел себе, шел в горизонтальной плоскости – и вдруг забрался на вертикальную. А значит, уже не чистый, так как является частью пола и его нельзя касаться и вообще лучше обходить стороной, чтобы не запутаться окончательно. И вот надо же так случиться, что именно сегодня – пытаясь не касаться ни стен, ни людей – я оказалась в таком углу. Пришлось долго разбираться, на какой именно плоскости из трех убегающих из-под меня я стою... Чтобы не зайти не туда...

Я помню этот дикий крик матери отцу – ты зашел слишком далеко! Ненавижу. Лучше просто тихо постоять и подумать, прежде чем сделать первый шаг. И не поддаваться на провокации. Девушка, которая убирает со столов, пыталась вытащить меня оттуда, но я не могу никому доверять, – я просто хотела постоять и подумать, а она пыталась увести меня куда-то – не знаю куда. Чтобы не кричать, – кричать нельзя точно, за это опять привяжут, – мне пришлось заплакать. Тогда она оставила меня там разбираться. Но сперва нужно успокоиться. И на это нужно время...

Я выбралась оттуда, когда вокруг уже никого не было. Я сориентировалась по мебели и потолочным лампам – благо их, наконец, включили. Но та девушка – она неплохая, она принесла мне в комнату чай с булочками, так как я пропустила обед. Мне кажется, она меня выделяет и понимает, что я здесь случайно и временно.

К вечеру мне сделали дополнительный укол, потому что я опять плакала, а плакала я, когда вспомнила, что не писала совсем Инструкцию.

Хоть я и не начинаю с дверной ручки, которая вовне, все же я должна описать правила про-ник-но-ве-ния в по-ме-ще-ние... Для этого необходимо... Не-обхо-ди-мо...

Первое... Убедиться, что в данный момент никто не покидает данное помещение и не нужно освободить территорию, необходимую для его продвижения. Если же такие будут обнаружены – тогда нужно подождать, ожидая, пока они не покинут его.

Второе... После этого входящий может осторожно войти внутрь.

Так... Что-то я пропустила... Войти... Войти куда? Ах, в комнату... А про-ник-но-ве-ние является частью эксплуатации... Это точно... Мне нужно прилечь. Кажется, сейчас у меня больше боковых мыслей, чем прямых... Или... Прямосидящих... Прямо-сидя-щщщ-их... Их... Кого... Их... Раньше... Сло-ва цеплялись друг... За дру-га... И... Об-ра-зо-вы-ва-ли что-то... А те-пе-рь – нет...

* * *

Я научилась. В столовую я вхожу теперь осторожно и не смотрю на стены. Я держу ладони у висков, закрывая возможность наткнуться на них глазами случайно. Иду прямо к столу – и жду еды. Я думаю про Инструкцию – и понимаю, что любое покидание комнаты сбивает меня. Я должна быть только в своей комнате, чтобы она стала мне понятна и своим постоянством побуждала меня к пониманию ее внутренних законов... А иначе я очень медленно продвигаюсь вперед. Еще столько нужно проанализировать.

Я встаю, иду обратно и слышу, что меня зовут. Но пуститься сейчас в объяснения не могу... Это может выглядеть с моей стороны, как некая нестабильность... Пусть они поймут позже – когда все будет написано. Когда они будут держать это мое безупречное создание в руках и понимать, кто перед ними стоит...

А сейчас за работу...

Итак... Шарик ручки покатился по листу... Маленький шарик...

* * *

Осторожно войти, осмотреться, закрыть, нет, не так – двери закрываются автоматически... Тогда так – дождаться, когда дверь закроется за тобой, и в зависимости от этого принять положение, соответствующее данному... Так... Я забыла про подготовку к проникновению. Это, конечно, начинается вовне – но четко влияет на Внутри, а потому необходимо быть упомянутым в данной Инструкции.

Они все поняли. Они носят мне еду в комнату. Я думаю, они довольны тем, что я вплотную занялась делом. Я даже не отвечаю на их вопросы. Так я занята! Они, думаю, понимают, как я ответственна и серьезна. Я совсем не похожа на тех, кто здесь пребывает. Я просто оказываю им услугу. После ее безукоризненного исполнения они отблагодарят меня, и я наконец вернусь домой.

Если я пропущу сегодня помывку в ванной – они поймут.

* * *

Итак... Пишу с красной строки:

ПОДГОТОВКА К ПРОНИКНОВЕНИЮ В ПОМЕЩЕНИЕ.

При подготовке к проникновению в помещение НЕОБХОДИМО:

Первое. Избавиться от всех выступающих, а особенно острых, колющих и режущих предметов... Не размахивать руками, а лучше сложить их, чтобы они никаким образом не мешали вашему движению вперед...

Пункт получился довольно шероховатым, но я лучше вернусь к нему еще раз, когда буду читать текст целиком – а сейчас это только примерный черновик, и не нужно зацикливаться на деталях...

Странно, но они сами помешали моей работе! Не понимаю – может быть, не все знают о том, что я здесь временно и скорее с миссией, чем по принуждению. Но факт остается фактом – они заставили меня оторваться от Инструкции и пойти мыться. Я сначала сопротивлялась – я думала, что сейчас они вспомнят и извинятся, потом решила объяснить, но объяснения, вырванные из контекста, звучали странно, и тогда я решила им объяснить про эту странность и немного запуталась... Они соглашались, но хором говорили про необходимость мыться. И тогда пришлось пойти у них на поводу, – в конце концов, может, мне и полезно иногда прерываться. И, может, они понимают это как никто.

* * *

Вечером я только успела добавить подпункт к ранее написанному:

Если в руках у вас находится какая-либо ноша, нужно перевести ее в положение, наиболее удобное для прохождения в соединительных пространствах.

Тут же, конечно, как-то само собой понадобилась расшифровка использованного мною пункта – соединительные пространства...

Над этим пришлось какое-то время поразмышлять – и наконец, получилась изящная ссылка:

СОЕДИНИТЕЛЬНЫЕ ПРОСТРАНСТВА – это комбинация, содружество или смешение сущностей некоторых систем.

Как здорово получилось! Вот это действительно удалось! Жаль, что это только маленькое определение – ведь оно по сути так глобально и всеобъемлюще...

Но мне нужно вернуться на землю и конкретно описывать шаги индивидуума... Итак...

Если, несмотря на все предосторожности, кто-то из других индивидуумов встречается с вами на территории соединительного пространства, то необходимо по возможности освободить ему достаточную часть соединительного пространства, а при невозможности – сообщить администрации о возникшей нестандартной ситуации.

Кстати... О внештатных ситуациях...

ВНЕШТАТНЫЕ СИТУАЦИИ ПРИ ЭКСПЛУАТАЦИИ...

Тут неожиданно выключился свет. Потом пришли и объяснили, что это сделано во избежание моего переутомления. Они решили помогать мне тем, что будут ограничивать мою ежедневную работу по времени...

Пришлось лечь спать.

* * *

Ночью мне приснилась ИНСТРУКЦИЯ. Она была большая и плоская. Она сгибалась надо мной, создавая купол, отчего прекращался ветер, но при этом становилось темно.

Сначала эта труба надо мной имела конец – то есть два светящихся конца – и я должна была просто выбрать, куда мне пойти: направо или налево. Но потом оказалось, что этот так называемый туннель вытянулся, и теперь вправо и влево от меня вели две бесконечные трубы. Я выбрала – право. И медленно пошла по гладкой поверхности. Было страшно, что пространство вокруг вообще не имеет плоскостей, а является скрученным в одно целое... По мере продвижения пространство вокруг постоянно сужалось, и в конце концов мне пришлось встать на колени, чтобы ползти дальше, а труба тянулась и тянулась. Вскоре плечи мои уперлись в стены, я начала задыхаться, закричала – и тут же проснулась.

Комната слепила белым – яркий белый свет входил в окно и отбеливал все. Солнца не было, но все сияло, словно подсвеченное изнутри. Я встала, умылась и сразу же принялась за дело.

Какие могут возникнуть неожиданные ситуации, о которых я должна предупредить людей – тех, что в будущем будут находиться неизвестное количество времени в этой комнате...

Итак, возможны...

* * *

Сегодня по пути в помывочное отделение в коридоре возникло некое замешательство: там, в холле, из грузового лифта выкатили каталку с пациенткой, и меня вместе с худым молодым человеком, шедшим за мной, прижали к стене. Каталка уже давно уехала, а я стояла, чтобы успокоиться перед тем, как идти дальше. Когда я совсем успокоилась, худой все еще стоял рядом. Изможденность его тела говорила о серьезности заболевания, я стала искать в памяти слова, чтобы как-то поддержать беднягу, и даже повернулась к нему... Но когда уже собралась произнести это... Худой улыбнулся во весь рот какой-то развратной улыбкой.

Тогда я не сказала того, что хотела сказать, а сказала то, что могло меня в этой ситуации изолировать от всяческого недоразумения.

– Я здесь совсем не задержусь, – сказала я. – Вот закончу начатое, и все...

Вечером думала про возможные опасности. Встала и пошла по периметру комнаты, внимательно все изучая. Проигрывая в голове всевозможные увечья... Основную опасность, на мой взгляд, представляет собой горячая труба в правом углу. Шум из нее говорит о том, что там протекает горячая вода, и прорыв этой трубы был бы непростым испытанием для проживающего... Дальше окно и большая чугунная батарея под ним... Батарея – это явно огромная опасность: я читала, как один известный писатель в детстве упал затылком на батарею и просто наткнулся основанием черепа на штырь старого регуляционного крана, с которого убрали барашек. Провисел он так около часа, пока его не сняли. На голове остался шрам, похожий на корень.

Окно тоже страшное – огромное и вечно холодное. Изнутри металлическая решетка, что в данной ситуации может быть спасением от опасного тяжелого стекла... Подоконник тоже таит в себе угрозу – он нависает над батареей острыми каменными углами... Линолеум на полу безобиден ровно до того момента, пока на него не пролилось хотя бы небольшое количество воды, – а дальше дело продолжит подоконник, металл батареи и стекло...

Захотелось лечь – опасность подстерегала на каждом шагу. Пугала и притягивала одновременно. Я вдруг почувствовала, что устала. Осторожно легла на кровать. Уставилась в потолок. Там хищно свисал провод, напитанный убивающим электричеством, а на конце его, в патроне, лампочка – так часто опасно взрывающаяся и разбивающаяся на крохотные кусочки, которые с такой легкостью входят в плоть... Вспарывают натянутую кожу и проникают в мускульное мясо, не испытывая почти никакого сопротивления. Плывут до самой кости, останавливаясь лишь перед невозможностью разрезать и ее. И белые сухожилия лопаются так легко, встречая этот острый сферический обломок. Рассеченные стенки артерий выпускают горячие потоки крови, которые устремляются наружу по тонким порезам, толкаемые напором сердечных сокращений...

* * *

Говорят, что разбудил меня – мой собственный крик. Лисья Морда сделал мне укол. Пол следующего дня я спала, да и потом некоторая мутность мышления не позволяла мне писать, я так и не встала с постели...

Как я могла раньше думать о бесполезности такой важной инструкции, когда здесь на каждом шагу человека подстерегает опасность... Я закрыла глаза – и там, в темноте, всплыло лицо худого парня из соседнего отделения с похотливой улыбкой на бледном лице.

* * *

Сегодня был день для посещений. Пришла мать. Она села на край кровати и растерянно обвела комнату взглядом:

– А что, эта палата на двоих?

Я не ответила – меня разозлил вопрос. Мать всегда спрашивала какую-то полную глупость, и это бесило меня всю жизнь... Вот сейчас она даже не воспротивилась моему молчанию... Она спросила, как обычно, – совершенно не интересуясь ответом. Это было удивительно – наблюдать человека, который думает только о себе... Зазвонил мобильник, она встала, отошла к дверям и, прикрывая рот ладонью, тихо заговорила:

– Да, да... Тяжело... Даже не знаю, как я это выдержу... В больнице... Держусь... Спасибо... Ну что делать-то?! Вляпалась я... Эта ее болезнь меня совсем измотала... Просто все из меня высосала... Я так устала. Так устала, что просто передать тебе не могу... Ну конечно... Я же волнуюсь... Просто еле ноги таскаю... Не думала, что мне будет так сложно... Конечно... Просто скоро слягу... Сил моих больше нет... Конечно... Хорошо... Зайду... Ну все...

Мать посмотрела на меня, выключила телефон, убрала его в карман и опять присела на край моей кровати.

Помолчали...

– Ну, я пойду... У меня еще полно работы. А, вот, чуть не забыла – обратно бы такую тяжесть унесла. – Она достала из сумки толстенный том в красивой лаковой обложке: «Словарь для кроссвордов». – Я не знала, что тебе принести – думала, дай куплю. Интересно, правда же. Ты же, по-моему, любишь кроссворды.

– Не знаю, мама... Я особо не пробовала.

– А вот с этим будет гораздо легче... Ну что, я побежала – ты не представляешь, сколько у меня дел! Я так устала!

Я кивнула, а она, прихватив пальто и сумку, вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

* * *

Отец пришел позже. От него пахло старостью.

– Смотри-ка, в отдельную палату... Мать, что ли, доплатила?

Я пожала плечами...

– Пересяду – тут из окна дует... Я вот хотел купить слив по дороге, но не знаю, можно ли тебе? Я ведь не знаю, обычно в больницу не все разрешают... Думал, схожу сначала узнаю. А то притащу – а ты есть не будешь! – Он громко рассмеялся. – Все бы хорошо, да на свободу не пускают, да? – Замолчал, глядя на меня, оттого пришлось отвечать.

– А что такое свобода?

– Ой, ладно, прекрати...

– Ты знаешь, что такое свобода?

– Боже мой! Конечно! Я сам очень свободный человек и даю свободу другим!

– Кому?

– Как кому?!

– Кому?

– Ну студентам своим, например, уж если ты взъелась!

– Какую ты даешь им свободу?

– Какую... Свободную... – Он опять захохотал.

– Ну например?..

– Ну например, вчера один студент у меня опоздал в очередной раз на репетицию. И я ему тут же предоставил выбор. Или он прекратит опаздывать... Или он не будет играть эту роль! И он – волен выбирать! Сам! Вот!

– Это не свобода...

– Как это?.. А что это, по-твоему?

– Ты ему предлагаешь из двух зол выбрать наименьшее...

– Разве это не свобода?

– Нет... Для него свобода – это продолжать опаздывать и вместе с тем играть эту роль...

– Такого не бывает!

– Это уже другой вопрос.

– Ничего подобного! – Это он выкрикнул совсем громко, откуда-то из середины желудка – и у меня сразу завибрировало в районе солнечного сплетения. – Какой же ты тяжелый человек, удавиться с тобой.

– Я просто люблю, когда верно...

– Ну и какое всем дело до того, что ты любишь? Какое?

– Наверное – никакого...

– Вот именно!

– Вот именно.

– Могла бы и не хамить...

Он замолчал и начал смахивать что-то с колен...

– Я не хамила... Вот скажи мне – какие счастливые моменты в жизни сввоей ты помнишь? Самые-самые яркие...

Он задумался.

– Когда я поступил в университет! – Он еще подумал. – Когда женился на твоей матери... И еще... – Он надолго замолчал, скривив рот вниз.

– Может, когда родилась я?

– Нет!

* * *

Он еще надевал пальто, когда я уже написала с новой строки:

«Действия индивидуума в случае возникновения внештатных ситуаций.

Первое... В случае экстремальной ситуации индивидуум должен вызвать представителя администрации – в помощь, нажатием кнопки "А", расположенной над изголовьем кровати, и сообщить о происшествии. Затем, по решению администрации, – возможно»...

Нет, мне нужно избавиться от таких неясных слов, как «возможно», «может быть» или еще чего... Для них в инструкции нет места. Все пункты не должны содержать никаких сомнений или неясностей. Человек, читая инструкцию, должен ощущать, что никаких неясностей быть не может. Это придаст ему спокойствие и предотвратит панику во время стресса...

Итак... По решению администрации будет произведена эвакуация индивидуума из данного помещения.

Интересно, зачем это худой так лыбился... Что это может означать... Стоп. Не отвлекаться...

Действия индивидуума при внештатной ситуации № 1 (прорыва трубы с горячей водой).

Первое. Перемещение индивидуума, в случае его нахождения на полу, на кровать или другую поверхность, расположенную выше пола.

Второе. Немедленная связь с администрацией посредством нажатия кнопки «А».

Третье. Спокойное ожидание помощи. Спокойное ожидание помощи. Спокойное ожидание помощи.

* * *

Нужно отдохнуть – я будто хожу по кругу... Все сливается в какую-то карусельную кашу – начинает терять смысл... Всякий... Нужно отдохнуть.

* * *

Ночью снился отец и худой со своей похабной улыбкой.

* * *

ВЫХОД из помещения осуществляется, опять же, через соединительное пространство...

* * *

Сегодня бледный парень стоял в коридоре, напротив моей комнаты, и наклонялся вперед каждый раз, когда открывалась дверь. Мне почему-то не было это неприятно. Если бы я знала, зачем он здесь, было бы проще, но спрашивать я не имею права – сразу подумают, что я отвлекаюсь от работы или что интересуюсь... И потому хочу задержаться.

Я ему показала большую фигу. Чтобы он уходил вместе со своими сомнительными улыбочками... Потом еще раз. По-моему, после этого он еще больше побледнел.

Лисья Морда рассказал мне, что парня зовут Иван, а потом заставил меня выйти погулять. Парк был мрачный, в липах с мокрыми черными стволами. А хриплые крики ворон прогоняли из него какую-либо надежду... Гулять было сыро и противно. Движения воздуха неприятно волновали кожу – хотелось опять внутрь – там, где воздух не шевелился. Я встала под навесом и ждала, когда всех наконец позовут внутрь. Опять, как-то бочком-бочком, подошел этот худой. Остановился. Я опустила голову и рассматривала носки своих сапог. Там между подошвой и кожаным носком забилась грязь. Я поболтала ногой в небольшой луже. Грязь и не думала смываться. Как же я помою свою обувь – не могу же я мыть ее в общей раковине, в ванной. И потом, чтобы смыть эту грязь, так глубоко забравшуюся в эту складку, понадобится какая-то щетка, причем небольшая, а у меня ее нет... Может быть, поковырять спичкой? Но у меня нет спички, и ни у кого здесь нет никаких спичек. Я согнула ногу в колене и посмотрела назад, на пятку – там грязи не было. Грязь была только на носке. Помню, в детстве мы бегали по мокрой траве, и обувь мылась сама собой – потом нужно было только отряхнуть, когда все высохнет... Травы здесь нет, но можно зайти в канаву за корпусом. Я подняла голову. Худой все еще стоял рядом. Я побежала за дом. В канаве вода доходила до щиколотки – я стала бегать туда-сюда, пока не упала. Светлое пальто было испачкано. А в окно на меня смотрел главврач.

Худой тоже стоял неподалеку и улыбался. Вот сейчас все увидят нас вместе и поймут, что мы заодно, что мы одинаковые, что между нами нет никакой разницы... Стало страшно... Я вылезла из канавы и побежала опять. Худой решил, что это такая игра, и с радостью бросился за мной. Скоро у меня выбились волосы из-под шапки и лезли в рот, а он бежал и издавал какие-то радостные звуки, будто ему было года два, не больше. И тут я тоже почувствовала, как время потащило меня в мое далекое, полное одиночества детство. Тогда я тоже подолгу бегала по двору, раскинув широко руки, – просто по кругу... По такому ровному невидимому кругу... Худой бежал за мной... Он тащит меня в это паршивое, несчастное детство! Тогда я резко остановилась и закричала что есть мочи в приближающуюся наглую рожу:

– Самолет-вертолет!

Ты возьми меня в полет!

А в полете пусто —

Выросла капуста.

А в капусте червячок —

Это Ваня-ДУРАЧОК!

Худой наткнулся на этот крик – просто наткнулся на него, как на шампур, и обмяк.

А я все кричала и кричала дразнилочку, пока не охрипла.

* * *

Ночью проснулась от шума. По коридору – бегали. Потом на улице. И громко орала «скорая помощь» за окном... Что-то произошло, но что – было непонятно.

Днем, когда я писала, а Лисья Морда принес таблетки, я вспомнила про крики среди ночи. И спросила его об этом. Он сделал вид, что не расслышал, а я больше не приставала, но нянька из столовой, что принесла завтрак, рассказала с удовольствием. Это тот самый бледный Ваня выбросился из окна ночью. Он выбежал на кухню – а там, на запасной лестнице в пролете, окно без решетки, – вот он его собой и выбил... И вылетел как самолет – так и сказала: КАК САМОЛЕТ!

– Самолет-вертолет... Ты возьми меня в полет... А в полете пусто... Выросла капуста... А в капусте червячок... Это Ваня-ДУ-РА-ЧОК...

* * *

Я вписала новый пункт:

ВОЗМОЖНЫЕ СПОСОБЫ ПОКИДАНИЯ ПОМЕЩЕНИЯ.

Вылет.

Вылет из помещения типа 42/Ж без использования для этого переходного пространства производится в случае, если самоощущение находящегося внутри индивидуума абсолютно исключает возможность выхода или выбега, а предпочитает получение тяжких телесных повреждений. Целью вылета является максимальное сокращение пространства между существованием и несуществованием... Подготовка к вылету сокращена во времени – в сравнении с подготовкой к выходу.

– Самолет-вертолет... Ты возьми меня в полет...

Потом у меня заболели глаза...

– А в полете пусто... Выросла капуста...

Потом я нарисовала капусту, и тучи, и самолет, и клубы дыма за ним, пока он летит вверх, и солнце – высоко над тучами...

– А в капусте червячок...

Вот, наконец, после долгой осени и зимы – наступила робкая весна... А мне еще писать и писать, при тщательном изучении вопроса оказалось, что там еще сотня подпунктов... Работы предстоит много, а к июлю, говорят, красиво зацветут наши липы...

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Use with caution...

Аэропорт «Пулково» был переполнен, в нем одновременно находилось одиннадцать тысяч человек. За последний час вместо положенных шести рейсов один за другим были приняты двенадцать. Очередь на такси вытянулась вдоль всего здания.

Оставалось только стоять и ждать... Какое-то время я пыталась читать «Выходи за меня замуж» Джона Апдайка, но, оттого что стремительно темнело, пришлось прекратить. Я убрала книгу в сумку, стянула волосы резинкой, достала телефон и, щурясь, набрала номер.

Голос мужа был пересыпан песком:

– Да?

– Это я.

– Алло?

– Это я!

– Ну...

– Я долетела.

– Опять не брала трубку...

– Ты спал?

– Нет. Скажи, почему ты опять не брала трубку?

– Не успела...

– Почему не перезвонила?.. Я волновался.

– Прости – не видела, что пропущен звонок.

– Ты же сказала, что не успела... Слушай!..

– Извини...

– Зачем тебе вообще носить телефон, если ты никогда не отвечаешь на звонки?

– У меня не было настроения...

– Что это значит?

– Мы плохо поговорили...

– Это ты плохо поговорила.

– Хорошо, это я плохо поговорила.

– Интересно... А почему ты плохо поговорила?

– Потому что мне сорок два.

– И что?

– И скоро будет уже поздно.

– Не понимаю... О чем ты?

– Я про ребенка... А плохо мне – оттого, что ты меня не понимаешь...

– Давай не будем!

– Извини.

– Как полет?

– Нормально.

– Спала?

– Нет.

– Писала?

– Нет... Наблюдала.

– За кем?

– За женщиной.

– Что за женщина?

– Не знаю, она сначала прощалась с кем-то по телефону минут сорок!

– И?

– Помнишь,кнам привели такого... Скрипача... На Новый год... Ну помнишь, он еще играл и все не мог закончить...

– И что про скрипача?

– Ну вспомни... Каждый раз его произведение будто бы заканчивалось, а за этим вдруг еще и еще... Такая нескончаемая гирлянда...

– Тебя завело?

– Чуть-чуть... Ты знаешь...

– Знаю.

– Но потом она замолчала и тут же заснула...

– А ты почему не спала?

– Потому что она положила на подлокотник свою руку...

– Ну...

– И у нее на руке была огромная штопаная рана. То есть практически оторванный мизинец, пришитый назад. Черными грубыми нитками. Ужас!

Муж на том конце провода зевнул:

– Извини...

– Рана заветрилась, но не зажила. Вся в каких-то полупрозрачных пузырях, как при ожоге... И в этих мутных штуках перекатывалась желто-коричневая жидкость. Смотреть было противно, оторваться невозможно!

– Узнаю брата Колю!

– Я тут же придумала, как ей оторвали палец и как спас ее красивый молодой хирург. Под рукой у него не было ни иголок, ни ниток... Хирургических, я имею в виду... Он тогда вытянул нитку из своих дорогих брюк, допустим, это было в театре... Или лучше из джемпера, из брюк не так гигиенично... И ее же заколкой для волос пришил ей несчастный палец. Потом, конечно, они полюбили друг друга... И вот так истерически долго она прощалась именно с ним... Я закончила, извини...

Муж опять зевнул.

– Ты спал?

– Почти. Запиши это! Значит, ты не спала?

– Нет.

– Почему ты не можешь принять таблетку?

– Ты знаешь, я не люблю таблетки, а потом, если я хочу спать – я сплю.

– Так почему ты не спала?

– Я уже было... Была готова... Честно... Но тут мне на голову уронили сумку... И уж я совсем...

– Прямо на голову?

– Ну на плечо, и ухо задело, если точно... Но когда ты этого не ждешь, кажется, что просто как слона на голову...

– Кто?

– Не знаю... Парень...

– Идиот!

– Может быть, идиот...

– Конечно, идиот!

– Хорошо, идиот.

– А вдруг у тебя сотрясение мозга?

– Нет!

– Ты можешь сходить к врачу?

– У меня нет сотрясения...

– Откуда ты знаешь? Сходи к врачу!

– Хорошо.

– Что, пойдешь?

– Нет... Извини...

– Телефон не выключай и положи куда-нибудь поближе.

– Хорошо.

– Давай.

– Пока.

– Пока. Я буду в понедельник. И держись подальше от идиотов. Их к тебе тянет.

– Извини, что разбудила. Хорошо, буду держаться подальше от идиотов.

– Пока.

Я растерянно посмотрела на телефон и убрала его в сумку. Пошел дождь...

– Я могу вас подвезти.

– Что?

Передо мной стоял совсем молодой человек и свободной рукой прикрывал шею воротником пальто.

– Я тот самый, который сумку уронил... Ну... Идиот! Вы здесь проторчите час, если не больше...

– Сколько вам лет? У вас права-то есть?

– Нет...

– И?

– У меня есть водитель...

* * *

Кресло «Мерседеса» подогревалось, за окном летели косо натыканные в тающие сугробы деревья.

Он сидел на переднем сиденье, положив на водительское кресло мальчишескую руку.

– Значит, вы пишете для кино... А откуда берете идеи?

– Истории? Из жизни. – Я опять отвернулась к окну.

– А что, с вами всякое случается?!

– Да, я притягиваю истории.

– А потом записываете... И из этого делают кино?

– Не совсем... Это сначала наталкивает меня на идею, а потом я ее развиваю...

– Я посмотрел недавно «Столкновение», но не все понял... Вы видели?

– Нет... Как-то со временем не получилось... Но очень хочу посмотреть...

– У меня есть диск...

– Да?

– Хотите, дам? Можем проехать мимо моего дома...

– Не стоит.

– Тем более это по пути.

– Нет... Как я вам его верну?

– Я во второй раз смотреть не буду. Я никогда ничего не делаю дважды.

– Хорошо.

– Спасибо.

– Это вам спасибо.

– Действительно...

* * *

Машина остановилась у дома с высокой витой оградой.

– Я сейчас...

– Да, я подожду.

– Если хотите, можете...

– Нет, нет – я здесь...

– Я ненадолго...

– Спасибо!

– А то, может, еще что-нибудь выберете?

– Нет, нет, я подожду.

– Ну хорошо. Я быстро.

– Постойте!

– Что?

– Подождите... Если мы никого не потревожим... Я в туалет... Если, конечно можно... – Я невольно покосилась на водителя.

– Можно...

– Извините.

* * *

– Прямо и налево... Пальто?

– Зачем?

– Вам будет удобнее. Не волнуйтесь, я верну вам ваше пальто.

– Да, да, конечно.

Ванная просторная и теплая. У большого окна кресло и корзина с журналами. Я помыла руки и осмотрелась, – всегда хотелось иметь такую огромную ванную комнату, с таким вот теплым полом, большим креслом и мягким светом... На полке, вдоль стены – бесконечная вереница бутылок. Тяжелых, дорогих, со сложным парфюмом внутри. Вспомнился рекламный ролик: «Are you alive?.. Fuel for life... Fragrance by Diesel... Use with caution...»

Вдруг в полной тишине зазвонили в дверь. Я вздрогнула, будто меня застали за чем-то нехорошим, заторопилась, не нашла полотенца и открыла дверь в коридор. В квартире – темно. Я выставила руки, пошла вперед и тут же наткнулась на него.

– Почему у вас мокрые руки?

– Там нет полотенца... А почему темно и почему шепотом?

– Вы действительно притягиваете истории.

Он принес полотенце, подошел к окну и осторожно посмотрел вниз, чуть отодвинув занавеску.

– А что случилось?

– Так, недоразумение...

– Все-таки?

– Нет, не волнуйтесь.

– Вас преследуют и вы скрываетесь?

– Нет...

– А что с электричеством?

В дверь позвонили еще.

– Да нет, просто глупость... – И добавил совсем тихо: – Это девушка...

– Девушка?..

– Она, думаю, меня ждала, увидела машину... И решила выяснить...

Позвонили опять.

– А я не хочу ничего выяснять...

За дверью нажали на кнопку звонка и не отпускали.

– Сколько можно звонить... – Он потер руками лицо.

– Просто она уверена, что вы – здесь!

– Глупо... Извините...

– Это я со своим туалетом...

– Вы можете чуть-чуть подождать? Сейчас она уйдет...

– Могу, конечно, но давайте я лучше выйду. И с ней поговорю.

– Она устроит скандал.

– Почему?.. Скажу ей, что я подруга вашей матери...

Звонок на секунду замолк, а потом заверещал опять.

– Просто нужно чуть подождать...

– Я объясню ей всю ситуацию... Могу же я, например, быть вашей тетей... И сколько можно звонить, в конце концов?.. Иду и открываю!

В дверь грубо застучали ногой.

– Хорошо – я посижу. – Я невольно сделала несколько шагов назад.

– Это недолго...

– Хорошо.

– Вот, здесь будет удобно.

– А почему бы вам самому не выйти и все не объяснить ей, мол, подвозил, а она попросилась в туалет... И все... Смешно даже...

– Я не хочу... Она все равно не поверит, а мне бы не хотелось, чтобы вы видели обыкновенную глупую разборку. Она сейчас выйдет на улицу, увидит, что везде темно, и уйдет, ну не будет же она стоять всю ночь... Садитесь. Пожалуйста.

– Но вы же все равно будете что-то объяснять... Не все ли тогда равно – сейчас или потом?

Звонок дребезжал что есть силы.

– В конце концов, я же мог заскочить к кому-нибудь... У меня в доме много приятелей...

– Мне кажется, лучше открыть.

– Нет, если я открою эту дверь и она увидит меня с женщиной, это, я думаю, будет унизительно для нее.

– Господи, да что уж можно подумать...

– Извините...

– Она красивая?

– Наверное...

– ...

– Сейчас мне кажется, что красивые так долго не звонят...

– Я думаю, она просто видела, что вы прошли не один. Вот она и расстроилась. Разозлилась скорее, а завтра вы ей все объясните, и она вас простит.

– Я не буду ничего объяснять. Мы расстались, она просто не хочет это понять.

Звонок звонил и звонил, а мы сидели и молчали. Наконец стало тихо.

Он встал и опять подошел к окну.

– Ну все...

– Что?

– Она у машины... Так. Водитель догадался отвезти ее домой... Извините, придется еще подождать. Сейчас он ее отвезет, а потом мы наконец подбросим вас...

– Я лучше закажу такси.

– Хорошо, мне очень неудобно, что так все получилось...

– Да ничего...

– Я закажу вам такси... Вы ведь даже адреса моего не знаете...

Он включил свет и прошел на кухню. Я осмотрелась. Дорогой интерьер, звенящая чистота, много всякой техники, огромный телевизор и ни одной книги.

Негромко заиграла музыка.

* * *

– Сказали, что машина может быть не раньше чем через сорок минут... Мой водитель приедет быстрее, так что я заказывать не стал.

Он вернулся без пиджака, в белой рубашке и от этого выглядел еще моложе.

– Вот вы бы не стали так долго звонить в дверь, я знаю!

– Нужно было ей сразу открыть и все объяснить, и ничего бы не было, я вас уверяю.

– То есть вы думаете, она бы успокоилась, когда застала меня дома, ночью, наедине с красивой женщиной.

– Я настолько старше вас, что не думаю...

– Насколько?

– Что?

– Насколько вы старше меня?

– На много...

– Сколько?

– Много.

Помолчали.

– Смешно, я впервые скрываю свой возраст.

– А вы не скрывайте.

– Не скажу...

– Здорово!

– Да уж...

– Вы будете? Мне привезли хорошего вина. Только не спрашивайте опять, сколько мне лет и можно ли...

* * *

Пробка сломалась напополам. Он внимательно прочитал этикетку. Принес другую бутылку.

Я осторожно взяла бокал за тонкую ножку. Вино каталось по стеклу, оставляя масляный след.

– Можно быть с вами откровенным?

Я пожала плечами.

– Я расскажувам про себя... У меня был брат-близнец. Он задохнулся при родах... То есть я оказался просто более активным, а он, видимо, джентльменом... Он пропустил меня вперед, а сам не успел. Вообще печальная история, с тех пор у меня ощущение одиночества постоянное. Гнетет оно меня днем и ночью. Я все время будто спрашиваю себя: почему я? И ничто никогда это ощущение не может изменить. Я даже пытаюсь жить за нас двоих. Но это не просто... Незавершенность какая-то и вина... Кажется, я мог бы тогда что-то изменить. Не мог, конечно, но сейчас кажется, что мог...

Он замолчал и посмотрел в окно, потом повернулся ко мне.

– Ну, что скажете, инженер человеческих душ?

– Правду?

– Конечно.

– Не было у вас брата-близнеца.

– А вы откуда знаете?

– От верблюда...

– Я хотел, чтобы вы меня пожалели.

– Я вас пожалела.

– Я просто хотел выглядеть...

– Зачем?

– Не знаю...

– Больше не пейте. – Я отвернулась.

– Я не пьян.

– Я пойду, в конце концов, поймаю машину на улице.

– Обиделись?

– Нет.

– Хорошо. – Он взял в руки телефон. – Ты где?

Я видела, как на скулах у него появился румянец.

– Давай.

– Он совсем недалеко. Подъедет, тут же перезвонит. На улице вы сейчас вряд ли что-то поймаете. Тем более что машина уже близко.

– Хорошо.

– На самом деле я у родителей один. И как вы думаете, о чем я все время мечтал?.. Я мечтал о запретах. Я мечтал, чтобы мне сказали – нет, а мне все разрешали... Все что угодно. Я ждал, когда, в конце концов, мне скажут нельзя, а мне говорили – конечно, и умилялись. Всех друзей вечером загоняли по домам... Не мог же я шляться один... Мне давали денег, когда их ни у кого не было. Тогда у меня стали брать взаймы, и скоро мне стало казаться, что со мной дружат ради денег... Мне можно было одному на дачу, когда я только захочу, но со мной никто не мог поехать, потому что других не пускали... Даже пить было неинтересно... Все завидовали тому, какие у меня предки... А я думал, что им все равно...

Вино кружило голову, музыка успокаивала.

* * *

Зазвонил телефон – он взял трубку и поморщился.

– Дома... Я не буду это обсуждать... Да, не один.

Повесил трубку и замолчал.

– Я не люблю одиночества. Я, видимо, слишком неинтересный собеседник для себя самого.

Опять ожил телефон.

– Водитель?

Он поднял глаза на меня, кивнул и не отвел взгляд.

– Отлично!

Я вскочила.

– Не торопитесь, я вас провожу.

Он держал пальто за воротник, а я никак не могла попасть в рукав, и когда наконец попала, он обнял меня, закрывая полы.

– Мне сорок два... – выпалила я.

– Хорошо.

– Чего уж хорошего...

– Все хорошо...

Я растерялась, но только на минуту, потом быстро прошла к дверям.

В подъезде, у лифта курил невысокий прыщавый подросток.

– Здравствуйте, – вдруг сказала я, пряча глаза, голосом заведующей учебной части.

– И вам доброй ночи! – Подросток, ухмыляясь, затушил бычок в банку из-под пива.

Двери лифта плавно съехались, улыбка в брекетах вместе с подростком исчезли, и мы опять остались вдвоем.

– Не нужно только со мной ехать.

– Простите, что так все произошло.

– Да уж...

Дождь все еще колотил по городу. Я села, машина тронулась, брызнув водой, и медленно поплыла через ворота направо, а он все стоял раздетый у подъезда, в белой светящейся рубашке.

* * *

Ресторан в гостинице был вытянут вдоль фасада. Высокие потолки, резные двери, граненые зеркала. Завтрак подходил к концу, официанты гремели посудой, стаскивая ее в мойку. Народу – почти никого. В основном пары.

На узкий балкон открывались французские двери, и он висел над набережной черным кружевом. Прирученные пальмы росли в огромных деревянных кадках. В подвесках ломалось солнце и рассыпалось зайчиками по лепнине, паркету и накрахмаленным скатертям. Запрыгал, светясь, телефон.

Было плохо слышно и оттого приходилось кричать. Подруга на том конце провода удивилась:

– Сколько там было комнат?

– Не знаю.

– Это, милая моя, такое новое поколение... Наследники! У них полно денег, у них нет чувства реальности, и большинство из них наркоманы.

– Да ты что?

– Ты заметила, что у него глаза не блестели?

– Нет. В смысле – не заметила.

– Но они у него точно не блестели... Поверь мне... Они не люди даже...

– Да ты что?

– Они как будто живут, а на самом деле спят. У них – все есть! А ты знаешь, как это, когда у тебя все есть?

– Не знаю.

– И слава богу, потому что это – конец. Ну представь себе на секунду...

– Представила. Хорошо.

– Дура!

– Знаю.

– Приставал?

– Брось...

– А что, в тебя вечно кто-то влюблен...

– Не ври.

– Правда.

– Как говорила моя бабушка: «Я всегда была на любителя».

– Тогда они все – любители.

– Что-то ничего такого я и не замечала.

– Да ты училась вечно как подорванная.

– Мне казалось, что все...

– Нет – ты училась, а все мечтали о тебе...

– Я многое пропустила.

– Думаю, еще не поздно.

– Поздно, я замужем. Давно и счастливо.

– Слишком давно и счастливо.

– Ну ладно, пойду работать, а то сегодня ни строчки...

– Опять как подорванная работаешь... Глупая ты. Все мимо тебя... Когда у вас премьера-то? Завтра? Ну, хотя бы завтра не упусти момент.

– Хорошо.

Я повесила трубку, посмотрела на Неву из стали, а потом на мальчика лет пяти, который накопал ложкой приличную яму в кадке под пальмой у моего стола. Его красивая мама неподалеку пила каппучино, и на ее верхней губе блестела белая пенка. Мальчик бросил ковырять землю и повернулся ко мне:

– Привет, ты здесь живешь?

– Да, а ты?

– Я с мамой. А мы были в Лондоне!

– Здорово!

– А правда, что Гайд-парк стоит миллион долларов? Что-то не верится! – Мальчик открыл рот, выпятил нижнюю челюсть и подвигал ею из стороны в сторону.

– Конечно, нет, он бесценен, он – национальное достояние.

– Нет, он больше чем миллион не стоит! Чего там – одна трава! Была бы пшеница... Нет, не стоит! – От этого движения челюстью казалось, что тело его тоже с этим не согласно.

– Я тебе говорю – ему нет цены...

– То есть как нет? – К нему вернулось привычное выражение лица.

– А так, его не продают, никогда не продавали и никогда не будут.

– Ну а если все-таки за большие деньги?

– Не будут.

– А за очень большие?

– Нет!

– А что там стоит? Трава да деревья... Понятно, почему не продают! Он за такие деньги никому не нужен!

Мальчик побежал в другой конец зала и подобрал там что-то с пола.

* * *

Фильм наконец закончился, пресс-конференция по его поводу тоже. Критики и журналисты боролись у фуршетных столов, когда у меня в сумке опять затрясся телефон.

– Ты в засаде просидела у меня всю ночь. Говорить можешь?

– Я на фуршете. Откуда у тебя мой номер?

– Все, что нельзя купить за деньги... Можно...

– Понятно.

– Интересно тебе на фуршете?

– Жуть...

– Тебя забрать?

– Зачем?

– Я пришлю за тобой машину?

– Нет...

– Не хочешь?

– Сложно все.

– Я хочу тебя видеть... Очень.

– У меня есть муж...

– Я тебя прошу.

– Извини, у меня вторая линия... Алло?

Муж откашлялся мне в ухо.

– У тебя опять был отключен телефон...

– Была пресс-конференция...

– Зачем тебе вообще телефон?

– Может, он мне и не нужен...

– Нет, я серьезно.

– И я серьезно – он мне не нужен.

– Ну хорошо! Я звоню, чтобы сказать, что завтра прилетаю в четыре, и если все будет в порядке – к шести в отеле. Поняла?

– Да.

– Во сколько завтра?

– В четыре.

– А в гостинице?

– В гостинице...

– О чем ты все время думаешь?

– Что?

– В шесть должен быть, поняла?

– Да.

– До завтра! Пока!

– Пока!

Хотела вернуться на другую линию, но потом просто отключила телефон. Совсем.

* * *

Утром наследник стоял, скрестив на груди руки, чуть привалившись на капот автомобиля, который перегораживал вход в отель.

– Привет.

– Привет.

– Ты куда?

– В Кунсткамеру. А ты куда?

– А я с тобой. Садись.

– Я пешком.

– Да зачем... Так удобнее.

– Я хочу пешком...

– Но так же проще...

– Давай, кто быстрее... – Я повернулась и пошла в сторону Дворцовой площади.

Он махнул водителю, снял пиджак и неловко пошел за мной. Что-то говорил, но я не слышала, так как рядом со мной громкий агрегат чистил асфальт. Площадь в эту рань была пуста, а Эрмитаж затянут зеленой сеткой. Как дорогой сундук в старой продуктовой авоське... Под ногами волновалась брусчатка.

– Подожди!

– Я никогда не знала, что в Зимнем есть внутренний двор. Вообще Питер – город внутренних дворов...

– Хочешь, чтобы нас туда пустили?

– Нет, я хочу так, как и должно быть – через решетку это наблюдать.

Еще не убрали с ночи мусор. Бутылки из-под пива и всяческая упаковка кричали о том, как весело здесь было вчера, а сегодняшнее спокойствие – субстанция кажущаяся и нереальная.

Мы обогнули Зимний в сетке и вышли на набережную. Справа, далеко за водой, лениво сиял купол Петропавловского собора.

– Такие места, как Кунсткамера, точно не открывают раньше одиннадцати... Пойдем до Исаакия... – Это была первая искренняя фраза, сказанная им.

На Адмиралтейском проспекте китайцы раскрывали шаткие столы для сувениров.

Через Александровский сад мы прошли до улицы Декабристов. У Исаакиевского собора стоял большой автобус, из него высыпали корейские туристы и сбились в кучу вокруг открытого багажника старого «жигуленка», откуда хмурый мужик продавал открытки.

Сели в ресторане гостиницы «Англетер». Иссакий дыбился за окном розовым гранитом.

– Храм мой храм молитвы наречется...

Через дорогу на мир смотрел портрет Пенелопы Крус в три этажа, рекламирующий тушь для ресниц «L'Oreale». Ее правое ухо не умещалось на фасаде и заворачивало за угол. От Исаакия оно казалось огромным, а от «Астории» – крошечным.

– Мне хорошо с тобой молчится...

– Да?

– Да. О чем ты думаешь?

– Об относительности всего... – Я обвела рукой вокруг.

– То есть?

– Вон тот человек, что вышел из храма, видишь, в полосатой рубашке... Смотрит на Пенелопу и думает, какие у бедняжки уши-великаны, а я здесь завидую ее детским раковинкам – и оба мы неправы и правы одновременно... Результат эксперимента напрямую зависит от точки зрения наблюдателя...

– Слушай, ты такая... У меня просто все внутри тает...

– Брось.

– Не брошу... Я тебя теперь не брошу...

– Пошли в Кунсткамеру.

– Давай. Куда угодно.

* * *

Мне казалось, что отвратительный запах, проникая под одежду, ползет у меня по коже.

Как обычно, в женский туалет стояла длинная очередь. Передо мной девушка с сумкой на толстой золотой цепи говорила уставшей женщине, широко раскрыв глаза:

– Я совсем не испугалась... Я думала, что страшнее будет... Может, фантазия моя слишком сильная, что ли... Но не страшно было... Правда... Совсем не страшно. То есть, конечно, можно было испугаться... По идее... Но я не испугалась... Подумаешь, зародыши там всякие в колбах... И дети... Может быть, толстокожие мы теперь такие, но мне страшно не было. Нет, совсем не страшно... Я помню, когда маленькая была, мы на помойке нашли младенца мертвого... Так он мне до сих пор снится... А тут... Ну совсем не страшно... Может, потому что они какие-то не цветные, что ли... Лет-то им сколько... В банках своих выцвели давно... А без цвета будто и не настоящие... Вот, наверное, потому и не страшно. А тот, на помойке, был яркий-яркий... Прямо фиолетовый или багровый... Не помню... Но точно цветной-цветной... Цвет – это сила...

– У меня тоже шок был, когда родители первый цветной телевизор купили. Мне тринадцать лет было... Настоящий шок. – Женщина провела рукой по волосам, будто проверяя, есть ли они там.

Тут дверь в туалет распахнулась, впуская в кафельный ящик наследника. Не успели бабы запаниковать, как он схватил меня за руку и выдернул оттуда – на улицу.

– Там же можно воздухом отравиться?! Ты что?

– Зато там история была замечательная...

– Никогда не думал, что ваша профессия настолько вредная...

– Нет невредных профессий...

– Есть.

– Ну, какая?

– Ну... Например, библиотекарь... Абсолютно безвредная...

– А вот и нет. Если бы я была библиотекарем, я бы уже давно, наверное, умерла...

– Что так?

– У меня зверская аллергия на книжную пыль... Я бы зачихалась до смерти...

– Ты как ребенок.

– Что?

– И мне это страшно нравится...

– Мне в гостиницу пора.

– Почему так рано?

– Ну, потому что ко мне сегодня... Почему я должна объяснять... Нужно, и все...

– Правда... Ты ничего никому не должна... А мне знаешь что понравилось в Кунсткамере?

– Теленок двухголовый?

– Нет... Панголин.

– Что?

– Панголин, обитающий в Индии и на Цейлоне.

– Кто?

– Manis pentadactyla...

– Что это такое?

– Животное.

– Животное? А то, что ты только что сказал, это что?

– Это то, что под ним написано было. Но больше на шишку огромную похоже... А латынь я в Меде учил, но так и не доучился... Смысла не было...

И тут я увидела, какие у него глаза – ореховые по ободку с зеленью к зрачку...

* * *

Вечером ресторан выглядел совсем по-другому. Муж уже несколько минут перечитывал меню. За соседним столом сидела красивая мама мальчика, но без него, а с какой-то женщиной в черном деловом костюме. Красавица, наоборот, сияла многоцветием и крупными камнями украшений.

– Ты знаешь... – Дама в черном подвинула очки вверх по переносице. – Я всегда удивлялась, как это люди живут в квартирах на первом этаже. Вся их жизнь, особенно когда темно, как на ладони. Вот они едят, вот понесли на кухню посуду, вот расправляют кровать, вот кричат на детей, и все это под чужими взорами и разговорами. Я и сама люблю смотреть в чужие окна, как и в аквариумы – что там за жизнь, какие повадки у этой с синим плавником. Но как так можно жить – я лично не понимаю.

– А мне кажется – это здорово! – Красавица рассмеялась. – Бог ведь тоже все видит – и никого это не смущает. Пусть смотрят, кому нужно! Мне это даже нравится. Я думаю, здорово, когда на тебя смотрят. Это заставляет быть красивее, значимее, не заниматься ерундой. Я не хочу даже возможности закрыться от других.

Она расхохоталась опять. Мой муж тоже взглянул на нее и перелистал меню еще раз.

– А кормят прилично?

– Да.

– Слушай, я голодный страшно...

– Нам нужно поговорить...

На эту фразу он будто весь сжался.

– Да? Ну да, да, наверное... Хорошо.

Опять открыл меню. Я вдруг увидела, как много у него седых волос. Он поднял на меня глаза.

– Ну, что ты будешь?

– Знаешь, я, пожалуй, закажу гамбургер.

– Гамбургер? – Он отложил меню.

– Ну да... Захотелось.

– Да нет, лучше стейк... Думаю, гамбургер здесь брать не стоит.

– Почему-то захотелось гамбургер.

– Чего вдруг? А как насчет здоровой пищи?

– Да ну ее, эту здоровую пищу.

– Стейк хотя бы руками особо не хватали.

– Ну и пусть.

– А потом, когда приносят тебе кусок мяса, ты видишь, по крайней мере, что ты ешь...

– Все равно.

– А в гамбургер твой, небось, напихали всякого...

– Ну и что.

– А потом, видишь, там стейк принесли, справа от тебя! Так аппетитно выглядит...

– Говорю тебе, что мне все равно, как выглядит стейк, я хочу гамбургер.

– Глупо.

Вернулся официант и лихо выхватил из-за спины блокнот.

– Мне, пожалуйста, гамбургер. – Я торопилась, будто муж мог заказать мне что-нибудь совсем другое.

Муж опять открыл и пролистал меню.

– И мне... тоже, – сказал он и отвернулся к окну. – Какой все-таки Питер классный...

Я тоже посмотрела на реку и на ползущую по ней ржавую баржу.

– Извини меня... Все так непросто... – Он вздохнул.

– Да, все так непросто.

Он взглянул на меня с интересом.

– А кто тебе рассказал?

– О чем?

Он вздохнул опять, снял очки и отложил их в сторону.

– Что мне делать? А? Вот ты бы что делала на моем месте?

– Я?

– Я же не знал...

– Не знал?

Он кусал палец у ногтя.

– Что мне делать? А? Что, думаешь, мне делать?

Я просто внимательно наблюдала, как он пытался вылезти из чего-то узкого.

– Она в положении... Я сам не знал... Она сделала тест...

– Что?

– Не перебивай меня, пожалуйста... Мне, между прочим, очень трудно говорить... Я не понимаю, как это все случилось. Ты не обижайся, я знаю, что мне, конечно, нет прощения... Но так все завернулось... Она добрая... Она, между прочим, никогда о тебе плохо... Никогда! Она одинокая – у нее родителей нет. Ты должна понять... Прости, я не хотел... Нет, не нужно, дай мне договорить... Ей, ты знаешь, ничего от меня не нужно... Понимаешь? Она мне так и сказала... «Мне ничего от тебя не надо!» Сильная! Она молодая очень, но не думай, не такая, как многие из них... Но ты же чувствовала, что у нас... В последнее время... А ей и вправду ничего не надо. Она мне так и сказала: «Мне ничего от тебя не надо!» Ты же понимаешь... Ну, что я в этой ситуации... Как все сложно... Ты будешь свой гамбургер доедать?

– Один вопрос...

– Да, да, конечно!

– Что же ты меня телефоном как гарротой?

– Извини. Так я доем твой гамбургер?

* * *

Потом я долго лежала в горячей воде в ванной и рисовала на мутном зеркале сердечки... А потом спала.

Ночью проснулась.

Телефон показал восемь пропущенных звонков от наследника.

* * *

Вечеринка по поводу премьеры. Улыбки, вопросы, сплетни... Стало совсем плохо. Хорошо, что зазвонил телефон.

* * *

Он встретил меня у подъезда. Мы долго целовались в лифте. Шелковые простыни прохладно облизывали тело. Мне показалось, что я сошла с ума...

* * *

Чуть обозначился квадрат окна. Он спал, по-детски разметавшись в постели. Я решила уйти, пока он не проснулся. Тихо оделась и на цыпочках пошла к дверям.

– А ну-ка стой!

– Мне нужно...

– Еще рано. Потом тебя отвезут.

– Мне правда нужно.

– Зачем ты так делаешь?

– Мне нужно в гостиницу.

– В пять часов утра? Иди сюда.

– Что?

– Прошу тебя. Подойди ко мне.

Я послушно подошла и села на кровать, будто к больному. Он чуть приподнялся на подушках и внимательно смотрел на меня.

– Так ты хотела сбежать?

– Я позвонила бы завтра...

– Завтра... Ты бы мне позвонила...

Я промолчала.

– А что, я – плохой любовник?

– Перестань...

– Перестань?.. – Он вдруг закричал. – Ты бежишь от меня ночью, чтобы завтра я проснулся один?! Нет! Так – не пойдет! Ты будешь со мной! Слышишь?

Он легко выдвинул верхний ящик тумбочки. Достал оттуда пистолет. И приставил его к моему лбу:

– Так не пойдет! Что значит – ты захотела уйти?! Мы теперь вместе! Разве тебе не ясно? Мы вместе! И я делаю с тобой все, что захочу! И никуда ты не можешь от меня уйти, пока я тебя не отпущу! Поняла? Никуда! Мы теперь – одно!!!

– Убери пистолет.

– Нет!

– Убери...

– Хотела сбежать?.. Да?.. Сбежать?.. От меня?.. А? Чего молчишь? А?.. Говори! Хотела?.. По-тихому?.. Да?

– Я просто хотела вернуться в отель.

– Я тебя никуда не отпущу! Поняла? Никуда!!!

Тогда я наклонилась вперед и со всей силой уперлась в это дуло, так что ему невольно пришлось согнуть руку, и отчаянно заорала:

– Я запрещаю тебе это делать! Запрещаю! Нельзя!

Потом резко встала, оделась трясущимися руками, развернулась и на непослушных ногах пошла к дверям. Он тяжело дышал сзади, а я шла, зажмурив глаза.

В подъезде подростка не было.

В зеркале лифта на меня смотрела усталая женщина, на лбу у нее горела вмятина – кружком.

* * *

Все следующее утро лил дождь. Я сидела одетая у бассейна, кутаясь в два больших полотенца. Меня трясло, было влажно, пахло хлоркой и почему-то диоровскими духами. Кто-то забегал, закричал, и из воды вытащили все того же знакомого мне мальчика. Красивая мама пыталась стянуть с него мокрую рубашку, но он выскользнул и, быстро перебирая тонкими ногами, прибежал ко мне.

– На кого я сейчас похож?

Я набросила на него свое полотенце.

– На пчелу, которую ложкой из варенья...

– Нет, я похож на бабуина. У них шерсть серо-голубая... А тут, на животе, как будто разорвана... – Он показал на свой живот. – А там, внутри, часть, как у супермена, накачанное и розовое! И как будто не лет двадцать или тридцать, сколько они там живут, это разорвано, а только что, совсем даже не загорелое. Хотя разорвано, я знаю, давным-давно, наверное, в животе у матери... Они ведь рождаются такими... Вот! Они очень сильные и привлекают самок!

– Откуда ты знаешь?

– В учебнике... У сестры...

– Сколько тебе лет?

– Пять... Будет... А еще у них сильно красный нос, вот так идет, посмотри, прямо и нос, и лоб... А щеки синие... Какие-то они не очень красивые... И грязные... Грязь у них быстро накапливается! А попа у них вот такая... – Он сделал над головой руками арку. – И еще я песню знаю!

– Тебе нужно одежду поменять.

– Была бы шля-па! Пальто из дря-па! А к ней усы и голова!

– Иди сюда! – Голос его матери задрожал над бассейном. – Не мучай людей!

– Была бы вод-ка! Да хвост селедки! А осталь-но-е трынь тра-ва!

– Слышишь!

– А ты завтра здесь будешь? – Мальчик вытер ладонью воду, текущую у него из носа.

– Нет.

– Уезжаешь?

– Ага...

– Куда?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нет.

– Совсем не знаешь? – У него поднялись брови и с ними открылся рот.

– Совсем!

– Здорово!

ЧЕРЕШНЯ

Брат Антонины был женат на красавице. И вот она умерла. Большой, здоровой, дородной Зинаиды Павловны больше нет. Брат, рукастый мужик, достал где-то колонковые кисти, масляные краски и покрасил свою любимую Зину. Чтобы не видно было ни этой синюшности, ни пятен, ни теней. Голубым-нарядным веки, краплаком губы и щеки, коричневым широкие брови. Нарядил в платье, самое красивое, которое дядя из Германии привез: на темно-синем крепдешине – желтые бархатные розы. Гроб купил дорогой. Положил ее туда, головой на вышитую золотым думочку, закрепил свечу в окоченевших пальцах. Сел рядом, любовался ею и плакал.

Он никогда не мог на нее насмотреться. И всегда любил. Очень. Даже когда пьяным побил однажды за то, что она продала его золотую звезду героя. Бил, а понимал, что жить без нее не может.

За это посадили его на пять лет. Он сидел, а Зина оставалась ему верной. Ей одной тоже было нелегко, но она терпеливо ждала и все думала, как принимать его будет, когда он домой вернется. Что на стол поставит.

Он вернулся таким же – не больным. Только на лбу у него появилась такая ровная вмятинка, и он никому не рассказывал, откуда она взялась.

Стали жить наново. Все как-то начало выправляться. Она никогда не жаловалась, всегда была такой большой и веселой. А тут вдруг заболела и через неделю умерла.

* * *

Свеча темного воска горела у нее в руках, отсветы пламени создавали движение, и казалось, будто Зина вдохновенно молится лежа. Брат вышел во двор – пройтись вторым слоем олифы по простому деревянному кресту. В доме остались только Антонина, полная, еще нестарая женщина с красными руками, и соседка беззубая, когда вдруг запахло гарью и оказалось, что тонкая церковная свеча сгорела быстро и вспыхнули оборки, волосы, а потом и все крашеные поверхности.

Женщины, визжа, залили труп водой и с ужасом ждали появления брата, но, к счастью, раньше зашел Колька – невзрачный маленький мужичонка, что жил через улицу. Он увидел обожженную Зину в гробу и заорал фальцетом:

– Гвозди сюда, дуры! Молоток! И заколачиваем! Заколачиваем!

* * *

На отпевании дверь в церковь закрыли неплотно, и очень скоро стало холодно. Все съежились и из общей кучи вдруг превратились в сообщество отдельных единиц. И мысль о том, что каждый рано или позно окажется на месте Зины, наполнила сердца тоскою. Брат, не вставая, медленно заправил себя в пиджак – сначала правую руку, а потом левую. Приподняв плечи, подкинул его повыше, дернул за полы вперед и будто усадил на себе. Оделась и Антонина, долго тянула по спине куртку. Потом чуть привстала и, покачиваясь, поправила ее под собой. На ней были легкие босоножки, совсем не по погоде. Но сапоги в райцентре, сданы на ремонт, и нет никакой оказии получить их назад. Ее бледные ноги заставляли всех мерзнуть еще сильнее. Она крепче скрестила их и поджала под скамейку. Пригладила ладонью плоскую челку.

В это время хилый Колька вышел из туалета и, держась за карманы длинного пиджака, неуверенно подошел к ней.

– Тонь... А Тонь...

– Че те?

– Я тут вот чего подумал, Тонь...

– И чего ты, Коль, подумал?

– Ну, что жизнь, Тонь, так быстро проходит... Вон и Зина ушла...

– Ты че, Коль, пьяный, что ли?

– Я это, Тонь... Я сказать хочу... Ты выходи за меня, чего тут...

– Коль, ты чего удумал-то, и главное – где?!

– А что... Я наоборот! Семья вся в сборе...

– Коль, че ты мелешь-то? – Антонина перешла на шепот. – Ты еще скажи, что Зина тебя слышит...

– И Зинаида Павловна... И все...

– Коль, ты совсем у нас... Некрещеный, что ли?

– Да крещеный я... И не пью совсем...

– Коль, иди от греха! Иди, тебе говорю. Иди! – Последнее слово получилось особенно громко. – Гневно повернулся брат и, сверкая взором, приказал Кольке убраться вон.

Мужичонка согласно закивал и, придерживая карманы руками, отошел.

* * *

На следующий день в район неожиданно привезли черешню. Привезли поздно – к самому закрытию магазина. До завтра она не долежит, и так уж сильно побили по дороге.

Антонина вынесла на улицу несколько пустых ящиков – соорудила подобие прилавка. Поставила весы и крупно вывела цифру за килограмм на куске упаковочной бумаги. В сумерках быстро вытянулась очередь из баб... Через час ягода почти закончилась, и Тоня объявила, что сейчас будет давать только по полкило в руки.

Откуда-то справа из-за некрашенного забора показалась шаткая, пьяная фигура. Неизвестный шел, опустив голову, медленно выставлял вперед себя ноги, неопределенно поводя вокруг руками, – будто проверял местность на мины. Дойдя до очереди, что перегораживала его маршрут, он наткнулся на унылую женщину в сером потертом пальто. Затоптался, долго всматривался в ее лицо, потом вдруг повелительно рявкнул:

– Па-а-адем до-о-омой!

Женщина вздрогнула и покраснела.

– Вы это кому?

– Те-е-ебе! Па-а-адем домой, го-во-о-орю!

Женщина сделала шаг назад, но из очереди не вышла. Пьяного, как магнитом, качнуло в ее сторону.

– Па-а-адем, го-во-рю! Слы-шшшь!

Женщина отвернулась от него, прижавшись к лицом к затылку впереди стоящей. Мужчина удивился.

– До-мой – го-ворю! Ты че?!

– Вы меня с кем-то путаете! – Женщина дернула плечом, но с места не сдвинулась.

Антонина высунулась из-за прилавка в сторону, посмотрела на алкаша и погрозила ему тугим красным кулаком. Бабы зашептались. Мужик опять сделал шаг к женщине, закачался и схватился за нее, пытаясь не упасть, на что женщина ойкнула и стряхнула с себя его руку:

– Что вы это себе позволяете?

Старуха, стоящая за женщиной в сером пальто, дернула мужика за хлястик – тот вывернулся, широко отмахнулся от старухи и опять уперся в серую спину.

– Па-ай-дем! Ты че-го! Хри-и-истом Бо-о-огом прошу!

– Че прицепились, мужчина! – взмолилась женщина, взглядом обводя очередь – искала поддержку. – Я вас знать не знаю! Напились, ведите себя прилично!

Мужчина упрямо, как бык, закачал низко опущенной головою.

– Па-а-айдем до-о-омой! Че, как чу-жа-а-ая!

– Так я тебе и есть чужая! – Она замахнулась на него сумкой.

– Па-а-айдем, па-а-айдем... – все тише ныл мужик, потом бессильно махнул рукой, развернулся и пошел прочь от очереди, назад вдоль неровного забора. Очередь затихла и смотрела ему вслед.

Даже Антонина застыла с миской в одной руке и замусоленной гирей в другой.

Пьяный совсем сгорбился, его то и дело прижимало к забору. Тощая задница болталась в широких штанах. Он двигался медленно, шевелил пальцами, потертые локти то и дело взлетали, как тощие крылья. А когда очередь дошла уже до унылой женщины в сером пальто, она вдруг развернулась и, будто совсем забыв про ягоду, вышла из очереди и пошла за ним, старательно обходя лужи.

Глядя в спины пьяного и женщины, которая шла медленно, не догоняя его, но и не отставая, Антонина вдруг как опомнилась, – бросила миску, гирю, сложила рупором грязные руки и закричала:

– Жен-щи-на! Где ва-ша жен-ская гор-дость!

* * *

Вечером того же дня она переоделась, намыла литровую банку черешни и пошла к Кольке – проведать, как он, странный человек, поживает.

БРЮГГЕ – САН-ПЕДРО

Дом на набережной Стинхоуверсдик одной своей стороной выходил на канал, другой – на рынок. Там сильно пахло йодом и рыбьим жиром. В дни каникул и отпусков здесь всегда шумели туристы. Толкались среди каменных рядов с колоннадой, но ничего не брали. Просто глазели на всякую живность, разложенную на толченом льду. С девяти утра по каналу начинали шнырять прогулочные катера с громкоголосыми гидами, а по брусчатым улицам выезжали запряженные в экипажи лошади и возили желающих по средневековому центру. Дни затишья бывали здесь поздней осенью – и еще ранней мокрой весной.

Дом был старый, но крепкий и как-то весь на виду. И только одно очень небольшое окно из кухни выходило в тихий соседский садик – клочок зеленой травы с неряшливо подстриженными деревцами вдоль высокого каменного забора. Именно около этого окна стояла женщина с усталым лицом и нарезала твердый сыр цвета слоновой кости. Глаза у нее были редкого цвета – зеленого, чуть в желтизну. Она тяжело наваливалась на нож, пока он не касался доски, потом аккуратно откладывала в сторону тонкую пластину сыра и останавливалась передохнуть, глядя в это окно. Вернее, в ту его небольшую полоску, что не закрывала кружевная занавеска, которую ее мать купила в Брюсселе лет пятьдесят назад, в лавке «Dentelles» в галерее «De la Reine».

В окно видно было немного. Там топтались по траве мужские ботинки. Кожаные недешевые ботинки. Было слышно, что льется вода и капли оставляют на коже темный след. Лив вздохнула. Как можно поливать газон в ботинках? С ума сойти. Все-таки мужики созданы либо совсем из другого материала, либо для чего-то совсем другого – какой-то странной, ей вовсе непонятной миссии. Мужа у нее не было, но она достаточно наслушалась от собственных сестер всяких историй, и очевидно было одно: жить с существом такого рода ей – невозможно. Ну невозможно, и все! Конечно, у нее случались ухажеры, когда она была помоложе и поглупее, и даже один совсем было у нее поселился, но скоро себя выдал, и после этого провести ее стало сложно. Он бросил в стиральную машину свои носки вместе с наволочками и потом долго не мог понять, что же так ее возмутило... А, например, соседка по дому миссис Мемлинг вечно ищет пару к носкам своего волосатого мужа, так как он никогда не складывает их один в другой! Нет, они явно засланы сюда – нарушать порядок и вносить в жизнь суету, грязь и вонь! Вот как можно было додуматься выйти поливать газон в кожаных, еще не старых ботинках? Они тут же намокнут, а если потом их и высушить, то кожа все равно навсегда останется тусклой и ломкой! Лив еще раз вздохнула, отодвинула в сторону чайник на маленьких бронзовых ножках и снова налегла на нож.

Она приехала к матери два дня назад, после того как ей позвонила Лея, и все эти дни мыла дом. Мать вот уже три года жила одна – после того как вышла замуж самая младшая из них, Лота, и за эти три года здесь все постепенно покрылось трудно отмывающейся пленкой, имя которой – старость. Донышки чашек, блюдец и тарелок, плита, раковины вокруг сливов, и даже щели в столешнице обеденного стола тоже были забиты ее более плотной разновидностью.

Два года назад наконец наняли уборщицу, но та делала все кое-как, а мать стеснялась с ней об этом поговорить. Ей было неудобно. До того самого дня, когда она упала и сломала шейку бедра, она сама пыталась все сделать до прихода нерадивой работницы. Чтобы та не подумала, что мать какая-нибудь грязнуля.

Но сейчас все уже было серьезно. И поэтому они здесь собрались, все три сестры. Отложив свои дела.

* * *

Открылась дверь, и в кухню вошла Лея, – она была чуть младше, с точно такими же зелеными глазами. Вошла, села и положила на стол длинные руки. За ней появилась девочка лет десяти. Девочка легла животом на подоконник и начала пальцем водить по стеклу, рисуя контуры видимых через него предметов.

– Сколько себя помню, здесь всегда были тупые ножи! – Лив опять навалилась на сыр.

– Не знаю, что и делать?! Я даже билет ее сдать не могу! – Лея кивнула в сторону девочки. – Такой идиотизм!

– Да чего ты? Пусть едет!

– А если что с мамой?

– Пусть едет. Но почему так далеко-то?!

– Потому что ее бесплатно берут! А они там всегда отдыхают!

– Десять часов лететь, что ли?

– Что-то вроде того!

– Ну раз уже давно договорились!

– Да и эта миссис Ван де Вурде – ей шиш что объяснишь! У нее вся жизнь по часам расписана! – Лея постучала ладонью по столу. – В кои-то веки согласилась взять мою с ними на отдых, и теперь отказаться...

– Тем более!

– Кто сейчас наверху?

– Лота.

– Опять со своим идиотизмом?

– Наверное...

– Зачем мать вообще согласилась на этот бред?

– Чтобы, когда кот умрет, захоронить его на специальном кладбище для животных... Со всеми там почестями, что для них, для котов, приняты...

– Бред!

– А что... Ты хочешь за это платить?

– Нет, конечно!

– Вот и я – нет! А у Лоты, сама знаешь...

– Знаю.

– А мать хочет.

– Мам, можно я к бабушке? – Девочка заложила руки за спину, и стали видны две острые ключицы.

– Как все невовремя!

– Это никогда не бывает вовремя!

– Может, еще обойдется? – Лея опять посмотрела на девочку.

– Конечно. Пусть едет!

– Ты же видишь, какая она! Ей нужно на солнце!

– Не волнуйся, пусть едет, мы тут сами разберемся...

Девочка тихо прошла по лестнице на второй этаж.

Бабушка лежала в своей комнате и желтыми пергаментными руками теребила край одеяла. Она уже с трудом говорила, растягивала слова, рот ее чуть перекашивался вправо. Но сознание было абсолютно ясное.

* * *

У изголовья кровати сидела молодая женщина лет тридцати, очень похожая на женщин из кухни.

– Лота! – тихо позвала девочка, на что та посмотрела и грустно улыбнулась.

Старуха тоже повернулась к вошедшей, с плеча у нее сползла рубаха. Девочка опустила глаза, а Лота поправила рубашку и убрала с лица матери непослушные волосы.

Девочка медленно обошла кровать с другой стороны и дотронулась до бабушкиной руки. Кожа была похожа на вощеную бумагу, желтую, полупрозрачную, на ощупь была гладкой, как шелковый чулок, одетый на слишком худую ногу. Она собиралась под ладонью миллионами складочек и двигалась по руке совершенно свободно.

Глаза старухи были подернуты мутью, как прикрытые на минутку крышкой желтки в яичнице.

Она держала одеяло у самого подбородка. Ее ногтевые пластины были похожи на граненые стаканы. А в палец вросло кольцо, которое она не снимала никогда, золотое, с розовым александритом – камнем одиночества.

Рядом со старухой мосластый рыжий кот щурился на пятна света от воды, что двигались по стене. У кота были две залысины, которые спускались в уши и там превращались в розовые улитки.

Лота еще раз улыбнулась девочке и опять обратилась к старухе:

– Как только ты туда попадешь, попытайся все как-то записать... Все сообщение – все эти пятьдесят слов! Поняла?

– На-а чем?

– Нуя не знаю...

– Сло-о-жно как все-е, го-о-споди...

– Мы же не знаем, чего там и как – и чтобы не забыть, лучше, конечно, все зафиксировать... Они на этом настаивают! Ты же адресата там будешь, может, очень долго искать! Потому постарайся как-нибуть зафиксировать!

– Та-а-кое на себя бра-а-ть... – Старуха вздохнула и почесала плечо.

– Да не волнуйся ты раньше времени, ничего уж такого сложного.

– Да-а уж... Прямо ни-и-чего...

– Я же не говорю, чтобы ты сразу бежала и не знаю как, не знаю чем, писала. Освоишься, разберешься и как-нибудь зафиксируешь. Все слово в слово! Сама знаешь, на память полагаться теперь уже не очень-то...

– Чего я и бо-о-юсь! Где бумага-то? Ведь по-о-теряю, че-е-го доброго... Т-а-ам, может, и ручек-то ника-а-ких нет...

Она нащупала на тумбочке лист бумаги под очками и взяла его в руки. Потом другой рукой, держа очки, как лупой, стала водить ими по строчкам. Зашевелились губы.

– Можно мне посмотреть? – Девочка переводила глаза то на тетку, то на бабушку. Но никто ее не услышал.

– Может, и нет... Но что-то то есть...

– Что?

– Не знаю... Может, и ничего...

– Во-о-т и ниче-е-го... – Старуха опять заводила глазами по строчкам.

– А может, такое есть, до чего мы здесь еще и не додумались... Они еще говорили, что нужно сразу обратиться за помощью...

– Че-е-го?

– Ну помнишь, он говорил? Что как только встретишь какую-нибудь личность там...

– Ка-а-кую еще ли-и-чность?

– Ну не знаю... Увидишь...

– А-а-нгела, что-о ли? – Старуха рассмеялась, показывая желтые зубы.

– Может, и ангела... А может, они там и не выглядят как люди вообще... – Лота отвернулась к окну и посмотрела почему-то на небо.

– А мо-о-жет, и живо-о-тное говоря-я-щее...

– Может, и животное ... – закивала Лота и вдруг заплакала.

– Чего-о ты? Уста-а-ла я уже-е... Пора-а мне... По-о-нятно тебе? Уста-а-ла!

Лота закивала опять, но слезы продолжали катиться по ее лицу.

– Да хва-а-тит уж тут... Ра-а-зводить...

– Я просто как подумаю...

– А ты не ду-у-май... Вот войду туда-а... В ра-а-йские кущи... Встре-е-чу там овцу ка-а-кую и пе-е-редам ей все, как зака-а-зывали-и...

Старуха опять засмеялась, а вслед за ней засмеялась и Лота. Потом вытерла от слез глаза, достала из сумки тоненькую брошюру, нашла нужную страницу и начала читать.

– «Возможно, что травма, полученная при отходе в мир иной, повлечет за собой потерю памяти. Если это случится, постарайтесь вспомнить содержание телеграммы, насколько это возможно...»

– Ка-а-к же вспо-о-мнить, если поте-е-ря... – Они опять засмеялись. Потом старуха сказала уже серьезно: – Лю-ю-ди де-е-ньги пла-а-тят... А мы тут ци-и-рк... Чи-и-тай...

– Так, где мы?.. Вот!.. «Возможно, подобные границы есть и в загробном мире. Вы обязаны доставить сообщение, пожалуйста, не рискуйте понапрасну в вашем путешествии, надеемся на ваш здравый смысл... Более чем вероятно, там будут социальные, экономические и информационные инфраструктуры, доступные вам, и мы одобряем их использование по мере возможности. Имейте в виду, что в том мире могут быть правила, как и с кем вы можете входить в контакт. Действуйте так, как подсказывает вам интуиция».

– Все-е?

– Нет. Вот тут еще... «Во всем этом очень много неизвестного, поэтому лучший совет, который мы можем вам дать – мыслите творчески, будьте сосредоточенны, находчивы и, если необходимо, агрессивны. Главное – передайте сообщение! Счастливого пути!»

Старуха закрыла глаза.

– Уста-а-лая!

– Они имели в виду – действуй по ситуации!.. Поспи... Завтра повторим.

– А можно мне почитать?! – Девочка протянула руку к бумаге.

– Пойдем на кухню, обедать пора! – Лота встала.

Девочка надулась, посмотрела на старуху, но та лежала молча, с закрытыми глазами. Лота с девочкой пошли вниз.

За столом сначала никто не говорил. Девочка никак не могла представить, что и она однажды будет старой, некрасивой, так же будет лежать в кровати и мять белье. Все жили эти два дня, как съехались, очень тихо и обособленно. В доме будто уже поселилась скорбь. И вроде смеяться и шутить было уже невозможно. Только после приезда Лоты все чуть расслабились. Девочка посмотрела на мать – та жевала, сосредоточенно глядя в одну точку.

– А сколько они платят за слово, Лота?

– Вообще шесть, но в нашем случае двенадцать.

– Это почему?

– Потому что доктор обозначил сроки – а люди торопятся !

– Ей-богу, сколько же вокруг идиотов...

– Богатых идиотов!

– А слов сколько?

– Много.

– Ну сколько?

– Пятьдесят шесть.

– Она такое запомнит?

– Запомнит.

– А что там вообще?

– Мы не имеем права распространять. Там личное – бумагу подписали.

– Бред какой-то...

Лота закурила.

– Не кури в доме! – сказала старшая сестра, но потом осеклась.

– Я делаю это не из-за денег! – Лота бросила на стол зажигалку.

– Просто так мучаешь?

Лота спокойно затянулась и выдула жемчужную муть.

– Ты хоть раз думала о том, как сама-то будешь стоять перед лицом вечности? А так – легче!

За окном проплыли два лебедя, синхронно мотая шеями – вперед и вверх, вперед и вверх. Девочка тоже попыталась так сделать, но у нее не получилось.

– Прекрати кривляться! – негромко сказала мать.

Девочка наклонилась к тарелке, завозила ложкой в картофельном пюре. Лота кивнула каким-то своим мыслям и опять затянулась.

– Вы знаете, что это такое – когда все позади?

Девочка задумалась о жизни без будущего и испугалась, потому что она живет только тем, что впереди, а впереди у нее так много. Почти все у нее впереди. У нее будет большая любовь, та самая... Пышная свадьба... Платье обязательно с корсетом на шнуровке сзади и с юбкой на каркасе, как она видела в доме Ван де Вурде на гравюре у Елизаветы Первой – дочери Генриха Восьмого... Потом у нее родятся дети, потом много еще чего... Есть куда идти. Как же можно вообще идти, если впереди – ничего? Еще на уроке рисования объясняли – если ты рисуешь идущего человека, то впереди должно быть гораздо больше места, чем за ним – иначе ему идти некуда. А бабуле идти – некуда! Она шлепнула ложкой в пюре и тут же посмотрела на мать.

Вчера у матери была истерика перед зеркалом. Тетка объяснила, что это кризис среднего возраста. И что она должна взять себя в руки, и еще о том, что у нее растет чудесная дочь. На что мать закричала, что она связана этой чудесной дочерью как стреноженная лошадь! И еще что-то про пустые ночи... Потом стояла и некрасиво ревела, а все молча делали вид, что не замечают. И долго говорила в спальне по телефону. Кто-то пытался ее успокоить и не мог.

Наконец поели. Открыли окно. Снесли посуду к раковине. Старшая любила мыть посуду, это ее успокаивало. Все разошлись кто куда.

Девочка повисла на подоконнике и выглянула на канал. Каменные стены дома напротив ровно уходили под воду, дверь, выкрашенная синим кобальтом, висела над водой, и под ней не было ни крыльца, ни ступеней. В стороне, сбившись в кучу, спали утки, засунув головы под крылья. Вода цвета графита чуть шевелилась, будто дышала. Девочка сначала болтала головой, качая челкой перед глазами, и от этого мир распадался на множество статичных картинок, а потом вдруг застыла, приоткрыв рот. Справа по каналу медленно плыла длинная узкая лодка, в ней было семь женщин, одетых в черное. Они сидели ровно, не двигаясь, словно неживые. Их острые профили повторяли один другой, а алебастровые кисти рук лежали на длинных юбках. В уключины были вставлены горящие факелы, и свет от них плыл по воде вслед лодке.

* * *

На следующий день к дому подкатил дорогой автомобиль семьи Ван де Вурде. Старый маленький чемодан сунули в багажник, в щель между двумя большими чемоданами в бордовых чехлах. А девочка села на заднее сиденье к подруге. Ехали медленно – на узких улицах было много велосипедистов – сначала по набережной, там в ее любимой вафельной скучали два продавца в черных беретах, потом мимо свежепобеленного монастыря, потом через мост направо, по ратушной площади, так как ремонтировали улицу Оуде Бург, и, наконец, через парк к станции. В поезде она смотрела на островерхие фасады со ступенчатыми откосами. Потом на бесконечные поля. А уже через три часа самолет уносил девочку с миссис Ван де Вурде и ее дочерью в далекий Белиз на целых двенадцать дней. На Атлантический океан, под жаркое южное солнце.

* * *

А в Брюгге шел мелкий дождь, туристы сбились с пивом под зонтиками кафе. В башне уныло звонили колокола, и только лебеди, как ни в чем не бывало, качались на воде, подернутой мутной рябью. Сестры пили в гостиной кофе.

– Нужно передвинуть мебель. Станет легче. – Лив отскребла с чашки ногтем пятно.

– У нас как в древней Японии, – засмеялась Лота. – Неудачи в государственных делах – перенесем столицу. Но, видимо, есть в этом определенная правда.

– Может уж после? – Лея испугалась собственных слов.

– После чего?

Замолчали.

– Как сегодня она?

– Ты знаешь, она начала есть!

– Поможете мне?

– Что?

– Мебель двигать.

– Что за мания – сначала все мыть, потом двигать, потом мыть, потом двигать, потом опять мыть...

– Она путешествовать не любит, но обновить жизнь тем, что вещи будут стоять на непривычном месте – это, конечно, в какой-то степени выход. Будто в пути, будто на новом месте, будто не у себя, будто все заново, начисто. Черновики порвали – теперь версия окончательная, где все как нужно, как предполагалось, как планировалось! – Лота встала. – Я к матери наверх!

– Ну да... Вам же послание повторить!

– Да хватит уже. – Старшая одернула Лею. – Ты-то хоть поможешь? – Встала. Покрутилась вокруг. – Диван определенно идет к окну... У него низкая спинка, и он как раз встает и ничего не заслоняет... Ну... Стол журнальный – перед ним... А вот телевизор идет из левого угла у нас – в правый! Хорошо, что антенна входит в комнату посередине... И спокойно дотянется как до правого, так и до левого... Вот только шкаф тяжелый с книгами из ниши придется передвинуть туда...

* * *

Пляж был неширокий, с белым песком. Утыканный низкорослыми кокосовыми пальмами. Мать и дочь Ван де Вурде лежали на шезлонгах, переворачиваясь время от времени, чтобы загар был равномерным. Девочка тоже сначала лежала, но потом ей стало скучно, она нашла самый крупный орех, взяла его в руки, поболтала, послушала, как плещется внутри. Ей так захотелось сладкой копры, а открыть его она не могла. Девочка пошла вдоль берега и потащила его с собой. Орех был тяжелый, но бросить его она не хотела. Наконец, у одного из домов она увидела человека – тот сидел в кресле, вросшем в песок по самые подлокотники.

Девочка подошла к нему и попросила его вскрыть ей кокос. Мужчина кивнул, с трудом поднялся, ушел за дом и через минуту вернулся с огромным мачете в руках. Он был пьян, с трудом держался на ногах. Проваливаясь в песок, он каждый раз почти падал, но как-то сохранял равновесие и только ругался. Он подошел к девочке и вдруг угрожающе махнул мачете над самой ее головой. Девочка даже не моргнула – она стояла и смотрела ему прямо в глаза, на что он смутился, взял у нее из рук орех и прошел куда-то вправо. Девочка прошла за ним – он несколько раз оборачивался и бубнил что-то непонятное. Остановился, с силой наколол орех на железный прут, торчащий из песка, махнул своим огромным кованым мачете, разбил кокос, вернее, сделал в нем трещину, быстро бросил мачете в песок и огромными руками как клешнями разломил орех, так, чтобы сок не вытек, а остался в двух его половинах. Наклонился к девочке. От него сильно пахло перегаром, и девочка подумала, что вот так легко он мог бы размозжить этой железякой ее голову. Она взяла половинки в руки и быстро пошла в отель.

Мужчина ей в спину крикнул одну фразу, и девочка повторяла ее всю дорогу до отеля. Фраза была на языке, которого она не знала, но ей очень хотелось узнать, что же он ей сказал, а в отеле кто-нибудь из местных мог бы ей, наверное, ее перевести.

Копра была жесткая, но очень вкусная. Сок – никаким, чуть сладковатая вода с плавающей в ней шелухой от ореховой корки. Прозрачный, чуть мутноватый, совсем не похожий на молоко.

В отеле было семь бунгало, которые все здесь называли по-испански – каситас, и одна двухэтажная вилла с рестораном, украшенным пестрыми гватемальскими коврами, одеялами, деревянными масками и статуэтками.

Они обедали у окна с видом на море, когда внизу по песку неровно протащился все тот же мужчина. Девочка подозвала официанта и показала ему на пьяно качающийся силуэт.

Бармен закачал головой. Ох, если бы он не пил! Что за человек! Если бы только не пил!.. А теперь он всегда пьет, ничего не ест и, видимо, просто скоро растает. Так и сказал, – растает. И руки у него золотые, и дом свой он построил сам – все до последней ручки. Появился из далекой страны, влюбленный в женщину... Выбрал землю и на ней сам построил дом! Но в доме она не появилась. Пока он строил, нашла себе другого... Он запил и ни дня в доме не жил, а поселился в пристройке – рядом.

А девочка пыталась вспомнить фразу, что он крикнул ей вслед, но не могла.

Потом у них была экскурсия в джунгли, они прыгали на узком подвесном мосту и страшно визжали, плавали в пещере по подземной реке и всю дорогу обратно подружка клялась, что своими глазами видела там человеческий череп, но девочка, к сожалению, ничего такого не видела, а лишь думала об этом заросшем дядьке, и как он там сидит в кресле, провалившемся в песок.

Ночью ей снилось, что она тонет в пустыне и пытается за что-нибудь ухватиться, но руки лишь хватают в кулачки песок, а все вокруг с треском сыпется, скручиваясь в воронку.

На следующий день она опять пошла к его дому. Дом был действительно очень красивый. Он стоял на возвышении метрах в пятидесяти от воды. Широкая терраса обходила его кругом.

Девочка подумала о том, что хотела бы здесь жить.

Кресло стояло пустое, вдавленное в песок на прежнем месте. Девочка обошла его кругом, чуть покачала за ручку и попыталась выдернуть из песка.

И тут раздался рев. Страшный, дикий крик. Девочка отпустила стул и обернулась – на нее, размахивая мачете, бежал заросший мужик, он опять кричал, вернее, рычал фразу, которую она вчера забыла, глаза его, вылезавшие из орбит, вращались, по подбородку текли слюни. Он упал, зацепившись за корень, в метре от нее, с вытянутой вперед рукой, мачете едва не коснулся ее ноги. Он тяжело дышал, песок фонтанчиками взлетал от его открытого рта. У ног девочки почернела лужа.

* * *

Весь следующий день они провели на пляже. Рядом расположилась большая семья из Тель-Авива с собакой и детьми. Худая черноволосая женщина с маслиновыми глазами объяснила девочке, что много копры есть вредно, если она хочет следить за уровнем холестерина в крови. В копре он самый-самый вредный. Девочка отложила кокос в сторону. И тогда же глазастая предложила взять завтра на полдня надувную лодку, чтобы дети могли покататься.

Следующее утро слепило ярким солнцем и давило жарой. Какое-то время ждали на пляже. Потом загорелый дочерна парень притащил за веревку надутую узкую лодку. Она была похожа на каное. В ней могли усесться только четверо. О цене с ним договаривалась глазастая. Девочка только видела, что парень кивнул и пошел прицеплять веревку к маленькой моторной лодке.

Первыми согласились кататься девочка, ее подружка и две старшие сестры из Тель-Авива. Им на вид было лет по восемь. Такие же худенькие и черноглазые, как мать.

Долго усаживались. Наконец были готовы. Хрипло взвыл моторчик лодки, и каноэ запрыгало по волнам.

Девочка сидела впереди, и ей казалось, что она летит по океану совсем одна. Только чайки и, наверное, рыбы, если они посмотрят вверх, могут видеть ее удивительный полет.

Каноэ ударялось о волны, переваливаясь с боку на бок. Девочка держалась крепко, ей было не страшно, а очень смешно, и соленые брызги летели в хохочущий рот.

На повороте каноэ дернулось влево, развернулось на волне, потеряло скорость и, опустившись на воду, рвануло с удвоенной силой. Подружка, сидевшая за девочкой, громко завизжала, звук, не торопясь, долетел до скутера, парень повернулся в сторону девочек, чуть заметно кивнул и сбавил скорость. Каноэ затормозило и снова подпрыгнуло, девочка зажмурилась, всем телом сопротивляясь движению вперед, подружку мотнуло, и ее голова, расслабленно двигаясь вперед, наткнулась на затылок девочки. Удар получился откуда-то снизу. Под бугорок основания черепа. Перед глазами вспыхнуло белым, и девочке показалось, что она услышала екающий звук. Он шел изнутри головы. Она сразу ослабела.

Когда выходили из воды, у нее кружилась голова. Вечером поднялась температура. Все решили, что девочка перегрелась на солнце. Она чувствовала вялость и постоянно вспоминала этот странный головной всхлип.

Она умерла следующим утром, не дожив пяти минут до девяти, когда все стекаются на завтрак.

* * *

Высокая Миссис Ван де Вурде набирала уже третий бельгийский номер. У нее были красные глаза и чуть дрожали руки.

– Извините ради бога! Миссис Мемлинг? Извините, что я вас беспокою!.. Я не могу дозвониться до ваших соседей! А это очень важно!

Она закрыла глаза рукой.

– Мне нужно поговорить с Леей! Ну... Или вообще с сестрами! Что? Да можно и с Лотой! Пожалуйста! Извините ради бога!

Провела рукой по влажному подбородку.

– Что? Да, да... Я подожду! Извините!

Ожидая ответа, миссис Ван де Вурде стала ковырять заусенец на большом пальце. На ней была тонкая блузка, одетая наизнанку. Непричесанные волосы собраны в пучок. Она водила глазами по комнате, но ни на чем не останавливалась, иногда чуть прикусывала нижнюю губу. В холле гостиницы в окнах не было стекол, лишь в проемах висели целлофановые пакеты, наполненные водой, для отпугивания мух. В них искривлялась линия прибоя и ломались стволы пальм.

– Лота?.. Алло?.. Лота? Вы меня слышите?

Миссис Ван де Вурде опять прикусила губу. Сморщила нос, и он тут же покраснел.

– Алло?.. Лота?.. Это миссис Ван де Вурде!..

Она вдруг сильно задрала брови.

– Можно просто Лизи...

КЛАПАН

Вот уже недели две, как похолодало и зарядили бесконечные дожди. За окном мутью расплывался город.

– Сегодня прямо к сердцу подошла... – Бабуля, мелко передвигая негнущиеся ноги, вплыла в кухню.

– Да? – Я отвернулась наконец от унылого пейзажа и достала с полки коробку с лекарствами.

– Да. Вот прямо тут. Встала и будто задумалась – прямо у сердца встала! – печально поджала нижнюю губу.

Я накапала в рюмку с водой пятнадцать капель валокордина и протянула ей. Она зажмурилась, выпила и села на стул.

Появился Лунген – в халате и с маской для глаз, сдвинутой на лоб.

– Стоит... Прямо вот тут стоит! – Бабуля похлопала себя по груди и посмотрела жалостно.

– Сейчас уйдет! – Я сунула рюмку в посудомоечную машину.

– Уйдет, – согласилась она слабым голосом, не веря себе.

– Что стоит? – Лунген посмотрел на меня и на бабулю.

– Кто это? – Бабуля искренно заволновалась.

– Где?

– Кто это вошел?

– А, это?! – Я махнула в сторону Лунгена. – Это новый муж твоей дочери и моей матери – Лунген!

– Алеша?

– Нет, не Алеша. – Я говорила это с явным сожалением.

– А кто такой Алеша?! – Лунген взял кофемолку и насыпал туда зерен.

– Алеша – это мальчик такой.

– Какой такой мальчик?

– Ревнуете?

– Мне по статусу положено.

– Да бросьте, это из детства – причем никто уже не помнит, чьего – бабушкиного, маминого или моего...

– А что у бабули стоит тут? – Лунген тоже похлопал себя по груди.

– Долгая история.

– Готов.

– Что?

– Слушать, – сказал он и включил кофемолку.

Я закатила глаза и налила в чашку с ломтиком лимона кипятка. Лунген прекратил жужжать и опять уставился на меня.

– Челюсть, – просто сказала я.

– Что?

– Что слышали!

– Челюсть, – повторил он и посмотрел на бабулю с уважением.

– Она давно проглотила кусок челюсти... Ну, откололись четыре зуба, она их и проглотила! И уже много лет они по ней ходят... То есть она решила, что они не вышли, а гуляют по ней – вот она их путешествия и чувствует. Сегодня – это встало у самого сердца.

– Понятно. – Лунген залил кофе кипятком и почесал бок.

Я опять закатила глаза. Бабуля сидела и смотрела перед собой, но было понятно, что смотрит она глубоко внутрь.

Лунген дождался, пока на турке выросла коричневая горка пены, выключил огонь – и полез доставать чашки.

– Бабуля, вы кофе будете?

– Кто этот мужчина? Что ему нужно?

– Он предлагает тебе кофе!

– А он кто – доктор?

– Да, бабуля он доктор, психиатр!

– Тогда буду!

Лунген сел напротив бабули и разлил кофе – ей и себе.

– Вы не должны бояться, это в сердце не войдет, – сказал он громко.

– А вы откуда знаете?

– Потому что там клапан!

– Что?

– Клапан односторонний! Вы знаете, что это значит?

– Конечно, знаю!

– Всех выпускать – никого не впускать! Понятно?

– Понятно, конечно!

– Ну вот, так что это туда не войдет.

Бабуля вздохнула, помолчала, но потом заметно повеселела.

– А что ты мне за лекарство дала?

– Сердечное.

– Помогло.

– Хорошо.

– А вы думаете, правильно, что она дала мне сердечное? – Бабуля сдавала меня с легкостью – чужаку.

– Правильно! – Лунген яростно закивал. – Это усилило клапан, а значит, его функцию непропускания...

– Пойду я отдохну... До свидания, Алеша! – Бабуля пошла тяжело, будто прокладывала лыжню.

– Вас, я смотрю, ничего не удивляет, Лунген!

– Мои пациенты глотают вилки, ложки и даже крышки от консервных банок!

– Какой ужас!

– А я в детстве деду всю лысину марками заклеил, пока он спал...

– Правда?

– Конечно, правда – люди проявляются по-разному...

На запах кофе подтянулась мать. В трусах и майке.

– Тебе халат принести?

– Принеси, если не лень.

Я потащилась за халатом и за рукав вытянула его из кучи, сваленной на кресле у ее кровати.

У матери под глазами была размазана тушь.

– Скажи, а почему ты не смываешь тушь на ночь? Это же вредно! – Я протянула ей халат.

– Кто тебе сказал? Я видела в Интернете статью – большинство красавиц не смывали на ночь глаза... И оттого сохранили молодость!

– Потом – так она похожа на Бриджит Бардо! – встрял Лунген.

– А мне кажется, на болонку – знаете, такие белые, с ржавыми подтеками под глазами...

– Это она от зависти... – Лунген обнял мать.

Мать достала сигарету и затянулась, прикуривая.

– Лунген, расскажи ей про вчерашние экзамены – я всю ночь смеялась.

– Да брось ты!

– У Лунгена в институте учится один спортсмен, большой чемпион, кажется, по плаванию, здоровый такой...

– Ватерполист.

– Ватерполист, ну, тащат его, конечно, изо всех сил. Так вот, он пришел вчера экзамен сдавать, вытягивает билет, а там написано – женские половые органы. Он покраснел, надулся и молчит. А экзамен у него дама принимала с другого факультета... Так вот он краснел-краснел, а потом выдавил из себя: «Она покрыта волосами...» Преподаватель, тетка, как разорется: мол, что это за объяснение, давай все по порядку, а не как в детском саду. Вообще – сидит, орет, требует! А Лунген, уставший, рядом принимает экзамен у другого студента, – поворачивается к ней и говорит тихо так: «Поставьте ему, пожалуйста, трояк!» – А педагогиня орет: «Как три! Вы с ума сошли! Три?! Да за что три?» А он так ей тихо-тихо: «Поставьте-поставьте, а то он сейчас скажет, кто она!» – Мать засмеялась.

Я пожала плечами и пошла к себе.

Я никогда не понимала мать – особенно сейчас... Как можно выбрать такого пустого циника – Лунгена с его полным, вечно недовольным лицом, когда тебя умоляет о любви такой положительный и богатый господин Проторов! Он возглавляет кучу каких-то компаний – у него «Бентли», и я уже рассказала о нем своим подругам!

Вечером все смотрели «Основной инстинкт». Я сидела злая, сорвались мои планы: должна была идти на джаз, но мне позвонили, сказали, что перепутали число и концерт будет через неделю, – а я полдня укладывала волосы.

Как только в фильме герои-любовники разделись и повалились в постель, будто два раненых солдата, вошла бабуля – протащила тапки через гостиную, почти уперлась в телевизор, уставилась на экран, долго пыталась понять, что за пыхтящие куски тел движутся на экране, поняла, в сердцах махнула рукой и пошла в спальню. Остановилась на пороге:

– Дайте мне снотворное быстрее, пока я не заснула!

Лунген мерзко рассмеялся.

* * *

Мать улетела с концертом в Лондон. Я старалась меньше бывать дома – надеялась, что Лунген съедет к себе, но он жил у нас и каждое утро гремел кофемолкой.

Однажды я даже спросила его, почему он не ночует у себя, на что он нагло заявил, что отсюда ему гораздо ближе ездить до работы! Он был верен себе.

И тут произошло то, чего мы больше всего боялись. Утром, часов в десять, когда Лунген уже уехал в свой институт, я услышала, что что-то такое упало в коридоре. Видимо, бабуля наткнулась на что-то, и это что-то – упало... Было ужасно лень вставать, и я, перевернувшись на другой бок, еще сколько-то проспала. Потом сквозь сон я услышала слабый стон и какой-то писк. Потом еще и еще.

Бабуля лежала около двери в ванную и плакала. Я попыталась ее приподнять, но она начала так жалобно кричать, что я испугалась... Положила ей под голову свернутое полотенце и бросилась искать телефон.

Проторов сразу же поднял трубку и выслушал мои полусвязные всхлипывания.

– Думаешь, перелом?

– Точно что-то с ногой! А если шейка бедра? Ужас!

– Но ты уверена, что это перелом? Ты же не знаешь...

– Так нужно на рентген, чтобы знать!

– А может, это просто растяжение? Насколько ты уверена, что это действительно так серьезно?

– Я не знаю...

– Может, ничего страшного?

– Но...

– Может, просто ушиблась... Насколько, ты думаешь, это серьезно?

Тут запиликала вторая линия – и я, надеясь, что это мама, переключилась.

Но это был проклятый Лунген...

– Как там дела у моих девочек?

– Одна из твоих крошек упала и теперь рыдает как... И я не знаю, что делать! А скорые в этих пробках идут по сорок пять минут минимум!

– Дай ей обычное обезболивающее – я сейчас буду!

Он влетел в квартиру минут через десять. Завернул бабулю в одеяло и понес. От моей помощи отказался. В окно я видела, что он осторожно, как ребенка, укладывает ее на заднее сиденье залитой грязью машины.

Бабулю привезли обратно на больничной машине. В гипсе. Сделали укол – она уснула. Объяснили, что это, слава богу, не шейка бедра, а раздроблена коленная чашечка, что сейчас ей нужен покой и при правильном уходе с ней все будет хорошо.

Я даже не спросила про Лунгена – я поняла, что он поехал оттуда в свой институт.

А вечером позвонила мать и плача рассказала, что Лунген умер сегодня в той больнице, куда возил бабулю. Он недавно перенес операцию на сердце, что-то там у него было с клапаном, и ему нельзя было поднимать тяжелое, а в больнице он таскал бабулю с первого этажа на четвертый и по кабинетам, так как инвалидные кресла – страшный дефицит и на всех не хватает. Перед смертью он шутил и передавал привет девчонкам.

Мать прилетела на следующий день... Весь день молчала и только к вечеру рассказала, как Лунген хотел переехать в ее отсутствие к себе – но она уговорила его остаться, чтобы приглядывать за нами. Так как мы – смысл всей ее жизни...

А потом мы втроем сидели на кухне и слушали его кофемолку. То есть сидели мы с мамой, а бабуля лежала рядом на оттоманке, которую перетащили из маминой спальни.

У матери, как всегда, под глазами была тушь... И когда она говорила, кривились вниз губы.

– Я его спросила однажды: «Лунген, а почему ты все умеешь?» А он: «Потому что у меня викинги в роду. А потом, я два года в общаге жил. Вот и... Например, знаешь, как многому меня научили наши яростные монголы? Они мыли голову стиральным порошком, страшно пили и со всеми дрались... И еще помню горделивого, высокого и тонкого принца из какого-то маленького африканского королевства, который тоже на первых порах со всеми не ладил, но потом запил, и все утряслось...»

Она замолчала, встала и пошла к себе, проходя мимо зеркала, закричала громко:

– Господи, на кого я похожа?!

– На Бриджит Бардо... – сказала я. И не соврала...

ПРАГА

Меня разбудил звук. Над головой был неисправный динамик, он-то и просипел неразборчивой фразой. Страшно, когда в самолете хоть что-то не работает. В голову приходят ненужные мысли. Шторку иллюминатора сперва закрыл, а потом подпер спящей головой бритый господин. Праги не было видно.

Она появилась, только когда я отъехала от аэропорта. А понравилась, когда вышла из такси на Староместской площади. Было не холодно, а как-то промозгло. Гостиница называлась «У Принца». Регистратура помещалась на втором этаже, и проходить туда нужно было через ресторан на первом. Там пахло квашеной капустой, жареным мясом и сигарами.

Можно было уже о чем-то догадаться, когда портье вздрогнул, услышав мое имя, посмотрел испуганно и горько заторопился, выдавая ключи.

Номер угловой, на третьем этаже, и, несмотря на два окна, очень мрачный. Наверное, из-за темных портьер и обивки кресел. Кровать стояла в центре, свирепо расставив лапы. На стене справа – картина в золоченой раме, изображавшая Староместскую Ратушу с ее астрономическими часами. На другой вокруг овального зеркала симметрично – два акварельных рисунка цветов, сделанные на манер иллюстраций к Ботанической энциклопедии. Над изголовьем кровати – две грустные латунные лампы. Резной комод в прихожей, в нем маленький сейф, одежная щетка, утюг со складной ручкой и пакеты для грязного белья с бланками для прачек.

Одно окно номера выходило в торец здания, из него был виден кусок той самой Ратуши, а другое – во двор-колодец.

Я с трудом подняла чемодан на шаткую подставку, открыла его и только собралась разобрать вещи, как в номер громко постучали и тут же заклацали тяжелой ручкой.

* * *

От неожиданности я испугалась, но потом все-таки пошла и открыла запертую на ключ дверь.

В проеме стоял человек, который почему-то сразу показался мне татарином. Небольшие глаза, блестящие высокие щечки. В руках он держал черную кожаную папку.

– Вот и славно, – сказал человек и шагнул в комнату.

– А вы, собственно, кто?

Человек не ответил, просто обошел меня и стал внимательным образом все расссматривать.

– И часы наши известные прямо в окно можно наблюдать... – Он поправил занавеску и подошел к чемодану. – А вот чемодан придется осмотреть.

– Что?

– На предмет безопасности и согласно постановлению о несанкционированном возникновении...

– Не понимаю. Кто вы?

– Я понятно кто – скромный государственный служащий при исполнении. – Он передал мне маленькую книжечку с фотографией в углу, на которой действительно был он, только моложе. – А вот вашу личность нам придется еще разгадать. Больно уж все запуталось.

– Слушайте... Объясните, что происходит, почему вы здесь. Я ничего не понимаю.

– А это не важно, что вы не понимаете, так как на этот момент важно, чтобы мы понимали, что происходит... И чем быстрее это понимание произойдет, тем быстрее, так сказать, вы относительно освободитесь, так как, будучи взрослым человеком, вы, конечно, понимаете, что абсолютная свобода невозможна, да и не нужна, в сущности, никому.

Человек двумя пальцами уронил документ в оттопыренный карман пиджака и сел на стул.

– Вы тоже можете присесть, – разрешил он.

– Нет, спасибо... Слушайте, вы уже распоряжаетесь в моем собственном номере.

– А кто вам сказал, что это ваш номер?

– Что?

– Шучу... Я просто думаю, что нам лучше не устраивать... Муки из слона...

– Мухи из слона... И говорят – делать... И если вы не объяснитесь... Я вынуждена буду вызывать полицию...

– Конечно, конечно, я и сам сначала хотел разговаривать с вами в участке, но потом подошел к этому делу по-человечески и решил без шумихи. А то ведь, знаете... Солдафоны, руки заломили, по лестнице... И опять же через ресторан... А здесь просто на вопросы ответите, и все...

Он пригладил прядь на макушке и посмотрел нежно:

– Правда, ведь так оно лучше...

– Скажите, что вам от меня нужно?

– Вы располагаете некоторой информацией, которая нас интересует. Вот и все.

– А право на осмотр?

– Так я же при вас... Поймите, ведь не хочется поднимать шумихи. Раз-раз, и я ушел.

– Вы уверены, что ничего не путаете?

– Ну что вы! – Он склонил голову набок и протянул мне папку.

В папке было листов шесть, не больше, первую страницу открывала моя чуть смазанная фотография, остальное все на чешском, из чего узнаваемым было только мое полное имя. Я перелистывала листы бессмысленного текста, человек же перебирал вещи в чемодане. Наконец я закрыла папку и села на кровать.

– У вас в чемодане есть замочек? – ласково спросил он.

Я кивнула.

– Тогда застегните ваш чемодан, и я запечатаю его, чтобы вы не сомневались... И в случае возвращения все вернется к вам в полной сохранности. Не волнуйтесь. Это просто формальность, которой, увы, нам не избежать. Не думаю, что это будет продолжительной процедурой.

– Что значит – «в случае возвращения»?

– Не цепляйтесь к словам. Нынче все, кто хоть мало-мальски образован, просеивают все, что ни услышат, сквозь сито, найдут там соринку и ну кричать об этом. Будто несостоятельность чью-то хотят доказать... Что, например, в вашем случае совсем нецелесообразно, так как мы здесь для того, чтобы вы нам кое-что разъяснили, а не наоборот.

Человек достал из кармана веревочную катушку и металлическую таблетку с прорезью, кусок веревки перекинул через чемоданную ручку, вставил концы в прорезь таблетки и зажал ее маленькими аккуратненькими плоскогубцами. Получилось подобие печати. Одернул пиджак и резко выбросил вперед руку, приглашая идти. Взял с вешалки мое пальто, открыл дверь и вышел, чуть подталкивая меня перед собой.

Я поплелась к лифту.

Прозрачная кабина остановилась перед нами, в ней стоял высокий блондин, который спускался, видимо, из бара на крыше. Я встала между ними, Татарин нажал на кнопку, на которой было выдавлено «-2». Мы медленно проплыли сначала мимо клетки, в которой кричали два зеленых попугая, а затем мимо столика, ножками которому служили женские ноги в туфлях.

Блондин посмотрел на меня с интересом. Я отвернулась. Он вышел на первом, а мы поехали дальше вниз.

– Я не предполагала здесь подвалов, – сказала я, когда мы с Татарином попали в темное сводчатое помещение, заваленное всяким барахлом – старыми плетеными креслами, пронумерованными ящиками, металлическими контейнерами, рамами, с которых местами облетела гипсовая лепнина.

Здесь он ловко обошел меня и зашагал влево по узкому коридору. Мне ничего не оставалось, как пойти за ним.

– А куда мы идем?.. Извините.

– Не волнуйтесь. Мы идем к пониманию. – Он засмеялся. – Мы идем туда, где вас смогут принять.

Шли довольно долго, несколько раз поворачивали. Иногда спускались на несколько ступеней вниз. Воздух становился более влажным. Сильно запахло парником. Каменные плиты под ногами стали скользкими, и я еле успевала за ведущим. Стало холоднее, и Татарин с улыбочкой подал мне пальто.

– Почему здесь так холодно?

– Просто мы только что пересекли Широкую и скоро дойдем до Бржеговой улицы...

– И что?

– А сейчас над нами кладбище.

– Кладбище?

– Да, старое Еврейское кладбище. Еще немного, и мы дойдем.

Я невольно посмотрела наверх. Там был все тот же каменный низкий свод.

– Что вы хотите там увидеть?

Я вздрогнула и пожала плечами.

Узкий коридор стал чуть шире и светлее. Наконец начали появляться двери, а не только ответвления коридоров. Из одной даже высунулась женщина, но тут же с шумом ее захлопнула.

Татарин остановился, достал из кармана ключи, открыл одну из них под номером 24 и пригласил меня внутрь. Комната была квадратная и пустая. Мебелью в ней служил выступ, идущий по периметру – высотой и глубиной сантиметров шестьдесят. Верхние открывающиеся крышки служили сидениями, внутри которых можно хранить всякую всячину. На стенах, тоже по периметру, шли деревянные вешалки. Видимо, для верхней одежды.

В комнате было так же холодно, поэтому я не стала снимать пальто, села на выступ, засунув под себя ладони. Татарин вышел, но тут же вернулся с господином средних лет в очках с толстыми стеклами. Тот сел недалеко от меня, а Татарин вытащил из одного из ящиков маленький складной столик, поставил перед господином в очках и открыл на нем черную папку.

Очкарик откашлялся.

– Мы хотим знать то, что знаете вы.

– Все?

– Все.

– Боюсь, тогда мы здесь просидим долго. Я третий год раз в неделю хожу к психоаналитику, а самого главного еще так и не сказала.

– Не ерничайте, вы отлично понимаете, о чем я спрашиваю!

– О чем?

– Об Игре.

– О чем?

– Об ИГРЕ.

– Игре?

– Только не валяйте дурака... Расскажите все, что вы знаете об Игре.

– Какой Игре?

– Ну что вы, ей-богу, повторяете одно и тоже. Вы же отлично все понимаете.

– Ничего я не понимаю... Вы меня с кем-то путаете...

– Нет, ничего мы не путаем... Мы вообще никогда ничего не путаем... Даже в случае, если нас очень хотят запутать.

– Я просто объясняю, что совсем не понимаю, о чем вы. Я только что прилетела в вашу страну, тут же меня привели сюда, где вы задаете туманные вопросы, на которые невозможно ответить... А когда я пытаюсь вас понять, вы говорите, что я вас запутываю.

– Я говорю с вами предельно ясно. Расскажите нам все, что вы знаете об Игре.

– Объясните, какая игра вас интересует?!

– Та самая...

– Та самая... Которая...

– Прекратите! – Очкарик покраснел, а Татарин посмотрел на меня с укором.

– Я действительно хочу вам помочь...

– Тогда говорите.

– Объясните, о какой игре идет речь, и я вам все расскажу. Я очень устала после перелета. Хочется в душ и спать. В последний раз я играла в шарады, будучи абсолютно пьяной, на собственном дне рождения лет пять назад, а до этого видимо, лет эдак в десять, в морской бой.

– Хорошо... Если вам угодно упрямиться... Речь идет об Игре, которая не так давно появилась, но уже завладела умами многих.

– И?

– Что «и»? Нам давно известно, что вы играете в эту Игру.

– Я?

– Прекратите. Мало того, что вы в нее играете, вы еще часто выигрываете. А в ряде стран, правительства которых заботятся о своих гражданах, запретили у себя эту Игру. Но некоторые отдельные индивидуумы играют в нее... Так вот, нам доподлинно известно, что вы тоже в нее играете.

– Я?

– Да, вы. А в нашей стране, как и во всей объединенной Европе, Игра запрещена. Так вот, мы пригласили вас сюда...

– Пригласили?

– Могли бы, между прочим, быть куда грубее... Короче, если хотите вернуться, расскажите! Все!

Я промолчала, потому что не знала, о чем говорить. Очкарик встал:

– Я оставлю вас на минуту.

– А вы тут подумайте, – добавил Татарин и тоже встал.

Вышли, один за другим, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В комнате было очень тихо. Только стучали часы. Я легла, подложив под голову ладони. Вспомнилась нянька писателя Толстого... Как лежала она одна-одинешенька, только ходики стучали. И все домогались: кто ты – что ты? Кто ты – что ты? Кто ты – что ты?

Я не знаю, сколько проспала. Меня разбудил Очкарик, тряся за плечо. Страшно болела голова.

Очкарик присел к столику и опять начал перекладывать листы из папки.

– Ну, так о чем мы?

Я промолчала.

– А... Что вы даже выигрываете... – Он пристально посмотрел мне в глаза. – Хотя, говорят, в эту игру нельзя выиграть... Но можно выигрывать...

Вошел Татарин с подносом. Поставил на стол тарелку с трубочками из теста, посыпанными орехами, чашку кофе и стакан с водой. Очкарик продолжал:

– Вы усложняете свое положение...

Мне вдруг стало все равно. Я отпила горячий кофе.

– Как вы понимаете, избавиться навсегда от Игры можно только при условии ее неупоминания...

– Что?

– Нельзя никому о ней рассказывать! Вот что!

– Что же вы сами нарушаете порядок? Рассказываете мне о ней!

– Ой, не нужно, не делайте только вид, что вы и без нас не в курсе... Ведь проигрывает тот, кто о ней думает? Правда? А для того, чтобы выигрывать, нужно просто о ней не думать... А как же можно о ней не думать, когда ты уже задался целью? Когда ты уже играешь? То есть чем дальше, тем ты более всего проигрываешь... Хотя стараешься этого не делать, и ровно тогда попадаешься на крючок... Не многим удается... Скажем так... Управлять своим подсознанием...

Я зевнула, но не потому, что мне было неинтересно, а потому, что уже вторые сутки толком не спала.

– Извините, я очень устала. И, честно говоря, так и не знаю, чего вы от меня хотите. Я ничего не знаю ни про какую Игру. Тем более не могу ни выигрывать в нее, ни проигрывать... Рассказать о ней я тоже не могу, так как не знаю, что...

– Опять сначала... Как вы не понимаете, что все это мы делаем для государственной безопасности... Затем, чтобы наши граждане не замутнили собственное сознание подобной глупостью... Мы должны не допускать распространения этой заразы здесь, на территории Свободной Европы. – Тут Татарин закашлялся, а Очкарик замолчал.

– Но теперь действительно можно сказать, что что-то я уже знаю...

– Прекратить! – заорал Очкарик и сморщился. Потом ударил себя в грудь, начал хватать губами воздух, захрипел пузырящимся ртом и упал вперед, ломая столик.

Татарин закричал на чешском, подхватил упавшего подмышки и выволок за дверь. Там забегали люди, через некоторое время проскрипела колесами каталка. Все стихло.

Я какое-то время сидела и ждала, что же будет дальше. Потом наконец сообразила, что самое время уйти, встала, открыла дверь и бросилась бежать. Конечно, обратной дороги я не нашла, но через несколько часов мне попалась железная лестница, ведущая наверх, я вскарабкалась по ней, ломая ногти, сдвинула в сторону тяжелую крышку люка и вылезла у самого Карлова моста. Было раннее утро. Мост растворялся в белом. Не было никакого другого берега Влтавы...

Через десять минут я была в гостинице. Дверь в номер мне открыл портье. Там стоял мой запечатанный чемодан. Я падала с ног от усталости. Горячей водой вымыла лицо. Очень хотелось принять душ, но оставаться здесь не имело смысла.

И тут опять постучали. Я не открыла. За дверью сказали, что такси в аэропорт ждет меня. Я выключила воду и поняла, что сейчас действительно лучше уехать. Надела пальто, взяла чемодан и вышла.

На Староместной площади шел снег. Дому «У минуты» очень шла белая крыша. Серые фигуры на грифельном фоне будто склонились от ее тяжести. Забили часы на Ратуши, толпа захлопала в ладоши, кто-то засвистел... Я села в машину и тут же заснула. Потом сдавала багаж, предъявляла кому-то документы, потом опять спала.

Дома оказалась утром на следующий день. Сын уже встал. Он включил чайник.

Мы сели на диван перед камином...

– Я скучал.

– Я тоже. Сильно.

– Я больше...

Замолчали.

– Я проиграл...

Я молча повернулась к нему и кивнула.

Из своей комнаты вышла мама.

– Мамуль, как хорошо, что я дома. И как хорошо, что мы перевезли сюда этот диван.

Сын прыснул.

– Я тоже рада, что ты здесь. А с диваном... – Мама засмеялась. – Его как-то долго везли... И когда, наконец, позвонили, грузчиков здесь уже не было... Так вот, диван поставили на улице, а я пошла кричать грузчикам, которые курили за домом. Они поднялись буквально через три-четыре минуты и сказали, что никакого дивана внизу нет. И что они уже и так долго ждали. Слышишь? Они, наверное, решили, что я сумашайка. Что мне от одиночества хочется любого мужского присутствия. И что про диван я выдумала. .. Слышишь? Я уже и сама на секунду задумалась, а был ли мальчик... У меня бывают провалы, конечно, но про диван я помню точно, и главное: прошло минут пять, не больше. Я спустилась вниз, вот как сейчас, в халате, слышишь? И стала спрашивать... Народу, главное, полно вокруг – и гуляют, и сидят. Я спрашиваю, вы диван тут не видели? Видели, говорят. Вот здесь стоял. А куда делся, спрашиваю? Унесли его. Кто унес? Трое мужчин и одна женщина, говорят. А куда понесли, не видели? Не заметили, случайно, спрашиваю. Заметили, говорят, вон туда, и показывают туда, где дорога к остановке. Ну я, естественно, туда, там опять люди и никакого дивана... Ну, я опять к людям. Не проносили ли здесь диван? Проносили, говорят. Вон туда повернули. Ну я туда, где двор с липами. Женщина, говорят, одна и мужиков трое... Там улицу подметают два каких-то с темными лицами, я опять: не проносили ли здесь диван, белой такой обивки? Да, кивают, проносили. И добавляют, что вот в ту парадную внесли. В парадной, между прочим, совсем узкой, как они там только прокорячились, на третьем этаже дверь хлопнула, ну я, как ты понимаешь, туда. В звонок звоню, а он не работает, дверь дернула, она открыта, ну вошла... Раз открыта, что мне было делать? Слышишь? А там комната такая большая, окна такие, как я люблю... Почти в пол. Так вот, в комнате телевизор работает, и фильм о любви, а напротив наш диван себе преспокойненько стоит и эти четверо, то есть трое мужиков и женщина эта, на нем так себе преспокойненько сидят и фильм этот смотрят. Ты представляешь? Просто как будто годы прошли...

Она начинает хохотать.

– А как ты решила, что фильм был о любви?

– Там окно было, в фильме, и занавески раздувались...

– И что?

– Так понятно, что о любви... Но скучный.

– А что они сказали?..

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего. А как ты съездила?

– Ничего.

Мы уже хохотали вместе.

– Но более всего меня наш диван поразил... Такое предательство! Стоял там, как будто чужой...

Зазвонил телефон. Мама пошла искать трубку.

Сын повернулся ко мне:

– Я опять проиграл. – Он внимательно смотрел на меня. – Но почему я всегда проигрываю, а ты нет? А, мам?

Я улыбнулась.

ВЕНЕЦИЯ

Letum поп omnia finit

Не стоило его трогать...

Второго апреля две тысячи восьмого годая вышла из отеля «Бауэр». Повернула налево, по фондаменте Л'Осмарин, через мост и зазывающих гондольеров. Загляделась в витрину галереи «Опера» на живописные работы, где лежали манерные женщины в белье. Проскочила мимо магазина перчаток, у ла Кополэ вышла на узкую калле де ла Остреге, вдоль сувенирных лавок, через одноименный мост, небольшую площадь; там, в церкви, только что закончилась утренняя месса – тянулся жидкий ручеек людей.

Оттуда – прямо, на калле Заджури, мимо магазина сумок и зонтов, мимо очереди детей за итальянским желато. Пробежала через выставку «Антонио Вивальди и его время», опять направо, в узкий проход, вышла к Венецианскому институту искусств и Консерватории.

Перевела дух, огляделась. В сквере, на лавочке, жмурились на солнце две старушки и собака с белыми ресницами.

И вот здесь, на подоконнике окна жилого дома, лежало это письмо. Открытое. Конверт с оторванным краем и рядом два листа, исписанных мелким почерком. Я остановилась. Никого вокруг. Забытое или брошенное письмо. Взяла его в руки. Конечно, на итальянском. Адрес отправителя в Венеции.

Вообще я не беру чужого, но это письмо просто просилось в руки, как если бы я проходила мимо трупа молодой женщины, у которой задралась юбка. Я бы обязательно ее поправила.

Аккуратно сложила листы и сунула их в конверт. Еще раз осмотрелась. Никого. Вернулась к старушкам, но они уже ушли и собачку свою увели. В центре площади человек в грязной униформе убирал мостки после «высокой воды», фотографировала все группа японских туристов, и сенегалец разложил на белой простыне фальшивые сумки. Я подошла к человеку в униформе и протянула ему конверт, пальцем указывая на обратный адрес. Он долго читал, а потом вытаращил на меня свои глаза. Будто я показала ему нечто невероятное. Стоял и смотрел. Тогда я достала карту и, тыча в нее, по-английски попросила показать это место. Человек закрыл руками лицо. Пальцы у него дрожали. Я начала извиняться, совершенно сбитая с толку, мне даже показалось, что это его письмо, но когда он наконец оторвал ладони от совершенно мокрого лица и увидел, что я протягиваю ему конверт с извинениями, отшатнулся и побежал по площади, раскинув руки.

Тогда я села на скамейку и попыталась разобраться во всем сама. Солнце пахло керосином. Карта горела у меня в руках. Болели глаза. Понять что-либо было невозможно, я просто встала и пошла, чтобы найти кого-нибудь, кто сможет мне помочь.

В небольшой закусочной, где за стойкой торговали толстая женщина и, видимо, ее сын, я сделала еще одну попытку. Они посмотрели на меня как на сумасшедшую, отвернулись и начали громко ругаться мжду собой. Она махала на него пальцами в перетяжках, он отступал и выпячивал нижнюю губу.

На калле Вензато рыжий кот, задрав хвост, закрученный баранкой, как у собаки, медленно перебежал улицу передо мной. Если бы он был черным, я бы, наверное, дальше не пошла.

Минут через пятнадцать я заблудилась и уперлась в воду канала...

Румяный гондольер протирал тряпкой лакированный нос своей роскошной лодки. Она была вся в черных и красных помпонах, морские коньки, закусив длинные кисти, светились начищенной позолотой, а алое дно и небольшой ковер под ногами были тщательно промыты.

Мне сейчас как раз нужен был такой хорошо организованный человек.

Я подошла к нему и поздоровалась. Он весело ответил по-английски. Я спросила, возможно ли отвезти пассажира по адресу. Он сказал, что да, если этот адрес в его районе и если пассажир заплатит и за его возвращение сюда, так как такса включает в себя полный круг, и обычно они доставляют пассажиров туда, где их подобрали.

Я поняла, что сейчас лучше не капризничать. Подала ему руку, сошла на гондолу и протянула деньги и конверт. Парень улыбался ровно до того момента, пока не прочитал адрес.

После чего сунул мне деньги обратно и выставил из лодки.

Теперь мне было просто необходимо найти это место.

Еще минут через десять я вышла к Гранд-каналу. Бутылочно-молочная вода, алые столбы, полосатые джемперы гондольеров, полированное дерево такси, витые полосы причалов, весеннее солнце – все это делало Венецию похожей на сильно накрашенную стареющую красавицу.

Удары лодок о воду звучали, как легкие ревнивые пощечины. Я вдохнула поглубже и перешла через мост.

Там я окончательно запуталась, зашла в тупик, свернула в узкий проход и уткнулась в ворота.

Они были без вывески – ни звонка, ни ручки. Постучала, подождала и просто толкнула. Попала в темное заброшенное помещение, из которого вела ажурная арка на канал, к заросшим мхом каменным ступеням, уходящим в воду. По потолку шарили водяные блики, шлепала о воду привязанная лодка. В углу были свалены мешки с цементом и вывороченная из мостовой брусчатка. Пахло известью. Привыкая к темноте, я увидела лестницу и двустворчатую высокую дверь.

За дверью был магазин. Всюду висели ажурные скатерти, салфетки, накидки, ночные рубашки, чепчики. Дальше – мужские жилеты из тонкого шелка с вышивкой в стиле Гольдони, тончайшей работы веера, роброны, корсеты и платья. Цветные шелковые чулки и вышитые гладью митенки. Коробки для париков и мушечницы. Табакерки и редчайшие канты из шитого иглой венецианского гипюра. Бисерные ридикюли, камеи, римские мозаики, предметы мебели, картины и лампы с барочными плафонами.

В магазине не было никого – ни посетителей, ни продавцов. Идти приходилось, наклоняясь, сверху что-то висело, следующая дверь вела в комнату непонятного предназначения. В ней совсем не было окон, тускло освещал все огонь в камине, на котором пылился букет искусственных цветов. Рядом, положив морду на вытянутые вперед лапы, спала старая овчарка. Вокруг камина симметрично располагались две двери, я открыла ближайшую и попала в анфиладу комнат, небольших, со столами, стоящими в центре каждой. Стены, отделанные деревянными панелями, на них натюрморты в позолоченных рамах. На натюрмортах фрукты, бокалы, бутылки с вином, брошенные лихо кролики со связанными лапами, неощипанные куропатки, фазаны, тарелки с виноградом, надрезанные лимоны и букеты цветов. Наконец-то появились люди – старушки в длинных фартуках на чесучовых темных юбках и крахмальных чепцах. Они разносили по столам посуду, приборы и специи.

Моего присутствия никто и не заметил. Все продолжали бегать. Я обратилась к одной из них, но она приставила палец к тонким губам и зашипела, показывая мне на один из столов. Я села, а она удовлетворенно покачала головой. Просидев так минут пятнадцать, рассматривая картины на стенах, я скромно подняла руку. За что на меня опять зашипели. А потом принесли большую тарелку и поставили передо мной. На тарелке были сладости. Что-то похожее на грильяж с орехами, кусочек макового пирога, тирамису в чашке и коричневая панна котта, которая с трудом резалась ложкой. Я молча кивнула старушкам в благодарность, они же на это не отреагировали. Никаких посетителей нигде, хотя было уже позже шести. Потом среди старушек мелькнул молодой человек в белой рубашке. Подволакивая ногу, в вытянутых руках он нес огромную супницу. Проходя мимо меня, остановился, но когда я начала говорить, раздраженно зажмурился и крышка на его супнице громко зазвенела. Тогда я замолчала. Достала из сумки письмо и просто ткнула в адрес.

Он быстро его прочитал и метнулся в сторону кухни. Все зашаркали за ним, а потом все затихло. Я убрала письмо в сумку, доела панна котту. Из кухни вышла та старушка, что посадила меня сюда. Она сухой рукой сложила в пакет все, что я не доела, и показала мне на дверь. Затолкала пакет в открытую сумку и неловко стала дергать за свитер, подталкивая к выходу. И все это молча, упрямо сжав в нитку рот. На протянутые деньги совсем разозлилась. Другие тоже вышли и смотрели с укором на меня. Я закрыла сумку, поправила свитер и опять показала злополучный адрес. Тогда все загалдели и, больно щипаясь, начали тянуть меня из-за стола. Я сопротивлялась, уворачивалась от цепких пальцев. Не вставала.

Тогда молодой человек вышел с малюсенькой чашкой.

Я пила кофе, а они молча смотрели на меня.

Когда я наконец встала и сделала шаг в ту сторону, куда они меня толкали, все поплыло зигзагами, стало темно, и я упала, больно стукнувшись об пол.

* * *

Я перед зеркалом, мне восемь лет. На мне алое платье с поясом, волосы уложены в блестящие локоны.

Родители торопят меня, и уже скоро мы идем по улице вдоль высоченного забора из тесаного камня.

Вот ажурные решетки – забор какого-то административного здания, потом они заканчиваются, и мы выходим на площадь. Она переполнена людьми, а прямо передо мной в розовых лучах утреннего солнца стоит мальчик. Он с удивлением смотрит на меня.

От неожиданности я ему киваю. Он вздрагивает всем телом, опускает глаза, потом опять поднимает их с улыбкой, и слезы льются по его щекам.

Странный мальчик. В его глазах безумие, но в улыбке обожание и кротость. Из глаз его так бурно текут слезы. Как дождь в яркое солнце. Он рыдает и улыбается одновременно, в каком-то удивительном затмении.

Плача и стыдясь самого себя, он не уходит. Кто-то рядом хихикает.

– Если бы кто-нибудь знал мое состояние, я не думаю, чтобы он насмехался надо мной, но сострадание ко мне возникло бы в его сердце... – говорит он тоже очень странно, чуть растягивая слова.

Мне страшно, что сейчас он потеряет сознание, и, чтобы не молчать, я спрашиваю, сколько ему лет.

– Я уже нахожусь в той части жизни, за пределами которой нельзя идти дальше с надеждою возвратиться.

За спиной опять смеются, а он весь сжимается, и по лицу его понятно, что он испытывает сильную муку и нестерпимую боль. Тогда я улыбаюсь, чтобы приободрить его.

Он закрывает глаза, как в умопомрачении.

Мне страшно и удивительно одновременно.

– Ты слышишь песню ангелов в небесах?

Я смотрю на небо, а он продолжает плакать, исполненный величайшей радости и горести одновременно. Мне кажется, что я действительно вижу множество ангелов, которые возвращаются на небо. И я различаю слова их песни.

Передо мной сердце, в котором заключается великая любовь и столь же обманчивая фантазия.

* * *

Второй раз в жизни я вижу его через восемь лет. У него неспокойное лицо, будто он постоянно предается воспоминаниям о прошлом. Он погружен в мысли столь скорбные, что лицо его кажется измученным и искаженным. Склонившись над дощечкой, он сидит и рисует. У него явно выходит фигура ангела.

Понимая его мучительное состояние, хочу окликнуть его по имени, но не решаюсь.

Он поднимает глаза, будто услышал, и, посмотрев наверх, видит меня.

– Что ты делаешь?

– Я рисую твой портрет.

– Для чего?

– Вложить в письмо.

– Письмо?

– Да, я давно пишу тебе письма...

– Я ничего не получала.

– Это не страшно, ты их будешь получать вечность. Из жизни в жизнь.

– Ты говоришь загадками.

– Я люблю тебя.

Мне хочется ответить, но я замужем, и такие разговоры для меня более чем непозволительны.

Потом я умерла.

Я вижу себя лежащей на шелковых вышитых тканях с красивым, слегка осунувшимся лицом. Объемные веки, высокие скулы, чуть светящаяся голубым кожа.

Тоненькими голосами поют пергаментные старушки с лицами из мятой бумаги, в черных платьях и белых головных уборах, склонив головы к костлявым кулачкам. Я узнаю их, но лица их скорбно спокойны. Одна смотрит на меня с сочувствием.

Плачет муж. Поглядывает на публику.

А далеко у себя в комнате умирает он. Любовь имеет для него таинственный смысл, наполняет им каждый момент существования, и сейчас все для него исчезло. И его тоже больше нет.

Родители назвали его Дуранте, но он подписывался просто – Данте.

* * *

Жарко. Громко поют птицы. Я открыла глаза. Солнце. Высокая стена цвета терракоты. Купол храма. Синее небо. Потом кто-то заслонил собой яркий свет.

– Где я?

– Нигде.

– Что?

– На Сан-Микеле.

– Что это?

– Остров мертвых.

– Как я сюда попала?

– Большинство людей сделали этот выбор сознательно. Умереть и остаться на вечном покое именно здесь...

– А что это за лейки?

– Поливать цветы на могилах.

– Почему их так много?

– Здесь много жителей!

– А вы кто?

– Я здесь работаю.

– Вы не видели, как я здесь оказалась?

– Вас привезли.

– Давно?

– С полчаса.

– Кто?

– Они сказали, что вы искали это место.

– Я потерялась.

– Не мудрено...

– Все карты города неверны.

– Они для всех разные.

– Почему?

– Они потомки карт Мауро.

– Мауро?

– Да, фра Мауро, космографа, того, что составил изумительный Атлас мира, который хранится сейчас в библиотеке Марчиана и считается величайшим картографическим памятником позднего Средневековья.

– Космограф Мауро?

– Космограф, похитивший сны Люцифера.

– Что?

– Здесь, на острове, у него была целая картографическая мастерская и несколько помощников. Из этой-то мастерской и выходили изумительные атласы, среди которых – карта мира, составленная по прямому поручению короля португальского Альфонсо V, и другая великолепная карта, хранящаяся сейчас в Апостольской библиотеке Ватикана... И все вроде бы понятно, кроме одного... Каким образом церковный служитель, никогда не покидавший монастыря, мог рисовать эти карты? Это до сих пор покрыто тайной. Поговаривают, что он делал это, опираясь на сны...

– На сны?

– Да. Только не свои собственные, а сны дьявола. Всем известно, что дьявольские создания часто ускользают из-под контроля своего создателя. Точно так же и его сны – в Средневековье они бушевали в небесах, пугая смертных. А Мауро нашел способ укрощать их и узнавать с их помощью пределы мира, неизвестные прочим. Краски, детали и точность его карт, поражающие до сих пор, суть не что иное, как вихрь образов тогдашнего мира, освобожденных во сне Люцифера. А монах-космограф был наделен необыкновенным даром – читать очертания и оттенки на облаках во время предшествующих буре порывов ветра... Но это не важно, вы все равно нашли.

– Так где я?

– Вы в четырех километрах от твердой земли и в двух от открытого моря.

– Что вам еще рассказали те, кто меня привез?

– Не помню, что-то об «индуцированном безумии».

– Что?

– И еще про «град обреченный».

– Почему?

– Венеция – роковой город. Поездка Данте Алигьери в Венецию в тысяча триста двадцать первом году окончилась для него смертью. Только ли для него?

– А где письмо?

– Вы же вернули его владельцу.

– Что?

– Вы русская?

– Да.

– Могила Бродского – в Recinto Evangelico.

– Почему вы сказали про Бродского?

– Все русские идут на его могилу.

– Да...

– И кладут камешки, как принято у вас.

– Это не у нас, но да неважно.

– Вы до сих пор не знаете, почему вы здесь?

– Я что, умерла?

– Нет... Извините...

– Что?

– Еще нет...

СЧАСТЬЕ МАТИЛЬДЫ

«Starbucks» – кафе на первом этаже магазина «Selfridges». Большое пространство, справа мягкие кресла и низкие столы с видом на зал магазина, слева глухой аппендикс с простыми стульями загибается буквой «г».

В кресле сидит странное существо – постаревшая девочка, она когда-то давно ходила в соломенной шляпке с шелковыми лентами, в клетчатой юбке чуть ниже колен и шерстяных гольфах... Но сейчас ей явно к семидесяти.

Она роется в серой сумке из страусиной кожи с равномерными пупырышками по поверхности. Круглая сумка больше похожа на шляпную коробку.

На девочке-старушке зеленое драповое пальто, сшитое как мужское... Поверх наброшено лимонного цвета потертое боа. В разрезе пальто мелькает что-то красное. На ногах резиновые сапоги в фотографических розах.

Волосы до плеч, сожженные химией. Розовая лента, завязанная не в бант, а просто морским узлом, к тому же съехавшая набок. На губах сиреневая помада, на веках густо-зеленые тени.

Она тщетно пытается закинуть ногу на ногу, но та падает под тяжестью сапога. В конце концов она перестает складывать ноги, достает из сумки румяна и быстро мажет ими щеки наугад, безо всякого зеркальца.

За круглым качающимся столом она не одна. Напротив нее сидят трое. Мужчина лет пятидесяти, женщина чуть помоложе и парень, по виду только что достигший совершеннолетия.

Они сидят со злыми, скорбными лицами. Молча провожают глазами палец, что опускается в банку с румянами, а потом ерзает по щеке. Их зрачки двигаются абсолютно синхронно.

Вот она укладывает банку в сумку, встает и выходит в зал. Быстро подходит к корзине с яркими пакетами кофе, на которой написано AFRICA & ARABIA, набирает их полные руки и перекладывает в корзину LATIN AMERICA. Никто из служащих кафе этого не замечает.

Возвращается за стол, садится на самый краешек и отпивает из бумажного стакана. Ни на чем не фокусируясь, она улыбается. Увлеченно заправляет волосы за уши непрерывно дергающейся рукой. Встает опять. Идет туда, где кафе заворачивает влево.

За ней во все глаза наблюдают эти трое. Не останавливают, а только не отрываясь следят. И тут впервые говорит мужчина, обращаясь к парню:

– Там, дальше, куда пошла Матильда, выход есть?

– Нет, – произносит парень, глядя, как она пропадает за поворотом.

Теперь им не за кем следить, и они какое-то время смотрят друг на друга. В масках мучительной беспомощности как бы говорят друг другу: а что мы можем поделать... Сидят и ждут ее возвращения.

Женщина время от времени громко вздыхает.

Парень устало закрывает глаза.

Мужчина переводит взгляд на ковер, с силой трет большой палец, будто пытается оттереть невидимое пятно.

Через какое-то время парень открывает глаза и поворачивается в сторону аппендикса. Матильды не видно.

– Там большой зал? – Мужчина тоже поворачивается туда.

– Нет. – Парень сдавливает пальцами глаза и резко отпускает.

– Она, наверное, там села... – Мужчина продолжает рассматривать ковер.

Парень кивает.

Женщина впервые осматривается. У нее очень круглые глаза и крепко сжатый маленький рот.

Парень опять закрывает глаза.

Женщина останавливает свой взгляд на нем, но смотрит куда-то сквозь.

Так они сидят довольно долго, совершенно без движения, похожие скорее на скульптурную группу какого-нибудь немца, символизирующую обыденность жизни, а не на живых людей.

Женщина даже не моргает.

Посетители входят и выходят, жуют, смеются, и посреди всего этого движения – совершенно неподвижная группа.

Парень открывает глаза, встает и идет в аппендикс. Исчезает за поворотом, но скоро возвращается и, не подходя к их столику, останавливается.

– Там ее нет... Но там есть проход к туалетам...

Тогда, как по команде, вскакивает женщина и идет за парнем.

Мужчина остается ждать, пересаживается так, чтобы видеть уходящих.

Их нет какое-то время, потом появляется парень. Он обращается к девушке в униформе «Starbucks». Та кивает. Парень машет куда-то влево, оттуда выходит женщина, они двигаются к своему столу.

– Видимо, это та дверь, что без надписи... – Парень смотрит на часы.

Женщина кивает и садится.

– Пожарный выход? – Мужчина встает, берет у женщины зонт и вместе с парнем идет в сторону аппендикса.

Теперь женщина остается одна за столом и просто водит глазами вокруг, как пограничник прожектором, осматривая нейтральную полосу.

Возвращаются нескоро. Парень весь мокрый, мужчина трясет сложенным зонтом.

– Не нашли? – Женщина переводит круглые глаза с одного на другого.

– Нет. – Мужчина открывает зонт, кладет его под столом на ковер и садится.

Женщина поджимает губы, и они у нее вовсе исчезают. Парень снимает куртку, аккуратно вешает ее на спинку стула и тоже садится.

– Звонить? – Женщина лезет в карман.

Парень пожимает плечами и отворачивается. Мужчина молчит.

Женщина почему-то поднимает сумку Матильды с пола и ставит ее себе на колени.

– Что будем делать? – хлопает руками по сумке.

– Ничего. – Парень откидывается и складывает на груди руки.

Женщина не верит, тому, что услышала, она перегибается к парню через стол. Мужчина тоже весь подается вперед.

– Ничего, – повторяет парень и опять закрывает глаза.

Женщина растерянно моргает глазами.

Мужчина наклоняется к ноге, задирает брючину и подтягивает носок. Лицо его становится бордовым, на лбу пульсирует толстая вена.

Женщина хмурится еще больше, строго смотрит на мужчину – тот продолжает молчать. Она резко откидывается на спинку стула. Переводит взгляд на парня и обратно.

– В прошлый четверг... – взволнованно начинает мужчина, и уголки губ женщины ползут вниз.

– Мы не будем ничего делать! – В голосе парня твердость и жесткость.

Мужчина и женщина вздрагивают.

– Мы БОЛЬШЕ не будем НИЧЕГО делать! – Парень сжимает кулаки.

– Ну и ладно, ну и ладно, ну и ладно... – успокаивается женщина.

Парень шумно вдыхает несколько раз через нос и выдыхает, сложив губы трубочкой. Кладет руки на стол и вдруг улыбается.

Женщина сидит, смотрит на губы парня, брови ее сначала медленно ползут вверх, потом так же медленно опускаются. Ее маленький рот вздрагивает, разжимается и чуть тянется в стороны.

Теперь мужчина переводит взгляд с парня на женщину.

– Мы не будем! Слышишь? Мы не будем! – Женщина смотрит на мужчину.

Он все еще напряжен.

– И ты ничего не будешь делать! Слышишь? И ты больше ничего не будешь делать! – Она почти не разжимает рта.

Мужчина хмурится, потом кивает, ищет что-то в кармане брюк, вытягивает под столом ноги.

Женщина берет с блюдца эклер и начинает есть улыбающимся ртом.

Парень, аккуратно расправив тоненькие белые провода, вставляет в уши малюсенькие наушники.

Мужчина, глядя на них, стягивает с правой ноги ботинок.

Подходит зареванная официантка, собирает грязную посуду, мятые салфетки, мотает головой, то ли прощаясь, то ли благодаря. Уходит на кухню.

Парень барабанит пальцами по столу.

Женщина разворачивает салфетку и долго вытирает шоколад с губ.

Мужчина, чуть приподняв ноги над полом, делает ступнями круговые движения. Сначала ногой в ботинке, потом той, что в носке. Блаженно вздыхает, отводит назад полные плечи.

И тут... В кафе... Совсем с другой стороны... Входит Матильда. Как ни в чем не бывало, весело и суетливо.

Первым делом забирает свою сумку у женщины, затем садится и достает помаду.

Парень смеется, женщина сначала сдерживается, но скоро тоже принимается хохотать.

И только мужчина опускает голову на ладони.

Матильда улыбается.

Впрочем, как всегда.

SUBLIMATION

– Когда я в очереди сидел – там у них радио орало, чтобы, наверное, не слышно было звук этот противный... Когда сверлят... Ну... Сначала там муть была про диких свиней в Белизе... Как писают твари метров эдак на десять... Потом тоже, в принципе, говно, ток-шоу, типа про экологическую катастрофу, но не в этом дело, там один пидор рассказывал сначала про точку кипения, потом про точку испарения... А потом про эту... Как ее... Ну, другую точку... Ну, вернее, в другом веществе, нет, точнее, при другой температуре там, или давлении вообще... Есть такая точка, когда твердое тело переходит в газообразное, минуя жидкость... Ну представь, кусок камня себе лежит, а потом сразу газ и ничего... Понял?.. И называется все это – сублимация...

Мойщик вытер руки о длинный белый фартук и, не закрывая рта, обернулся к человеку в черном костюме, который, казалось, совсем его не слушал.

– А зуб-то вылечили? – Человек в костюме залез в рукав, разогнул руку и чуть выдернул манжет белой рубашки.

– Зуб?.. Вылечили.

– Больно было?

– Больно.

– Нет, б..., я никогда не пойду.

– И по-английски это – sublimation, я в словаре посмотрел... Красиво, да? – Мойщик замолчал, но рот не закрыл, ополоснул последнюю тарелку, засунул ее в громадную посудомоечную машину и нажал кнопку «пуск».

Машина дернулась, замерла, и тут же по трубам в нее потекла вода.

– Послезавтра мне лететь... Жена ждет. Звонила вчера, спрашивала, купил туфли или нет...

– Да помню я! – Человек в костюме явно занервничал, и когда сверху позвали менеджера, с облегчением побежал туда.

Там, в зале, его ждала женщина с родинкой над губой, и как только он появился, она всем телом подалась к нему. Он, все еще поправляя рукав сорочки, отшатнулся. Женщина раздула ноздри и выдохнула:

– Это недопустимо...

Менеджер достал из кармана плоскую стальную зажигалку.

– Это не может так оставаться... Вы меня понимаете...

Менеджер испуганно улыбнулся.

– Я такой никогда не была... Это просто невозможно. – Она говорила негромко, но с нажимом на каждое слово.

– Вы можете объяснить мне, что произошло?

– Как вы не понимаете, если я вам говорю!

Менеджер несколько раз закрыл и открыл глаза.

– Вы хотите сказать, что до меня вам никто не говорил? – Женщина подняла брови.

– Я не очень понимаю...

– Господи, чего уж там не понять...

– Я...

– Нужно просто взять и поменять, я не хочу казаться навязчивой, упаси бог, но это же возмутительно, в самом деле... Я вошла и чуть не упала просто.

– Не упали?..

– Ну, это я иносказательно, я себя такой не видела! Это же пугает!

– Где?

– В туалете...

– В туалете что?

– Я чуть не упала, когда увидела! Нужно принять меры.

– Хорошо.

Он схватил за рукав пробегающего мимо мойщика в белом, но уже чуть мятом фартуке, и зашептал ему на ухо. Мойщик, не закрывая рта, развернулся и побежал в сторону туалетов.

– Не волнуйтесь, мы примем меры.

– Не поймите меня превратно, но это необходимо сделать, в конце концов, для репутации кафе. Это же унизительно, такое искажение... Я, конечно, не приняла это как оскорбление лично в мой адрес, но...

– Мы все сделаем... Пожалуйста, не волнуйтесь.

Тем временем мойщик с открытым ртом долго стучал в женский туалет, потом вошел туда, проверил все, вышел и на всякий случай заглянул в мужской. Там, у писсуаров, лицом к стене стоял грузный мужик и сосредоточенно писал. Мойщик проверил кабинки, толстяк обернулся на звук. У него было красное воспаленное лицо. Мойщик, вращая головой, осматривал помещение.

– Как вы похожи на одного моего друга! – Толстяк закончил и теперь застегивал штаны.

– Что вы сказали? – Мойщик умудрялся говорить, не закрывая рта в паузах между слов.

– Я сказал, что вы похожи на моего друга, только у вас акцент другой.

– А какой акцент у вашего друга?

– Австралийский. А волосы у вас точно как у его жены.

– То есть я напоминаю вам обоих одновременно?

– Пугающе? Не правда ли?

Мойщик пожал плечами и побежал наверх.

Там менеджер все еще стоял перед женщиной, и руки его, сжатые в кулаки, топорщили карманы.

– Его нужно просто поменять... – Женщина решительно взмахнула рукой.

– Что?

– Взять и поменять.

– Что, мадам?

– Зеркало!

– Зеркало?

– Я же объясняю... Оно искажает...

– Искажает...

– Оно просто превращает людей в уродов.

– Уродов?

– Не повторяйте за мной, а действуйте!

– Хорошо, мадам! – Он казался абсолютно спокойным, только на шее вспухла и неровно билась зеленая вена.

– Вас в детстве родители водили в комнату смеха? Туда, где на стенах висят кривые зеркала? Вам было смешно?

– Что, мадам?

– А мне не было... Никогда... И я думаю, если человек здоров, то ему и не может быть смешно! Это не комната смеха, а комната ужаса! Вы же не будете со мной спорить?

– Конечно, мадам!

– Вот и сделайте то, что должны сделать!

– Хорошо, мадам!

– Как все-таки мир несовершенен.

– Не говорите, мадам!

Женщина, наконец, закончила, сделала движение, будто стряхнула что-то с юбки, и села на место. На какое-то время все успокоилось. Менеджер огляделся и опять скрылся за кондитерской стойкой, откуда спускалась винтовая лестница на кухню.

Внизу, в жарком и влажном закутке, мойщик с открытым ртом уже счищал остатки еды с тарелок в большой пластиковый бак.

Менеджер закрыл за собой дверь и, не снимая руки с ручки, заорал:

– Я больше туда с тобой не пойду, слышишь!? Надоело!.. Кто я тебе, в конце концов? Ищи себе другого идиота!

– Что? – Мойщик поднял на него глаза.

– Сам пойдешь, один... С меня хватит!

– Но мне же лететь послезавтра! – Он поставил тарелки в мойку и повернул латунный барашек.

Кран плюнул воздухом, а потом водой.

– Вот иди, б..., сам и ищи... Туда не пойду! – Менеджер, наконец, отпустил дверь и сел на край стола, обитого железом.

– Что случилось-то? – Мойщик таращил глаза и рот.

– Ничего!

– Да что такое-то?

– Ничего!!! Идиотизм какой-то!

– Что, я виноват, что у вас один размер?

– Не виноват! Но я тоже не виноват, что у нас один размер!

– А чего тогда?

– Да задолбали все! Не могу больше!

– А... Так бы и сказал, а то я думал, случилось чего...

Он опустил в мыльную воду стопку очищенных тарелок.

Менеджер достал из кармана брюк мятую пачку «Rothmans», вытащил сигарету и закурил. Рука с зажигалкой подрагивала, на ней мелко тряслась татуированная надпись: «Там, где ты, – там твоя родина».

В это же самое время в кафе с улицы вошел человек средних лет. Мужчина, чуть влажный от дождя, с небольшим чемоданом в руке.

Сел за столик, недовольно покрутил шеей, так, будто ему терла жесткая этикетка.

Заказал айриш кофе и круассан. Вынул из кармана ручку и написал две буквы на тыльной стороне ладони.

Оглянулся.

Аккуратно уложил ручку во внутренний карман коричневого в рыжину пальто. Достал из внешнего отделения чемодана пачку из документов, билетов, денег и положил все это стопкой перед собой.

Пухлая, с ямочками на щеках, официантка принесла ему заказ.

Мужчина долго крутил тарелку с круассаном, вздохнул и положил во внутренний карман пальто все бумаги, которые вытащил только что.

Откусил кусок, начал жевать, потянулся, не глядя, к чашке, пальцем задел пенку взбитых сливок, отдернул палец и тщательно облизал его.

Принялся есть дальше, смешно оттопыривая локти, видимо, чтобы не задеть еду широкими рукавами пальто.

Опять написал что-то на руке.

Долго болтал в чашке ложкой.

Доел круассан.

Сложил руки на коленях.

Посидел чуть-чуть.

Высморкался в салфетку, засунул ее в карман пальто.

Взял в руки телефон и начал что-то просматривать.

Левой рукой отряхнул крошки с колен.

Поставил черный замшевый, совсем новый мокасин небольшого размера на другой, заваленный в сторону.

Осмотрелся, улыбнулся и убрал телефон в карман.

Опять достал бумаги и долго перемешивал их, как карты.

Что-то поискал в кармане.

Встал, аккуратно задвинул стул и пошел к кассе.

Постоял там в ожидании официантки.

Получил чек, вернулся и сел за свой стол. Долго на развернутой ладони отсчитывал мелочь на чай для официантки.

Затем достал из внутреннего кармана пиджака «Беретту-86», разрядил себе в лоб и повалился спиной на соседний стол, ровно туда, где сидели женщина с родинкой и багровый толстяк. Упал, разметая чашки, розетки с джемом и салфетки. Женщина оцепенела, а он, медленно раскинув руки, сполз на пол. На столе, забрызганном алым, как уникальный артефакт остался фрагмент его черепной коробки с кожей и волосами.

Когда через двадцать минут пришли полицейские, официантка уже не кричала, а белые салфетки метались у всех под ногами по потертому дубовому полу.

* * *

Следующим утром в обувной магазин «Ivory», что на New Bond street, в отдел женской обуви вошли два человека. Один сразу уселся на банкетку посреди торгового зала и раскрыл газету. Другой двинулся вдоль полок, не закрывая рта.

Минут через семь он поставил перед продавцом шесть женских туфлей с левой ноги. После чего тоже присел на банкетку.

Еще минут через пять две другие молодые продавщицы вынесли шесть коробок и поставили перед сидящими людьми.

Тот, что не выбирал, тяжело вздохнул, опустил газету, снял ботинки и стал примерять пару за парой, для чего каждый раз вставал и прохаживался перед вторым, который внимательно, открыв рот, смотрел на обувь.

* * *

Продавщицы прятали лица, хихикали и шептались.

На улице сияло солнце, был первый по-настоящему весенний день.

В ТУМАНЕ ПРОИСХОДЯТ РАЗНЫЕ ВЕЩИ

Она с силой пнула вялую покрышку. Дойти до дома по серпантину, да еще в такой туман, невозможно. Со спущенным колесом не поедешь. Нужно ловить попутку. Старый «Вольво»-седан разворачивался у здания почты. Она замахала рукой. Машина, чуть заводя хостом вправо, остановилась.

– Мне до поселка, у меня колесо... А... Это вы?

Совсем молодой человек, сидящий за рулем, кивнул и потер ладонью челку:

– Садитесь... Мне это... Все равно в поселок... Меня там кузен ждет... Мы с ним дело одно начинаем... Серьезное...

Женщина, прижимая к себе папки и тетради, села рядом с молодым человеком. Машина тронулась, разбрызгивая белое снежное крошево.

– Спасибо! Я бы сама не добралась... Как все-таки у вас здесь красиво!.. Горы... Ели... И снег... И все такое большое! – Она засмеялась, показывая ровные, чуть прозрачные зубы. – А вам здесь нравится?

– Ну... Да... А че... – Он опять почесался.

Повисла пауза, молодой человек угрюмо смотрел вперед на дорогу, она – в окно на проплывающие в снегу темные стволы.

– На занятиях не слишком сложно?

– Что?

– Все ли вам понятно на уроках?

Он отрицательно покачал головой.

– Не понятно?

– Не, не сложно...

– Просто программа очень насыщенная... Темы непростые... И я хочу, чтобы за такой... Вообще-то для языка небольшой срок... Вы бы... Вы...

Она не могла подобрать нужные слова, на что он невольно улыбнулся.

– Ну... Да...

– Единственное, что вы не очень-то все понимаете... Хотя я и повторяю постоянно... Язык требует ежедневно пятнадцатиминутной работы. Я имею в виду самостоятельной работы дома... Всего пятнадцать минут! Но каждый день! Если вы разовьете в себе эту привычку – вам будет легко! Каждый день брать себя в руки... И усилием воли, несмотря ни на какие отвлекающие соблазны...

Он вдруг повернулся и уставился ей в глаза. Она чуть смутилась и придала тону решительности.

– Несмотря ни на что... Посвятить себя языку... Это ведь не сложно...

Он опять уставился исподлобья на дорогу.

Ей вдруг стало неудобно, она замолчала и съежилась, засунув ладони под себя.

Какое-то время ехали молча.

– Вы не думайте... Я понимаю... Возраст, гормоны... Вам хочется радости, свободы... Любви, наконец... И ничто-то вас больше не занимает... И ни о чем-то вы больше и не думаете!

– Думаем...

– А вот думали бы хоть чуть-чуть обо мне... Тогда бы садились каждый вечер за учебник...

– Я и так все время о вас думаю...

– Что, извините?..

– Я сказал, что думаю о вас постоянно.

– Это почему?!

Молодой человек опять повернулся к ней:

– Я вас люблю.

– Что?!

Он, не отрывая от нее глаз, утвердительно покивал.

– Это неправильно! Смотрите вперед.

Он ухмыльнулся и отвернулся к дороге.

– Я понял это сразу... Как это... вас увидел... Вы тогда еще только приехали... Два с половиной года... назад...

– Правда? Боже... Уже два года!

Она мелко покивала головой, а потом махнула рукой в воздухе.

– Ой, да вы знаете, сколько у вас еще будет таких Любовей...

Засмеялась. На что он вдруг сказал очень строго:

– Знаю. Эта одна. И на всю мою жизнь. Я тогда... На станции... Вы были в синем, и этот... Желтый платок... Вы вокруг еще смотрели... Я сразу понял, что вы здесь ничего не знаете. Я проводил вас. Помните?.. Сначала я даже решил, что вы стюардесса и спустились к нам с небес. Но потом узнал, что вы будете преподавать английский. Я вел вас самой длинной дорогой... И после этого... Все... Я даже знаю, что мы умрем в один день!

– Как в сказках...

Он кивнул.

– Поверь мне, я-то знаю... – Она неожиданно перешла на ты. – Это все тебе придумалось. В этом возрасте...

– Мне уже семнадцать.

– Вот я и говорю, что в этом возрасте... Очень часто... Люди себе воображают... То есть им кажется...

– Не понимаю...

– Я хочу сказать, что ты, скорее всего, влюблен в выдуманный тобой образ. Все это не так, как есть на самом деле. Просто пришло время. У тебя заиграли гормоны. Ты наткнулся на меня и, не зная совсем, наделил чертами, тебе во всех отношениях милыми. Я хочу сказать... Ничего этого нет на самом деле. И даже платка того желтого давно нет. И ничего-ничего.

Он молча поднял рукав рубашки и вытянул руку. Запястье было чем-то туго замотано.

– Есть...

– Что это?

– Ваш платок... Тот... Желтый...

– Видите... Есть!

– А красть, между прочим, нехорошо.

– Я не украл... Вы оставили его... В классе... Я просто его не вернул.

Она расстроенно замолчала.

– Все равно – нехорошо. A bad beginning makes a bad ending.

Он промолчал.

– И что же вы думаете делать? – спросила она.

– Мне через год – восемнадцать! Мы сможем пожениться. Меня берут в столярную мастерскую к Бергу... Вы знаете, у меня золотые руки... У кузена денег возьму... Отстроимся...

– Я готовить не умею...

Он вдруг рассмеялся.

– И не нужно... Готовить – оно дело нехитрое... А потом и научиться можно...

– Я не это хотела сказать. Вернее, я хотела сказать – какая из меня жена! Я одна жить привыкла. Я капризна. На работе всегда. А в этом году вообще дополнительные часы взяла – вечерние. После ухода мистера Бигли. Вы же знаете – учителей не хватает, я уже в младших историю и географию. Вот... Ну какая из меня жена...

Он опять рассмеялся.

– А вы знаете... Это я вам колесо спустил...

– Что?

– Да... Я...

– Как же?..

– Ну да!..

– Нехорошо. – Она вдруг снова вернула «вы»: – Вы же взрослый человек. Жениться вот собрались...

– А как бы я смог с вами поговорить?..

– В школе...

– В школе?.. Нет... В школе – нельзя... Вот я и решил...

– Ну и глупо решили. Это вам не игрушки. Так человеку и навредить можно! А если бы я не заметила – и на таком колесе да по горам? Это могло бы все ужасно закончиться!

– Нет...

– Что нет?

– Я же следил!

– Что?

– Я следил за вами, когда вы к машине шли...

– И часто вы за мной следите?

Он кивнул головой и виновато улыбнулся.

– И вечерами?..

Он опять кивнул.

– Ну, это уже... Вы знаете, молодой человек! Это уже ни в какие рамки! Это уже нарушение всяких приличий...

– Но я... Я просто хотел...

– Чего вы там хотели?

– Я просто... Смотреть на вас... Хотел... Ничего такого...

У него в глазах появились слезы – копились, копились, а потом сорвались и побежали по розовым щекам.

Она покосилась на него, но успокаивать не стала. Он вытер рукавом лицо. Но слезы все текли и текли.

Мимо проплывали деревья с тяжелыми от снега ветками.

– Вот видите, какая я плохая! А вы говорите – жениться...

– Говорю.

– Я гадкая иногда бываю... Это в школе я такая... Miss Perfect... А внутри...

– Что внутри?

– А внутри я иногда такое про людей думаю... Слава богу, что телепатии не существует...

Он серьезно взглянул на нее.

– Так что – я бываю ужасная!

– Нет... Вы чистая... Вы, как дева Мария...

– Дева Мария? – Она усмехнулась. – Дева Мария?! С двумя абортами за спиной! И вообще... Знаете этого?.. Что электричество ремонтирует и приборы там всякие...

– Мартина? С деревянной ногой?

– Да, да, с деревянной ногой... Он менял у меня проводку на кухне, так вот я с ним...

– Не надо...

– Надо, надо... Я сначала специально его дразнила... Выходила на кухню в пижаме и босиком...

– Не нужно!..

– То пуговицу не застегну... То с плеча спущу...

– Я прошу вас...

– И он, конечно, не железный! Один раз я его в спальню...

– Перестаньте...

– Не верите? А вы у него спросите! Как он меня на полу...

– Замолчи!

– Это почему же, ты же все хотел знать! Может, ты и это подсмотрел? Может, тебе и без меня все известно? А может, ты и про нашего школьного охранника все знаешь?

– Нет!

– Не знаешь? А многие знают! Меня даже к директору вызывали.

– Замолчи!

– Чего вдруг?! Так вот... Со школьным охранником...

На лице парня появились красные пятна... Он будто задыхался...

– Так вот с охранником мы прямо в школе...

– Шваль...

– Что ты сказал?.. Я не слышу!..

– Сука ты... Шваль... Что же ты наделала... Сука... Зачем... Скажи, что это неправда... Ну скажи, что это неправда, ну... Скажи...

– Правда!

Он вдруг резко затормозил, и она несильно ткнулась лбом в стекло.

– Черт! Осторожнее!

– Выходи!

– Куда я здесь, в лесу!

– Выходи, шваль!

Он, резко перегнувшись через нее, открыл пассажирскую дверь.

– Как я отсюда?..

– Выметайся!

– Это же ты мое колесо...

– Быстро выметайся! Ты как все! Я думал... А ты – как все!!! Я все это время... Сука ты грязная! Как все!

Он закашлялся.

– Успокойся, малыш!

– Малыш?!

На этой фразе он опять резко тронулся и тут же затормозил, а она опять ударилась о стекло головой и затихла. И как-то сама тихо завалилась вправо, послушно выпала лицом в снег, во все еще открытую дверь... Он было поехал, перегнулся, чтобы закрыть переднюю дверь, но увидел, что она зацепилась рукой за ремень. Хлопнул ладонью по рулю. Остановился. Обошел машину. Приподнял ее, выпутал ремень, перевернул и удивился. У нее изо рта пузырями текла кровь.

– Ты че? Вставай давай! Ты че! Ну, вставай, говорю! Эй!

Она захрипела, втягивая алую пену вместе с холодным воздухом. Вязко потекло по подбородку. Зрачки глаз закатывались под верхние веки, как у неисправной куклы. Он повалился на колени, в снег, рядом... Поднял ее голову к себе на колени... Выдохнул, стал набирать рукой снег и запихивать его себе в рот. Потом вдруг закричал, поднимая лицо к небу. Горы разбили вопль на разные голоса.

Она мелко задрожала. Он наклонился над самым ее лицом.

– Яоб...

Красные пузыри лопались, раздавленные губами.

– Я... У меня.... с ними... ничего... Прости...

Ее голова запрокинулась вправо. Кровь потекла по щеке в ухо.

Он почти касался ее губами.

– А как же теперь английский?..

Новый густой поток тронул губы и откатился в горло. Зрачки застыли, отражая небо.

– А как же теперь английский?..

Снег чуть светился сквозь туман... Деревья держали над ними никелированное небо.

– A bad beginning makes a bad ending.

Он лег рядом с ней на снег и лежал так какое-то время. Потом закрыл ей глаза.

Вытер снегом кровь с ее лица – крови было много, и скоро вокруг стало много бурого снега.

Поправил ей волосы, подхватив под мышки, аккуратно посадил на переднее сиденье. Пристегнул ремнем. Сел за руль, тронулся, проехал с километр молча, потом перекрестился и набрал скорость.

Машина недовольно зарычала, но послушалась, и на следующем повороте, не сбавляя скорость, не следуя дороге, пролетела с обрыва вниз, стремительно унося с собой ветки, комья земли и огромное облако снежной пудры.

Ели вздрогнули и застыли опять.

Туман сгущался.

ВИДЕЛА БЫ ТЕБЯ БЕТТИ!

В четверг, пятого апреля две тысячи седьмого года, в десять часов утра в центре Лондона открылся новый магазин сети «Праймарк», торгующий женской и мужской одеждой. Ходили слухи, что там все будет продаваться за один фунт.

В десять часов пятнадцать минут администрация вызвала полицию, чтобы успокоить и упорядочить толпу желающих войти в магазин.

К десяти двадцати пяти по Оксфорд-стрит все люди шли с одинаковыми пакетами. Представьте себе большую торговую улицу, которая переполнена народом, и у каждого в руке большой коричневый пакет с голубой надписью «Праймарк». С ума можно сойти.

И в автобус, что ехал по этой улице, двое с пакетами уже просочились. Девочка толстая-претолстая – одна на двух сиденьях, и такая же огромная мать. Они разговаривали. И то, что мать сидела в одном конце этого автобуса, а дочь совсем в другом, ни ту, ни другую совершенно не смущало. Только они вынуждены были орать, и крик их продирался сквозь шапки, волосы и уши плотно стоящих людей.

– А у нас недавно Шерон Доквэллстоун...

– Да, милая... – Мать тянула шею и качалась из стороны в сторону, пытаясь между голов разглядеть дочь. – Видела бы нас сейчас Бетти!

– Она надела как-то зеленую кофту, зеленую юбку, зеленую шапку, зеленую куртку, зеленые колготки и зеленые туфли!

– Правда?.. – не своим голосом заорала мать. – Зеленую кофту, зеленую юбку, зеленую шапку, зеленую куртку, зеленые колготки и зеленые туфли?.. Невероятно!

– Да, мамочка... а в другой день она надела желтую кофту, желтую юбку, желтую шапку, желтую куртку, желтые колготки и желтые туфли!..

– Желтую кофту, желтую юбку, желтую шапку, желтую куртку, желтые колготки и желтые туфли? Не может быть!

– Да, да, мамочка... А вот совсем недавно она пришла в школу в розовой кофте, розовой юбке, розовых колготках и розовых туфлях!

– Куда же она дела куртку? – спросил худой издерганный гражданин. У него в руках была книга «Новое сознание» Даниеля Пинка.

Мать очень толстой девочки посмотрела на него строго, но ничего не сказала, а просто опять закричала, обращаясь куда-то вверх, через головы к дочери:

– В розовой кофте, в розовой юбке, в розовой куртке, в розовых колготках и розовых туфлях? Непостижимо! Неверо...

Пожилая женщина с сединой в лохматых волосах набрала в себя воздуха и рявкнула, как отрезала:

– Не было куртки!

Мать очень толстой девочки, не закрывая рта, посмотрела на женщину, на всех вокруг. И только потом закрыла рот.

Стало тихо, то есть относительно тихо. Улица вокруг, конечно, бурлила, но в автобусе все молчали.

Издерганный господин открыл свою книгу. Но тут девочка заорала опять:

– Здесь телевизор!

– Что, милая?

– Телевизор!

– Где?

– В автобусе!

– В каком автобусе?

– У нас в автобусе!

– Телевизор?

– Телевизор! Вон там, справа!

– Мне не видно!

– А мне видно!

– Чего только не бывает! Видела бы это Бетти!

– Показывает!

– Невероятно!

Мать засмеялась, закинув голову назад.

– Мам, она подбирала все по цвету, мам!

– Да, милая, она все подбирала по цвету!

– Мам! А сколько в «Хэрродсе» этажей?

– Не знаю... Много...

– А «Праймарк» тоже большой, я даже до конца не дошла!

– Очень большой!

– Очень большой!

– Видела бы нас Бетти!

Женщина с седыми волосами подхватила пакет, стоявший на полу у нее в ногах, и решительно пошла к выходу.

Старик в грязной куртке, стоящий у самых дверей, начал сдергивать с себя невидимые нити.

Худая девушка с зонтиком невольно сделала шаг назад.

Женщины-близнецы переглянулись, но не отошли.

Наконец автобус дополз до конечной остановки.

Девушка вышла из автобуса и открыла над головой темно-синий зонтик. Светило солнце, на зеленом небе не было ни облачка.

Женщина с седыми волосами, пока дошла до дома, подобрала на улице две банки из-под пива «Кобра», одну пластиковую бутылку из-под воды, пакет с недоеденным нью-йоркским бейгалом и чей-то надорванный свитер. Она сложила это все в мусорный бак. Дома ее ждали пять некормленых кошек, а одна из них была слепой и болела диабетом.

Женщины-близнецы торопились в офис компании «Сладкие сны». Компания продавала матрасы разных производителей. Они работали ассистентами главного менеджера и очень гордились разработанной ими новой системой обозначения мягкости-жесткости непружинных матрасов.

Сейчас обе вспомнили отца, на могилу которого нужно было поехать и вычистить, наконец, ржавчину с серой гранитной плиты.

Всю жизнь ему не везло. Он родился слепым, а в двадцать восемь, когда близнецам исполнилось по пять, ему поставили диагноз шизофрения. В больнице он не лежал, а лечился амбулаторно, и девочки все детство по очереди возили его после школы за руку в клинику на двух автобусах. Он иногда лаял, скулил, а иной раз и вырывался.

Издерганный мужчина сначала долго звонил в квартиру дочери, потом искал в сумке ключи и открывал дверь.

На узком диване в гостиной лежала его дочь, раскинув голубые руки. По полу были рассыпаны малюсенькие розовые таблетки. Туда же упала книга Даниэля Пинка.

– Видела бы тебя сейчас Бетти... – пробормотал мужчина и медленно сел на стул.

Толстая-претолстая девочка и ее мать из автобуса не вышли никогда.

ОНИ

Лето выдалось сырым. В полях и в чахлых фруктовых садах земля лоснилась зловонной жижей. Воздух превратился в смесь дождевой пыли и испарений гниющей листвы. Гулять можно было только по засыпанным галькой дорожкам партерного сада да в зеленом лабиринте, где траву стригли довольно часто.

После дня Святого Патрика всюду чистили сточные канавы, чтобы хоть чуть-чуть просушить сад и парк. И все равно, пока они добрались до основной дороги, откуда открывается вид на реку и часть долины, туфли промокли, а подолы платьев потемнели от грязи.

Близнецы Эмми и Джейн встали так, чтобы видеть как можно дальше. Им было по одинадцать, а толстый слой пудры делал их еще старше.

Они стояли уже больше часа. Они ждали.

– В субботу опять лорд-канцлер приходил, с подарком. – Джейн покосилась на сестру. – Во-о-от такой рыбиной... Сам выловил в пруду своего поместья... А вчера еще раз... С фазанами... Оба раза долго торчал у отца... А вчера даже на ужин остался. – Она замолчала и сложила руки на животе.

– Он же старый... – Эмми почесала нос.

– Ну и что? – Брови Джейн взлетели и остались под буклями.

– Ну и ничего! – Эмми опять почесалась. – Будет, как с графом Дестером. Помнишь... Все отцу письма присылал и книги... Так ничего и не вышло. Хотел казаться слишком умным... Где надо и не надо насовал латинских слов. У отца голова кругом пошла. Он так ничего и не понял.

Эмми потянулась носком туфли к лягушке, что пряталась в траве под ногами, зевнула.

– За столом опять небось говорили, как, кого и за что нужно отправить в Тауэр...

Лягушка сначала оцепенела, потом прыгнула очень высоко, но приземлилась почти там, откуда стартовала.

– Откуда столько иронии?! – Лоб Джейн наморщился, по пудре пробежала трещина. – Конечно, ведь отец и правда заинтересован в исходе дела в свою пользу! Уже то, что маршрут следования молодого регента держали в такой тайне, означает, что при дворе неспокойно!

– А про его здоровье ничего не говорили?! – Эмми сверкнула глазами и тут же снова занялась лягушкой.

– Говорили.

– Ну?

– Не очень...

– А вдруг он умрет молодым?

– О Юпитер! – Джейн смешно всплеснула руками, подражая матери. – Лорд-канцлер рассказывал, что принц страдает плохим пищеварением... Это донимает его едва ли не всякий день. – Она всхлипнула. – Но он переносит это со стоическим мужеством!.. Хотя вид у него, говорят, неизменно печальный...

– Бедный, я так это себе и вижу. – Эмми со всей силы топнула ногой, брызги грязи прыгнули на подол сестры, лягушка сидела неподвижно.

– Ты можешь постоять спокойно? Это мое лучшее платье!

– Дженни, а что-нибудь еще говорили?

– Говорили, в какую ярость он пришел, узнав, что эль в наших краях не удовлетворяет его вкусу... Теперь все доставляют ему из столицы... Что он такой сильный, делает двадцать миль в день, хотя все знают, что по нашей трясине больше десяти-двенадцати пройти никому не удается. А телеги с одеждой и мебелью постоянно застревают... У него, между прочим, их восемь десятков.

– Может, у нас разместят хотя бы кого-нибудь из его свиты... Он такой красивый, Дженни!

– Думаю, нет. У нас мало места.

– А почему слуги вот уже две недели мечутся туда-сюда, перетаскивая постельное белье, свечи и всякое другое? К чему тогда вся эта суета – непонятно. – Эмми наконец перестала вертеться.

– Просто готовятся к зиме. Мама совсем плоха, доктор утверждает, что при таком сыром климате никакие лекарства не действуют. Вот отец и приказал заготовить топлива, не считаясь с расходами. А в ближайших деревнях его просто нет. Вспомни, как в прошлую зиму в доме все дрожали от холода. Ветер дул во все щели. Пальцы застывали так, что невозможно было запечатать письмо.

– Да, бедная мама...

– Ничего не помогает... Сколько раз уже пускали кровь, но она все равно ужасно страдает.

– Ей нельзя мерзнуть... Иначе она еще больше будет мучиться от желчи.

Порыв ветра подхватил сломанную ветку и поволок ее через долину. Деревья мотались из стороны в сторону, выворачиваясь то темной, то вдруг совсем светлой листвой. По кустам пробежала дрожащая волна, на востоке стало темнеть.

– Какое счастье, что гофмейстер его величества выбрал эту дорогу! – Эмми старалась перекричать ветер и собственный страх.

– Да это потому, что в Стоунте были случаи оспы! Маршрут изменили в последний момент, и гофмейстер здесь ни при чем! – Джейн была старше на несколько часов и никогда об этом не забывала.

Она внимательно смотрела вдаль, поправляя рукой парик, а Эмми разглядывала темный от грязи подол платья и вымокшие туфли. Простояли еще какое-то время молча.

– Они едут уже две недели...

– Говорят, он вымотан настолько, что и речи не может быть о танцах и веселье, к которым он так привык! Тем не менее ему приходится делать вид, что все замечательно. А какой он охотник! Я ради него готова на все! Честно! Я так хочу, чтобы он меня сегодня увидел, Дженни!

– ...Может и хорошо, что они останавливаются не у нас! Я слышала, что у Бедфорда год назад крестьяне выманивали оленей в парки, чтобы они всегда были на расстоянии полета стрелы... В поместье вытоптали все клумбы, кусты и одно поле! А после отъезда гостей недосчитались белья, посуды и даже кресел!

– Подумаешь, кресла – зато я бы подглядывала за ним отовсюду!

– Небо, моя обитель! – Джейн опять всплеснула руками.

Эмми улыбнулась, показывая желтые зубы.

– В Беркли-Касл он уложил двадцать семь оленей!

– А у лорда Беркли денежные затруднения, и об этом все знают. Отец говорит, что восстановить олений парк ему уже не удастся.

– Неужели, Джейн, тебе жалко каких-то оленей!

Замолчали. Стоять на ветру было тяжело. Натирали корсеты и ужасно чесались головы. Перчатки были слишком узкие, руки в них сначала вспотели, а потом замерзли. Пудра потеряла свою матовость и делала лица фосфорически бледными. Лишь румянец и губы полыхали алым. Потеряли жесткость сахарные кружева воротничков.

– Наконец-то не воняет дома, – Эмми откусила заусенец на пальце.

– Просто вымели наконец старую солому... А в новую добавили донника и еще там чего-то...

– Ты думаешь, отец все же надеется, что принц заедет?

– Не знаю, мне кажется, что он скорее боится... У главного камердинера загноилась нога, срочно ищут ему замену – он фактически не может исполнять свои обязанности, так что отцу сейчас совсем некстати эти приемы.

– Жаль. А слуги болтали о том, что камердинер поражен недугом, который никто не осмеливается назвать вслух...

Эмми зашептала в ухо сестре. Обе покраснели.

– Глупости! И как ты можешь такое повторять?! – Джейн поправила кружева на рукавах. – Отцу действительно есть чего бояться, пока возле регента эта женщина. Все только и ждут, что она выкинет на этот раз! Это так ужасно, что рядом с его величеством находится такая дурная и недостойная личность! Не понимаю, почему он до сих пор не потребует ее удаления?! Волноваться за нее совершенно нечего, его родственники не оставят ее своими заботами. А его следует окружить людьми, которым безусловно доверяет сама королева! А эта женщина! Эта женщина! – Джейн запнулась и откашлялась. – Она давно должна предстать перед Богом!.. Как он может мириться с таким ее нечестивым и притворным характером?!

– Я слышала, что она делает... – Прикрывая узкой ладошкой рот, Эмми опять наклонилась к Джейн.

– И откуда ты все это знаешь, шляешься вечно черт знает где!

– Но если бы не я, ты бы никогда не узнала, что он может проезжать здесь именно сегодня... И еще... – Эмми не терпелось рассказать сестре еще что-то очень пикантное, глаза ее горели, и вздрагивали раздувшиеся ноздри, просвечивая розовым. Она вытянулась к уху сестры и вся дрожала от нетерпения.

Вдруг откуда-то слева, из-за деревьев, на них обрушился невероятный по силе грохот, состоящий из лошадиного топота, собачьего лая, криков людей и чавканья грязи. Этот неожиданный шквал заслонил собою пространство, отодвинул на задний план весь другой мир. Вслед за шумом вихрем пронеслось нечто смазанное, слившееся в одну полосу цвета и движения. Не распадаясь на фрагменты, плотной массой оно прошло перед близнецами в такой непосредственной близости, что почти подмяло их под себя и чуть не потащило с собой... Совсем не по дороге, а лишь пересекая ее по диагонали, и так же быстро скрылось, забирая вправо за рощу.

С этим исчезновением будто бы прекратился ветер. Воцарилась абсолютная тишина. В ушах звенело пустотой, как после сильного удара чем-то тяжелым о металл. Все замерло.

Они стояли, сцепившись руками. Парик Эмми съехал набок, а у Джейн его и вовсе не было. Не видно его было и на дороге. Грязью были залиты лица, воротнички, платья, сумочки и обувь. И лишь через несколько минут выражение крайнего изумления на одинаковых лицах сменилось созерцательным обдумыванием.

Расцепились.

Джейн долго не могла сделать ни шага, у нее затекли ноги. Эмми руками пыталась оттереть лицо.

Джейн шагнула и зажмурилась от боли, потом вдруг сказала мягко:

– Эмми, нас давно уже ждут дома!

– Джейн, как он на меня посмотрел! – Под носом у Эмми было большое пятно грязи.

Джейн сделала несколько неровных шагов назад, села на траву и вдруг заплакала, закрывая ладонями лицо.

ТАНЕЦ

Мы вместе перешли порог разрушенного дома. Это было ошибкой. Потом Лернер ушел. Он считал, что свобода превыше всего.

Подруга сказала – нужно благодарить Бога за свободу от такого зверя!

А я ответила, что я – его вещь.

Подруга посмотрела в окно на застиранное небо и пересказала историю про подушку безопасности, которую я так любила – о том, как от какого-то ничтожного камня на дороге у нее в машине сработала эта самая подушка. Как она получила дикий удар по голове, а потом долго ощупывала лицо – на месте ли нос и скулы... Как она сняла и рассматривала совершенно плоские очки, и тут самое смешное: на подушке от губной помады осталось пятно величиной с десертную тарелку!

* * *

Лернер говорил мне, что я давно уже живу не здесь. Изучаю историю Камбоджи, хотя никогда там не была; пишу диссертацию про Ангкор Ват – цивилизацию, которой нет; утверждаю, что на историю мы смотрим через маленькое грязное стекло, а на самом деле мы смотрим на нее через маленькое грязное зеркало.

Он смеялся, когда я рассказывала ему про кхмеров, и говорил, что я должна была быть женой Пол Пота. Или на худой конец того серпентолога, который изучал камбоджийских змей в соседнем отделе и следил за мной неморгающими змеиными глазами.

А теперь он ушел, и я осталась – без ничего. Я все время жила в коконе, сотканном из любви к нему. Кокон был похож на серебряное облако. И мне казалось, что у него тоже есть такой кокон. И еще эти два кокона соединяли нити. Их было много, и через них шел обмен. Они могли растягиваться, когда коконы были далеко друг от друга, и сжиматься при приближении. Например, когда он обнимал меня, связь между нами занимала всю площадь нашего касания, а когда мы занимались любовью – мы становились одним целым. И вот эти нити-связи лопнули, вернее, Лернер безжалостно разорвал их. Но кокон мой не стал меньше. Перестали существовать провода, а источник был той же интенсивности. И оттого, что сияние моего кокона никуда не могло деться, – оно сжигало меня.

Перед тем как бросить меня, Лернер сказал: «Мир так устроен – мы с большим ускорением несемся к саморазрушению...» А когда я заревела, он попросил не винить ничего – ни прогресс, ни нанотехнологии, ни потепление, ни глобализацию в целом – все дело в том, что мы все идем вперед с различной скоростью и его скорость не равна моей.

Подруга говорила, что он зверь, этот мой Лернер. Что будто однажды, сто лет назад, его встретил ее первый муж, вскоре после их свадьбы.

– Ты что, все-таки на ней женился? – Лернер кричал на всю улицу.

– Да, – ответил тот.

– Вот начнется, вот намучаешься!

– Почему?

– Месячные, – ответил Лернер.

Это правда – Лернер был суровый, безо всяких телячьих нежностей. Объяснял это тем, что все детство родители обливали его холодной водой. Однажды, помню, он пришел очень поздно, я была уже в постели. Присел на край кровати, заботливо спросил, не болит ли у меня голова... Я очень тогда удивилась этой его непривычной заботе.

– Ты, – говорю, – Лернер, такой трогательный сегодня... Невероятно... Что-то случилось?

– Нет, – ответил он очень серьезно. – Просто мы с ребятами на рыбалку собрались. А если у тебя голова болит – обязательно дождь будет.

Я вспомнила, как познакомила его с мамой. Что-то рассказывала ей про школу, про педагогов – и вдруг вырвалось:

– А пошли они все в жопу!

Мама расстроилась:

– Дочь, ну откуда такие слова!

– А Лернер говорит, надо называть вещи своими именами.

Мама задумалась.

– Пригласи его с нами на лыжах покататься в воскресенье...

А теперь он ушел.

* * *

Я рыдала, наверное, месяц. Подруга сказала, что тоска выбивается светской жизнью, и потащила меня в семь утра на лекцию по истории причесок и макияжа. Ее читал человек с большой головой и без шеи. Я узнала, что Людовик Четырнадцатый страдал гнойным гайморитом, ни разу в жизни не мылся после того, как ему не понравилось соприкосновение с водой при обряде крещения. Как, тем не менее, его страстно любили женщины, выстраивались в длинные очереди к его постели. А еще о том, что в париках из человеческих волос, которые смазывались маслом и посыпались рисовой пудрой, помимо вшей и блох селились мыши и тараканы. И иногда, когда владелец парика сидел за обеденным столом, мышата с его головы прыгали прямо в суп.

Все смеялись, а я горько плакала и быстро ушла, чтобы не портить другим лекцию.

Потом наступило совсем другое – я стала впадать в спячку: просто постоянно хотела только спать.

Врач объяснил, что у нас зимой мало солнечных дней, рано темнеет и холодно, а у меня низкое кровяное давление... А мне просто не хотелось жить без Лернера. Вот и все.

Подруга сводила меня на выставку Френсиса Бэкона – и я поняла: выход есть. Нашла телефон серпентолога.

* * *

Шприц был не одноразовым. Но это и не важно. Я проколола резиновую крышку флакона и набрала мутную жидкость. Сейчас я усну, и все закончится. Все.

Это нужно сделать. И мне совсем не страшно. Потому что так нужно. Вот она, голубая вена. Никогда не любила уколы – но сейчас это совсем не важно.

Иголка мягко проткнула кожу. Бурая жидкость пошла в кровь. Шприц выпал из рук и покатился по полу. Я свернулась калачиком на кровати. Сложила ладони и сунула под голову. Закрыла глаза. Теперь придет сон. Заныло в груди. Мысли сами куда-то все делись. Стало сладко. Сознание уходило – будто на теплом асфальте таяла маленькая снежинка. Сначала стала прозрачнее, тоньше, а потом и вовсе исчезла.

Все обратилось в черное ничто – но это не важно, если не понимаешь...

* * *

Я просыпаюсь от крика. Кричит Чин Чо. Как она пробралась в комнату? Я открываю глаза. Она замирает в тени, в углу. Дергает хвостом песочно-розового цвета. Пробегает по потолку – не более полуметра, останавливается опять и заливается трелью.

Удивительно: все эти мелодичные звуки здесь принадлежат совсем не птицам – тут кричат ящерицы или гиббоны. И даже кукует здесь ящерица Такаэ – серо-голубая в оранжевую крапинку, будто краской облитая. С треугольной головой – она раза в три больше Чин Чо. Та, которую я видела вчера, была сантиметров сорок в длину – изо рта у нее торчал большой жук.

У кровати на маленьком столике тарелка с очищенными фруктами и ягодами – я тянусь и достаю те, которые местные называют «глаза дракона» и которые действительно очень похожи на глаза. Чуть мельче, чем личи – с более прозрачной мякотью и крупной, просвечивающей изнутри черной лаковой косточкой.

Мне не нравится привкус папайи, и я никогда ее не ем, но мне каждый раз приносят один и тот же набор – папайя, манго, гуава, фрукт дракона в люминесцентно-розовой кожуре с зелеными отростками и эти вот мои любимые «драконьи глаза». И еще то, что они называют хурмой – но по вкусу это скорей напоминает прошлогодние яблоки зимних сортов. Сегодня мне позволили даже десерт, целая тарелка на выбор – фруктовый пудинг, пирожные «ансам чрук» и пироги «ном ком» и «норн бай». И конечно, свежевыжатый бамбуковый сок в высоком стакане.

Я однажды видела, как мальчик управлял небольшой давилкой – через пресс пропускал побеги бамбука, сок стекал в специальную емкость, и потом его смешивали с яйцом и молоком. Даро объяснил мне, что такой сок имеет свойство холода, открывает отверстия сердца, способствуя охлаждению.

После завтрака и купания я надеваю специальную шапочку с накидкой на лицо, и меня уводят на массаж. Кхмерки делают все очень тихо – лишь иногда перешептываются.

Потом меня одевают, помогают те же массажистки, шапочка меняется на бумажную маску на палочке, которую я держу у лица, – и начинается долгое укладывание волос. Для этого приходят специально обученные тайки – в прическу вплетаются всевозможные цветы, бусины и ленты. Ткань, похожая на густую вуаль, заменяет бумажную маску – ее надежно прикалывают к волосам.

И только когда на ноги и на руки уже надеты браслеты, колокольчики, венки и цепочки, приходит Сован.

Сован – невысокая кхмерка с широким лицом и полными губами. С ней мы занимаемся танцем. Иногда еще приносят На. И тогда все то же, что делаю обычно, я повторяю со змеей на плечах. На – это питон ярко-желтого цвета с белым, будто лакированым животом. Когда-то я его боялась, но сейчас совсем нет – хотя он и очень вырос. Он становится тяжелее, увеличивая мою силу, – так говорит Даро. Весь танец похож на движения в Тай Чи, только более сложный, с фиксированными позами, в которых необученному человеку было бы невозможно удержать равновесие. В этом танце четко выраженный ритм, который ускоряется к концу. У меня всегда была хорошая гибкость ног, но даже мне трудно. Сован часто сердится и просит больше развернуть ступню. Повторяем еще и еще. На барабане играет слепой мальчик и все время улыбается. Он держит ритм, слушая звук моих шагов, хотя я танцую босиком, – у него уникальный слух. Его зовут Пын, незрячие глаза его сильно зажмурены, и оттого кажется, что стоит ему постараться и открыть их – он сможет видеть, но он будто этого не хочет. Каждую неделю в зал для занятий вносят пен пет, и тогда Пын играет на нем. Мне приятен звук пен пета, – он нежный и долгий, как звон тонких колокольчиков, завернутых во что-то мягкое.

Даро говорит, что пен пет высвобождает воспоминания. Мне нравится Даро – он спокойный и разрешает мне гулять на восходе и после заката. Когда он говорит со мной, то складывает ладони и опускает голову – будто рассматривает свою обувь. Сначала мне было это странно, но сейчас я уже привыкла. Мы медититуем три раза в день, ему я могу задавать вопросы. Сегодня я спросила его про взгляд апсары. Он погрустнел и сказал, что я узнаю об этом сама – и он более ничего не может сказать, чтобы не загрузить еще одним знанием, которое меня свяжет «дилеммой о его использовании», – так именно и сказал.

Всегда, когда с острова уплывает лодка и на ней увозят Сован, Даро дает мне побыть одной, и только потом меня зовут опять на массаж. Массажистки сидят на корточках, пригнув головы к каменными плитам. Я купаюсь в купели и потом, когда на лице моем опять ткань, массажистки встают. Явственно пахнет канифолью – чтобы никакие насекомые не попали внутрь: мое тело должно быть безупречным.

– Сок Сабай. – Это с Даро здоровается человек, что смешивает масла для массажа и ароматерапии.

– Кмаут, – отвечает Даро.

И больше никто ничего не говорит.

Самая большая моя мечта – увидеть свое лицо. Я привыкла к тому, что его не должны видеть другие – но я сама... А это невозможно – Даро объяснил мне, что зеркала могут отнять у меня мою силу, и еще – что моя душа может в них потеряться. Вот почему на всем острове нет зеркал. И в воду я могу заглянуть лишь с высокого пирса – я вижу свой силуэт, и только. Потому что я – Апсара. Я одна из избранных – у меня совершенное тело: я могу им управлять, как никто другой, мой взгляд обладает особой, невероятной силой, и еще я знаю танец...

Иногда утром, когда просыпаюсь раньше, чем зазвенит колокольчик, я ощупываю свое лицо и представляю, как выглядят мои глаза, губы и нос.

Все емкости в моей ванной, куда наливается вода, не могут иметь темного дна – иначе они обретут возможность отражать, а значит – забирать... Окна к ночи плотно занавешивают, нет полированных поверхностей – можно было, конечно, что-нибудь придумать, но не хочется подводить Даро. Он так в меня верит – он считает, что из меня получилась идеальная Апсара. Я умею медитировать, стоя на одной ноге, мое чувство равновесия не хуже, чем у белой цапли, мои бедра выворачиваются так, что еще чуть-чуть – и колени коснутся друг друга за моей спиной.

У меня нет друзей, но по сравнению с другими Апсара мне очень повезло, у меня есть собака – Ки. Ее, больную, привез один из кхмерских мальчишек, что перетаскивают с корабля на кухню корзины с продуктами. Щенок подволакивал ногу, и рваный шрам заживал у него от бедра через всю спину по крупу – мальчишка рассказал, что Ки спасли от крокодила. Он оказался очень смышленым, его пожалели и оставили на острове – сейчас он почти не хромает, только смешно виляет хвостом вместе с попой. Его на острове любят, он превратился в совсем бесшумную и очень благодарную собаку. Никогда не лает, – кхмеры уверены, что крокодил проглотил его голос. Наняли даже девчонку, что кормит его и моет, – но привязался он более всего ко мне.

Ки спит на пороге моей комнаты и всюду следует за мной. Отогнать его невозможно – даже во время моих медитаций он тихо лежит в углу. Ки – мой единственный друг. Лишь ему я могу открывать свои секреты.

Сован когда-то давно пыталась изолировать собаку от меня, но Даро убедил ее в том, что это не страшно и даже пойдет мне на пользу. Ки отлично знает мой голос – он может различить его среди любых других, но, как и все вокруг, он никогда не видел моего лица. Сегодня я опять услышала, как Сован кому-то говорила: бойся Апсары! Я не могу понять, почему она так говорит, – ведь я совсем никому не хочу причинить зла. С самого утра Ки явно волнуется. Скребется в дверь и скулит каким-то высокочастотным скрипом. Видимо, он понял...

Сегодня день, когда меня повезут в то место, ради которого это все началось. Оттого «Ба-Э» с рассвета уже стоит пришвартованный к пирсу. Еще так рано, и я решила нарушить ежедневный распорядок – осторожно приоткрыла дверь и впустила Ки. Он заметался у моих ног, потом юркнул под кровать и замер – и дальше, как бы я его ни звала, он не выходил. Свистел откуда-то из глубины, но не шел – я даже обиделась: мы так долго вместе, а он не выйдет попрощаться – впервые я позвала его строго.

Я слышала, как он часто дышит, как скребет ногтями пол, выползая из своего укрытия. Наконец из-под кровати показались его лапы, голова – не прекращая скулить, он полз на животе. Остановился, мелко трясясь, полежал, взвизгнул и поднял на меня морду. Я была с еще не закрытым лицом и никогда не забуду, как он вздрогнул, как из его пасти на пол потекла кровь, как он дергался, а потом затих, так и не сводя с меня глаз.

Прихожу в себя на массажном столе, на лице опять маска – вокруг переполох, за руку меня держит Даро. Он спрашивает, не потеряла ли я силу – я отрицательно качаю головой.

– Ты настоящая Апсара, – говорит он и выходит.

Дальше – меня долго массируют, а потом одевают. Плечи укрывают мягкой шалью, на голову поверх шапочки с вуалью набрасывают легкое шелковое покрывало и ведут по лестницам к воде. Меня сопровождают Даро, Сован и одна из горничных – смешливая Теау.

Штормит, кораблик то бросает от пирса, то прижимает к нему плотнее. Океан, темно-кобальтовый, в нарядном кружеве пены у прибрежных камней, светлеет к горизонту. Он покрыт острыми волнами. Будто кто-то напугал его, и мурашки побежали по огромному телу. Сегодня совсем мало рыбаков – а лодки их сливаются с водой. Далеко на пристани в Сиануквилле тает в пелене начинающегося дождя большой белый корабль. Вскоре пропадает и плотно заросший зеленью змеиный остров – Ка Пу Одинокий «Ба-Э» – деревянный кораблик, выкрашенный изумрудной краской снаружи и красной охрой внутри, – увозит нас от нашего острова и еще тащит за собой маленький рыбацкий тук, переполненный слугами.

Два облака с серыми тенями дождя растут на небе по мере продвижения к материку, и вот все небо становится плотно-серым, сжирает и Сиануквилль, и белый корабль, и Ка Пу, и весь этот большой горизонт. Еще минута, и небо падает на нас теплыми струями сильного дождя.

Пересаживаемся в машины, которые ждут нас на берегу, меня несут в кресле – надо мной зонт на длинной-предлинной ручке, и толпа на пирсе не встает с колен, пока мы не скрываемся из вида. Мне разрешено смотреть в окно.

Волнуюсь ли я? Наверное. Но рада, что скоро то, чему я училась многие годы, будет наконец исполнено.

Быстро проезжаем Сиануквилль – мелькает через листву залив Компонг Сон, караван машин движется в Ангкор.

* * *

Вдоль дороги бесконечно тянутся болота то в темно-лиловых, то в светло-розовых цветах лотоса – у светлых крупнее листья, и они высоко торчат из воды.

Женщины с замотанными в шарфы лицами продают зеленые лотосовые коробочки, связанные по три в пучок. Ярко-зеленые, матовые, будто в нежной пудре.

Небольшие утиные фермы огорожены изгородями из бамбука. Темно-коричневые утки, необычайно большие, не торопясь прохаживаются внутри.

Около каждого дома несколько глиняных, широкогорлых сосудов для сбора дождевой воды. Дома на высоких ногах, под ними гамаки и большие помосты, на которых и едят всей семьей, и спят, опустив по периметру москитную сетку.

Вдоль некоторых деревень – связки сахарного тростника для продажи и дрова – корявые стволики каких-то деревьев. Вот опять закончились строения, начались рисовые поля – там работают, стоя по колено в воде, взрослые и возятся дети, некоторым вода или, скорее, земляная жижа – по пояс.

Часто попадаются большие ворота, всегда островерхие, в орнаменте, с башенками, позолоченные – горят на солнце среди выцветшей на солнце деревни. За воротами – длинная дорога к храму.

* * *

Останавливаемся умыться на маленьком рынке. Кругом фруктовые кучи: большие пупырчатые плоды Кнола, белые тыквы и бананы с косточками. Приезжие толпятся у противней с экзотикой – жаренными с солью пауками а-пинг, кузнечиками, жуками. Пробовать боятся, больше фотографируют. Охотнее едят лягушек – они, как вино и белые багеты с хрустящей корочкой, наследие французов. На прилавках ровные пирамидки из крупных утиных яиц, где почти нет белка – один большой желток.

Пока Теау обтирает мои ноги, я наблюдаю, как в одном из двориков в люльке спит ребенок, на большом столе сушат куски белого хлеба, а под ним в тени спит, вытянув ноги, собака, точно такая же, как Ки, только черная. Как больно. Снимаю боль медитацией. Когда опять открываю глаза, мимо идет цепочка монахов из местного монастыря в ярко-оранжевых тогах. В руках посуда для приношений, похожая на супницы без крышек. Идут гуськом через деревню – им рады. Страшнее, если монахи пройдут по деревне с перевернутыми мисками – не примут подаяния...

Едем дальше. Кое-где стали попадаться сохнущие сети – значит, совсем близко Меконг. Белье сушат на заборах или каких-либо перилах – веревки не используют: слишком плохая примета пройти под натянутой веревкой. Везде бегают худые куры, черные или коричневые, скорее похожие на скворцов или грачей с длинными ногами.

У некоторых плетеные дома – деревянный каркас затянут тростниковыми стенами, будто большими циновками. Сегодня праздник – маленькие алтари или жертвенники на улицах украшены цветами и фруктами. В храмах приношения побогаче – цветы лотоса, орхидеи, бананы, манго, папайя, кокосовые орехи, в сложенные руки Будд аккуратно засунуты купюры. Возле храмов все покупают птиц у птицеловов, отпускают после молитв и бесконечно жгут палочки и свечи. Здесь нет кладбищ. Покойника сжигают, пепел развеивают, и все. У живых остается память, а усопший уходит в новую жизнь.

Вот гонят небольшую повозку, в которую запряжены два буйвола с горбами на холках, с длинной оглоблей посередине, загибающейся высоко вверх. Лошади здесь редкость. Очень быстро наступают короткие сумерки. Даро называет их щелью между мирами. Слабый свет окрашивает все пепельно-белым, цвета объединяются, и в этой общей серо-лиловой дымке нежно светятся небольшие белые цапли. Цветы лотоса закрываются, исчезая в темноте. Видны только цапли да синие буйволы.

Потом проезжаем деревню, где изготавливают Будд на все вкусы и размеры. Маленькие, большие и огромные, еще не раскрашенные и не позолоченные, они группами толпятся вдоль дороги.

Вот мы и в Ангкоре. Оранжевая глиняная дорога идет вдоль широкого канала, что окружает весь Ангкор Ват. За водой бесконечно тянется высокая каменная стена с встроенными башнями.

У центрального входа все останавливаются и ждут, глядя на ворота за узким длинным мостом через канал.

Меня опять накрывают черным шелковым покрывалом. Становится чуть темнее, но мне все видно. Мое кресло ставят на длинные носилки с пышным балдахином. Его яркий шелк пузырится на ветру сияющим парусом.

Ветер доносит ритм сотни барабанов, огромные ворота медленно открываются, и из них в два ряда на обе стороны моста выходят непревзойденные воины Нагов.

Все замирают в почтительном молчании, слуги опускаются на колени. Наконец первые две пары достигают носилок, разворачиваются, легко подхватывая их на плечи – почти не качнув, и так же удивительно стройно вливаются в эту пару струящихся людских потоков. И каждый воин, доходя до места, где стояли мои носилки, разворачивается и по внутренней стороне возвращается обратно. Их движению, кажется, не будет конца. За носилками идут трое – Сован, Даро и Теау, на случай, если что-то пойдет не так.

Длинную дорогу до храма обрамляют каменные перила, изображающие сотни воинов, держащих в руках огромного змея, который вздымает семиголовую голову, раздув огромный капюшон.

Всем известна красота Нагов. И я – Апсара – буду танцевать для них танец жизни и смерти. Танец счастья, танец печали – Танец Апсары.

По обе стороны дороги два больших водоема с темной водой, с гигантскими ступенями, уходящими в воду.

Первый из встречающих нас дворец раскрывает колоннады, уходящие вправо и влево. Пологая основная лестница приглашает под огромный свод, испещренный тонким узором.

Не замедляя ритм под прохладой камня, мы попадаем в первый внутренний двор, где бассейны, меньшие по размеру, еще темнее – видимо, глубже. Рельефы оживают на стенах – на них танцуют водяные блики.

* * *

Всюду горят свечи, и в воздухе разлит аромат благовоний. За вторым внутренним двором – второй храм, еще более величественный: лотосом увиты все его колонны. А за ним – третий. Он самый высокий и островерхий: крутые ступени ведут к его вершине.

Здесь, наверху, на небольшой площадке, с которой открывается вид на город, я буду танцевать свой танец. Носилки опускают на полированные временем плиты пола, и воины Нагов под барабаны покидают третий храм.

Я слышу, как Даро читает мантру и как за ним повторяет каждую последнюю строчку Сован. Сзади ко мне подходит Теау, легко снимает с моей головы шелковую накидку, вынимает булавки из сложной прически, и вуаль, покрывающая лицо, падает и уносится вниз по ступеням. Ветер впервые за многие годы касается моего лица. Ощущение удивительное, будто с меня сняли кожу – так сильно я чувствую его движение.

Слышу, как удаляются люди, которых я знала столько лет. Я ждала это момента всю жизнь – и все же я боюсь. Я позволяю эмоциям на мгновенье взять верх. И тут же делаю ошибку. Я оборачиваюсь.

Все трое смотрят на меня – они уже начали свое движение ко второму храму, все еще кланяясь мне, сложив на груди ладони, их взгляды устремлены на меня.

Сначала раздается душераздирающий крик Теау, и она, сжимаясь, падает назад, будто ей в грудину глубоко воткнули острый предмет.

Даро просто тихо валится набок.

Сован стоит чуть дольше, но потом вдруг, будто захлебнувшись, кашляет и, согнувшись пополам, катится по ступеням, разбивая голову о каменные плиты.

И тут я понимаю, что было с Ки, и еще почему говорили: лучшая Апсара та, что убивает взглядом.

Раздается громкая барабанная дробь, и все эмоции и чувства мои мгновенно исчезают. Я – Апсара, и главное для меня сейчас – танец. Исход его напрямую зависит от моего мастерства. Руки изгибаются, колени разворачиваются – по телу легкой рябью проходит мелкая дрожь. Кисти рук оживают – средний и большой пальцы соединяются. Я медленно поднимаю глаза на следующий внутренний двор, лежащий перед ступенями башни, на которой стою. Я поднимаю ногу, согнутую в колене, медленно выворачиваю наружу, сами собой в стороны взлетают мои руки. Я замираю.

Крутые ступени передо мной спускаются к совершенно квадратной площади, пересеченной, как крестом, посередине двумя каменными дорогами. Вокруг них четыре бассейна, а на месте перекрестия маленькая площадка, на которой стоит большой каменный жернов. Вокруг жернова горят четыре масляных светильника, в начале каждой дороги стоят ослепленные воины Нагов – их глаза изуродованы шрамами ожогов. Каждый из них держит в руках сосуд, похожий на кувшин. С началом барабанной дроби все четверо медленно начинают двигаться к центральному жернову.

Сомкнувшись посредине, они ставят кувшины у светильников и так же медленно садятся, сложив перед собой ноги. Трое медленно вертят верхнюю часть жернова за специальные вбитые в камень деревянные клинья, а четвертый льет жидкость из кувшина в центральное отверстие на жернове. Зеленая жидкость по неглубокой канавке течет в один из бассейнов, и воины крутят жернов, пока не закончился поток, потом льют воду из другого кувшина, и алая вода бежит в другой бассейн. Потом потекла желтая и фиолетовая, и только после этого воины встали и так же медленно удалились.

* * *

И тут, наконец, звучит музыка для танца Апсары – музыка, которую я слышала много-много раз, но никогда она не исполнялась таким огромным количеством инструментов – так полно, так проникновенно.

Начинают барабаны сампхо, чхайям и двойные литавры ско-тхом, вместе с цимбалами они проговаривают ритм танца. Мелодию ведут гобой пей о и камышовая флейта кхлой. За ними вступают лютни тяпей и кхе, а также чем-то похожие на скрипки тро-кмае.

Кажется, что инструменты звучат со всех сторон, но музыкантов нигде нет.

Дальше мое сознание перестает существовать, я становлюсь энергией моего танца. Я вижу, как из четырех бассейнов поднимаются огромные королевские кобры и как, раскрыв капюшоны, следят за мной и потом так же неслышно скрываются в воде. Это значит, что я начала свой танец безукоризненно и божества, вызванные танцем, успокоили их.

Музыка становится чуть тише, и в главной галерее появляется голова, а за нею еще шесть. Это священный семиголовый Наг. Горя черной чешуей с яркими желтыми полосками, он спускается по лестнице вниз, в то время как его хвост все еще за пределами храма – настолько он огромен. Кажется, Наг стоит на месте, а его шкура в геометрическом узоре струится в обратную сторону. Достигает жернова и поднимается до тех пор, пока семь его голов не поравнялись со мной. Тут он останавливается.

У Нага нет век. Его глаза покрыты прозрачной оболочкой, которую при линьке заменяет новая. Наг не мигает, что дает ему преимущество.

Расположенные возле глаз рецепторы улавливают тепло, исходящее от моего тела. Язык постоянно будто пробует пространство вокруг.

Я продолжаю танцевать, но взгляд свой отвести от него не могу. Я вижу свой танец, отраженный в его огромных желтых глазах с узкими, вертикально стоящими зрачками.

Это долгий поединок – красоты и силы.

Я вижу, как спадает его капюшон и он становится чуть ниже – это значит, что я не слабее и что он не чувствует во мне запах страха.

Неужели я смогу вернуться? Неужели я смогу освободиться? И тут я вспомнила Даро.

Милый, добрый Даро, я не выполнила того, о чем он мне говорил – я виновата в его смерти, и слезы откуда-то издалека начинают подниматься к поверхности, а я всеми силами пытаюсь их сдержать. Апсара не может замутить своего взгляда.

И тут я сбиваюсь с ритма – на какую-то долю секунды или даже меньше, или сердце мое бьется чуть быстрее ритма... Что-то, почти неуловимое во мне, выходит из гармонии со звуком, – Наг лениво отклоняется назад, будто чуть взмахивает головой, и делает молниеносный бросок вперед. Перед моими глазами мелькает нежно-розовая пасть, и два острых зуба вонзаются в мое плечо и лопатку – я чувствую, как несколько раз сжимаются челюсти, и зубы как дугообразные иглы, освобождаясь из мешков, все глубже входят в мое тело.

* * *

Все закончилось... Но это было и не важно. Я сделала ошибку, и получила дозу расплаты. Сейчас я усну, и все закончится. Все.

И мне совсем не страшно. Потому что так нужно. Никогда не любила уколы – но сейчас это совсем не важно.

Как мягко зубы прошли сквозь ткани. Как быстро мутная жидкость яда течет в кровь. Теперь придет сон. Сладко ноет там, где должно быть сердце.

Куда-то уходят мысли. В голове растет протяжный гул. Сознание меркнет – будто на черном асфальте тает маленькая снежинка. Сначала становится прозрачной, потом тонкой, а потом и вовсе исчезает.

Все превращается в черное ничто...

* * *

И потом, наконец, я вижу себя. Я лежу на крутых ступенях храма, широко раскинув руки. Чуть растрепалась прическа, рассыпались бусы, и на парчовой повязке растекаются пятна. По ровному лбу от виска течет алая струйка. У меня высокие скулы и убегающий с них румянец. Ресницы темные и густые, пухлый рот, длинная шея, в мочке уха несколько проколов и тяжелые серьги, глаза смотрят в небо – они зеленого цвета. Какая же я красивая.

Лернер, я наконец абсолютно счастлива.

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

Лето

– Постоянно какая-то борьба. Каждое утро нужно вставать. Брать себя в руки... Уламывать тело... И проявлять волю. А у меня нет агрессии для этой борьбы. Я думать могу, а бороться – нет... Я многое уже поняла в этой жизни... Хотя и не все получается объяснить...

Девушка отпила из чашки. У нее были длинные волосы, лилейно-белые, сияющие на солнце радужным бриллиантовым переливом. Казалось, что каждое движение ее головы должно сопровождаться хрустальным звоном.

Тощий официант вытер нос и кивнул, расставляя стулья. Прищепками закрепил скатерти: их трепал ветер. Проверил, не качаются ли столы, укрепил их деревянными колышками. И только когда все закончил, вернулся к девушке и присел напротив, на самый краешек стула.

После вчерашнего у него болела голова и хотелось спать.

Открытая терраса ресторана выходила к морю. Дул ветер, посетителей почти не было.

Девушка откинула назад волосы и продолжала:

– Вы знаете... Вот, например, эти грибы по-венгерски. Как, по-вашему, я их ем?.. Сейчася не особенно голодна – я и выбираю грибочки самые крепенькие и ровненькие в первую очередь... Рассуждая так: не доем я, например, – останутся самые плохонькие, которые и бросить-то не жалко... Ведь самые хорошие я уже съела... Вот так и Судьба! Вы замечали, часто говорят... Почему, мол, лучших раньше времени на небеса забирают... Да просто Она не голодна и берет что попривлекательнее... Для удовольствия... Вот... И не сомневайтесь, именно так все и происходит. Ну все... Что вы смотрите?.. Дальше мне уже неинтересно думать. Потому что дальше я не разбираюсь.

Она вздохнула и провела пальцем по подбородку.

– Да что вы так смотрите? На что? На волосы? Господи, да при чем тут мои волосы? Зачем вы все заставляете меня страдать?.. Зачем?.. Мне и так постоянно страшно и одиноко... Есть люди, как вы, очень жестокие! Вы ведь только волосы мои любите и то, что на лице – нос, губы, всякие линии... Вот скажите, вы ведь на стене в доме своем повесили бы мой портрет?

Официант кивнул и поднялся.

– Это-то и ужасно! Что вы... Да и все... Вкладываете какой-то смысл в мои волосы, в мое лицо... А я говорю – это ложь! Это не суть!..

Он опять кивнул, развернулся и пошел к кухне.

– Я хочу, чтобы все действительно слушали меня! Что у меня внутри! А вы все снаружи! Просто все безумные вокруг! – Она отвернулась к морю и закончила тихо: – Разве важно про волосы...

Позже, в тот же вечер, девушка с красивыми волосами сидела в комнате, заставленной тяжелой мебелью. Занавеска на окнах мутно пропускала свет фонарей. В зеркало с потрескавшейся амальгамой было воткнуто множество фотографий. С них напряженно смотрели ретушированные лица. Напольные часы время от времени били сиплым перезвоном. В центре комнаты, под абажуром вокруг круглого стола кроме нее сидели: ее родная бабушка, младшая сестра-подросток и их соседка. Перед каждой из них лежали потертые картонные карточки. Они играли в лото.

– Девять! Слышите? Девять! Так что это за фильм? – Сестра-подросток потрясла в воздухе бочонком с цифрой, будто пыталась погасить спичку.

– Сногсшибательный фильм... И совсем не грязный. – Девушка с красивыми волосами почти не смотрела на свои карточки. – Оригинальные съемки!..

– Кажется, я опять что-то напутала! – Бабушка опустила голову к цифрам и водила глазами по строчкам, смешно вытянув шею.

Сестра-подросток вынула из мешочка, что лежал у нее на коленях, новый бочонок.

– Барабанные палочки! О, у меня есть! – Она быстро покопалась еще. – Двадцать три!

– Не торопитесь так!.. А вы... Погромче про фильм-то... – Соседка повернула свое одутловатое лицо в сторону рассказчицы. – Чтобы всем слышно... А можно мне ваши волосы потрогать?

Девушка с гримасой неудовольствия чуть наклонила голову в сторону соседки и зажмурилась, пока та проводила ладонью по ее волосам.

– Вам может не понравиться... Там одна девушка... с детства... любит трупы... – начала она, не открывая глаз.

– Что любит? – тоже почему-то щурясь, переспросила соседка.

– Трупы! – крикнула ей в самое ухо сестра, отчего соседка вздрогнула, выронила фишку, и та закатилась под стол.

– Не кричи, пожалуйста! – Бабушка поправила на пальце кольцо и опять опустила голову к самым карточкам.

– Господи... – Соседка начала было наклоняться, но сестра быстро юркнула вниз и через минуту протягивала ей фишку.

Девушка с красивыми волосами вздохнула, поставила локоть на стол, подперла рукой подбородок и откашлялась:

– Ну, то есть... Начинается... как она совсем девочкой... в саду хоронит там птичку или мышку... Я не помню. И так ее прижимает к себе и гладит... И как бы любуется этим... Потом еще что-то в этом роде с ней происходит. И она уже взрослой устраивается работать в морг... И любит все эти трупы. Вернее, все это ей нравится... Она их моет, причесывает, одевает... И потом даже у нее возникает любовь с одним мужчиной... То есть с мужским трупом... Трупом мужчины – правильнее... – Здесь она посмотрела на слушающих. – Она с ним занимается любовью... И это очень красиво... И даже правильно воспринимаешь.

– Как это – любовью занимается? – Соседка опять щурится. – Он же мертвый!

– А этот... У него замерзший? – Сестра-подросток оторвалась от игры и захохотала.

– Что вы за гадости говорите! – Соседка почему-то начала с силой приглаживать волосы. Пятерней проводила от невысокого лба к затылку.

– Жизненные вопросы задаю... Как они любовью занимаются? – Сестра даже забыла про игру.

– Какая цифра? – Бабушка опять подняла голову.

Девушка с красивыми волосами закрыла руками лицо.

– Да может, не по-настоящему... Ей просто хорошо! – Она поправила перед собой карточки. – В общем... Красивый фильм!

Тут все засмеялись.

– Гадость какая!.. – Соседка сморщилась.

– Очень красивый фильм, говорю вам! Хватит смеяться!

– Да как же она с ним любовью занималась?!

– Отстаньте от меня! Вот у меня, например, не возникало таких вопросов.

– А у нас возник!

– Гадость какая, с трупом!

– Все, продолжаем...

– Чертова дюжина! – все еще смеясь, закричала сестра.

Остальные заволновались:

– Сколько-сколько?

Открылась дверь, и в проеме показалась голова парня с волосами, нелепо торчащими вверх. А под ними через всю скулу к виску, стягивая кожу, тянулся шрам. Голова часто заморгала глазами, затем хмуро поздоровалась со всеми и исчезла.

– Вам невозможно что-то рассказывать! – Девушка с красивыми волосами ссыпала фишки со своей карточки в коробку.

Из коридора было слышно, как хлопнула входная дверь. Тут же вскочила сестра и выбежала из комнаты.

– Да что ты за ним бегаешь-то? – Хрустальные волосы закачались. – Нашла себе жениха...

– Правильно. Все знают что он не в себе. – Соседка выразительно повертела указательным пальцем у головы. – Какие у вас волосы все-таки хорошие!

Девушка с красивыми волосами сморщилась на секунду, но кивнула.

Соседка продолжила:

– Еще бы, прожить всю жизнь без матери! И отец у него... Говорят, руки на себя наложил... Кошмар... Какой все-таки несчастный молодой человек!.. А сестре объясните, что с ним связываться нехорошо... От него не знаешь, чего ждать...

– Шрам-то у него откуда?

– А кто его знает – он же бешеный, и гены, опять же...

– Да... Сестре все это нужно запретить. Я бы и минуты с ним не провела – страшно!

– Мы закончили? – Бабушка положила руки на стол.

Осень

Террасу у ресторана закрыли. Свернули и убрали маркизы. Работал только небольшой зальчик внутри. Там, за столиком в углу, сидели – девушка с красивыми волосами и молодой человек со шрамом через скулу. Она была в шапке и нервно двумя пальцами мяла в руках сигарету.

– ...А вы знаете, дырка сильнее, чем плотность... Дырка всегда ее побеждает... Любое отверстие сильнее, чем перемычка... Это же очевидно. Я не могу объяснить вам точно физическую подоснову, но только доказательство по пуговице можно наблюдать... – Одной рукой она показала кольцо из большого и указательного пальцев, а другой как бы проткнула круг дважды. – Вот вы видите на ней отверстия – две дырки... Приближая ее к глазам, вы увидите, как дырки, вырастая, съедают перемычку... – Она поднесла руку почти к глазам. – А ведь что ей, например, запрещает вырасти и перекрыть дырки?.. Но это невозможно... Она слабее! А дырка – всегда сильнее!

Молодой человек с видимым напряжением следил за каждым ее жестом, мучительно пытаясь понять смысл...

Она смяла в пепельнице так и не прикуренную сигарету, опустила ладони на стол и побарабанила пальцами. Потом сняла шапку и встряхнула волосами.

– Я волосы подрезала, так как не могла этого не сделать. Но и все равно меня настоящую не видят. Видят эти закольцованные волосы! – Она нагнулась через стол и посмотрела молодому человеку прямо в глаза. – Что вы на них так смотрите? Я прямо чувствую, что меня сейчас вырвет! Кошмар какой!

Парень замер и почти не дышал, только по шее пробегал вверх и вниз острый кадык.

– Эти волосы, эти брови там!.. Для вас это все! Вам про внутри не интересно всем! Только волосы! Какой ужас!..

Она потрясла головой, и по волосам прокатилась сияющая волна. Парень невольно проследил за движением. Девушка закусила губу. Тут в зал вбежала сестра девушки, остановилась перед ними, сморщилась и заговорила, кривя рот:

– Ты же сама... Говорила, что нельзя... Что он... – Она развернулась и выскочила вон.

Парень со шрамом побежал за ней.

Девушка с красивыми волосами откинулась на спинку кресла и скрестила на груди руки.

– Боже ты мой, какие страсти!

Зима

Соседка тяжело наклонилась вперед, так что под ней заскрипел стул.

– Тихая такая была... Бабка ваша... И померла тихо... Ведь все к ней ходили... Да... Я помню. Вы, девчонки, теперь совсем одни. Да... Вот так... Вещи, те, что остались... Я свезу... Если вам, конечно, ничего из этого... – Она замолчала. – Вот тут живешь-живешь... А на поверку-то и не нужен никому. У меня же вот тоже дочь есть. А я своей дочери совсем и не нужна! А что... Она у меня все сама решает... И денег там... Ну зачем я ей... Все... Не нужна.

Напротив нее на диванчике вплотную друг к другу сидели по порядку – девушка с красивыми волосами, но уже без волос, с гладкой лысой головой, ее сестра и все тот же взъерошенный молодой человек со шрамом. Неожиданно замигала лампа.

– Опять они с электричеством что-то такое делают... – Сестра поправила шерстяную кофту на больших пуговицах.

Соседка достала из кармана носовой платок, вытерла губы, нос, а потом им же стала смахивать со стола невидимые крошки. Оглянулась на диван. Вздохнула, посмотрела на девушку без волос. Беззвучно зашевелила губами. Еще раз вытерла платком нос.

– Боже, где же ваши волосы распрекрасные!.. Зачем?.. Невероятно!.. Что вы с собой сделали...

Девушка, у которой раньше были красивые волосы, отвернулась, парень сложил на груди руки, а сестра принялась ковырять заусенец на большом пальце правой руки.

– А впрочем, у вас форма головы красивая. Вам можно и без волос. Есть в этом элегантность некоторая. Удивительно... У некоторых даже в форме головы есть такой шарм. Как это говорят... Можно любоваться и любоваться...

Девушка зажала ладонями уши. Парень со шрамом стал методично стучать ботинком по ножке стола. Взял в руки ладони сестры – та благодарно улыбнулась.

Весна

Тощий официант расставлял мебель на террасе, которую наконец открыли. Мимо по пляжу, тяжело вытаскивая из песка ноги, шла соседка. Она прикрыла от солнца одутловатое лицо и помахала официанту рукой:

– Еще одна зима, господи, как время летит... – Она остановилась, увязая в песке. – Какой-то год нынче ужасный, високосный, что ли?.. Видели, здесь молодая девушка все ходила, она и у вас тут сидела... Я помню... Волосы у нее еще были... Необыкновенные!.. Помните?..

Официант, повернувшись, смотрел на нее тоже из-под руки. Отрицательно покачал головой.

– Ну волосы такие длинные, и блестели так!.. Красивая, в общем, была и молодая совсем... Так она руки на себя наложила!.. Вот как! Чего не жилось?.. Такая красивая! Да, говорят, из-за красоты и наложила... Говорят, мучило ее это... Не понимаю я, что-то, может, напутали... Как из-за этого можно... Сестра еще у нее была, которая с этим, что ку-ку... – Она махнула рукой. – Страшный год и холодно!..

Повернулась и пошла по пляжу дальше.

Официант продолжал расставлять мебель.

СОЛНЕЧНЫЙ ЗАЙЧИК

Первый луч солнца тронул тюремную крышу.

– Ты совсем ничего не видишь?

– Совсем.

– И никогда, тля, ничего не видел?

– Никогда.

– Ну ты даешь... Не видел ничего и никогда?!

– Человек ко всему привыкает. Ко всему...

– Ты даже океана и как там... волны туда-сюда... И неба нашего не видел, нах?..

– Тебе, может, это трудно понять, но я могу себе представить это ваше голубое небо...

– Как ты можешь что-то представить, если ты знать не знаешь, что такое голубое, белое там или красное?

– Я кое-что знаю про цвета.

– Интересно, что, тля?

– Знаю, что цвета – это свойства поверхности.

– А что ты... знаешь про поверхности?

– Про поверхности я знаю очень много... Для меня весь мир – это поверхности, и я различаю мириады тончайших фактур, которые поясняют мне, с чем я имею дело. А потом, у моего сына – яркие голубые глаза...

– Ты это куда?

– Писать.

– А как ты попадешь-то?

– Не беспокойся, давно научился, нужно просто ногами точно определить, где находится писсуар, чуть-чуть отклониться назад, и все – ты в порядке. А потом еще по звуку можно понять, куда попадает струя.

– Сначала все стены обоссать, а потом понять, что ты того, тля, не попал! Отлично, я тоже так хочу... Просто баскетбол на дому. Попади в толчок, называется. А на улице как ходил?

– У меня палка была.

– Отобрали?

– Отобрали.

– Слушай, это же, как в черном ящике... Как в гробу, с ума сойти, как в гробу, тля! Всю жизнь. Ходить, трогать, нюхать – и все из гроба!

– Что ты знаешь про нашу жизнь!

– А что там знать, все понятно, как у мышей!..

– При чем тут мыши, идиот!..

– Кто тут идиот, ты, урод физический! Разинь еще раз свой рот, тля, и я не посмотрю, тля, что ты инвалид и не видишь ни буя! Дам по черепу, ты еще и нюх потеряешь!

– Я спрашиваю, при чем здесь мыши... При чем... здесь... мыши...

– Что заладил, козел, – мыши, мыши, откуда я, нах, знаю...

Солнечный луч нехотя спускался по стене.

– Слушай, я, когда, нах, маленьким был, часто так делал – глаза, тля, так, со всей силой закроешь и держишь, сколько можешь... сколько сможешь долго, потом не открываешь, но и не сжимаешь больше, и в этой темноте вдруг разные там, тля, круги, что ли, разного цвета, ну, как бензин в лужах... Лежишь, тля, и смотришь – красиво, и глаза даже больно, может, тебе это... попробовать, вдруг увидишь там что-нибудь, не круги, может быть, а квадраты, тля...

– А почему тебя зовут Близнец?

– При чем тут это, нах?

– Интересно...

– Ты, тля, лучше попробуй, сожми!.. Ну сожми, сожми, не бойся, у тебя не лопнут, а если даже и лопнут, то какая тебе, нах, разница? Все равно ни буя уже не видишь! Да говорю тебе, это долго надо делать, чтобы, тля, больно... Держи, держи... Ну... Со всей силы! Держишь? А теперь отпускай! Ну, видишь чего?..

– Нет.

– Еще раз давай, это тебе не Рио-де-Жанейро, тля, тут с силой надо... Ну!?

– Нет, ничего нет.

– Буево, ну-ка, а я... Может... это того, тля, уходит!.. Нет, никуда это не уходит, оно здесь... А чего это у тебя глаза все время закрыты, может, ты поэтому ни буя и не видишь, что у тебя глаза закрыты. Ты, это, веки-то подними. Поднимите ему веки. Ну-ка, ну-ка, давай-ка я... У тебя, может, этих, зрачков, нах, нет! Чем ты круги-то увидишь, может, это, тля, ножичком попробовать, вырезать окошки-то... Да ладно, тля, ты не это... Я шучу. У меня и ножа никакого нет...

Слепой лег на нары.

– Слушай, ты...

– Чего?

– А ты как понимаешь, что вставать пора, что утро, ты же глаз-то открыть не можешь, а может, ты того...

– Чего того?

– ...И не живешь?

– ...

– У тя все эта, вечная ночь...

– ...

– ...Книжечки эти ваши мудацкие...

– Что?

– Книжечки эти ваши, говорю...

– Оставь, не трогай мои книги...

– Это ты их все время трогаешь, а мне что, я и посмотреть могу... Вот, тля, повезло, ни в картишки... ничего... А может, сыграем, ты будешь делать вид, что видишь, а я буду тебя обыгрывать нах! Может, на лаве?.. Струсил, тля, так и скажи, а то сидит тут, как, понимаешь... Чего сидишь, ты, истукан! Сидит, тля... На лаве, слышь, ты, идиот... БУДЕШЬ ИГРАТЬ ИЛИ НЕТ, КОЗЁЛ, СОВСЕМ НЮХ ПОТЕРЯЛ... ТЫ-Ы, МУ-ДИ-ЛО!!! БУ-ДЕ... У-У-У-У-У-УХ-Ы-Ы-Ы-Ы... Ы-Ы-Ы-И-И-И-И... Че сразу бить-то... И-И-И-И-И... Пошутить уж нельзя... У меня теперь совсем зубов нет... Как я есть-то буду... И-И-ИИИ... Правда, тля, мужики мне говорили, а я, мудак, не верил. Все, все, молчу, я не то хотел... Я это... Тля, говорили мне мужики, ты, Близнец, поосторожнее с ним... А я не верил... А теперь голова совсем не того... А как же ей-то, если тут все будут бить по ней, как будто это вам... Ы-Ы-Ы-ы-ы-ы... Ну ты... Ты это... Сильный ты... Ты это... Я сразу понял, как тебя увидел, сразу думаю – это... Вот так, не веришь... А я так думал... У меня и отец такой был, сам вроде так, ниче себе такого, а кулаком как въебарит, так на колени, нах... Я сразу про тебя... Да... И мужики говорили, смотри, Близнец... Только я это... Не верил...

– Помолчи, а...

– Все... Я это сразу...

Луч переломился в стекле и уперся в решетку.

– Слышь... это, как его... Я сразу... Слышь, понял, что ты, это... Не простой... Пассажир... Ты как скажешь, так ивсе...

– Молчи...

– Молчу.

– А почему тебя Близнецом зовут?

– Ну, нах.

– Не скажешь?

– Нах надо!

– Ну и не говори... И ладно, спать давай...

– У меня был брат-близнец. Он во время родов, тля, умер. Врачи объяснили мамаше, что он был почти вдвое меньше меня и что-то там такое, что все питание через меня к нему шло. Он от голода умер, когда в очереди на свет за мной стоял. Его, тля, похоронили в красивой деревянной коробке из-под сигар. Лакированной, с какой-то там золотой буйней на крышке. Папаша говорил, что ему было бы не тесно и в пачке «Герцеговины». Так я и остался, тля, – Близнец.

– А где родители, живы?

– Да буй его знает, я ушел от них давно, наверное, как пятнадцать мне стало... Да надоели... Цеплялись, цеплялись... Мать на всяких там праздниках как напьется, смотрит на меня не моргая, руки на грудь положит и говорит: «Ну, расскажи нам всем, как ты брата своего съел!»

Солнечный зайчик пополз по стене камеры – по рябой крашеной поверхности, где в облупленных дырах были видны цвета предыдущих покрасок. По нарам. По одеялу с прожженным углом. По руке слепого – и тот почувствовал тепло, слаборазличимое, зыбкое. Свет заскользил дальше, по цементному полу и железом оббитой двери. Попал в стекло глазка и в глаз конвоиру Сафиуллину, который этот глаз тут же закрыл, отвернулся и пошел в дежурку, где его ждал напарник Уколов.

На столе, покрытом изрезанной клеенкой, стояла банка из-под баклажановой икры, в которой кипела вода, и от кипятильника к поверхности рвались многочисленные пузыри – поднимались и выбрасывались наружу.

Уколов осторожно выдернул вилку из розетки, вынул двумя пальцами из банки кипятильник и бросил его на стол – запахло горелым.

– Япть... – сказал Уколов.

– Епть, – сказал входящий Сафиуллин. – Все бодаются...

– Кто? – Уколов попытался приподнять банку, тут же обжегся и начал трясти рукой. – Япть!

– Да этот... Со слепым...

– Хоть бы уже убились, япть – все равно всю жизнь сидеть...

– Да, епть, преспективка... – Сафиуллин заржал и тоже попытался приподнять банку. – Епть... – обжегся тоже, стал дуть на быстро краснеющие пальцы...

Уколов достал из обшарпанной тумбочки мятую пачку с чаем, разорвал упаковку и высыпал в банку полпачки заварки. Горка сухого чая какое-то время лежала на поверхности воды, отпуская намокшие чаинки по одной на дно. Клубы цвета красной охры медленно поплыли в прозрачном кипятке.

Подтянул пальцем пакет с пряниками и попытался оторвать один от склеенной массы... В конце концов выломал несколько в картонную коробку из-под сахара.

– А че слепой сидит-то?

– Жену замочил и это... хахаля ейного...

– Где ты пряники такие купил?

– У нас, где еще?

– Они же того...

– Ну да...

– А че брал-то...

– А че, епть! Попросил я у Гульки-воровки пряников – а она это... Говорит... Они, говорит, это... Пряники, мол, не очень и глаза прячет...

– Ну и?

– А я говорю, ну тогда вафли... что ли?! А Гулька-воровка посмотрела на меня так мутно... Помолчала, глаза подняла и говорит: лучше пряники...

– А сын у слепого – в детдоме теперь... Тут, через дорогу...

– Слепой?

– Почему, епть, слепой?!

– Ну, я думал...

– Что слепые только слепых родят! – Сафиуллин опять заржал, открывая кривые нижние зубы.

– Откуда они их только берут...

– Кого?

– Пряники эти гребаные...

Луч солнца выполз из дежурки сквозь окошко под потолком, прошел по затоптанному двору и через магазинную подсобку, где Гулька-воровка ставила ведро с водой к мешкам сахарного песка. Расплескала. «Заубись...» Поставила колыхающуюся жидкость. Встряхнула мокрую руку.

Сахар от этого должен был потяжелеть, впитать в себя всю эту испаряющуюся воду, и тогда в остатке останется сахару домой... На варенье. А то вон мать давно просит... Уж полгода не встает...

Гулька лишь на секунду зажмурилась от этого луча, как он уже побежал дальше, через корпуса, через всю тюремную территорию, заборы, ворота, чуть подсохший асфальт загруженной грузовиками дороги и, наконец, попал в большую комнату, где стояли двадцать кроватей, разделенных тумбочками. На всех на них спали дети – кто разметавшись, откинув одеяло, а кто закутавшись почти с головой.

И только в самом конце этой угрюмой комнаты с голыми стенами в разводах не спал мальчик. Он был совсем лысый – значит, попал сюда недавно... Смотрел в потолок и шевелил губами, будто что-то считал.

Солнечный луч чиркнул по подушке, по лицу, мальчик повернулся – и из ярко-голубых глаз его покатились слезы...

ИВОВЫЙ МЕД

Папе...

– А че тащилась-та? – Матушка Верея поправила корявым пальцем платок.

– Я же думала, тут люди...

– А тута кто? Не люди, что ли?

– Ну, я думала, больше будет... И поговорить можно... Думала, слушать меня будут...

– А че тут слушать-та...

– Ну... – Девушка замялась. Глаза ее смотрели мимо старухи. На скулах проявились красные пятна. – Пожалеют.

– Бог пожалеет, коли молица станешь...

Девушка повертела головой, как будто принюхивалась, и опять отвернулась.

– Кто он, говоришь? Хутболист?

– Футболист...

– Ну... Вот. – Старуха посмотрела на девушку, на ее зрачки, которые не двигались, как бы та ни крутила головой, и мелко перекрестилась. Вложила ей в руки потрепанную книжку. – Вот... Читать тебе будут перед сном.

– А что это?

– «Молитвослов»... Вот написано... – Старуха прищурилась и прочитала: – Типография Косьмы Индикоплова... Повторить-то сумеешь?

– Сумею.

– Да с пониманием...

– Сумею.

– Что вчера перед кельей-то с утра возилась?

– Цветы посадила.

– Что?

– Агапия мне колокольчики из леса принесла...

– Не нужна тут радость мирской жизни, лучше б помолилась, глупая... Люди ей нужны...

Девушка опять раскраснелась и завертела головой.

– Люди-то только что снаружи зализать могут, а внутри дыра – так это самой надоть.

– Я сама не умею.

– Так Бог поможет... Такой грех...

Девушка выдохнула через нос.

– Ладно. – Старуха оперлась о стол и поднялась. – Значит, пойти мне надоть... В Глухов Ключ, значит...

– За Угру?

– За Угру...

– Так ведь говорили – далеко.

– Никак не далеко... Вот после молитв и пойду.

– Так как же, говорили, там трудно...

– А ты работай. Не сиди.

Девушка растерянно поднялась.

– А к вечеру, когда мед разольют, в холод его составьте. Иди.

Девушка, разведя руки, повела ими по кругу, нащупала стену и, шаря по ней, пошла во двор. У самых дверей повернулась:

– Так как же... После дождей река поднялась...

– Я Агапию с конем возьму или дуру Мотю, только она сейчас не очень... Агапию вернее... Переедем реку-то, а там она коня вернет. К завтру – река спадет, Анисия давеча ходила – говорит, уже успокоилась наша Угра. А сейчас иди.

Проследив, как слепая нащупала ручку, отворила дверь, неуверенно вышла во двор, старуха снова перекрестилась.

В скиту, кроме молельни и нескольких келий, были еще трапезная, келарня с кухней, баня, амбар и дровяной сарай. Скот не держали, чтобы не отвлекал от молитв. Два огорода соток по восемь и огромная пасека. Славился скит своим ивовым медом. Сквозистые заросли тальника тянулись широкими лугами далеко до реки.

* * *

В кухне на белом выскобленном столе сохли банки – перевернутые на березовые ветки, чтобы не «заглохлись». Мед вязко заполнял голубое стекло, пожелтевшие крышки с трудом закрывались.

Старухи перетаскали все во двор. И пошли за Мотей-дурой. Банки с медом стояли рядом с железным ящиком, собирая в себя редкое солнце. Ящик был врыт в землю в овражке, что примыкал к теневой стороне кухни – там почти всегда было сумрачно и влажно. Слепая с трудом подняла заржавелую гнутую крышку, та описала дугу и с грохотом упала на землю. Встала на колени у самого края, провела ладонью, определяя ширину образовавшегося отверстия, и, крепко упираясь одной рукой, другой взяла первую банку. Пахло плесенью и чем-то сладким, кладбищенским. Стараясь не уронить, девушка опускала мед все ниже и ниже, надеясь, наконец, достать дно. Чесался нос, и болела спина. На запястье руки, упиравшейся в землю, проступила голубая жилка, рядом с двумя свежими шрамами. Чтобы банка не выскользнула, она крепко сжимала ее побелевшими пальцами, наклонялась все глубже, но донышко банки все еще ничего не касалось. Она согнулась сильнее, переступила коленями, потянулась всем телом, задрожала от напряжения. По руке, с земли, побежал паук, слепая дернулась, потеряла равновесие, вскрикнула и упала головой в это черное отверстие.

* * *

Было холодно, она летела в темноте, иногда задевая о стенки, и думала о том, что такого не бывает. Перед глазами поплыли разноцветные пятна. В голове пульсировала ритмическая фигура из «Болеро» Равеля. Потом проступили очертания ненавистной комнаты. ОН стоял и смотрел на нее совершенно равнодушными глазами. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью. Опять возникло сильное чувство беспокойства, а потом – дикая боль в груди. Девушка заревела во всю силу легких и бросилась в соседнюю комнату, где к стенам были прислонены подрамники с натянутыми на них холстами, грунтованный картон, два стола, заваленные красками, кистями, мастехинами, бутылками различных разбавителей и лаков. Она нашла среди этой кучи маленький стальной скальпель и несколько раз резанула им сначала по правой руке, а потом по левой. Потом забежала в ванную и остервенело начала крутить никелированный барашек. Кран засвистел, прыснул, выпустил воздух и затих. Она в отчаянье била по нему кулаком, но он молчал. Тогда в кухне отыскала обувную коробку, служившую аптечкой, из оранжевой банки на ладонь выкатились всего штук семь голубых малюсеньких таблеток, она зарыдала еще сильнее, высыпала таблетки в рот, огляделась, схватила бутылку разбавителя и, морщась, запила все вонючей жидкостью.

Равель все еще множество раз повторял две темы, вступали все новые и новые инструменты, а она сидела на полу и, размазывая по лицу слезы, раскачивалась из стороны в сторону.

Боль в животе скрючила совсем, ее вырвало, начались судороги, потом все ушло в ватный туман.

И оттуда уже глухо – отдельные фразы людей:

– Синюшность кожных покровов. Пишешь?

– Пульс?

– Дыхание поверхностное, слабое. Может произойти остановка!

– Рефлексы на болевое раздражение отсутствуют.

– Проверьте ее внимательно!

– Зрачки расширены. Слабо реагируют на свет... Возможна полная слепота...

Дальше – ничего.

* * *

Сильно болели спина и руки. Ей с трудом удалось встать на четвереньки, и она поползла по кругу, ощупывая жирную землю. Сначала пространство показалось ей замкнутым, но потом она обнаружила впадину, которая превратилась в большую нору или кем-то прорытый лаз. Цепляясь за корни, она стала осторожно продвигаться по нему вперед. Скоро пространство стало расширяться, и можно было уже встать на ноги. Исчез запах грибов и торфа. Она, хромая, пошла, держась за стены. Земля была мягкой и легко осыпалась. Дальше все стало и вовсе необыкновенно. Сперва пол из земляного превратился в твердый и абсолютно гладкий, а потом и стены стали такими же, образуя больших размеров коридор.

Облицовочный материал был удивительным, словно цельнокройным – на нем на ощупь не было никаких стыков. Ровный, холодный и твердый. Коридор сначала вел прямо, потом несколько раз повернул. Дальше стали нащупываться плотно закрытые двери. Все это тянулось бесконечно, и количество запертых дверей тоже казалось бесконечным. Что это все такое? Подземный бункер, секретная лаборатория или что-то еще? Она уперлась в тупик. Развернулась.

И тут раздался негромкий звук шагов. Шли двое. Откуда-то совсем издалека. Она заметалась, ткнулась в ближайшую дверь – заперта, в следующую – то же самое. Тут явно боялись утечки информации! Шаги приближались. Она запаниковала – такое место явно должно жестко охраняться! Наконец одна из дверей поддалась, и она от неожиданности чуть не упала. Справа у входа ударилась в массивную колонну, сдержалась, чтобы не закричать, зашла за нее, опустилась на корточки и сжалась. Туда же вошли эти двое.

Сначала заговорила женщина:

– Не забывай, в каких жестких условиях они существуют, ожидая неминуемый конец...

Затем откашлялся и ответил мужчина:

– Да, но они пошли на эти условия сами!

– Не забывай, что случается с памятью при попадании туда!

– Это одно из условий! И разговор не об этом! Она находится в состоянии полной запутанности жизненных систем! И отсюда – картина декогеренции... Но... – Мужчина выдержал долгую паузу. – Чудовищный выбор аннулирования жизненной системы...

– Была совершена всего лишь попытка... – перебила его женщина.

– Попытка, предотвратить которую было возможно только путем нашего вмешательства...

– Да... Но беда не в ней... Просто для них существуют нерешенные концептуальные вопросы... То, что мы называем «проблемами измерения»... Они не имеют для них ясной и однозначной формулировки, и поэтому совершенно естественно, что разными индивидуумами смысл происходящего трактуется по-разному. А оттого и неправильный выбор...

– Не забывай: нам нужно, чтобы они считали, что никаких концептуальных проблем «измерения» в построении жизни вообще не существует!

– Но это невозможно! Они это уже обсуждают!

– Знаю, но, к счастью, чаще встречают не только непонимание, но и осуждение со стороны своих же...

– Это не совсем так... В последнее время отношение к этому меняется...

– Я считаю, им достаточно того, что мы подкидываем им время от времени идеи, которые они довольно быстро адаптируют, как умеют...

– Но согласись, что теперь они обсуждают это гораздо более детально и конкретно, чем раньше...

– Обсуждать – еще не значит понимать!

Резкий тон мужчины явно не остановил женщину.

– Они уже не удовлетворяются «физическим» уровнем теории! Они пытаются выйти за пределы физического тела! – Она явно волновалась.

– И вот к чему это приводит!

– К чему?

– К нарушению общих законов! Они начинают брать на себя божественные функции! Ничего себе! Попытка самоустранения жизненной системы!.. А нас бы устроила более всего точка зрения, что такая попытка со стороны индивидуума не имеет никакого смысла, потому что для конструктивной работы в физическом мире их уровня необходимо ограничить себя точно сформулированными, чисто «физическими» задачами.

– Но для некоторых из них уже необходима попытка выйти за рамки собственно физической методологии...

– Вот! Тогда возникают парадоксы! И жертвы этих парадоксов!

– Но это также приводит их к удивительным новым концепциям, которые, по меньшей мере, весьма любопытны.

– Я бы не сказал, что ими достигнут существенный прогресс!

– Однако согласись, что при этом возникает довольно красивая и смелая картина мира! И этот путь позволит, в конце концов, вывести их существование на качественно новый уровень...

– С практической точки зрения эти вопросы им вообще не нужны!

– Почему же?

– Потому что их нельзя решить в рамках их знаний.

– Но ведь решение существует.

– У них принято ставить лишь такие вопросы, на которые можно ответить путем наблюдения и измерения, а наблюдение не может контролировать каждую из макроскопического числа степеней свободы.

– Ну да...

– Потому что формулировка ответа так или иначе должна включать такой «нематериальный» элемент, как сознание наблюдателя.

Какое-то время помолчали. Было слышно, как женщина прошла из одного угла комнаты в другой, а потом нетерпеливо застучала ногой по полу.

– Успокойся! – Голос мужчины стал значительно мягче. – Ты воспринимаешь это слишком близко к сердцу.

– Давай дадим ей еще один шанс... На ее примере можно хотя бы проанализировать, как происходит у них выбор.

– Так вот как раз выбор делается ими в состоянии полной запутанности... Тогда как вопрос: «Какой из результатов измерения реализуется?» – совсем не стоит, потому что одинаково реальны все результаты. И им никогда не понять, что вопрос в другом.

– Да, им сложно понять, что когда реализуется только один из результатов... Извини за тавтологию... Все остальные столь же реально существуют. И что селекции вообще никогда не происходит... Оттого выбор считается у них чем-то очень важным.

– Описывая происходящее с точки зрения сознания конкретного наблюдателя, они всегда будут иметь дело лишь с одним из результатов.

– А по-моему, они очень даже близки...

– Нет, Верея, нет!

Ей показалось, что она ослышалась... Эту молодую женщину, что находится сейчас где-то рядом, тоже зовут Верея? Нет, не может быть... Слишком редкое это имя.

– Я тебя уверяю, они уже почти пришли к тому, что сознание необходимо включить в теорию измерения, и более того, что оно может влиять на реальность.

– Да брось. Они, может, и давно исследуют работу сознания, но никто из них так и не ответил в достаточно удовлетворительной форме, что же такое сознание!

– И что?

– А то, что две проблемы так и останутся для них навсегда нерешенными: первая – как происходит выбор при любом измерении, и вторая – как функционирует сознание.

– В истории их науки бывало, что иногда они решали две трудные проблемы одновременно. Как бы одна помогала решать другую. Возможно, они придут к тому, что и в данном случае они имеют дело именно с такой парой глубоко связанных друг с другом проблем.

– Не приписывай им того, чего в них нет, Верея.

Верея? Теперь она точно не ослышалась, эту женщину зовут именно так.

– Это напоминает широко распространенное у них мнение, что существование так называемого Бога является только вопросом веры. Хотя в сознании глубоко верующего, в его индивидуальном опыте существование Бога может иметь весьма веские доказательства, но их научными методами оно не может быть ни доказано, ни опровергнуто. – Мужчина замолчал.

– Я просто напоминаю тебе о снисходительности... Пребывание там – сложное испытание. – Голос женщины стал глуше.

– Но ведь оно выбрано ею добровольно.

– Конечно, но вспомни, как все там мучительно, они начисто лишены памяти их предыдущего существования и начинают каждый раз как с чистого листа – разрываясь между страхом конца и бездоказательной верой в спасение.

– Но им же подарили инстинкт самосохранения. Зачем же она пошла против очевидных правил! Пыталась их совершенно сознательно нарушить!

– Я бы не назвала это очевидно сознательным нарушением. Скорее это от недоверия к тому, что законы существуют...

– Ну ты же знаешь, Дея, что не...

Слепая боялась пошевелиться.

– Знаю, но я прошу тебя хотя бы половину балла! Из сектора Ев сектор Л.

– Почему я должен нарушать порядок? Даже ради тебя...

– Ты забыл, как там непросто, вспомни о физических страданиях, о хрупком теле и бездоказательности всего...

– Да, ты права, но на то оно и чистилище!

– Я в нее верю.... Я проверила... Я знаю о ней все, даже то, что она о себе давно забыла...

– Она сделала недопустимое.

– Напомнить тебе, какие там, в основном, правила в ходу?

– Ну не волнуйся! – Мужчина вздохнул. – Хорошо, я сделаю, как ты скажешь, но тебе придется нелегко... – Было слышно, как выдвигают и задвигают какие-то тяжелые ящики и шелестели бумагами.

– Спасибо. Ты очень добр... – сказала женщина, потом добавила: – Впрочем, как всегда.

– Но кроме ограничений, которые возьмешь на себя ты сама... Как ни абсурдно это звучит, ты должна также перенацелить ее сознание на проблему несуществующего «правильного выбора», тем самым отведя от необходимости делать дальнейшие глупости.

Дальше было слышно, как открыли дверь и пошли куда-то по коридору.

– Да... Я очень тебе благодарна.

Больше она ничего не слышала. Шаги звучали уже совсем далеко. Потом все стихло.

Слепая попыталась подняться, но не смогла: затекли ноги. Путались мысли, она поняла, как сильно устала, положила голову на руки и тут же провалилась в сон.

* * *

Проснулась она на узком топчане в келье Вереи. Маленькое окошко пропускало немного солнечного света, и он падал на ее подушку. В нем густо роились белые пылинки.

Девушка осмотрелась, счастливо радуясь обретенному зрению. Сердце ее билось сильно и ровно. Вокруг был опять этот сочный мир. У самой подушки – Библия и тоненькая книжица «О келейном пребывании, о внешних посетителях и взаимном посещении келий».

Какое-то время, щурясь, она привыкала к свету, потом поднялась с твердого топчана и хромая вышла во двор.

Болели нога, голова и руки.

Во дворе матушки катили пустые десятилитровые фляги к амбару. Дура-Мотя скакала рядом. Вереи во дворе не было.

– Смотрите-ка... Встала... Келейница... А четыре дня лежала, что неживая...

– Я вижу... Теперь...

– Знаем. Дея сказала!

– Верея?

– Вымолила она тебя... Как и говорила. Вымолила. Молись теперь, девка, за нее. Молись. Она ведь епитимью на себя наложила. Куда надо поклониться ходила. Попросить за тебя, за дуру! А туда в одну сторону только полутора суток шагать да и спать на земле...

– А епитимью за что?

– Да за перемену участи тебе... Девка...

* * *

Вечером все уселись в трапезной, Анисия разлила по кружкам заваренный смородиновый лист.

Верея сняла с головы черный платок, а белый тонкий, сбитый на сторону, не стала. И уселась к столу, упираясь на палку сухой кистью в обмотке.

– Стерла вот, пока ходила... Пройдет... Вот ты говоришь... Этот... Хутболист... А что хутболист... Я тута узнала, у них руки-то не работуют... Они же отвыкли... Ноги у них, конечно... Че уж и говорить... А руки – сама суди... Ну, если тебе ими всю жизнь запрещали... Ну, пользовать, что ли... Как говорится... То как потом себе волю-то дашь... Понимаешь? Так и будешь все за спину да за спину... Как тюлень-животное или кто еще... Ноги – да... Я ничего не говорю... Они у них – во какие, а руки совсем никуда, а без рук-то оно как нежность показать... Чем? А ну скажи мне, чем, интересно? Вот ты бы как, а? Не знаешь, вот и я не знаю. Хутболист... Так что тут и думать нечего – не нужон он тебе. Как ни крути – не нужон... Другого выбирай... А потом, хутболист – это же практически как хулиган... Понимаешь? Понимаешь меня... Хутболист...

Она почесала пальцем под платком. Девушка вздохнула и улыбнулась, Анисия взяла в руки эмалированную плошку и из гнутого бидона опрокинула туда густого золотистого меда. Агапия нарезала ломтями хлеб, а Мотя-дурочка посмотрела на всех и громко засмеялась.

БАТЛЕР

Для вечеринки был снят дворец в самом центре Рима.

Огромный, он до сих пор принадлежал аристократическому итальянскому роду, который недавно отметил девятьсот лет своего существования. Говорят, что из того же рода были римский папа Мартин пятый, муза-вдохновительница Микеланджело – Виктория, а также легендарный полководец, победитель в битве при Лепанто, положившей конец господству турецкого флота в Средиземном море и навсегда развеявшей миф о его непобедимости.

Роскошные интерьеры, украшенные сценами этой самой битвы, античными скульптурами, большой коллекцией живописи – Тинторетто, Веронезе, Гвидо Рени и Аннибале Карраччи – давали возможность почувствовать, как глубоко в историю уходят эти стены. Всюду горели свечи, теплым светом освещая мозаичные полы, инкрустированную мебель и огромное количество ваз с цветами и фруктами. Расписные кессонные потолки сходились сложными розетками к тяжелым люстрам и напоминали крышки дорогих сундуков.

Разносили безостановочно шампанское и иранскую белужью икру. Закуски сменяли одна другую и плавно перешли в ужин.

Сын шейха, он же племянник султана, которому гости были обязаны этим событием, был узок в кости, невысок, с тонким носом, в очках с оправой красного золота. Из-за хрустального сияния линз глаз его было почти не видно. Он сдержанной улыбкой приветствовал тех, кого знал лично, и кивал незнакомым; больше напоминал итальянца и оттого, видимо, так любил Рим.

За ним повсюду ходил странный человек. Серое невыразительное лицо – нос уточкой, гладко зачесанные набок волосы цвета грязной соломы. Чуть подвисший костюм. Нервный рот. Серые глаза, как у веймаранера. Взгляд внимательный, зовущий. Все внимание на хозяина, к нему и вечный наклон – как у китайской куклы. Большие руки, сложенные в предупредительные кулаки пальцы – все время будто растирающие что-то, что легко крошится. Поджатый бледный подбородок. Не молодой, но и не старик – лет, наверное, пятидесяти пяти. Высокий, но не слишком, худощавый и без особых манер. Когда на фуршете торопился к хозяину, без разбора в толпе всех расталкивал – и мужчин, и женщин. Воплощение преданности.

Но самое удивительное – он был русский! Русский батлер у сына арабского шейха.

Рассказали, что раньше этот русский работал официантом где-то в Европе, был сильнее и ярче. На протяжении долгого времени старательно обслуживал всю шейхову семью. Так они и сошлись: на предложение молодого наследника перейти работать к нему русский согласился. Потом, говорят, развелся с женой и вот уже который год служит только ему, будучи его руками, ногами и плечами.

Сын шейха играл в поло, таскался за женщинами, занимал номинально место в совете директоров огромной строительной компании отца, летал по всему миру с вечеринки на презентацию и всякие другие непонятные сборища, к расстройству отца пил и пренебрегал обязанностями прилежного мусульманина.

А батлер был его тенью и, наверное, вышел бы вперед, только если бы понадобился робот-сапер. На нем был легкий налет неухоженности, какой бывает у одиноко живущего мужчины. Но в данной ситуации это было очень уместно, так как казалось, что, посвятивши всю жизнь другому, к своей собственной он совсем потерял интерес. Слыл он страшным скупердяем, так как никто не видел, чтобы он когда-либо тратил деньги, хоть на что-нибудь. Завидовали большой зарплате и ужасались аскетичной жизни. Сошлись на том, что батлер копит в чулок и пересчитывает накопленное ночами.

Одна из комнат дворца была отведена под курительную, и там на диванах сидели дамы в открытых платьях и наброшенных на плечи мехах, мужчины обменивались сигарами, передавая друг другу сигарные гильотинки, к потолку возносился перламутровый дым, музыка была не так слышна, и было удобно говорить. Я затягивалась у приоткрытой балконной двери тонкой сигаретой и грустила по своему ангелу...

Говорят, чтобы быть ангелом, нужно обладать дьявольским терпением. А вот жить с ним очень легко. Мы не так давно вместе – но он настоящий ангел.

Если кто не помнит: ангелы – это бесплотные духи. Им неведомы наши распри, раздоры, войны, гнев, ненависть и зависть.

И это действительно так.

Насыщаются они сладостью созерцания красоты божественной и познанием премудрости вечной. И это тоже абсолютная правда – он, конечно, ел, но как-то незаметно, бесшумно, не оставляя за собой никакого видимого мусора. Занимался графикой, но работал не так много, часто сидел в мастерской у окна и смотрел на небо. Так, в непрестанном созерцании Бога, в постоянном устремлении и возвышении к Нему, в никогда не смолкающем песнословии безмерной славы и величия Его живут на небе ангелы.

Он мог потеряться по пути к метро или кинотеатру и вежливо спрашивать дорогу у пешеходов. Он мог запутаться в магазине или опоздать на поезд. Но это и понятно – ведь ангелы, как духи бесплотные, не знают ни нашего пространства, ни нашего времени.

Мы жили вместе уже три месяца, и вот впервые расстались – я улетела по делам в Рим.

В курительной вдруг стало тихо, я обернулась к дверям, – вошел сын шейха со своей свитой. Для него сразу освободили диван, он печально сел посередине, а остальные облепили его, как ласточки глиняный склон реки. Когда он достал телефон, все опять замолкли, он скучно поговорил в трубку, пошевелил пальцами в сторону бутылки, торчащей из ведра со льдом, и тут же батлер протягивал ему бокал с живым сиянием. Он выпил, коротко позвонил опять, потом задумался и лишь через несколько минут вернулся в настоящее. Окружающие, стараясь не мешать, молчали все это время и теперь не знали, с чего начать. Тогда он взглянул на русского.

Тот сразу пригнулся чуть ниже, присел, как опереточный актер, на край банкетки и, глядя хозяину в глаза, зачастил:

– Вы слышали, что случилось с одним вором здесь, в Италии? – Батлер ловко говорил по-английски, только с сильным русским акцентом, что само по себе было забавно. – Так вот... Однажды к концу дня он обнаружил пропажу своего мобильного телефона. Долго соображая, где же мог его потерять, он позвонил по нему... И договорился с приятным незнакомцем о передаче в назначенном месте. Представьте себе его лицо, когда оказалось, что на месте свидания его ожидает полиция... – Тут батлер выдержал паузу. – После долгого собеседования стала понятна правда – вор оставил свой телефон в квартире семидесятилетней женщины, которую ограбил утром...

Все засмеялись особенно громко после того, как рассмеялся наследник. А батлер совершенно серьезно продолжал:

– А позавчера в Израиле в доме умершего ребе нашли бродячую собаку, которую невозможно было прогнать. Она ушла только после того, когда закончилась процедура захоронения на местном кладбище. И появилась в доме у другого ребе, имя которого – Нааман Дубинский. Ребе считает, что собакой овладела чья-то не успокоившаяся душа...

Тут во всей курительной воцарилась совсем уж крахмальная тишина, все уставились на батлера. Потом перевели взгляд на его хозяина. Но тот явно думал о своем и ничего не слышал, поставил бокал, встал и стремительно вышел. За ним, повинуясь закону магнетизма, потянулась железная стружка свиты.

Скорее бы уже домой. Я так соскучилась по моему ангелу. Никогда в жизни я не встречала таких спокойных, как он, людей. Ничто, казалось, не могло вывести его из себя. Он был сама кротость. Когда я от переполнявшей меня нежности обрушивала на него шквал любовных слов, он смущенно отводил в сторону глаза, блеснув голубыми белками. В нем, наверное, кто-то мог даже найти что-то девичье, но как мне нравилось все: и это смущение, и неспешные ответы, и то, что он иногда переспрашивал, не успевая за моими скоро летящими мыслями. Его чистота и хрупкость ребенка трогали меня до слез. Он не был способен обмануть, схитрить или манипулировать хоть кем-нибудь. И это была не инфантильность, а какая-то особая уверенность в других. Он будто обладал силой, которую никогда не демонстрировал. И при этом его душа была так чувствительна и молода. Мне нравилось как он одевался, и как говорил о людях, и как смотрел на жизнь.

Я долго не могла понять, на что он живет. Он рисовал, но продажей своих вещей не занимался и удивлялся, когда люди брали у него что-то из мастерской. Когда я, наконец, через месяц нашего знакомства прямо спросила его об этом, он смутился. Попросил поговорить об этом позже, – и действительно вернулся к этой теме сам.

Он рассказал, что детство его было очень счастливым. Оттуда он помнит только необыкновенное тепло и радость. И оттого, когда родители вдруг объявили о разводе, у него случился нервный срыв, и он даже какое-то время провел в клинике. Потом восстановился, – это было очень давно и не имело никаких последствий. Затем умерла мать. В тот момент отец жил с какой-то женщиной, а ангелу исполнилось шестнадцать. Переезжать к ним он не захотел, отец понял и сам навещал его каждый день, даже ночевал часто. В тот год, когда ангел поступил в столичную Академию искусств, отец развелся опять и уехал работать в другое место. Но с тех пор содержал его и после академии убедил сына рисовать и не думать о деньгах. Наверное, винил себя в разводе и смерти жены.

Ангел действительно не умел продавать, он был настолько неземным, что я с трудом представляла его работающим где-либо. Он жил в своем мире, и применять к нему мерки обычного человека было бы бессмысленно.

* * *

Только к самому концу вечеринки меня наконец подвели ко всем этим людям, ради которых я была здесь. Я работала в известном архитектурном бюро, занималась ландшафтным дизайном, и мы налаживали связь с крупнейшей в Эмиратах строительной компанией, а они, в свою очередь, искали исполнителей для ряда своих проектов.

Интерес в глазах сына шейха вспыхнул только тогда, когда я довольно резко отозвалась об обустройстве земли под отелем Burj Al Arab – гордостью компании, – назвав это место провинциальной пристанью, обвязанной старыми автопокрышками... И хотя шеф предупреждал меня, чтобы я этого не говорила – думаю, именно бесстрашие и называние вещей своими именами так заинтересовали главного здесь. Мне после шептания протянулись визитки, и все аккуратно затолкали мои во внутренние карманы пиджаков.

Потом часть гостей повезли в ночной клуб «Gilda». Там в самом центре выгородили специальную зону с удобными креслами и столами – мы расселись свободно, курили и пили, а вокруг танцевала удивленная итальянская молодежь, которой пришлось подвинуться и было запрещено курить. Батлер сел рядом с наследником – положил локти на спинку кресла и вытянул вперед длинные ноги. Мне показалось, что было в этом какое-то внутреннее бахвальство, и почему-то стало неприятно. Ну ради чего, скажите, можно униженно жить и копить, копить в кубышку, а потом умереть, так ничего про эту жизнь и не поняв! Я вспомнила, как в детстве на одном и том же месте всегда сидела старуха-попрошайка, страшная и грязная. Она протягивала к прохожим руку в черных пятнах и плевалась, когда ей ничего не давали, а когда она умерла, у нее в матрасе обнаружили кучу денег. Много лет эта нищенка спала на мятых купюрах...

В клубе не было шампанского, того, что пил наследник – и батлер был послан раздобыть его в городе. Тогда один из гостей, видимо, близкий друг – полный, с сильно набриолинеными волосами и бархатными ботинками, больше напоминающими домашние туфли, – сначала сделал озабоченное лицо, а затем обратился к сыну шейха, глядя на него масляными глазами:

– Тебе еще не надоел этот русский?

Тот удивился и поднял глаза на толстяка.

– Ты зря позволяешь ему сидеть с собой за столом, когда ешь с семьей. Это неправильно! А потом, что он выкинул сегодня...

– А что он выкинул сегодня? – переспросил шейхов сын и улыбнулся.

– Ну ты слышал этот его рассказ про какого-то ребе?

– Чего ты хочешь?

– Ты его слишком приближаешь.

– Думаешь?

– Конечно.

– И что ты предлагаешь?

– Я бы поостерегся... Зачем он тебе?

И тут сын шейха повернулся ко мне – и, внимательно глядя мне в глаза, спросил:

– А вы чтобы посоветовали?

– Я?

– Ну да? Вы же видели моего батлера. Что? Стоит мне ему доверять или нет?

– Думаю, нет.

– Почему же?

– Во-первых, многие из моих соотечественников научили меня им не доверять... А во-вторых, я не люблю людей, которые запасают впрок саму жизнь.

* * *

Весь полет обратно домой я вспоминала про этого несчастного батлера и про то, как странно устроена наша жизнь...

Мой ангел встречал меня в аэропорту. Сначала я услышала его голос, а потом увидела лицо. Сердце сжалось и тут же сильно заколотилось. Какой он все же красивый. Темные мягкие волосы, ровно очерченный рот с уголками, чуть вздернутыми вверх, короткий прямой нос. Но самое необыкновенное – его глаза. Зеленые, чуть ореховые к ободку и удивительно вырезанные – будто у висков их потянули вверх. Он обьявил, что сегодня прилетает его отец. Познакомиться со мной.

Я слушала его и думала, что раньше таких, как он, не встречала. Я могла наблюдать за ним часами! Он не знал своей красоты и совсем ею не пользовался. Всегда старался оттенить другого, дать собеседнику раскрыться, расцвести, а потом любовался им.

Совсем скоро после нашего знакомства, после того, как мы дважды невинно прогулялись по паркам, – он позвонил и предложил мне выйти за него замуж. И добавил, что все уже рассказал отцу. Я удивлялась и восхищалась одновременно. Я будто настраивалась с ним на правильный тон. Ведь с ним нельзя было ни фальшивить, ни хитрить. На его предложение я сразу согласилась. Как можно было отказать ангелу.

Мы сидели обнявшись на диване – я читала вслух «Хазарский словарь», когда зазвонил телефон.

– Папа внизу.

Сразу же запел входной звонок. Ангел встал, улыбнулся, чуть склонил в сторону голову и протянул мне руку.

Мы вместе спустились вниз – он повернул ручку и мягко открыл тяжелую дверь. На улице, под навесом, в старом темно-сером пальто, стряхивая сложенный зонт, стоял – батлер. Дождь стрелял белыми искрами вокруг фонарей.

Примечания

1

Как ты, моя крошка? Как ты, мое сокровище?

2

Каракатицы с полентой по-венециански.

3

Слишком странный, чтобы жить, и слишком редкий, чтобы умереть...

4

«Я знаю, что ты женат, но у меня тоже есть чувства».

5

Наблюдение за цветением сакуры.

6

Разг., от англ. Blue Monday, обозначающее вялый понедельник.

7

Коробка для еды.

8

Наблюдение за полной луной.

9

Жаровня.

Content

Жужа Д
Семье и друзьям спасибо за любовь
Резиновый бэби (сборник)

РЕЗИНОВЫЙ БЭБИ

BRAUN

ДО И ПОСЛЕ

СОБАКИ НЕ МОГУТ СМОТРЕТЬ ВВЕРХ

ХАНАМИ

ИНСТРУКЦИЯ ПО ЭКСПЛУАТАЦИИ

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ЧЕРЕШНЯ

БРЮГГЕ – САН-ПЕДРО

КЛАПАН

ПРАГА

ВЕНЕЦИЯ

СЧАСТЬЕ МАТИЛЬДЫ

SUBLIMATION

В ТУМАНЕ ПРОИСХОДЯТ РАЗНЫЕ ВЕЩИ

ВИДЕЛА БЫ ТЕБЯ БЕТТИ!

ОНИ

ТАНЕЦ

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

Лето

Осень

Зима

Весна

СОЛНЕЧНЫЙ ЗАЙЧИК

ИВОВЫЙ МЕД

БАТЛЕР

Примечания