Дмитрий Лекух

Башни и сады Вавилона

Моему дурацкому поколению

Пролог

На улице – опять дождь.

Мелкий, злой, северный.

Даже в квартире промозгло.

И ничего не остается, кроме как включить посильнее кондишн на обогрев и разглядывать скользящие по стеклу ледяные и даже на неподготовленный взгляд колючие, словно металлическая стружка, стылые струйки воды.

Но у меня-то как раз – взгляд подготовленный.

Знаю, о чем говорю.

Рыбак.

Попадал под такое в местах, где негде укрыться от льющейся прямо с самого неба мерзости.

Невеселая, надо сказать, там получалась история…

Кажется, еще чуть-чуть, и они потекут мне прямо за шиворот.

Бр-р-р…

…Осень и депрессия в Москве всегда наваливаются неожиданно.

А зимы у нас в последние годы почему-то просто не бывает.

Вообще.

Холодная, дождливая осень медленно переходящая в такую же холодную и дождливую весну.

С коротким окном в виде удивительно душного, влажного и потного лета.

И – снова осень.

Из дома в такие времена выходить ну совершенно не хочется.

Особенно когда глядишь на этот растворившийся в дожде город сверху, из застекленной твердыни несущейся сквозь низкие облака башни, из окна сравнительно теплой и уютной комнаты с вечнозеленым зимним садом.

Сквозняки, конечно, и тут имеют место быть, квартира-то не маленькая.

Окон много, только балконов аж целых «два штука».

А там, где есть окна, там всегда просочится в помещение, – как вода сквозь рыхлый серый снег межсезонья, – немного стылого, промозглого воздуха.

Но все-таки, все-таки…

…Плотная желтовато-серая пелена скрывает землю внизу, и нырять туда, в глубину другого, неимоверно-далекого дождливого осеннего мира, наполненного маленькими, бегущими по своим делам человечками, именно сейчас почему-то становится особенно неприятно и, честно говоря, даже слегка страшновато.

Или – стремновато.

Тут уж каждый сам выбирает… г-к-х-м… эпитеты…

Я бросаю долгий, исполненный самой, наверное, искренней и неподдельной в моей жизни тоски, взгляд на теплый, мохнатый плед, на уютно расположившуюся на журнальном столике пузатую бутылку виски, потрепанный томик стихов Омара Хайяма, чайник с горячим зеленым чаем и тарелку с белым козьим сыром вперемешку с жирными греческими маслинами.

Жена постаралась, сервировала старательно, перед тем как сбежать к своему компьютеру.

И это – при том, что она терпеть не может, когда я выпиваю.

Видимо, и вправду, на моем лице было написано в момент пробуждения что-то такое.

Особенное.

А у нее завтра программа на ящике, надо успеть сценарий добить. Некогда в моих осенних депресняках разбираться.

Я ее очень хорошо понимаю, увы.

Еще раз вздыхаю и, глянув на себя в зеркало – сипец твои щщи, стос! – через силу волоку свое тело в сторону кабинета.

Ася сидит в своей комнате, у компьютера.

Рядом с монитором стойким оловянным солдатиком караулит покой ее работы кот. Кошка наверняка тоже где-то здесь.

Скорее всего, свернулась в клубок на Аськиных коленках, – ей, кошке, в последнее время почему-то постоянно холодно.

Кот тоже, в принципе, мерзнет, но никогда в этом не признается.

Мужик.

– Что, все-таки решил ехать? – спрашивает, не оборачиваясь.

– Надо, – бурчу сквозь зубы, потом вздыхаю, подхожу к ней и аккуратно касаюсь губами ее макушки.

Она все так же, не поворачиваясь, поднимает руки вверх, тянется и обнимает меня за плечи.

Маленькие упругие груди, кажется, еще мгновение, и проколют тонкую белую шерсть легкого домашнего свитера.

– Бедолага, – вздыхает. – Жалко тебя. Давно уж пора изменить главное слово своей жизни с «надо» на «мне так хочется»…

– Если это произойдет, – усмехаюсь, – то нам нечем будет выплачивать кредит за новую «Бэху». И, совершенно точно, не удастся смотаться за шмотками в Италию в ноябре. Не на что будет покупать тебе цветы, а котам – свежее мясо и этот чертов «Вискас», будь он, блин, неладен. И еще – нечем будет платить домработнице. А я, золото мое, – эгоист. И предпочитаю, чтобы в постели меня трогали вот такими нежными ручками, а не шершавой наждачкой, образующейся, как мне говорили, у некоторых женщин после ежедневных стирок.

– Да я все понимаю, Егор, – опять вздыхает, – но все равно тебя жалко…

Снова касаюсь губами ее щеки, потом иду к себе в кабинет и решительно вгоняю в каждую ноздрю по дорожке «первого».

Как там в этой телерекламе?

Некогда болеть?!

Ну у каждого свои средства выздоровления…

Глава 1

О горе, горе сердцу, где жгучей страсти нет.

Где нет любви мучений, где грез о счастье нет.

День без любви – потерян, тусклее и серей,

Чем этот день бесплодный, и дней ненастья – нет.

Омар Хайям (перевод Л. Некора)

…Аська у меня – умница. Но это – моя жизнь, мой личный, годами непрестанного труда взлелееваемый геморрой. И она мне тут – ну совершенно ничем не поможет. Тем более жалостью. Но, черт возьми, что тут не говори, а все равно приятно… Кокаин врывается в мозг, я задыхаюсь, потом трясу башкой и кривлю губы в злой ехидной улыбке. Если б Аська догадалась, какой именно ценой я сейчас заставляю себя ехать на службу, она б меня точно никуда не пустила.

И типа хрен с ней, с этой домработницей.

Засаживаю еще две, отсыпаю пару граммов в целлофановый пакетик, сую его в карман джинсов, выбираю свитер потолще, накидываю поверх него на плечи куртку и решительно выхожу на улицу.

Ну как на улицу.

Сначала – в подъезд, разумеется.

А уж потом – на улицу.

Зябнущие тропические растения в вестибюле первого этажа, кажется, сочувственно смотрят мне вслед.

Вместе с квадратными, ничем в этой жизни не пробиваемыми охранниками.

Хорошо еще, что моя профессия не предусматривает стандартного офисного дресс-кода. Некоторые преимущества у работы в рекламе все-таки, как ни крути, имеются.

А то бы уже, наверное, повесился.

Прямо на собственном галстуке.

Я их просто – терпеть ненавижу.

А Аська говорит – идут.

Да я и сам, в принципе, знаю.

Просто не люблю, да и все дела…

…Садясь в машину, запрокидываю голову вверх, где в мутной пелене осеннего московского дождя торжественно проплывает ядовитым зеленым цветком наша башня, несчастный больной ребенок из стекла, бетона и больной фантазии сумасшедшего французского архитектора, чьи шизоидные идеи почему-то так и остались невостребованными на исторической родине.

А вот в Москве – сгодились, причем в полный рост.

И даже, как это ни странно, не выглядят такими уж совершенно безумными.

Наоборот.

Где-то – даже и к месту.

Такой город, видимо.

За шиворот льются холодные струйки воды, и я быстренько прыгаю на переднее сиденье. Служба безопасности, кстати, постоянно ругается на эту тему, но сзади в машине я сидеть просто-напросто не могу.

Фобия какая-то.

С моей точки зрения – достаточно безобидная.

И если моя охрана думает иначе, что ж: тем хуже для охраны.

Их проблемы.

Водитель Володя блокирует двери и включает музыку, охранники Андрей и Дима садятся сзади, я привычно закуриваю. Я всегда закуриваю, садясь в машину. Почему-то только совсем недавно это в себе разглядел.

И вот результат: раньше просто закуривал, а теперь как бы еще и наблюдаю этот процесс со стороны.

Может, думаю, я просто постепенно схожу с ума: вслед за этим безумным дождливым городом, вольготно раскинувшимся за тонированными стеклами черного, пахнущего отлично выделанной кожей и дорогим кубинским табаком, салона моей нынешней машины?

А Бог его знает.

Может, и так.

Некогда размышлять на эту тему, позже додумаю.

Если время будет.

А пока что – поехали.

А то дел, блин, сегодня столько, что лучше сразу повесится.

Не оттягивая.

И вправду – зачем множить неопределенности?

Б-р-р…

Мысли сегодня что-то с самого утреца.

Г-к-х-м…

Скажем так, – не сильно веселые…

…Выезжаем с охраняемой территории, и под колеса тут же пытается броситься какой-то придурок в черной мокрой бейсболке и синей ветровке с облепившим козырек капюшоном.

Вовка резко бросает машину в сторону, нас мотает по лужам, мы все дружно материмся, чуть не выпрыгиваем на тротуар, чудом минуем столб, но потом, через некоторое время, все-таки благополучно выскакиваем на шоссе.

Облитый с ног до головы водой из-под колес псих что-то орет и машет нам вслед кулаками.

Вот ведь идиот, думаю, прости меня господи.

Вовка же ему только что жизнь спас, козлу недоделанному.

Впрочем, рассчитывать на человеческую благодарность…

…Я прикуриваю следующую сигарету, ищу в сиди-чейнджере нарезку из лучших хитов «Cure».

Или сегодня лучше что-нибудь другое послушать?

О, кстати!

Где-то, на шестой, кажется, кнопке новый альбом «Сплина» должен быть, очень красивый и депрессивный.

«Раздвоение личности», кажется.

Как раз под настроение.

Нахожу, откидываюсь в кресле, забираю протянутую знающим мои привычки охранником фляжку с виски, делаю глоток и потихонечку успокаиваюсь. Даже иногда с интересом посматриваю за окно на пробегающих сквозь серую рябь дождя таких же серых, бессмысленных пешеходов.

Они выглядят несчастными, как запятая в середине никому не нужного предложения.

Нет, нужно все-таки забить на все и слетать на пару недель куда-нибудь в тропики, причем лучше всего – на острова.

Таиланд, Куба, Доминикана.

Да куда угодно!

Хоть в тот же Гоа, не к ночи, что называется, будь помянут.

Только чтобы вокруг были белый песок, зеленое спокойное море, яркое желтое солнце и безразмерная синева небес, и не было бы этого вечного дождя и мутной, холодной, вязкой и бессмысленной бестолковщины.

Б-р-р…

Холодно.

Мы проскакиваем очень неприятный, с точки зрения вечных столичных пробок, участок Третьего кольца и медленно, солидно заезжаем – даже, можно сказать, заплываем – на VIP-стоянку у главного здания офиса.

Эта башня, кстати, еще выше, чем та, где я сейчас живу.

Та – только упирается в облака, а эта, такое ощущение, что по ночам занимается с ними сексом.

Чтобы никто не видел.

И – в извращенной форме, разумеется.

А каким еще может быть секс у стеклянного здания с набухшими от дождя низколетящими облаками?

Блин, что-то у меня фантазия сегодня какая-то…

Нездоровая.

Еще несколько секунд пробежки по осени, дождю и Москве, и я уже стряхиваю капли с плаща прямо на мраморный пол вестибюля, толкаюсь у лифта, потом следует стремительный подъем на нужный этаж.

Все, приехали.

Глава 2

Страну, где в древности жили эти народы, обычно называют Двуречьем, потому что свои деревни и города они строили по берегам двух больших рек – Тигра и Евфрата.

Теперь там находится государство Ирак.

«Мифы народов мира», Москва, 2007

По курилке перед входом в офис с важным видом разгуливает порядком в последнее время раздобревший Котяра.

Рожа – как будто банку сметаны только что захомячил.

Только не мурлычет от удовольствия.

– Здорово, – говорю, – животное. Что такой довольный?

– Да я, – хвастается, – только что у турок еще два «лимона» бюджета выгрыз. На PR. Здорово, кстати, начальник.

– Оп-па! – удивляюсь. – Так мы что, тендер выиграли?

– Не, – смущается, – так договорился. Под столом. На уровне «двухходовочки» расписали. А что, есть какая-то разница?

– Есть, конечно. Сколько тебе из этих двух назад-то откатить придется, а? А то знаю я этих турок. Вредный народ. И жадный, что твоя бухгалтерия.

– Обижаешь, начальник! – вскидывается он. – Там общий контракт на два с половиной, вот эту половинку-то и отдадим. А два – наши! И я буду не я, если на этой сделке хотя бы сорок процентов рентабельности не натяну! Это же паблик рилейшен, ебеныть, там же живого слона можно двумя булками обвязать, посыпать солью и сказать, что это бутерброд с соленой слониной. Да и хрен они куда дернутся, после того как мы им пол-лимона грин кэшем отгрузим!

– Во! – хлопаю его по плечу. – Вот это другое дело, Серег! С меня причитается!

– Знаю я, – кривится, – это ваше «причитается». Турки-то не по моему отделу проходят. И кому какая разница, кто с ними на самом деле работает…

Тут он вообще-то прав.

Олег отдал турок на ведение Алисе.

Баба она крайне бестолковая, но он с ней время от времени трахается.

Причем, насколько я понимаю, зачастую прямо на столе или шикарном кожаном диване в его кабинете.

Не отходя слишком далеко от рабочего места.

Олег Петрович у нас мужик, блин, ответственный.

И обязательный.

В отличие от меня, кстати…

– Ладно, – морщусь, – разберусь я с этим говном, не переживай.

– А я и не переживаю, – жмет плечами, – так, прикалываюсь. Я, кстати, сегодня еще одних торгашей подобрал. Бюджет, конечно, говенненький, но их прежнее агентство так имело, что им моя комиссия в пятнадцать процентов манной небесной показалась. Плюс внутрь, в цены, столько же спрятал, так что в графе «итого» ничего так цифрочка получается.

– Это кто же их так нагло вел, что им твои тридцать процентов за счастье выглядят? Обалдеть! Не девяностые, чай, на дворе. Имя, сестра, имя! Любопытно все-таки…

– Да хрен его знает, – снова жмет плечами, – мелочовка какая-то. Там работы-то – забрать макеты да развести по редакциям. Говно вопрос. Любой дурак справится.

– Надо же, – удивляюсь я, – оказывается, и в нашей стране пока что сохраняется редкий исчезающий вид непуганых идиотов…

Жму Коту руку и иду к себе в кабинет.

Выгоняю оттуда секретаршу, поливающую вечно вянущие цветы, заодно прошу ее сварить кофе и принести свежую прессу.

Быстренько засаживаю еще одну дорожку «первого» и набираю Олега по внутрикорпоративному аппарату.

– Здоров, – говорю, – Петрович. На месте?

– И тебе не хворать, – хмыкает. – Я-то на месте. А вот твоим присутствием, признаюсь, озадачен, ненаглядный ты наш Егор Арнольдович. Потому как, судя по утреннему разговору с твоей женой, на тебя накатил очередной приступ самой что ни на есть черной меланхолии. Или Аська ошиблась?

– Аська, – хмыкаю в ответ я, – никогда не ошибается. Даже когда «корову» через «А» пишет. Потому как это уже не ошибка, а авторское видение данного типа животного. Просто есть такое слово «надо»…

– Бабки, что ли, наличные нужны? – догадывается. – Так ты бы позвонил, я б с водителем прислал.

Я соглашаюсь:

– Бабки тоже нужны, только нам с тобой сегодня еще и в «Новый журнал» ехать, по условиям на следующий год договариваться. Ты не забыл?

На той стороне провода – напряженное и даже какое-то немного стыдливое сопение.

– Блядь! – выдыхает. – Забыл, конечно. Я сейчас тогда к тебе загляну, не возражаешь?

– А какие, – удивляюсь, – у меня могут быть возражения? Коньяк только захвати по дороге. И скажи секретарше, чтобы она лимона порезала.

Партнер хмыкает в ответ.

Правда, довольно обреченно.

– А не рановато? – бурчит. – Адмиральского часа-то вроде еще не объявляли.

– Нормально, – успокаиваю я его, – ты за окно посмотри и сразу поймешь, что все нормально и абсолютно, просто до омерзения, вовремя…

Тишина.

– Сука ты все-таки, Егор, – вздыхает, – я вообще в последнее время боюсь к окнам подходить. А тут еще и ты постоянно напоминаешь…

Он зашел минут эдак через пятнадцать в сопровождении секретарши с подносом. Переламывая себя, подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу, подышал на него, поморщился.

– Двадцать седьмой этаж, – качает головой. – Просто пиздец. А сейчас, говорят, недалеко вообще какого-то монстра строить собираются. Выше Останкинской башни. Вавилон, блядь. Чистый Вавилон…

Я прикуриваю сигарету от массивной подарочной настольной зажигалки, задумчиво разгоняю ароматный сиреневый дым тыльной стороной ладони.

– Странно, – говорю.

– А что тут такого странного?

– Да вот, – вздыхаю, – странно, что именно ты о Вавилоне вдруг заговорил. Из нас двоих все-таки я востоковед по образованию…

– Да какой из тебя, на хер, востоковед? – кривится Олег. – Если только такой же, как из меня специалист по военному авиастроению. То есть никакой. Вымысел. Пшик. Мираж. Воздух в «волшебных пузырьках»…

– Кстати, о рекламе. Ты Кота за турок как поощрять собираешься?

Он опять барабанит пальцами по стеклу.

– Ну понимаешь, – мнется.

– Не понимаю! – Я беру в руки пузатый бокал с хорошим армянским коньяком. – При твоих деньгах ты и так можешь любую тварь в койку к себе уложить, если тебе это понадобится. Так какого хера ты это делаешь за счет отличного специалиста и нашего с тобой, кстати, старинного товарища, хотелось бы знать, а?!

– Да пошел ты! – скрипит зубами. – Я, может, на ней жениться собрался!

Мне, честно говоря, становится даже немного смешно.

Хотя и не мое собачье дело, конечно.

– Ты сначала с прежней своей разведись, – кривлюсь. – А то, если она про Алиску, не приведи господи, догадается, то сидеть тебе тогда, дружище, ровно без половины своего, честно заработанного имущества. Просто как пить дать. Но это, Олег, вообще-то не мое собачье дело, это я так, по-дружески. Мальчик взрослый, сам разберешься, я за тебя сильно не переживаю. А вот Серегу обижать – это уже как-то совсем не правильно. Он же безответный. Его ж у нас сколько раз на большую зарплату переманивали, а?! А почему он тогда не ушел?!

Олег некоторое время молчит, потом залпом проглатывает свою порцию коньяка.

– Потому что, – хмурится он, – считает нас с тобой своими друзьями. Идиот, прости господи. А мы этим нагло пользуемся. И не я один, кстати.

– Согласен, – вздыхаю, – не ты один. Есть и за мной грешки по этой теме. Но вот так явно, ты уж извини, брат, – ни разу не нагличал…

– Ладно, – сжимает зубы, – решу. Не переживай. Самому перед Серым неудобняк, если уж совсем честно. А вот в «Новый журнал», извини, – не поеду. Просто сил нет никаких уже на эти рожи смотреть. Так что – давай сам. А потом можешь валиться в эту свою чертову депрессию, я тут тебя с недельку подстрахую. Ну максимум две. Так что – хоть в запой, хоть куда на Канары. Только вот в «Новый журнал» – без меня, договорились?

Ого, думаю.

Эк его приперло-то, бедолагу.

Этим надо немедленно пользоваться, пока не передумал.

– Да что с тобой делать, – вздыхаю, – съезжу. И за что ты только так кормящую тебя профессию ненавидишь?

– Можно подумать, – фыркает, – ты сам от нее без ума…

И уходит, кстати, так и не выпив вторую «положняковую» рюмку со своим старинным приятелем.

Со мной, в смысле.

Ладно.

Будем предаваться этому, не самому неприятному по такой погоде процессу, в гордом и неприкаянном одиночестве.

Нам не привыкать.

Времени-то еще до запланированной встречи – вагон и маленькая тележка.

А на эти рожи – тут Олег прав – с трезвых глаз лучше не смотреть.

А то может и стошнить невзначай, особенно неподготовленного человека.

Не, у нас, конечно, народ уже вроде как попривык, что в нашей стране, что в политике вообще, что в политической журналистике в частности полно… г-к-х-м… скажем так, не гетеросексуалов.

Особенно среди тех, кто не любит появляться на свет, предпочитая дергать за ниточки из темноты.

Но не настолько же уж буквально, в конце-то концов!

А мне с ними, блин, сегодня за одним столом сидеть, кофе пить и по деньгам на следующий год договариваться.

И ведь, блядь, – никуда и не денешься…

Издание-то у них, честно говоря, вполне себе рейтинговое и эффективное. Надо дружить, хоть и противно так, что просто до омерзения.

Так что – пока по коньячку.

Чтобы потом не было мучительно противно от проведенного с пользой для бизнеса времени…

Глава 3

Укройте меня под землею,

Когда успокоюсь навек.

Не ставьте камней надо мною,

Чтоб помнил меня человек.

Но прах мой, ту бренную глину,

Смешайте с душистым вином,

Слепите кирпич, и кувшину

Послужит он крышкой потом.

Омар Хайям (перевод А. Умова)

…На выходе из офиса снова встречаю Кота.

Он, по-моему, просто прописался тут, в этой курилке.

Хоть сам и не курит, кстати.

Просто – такой человек.

Общительный.

Иногда даже кажется, что не в меру.

Спрашивает:

– Ты, что ли, Петровичу мозги вправил?

– Да нет, не успел, – удивляюсь притворно. – А что, что-то случилось?

– Да нет, все нормально, – жмет плечами, – даже более чем, я почему-то так думаю. Алиска только злая, как собака, по офису бегает. Он мне турок перекинул типа в связи с последними событиями.

– Ну и молодец, – улыбаюсь, – Олег Петрович. Сам сообразил, без моего напоминания. Значит, бонус получишь в конце года дополнительный.

– Да хотелось бы, честно говоря, – мечтательно смотрит он в потолок. – А то жена давно стонет, чтобы мы из этой чертовой хрущебы переехали. Даже разводом пыталась грозить, дура крашеная. Я, в принципе, с ипотекой уже договорился, осталось только на первый взнос деньги собрать. А с турками – как раз хватит. Старую квартиру продам, перееду в такую же башню, как у тебя, зимний сад заведу…

Меня передергивает.

Котяра замечает и пытается быстренько сменить тему.

Со всей свойственной ему, блядь, тактичностью.

– Ты, кстати, – интересуется, – в Англию-то как, едешь? Ну, в смысле, на сборную, на «Уэмбли»?

– Еще не знаю, – жму плечами в ответ. – Пока не решил.

– Ты давай, решай! А то я себе уже и визы проставил, и отель забронировал. Погуляем с тобой по Паддингтону, в Гайд-парке белок покормим, пива в пабах попьем нормального. В клубешник в какой-нибудь с пьяных глаз завалимся. А потом – на «Уэмбли», на новом, глотку за наших подерем!

– Да виза-то, – вздыхаю, – у меня уже давно стоит. Вот только что-то не хочется из дождя в дождь, из тумана в туман перекочевывать…

– Ты че, дурак?! – удивляется Кот. – Это же Лондон! Лучший город на свете! После Москвы, разумеется.

– Ага, – кривлюсь, – и после Вавилона…

– Это ты про эту новую башню, что ль? Ну, про которую в последнее время по всем новостям трут. А что? Гордый проект…

– В Вавилоне, – морщусь, – тоже гордый проект был. Просто пиздец, какой гордый. Помнишь хоть, чем закончилось-то?

…Так и ухожу, оставляя несчастного Котяру на мегасложных и слегка подраззявленных щщах.

Он меня пока что, увы, не понимает.

Может – и не поймет никогда.

Как многие.

Ему от этого только лучше будет, я так думаю.

На полпути к лифтам, правда, неожиданно для самого себя останавливаюсь и говорю:

– Вот только не нужно только тебе никаких зимних садов, Серег. Лучше зверя себе какого-нибудь заведи. Кошку там. Или собаку. Они хоть, по крайней мере, теплые…

…Я уже сажусь в машину, когда меня неожиданно окликают от подъезда.

Кот.

Аж на улицу выскочил, бедолага.

Несчастный какой-то, взъерошенный.

Неужели что-то забыл?

– Не могу я зверей заводить, Егор, – чуть не плачет он. – Понимаешь? Хочу, но не могу. И никогда не мог. Аллергия у меня на шерсть животных, понимаешь?! Да ни хрена ты не понимаешь…

И – уходит, почти убегает обратно в гулкий мраморный вестибюль.

Почему-то глубоко втянув голову в плечи.

Дела…

– Рыбок тогда, блядь, заведи себе, придурок! – кричу ему вслед, но он, по-моему, уже ничего не слышит сквозь стену падающей на землю воды.

Или – не хочет слышать.

Да какая, в принципе, разница.

Глава 4

В виду необъятной обширности той роли, какую в истории человечества играли духи зла под их всевозможными названиями, считаем нелишним предварительно указать, какие именно стороны сношений человека с нечистой силой, мы намерены разработать в этой монографии.

М.А. Орлов. «История сношений человека с дьяволом»

…Дождь продолжает морщить лужи, я вздыхаю и обреченно лезу в машину.

Пора.

Нас, граф, к сожалению, ждут не великие дела, а обычные пидорасы из «Нового журнала».

А что делать?

У меня хоть нет аллергии ни на что, в том числе и на этих представителей рода человеческого.

Привык, наверное.

А это уже хорошо, я почему-то так думаю…

…И снова – Третье кольцо – Ленинградка, бегущие куда-то под дождем прохожие.

Вот и вся моя жизнь: от башни до башни, от офиса и до офиса.

По дороге звоню жене:

– Привет, золотой. Чем занимаешься?

– Работаю, – хмурится в трубку, – а ты меня, между прочим, отвлекаешь.

– Ну, извини, что помешал, просто почему-то захотелось сказать, что я тебя люблю.

– Егор, отстань, а?

– И тебе тоже не хворать, – хмыкаю и отключаюсь.

Вот, блин, и поговорили…

…На пересечении Третьего и Ленинградки жуткая пробка.

Очередной псих на пассажирской «Газели» вошел под фуру. Вместе со всем своим ни в чем не повинным содержимым.

Мясо такое, что даже мой водила, привыкший ко всему на свете, старательно отворачивается.

Менты, «скорые».

Трасса еле ползет, любопытные соплеменники пытаются разглядеть детали соскребаемых с асфальта фрагментов человеческих тел.

Цивилизация, привыкшая смотреть на кровь сквозь уютно, по-домашнему светящийся экран телевизора.

Меня немного подташнивает.

Через некоторое время движение вообще замирает, я вздыхаю, смотрю на часы и достаю из сумки мерцающий прямоугольник угольно-черного мобильного телефона.

Роюсь в памяти, потом набираю номер и откидываюсь на подголовник.

– Объединенная редакция издательского дома «Новый журнал», слушаю вас, – секретарша пытается вылить на мой усталый мозг всю невостребованную в стенах родной редакции сексуальность.

Ни для кого не секрет, что там предпочитают мальчиков.

– Это Егор Налскис, генеральный директор «ПульсПро». Соедините меня с кем-нибудь из вашего руководства.

– Секундочку, – испуганно пищат в трубке, после чего мне в ухо начинает литься какая-то тягучая медленная вода красивой восточной мелодии, непривычной для европейского уха.

– Приветик, Егор, – вторгается в эту экзотику не менее экзотичный голос руководства. Нечто среднее между очень низким контральто и высоким тенором. – Опаздываешь, шалун, мы тебя тут уже все заждались, скучаем…

– А это кто, – осторожненько интересуюсь я, – Матвей или Роберт?

– Не узнал, противный, – радостно кокетничают в трубке, – значит, заработаю. Это Матвей. Роберт с Киром пошли кофе пить, я пока один тут остался. Вот, хожу, цветы в кабинете поливаю, с тобой разговариваю…

– Тогда прекрати манерничать, я тебе, в конце концов, деньги зарабатывать помогаю. А те, с кем ты кокетничаешь, только высасывают. Вместе со всем остальным твоим содержимым, но это уже не мое собачье дело.

– Фу, – огорчаются в трубке, – мог бы и не напоминать, насколько жесток этот грубый мир, гомофоб проклятый. Что звонишь-то, что-то случилось, не иначе? А то ты уже, по идее, должен подниматься на наш этаж на лифте.

– Да ничего особенного, по московским меркам, разумеется. Авария на съезде с Третьего в вашем направлении. Пробка такая, что я тут уже больше получаса торчу и еще минут сорок простою, это как минимум. Дорогие россияне чересчур внимательно разглядывают бренные останки своих бывших соплеменников…

В трубке на секунду замолкают.

Как бы – в некоторой растерянности.

Встреча-то – да, назначена.

Но и причина неявки – более чем уважительная.

Потом раздается хмыкание.

– Вот поэтому, – голос у Матвея на этот раз почти что мужской, – я и предпочитаю трахаться с мужиками. Они, по крайней мере, не рожают. И что предлагаешь?

– Я? Я ничего, представь себе, не предлагаю. Просто констатирую. А предлагать предлагаю тебе. Как и решать что-то по нашей сегодняшней встрече, в принципе.

– Так-так-так, – Матвей вздыхает, и я почти вижу, как он, забывшись, морщит свой высокий, ухоженный дорогущими кремами и тщательно уберегаемый от всяческих складочек лоб, постукивает остро заточенным кончиком простого черного карандаша по обрезу толстого кожаного ежедневника с золотым тиснением.

Он, кстати, в свое время был отличным пишущим журналистом, пусть и слегка манерным.

Мы с ним когда-то даже вместе работали, еще в «Коммерсанте».

Он – в «Дейли», ну а я – в рекламе, разумеется.

В «Знаке».

У меня тогда только-только ребенок родился от первого брака.

А востоковедением, как и прочими гуманитарными дисциплинами, молодую семью в начале девяностых прокормить было просто нереально.

Как и сейчас, в принципе.

Вот знакомые и пристроили…

А потом он встретил Роберта, Кира и прочую свою голубую пиздобратию.

Вот теперь и пытается доказать всему миру, что слова «журналист» и «пидорас» – фактические синонимы.

Иногда я даже думаю, что он прав.

По крайней мере, – отчасти.

– Ладно, – вздыхает он наконец, – сегодня тогда, увы, точно не получится. Разговор-то тяжелый будет, часом не обойдемся. А у нас сразу вслед за тобой еще одно интересное свидание намечено. Из самого Кремля визитеры собираются.

– А они-то что в вашем притоне забыли? – удивляюсь искренне.

– Так ведь выборы, – он хихикает. – А в этот период всем все равно, кто голубые, а кто фиолетовые. Всех больше зеленые интересуют. И что еще характерно, на них портрет не нашего президента нарисован. А совсем даже наоборот, мертвого главы враждебного государства. Торжество демократии, либерализма и всех прочих человеческих прав. Включая право на прибыль.

– Ну ладно, их проблемы. Я, к счастью, к политике ни-ни. Как и к вашему гей-сообществу…

– А это фактически одно и то же, – хихикает он еще мерзостнее.

– Да плевать! – повышаю голос. – Ты мне лучше скажи, почему разговор тяжелым ожидается. У нас же вроде все решено?

– Ну, понимаешь, – он мнется, – ситуация изменилась слегка. Мы вынуждены повысить тарифы и уменьшить скидки…

– Да?! А то, что я уже под обещанные тобой цифры договора назаключал, это как, нормально?!

– Ну, – юлит, – мы же еще ничего не подписывали…

Я вздыхаю и прикладываю трубку к разгоряченному лбу.

Ну, пидорас…

Теперь держись.

Снова прикладываю трубку к уху.

Оттуда – ничего, кроме сопения.

– А теперь слушай сюда, малыш, – говорю я, и сопение резко усиливается.

Чует кошка, чье мясо съела.

– Ты мне и на конвертах подписи не ставил, когда бонусы от моего агентства получал. Или хочешь сказать, что это заведенная практика?! Скажите, какое новое слово на медиарынке появилось! Везде издания посредникам откаты платят, чтоб, значит, больше рекламы заносили, а у вас, оказывается, все с точностью до наоборот?! Или ты мне хочешь сказать, что ты эти мои конвертики по-честному в редакционную кассу сдавал, крыса пробитая?! Как думаешь, твои приятели искренне обрадуются, когда узнают, что ты не просто «голубой», а еще и воришка?

– Ну, Егор, – мямлит, – это же не по правилам…

– А на деньги меня выставлять, это как, по правилам, да?! Бабки взял – изволь отрабатывать, шлюха с яйцами! И тебя, кстати, должны были предупредить: я по чужим правилам не играю. Только по своим собственным. Не хочешь – отваливай…

Он молчит.

Я почему-то думаю, что он внутренне даже был готов к такому повороту событий.

Он все-таки – пидор, а не идиот, в конце-то концов.

Это вообще-то разные диагнозы.

Хотя и одинаково, лично для меня… г-к-х-м… неприятные.

– Ладно, – он вздыхает, – попробую придумать что-нибудь. В виде какого-нибудь очередного страшного исключения. Хотя на этот раз положение у меня почти что безвыходное. Решение, видишь ли, уже фактически принято. Причем на самом высоком у нас уровне. Ты приезжай к нам завтра к одиннадцати в редакцию, хорошо? Посидим вместе, подумаем…

– Приехать, – усмехаюсь в трубку, – я, конечно, приеду. Только думать ни о чем вместе с тобой не буду. С моей стороны я вопрос решил. Теперь – решай ты со своей. Это уже не мои, это уже твои проблемы, понял, пидореныш?!

И – отключаюсь.

Меня трясет.

Вот ведь выблядок, прости меня господи…

И как таких только земля носит!

Я б на ее месте – точно провалился.

Насквозь.

Куда-нибудь прям в Австралию.

Или в Антарктиду, к пингвинам.

Ничего.

Никуда он, сука, не денется.

Отработает.

Как миленький отработает.

Иначе, знает ведь, сука, – я ему такое устрою…

Мало не покажется…

Глава 5

Зашед поспешно в сад, я розу рвал с опаской,

Чтоб не привлечь к себе садовника хоть взгляд.

Но вдруг садовник сам сказал мне с кроткой лаской:

«Что – роза, если весь пожертвовал я сад!»

Руми, «Четверостишия» (перевод Ф. Корша)

…Протягиваю руку назад, и охранник привычным движением вкладывает в нее фляжку с виски.

Я, воровато оглянувшись по сторонам, сую палец в пакетик с «первым», втираю себе солидную порцию в десны, потом делаю большой глоток дерущей горло пафосной шотландской самогонки.

Так.

Теперь, пожалуй, можно и жене позвонить…

Хотя она меня совсем недавно и отшила, причем в грубой и извращенной форме.

Но – теперь-то уж точно надо.

К тому же и повод есть.

Набираю номер.

– Ну что тебе еще? – устало вздыхает в трубку любимая.

– Знаешь, Ась, – дергаюсь в ответ, – ты на меня так не вздыхай, хорошо? Особенно в таком тоне агрессивном. А то я тоже сейчас на взводе приличном. А звоню – по делу, так, между прочим.

– Ну, – удивляется, – если по делу, то излагай. Деловой ты наш. Прям, как Клава какая. А я пока перекурю заодно, а то уже глаза от монитора болят. Уже два раза визин закапывала, а все равно больно…

– Ты давай поосторожней там, береги себя, телезвезда хренова! – командую я, тоже прикуривая очередную сигарету. – Если еще и тебя прихватит, то у нас с тобой точно будет союз двух инвалидов против всего остального больного на голову человечества. А дело у меня к тебе вот какое. Я тут с Олегом договорился только что. Сейчас довожу до ума один переговорный процесс, которым он не может и не хочет заниматься, а потом он готов мне на две-три недели прикрыть задницу, пока я ее буду греть где-нибудь на Канарах. Ты не против погреть наши задницы вместе? А то я уже не могу в этом вечном дожде жить. Еще немного и – растворюсь к ебеням…

– Ох, Егор, – снова вздыхает Аська, – не грузи. Можно подумать, я сама в нем не растворяюсь. Уже и забыла, как солнышко выглядит, если оно не по телевизору. Только кто меня с телека-то отпустит? Да еще на две-три недели. Да еще – перед выборами. Так что лети сам, один. Тебе и вправду надо.

И – отключается.

Ну вот, думаю.

Еще и Аську обидел.

Вернее, не обидел, конечно.

Заставил себе завидовать.

Но все равно не хорошо.

И в этот самый момент мои мысли прерывает заливистый телефонный звонок.

Это я сам такой сигнал на мобилу выбирал.

Чтобы попротивнее…

Аська.

Я как-то пару раз ее звонки пропустил, так потом та-а-акое огреб, что лучше бы сразу застрелился.

Вот и выбрал музычку, чтоб уж точно не пропускать никогда.

Ни при каких обстоятельствах.

Ну не фига себе, удивляюсь.

Неужели передумала?!

Да нет, так хорошо не бывает…

И даже не обольщайтесь, Егор-блин-свет-Арнольдович…

– Слушай, – сопит, – я тут в окно посмотрела, потом прикинула. А ведь может и получиться! Не на две-три недели, конечно, но дней на десять у меня точно отгулов наберется, это если с выходными…

– Ну вот, – радуюсь я, – уже кое-что.

– Только одно условие, – никаких Канар! Едем в Таиланд, на Самуи. Помнишь, Катьке обещал над ее предложением подумать? Вот заодно и посмотрим наши возможные будущие владения.

Я про себя чертыхаюсь.

Конечно, помню.

Катька – Аськина подруга еще по журфаку.

Они вместе с мужем уехали на Самуи на ПМЖ, продали большую родительскую квартиру на Кутузовском проспекте, добавили другие сбережения и построили в этом райском местечке небольшую гостиницу на окраине Чавенга.

Нельзя сказать, чтоб как-то очень сильно на этом деле разбогатели, но и не бедствуют, совсем не бедствуют.

Управляют всем сами.

Юрка, Катькин муж, проявив удивительные для русского гуманитария деловые качества, открыл там маленькое, но уютное кафе с русским караоке и небольшое экскурсионное бюро, специально для русских туристов.

Теперь появилась возможность расширить дело, пристроив на приписанной к гостинице земле еще два-три ресторана, один – обязательно с русской кухней и водкой. На острове сейчас полно соотечественников, и за время отдыха их почти всегда охватывает жуткая ностальгия, выражающаяся в потреблении национального напитка в смертельных для косоглазых инородцев количествах.

И для этого у Юры с Катькой есть все: документы, идеи, даже специально обученный персонал из местных.

Разумеется, кроме денег.

Ну это, извините, как водится.

…Над такими предложениями, в принципе, не думают.

Ребята они оба очень порядочные, хотя, по московским меркам, немного придурковатые.

Я посмотрел присланные ими по мылу документы, в том числе на удивление здраво составленный бизнес-план и бумаги, подтверждающие собственность на вполне приличный по размерам участок земли. И сразу понял, что эти идиоты с таким железом под жопой могли просто тупо пойти в первый попавшийся тайский банк и получить там совершенно любой кредит под весьма и весьма умеренные проценты.

Но – русские гуманитарии есть русские гуманитарии.

Им куда легче обратиться за деньгами к знакомым и предложить этим самым знакомым ровно половину своей личной собственности.

Особенно если они этим самым знакомым доверяют.

Словом, над такими предложениями и вправду не думают.

С ними, не глядя, с ходу соглашаются.

Есть только одно «но».

И это самое «но» я Аське немедленно и озвучиваю:

– Ась, ты знаешь, я бы хотел туда вложиться. Правда. Но – полтора миллиона долларов, это все, что у нас есть свободного на сегодняшний день. Не у меня, у нас, понимаешь?!

– Понимаю, – вздыхает, – а у тебя что, есть варианты получше?

– В смысле, лучшие варианты вложений? Есть, разумеется. Только они куда более рискованные.

Аська смеется.

Типа, – откровение.

– В твой порошок, – спрашивает, – что, вкладываться безопаснее?

– Знаешь, золото, – я уже злюсь, – я им, между прочим, не торгую.

– Зато потребляешь, – вздыхает она, – во вполне себе оптовых количествах. Ладно, в общем, давай, думай. И если надумаешь, то полетели. Только не послезавтра, само собой. Мне еще начальство обрадовать нужно.

– Хорошо, – вздыхаю в ответ, – с этой чертовой гостиницей все равно надо быстрее решать, или в одну, или, хотя бы в другую сторону. Сейчас Игорю позвоню, финансисту нашему. Договорюсь с ним пообедать, заодно и посоветуемся.

– Отлично! Игорь твой – парень вполне разумный. Мне не только ты о нем рассказывал, с многих сторон информация идет. Только на пиво там свое любимое слишком сильно не налегай. А то опять живот вылезет, а мне с тобой скоро по пляжу ходить.

– А ты тогда давай, в солярий вали! – ржу в ответ. – А то сгоришь там, на фиг, в первый же день. Поганка бледная, московская, обыкновенная…

– Я – не обыкновенная! Хоть и вполне себе ядовитая, между прочим. А в солярий и вправду заскочить надо пару раз. Вот сегодня прямо и начну. Сразу, перед этим треклятым Останкино…

– Это ты к тому, что вечером тебя рано опять лучше не ждать?

– Ага, – вздыхает она в бессчетный раз, – съемки у меня, сам понимаешь. Сначала свои, потом ток-шоу еще это дурацкое. Ужин будет на плите, домработница твои любимые сырники приготовила.

– Ладно, я уже почти что привык. А ток-шоу это, хоть оно, согласен, и дурацкое, полстраны смотрит, между прочим. Давай, пока, я Гарри звонить буду, насчет обеда договариваться.

– Договаривайся, а я дальше работать пошла. Пока.

И отключается.

Вот, блин, и поговорили.

Хотя на этот раз вроде как довольно продуктивно.

Командую водителю, чтобы разворачивался, прямо через сплошные, потому как легче заплатить любой штраф, чем в этой пробке толкаться, и ищу в записной книжке мобильника телефон Игоря.

Глава 6

Меньше от пива

Пользы бывает,

Чем думают многие.

Чем больше ты пьешь,

Тем меньше покорен

Твой разум тебе.

Старшая Эдда, «Речи Высокого» (перевод А. Корсуна)

– Привет, старина. Чем занимаешься?

– А чем я могу заниматься? – удивляется Игорь. – Деньги считаю, разумеется. Вот только не свои, к моему величайшему сожалению. Привет, кстати…

– Ну, – смеюсь, – тебя к этому никто под пистолетом не принуждал, сам выбрал. Не желаешь ли пообедать в моей приличной компании?

– Желание клиента – закон. Где, когда?

– Г-к-х-м. А давай на Багратионовском мосту, в этом кафе, на третьем ярусе? Я минут за сорок-сорок пять туда точно доберусь, даже с запасом.

– А, это где по вечерам тетки с арфами упражняются? Давай, конечно. Там гуляш классный. И пиво вроде как неплохое. Где-то в течение минут тридцати – сорока тоже готов подтянуться.

– Ну тогда до встречи.

И, откидываясь на кресле, снова смотрю в окно.

Дождь-то усиливается, то чуть затихает.

Но не прекращается.

Мокрые машины, мокрые пешеходы.

Мокрые нахохлившиеся вороны на мокрых ветках.

Мокрая трава какого-то непонятного цвета.

Вечером это безобразие хоть неоном подсвечивается, пестрая толпа отражается в ярких от огней лужах.

А днем – все совсем неприглядно.

Скорее бы в Таиланд.

Да, кстати…

Снова достаю из сумки мобильный, набираю номер еще одного своего старинного приятеля.

Есть у меня и такие, большей частью, еще с тех суматошных времен, когда я ходил на футбол и не пропускал ни одной игры своего любимого «Спартака», что в Москве, что на выезде.

Приятель такой у меня не один, кстати.

Но этот – особенный.

Он тоже из бывших фанатов, и у него есть свое небольшое турагентство.

И еще – он очень хороший человек, что, конечно, непозволительная роскошь по нашим нынешним не самым простым временам.

– Здорово, – говорю, – Володь. Я тебя там ни от чего не отвлекаю?

– Да нет, – радуется он, – все окей. Как сам, как Аська?

– Да вот, – усмехаюсь в трубку, – как раз по этому поводу и звоню. Устал как собака. И Аська точно так же, если не еще больше. Как считаешь, имеет смысл в это время года в Тай смотаться, на Самуи?

– Ну, в принципе там, конечно, сейчас сезон дождей. Но разве это дожди, по сравнению с нашими-то?! Так, прольется что-нибудь ночью, да и все дела. Тебе что нужно: билеты, гостиницу?

– Гостиница есть, – хмыкаю я, – причем ты с ней даже, по-моему, работаешь. Так что билетами вполне обойдусь. Бизнес-класс, дня через два-три. Как Аська с начальством договорится, перезвоню, уточню.

– А! Так вы, что ли, намылились к Кате с Юркой? Завидую. И место хорошее, и ребята отличные. Пива там за меня попей. И креветок пожри, самые вкусные королевские креветки в моей жизни жарят именно на Чавенге. В местном масле и с чесноком. М-м-м…

– В моей тоже. Самые вкусные креветки, в смысле. Билеты-то как, сделаешь?

– Да говно вопрос, сейчас все-таки не высокий сезон, чтобы с перелетом до Бангкока проблемы были. И стыки на Самуи пробьем, и трансфер, если надо, обеспечим. Хотя о чем это я? Какой такой трансфер? Вас же ребята встретят, по-любому…

– Ну и отлично, – улыбаюсь я в трубку, – значит, жизнь удалась! Я тогда перезвоню, хорошо?

– Звони, конечно, – усмехается, – можешь и не только по делу. Хотя, в принципе, я уже привык. Пока.

– Пока, – вздыхаю я в ответ и кладу трубку.

И правда, что это я в последнее время никому не звоню?

Футбол забросил, с приятелями почти не встречаюсь.

На рыбалку и то уже год, наверное, не ездил.

Есть только одно объяснение.

Осень.

И дождь.

Тьфу, бля…

Самому-то как, не смешно?!

Протягиваю руку назад, беру, сталкиваясь с крепкой рукой охранника, бутылку, отвинчиваю крышку, делаю глоток.

Все – как всегда.

Едем дальше…

…Перед тем как входить в гулкую пустоту кафе, залитого светом ламп с дневным освещением, ныряю в блистающий коричневой кафельной чистотой сортир. Споласкиваю руки, потом захожу в кабинку, раскатываю пару жирных дорог прямо на небольшой металлической полочке держателя туалетной бумаги.

Потом с полминуты трясу башкой, пытаясь восстановить дыхание.

А вот теперь – можно и пивка пойти попить.

Хотя – какое пиво, при таком-то дожде на улице?

Пожалуй, обойдусь вискариком.

У них тут, помню, приличная коллекция сингл молтов на выбор всегда предлагалась.

Вот и воспользуюсь.

Охранники ждут у входа, я им киваю на столик поблизости от того, что приглядел для себя, любимого.

Показываю знаками, что они могут, если хотят, заказать себе еду.

Ребята кивают.

Это вечная тема для подколок в сторону парней от шофера Володи, жующего сейчас сухпаек в салоне машины.

Типа мы-то не баре, всухомятку вот тут питаемся.

Ничего, отработают свое, если что.

Не приведи, конечно, господи.

Заказываю виски и кофе, после чего начинаю тупо разглядывать меню.

Жрать после кокса, если честно, ну совершенно не хочется.

Надо себя заставлять, говорят.

Ага.

Прям как в том анекдоте про зажравшегося нового русского.

Господи, что же это со мной происходит-то?!

Я же все-таки востоковед по образованию.

ИСАА заканчивал.

Диссертацию начал уже было писать, материал собирал вовсю.

И тут – грянуло, понимаешь…

…Мои размышления прерывают сначала миловидная официантка с дымящейся чашечкой восхитительного местного эспрессо и толстостенным стаканом с виски, потом мой личный финансист Игорь, стряхивающий крупные капли воды с плаща и немного запыхавшийся.

Не только мой финансист, разумеется, ему очень и очень многие доверяют.

Мне его в свое время один очень хороший в прошлом товарищ посоветовал.

Надежнее не бывает.

С тех пор и не жалуюсь.

Гарри морщится, аккуратно развешивает и расправляет плащ на массивной деревянной вешалке, смотрит на залитое дождем стекло, на вечнозеленые растения в кадках по углам, его передергивает, и он просит у официантки сразу двойную порцию виски.

– Пиздец, бля, какой-то, – говорит, – на улице в последние месяцы происходит. Я пока от машины добежал, все туфли на хер убил. А они, между прочим, почти по пятьсот евро каждая. Хоть калоши надевай…

– И не говори, – соглашаюсь. – Я, кстати, тебя и вызвал почти по этому поводу.

– О погоде, что ли, поговорить? Извини, не верю. Это не к брокеру вопрос, это – скорей к священнику…

– Почему это к священнику?

– А кто еще может нам рассказать, за какие такие грехи нам его шеф такое наказание выписал? Это ж – не обычный дождь, я так понимаю, это ж – просто охуеть можно, что в мире творится…

– Ты сам-то, – ухмыляюсь, – что тоже в эту лабуду церковную веришь? Ну типа в грехи и наказание за них?

– Нет вообще-то. Но в последнее время уже начинаю задумываться…

– Ну так брось, – морщусь. – Если б Он нас реально наказать хотел, Он бы не дождичком поливал, хоть и премерзким, согласен. А просто срыл бы этот Новый Вавилон с лица земли, прям сразу и – к ебене матери.

– Тут, – вздыхает он, – и не поспоришь. Эту мразоту ни один дождь, похоже, не возьмет. Только дустом. Или, на худой конец, дихлофосом. Причем, сцуко, страшен даже не сам город, а люди почему-то в нем проживающие. Такие экземпляры иной раз попадаются… А почему Вавилон-то, кстати? Да еще и «новый». Там, помнится мне, са-а-авсем другая история случилась, ни с каким потопом никаким боком не связанная…

– Ты так думаешь? – Улыбка у меня выходит недобрая. – А может, это все как раз и есть звенья одной цепи?! Вот, к примеру, там он просто языки смешал, чтобы строители Вавилонской башни перестали друг другу понимать. А у нас, в Москве, вроде все по-русски говорят, на одном, понимаешь, великом и могучем, а все равно никто никого ни хрена не понимает! А башни – строят, да, согласен, чего уж там. Только вот ведь в чем хрень: до неба-то все одно никакая из них не дотянется. Видно, повыше от нас оно поднялось, это небо-то. Может быть, кстати, как раз от брезгливости. Или мы сами пониже стали, но результат-то – один: хоть башни строй, хоть бабло заколачивай, хоть просто так усирайся, по своей старой профессии…

Он смотрит на меня как-то очень внимательно, потом качает головой и закуривает.

– Че-то, – говорит, – ты, похоже, гонишь, Егор. Какой-то тухляк конкретный. Может, тебе просто отдохнуть надо?

Я глубоко вздыхаю и медленно выпускаю воздух, успокаиваясь:

– Согласен, что-то меня не туда немного понесло. Сейчас виски еще принесут, нервы подлечить, а потом уж и по делам немного поговорим. Ты, кстати, как, не хочешь разнюхаться?

Он отрицательно мотает головой:

– Я уже года полтора, как «на чистом». Онли «синька». Кокаин опасен, как говаривал один наш с тобой старинный приятель, прежде всего своей кажущейся безопасностью. Так что на фиг, на фиг, извините…

Я усмехаюсь.

Если б еще этот наш с ним приятель сам «первым» в свое время так не убивался, тогда я, может быть, ему и поверил бы.

А так…

– Ну а я, – поднимаюсь, – ты извини…

Иду в сортир (один из охранников с недовольным видом двигает следом), запираюсь в кабинке и проворачиваю всю ту же нехитрую операцию с металлическим бумагодержателем.

Потом мою руки и возвращаюсь к нашему столику.

– Значит так, – говорю, усаживаясь, – Гарри. Мне будут в самое ближайшее время нужны деньги. Чтобы не было лишних вопросов: все, которыми ты сейчас управляешь. Все, до последнего цента, и не надо мне рассказывать, как тяжело их сейчас вынуть оттуда, куда ты их с моего согласия вложил. Проценты за последние месяцы можешь оставить себе, так сказать, в качестве компенсации.

Игорь хмыкает, дергает головой.

Потом залпом выпивает остатки виски и снова закуривает.

– А ты, – спрашивает, – Егор, точно не перегрелся?

Я тоже допиваю свой стакан и тоже закуриваю.

– Вообще-то это мои деньги, Игорек, не находишь? Ты ими только управляешь, причем не за бесплатно. И я что хочу, то с ними и делаю, why not?

Он молчит, долго смотрит мне в глаза, потом куда-то в сторону, потом решительно тушит окурок в пепельнице, бросает на стол тысячерублевую купюру и, демонстративно не спеша, поднимается.

Качает головой, потом, криво улыбаясь, снова пристально смотрит мне в глаза.

– Хорошо, – говорит он, надевая не просохший до конца плащ, – я, разумеется, что-нибудь придумаю. Хотя и должен тебе напоследок сказать, что так дела не делаются. Никогда. В принципе.

И – уходит.

Также, – подчеркнуто, – не прощаясь.

А я остаюсь, заказываю себе еще двойную порцию, и долго смотрю на то, как за стеклянными окнами-витринами дождь уныло морщит серую мутную гладь закованной в камень грязной реки, протекающей через город, который я еще совсем недавно с гордостью называл своей родиной.

Не большой, не малой.

Просто – родиной.

Местом, где я хотел бы жить всегда…

А сейчас – даже как-то и не знаю…

…Я встаю, расплачиваюсь, надеваю плащ и, покидая стеклянную галерею, направляюсь в машину, которая должна отвезти меня в мою башню.

Думаю, я только что потерял очень хорошего финансиста и отличного товарища.

И дело не только в этом.

Гарри вообще-то человек довольно тревожный и опасный.

У него даже в футболе главным развлечением был мордобой. Как, кстати, и у того моего друга, который нас с ним когда-то познакомил.

У Глеба.

Он тоже, я думаю, это мое выступление по достоинству, блин, оценит.

Гарри молчать точно не будет.

А смысл?

Охрана идет следом, а я боковым зрением замечаю, что на маленькой эстраде уже начинают раскладывать свои ноты эти, так запомнившиеся Игорю в прошлые наши с ним посиделки «тетки с арфами».

Глава 7

В пышном зданьи жизни бренной

Пей вино, пока живешь.

Для того, мудрец смиренный,

Чтобы, если ты умрешь,

Пыль разрушенного тела

При дыханье ветерка

В упоеньи долетела

До порога кабака.

Омар Хайям (перевод П. Порфирова)

…Дома я с огромным трудом затолкал в себя несколько действительно очень вкусных сырников, выпил еще полбутылки виски, переоделся в домашние джинсы и майку и так и заснул прямо со стаканом в руке перед гигантским, бормочущим что-то свое жидкокристаллическим экраном недавно привезенного Аськой с «Горбушки» телевизора.

Она давно такой хотела, причем именно ж/к, а не плазму.

Плазма, говорит, плохо передает цвет.

Я не знаю.

Мне, в принципе, – по фигу…

…Когда я проснулся, в гостиной было темно и холодно, а в окно, не переставая, лупил изо всех сил, подсвеченный ядовито-зеленым цветом, исходящим от нашей башни, колючий и очень недобрый осенний московский дождь.

Телевизор был выключен, стакан убран, а я заботливо прикрыт теплым шерстяным пледом.

Любимая, похоже, постаралась.

Не побрезговала, значит, бухим в говно одиноким чмом, заснувшим – по образцу обрюзгших и напрочь не следящих за собой обывателей всего мира, – перед включенным телевизором, несущим всяческую пургу.

Ай, как стыдно…

Я еще немного поворочался, выкурил сигарету, повернулся к стенке, вздохнул и снова погрузился в спасительную темноту, где не было никакого дождя и, слава богу, совсем никаких сновидений…

…Утром же меня встретили и радостно приняли в свои дружеские объятия лютый алкогольный бодун и совершенно уж какой-то нереальный даже по этой бестолковой и бессмысленной жизни кокаиновый депресняк.

Открыл глаза и понял, что лучше бы этого не делал.

Причем – никогда.

С самого своего момента рождения.

Просто пиздец какой-то.

Доплелся до сортира, засунул голову в раковину, включил ледяную воду. Постоял так минут пять, потом тщательно, хоть и с некоторым трудом, вытерся. Пересиливая неистовое желание проблеваться, почистил зубы. Зашел в свой кабинет, где, воровато оглядываясь, – чтобы проснувшаяся Аська часом не запалила, – вбил себе в ноздри две утренние дороги.

А потом, уже ни от кого не скрываясь, поплелся на кухню, насыпал себе в толстостенный зеленого стекла стакан побольше льда из холодильника, налил пополам рома с колой, и – заблаженствовал…

Оторвался я от этого кайфа я только на втором стакане после раздавшегося за спиной демонстративного покашливания любимой женщины.

– Нормально, – говорит, – я гляжу, ты новый рабочий день начинаешь…

– Как могу, – жму плечами, – так и начинаю. По-другому что-то уже давненько не получается.

Любимая досадливо жует губу, морщится.

– Вот и я о том же, Егор, – вздыхает она. – Ты что, не понимаешь, что ли, что просто разваливаешься прямо у меня на глазах?

– Понимаю, – вздыхаю, – только я не разваливаюсь. Растворяюсь. В этом дожде чертовом.

И машу свободной от стакана рукой в сторону оконного стекла, где нам показывают очередную занудную серию вечного фильма про непроходящую туманную и промозглую московскую осень.

Аська морщится.

– Ну и? Это что, повод, чтобы каждое утро с ром-колы начинать? Причем кола, я так понимаю, в этом стакане только так, для блезиру. Чтобы первую рюмку было легче в пасть опрокидывать.

Я снова вздыхаю.

– Ладно, золото. Не гунди. Сам понимаю, что не прав. Просто устал как собака. Надо срочно отдыхать лететь. Да еще и с Игорем поругался.

– А это-то еще зачем? – удивляется она.

– А как ты думаешь, ему должно было понравиться то, что я у него свои счета обнуляю? Да еще вот так, без предупреждения? В серьезных кругах, сама понимаешь, так дела не делаются…

– Значит, все-таки решился, – улыбается она.

Я подхожу к окну, барабаню пальцами по стеклу, за которым идет вечный осенний дождь, снова отхлебываю из стакана.

– Да я уже давно решился, – говорю, – делов-то. Просто воплотить в жизнь эту решимость все руки как-то не доходили. Вялость какая-то вечная. И депресняк конкретный. Ничего делать не хочется.

– А нужно? – поднимает левую бровь.

– Нужно, очень нужно. Сейчас с этими пидорасами из «Нового журнала» поеду ругаться, чтоб их раскудрить и налево. Опять пытаются условия контракта на следующий год изменить. А у меня «Новый» – ключевой носитель по основным рекламным кампаниям. Так что, надо дожимать.

– Дожмешь?

– А куда они денутся?! Нет у них аргументов еще пока против Кости Сапрыкина!

Аська подходит и трется щекой о мой небритый подбородок.

– Вот таким ты мне куда больше нравишься, господин Налскис, Егор-свет-Арнольдович. И для того чтобы и дальше нравиться, оставайся таким же, а не растекайся липким студнем по паркету в прихожей. Мне студень не то чтобы не нравится, я его просто терпеть не могу, понимаешь?! Неужели так трудно собраться, ведь до отпуска-то совсем ничего осталось? Ты давай, держись, Егор, скоро все это закончится, и мы, наконец, отдохнем.

Я хмыкаю, целую ее в щеку и ухожу в кабинет взбодрить себя очередной дорожкой кокаина.

А то заряд заканчивается уже.

Как у той батарейки из тупого рекламного ролика.

Неправильно все это.

А что делать, если по-другому просто не получается?

…После четвертой дороги и третьего стакана ром-колы я наконец-то смог себя заставить побриться.

После шестой и четвертого – одеться и вылезти на улицу, выкурить там, прямо у подъезда, стремительно мокнущую сигарету и юркнуть, как мышка, в теплое уютное чрево «Бэхи», скрываясь от мелкого, настырно лезущего во все швы и складки одежды холодного и склизкого, как губы покойника, октябрьского московского дождя.

Пора было ехать в редакцию «Нового журнала», там меня ждали ровно к одиннадцати.

Опоздать – дать повод.

И заодно еще один, хоть и маленький, аргумент.

И зачем тогда это делать, спрашивается?

…Когда мы запарковались на стоянке перед помпезным зданием-башней издательского дома «Новый журнал», мне почему-то очень долго не хотелось выходить из машины.

Да так сильно, что смог себя заставить только после – и при помощи – солидного глотка виски из фляжки.

Глотнул, выдохнул, открыл дверь и пошел.

И – тут же – оказался припечатанным мордой в асфальт, наглухо закрытым от постороннего мира надежными телами охранников. Причем тело одного из них как-то странно, резко и неестественно вздрагивало, и я почему-то не сразу понял, что это оттого, что в него прямо сейчас попадают тяжелые пистолетные пули, предназначенные лично мне.

Понял, удивился, успел обратить внимание на то, что асфальт отвратительно воняет бензином, а через одну из трещин в нем каким-то образом умудрилась пробиться упрямая зеленая травинка.

Потом получил чем-то тяжелым по башке и просто тупо потерял сознание.

И – все.

Глава 8

Дарий, чтобы скрыть от скифов свой уход, оставил в лагере собак и ослов. Слыша их лай и рев, неприятель думал, что Дарий остается на месте.

Секст Юлий Фронтин, «Стратегмы»

…Пришел в себя уже в палате, как потом узнал – в Склифосовского…

Причем, что самое поганое, – от дикой головной боли.

В голове будто колокол бьет.

Несильно, конечно, вроде бы.

Но один хрен, неприятно.

И язык распух настолько, что кажется, будто заполнил всю полость рта и сейчас вывалится наружу.

Вместе с шатающимися зубами, ага.

С трудом сфокусировал зрение и обнаружил недалеко от себя какое-то странное существо в зеленоватом балахоне с гладкой кожей, аккуратной прической на «прямой пробор» и в круглых «ленноновских» очках.

Это еще, блядь, что здесь за Гарри Поттер, думаю?

Я вообще где?!

Сделал над собой еще одно усилие, сосредоточился и – успокоился.

Доктор.

Причем даже мужского пола, судя по небольшой русой бороденке.

Субтилен, правда, что твои народовольцы конца позапрошлого века.

Но вроде – мужик.

По возрасту – где-то лет сорока, плюс-минус.

То есть – почти мой ровесник.

Нет, ну ни фига же себе.

Это вообще как, нормально?!

– Извините, – еле шевелю я распухшими и потрескавшимися губами, – а можно нескромный вопрос? Я вообще-то где?

– Вы вообще-то, – отвечает существо неожиданно густым басом, – в больнице. В институте имени Склифосовского. А я ваш лечащий врач, если вам интересно. Зовут меня Викентий Андреевич.

– Нет, – выдох у меня получается со свистом, – вообще-то, конечно, интересно. И даже очень приятно. Только что-то башка слишком сильно болит, поэтому воспринимаю все слабо. Как сквозь ватное одеяло вроде. А что со мной, кстати, не подскажете?

На какие-то мгновения на меня снова наваливается мучительная тишина.

Потом сквозь нее пробивается осторожное, чуть прерывистое дыхание.

– Да в принципе, – басит доктор Викентий Андреевич, максимально приблизив свои губы к моему уху, и без всякого моего на то разрешения неожиданно переходя на фамильярное «ты», – ничего страшного. Все пули, которые тебе предназначались, словил охранник. Только одна попала, в голову. Да и та по касательной. Царапина плюс сильное сотрясение, вот и все дела. Можешь благодарить Господа Бога, парня-охранника и крепкие кости собственного черепа. Кожу мы тебе уже зашили, теперь полежишь тут у нас дней пять и можешь спокойно себе выписываться…

Я делаю несколько осторожных вдохов-выдохов.

Вроде как – ничего.

Только башка почему-то болит все сильнее и сильнее.

– Вот так, – шепчу, – значит. А кто стрелял?

– А мне-то откуда знать? – удивляется он. – Я тебе что, следователь?

Мы оба опять на некоторое время замолкаем, и я слышу, как стучит по оконному стеклу палаты все тот же бесконечный осенний дождь.

Вот ведь, блин.

Даже и в таких ситуациях, оказывается, ничего в этом мире не меняется.

А я-то думал…

Говорить что-то совсем не хочется.

Совсем.

Меня крепко подташнивает, если честно.

И – башка уже просто разламывается.

– Хорошие у тебя парни, – помедлив, басит врач. – Спецназ какой, наверное?

– Спецназ, – соглашаюсь одними губами. – Бывший. Что с ними, кстати?

Викентий Андреевич хмыкает.

Как-то эдак, не по-доброму.

– Вспомнил, значит, – кривится он. – Не прошло и полгода. Один в холодной, пять пуль за тебя словил, из них три смертельные. Другой внизу, в палате для простых смертных. Недавно из реанимации перевели. Состояние средней тяжести. Жить, скорее всего, будет. Но инвалидом без соответствующего ухода и медикаментов останется почти наверняка.

У входной двери кто-то неожиданно громко и демонстративно прокашливается, Викентий Андреевич вздрагивает.

А у меня – даже на это сил нет, перед глазами плывут и пляшут фиолетовые круги, а в черепе звонит вся звонница храма Христа Спасителя.

И всех окрестных монастырей в придачу.

Очень хочется сдохнуть.

Но к сожалению, – так просто не получается.

А жаль.

– А вот это ты зря, Викентий, – вздыхает вошедший.

Я его, кстати, совсем не вижу.

Как же больно-то, бля.

Я даже и не знал, что так бывает…

– Зря-зря, – снова говорит невидимый посетитель, – потому что, как только господин Налскис придет в себя окончательно, можешь быть уверен, первым делом он озаботится именно делами семьи погибшего парня. И здоровьем выжившего.

Доктор в ответ только фыркает.

Причем, судя по всему, – совсем презрительно.

У меня так дома кот иногда фыркает, когда я ему вместо свежего мяса пытаюсь вареную курицу подсовывать.

Мне – по фигу.

Я сконцентрирован исключительно на том, чтобы прямо здесь и сейчас не заорать от дикой головной боли.

Я бы и заорал, если честно.

Просто, во-первых, элементарно нет сил.

А во-вторых, не уверен, что поможет…

– Эх, Викентий, – снова вздыхает невидимый посетитель. – Не любишь ты людей, а еще врач.

– Таких, – басит доктор, – действительно не люблю. Зажравшихся да заигравшихся. Из-за их сомнительных делишек гибнут настоящие парни, такие как этот несчастный спецназовец в мертвецкой. Просто терпеть не могу. Но лечить их мне это совершенно не мешает. Увы. Профессия такая, мать ее. А так, кое-кого бы собственными руками удавил, а ты меня за это потом в тюрьму упрятал бы.

– И упрятал бы, – соглашается невидимый. – Ты меня давно знаешь. А за этого господина ты бы еще и сам себя удавил потом. Прямо в той самой камере, куда я бы тебя усадил. На собственных шнурках. У тебя же и так с совестью нелады, лепила, а тут еще такой казус. Он же не всегда бизнесменом был, Викентий, ты еще не догнал разве? Когда-то он, между прочим, служил там же, где служил и ты. То есть за речкой. Был офицером. И в некотором роде даже орденоносцем…

– Да каким там в пизде офицером, – шепчу немеющими от боли губами. – Обычный военный переводяга. Да к тому же еще и «пиджак», прости господи. У нас весь четвертый курс в ИСАА забрили, тех, у которых фарси-дари. Повесили по звездочке младшелейтенантской – и вперед, воюй, переводи, что ни попадя. Тоже мне, блядь, офицеры…

В палате неожиданно воцаряется полная тишина.

Только дождь стучит по стеклу.

И звенят, звенят в голове проклятые колокола.

Блядь, интересно, это когда-нибудь кончится?!

– А ну-ка вон! – неожиданно ревет бас врача. – Вон отсюда, следак, ты что, не понял?! Не видишь, у меня пациент отъезжает, курва, мать твою?! Потом придешь, и только с моего разрешения, понял?

…На этот раз я уже никуда не проваливался.

Ни в темноту, ни в какую другую бездну.

Просто боль почему-то перестала ощущаться как боль, как чувство, а оказалась цветом, и совершенно неожиданно сначала перешла из плотно-серого в белизну с оттенками красного, а потом просто стала выглядеть как какая-то безумная цветовая гамма.

Это было так странно, что я чуть не задохнулся.

При этом я продолжал достаточно ясно мыслить, мне по-прежнему было очень и очень херово и совершенно дико хотелось элементарно сдохнуть.

Просто, чтобы все это поскорее закончилось.

Хоть как-то, но прекратилось.

И – даже безразлично, какой ценой.

Тем не менее я почти физически почувствовал сначала хруст вводимой в вену иглы, а потом, через какой-то бесконечный промежуток времени, накрывающее прохладной волной тихое, призрачное облегчение.

И только после этого окончательно потерял сознание.

…Когда я в следующий раз пришел в себя, на улице было темно, в палате горел яркий электрический свет, а колокола в голове уже почти не звенели.

И даже взгляд относительно легко фокусировался.

Голова тем не менее слегка побаливала.

И немного подташнивало, но это уже так, мелочи.

Я поморщился и медленно обвел взглядом палату в поисках какого-нибудь стакана с водой.

Нашел, прямо на прикроватной тумбочке.

Потянулся.

И – замер, услышав осторожное, предостерегающее покашливание.

– Можно, можно, – кашляет знакомый докторский бас, – только постарайся не больше одного, максимум двух глотков, переводяга. Ну а лучше всего просто рот прополоскай как следует. А то опять давление скакнуть может.

– Спасибо, – хриплю, – тебе, Викентий. Ты мне что вколол-то, что я так вот сразу и выключился?

– А морфин, – хмыкает он. – Пару кубиков на тебя извел, на идиота. Ты не волнуйся, все законно, при таких болях, как у тебя, так даже и рекомендуется. Ты мне лучше вот что скажи, травмы головы раньше были?

– Были, – я делаю осторожный глоток из стакана.

Я уже и забыл, что обычная вода, оказывается, может быть такой восхитительно-вкусной…

– Были, – повторяю снова, откидываясь на подушки, – там, за речкой. Контузия, мать ее. Ничего, в принципе, страшного, но пару недель в госпитале отвалялся. Даже «Звезду» по этому поводу дали, как за ранение…

Доктор снова хмыкает и, вздохнув, лезет в карман своего зеленого балахона за сигаретами.

Оказывается, есть люди, которые могут даже хмыкать вот таким густым басом.

Ни разу раньше не сталкивался…

– Что ж ты мне, лишенец, сразу о контузии не сказал? – говорит он, прикуривая. – Ведь отъехать мог просто от боли, за здорово, блин, живешь. И кстати, кокаин после серьезных травм головы тоже вещь врачами не сильно рекомендуемая…

Я завистливо наблюдаю за сиреневой струйкой дыма от его сигареты, он ухмыляется и дает мне пару раз затянуться.

А я тем временем слежу за его расширенными зрачками и вижу там, в их глубине, – очень и очень хорошо, увы, знакомое тихо притаившееся безумие.

Снова откидываюсь на подушки, блаженствуя после пары запретных глотков драгоценного в моей ситуации табачного дыма.

– Кто бы говорил, – кривлюсь я, – Викентий. Но только не ты. Мне-то ты, как говоришь, пару кубов морфина вкатил. А себе сколько?

– И себе парочку, – он неожиданно легко соглашается. – А то переволновался тут с тобой, понимаешь. Ты ж реально чуть не отъехал прям у меня на глазах, между прочим. А я все-таки врач, а не коновал. Потом еще к санитарам бегал, чтобы пакетик с порошком из твоего шмотья аккуратно изъять и опись не менее аккуратно исправить. Пока то, пока се. А то еще не хватало, своего же братка-афганца, которого потерпевшим в «склиф» привезли, чуть ли не своими же руками в наручниках в тюрягу отправить. У тебя там, в пакете, между нами девочками говоря, лет пять лежало, так, навскидку. Вот и решил потом немного расслабиться. Да и воспоминания, честно говоря, нахлынули. Опять-таки твоими же, брат, молитвами. Но ты не волнуйся, я врач, так что меру знаю…

– Все мы ее знаем, – вздыхаю я. – Но не мне тебе говорить, что только до поры, да до времени…

Он снова хмыкает и дает мне еще раз коротко затянуться, потом тушит окурок, заворачивает в золотинку от пачки сигарет и аккуратно прячет в карман.

– Коньяк будешь? – спрашивает он неожиданно.

Я сглатываю.

– А что, – удивляюсь, – можно?

Он ухмыляется.

– Кокаин, – басит, – точно нельзя. Причем пару месяцев, и это как минимум. А коньяк как раз можно, если в разумных количествах, разумеется.

– Тогда тащи, – усмехаюсь, – добро отзовется, сам понимаешь. Не маленький…

Он кривится.

Трясет головой.

На минуту задумывается.

Потом кивает каким-то своим мыслям и как-то – опять весьма не по-доброму ухмыляется.

– Дурак, – объявляет неожиданно спокойно, – я не для того все это делаю, неужели непонятно? Мне денег хватает, даже с избытком. Знаешь, кто у меня в пациентах тут ходит, олигарх недоделанный?

– Догадываюсь, – вздыхаю, – но и сам в долгу оставаться не хочу. А за спрятанный кокс я по любому твой должник, что тут, брат, непонятного? Да и нет таких людей на этом шарике, кому бы денег хватало. Сколько бы их, в смысле денег, причем изначально ни было…

Он кивает.

– Вот тут, – говорит, – ты прав. Насчет порошка, в смысле. Его-то я как раз себе и заберу, с твоего, разумеется, разрешения. Тебе он сейчас пока все равно и на хрен не нужен. А денег мне и вправду хватает, хочешь верь – хочешь не верь. И сам много зарабатываю, и жена – девушка богатая.

Молчу.

Думаю.

И дико боюсь возвращения головной боли, притаившейся где-то на окраинах мозга.

– Вот как, – удивляюсь я, – и что, не комплексуешь, что жена много денег поднимает? А то у меня полно приятелей, которые готовы в лепешку разбиться, лишь бы в их семьях такой лабуды не случалось. До разводов доходит, не поверишь…

– Отчего же не поверить, поверю. И легко. Но я лично не комплексую. Мужик свое превосходство и в другом, знаешь, доказать может. К тому же она их и не зарабатывает. Дочь одного из пациентов бывших, крутых. За отцом тут ухаживала, вот и познакомились.

– Нет, ну ни фига же себе! А что отец? Знаю я эту публику, вряд ли он такому неравному браку очень сильно обрадовался.

Он смеется и даже нос почесывает от смеха.

– Не поверишь, и вправду обрадовался. Я ж его тапочки, считай, из угла вынул. Врач-то я, – хочешь верь – хочешь не верь, – лучший на этом этаже. А денег у него столько, что считать доходы будущего зятя даже как-то унизительно получается. Так вот и живем, уже семь лет. Сына с дочкой растим, а уколы на венах я своей дуре объясняю начальной стадией диабета. Самое удивительное, что верит. Ну так я пошел за коньяком?

– Вали, брателло, – тоже начинаю смеяться я. – Чувствую, будет у нас с тобой тема для разговора сегодня ночью, ты ведь дежуришь, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься! Когда мне домой идти не хочется, я тут дежурю. Благо график дежурств сам себе составляю. Я ведь, дорогой мой больной, представь себе, и доктор наук, и профессор, и вообще царь, бог, и самый главный ведущий специалист этого маленького нейрохирургического отделения. Надо мной тут только пара академиков и один патологоанатом располагаются, а больше и нет никого.

– Ого, значит, и вправду будет о чем поговорить, с умным-то человеком. Дуракам-то, даже дипломированным и остепененным, я так понимаю, в чужих человеческих мозгах копаться никто не позволит. А я-то сам так до сих пор и кандидатскую защитить не удосужился. Сначала просто некогда было. А потом и вовсе что-то в мозгах заклинило. А ведь хотел очень, материала кучу собрал…

Он вздыхает.

Достает из пачки еще одну сигарету, вставляет себе в рот, но не прикуривает.

А я уж надеялся…

– Ладно, – говорит, – лежи пока что. Потом поговорим. Я сейчас палаты обойду, в кабинете у себя бутылочку прихвачу, да и расскажешь. Поработаем, так сказать, друг у друга бесплатными психотерапевтами…

Подмигнул и вышел, шелестя своим космическим балахоном.

Н-да.

Не я один, похоже, этой осенью в Москве с ума схожу.

Есть еще и другие персонажи.

Причем, что характерно, самые неожиданные…

Глава 9

Надежду на спасенье утратив, наконец,

Пустился вплавь священник, хоть был плохой пловец.

И от жестокой смерти его избавил Бог:

Добрался он до берега и выполз на песок.

«Песнь о Нибелунгах» (перевод Ю. Корнеева)

…Насчет «разумных количеств» коньяка ночью у нас с ним, разумеется, ничего так и не получилось.

Хотя, конечно, кто знает, какие «количества» данного вещества считать «разумными»?

Полторы бутылки убрали, только в путь.

Под рассказы, и как в таких случаях водится, под воспоминания.

Мне, правда, из этих полутора бутылок досталось в самом лучшем случае граммов сто пятьдесят, и то маловероятно.

Викентий все-таки действительно доктором оказался, а не коновалом.

Не забалуешь.

Как бы он при этом хорошо к тебе не относился.

Мне даже иногда начинало казаться, что он уже больше врач, чем человек.

Потому как, становясь на какое-то время просто человеком, он оказывался эдаким типичным русским интеллигентом: слабым, непрерывно рефлексирующим и растерянным.

А возвращаясь во врачебное состояние, снова уверенно басил, и переспорить его в любом аспекте, хотя бы капельку касавшимся его профессии, было просто совершенно невозможно.

Как с тем же коньяком, к примеру.

Выпить-то мне немного побольше хотелось, чем эти самые сто пятьдесят граммов, если честно…

…Но накурили мы с ним в палате все-таки так, что пришлось открыть фрамугу и впустить в стерильную атмосферу больницы монотонный шум и холодную промозглую влагу вечного осеннего дождя.

А в остальном – удивительно хорошо пообщались.

Особенно если учитывать место и время действия.

Я даже, кажется, решил для себя, что собрался заполучить этого сабжа в друзья-приятели.

Несмотря на тот вопиющий факт, что даже со старыми, проверенными на все сто товарищами я, увы, общаюсь нечасто.

…Он даже под конец, уже совсем меня не стесняясь, перехватил плечо тугим резиновым жгутом и вкатил себе в вену еще одну дозу.

Я – только поморщился.

А он – усмехнулся:

– Что, осуждаешь?

Я вздыхаю и добиваю любезно предоставленный для меня окурок.

Затяжки эдак на две-три, но и на том спасибо.

– А кто я такой, чтобы осуждать-то тебя, Викентий? Такой же торчок, как и ты. Только кокаиновый, а не опиуматный. И еще больше, чем ты, неприкаянный. У тебя хоть профессия есть, за которую ты держишься как за спасательный круг, и она-то тебе утонуть не дает. А я? Мне-то что делать прикажешь?! Рекламировать новые прокладки с зубными щетками, в промежутках между страхованием автомобилей и детскими памперсами?!

Он в ответ задумчиво жует свою нижнюю губу, прикусывая время от времени и тощую русую бороденку.

– Да, – вздыхает наконец, – дилемма, блядь. Я сам постоянно задумываюсь, а как остальным, таким же как я, но все-таки немного другим, по этой жизни двигаться-то приходится? Ну тем, кто не по призванию, как твой покорный слуга, горбатится, а за бабки? И – без, как ты выражаешься, спасательного круга.

– Как-как, – кривлюсь я. – Да как мудак! Хуево, в смысле, приходится. Очень хуево, дорогой мой добрый доктор Викентий. Одна пустота. Вообще ничего в жизни, даже за семью зацепиться проблематично. Если есть кэш на кармане, тогда еще кокаин с алкоголем, фактически в промышленных масштабах, как-то удерживают. Они, в принципе, как ты понимаешь, тоже ни хрена не помогают, только немного оттягивают. И дождь еще этот вечный. Будто на собственных похоронах…

Молчим.

Я просто от накатившей тоски, а он, похоже, еще и от морфинового «прихода».

Страшная это вещь, в сущности говоря.

Я хоть и сам в какой-то мере торчок, но от таких вещей, слава богу, – всегда шарахался.

Кокс, он хоть мозг в реальности оставляет.

А это…

Хотя – его дела.

Взрослый мальчик.

Да еще и врач к тому же.

Потом он опять откашливается, закуривает следующую сигарету и продолжает разговор:

– А диссертация? Ну, помнишь, ты вначале рассказывал?

Я морщусь в ответ:

– А смысл-то ее в чем? Просто тупо в написании и получении ученой степени? Если она даже мне перестала быть интересной, то кого еще, скажи на милость, этим дерьмом в наши дни заинтересовать-то можно? А работать просто так, «в стол», да еще и через силу… Нет уж, увольте. У меня характер такой, что мне результат тоже интересен, а не только процесс, так сказать. И желательна хоть какая-то обратная связь…

Он вздыхает:

– Да, понятно. Тема-то хоть какая была? Ты ж вроде востоковед? Нет, ничего особенного, просто любопытно, знаешь…

Я опять молчу, вспоминая.

Потом усмехаюсь:

– А знаешь, тема-то вполне актуальная. «Взаимопроникновение ирано-арийских и семитских мифологических систем в странах Переднего и Среднего Востока». Миф о Башне, так сказать. В прямом и переносных смыслах этого слова. Только что это понял, а раньше и не задумывался почему-то…

– Ого! – басит он удивленно. – Вот видишь! А ты говорил – не актуально, не актуально… Еще как актуально, оказывается…

– Может быть, и вправду актуально. По крайней мере, что самое неожиданное, – для меня лично. Что уже хорошо, ты не находишь? И радостно. Даже если и не напишу ничего, а, скорее всего так и будет, разумеется, то хоть на жизнь нашу бестолковую под другим углом взглянуть попытаюсь. Да, дела…

– А я про что?! – радуется. – Я именно про тебя и говорил. Потому как чувствуется, что ты сейчас не по твердому полу ходишь. А по тонкой пленке какой-то над та-а-аким дерьмищем натянутой. Один неверный шаг – и пиздец. Только вот скажи, просвети, так сказать, не сильно гуманитарного человека: арийцы-то у тебя там, на «Среднем и Переднем Востоке», с какого хера нарисовались? Там же вроде эти всю жизнь жили. Ну эти, самые. Навуходоносоры…

Я тихо смеюсь.

Потом знаками показываю ему, что хочу затянуться.

Он уже настолько пьян, обдолбан и удивлен, что безропотно протягивает мне окурок чуть ли не в половину сигареты.

Я – счастлив.

Как мало, оказывается, нужно бывает человеку в некоторых обстоятельствах…

– Ты будешь смеяться, – говорю наконец, – но Навуходоносор как раз, не исключено, – это самое что ни на есть арийское имя. Причем имя абсолютно реального персонажа. Исторических свидетельств о его царствовании – вагон и маленькая тележка. Только не интересны они никому, понимаешь, хрень какая получается? Ну, может, кроме библейских, да и те, честно говоря, не очень. А так… Есть такая очень красивая, хоть и довольно-таки шаткая по аргументации гипотеза, что он в «вавилонском смешении» представлял как раз хеттскую по происхождению династию. А хетты – почти сто процентов доказано, что арийцы. Мешаные, разумеется, но древние арии, в отличие от части нынешних, расовой чистоте особого, брат, значения не придавали. Придавали, – кастовой, но это уже совсем другая история. Язык у них, по крайней мере, совершенно точно принадлежал к индоевропейской группе, с этим ученые уже довольно давно разобрались, сразу по расшифровке. Еще, блин, аж в девятнадцатом веке, удивительно, да?! Удивительно-то удивительно, но вот только никому и на хер не надо. Это так называемая первая волна ирано-арийского завоевания. Хотя об этом периоде, честно говоря, известно не очень много. Но поклонялись-то они Коню, Корове и Собаке, точно, а это арийские божественные символы. Дальше немного проще: персы, к примеру, – уже двухсотпроцентные арии. И они, эти самые персы, очень любопытно сосуществовали и сотрудничали с разными семитскими народами. Учились, сами учили многому. То же железо на Передний Восток принесли именно арийцы. До них там бронзой друг другу черепушки проламывали. А вот земледелию уже они сами обучались, причем у тех, кого под копыто своего коня уложили. А так… Очень все интересно было там у них, у древних, понимаешь, устроено. Тем же евреям, освобожденным персами от «вавилонского пленения», просто была отдана на откуп практически вся система чиновничьего управления. И система торговли, без торговли евреи уже не евреи, сам понимаешь. Персы на эту тему сильно не запаривались: можешь делать лучше, чем я, значит, делай. А то наши соплеменники типа и управляют хреново, и воруют не по чину, слишком часто родственников в разные рвы со львами бросать приходится. А это – непорядок, сам понимаешь. Так что уж лучше евреи. А у нас лучше получается воевать и властвовать. Так что, извини…

Я передаю ему дотлевший до фильтра окурок, и он аккуратно тушит его в какое-то специальное прозрачное медицинское блюдце.

Там их уже немало скопилось, окурков, в смысле.

А он это блюдце еще и выбрасывал…

Причем неоднократно.

– Тебе бы лекции читать, брат, – вздыхает он. – Видишь, даже я, естественник прирожденный, и то заслушался. А ты, блин, херней какой-то занимаешься с этими своими прокладками.

Я грустно улыбаюсь.

– Нет, лекции это как раз побочное. Мне интереснее было просто разобраться, что там к чему, понимаешь?

– Да уж, – соглашается, – но параллелей в твоей «лекции» один хрен полно. Вот те же евреи, к примеру. У нас же, смотри, все то же самое: что ни олигарх, то жиденыш, что ни чиновник, то еврей, хотя бы наполовину. А они, может, судя по твоим словам, одну великую державу уже погубили. Я про древнюю Персию твою. А может, и не одну. Ничему нас, блин, история-то не учит…

Я молчу.

Потом хмыкаю.

Наконец говорю:

– История учит нас, мой добрый доктор, прежде всего тому, что ее надо учить, а не толковать как заблагорассудится. Евреи не губили эту державу. Это заблуждение. Точно такое же, как и то, что она называлась Персией. Персия, с которой сталкивались древние греки – они-то нам о ней больше всех и рассказали, – это всего лишь одна из провинций великой Империи. Сатрапий – так греки называли ту провинцию. Или «хшатрапа», как говорили сами персы. Они, эти самые греки, распространили название одной провинции на всю страну. А страна называлась Арьянам. То, что завоевано, покорено ариями, в приблизительном переводе. Так же, кстати, на фарси называется и современный Иран. Аж с 1935 года, если меня склероз не путает…

– А евреи-то тут при чем?! – удивляется басом мой доктор. – Персия, Арьянам, этим-то хитрожопым, извини, какая разница?!

– Да, в принципе, никакой, – смеюсь. – Особенно если учитывать тот задокументированный со всех сторон факт, что она их полностью устраивала. Держава эта, Империя, в смысле. Евреям там было вполне комфортно, они чувствовали себя защищенными. А народ этот, в отличие от тех же современных грузин, всегда умел быть благодарным. Более того, еще лояльней к империи Арьянам были, может быть, только сами арии. И то не факт. Народ-то – бунтовской, беспокойный, сам понимаешь. У них симбиоз был, говоря языком биологии. Обалдеть, да? Каждый занимался своим, и делить им, по сути, было нечего. Даже в Библии об этом есть, в книге пророка Даниила. Который, кстати, по совместительству с должностью ветхозаветного библейского пророка, ты будешь смеяться, был чем-то типа главного советника или даже, говоря современным языком, премьер-министра, у наверняка известного тебе по школьной программе персидского царя Дария…

– Это у того, что со скифами в наших степях воевал, что ли? И вправду, – обалдеть. Никогда бы не подумал. А как ты этим всем заинтересоваться умудрился в советские-то времена? Тогда ж при одном слове «ариец» в мозгах сразу всплывало «характер нордический, беспощаден к врагам рейха»…

– Да как все, наверное. Сначала поступил в Институт стран Азии и Африки при МГУ. И не потому, что очень уж сильно хотелось, просто – престижно было. Элита, блин. Там попал на фарси. А этот язык – прямой наследник иранской ветви языка ариев. Так и заинтересовался…

– Ну, – доктор смеется, – уже сам факт поступления в ИСАА очень многое о тебе говорит, понимаешь, дружище? Я же тоже из тех времен, парень. Крути не крути. И тоже хотел стать гуманитарием, представляешь?! Два года подряд на журфак поступал, пока в армию не призвали. В соседнее здание с твоим ИСАА, кстати, на Моховой, прорваться пытался. Очень уж хотелось справедливости какой-то добиться. Не абстрактного добра, а нормальной, может и жестокой, человеческой справедливости, понимаешь? И что для этого может быть лучше, чем журналистика? Вот и хотелось. Вот только – без толку. Кстати, если бы тогда в армии не попал в медбратья, по случайному, клянусь, распределению, может, и не было бы сейчас знаменитого нейрохирурга, доктора наук и профессора. Которому, кстати, только твоя жена двадцать пять тысяч заплатила, чтоб тебя, идиота, лечил лично, без дураков и помощников. Возвращать не буду, извини, хоть и непросто с братком-афганцем на эту тему, понимаешь, разговаривать. Ты не обеднеешь, а мне – пригодится. Репутация, старый, которой горжусь. Изо всех своих последних сил. Так что ты уж давай, не пыхти, соловей-соловушка. Насчет случайного поступления в ИСАА, в смысле. Простые смертные по той стороне улицы не ходили…

Я откидываюсь на подушки.

Очень хочется засмеяться.

Вот только башка опять начинает тихонько побаливать.

– А сейчас как, ходят, что ли?! – я все-таки тихонько посмеиваюсь. – Как было все, так и осталось. Даже на моем рекламном рынке, а он, ты уж поверь, далеко не самый престижный и денежный, девяносто процентов значимого народу из «бывших», так сказать. Точнее – из их детей. А так: кто ж тебя туда с улицы-то пустит, несмотря на всю свободу, равенство, братство и прочие завоевания демократии? С окраины – единицы пробиваются. И то из «социально близких», так сказать. У меня вообще иногда мысль возникает, что всю эту демократию придумали в ЦК КПСС, чтобы их дети не стремались, как при Советской власти, на дорогих лимузинах по улицам нашего с тобой Вавилона раскатывать…

Он вздыхает и плещет себе в стакан еще на палец коньяка.

– Да и сейчас то же самое. Я вот, к примеру, все мучаюсь, – себя-то к кому относить? Хотелось бы, оно, конечно, к пролетариям, чтобы потом полыхать праведным гневом. Да заработки, блин, не пускают. Плюс еще жена – дочка олигарха, считай. А наши дети – олигаршьи внуки. Ну и кто я, выходит, после всего этого?

Я вздыхаю, откидываюсь на подушки.

Мне снова остро хочется курить.

– Ты – врач, – говорю неожиданно твердо. – Человек, который лечит людей. И кончай себя жалеть и рефлексировать по поводу денег, жены и репутации. А я – твой, затраханный жизнью пациент, которому сейчас очень хочется покурить и уснуть. И это – несмотря на то что я, поверь, старик, тебе жутко завидую…

Он встает, усмехается, достает из пачки сигарету, обламывает половину, прикуривает, вставляет мне в уголок рта, несильно хлопает по плечу и уходит.

Потом неожиданно возвращается с таким текстом:

– Ты это, Егор, со следаком поосторожнее. Мужик он в общем-то хороший и правильный, но вот только не в меру любопытный. Так и норовит под кожу залезть. А если дашь ему сдуру палец – руку отхватит, прямо по локоть. Крокодил в костюме, а не человек прям, ей-богу.

Подходит ко мне, забирает докуренный до самого фильтра окурок, тушит его в той самой прозрачной медицинской посудине, вздыхает, выключает свет и снова уходит.

На этот раз – уже окончательно.

А я закидываю руки за голову и смотрю в потолок, постепенно начинающий вращаться.

И просто тупо проваливаюсь.

Помнится, раньше меня жутко расстраивало, что мне почему-то перестали показывать сны.

Теперь я этому только радуюсь…

Глава 10

К ножам общего назначения со статичным клинком относятся модели, не предусматривающие по своей форме, размеру и способу ношения каких-либо специфических особенностей их применения или не выполняющих каких-либо дополнительных функций.

Дитмар Поль, «Современные боевые ножи. Развитие. Применение. Модели и производители»

…Утром, стоило мне только немного продрать глаза, первым в моей палате появился удивительно бодрый и свежий Викентий.

В свежем балахоне и накинутом на плечи белоснежнейшем накрахмаленном халате, с тщательно расчесанными на прямой пробор чуть влажными волосами и ядовито поблескивающими под круглыми «ленноновскими» очочками серо-стальными, чуть водянистыми глазами.

Я внимательно присмотрелся: никаких следов вчерашнего морфинового дурмана в этих глазах абсолютно не просматривалась.

Может, правда, это оттого, что врач, и поэтому меру знает?

Или знает, как выходить так, чтобы без последствий?

Ну да ладно.

Меня все одно морфиновый дурман абсолютно не привлекает.

В пору «экспериментов с расширителями сознания» какой только дряни не перепробовал, только опиуматов всегда избегал.

Слишком ценю собственную свободу, видимо.

А Викентий тем временем деловито померил мне давление, потрогал лоб, похмыкал своим неожиданно-густым басом.

– Н-да, а организм-то у вас, батенька, здоровущий. Несмотря на все злоупотребления. Прямо хоть сейчас выписывай, но мы лучше все-таки пока немного понаблюдаемся. Посетителей запускать?

– Угу, – отвечаю, – легко. Отчего бы, так сказать, и нет. Мне бы только поссать сначала, умыться на скорую руку, да зубы почистить где-нибудь. Предусмотрена в вашем отеле такая услуга, сэр?

– А как же! – ржет. – Поссать можно там, куда я тебя вчера на себе таскал, все остальное, – в соседней кабинке. Сегодня уже, думаю, и сам дойти сможешь, без подстраховки. Потом придет медсестра, вкатит тебе в задницу пару укольчиков, проследит, чтобы сожрал все таблетки и обязательно немного позавтракал. Знаю, будет тошнить, но это непременно нужно сделать, батенька. Там и делов-то всего на пару минут: чашка бульона и сухарики. А потом уже – можно и посетителей. Кого, кстати, сначала: жену или следователя?

– Это ты так пошутил? – интересуюсь я.

Он снова радостно ржет и достает из кармана начатую пачку сигарет.

Открывает, пересчитывает.

Кивает каким-то своим тайным мыслям.

– На, – протягивает, – разрешаю, в умеренных дозах. Но учти: курить только в сортире. А то я тут хоть и начальник, но проблемы все равно могут возникнуть. И не больше одной в два часа, понятно?! Если уж совсем приспичит, можешь на две части разделять.

– Спасибо. Добро отзовется, старик. По-любому. Оно просто не может не отзываться, иначе зачем живем…

…Аська в палату даже не зашла.

Залетела.

Правда на шею, как это сделало бы большинство жен чудом выживших мужей, не кинулась.

Просто встала, прислоняясь к косяку, и осмотрела меня с головы и до самых кончиков пальцев на ногах.

– Бледный, цвет кожи от повязки на лбу не отличишь. Только глаза горят. Скотина.

И – расплакалась.

Прямо там, в дверях, не бросаясь и не прижимаясь.

И – не закрывая глаза руками.

Просто стоит, смотрит на меня, а по щекам текут две прозрачные, соленые даже на взгляд, дорожки.

Хорошо еще, что современная косметика женские слезы научилась выдерживать, не растекается.

Я вот выдерживать так и не научился…

Помолчали еще немного, посмотрели друг на друга.

– Ладно, – говорит, – я в Останкино, на эфир. Потом сразу сюда. Кормить тебя и выхаживать. И попробуй только еще раз свою дурную башку под пули подставить, разведусь!

Развернулась и выскочила.

Господи, думаю.

Как же я ее люблю, эту стерву.

Вот только почему-то в последнее время забывать об этом начал.

И вправду, идиот.

Надо, кстати, будет попросить, чтобы мобильный телефон в палату принесли, с подзарядкой. Потому что, если я до ее приезда сюда не скажу ей «люблю», – я же никогда себе этого простить не смогу.

Доплелся кое-как до сортира и буквально двумя затяжками сразу убил свою двухчасовую порцию драгоценного никотина.

Потом, конечно, буду жалеть об этом.

Интересно, а если бы меня все-таки дострелили, мне бы лучше было?

Наверное, по крайней мере, чуточку поспокойнее…

…Как только Аська умчалась из моей палаты в это свое чертово Останкино и я, кое-как приведя в порядок разбушевавшуюся нервную систему никотином, взгромоздил вновь ставшую тяжелой голову на подушки, порог перешагнул с осторожным стуком по косяку оставшейся открытой двери еще один, на этот раз абсолютно незнакомый мне персонаж.

Невысокий, чуть лысоватый, сухощавый, в не сильно дорогом, но очень аккуратном, опрятном, и я бы даже сказал, – с претензией на элегантность, – сером шерстяном костюме.

Светлая, немного в синеву сорочка, темный, неприметный галстук, идеальной, немыслимой для столичных улиц чистоты матовые черные ботинки.

Бледная, чуть в желтизну, кожа с коричневатыми веснушками, узкий, змеиный рот, стылые, серые, почти что не мигающие глаза.

Редкие, аккуратно зачесанные назад без пробора, неопределенного грязноватого цвета волосы.

Узкие продолговатые очки в тонкой металлической оправе.

– Здравствуйте, Егор Арнольдович.

Вот тут-то я его и узнал.

По голосу.

Есть такие голоса – один раз услышишь, на всю жизнь запомнишь.

– Здравствуйте, – отвечаю, – гражданин следователь.

Недовольно качает головой, подходит, аккуратно садится на прикроватный стул, предназначенный для посетителей.

Настолько аккуратно, что даже чуть поддергивает вверх шерстяные костюмные брюки, чтобы не нарушить первозданную остроту идеально наутюженных стрелок.

И я сразу понимаю, что он сам гладит свои костюмы и сорочки древним паровым утюгом, возможно даже чугунным, не доверяя этот важнейший процесс никому: ни жене, ни теще, ни домработнице.

Хотя домработницы у него, скорее всего, и нет.

Человек, который может позволить себе домработницу и так внимательно относится к своему внешнему виду, никогда не будет носить костюмы за двести пятьдесят долларов.

А вот жена, судя по тонкому обручальному кольцу белого матового золота, как раз имеется в наличии.

Так что же это получается?

Есть еще в нашей городской прокуратуре честные следователи?

Причем, судя по глазам, не на самых слабых позициях.

Дела…

– Ну зачем же, – вздыхает он, – так официально. Вы же видите, я даже без протокола. Так, поболтать заглянул. А зовут меня Петр Евгеньевич Порфирьев. Старший следователь по особо важным делам Московской городской прокуратуры.

Ого!

А он ведь еще и «важняк».

В их иерархии это что-то типа реального волкодава.

Хотя, собственно говоря, кого еще они прислать-то могли?

Стрельба в самом центре города, да еще среди бела дня, да еще по человеку, не самому последнему на российском рекламном рынке, да еще и с убийством одного из его охранников…

В нынешние времена у нас в столице такое, слава богу, все реже и реже случается…

Мне вдруг становится нестерпимо, мучительно стыдно.

Я вспоминаю, что так до сих пор и не выяснил, кто из ребят погиб.

В смысле, из парней, меня охранявших.

Вечно хмурый, недовольный своим нынешним положением бывший капитан морской пехоты Андрей, швырнувший, как говорят, рапорт об увольнении на стол высокому начальству после того, как из-за начальственной глупости полегла в Чечне почти вся его рота?!

И несколько лет после того бомбивший Москву частным извозом, чтобы хоть как-нибудь прокормиться?!

Он пришел к нам недавно, всего лишь год назад, и только месяцев через шесть немного оттаял, уяснив наконец, что его позвали действительно работать, а не лакействовать.

Сам попросился в «личку».

И все равно не раз говорил мне в глаза, что если б не семья и больная дочка…

Или Димка?!

И еще – я так пока и не дал никаких распоряжений о материальной, да и о любой другой помощи…

Понятно, что их семьям пока сейчас не до этого, но ситуация все равно крайне дерьмовая.

Стыдно.

Не перед семьями, с ними я уж как-нибудь разберусь, деньги на это дело, слава богу, имеются.

Перед собой.

Ладно, с этим красавцем закончу – и сразу же перезвоню в контору, Олегу.

А пока – надо сосредоточиться.

Викентий же насчет этого типа предупреждал…

– Очень приятно с вами познакомиться, Порфирий Петрович, – усмехаюсь я уголком рта.

Он иронично кивает и улыбается.

А у него, думаю, не только рот змеиный.

Взгляд – тоже.

– Если вы думаете, что первый так шутите, то вы заблуждаетесь. Я уже привык. Так что продолжайте, ничего страшного.

– Извините, – смущаюсь я.

Действительно, плосковатая шутка получилась, чего уж там.

Не то что не Хармс и не Ильф с Петровым, даже до уровня «Камеди Клаба» не дотягивает.

– Ладно, – улыбается он опять, заметив мое смущение, – тогда, если можно, я праздно полюбопытствую?

– Да на здоровье, по крайней мере, сравняемся. Вы, наверное, насчет моей фамилии?

– Ну да, – теперь приходит его очередь глаза прятать. – Просто очень уж она какая-то странная…

Я киваю.

Ну-ну, думаю.

Не я один шаблонами в этом мире мыслю, оказывается.

– Многие интересуются. На самом деле фамилия как фамилия. И совсем, кстати, не странная. Просто литовская. Я, правда, при этом литовского языка уже не знаю. Дед из вполне мелкобуржуазной семьи каунасских сапожников в пятнадцать лет сбежал в Петроград к Ленину, революцию делать…

Он хмыкает, снимает очки, протирает стеклышки такой же аккуратной, как он сам, бархоткой, вынутой из специального футлярчика.

– И как? Успешно сбежал?

– Вполне, – киваю я. – Действительно попал к Ленину, какое-то время курьером бегал у него в секретариате. Даже в полном собрании сочинений у вождя упоминается. Сам показывал. Типа, передаю вам эту записку с товарищем Налскисом. Потом, как настоящий романтик, пошел в ЧК.

Он кивает:

– А потом наверняка сел…

Я тихо смеюсь.

– Потом и вправду сел, только не так, как вы, Петр Евгеньевич, думаете. Сел он уже после смерти Сталина. Как сподвижник Лаврентия Павловича Берии. Которого, кстати, до самой смерти уважал, о чем мне, сопляку, постоянно рассказывал.

– Вот даже как. Интересно. Но я, собственно, не за этим пришел. Хотя фамильные тайны вашей семьи штука и вправду, наверное, интересная. Жалко времени нет совсем, чтобы как следует вслушаться. А пришел я вам сказать, Егор Арнольдович, что мы выставили у вашей палаты вооруженную охрану. Не удивляйтесь. Так, на всякий случай. Потому что, не исключено, что для вас еще ничего не кончилось.

Я – молчу, перевариваю.

Он продолжает, водружая наконец-то протертые очки на переносицу:

– Дело в том, что исполнителей мы взяли. Точнее, не исполнителей, исполнителя. И не мы, а ваши ребята постарались. Водитель и оставшийся в живых охранник. Водитель не растерялся и буквально протаранил его машиной, сбил, оглушил, а раненый охранник умудрился стреножить его же собственным брючным ремнем. Золотые парни, кстати. Вы же про них и вправду не забудете?

Я киваю.

Он продолжает:

– Ну так вот. Это нам, к сожалению, все равно ничего особенного не дало. Заказ был размещен через посредника, который получил его, по всей видимости, через Интернет. Посредника мы сейчас ищем. Возможно, найдем, кое-какие зацепки у нас имеются. Но было бы еще лучше, если бы вы нам помогли вычислить заказчика. С своей стороны, так сказать. Потому что, пока этого не произошло, спать спокойно не получится ни у вас, ни у нас. Вы меня понимаете?

Я снова киваю.

– Что же тут может быть непонятного-то?

Он быстро-быстро потирает узкими и, даже на первый взгляд, очень сильными ладонями.

– Ну вот и чудненько. Курить у вас, кстати, можно?

Я смеюсь.

– Викентий, – говорю, – в принципе, разрешил. Но только в сортире. А я вам там разрешу покурить только в том случае, если вы пойдете на служебное нарушение и выдадите мне точно такую же никотиновую палочку. А то он, сволочь, мне только из расчета одну на два часа оставил…

Он ухмыляется:

– Да, Викентий строг. Я его сам иногда боюсь. Но тут уж ничего не поделаешь, пойдемте, нарушим…

…Со стороны это выглядело, наверное, дико смешно: два взрослых, сильных мужика, как школьники, тайком смолящие сигареты в сортире.

Да еще и потерпевший со своим собственным следователем, которого, что-то мне подсказывает, лично мне тоже не мешало бы слегонца опасаться.

А покажите мне любого современного бизнесмена, чуть выше среднего уровня, который прокурорского важняка не испугается, даже если абсолютно чист!

Но абсолютно чистых среди нас – не бывает.

…А ничего, нам даже понравилось.

И как всегда в таких случаях бывает, общая тайна, даже такая небольшая и случайная, нас с этой ящерицей немножечко объединила.

Нормальный он, в принципе, мужик.

Хоть и – реально опасный.

Надеюсь, он обо мне в тот момент подумал то же самое…

…Покурили, отдышались, вернулись на исходные позиции.

Я себе воды из графина в стакан налил, он тоже.

Отхлебнул, смочил шершавое от курева горло.

– Петр Евгеньевич, – спрашиваю, – а кто из парней этого черта-то скрутил? Ну киллера этого недоделанного?

Он хмыкает:

– Ну почему же недоделанного? Вполне даже доделанного. Мы его сейчас колем как раз, и вы у него явно не первый в послужном списке. Он просто не ожидал, что ваш водитель так на него «БМВ» профессионально бросит, сам признается. А скрутил его гражданин Четвергов. Бывший капитан спецназа морской пехоты, насколько я понимаю…

Я откидываюсь на подушки и рассматриваю трещины на потолке.

Значит, в «холодной» все-таки Димка.

Хороший мальчишка был, уже три года со мной болтался.

Его к нам его же бывшая девчонка привела, в бухгалтерии тогда работала. Потом скоропостижно вышла замуж за иностранца и уехала с ним в Италию.

Он, помню, очень долго переживал по этому поводу…

Отслужил срочную в десантуре, потом два года в Рязани учился, хотел стать офицером.

Что-то не срослось.

Он и после армии учиться продолжал, я ему сам в свое время помог поступить в Финансовую академию.

А охранником – скорее подрабатывал.

Веселый, смешливый, в хорошем смысле услужливый.

Один у матери.

Слава богу, жениться так и не успел и детей завести.

Или, – как раз наоборот, не слава богу?!

Матери-то сейчас каково?

Если б хоть внуки остались…

А материально бы я его детей поднял, это по-любому.

А…

Что сейчас-то об этом говорить?

Сейчас уже – поздно…

…Следак тоже молчит.

Похоже, понимает.

А действительно интересно все-таки, что за блядь такая за всем этим стоит?

Кому же это я настолько поперек горла-то встал, что – вот так вот?!

Ведь это – очень серьезный шаг, заказать убийство человека.

Очень.

На такие шаги так просто никто не решается.

Это не в пьяной драке кому-нибудь перо сгоряча в бок воткнуть.

Н-да…

А ведь по сути-то – следак прав, и мы с ним сейчас самые настоящие союзники.

И не только потому, что если кто-то по-серьезному начал, то уж точно на полпути не остановится.

На мне теперь долг.

Хотя бы перед тем же Димкой, которого я так и не взял, как обещал, на весеннюю рыбалку в Астрахань в следующем году.

Он очень хотел съездить, фактически просился.

Фотографии с трофеями, которые я оттуда привозил, рассматривал.

Расспрашивал, вздыхал.

Фанат спиннинга был, а самостоятельно выбраться в «низа» ни денег, ни времени не хватало.

Вот и пришлось пообещать.

Так и не выполнил…

…А долги – надо платить.

…Я снова вздыхаю, устраиваюсь на подушках так, чтобы было хоть немного удобнее.

Худосочные, понимаешь, они, эти подушки.

Больничные.

– Ну, – говорю, – хорошо, Петр Евгеньевич. Вы меня убедили. Задавайте ваши вопросы, я готов.

Он улыбается, потом резко наклоняется вперед, и его глаза неожиданно оказываются на одном уровне с моими.

Взгляд у него, кстати, – реально нехороший.

Вязкий, злой.

И – очень-очень спокойный.

– А у меня, – усмехается он уголками губ, – нет к вам вопросов, Егор Арнольдович. Есть предложение. Предложение подумать над тем, кому вы за последнее время умудрились так хорошо наступить на яйца, что он даже денег на киллера не пожалел. Рынок то у вас, у рекламщиков, хоть и скандальный, но мирный. Да и не решают люди в наши дни свои проблемы такими вот радикальными методами. Понятно ведь, что резонанс будет. Вы же не вне закона, да и человек довольно известный. Так что глупость это, сами все прекрасно понимаете. Ну так что, есть такие?

Я ерзаю.

Снова очень хочется курить.

Но – сейчас не даст.

Это я просто чувствую наверняка.

– В принципе, – решаюсь я наконец, – есть. Увы и ах. Не могу сказать, что не думал на эту тему, сами понимаете. Так что вижу аж целых три вполне реальных варианта…

Он откидывается на спинку стула.

– Ну так давайте тогда, делитесь.

Я мотаю головой:

– Нет, – причем даже он чувствует, что говорю с сожалением.

Я снова вздыхаю.

Он молчит, явно ждет продолжения.

– Нет, – повторяю со вздохом, – не сейчас. Мне пока что нужно их еще как следует в голове обмусолить. Не хотелось бы кого-нибудь просто так оговаривать, плюс вас заставлять лишнюю работу делать. Проверять там, допрашивать. Так что пока подумаю чуть-чуть. А потом – скажу. Обязательно.

Он качает головой и недоуменно шевелит челюстью.

– Ну, смотрите, – вздыхает в ответ, – воля ваша, конечно. Я, в принципе, чего-то такого и ждал. Исходя из ваших же личных характеристик. Только имейте в виду, за вами, – только слова, может быть, и обидные, и напрасные. Тоже оружие, конечно. Но все-таки не настолько смертоносное. А за ними – настоящие пули. Свинцовые. Или еще что похуже. Разницу разумеете?

Я хмыкаю, аккуратно дотрагиваюсь до марлевой повязки на голове:

– А сами-то как думаете?! Только вот про слова вы напрасно так, Петр Евгеньевич. Есть такие слова, что почище любой пули убивают. И обращаться с ними нужно, сами понимаете, со всей осторожностью. И с неукоснительным соблюдением всех правил техники безопасности…

Он кивает.

– Здесь с вами сложно поспорить, Егор Арнольдович. Поэтому только один вопрос: сколько еще вам времени нужно на размышление?

Я отвечаю, глядя в потолок:

– Да к завтрашнему утру, думаю, уже разберусь что к чему. В первом, так сказать, приближении…

Он резко встает со стула, коротко, по-военному, кивает.

– Отлично, даже лучше, чем я думал. Всего вам доброго. Выздоравливайте, господин Налскис.

И – быстро идет к двери, но на пороге неожиданно резко оборачивается:

– А чем дед-то занимался? Ну после того, как освободился?

Я жму плечами.

– Заведовал книжным магазином, – говорю. – На Варшавке. Потом на пенсию вышел. Невзрачный такой, обычный пенсионер. Уток любил кормить в Царицыно, как сейчас помню. Мы с ним постоянно туда в детстве гулять ходили. Но когда я захотел поступить в ИСАА, и все, включая родителей, меня отговаривали: мол, куда ты прешь, там все только по блату, он отговаривать не стал. А просто сделал два телефонных звонка и меня сразу же приняли. Даже вступительные экзамены, думаю, были скорее никому не нужной формальностью. А больше я о нем ничего толком и не знаю.

Он грустно усмехается:

– А больше и не надо. Правильный дед у вас был, Егор Арнольдович. Время просто тогда было не совсем правильное. Да и сейчас тоже, честно говоря. А уток я тоже в детстве кормить ходил. В Кузьминках, с мамой. А потом она меня там же, в парке, в тир стрелять водила, из «воздушки». Помните, были такие? Десять выстрелов за пять копеек. Там такие зверюшки еще ездили по ленте, и мельницы стояли стационарные. Попадаешь в красную кнопку – она вертеться начинает. Мама тиры ненавидела, как я потом узнал. Просто хотела, чтобы я вырос мужчиной. Жалко, что у меня такого деда в те времена не было…

И уходит, оставляя меня, мягко говоря, в некотором недоумении…

Нет, дед-то у меня, конечно, – великий был, чего уж там.

Кремень.

Но он-то ко всему происходящему, какое, спрашивается, имеет, блин, отношение?! Я от изумления у него даже еще одну сигарету стрельнуть забыл.

Про запас, так сказать.

…Нет, дед с его гэбэшной историей тут все равно явно ни при чем.

На «выстрел из прошлого» это покушение не тянет.

Здесь, скорее, – из настоящего.

Из самого, что ни на есть…

Глава 11

Не дай тискам пенала себя зажать, Хайям!

Ни дня в пустых заботах нельзя терять, Хайям!

Впивай же свежесть луга, стихов и милых губ —

Потом в могиле душной ты будешь спать, Хайям!

Омар Хайям (перевод Л. Нектора)

…В этот миг в палату впархивает вполне себе симпатичная медсестричка.

Глаза – нараспашку, брови – вразлет. Белоснежная шапочка от крахмала аж хрустит.

А волосы покрашены так умело, что если бы я не работал в рекламе, то почти наверняка поверил бы, что настоящая блондинка.

Мило и почти что натурально краснеющая.

Халатик такой, что можно прямо в нем смело в немецкой порнухе сниматься.

Напрасно ты это, девочка.

Я жену люблю.

Жалко, что только совсем недавно это понял, блин, идиотина…

– Егор Арнольдович, извините, – чуть ли ни книксен изображает, демонстрируя наклоном вперед вполне себе упругую грудь, – там к вам еще один посетитель просится. Некто Завьялов, Олег Петрович. Говорит, что он ваш друг и партнер и вы его обязательно примете. Впускать?

Я вздыхаю.

Так, вот вам и первая версия моего несостоявшегося убийства нарисовалась.

Хрен сотрешь.

– Конечно, запускайте…

Медсестричка снова хлопает ресничками и упархивает.

Да уж…

Если Аська за этим делом не проследит как следует, она меня точно трахнет.

Прямо тут, в палате.

И – не один раз.

Я же все-таки живой, а не резиновый, не устою.

А фигурка у нее такая, что и не всякий резиновый устоит, думаю…

…Встаю, преодолевая головокружение, ковыляю в сторону окна.

Надо бы приоткрыть.

Хочется воздуха почему-то.

Свежего.

Пусть, даже и с дождем…

А еще – очень хочется курить.

Интересно, Олег догадался захватить мне сигареты?

Вряд ли, он же не курит…

…Ладно.

Вернулся назад, улегся на койку, чуть-чуть поерзал на подушках, поудобней устраиваясь.

Разговор с закадычным другом и давним, блин, деловым партнером, думаю, может ведь и подзатянуться малость.

Уж слишком интересным и насыщенным, сцуко, намечается.

Дела…

…Олег вошел в палату как-то странно: боком, нервно и немного растерянно улыбаясь.

Раньше за ним такого не водилось, подмечаю.

Нехорошо.

Осторожно присел на дальний от моей кровати стул, побарабанил пальцами по белой больничной тумбочке, почему-то начал выдвигать из нее все ящики один за другим.

Потом задвинул на место и говорит:

– Ну, здравствуй, что ли.

– И тебе не хворать, – усмехаюсь я.

Он покривился, еще раз постучал пальцами по тумбочке.

Потом встал, подошел к окну, выглянул через стекло на улицу.

Что он там высматривает, интересно?

Новую серию фильма про бесконечный осенний московский дождь, что ли, показывают?

И не надоело ему еще это типично российское кино?

Сейчас по стеклу пальцами барабанить будет, догадываюсь.

Любит он это дело, я уже давно за ним такую привычку дурацкую наблюдаю.

И точно, забарабанил.

Нормальное такое времяпровождение в палате у чудом избежавшего пули и почти случайно выжившего товарища.

А я пока что его спину вынужден, блин, разглядывать.

Широченную такую хреновину, принадлежащую здоровущему, лысеющему, потеющему и прилично, даже на невооруженный взгляд, нервничающему мужику, в прошлом мастеру спорта по плаванию.

Он даже какие-то соревнования международные по молодости выигрывал.

Что-то типа «Универсиады», не знаю.

Мы с ним в те времена еще и знакомы-то толком не были…

Может, какая барышня и сочла бы это зрелище весьма эстетичным и вполне занимательным.

Но я-то – не барышня, в конце-то концов.

Мне-то это зачем это кино показывать?

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, – говорит он наконец, по-прежнему стоя ко мне спиной, – но я к этой байде не имею ровным счетом никакого отношения. Совсем никакого. Честно.

Я усмехаюсь:

– А с какого перепуга ты решил, что я на тебя подумаю?

Он поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

Взгляд у него, кстати, какой-то не такой.

Тяжелый.

Пристальный.

Нехороший.

Чуть исподлобья и совершенно не мигающий.

– А почему бы и нет? – кривится он. – То, что вы с Аськой на самом деле не расписаны, об этом, кроме меня, мало кто знает. Но я-то знаю, так?! Значит, знаю и то, что она на твое имущество претендовать не может. Ну если только на квартиры с машинами, что по бизнесу, сам понимаешь, совсем не интересно. А с прежней твоей женой можно и договориться. Вполне. Особенно учитывая тот факт, что фирму ты основал уже после вашего с ней формального развода. И значит, у компании, в случае твоей смерти, через незначительное время будет только один хозяин. Ваш покорный слуга собственной, блин, персоной. К тому же мы с тобой в последнее время все реже и реже находили общий язык. Можно даже сказать: конфликтовали. Так что все одно к одному. Но это не я. Я бы даже поклялся, наверное, только и нечем и не умею. Или мог бы сказать, что до сих пор считаю тебя своим другом. И благодарен тебе за то, что именно ты привел меня в этот бизнес, потому что он мне элементарно нравится. Но в таких темах лирика, сам понимаешь, не катит. Потому что предают-то всегда как раз самые близкие. Поэтому просто говорю: не я. А ты поступай, как знаешь…

Я откидываюсь на подушки и долго и внимательно рассматриваю черные змеящиеся трещины в ослепительно-белой нитрокраске, покрывающей больничный потолок.

Потом аккуратно приподнимаюсь на локтях.

Башка что-то опять болеть начинает.

И затылок тяжестью наливается.

Не к добру.

– Я тебе верю, Олег, – говорю предельно серьезно.

Он усмехается.

Криво, одним уголком рта.

Зло и почему-то – немного виновато.

Так, что складки его губ начинают напоминать изломанные крылья старой раненой птицы.

Хотя вины-то как раз за ним никакой нет.

Я это чувствую.

Я это прекрасно умею чувствовать, правда.

Иначе бы просто не выжил на рынке.

Реклама в этом отношении – очень хорошая школа, хоть и жестокая.

Если ты не умеешь разбираться в людях, тебе в этом секторе делать, извини, дружок, – ну просто совершенно нечего.

Сожрут.

Не переставая при этом мило и обаятельно улыбаться.

Я, в принципе, и сам от них не очень далеко ушел, к сожалению.

Но это – уже так, частности.

Олег снова нервно и невесело усмехается.

Даже, можно сказать, – фыркает.

– Вот и хорошо, что веришь. Иначе б я решил, что ты форму потерял. А твоя форма – это и мои деньги в том числе. Бизнес-то у нас все-таки общий. А теперь, раз ты более-менее в порядке, можно и о делах поговорить…

Я, стараясь нести начинающую звенеть голову как можно аккуратнее, осторожно укладываюсь на подушки.

– Там, – спрашиваю, – что-то серьезное?

Он кривится.

– Да в принципе ничего особенного. Не считая того, что весь рекламный рынок на ушах стоит, разумеется. Звонков – шквал. Секретарша уволиться грозится. Даже те звонят, о ком уже давно и думать забыл. Все спрашивают, чем можно помочь. Идиоты. Вот уж не думал, что в нашем циничном огороде возможны такие искренние, блин, переживания…

– И что отвечаешь?

Он жмет плечами.

– Что у нас все в порядке, разумеется. Что ранение, слава богу, легкое и ты уже скоро выпишешься. А финансовое состояние фирмы вполне позволяет оплатить твое лечение от пуль и от стресса в любой точке земного шара. Что менты вместе с нашей службой безопасности уже повязали исполнителя и обязательно, по любому, выйдут на заказчика. А что я им еще могу ответить? Добрые-то они, знаешь, добрые, конечно. И сочувствуют тебе абсолютно искренне. Но если возможность такая представится, отгрызут кусок нашего с тобой пирога на рынке и даже, суки, не поморщатся. Как только почувствуют малейшую слабину. Ничего личного, только бизнес, сам понимаешь.

Олег снова поворачивается к окну и начинает барабанить по мокрому стеклу кончиками пальцев.

Когда-нибудь он меня все-таки достанет этой своей дурной привычкой.

Ну сколько ж можно-то, в конце-то концов?

Да еще и дождь этот треклятый за окном никак не успокоится.

Шумит и шумит…

– Понимаю, – кривлюсь я в ответ, – или ты думаешь, я забыл, с кем и где я работаю? Такое хрен забудешь. А забудешь, так сразу напомнят, тут у нас все просто, без разговоров. И за примерами далеко ходить не надо, все тут, под рукой, что называется. В тот день, когда Юра Заполь от рака умер, я как раз на какой-то тусне был, на плейбоевской. За городом. Так вот, когда о его смерти народ узнал, так сразу – шу-шу-шу по танцполу. Как волна проходит приблизительно. И – все. Пошушукались еще чуть-чуть, да и давай дальше колбасится. Помер типа, да и хрен с ним. А Юра, кстати, царствие ему небесное, – не мне чета. Отец-основатель российского рекламного бизнеса, можно сказать. По крайней мере, «один из». Половина этой шантрапы, что в день его смерти на той тусне в танце билась да виски халявные жрала, считай в чем-то – его ученики. Так что, кое-кто о моем здоровье, может, и искренне беспокоился, когда тебе в офис названивал. Но большинство просто тупо информацию качало из первых рук, так сказать. Ты сигарет, кстати, не догадался мне принести?

Он продолжает стучать подушечками пальцев по стеклу, молчит.

Потом поворачивается:

– Сигарет я тебе, разумеется, принес. Они в сумке вместе с апельсинами и прочей хренью, что больным полагается. Только перед тем как их отдавать, все-таки хотел поинтересоваться: тебе курить-то можно? Или меня потом Аська пришибет чем-нибудь тяжелым за то, что я эту дрянь никотиновую сюда приволок? За ней-то уж точно не заржавеет. Так что смотри, честно отвечай. В твоих же интересах. Потому как один на голову больной акционер, – это еще полбеды. А вот когда оба – это уже перебор, я почему-то так думаю.

Я усмехаюсь:

– Аська может. Но курить мне и вправду разрешили. Только аккуратно и совсем в небольших количествах.

Он по-птичьи наклоняет голову, жует губами, внимательно меня рассматривает. Причем, скотина такая, смотрит преимущественно прямо в глаза.

Я – выдерживаю.

– Похоже, не врешь, – вздыхает. – Тогда сигареты из передачи не вынимаем. Еще что-нибудь нужно?

Я закрываю глаза.

– Обязательно нужно. Мой мобильный с подзарядкой. Завтра, когда в себя немного приду, – ноутбук. W-Fi здесь, конечно, вряд ли имеется. Ничего, в инет через мобилу выйду, если что. Возможно, небольшой телевизор. Ну а книги мне жена подберет, я ей в этом вопросе почему-то доверяю чуть больше, чем тебе, валенку. Вроде – все.

Олег скребет затылок, достает из портфеля записную книжку, что-то там быстро записывает.

– Точно больше ничего не надо?

Я вздыхаю:

– Надо, Олег. Очень надо. Врача позови, пожалуйста. Или медсестру, на худой конец. Только чтоб с обезболивающим. А то башка опять так раскалывается, что еще полчаса и сдохну к чертовой матери.

Олег смотрит на меня оценивающе, потом качает головой, быстро идет к дверям, цедит сквозь зубы что-то вроде:

– Мудак, сразу сказать не мог…

И – исчезает.

Мне, собственно говоря, по фигу.

У меня в башке опять вовсю звонят в колокола и поют евхаристии.

Точнее, в один колокол звонят.

Самый тяжелый такой, хрен его знает, как он там у них называется.

Который ниже всех звенит.

Медленно так: бум-м-м… бум-м-м… бум-м-м…

И так же неотвратимо.

А потом в палату вбегает заполошенный Викентий, и я снова чувствую его нервные, как у музыканта, пальцы у себя на предплечьях. Потом руку стягивает тугой резиновый жгут, в вену с медленным хрустом погружается холодная сталь иглы, и я сразу же вырубаюсь.

Просто – как свет выключили.

Точь-в-точь как в прошлый раз.

И – все дела…

Глава 12

В давние времена в городе Уруке царствовал Гильгамеш. Это был настоящий богатырь – на две трети бог и только на одну треть человек.

По сравнению с ним лев казался котенком.

«Мифы народов мира»

…Тяжелая и ленивая океанская волна неторопливо выносит мое тело на раскаленный, ослепительно белый песок.

Он такой горячий, что по нему просто невозможно ходить босыми ногами.

Только – бежать, а еще лучше – лететь.

Но летать я, к сожалению, почему-то не умею… Поэтому у меня только два варианта: либо нырять обратно, в изумрудную прохладную тяжесть неторопливой, по-океански размашистой волны, либо быстро бежать под нависающие над пляжем пальмы, где в благодатной тени прячутся покрытые тростниковыми матрасами самодельные деревянные шезлонги, и откуда приветливо машет рукой изящная, немного по щенячьи нескладная и голенастая женская фигурка.

Жена.

Моя вечная девочка.

Она выглядит отдохнувшей, помолодевшей и загоревшей, и я снова понимаю, как сильно на самом деле люблю эту фантастическую в своей нескладности и бешеном, неженском упрямстве стервозу.

…Я выбираю второй вариант и сразу же просыпаюсь.

За окнами темно, холодно и сыро, там шумит вечный осенний дождь, а палату освещает тусклый огонек матового стеклянного ночника, горящего прямо над моей кроватью.

Хорошо хоть, что голова не болит.

В смысле – вообще не болит.

Я уже, оказывается, и забыл, что так бывает.

И что это так хорошо на самом-то деле…

На электронных часах над входной дверью горит «18.06».

А на тумбочке у кровати лежит небрежно брошенная на тонкую, поцарапанную в бесчисленных командировках, серую папку ноутбука угольно-черная плоская коробочка мобильного телефона, пока что отключенного.

Композиция, блин.

Этюд в темных тонах.

Спасибо, думаю, Олег Петрович.

Расстарался.

А телевизор, кстати, где?

Забыл, что ли?!

А, нет.

Вон он, в углу, на второй тумбочке устроился.

И судя по уютно горящей красной кнопке на панели управления, уже давно и надежно подключенный.

И наверняка даже антенна уже настроена.

Если Олег Петрович уж за что и берется, то берется всегда более чем основательно…

Включаю мобилу, набираю его намертво вбитый в памяти номер.

Трубку берут сразу же, на первом гудке.

Будто ждал.

– Привет, – говорю, – старый. Извини, что так получилось. Ну, в смысле, что договорить не получилось. Сорри за тавтологию…

Он деловито и почему-то чуть самодовольно хмыкает.

– Что, очухался? Врач говорил потом, что то, что с тобой на моих глазах происходило, это вполне нормально и укладывается во все возможные медицинские рамки, но я все одно чуть не поседел за эти пятнадцать – двадцать минут. Противное это, оказывается, зрелище, когда прямо у тебя на глазах человек отъезжает…

– Я тебя тоже люблю, – пытаюсь усмехнуться.

Несмотря на то что голова, как я уже говорил, практически не болит, самочувствие все равно херовато.

Слабость.

Понятное дело…

– Тут еще вот какое дело, Олег, – вздыхаю я. – Я еще при встрече хотел сказать, но, как ты говоришь, «отъехал». Надо бы о парнях позаботиться. И об их семьях. И того, который погиб, и того, который выжил. А то за мной должок…

В паузу, неожиданно возникшую в телефонном разговоре, снова врывается шум дождя, сдобренный отдаленным собачьим гавканьем.

На этот раз эти звуки явно с его стороны.

У меня-то окно закрыто, а вот он, похоже, на улице.

С собакой гуляет.

С доберманом своим ненаглядным.

С вполне подходящей для хозяина-финансиста кличкой Бакс.

Самое смешное, что его так не Олег называл.

В клубе еще, где он эту тварь щенком выбирал.

Милый был, кстати, щеночек, ничего не скажешь.

Пока не вырос.

Ага.

Там такая родословная, что многие графья позавидуют…

И этой фашистской сволочи, сами понимаете, по фигу, дождь там, ясно солнышко или, скажем, ветер с переменной, мать ее так, облачностью.

Завел пса – значит, иди, гуляй.

Матч состоится при любой погоде, что называется.

И будет продолжаться ровно столько, сколько предусмотрено его собачьим регламентом.

А ты стой, мокни, пока он носится как угорелый, да всех по очереди низколетящих ворон облаивает.

Твои дела.

Твоя, хозяин, плата за мою не вызывающую ни у кого никаких сомнений преданность.

А если еще, не приведи господь, какую-нибудь симпатичную течную сучку неподалеку учует…

Все, пропал дом.

Я, может, поэтому собаку и не завожу.

А раньше – хотел…

Я много чего раньше хотел.

А сейчас – только уехать.

Туда, где солнце, песок, яркие тропические краски и тяжелые, неторопливые волны.

Хотя бы ненадолго.

Недели так на две для начала.

– Вот коли за тобой должок, – выдыхает, наконец, Петрович, – то тебе по нему и расплачиваться. Как из больнички выйдешь, так сразу и валяй, действуй. Потому что за свои долги человек должен сам платить, понимаешь? Особенно, если они такие, как у тебя, не мне тебе объяснять. И в глаза матери парня покойного я за тебя тоже смотреть не буду, и не надейся. У самого векселей неоплаченных как блох на Барбоске, чтобы я еще и твои на себя вешал. А первые необходимые распоряжения уже давно сделаны, тут можешь даже и не беспокоиться. И по похоронам, и по лечению. И по первичной материальной компенсации. В том числе и на поминки немного подкинул. Ну, как немного. По нашим с тобой меркам – немного, а по их, так я думаю, – с головой. Можешь не дергаться…

– Спасибо, – говорю я совершенно серьезно. – Ты все правильно сделал, старик. И молодец, кстати, что к Димкиной матери сам не пошел. Это мой вещмешок, мне его и тащить. Так что все правильно, все абсолютно правильно. Кстати, «Новый журнал» контракт подписал, или по-прежнему кочевряжатся?

Он ржет.

– Подписали, еще как подписали. Еще и условия улучшили, уроды. И чем ты их только так прижал, ума не приложу! Этот их, коммерческий, Матвей, сегодня весь день с моей трубы не слезал. Все пытался узнать, когда твое самочувствие улучшится настолько, что ты сможешь снизойти и устроить этому голубку аудиенцию. Чтобы типа лично оговорить возможные дополнительные преференции. Влюбился он в тебя, что ли, не пойму? Так ты если что, давай на всякий случай того. Поаккуратнее…

Я усмехаюсь.

– Будет ему аудиенция, Петрович, не ссы. Обязательно будет. И он после этой самой аудиенции совершенно точно бонуса дополнительные отвалит, никуда не денется. Если, конечно, перед этим не попадет в те самые места, где его надушенная попка наконец-то сможет вызвать самый что ни на есть подлинный и неподдельный энтузиазм народных масс, это надо четко понимать…

Олег на секунду замолкает.

Думает.

Потом усмехается.

– Ага. Понятно, откуда ветер подул. Думаешь, оттуда? Тогда понятно, ага. Здорово тогда, выходит, ты его за яйца взял, старый, если он других вариантов не разглядел. Может быть, даже и пережал чутка. Что, конечно, слегка неполиткорректно, но границ ты наверняка не переступал, я тебя знаю. По грани ты, конечно, ходить умеешь, но за эту черту – ни-ни, тут можно не беспокоится. И это знаю не только я, это – что в нашей ситуации куда более существенно – знает весь рынок. Ну тогда им точно пиздец. Рынку такие скандалы ни к чему. И еще: за такие дела никакими контрактами не откупаются…

– Погоди! – командую я. – Еще ничего не ясно! И вообще – никуда не лезь! Особенно поперед батьки. Тут следак такой крутится, что если ветер реально с той стороны дует, то он им его сам обратно в гузно заткнет, и без нашей с тобой помощи. Серьезный мужчинка. Настолько, кстати, серьезный, что может и под нашу контору копнуть слегонца. Так, на всякий случай. Вдруг что интересное выплывет по его ментовской тематике.

– Да это-то я как раз понимаю, – говорит он, и я фактически вижу его, досадливо стряхивающего с высокого лба крупные ледяные капли, набежавшие с небрежно накинутого черного капюшона. – Я уже дал команду весь «черняк» мне на личный ноут перегнать, так, тоже чисто на всякий случай. И спрятал этот ноут далеко и надежно, так, что ежели что не правильно пойдет, – и самому отыскать будет затруднительно. Текучка на флэшке, архивы – на жестком диске. Флэшка постоянно при мне, зачистить, если что, – две секунды. А все остальное потерли к ебеням. Еще вчера. Так что мы с тобой, Егор, чисты перед законом, дружище. Почти как новорожденные. А у чистых аки младенцы людей откуда черная бухгалтерия может нарисоваться, спрашивается? Да ниоткуда. Не первый раз замужем, сам понимаешь…

Я вздыхаю.

– Даже и не сомневался. А ты там что сейчас, с Баксом по парку гуляешь, что ли? А то гавкает кто-то там, слышу…

Олег снова усмехается.

– Это он гуляет, а я мокну. Под деревом. Ни одни зонты с капюшонами уже от этой гадости, что с неба льется, не помогают. А этой твари – хоть бы хны. Да еще и даму сердца себе прямо здесь на площадке нашел, представляешь? Теперь на пару ворон облаивают. Правда, хороша сучка, тут даже и говорить нечего, ага. Ростом почти с этого придурка, грудь – как у кобеля здоровая. И – грациозная девочка, чего уж там. По бревну просто как гимнастка передвигается. Да и хозяйка тоже ничего, я с ней как раз беседовал, пока ты не позвонил…

– Ладно, – смеюсь, – тогда иди, продолжай развлекать даму беседой. Только койку сразу не предлагай, может обидеться. А то знаю я твои солдатские манеры. Мадам, вы мне нравитесь, не пойти ли нам поебаться. Лучше в кино куда-нибудь пригласи или в кабак, на худой конец. А я отдохну чуть-чуть, пока Аська не приехала. Она сразу после эфира сюда собиралась, так что, думаю, часика через два будет.

– У вас же там, в больнице, вроде специальные приемные часы установлены? – сомневается он. – И кроме как в эти самые часы никого из посетителей ни под каким предлогом не пускают? Типа там – сват, брат, жена, сестра, – какая разница?

– Да наверняка! – смеюсь. – Но ты когда-нибудь видел, чтобы Аську это останавливало?

Он молчит, размышляет.

– Нет, – говорит наконец, – приемные часы для этой боевой самоходной установки, на которой ты за каким-то хреном скоропостижно женился, конечно, ни фига не аргумент. Как и пара омоновцев на входе. Подумаешь, два дурака в бронниках с автоматами. Тут нужно какое-нибудь более тяжелое вооружение. Скажем, танк. Причем лучше сразу несколько. Или пара-тройка десятков БТРов по периметру. Или, на худой конец, оборудованный по всем правилам военной фортификации блок-пост с ротой автоматчиков. Да и то, честно говоря, не уверен…

Смеемся мы теперь уже вместе.

Потом прощаемся, и я тащу свое тело в сортир.

Надо бы теперь, наконец, и покурить, я так думаю.

А что?

Оказывается, в этом мире есть целых два человека, которым я могу доверять: Олег и Аська.

Да еще и выживший охранник Андрей с водителем.

Уже – целых четыре.

А это уже много, Егор.

Очень много.

Глава 13

Не видели Венера и луна

Земного блеска сладостней вина.

Продать вино? Хоть золото и веско,

Ошибка бедных продавцов видна.

Омар Хайям (перевод И. Тхоржевского)

…Доплелся до сортира, уселся на унитаз, сделал пару осторожных затяжек.

Подождал.

Вроде – ничего.

А то очередного аттракциона с этой колокольной головной болью я, пожалуй, могу и не пережить.

Но нет, все терпимо пока что.

Не торопясь, докурил сигарету, попил воды прямо из-под крана, выполз из туалета и совсем уже было собрался ложиться, когда что-то торкнуло: а что бы мне, собственно говоря, в окно-то не посмотреть?

Подоконник – широкий, удобный.

Идти недалеко.

Даже фрамуга открывается, сам видел, когда Викентий решил, что в палате уже слишком накурено.

Осторожно, по стеночке, добрался до подоконника, приоткрыл фрамугу, с трудом взгромоздил на покрытую потрескавшейся белой краской деревянную поверхность, ставшую вдруг нереально тяжелой задницу, уселся, подтянул, как в детстве, колени к подбородку и уставился в окно.

Да…

В такую погоду хорошо хлопнуть стакан терпкого армянского коньяка, не торопясь закусить тонким лепестком лимона, посыпанного смешанной с молотым кофе сахарной пудрой, подышать на оконное стекло, а потом, смакуя небольшими короткими затяжками, выкурить крепкую вкусную сигарку и пустить себе в висок тяжелую пулю.

На улице – ни-ко-го.

Только больничный фонарь качается, отражаясь в мутном зеркале окрестных луж, да деревья шумят под дождем.

И тишина.

Причем не эта, не моя, не больничная.

Нормальная тишина начисто вымытой неторопливым осенним дождем малолюдной московской вечерней улицы.

Я уже, оказывается, и забыл, что такая бывает.

Порылся в карманах байковой больничной пижамы, вынул оттуда следующую, изрядно мятую никотиновую палочку, чиркнул колесиком зажигалки.

Да пошел он в жопу, этот Викентий, вместе со всеми его идиотскими запретами.

Затянулся поглубже, с интересом проследил за заковыристым маршрутом бегущей куда-то по своим срочным собачьим делам мокрой и потрепанной жизнью больничной псины.

Вздохнул.

И – чуть не ослеп от внезапно зажегшегося яркого света.

…Здра-а-асьте!

Тетя Ася приехала…

И Викентия с собой притащить не забыла. Вот ведь, блин, как не вовремя-то. Достанется мне сейчас, чувствую.

На орехи.

За курево в неурочном месте и в неурочное время.

Причем – от обоих.

Ладно, хорошо еще, что хоть бить точно не будут, по причине моей общей болезности и возможного ухудшения и без того хренового состояния. А это уже некоторая фора.

Отбрешусь уж как-нибудь.

Мне не привыкать.

Но неожиданно Викентий только подмигнул незаметно, а Аська головой покачала чуть укоризненно и сразу же улыбнулась.

Даже с некоторой гордостью улыбнулась.

Типа вот такой вот у меня мужик, смотрите.

Чуть оклемался – и опять за старое.

Сломать можно, согнуть – никогда.

…Я улыбнулся в ответ, добил в две затяжки сигаретину, отправил окурок в окно и попытался соскользнуть с подоконника вниз как можно более молодцевато.

Вроде бы получилось.

Ну и то – ладушки…

Пожал руку врачу, поцеловал жену, аккуратно уселся на койку.

Сижу, жду.

В конце концов, кто здесь больной, которому нужно сочувствовать и которого надо развлекать и отвлекать?

…Аська, умница, ситуацию сразу же, естественно, просчитала. И будь я здоровым, вломила бы по первое число.

А потом бы еще и поглумилась над телом покойного.

Типа не был бы покойничек таким идиотом…

У моей женушки в этом отношении хрен забалуешь.

Я ею, честно говоря, вообще горжусь временами.

А временами – элементарно побаиваюсь…

– Ты, гляжу, – вздыхает, – уже получше, чем с утра все-таки выглядишь. По крайней мере, не такой бледно-зеленый. И мешки под глазами чуть поменьше стали вроде. Даже покуривать уже начал в форточку, как трудный подросток. Скоро, думаю, и девочками местными начнешь интересоваться. Видела тут одну с утра, очень даже ничего проблядешка. А я весь день на иголках, как дура. На девчонок наорала, оператора зачем-то уволила. Чуть эфир не сорвала, так дергалась.

Я хмыкаю.

– Извините за причиненные неудобства, мадам телеведущая. В следующий раз постараюсь исправиться. Только скажи, что мне в той истории делать-то нужно было? Голову пониже нагибать, чтобы вообще не задело? Или лучше – чуть повыше, чтобы уж сразу и наверняка?

– Дурак, – говорит Аська.

Плачет, отворачивается, и быстро, чуть ли не бегом, семенит из палаты.

Эдак – бочком-бочком.

Очень уж ей не нравится, когда ее кто-то заплаканной видит…

…Я что, опять что-то не так сказал?

Только соберешься с силами, решишься наконец рассказать любимой женщине о том, что ты вообще-то хороший, о том, как на самом деле сильно ее любишь, и – на тебе. Обязательно перед этим делом сморозишь какую-нибудь такую херню, после которой все признания в любви будут выглядеть обычными тупыми и никому не нужными извинениями.

И – вроде все это как-то помимо моей воли происходит.

Типа как самопроизвольный запуск баллистической ракеты с разделяющимися ядерными боеголовками случается.

Вскочил с койки, как мог быстро рванул следом за любимой.

Ну как рванул…

По стеночке, по стеночке.

Но конечностями все равно, как показалось, достаточно резво передвигал.

На пределе возможного, что называется.

– Ась! – кричу в коридор как можно громче. – Ась, вернись! Вернись, дура, я все прощу!

– Сам дурак! – слышу всхлип с того конца коридора.

И сразу же вижу: там, далеко, в полутьме узкие лопатки под небрежно накинутым на плечи белым медицинским халатом.

Плачет, кажется.

– Тебе голову от другого лечить надо, не от сотрясения! – снова всхлипывает. – А от сотрясения, наоборот, надеюсь, все на место встанет! Иди назад, в палату, придурок безголовый. Я сейчас вернусь. Только умоюсь и лицо заново нарисую…

Я снова по стеночке плетусь в палату.

Мне немного стыдно.

А из угла, оседлав задом наперед стул, за разыгравшейся сценой с интересом наблюдает поблескивающими стеклышками очков Викентий, ехидный, как самая ехидная на этом свете тварь, и невозмутимый.

Вот сволочь.

Любитель дешевенькой мелодрамки.

Ну да ладно.

Сочтемся как-нибудь.

…Усаживаюсь на краешек кровати, вопросительно взглядываю на него и достаю из кармана пачку сигарет.

Смотрю на Викентия, тот кивает, и я закуриваю.

А вместо пепельницы, думаю, можно и блюдечко от чашки с чаем приспособить вполне.

Ничего с ним от этого не случится.

Мы в студенческие годы в соседней кафешке на проспекте Маркса всегда так делали.

Там тоже официально курить нельзя было.

Причем строго-настрого…

…Тем временем в палату возвращается подновившая слегка макияж любимая женщина.

Вздыхает, присаживается на краешек оставшегося свободным стула и тоже лезет в сумочку за сигаретами.

Разврат.

Если сейчас еще Викентий и коньяка притащит, то вообще.

Всю жизнь бы так болел.

Телефон есть, компьютер есть, Интернет тоже в наличии.

Книги Аська наверняка привезла.

И сама тоже тут, и даже уже не ругается.

Болей себе и болей.

Я вообще, кстати, за любой разврат, кроме голодания…

– Ну что, – прикуривает свой любимый легкий «Mild Seven» Аська, – съездили в Таиланд, я так понимаю? Солдат первой линии российского предпринимательства, блин. Жалко, я только настроилась…

Я виновато развожу руками.

Тут уж не возразишь.

Мой косяк.

– Ну если настроились, – неожиданно басит из своего угла по-прежнему невозмутимый Викентий, – то зачем отказываться-то?! Ему сейчас, наоборот, хорошо бы обстановку сменить. А климат там – мягкий, вполне для его анамнеза не противопоказанный. Так что, – летите, голуби, летите. Отдыхайте. Вот сразу как выпишу его, дня через два-три, так сразу и летите. Только со следователем пусть договорится, а для самолета я ему кое-какие пилюльки дам, перелет перенесет легко. Они и вправду помогают, серьезно. Ни одной жалобы не было. Да и на себе испытывать доводилось, у меня же тоже контузия. Просто золото, а не пилюльки. Дорогие, разумеется, нереально, но вы, думаю, потянете вполне. Не дороже денег. Вот разве только что с алкоголем эти пилюльки не совсем совместимы, но тут, я думаю, уж как-нибудь денек-другой перетерпит, никуда не денется…

Я откидываюсь на подушки и снова начинаю рассматривать трещины на потолке.

Неужели все же получится?!

Неужели все это все-таки будет, причем уже совсем скоро?!

И солнце, и тяжелое, ласковое море, и ослепительно белый песок пляжа?!

И уютная добрая тень под пальмами, там, где стоят шезлонги?!

И – никакого дождя…

– Доктор, – вздыхает Аська, – спасибо вам большое, честно. Просто как гора с плеч. Нам, правда, нужно лететь. Очень. И отдохнуть немного, и в себе разобраться. Причем обоим. А то, мне кажется, мы уже оба по краю ходим. И по бизнесу люди там тоже уже ждут не дождутся. Причем не просто люди, а друзья университетские. Вы только скажите, а таких пилюль, чтобы эта сволочь вообще про спиртное навсегда забыла, у вас в арсенале не имеется?

– Таких, – разводит руками интеллигентно-смущенный Викентий, – увы, сударыня, не имеется. То есть вообще. В природе. Фармацевтами-то, вы же понимаете, тоже чаще всего нормальные мужики работают. Вы, кстати, о таких пилюлях у меня далеко не первая спрашиваете.

– Вот как? – удивляется Аська. – А кто же был первой? Или первым?

Викентий вздыхает.

– Ну, – басит, – кто был первой, сейчас уж и не упомню. Но чаще всего у меня этими пилюлями интересуется моя собственная жена.

Аська усмехается и аккуратно тушит окурок в блюдце.

– Да, тогда у вас этот рецепт точно бесполезно просить.

– Бесполезно, – соглашается своим шаляпинским басом Викентий и не спеша подымается. – Ну вы тут пообщайтесь еще недолго без меня, голуби. А я пойду, вечерний обход закончу. Да что там закончу? Одна палата осталась, двухместная, от силы минут пятнадцать. А вот потом я вас, сударыня, выгоню, вы уж не обессудьте. Больному пока что покой необходим. И самое главное, – никаких сильных эмоций. Ни положительных, ни тем более отрицательных.

– Да я понимаю, – наклоняет голову Аська, – у меня просто сегодня весь день сумасшедший был, раньше не могла вырваться. Эфиры, совещание. Да еще и мобильный трещит постоянно, все звонят, Егором интересуются. Сосредоточиться вообще ни на чем не получается, а работу не сделать нельзя. Совсем нельзя, это же телевидение, новостная программа, понимаете?! Она же каждый день в эфир выходить должна, и по фиг на «обстоятельства». Вот и задержалась допоздна, не успела в приемные часы примчаться. Так что спасибо вам, доктор, что вообще пустили…

Аська разводит руками, подходит к окну, обхватывает узкими сильными ладонями покатые плечи и вздыхает.

Потом – снова закуривает.

Беда…

Скоро она, наверное, больше меня курить будет.

Во, довел бабу…

– Да при чем здесь приемные часы? – морщится Викентий. – Что я, не понимаю, что ли? Если б с ним, действительно, что серьезное было, даже не сомневаюсь, вы бы про любое телевидение забыли. А сейчас-то зачем оправдываться?! Думаете о нем, значит, ему уже хорошо. Мы, видите ли, сударыня, вообще так устроены. Ну мужики, в смысле. Нам просто хочется, чтобы нас любили и о нас думали. А уж все остальное – это такая ерунда, вы даже представить себе не можете…

Аська смеется.

Ей это вообще-то очень идет, и я опять, в очередной раз, виню себя за то, что у нее в последнее время все реже и реже получается так искренне хохотать.

– Странный вы все-таки человек, Викентий! – выдавливает из себя Аська отсмеявшись. – Ну вот скажите на милость, зачем приписывать только мужчинам то, что на самом деле нужно всем людям без исключения? Это уже, знаете ли, каким-то мужским шовинизмом попахивает…

– Да?! – искренне удивляется мой добрый доктор. – Вы думаете, моей жене это тоже нужно?!

– Наверняка! – кивает, смеясь, Аська.

– Ну надо же, – тянет ошарашенный словами моей жены Викентий, после чего достает из кармана фляжку, прихлебывает и немедленно отправляется.

Типа на обход.

Мне, сволочь такая, даже и не предлагает, кстати.

А я бы сейчас хлебнул…

Странный он какой-то перец, этот Викентий.

Уж такая-то элементарная арифметика даже мне доступна.

А я в женщинах разбираюсь гораздо хуже, чем в том же футболе, к примеру.

Моя любимая женщина немного издевательски хмыкает. Она, похоже, думает о том же, что и я.

И понимает, что я тоже об этом думаю. Столько лет вместе. Так что – неудивительно.

Еще немного, и мысли начнем друг у друга читать…

Мы с Аськой переглядываемся.

В ее глазах пляшут веселые бесенята.

Это хорошо, думаю.

Значит, – простила…

Я осторожно укладываюсь на подушки.

– Что-то, – говорю, – уже не ты первая о соболезнующих мне докладываешь. Олегу тоже всю трубку оборвали. Даже и не ожидал, что пользуюсь такой популярностью в народных массах…

Аська – ржет.

– Да я тоже не ожидала, – выдавливает сквозь легкие, счастливые слезы. – Думала, рынок хоть вздохнет на некоторое время поспокойнее, пока такая большая и зубастая сволочь, как ты, в больнице валяется. А тут – звонок на звонке и звонком погоняет, представляешь? Кто только не звонил! Какие-то девочки, которые вместе с тобой в ИСАА учились, мальчики, с которыми ты вместе в армии служил. Какой-то одноклассник, совершенно сумасшедший, по-моему. Про редакционку и рекламщиков я вообще скромно умалчиваю. Даже Инга Ларина нарисовалась, помнишь такую? Мы с ней когда-то работали вместе, на телике, а ты с ее мужем на футбол ходил, вы даже в Португалию на какой-то чемпионат вместе ездили. Ну гонщица, стрит-рейсингом занималась, мы с ней приятельствовали одно время, неужели не помнишь? Пока она в аварию не попала и не замкнулась. По просьбе мужа, кстати, и звонила, он твой и мой номера телефонов где-то пролюбил, оказывается, а тут узнал, что с тобой случилось, и давай из штанов выпрыгивать…

Мы смеемся вместе.

Хотя мне, если честно, смеяться уже совершенно не хочется.

Так, вид делаю.

А на самом деле – тихо леденею изнутри.

Потому что мне неожиданно становится плохо и страшно.

Муж Инги, Глеб, мой старинный приятель, как раз и знакомил меня с финансовым брокером Гарри.

У которого я ровно за день до покушения затребовал довольно круглую сумму.

Чему он явно не обрадовался.

Дела…

О Гарри вообще-то разное говорят. Нет, не в связи с бизнесом. Но то, что он по жизни человек очень жесткий – факт, сорри, медицинский.

Кому об этом знать, как не мне…

Да и сам Глеб, честно говоря, один из самых опасных людей в этом мире, по крайней мере, из тех, кого я знаю лично.

И номер моего телефона он вполне мог бы у того же Гарри спросить, не верю я, что Глеб не знает, что мы с ним работаем.

Нет, что-то тут явно не так.

Не бьется.

Как баланс в хреновой бухгалтерии…

…Но Аське-то об этих делах – мрачноватых на вид и запах – знать совершенно необязательно.

– Дала телефон-то? – спрашиваю.

– Да нет, с чего бы, – жмет плечами. – Откуда мне знать, может, ты их вообще слышать не хочешь. Сказала, что постараюсь передать, чтобы перезвонил. Но это зависит от твоего состояния. Глеб – человек, насколько я слышала, серьезный, другого бы вообще к черту послала. А так, почему бы и не передать? Может, ты сам с ним связаться захочешь…

– Вот именно, – старательно улыбаюсь я любимой женщине. – Вот именно, умница моя свежеокрашенная. И когда только успела, кстати? А так, да. Почему бы мне Глебу и не перезвонить? Действительно, давненько не виделись…

– Заметил наконец-то? – радуется Аська. – Ну, слава богу! Вчера вечером в парикмахерскую ходила. Проторчала тут в больнице почти четыре часа, а к тебе все равно не пустили. Сказали, что все в порядке, но покой нужен. Я и отправилась вечер убивать, одной дома сидеть не хотелось ну ни капельки. Страшно почему-то было, даже не знаю почему. Но все равно хорошо, что заметил. А то ты у меня изменения в масти и прическе уже, наверное, года три как в упор не видишь. Верчусь, верчусь перед тобой. А пока сама не спросишь, – ты как будто и не замечаешь ничего. Обидно иногда бывает, просто до чертиков, хоть плачь. И сегодня с утра тоже, кстати, не углядел, но это хоть можно как-то списать на самочувствие…

– Да?! – делаю вид, что удивляюсь. – Тогда мне и вправду отдыхать нужно ехать. Причем срочно.

На самом деле, мне просто почему-то по флагу ее масть.

И прическа.

Я просто уже давно понял, что даже если она ирокеза на голове устроит, то ей это все равно идти будет.

Есть такие женщины, знаете ли.

И мне, кажется, с одной из них очень повезло.

Аська вздыхает.

– И давно нужно. Отдыхать, в смысле. Уже очень давно, Егор. И мне, и тебе…

Мы молчим.

– Самое главное, – говорит она, как будто продолжая, и разгоняет светлый легкий дым породистой узкой ладонью с тонкими, длинными пальцами, – чтобы поздно не было. Мы уже давно на грани существуем. Гуляем по самому-самому краешку. Обжились там так, что иногда даже уютно кажется. Привычно. Как дома, в башне этой нашей дурацкой.

– Ну, – морщусь я, – самое главное, что эту грань мы с тобой вроде как не переступали. А это – уже хорошо. Вот если бы переступили, тогда – да, проблема. А на самой грани побалансировать иногда даже полезно, для дополнительной остроты ощущений. Но – не переступать. Иначе ситуация станет необратимой. А пока все от нас с тобой зависит, мой золотой. Значит, справимся, не в первый раз, в конце концов…

– А ты не думал, – отворачивается, – что когда-нибудь «не в первый раз» может оказаться просто последним?! Не приходило такое в голову?!

Я молчу.

Снова наслаждаюсь бегущим узором трещин в потолке.

Ну как наслаждаюсь…

– Надеюсь, – Аська решительно вдавливает докуренную до фильтра сигарету в блюдце, – до этого еще не дошло. В смысле, до «последнего». Но подумать все равно стоит. И выводы сделать, особенно тебе. А я уже кое-какие сделала, пока в этих больничных коридорах дурью маялась. В этот раз я твердо настроена тебя больше не упускать. Хватит. Наблюдать, как любимый сильный мужик в какой-то непонятный кисель превращается, причем прямо у тебя на глазах – это уже не на грани, Егор. Это – за гранью, так и запомни…

Я вздыхаю.

– Что, так здорово заметно? Ну насчет «киселя»?

Аська вздыхает.

– А ты сам-то как думаешь?

Она по-мужски тяжело и жестко смотрит мне прямо в глаза, и я не выдерживаю, отвожу взгляд в сторону, на трещины в потолке.

Вздыхаю, потом приподнимаюсь на подушках и тянусь за сигаретами, лежащими на дальнем конце тумбочки.

– Да, – говорю наконец, – похоже, и вправду шила в мешке не утаишь…

Аська хмыкает и крутит колесико зажигалки.

Белый лепесток огня в ее ладонях дрожит и гаснет.

Сквозняк, наверное.

Она чиркает снова, и я наконец прикуриваю.

Молчу, подыскивая какие-нибудь простые и правильные слова, но они почему-то не приходят.

Вместо слов в палату возвращается закончивший обход Викентий, и нам с Аськой сразу же становится легче дышать.

Видимо, мы пока еще оба не готовы к настоящему серьезному разговору.

А значит, он пока не вовремя.

Иногда даже самые правильные, нужные и добрые слова и поступки, сказанные или сделанные не вовремя, приносят больше зла, чем самые неправильные, злые и обидные.

Ничего, завтра договорим.

Или – уже на островах, если повезет.

– Ну все, Ася, – басит Викентий. – К сожалению, я вынужден просить вас откланяться. А то вашему красавцу сейчас будут давление мерить, царапины на голове промывать да уколы в разные места делать. Не думаю, что ваше присутствие здесь чем-нибудь сможет помочь. Скорее помешает. Не каждый день медсестры настоящую живую телезвезду у нас этаже видят, ой, не каждый. Будут отвлекаться, напутают еще чего, не приведи господи…

– Это какие такие еще медсестры? – подозрительно вскидывается Аська. – А то видела я тут у вас с утра одну, в коротком халатике. Глаза у девицы такие, что она, по-моему, даже дверную ручку трахнуть готова, если та чуть-чуть пошевелится в нужном ей направлении. У нее даже колени на ровном месте в стороны разъезжаются от еле сдерживаемого желания. Так что, если она сейчас сюда прибудет, то я лучше останусь. На всякий случай. От греха, что называется.

Викентий смущенно кашляет.

– Нет, – говорит, – это не Люся сюда придет. Мы ее в ночь дежурить не оставляем, увы, были инциденты. Но работник отличный. А Евдокию Ильиничну, кроме внуков и вязания, уже давно ничего не интересует. Возраст, знаете ли…

Аська возмущенно щетинится:

– А у вас что, только так и бывает? Либо хорошие работники с ярко выраженным желанием трахать все, что шевелится, либо бабушки с пряжей, так, что ли?! Нормальная дурь! И это в одной из лучших клиник столицы?! Обалдеть можно…

Викентий сначала нервно жует нижнюю губу, смешно выставив вперед жидкую всклокоченную бороденку, потом хмыкает, поправляет немного сползшие очки и лезет в карман за сигаретами.

Достает одну, зачем-то долго и нервно стучит фильтром о пачку.

Он, скорее всего, в студенческие годы папиросы курил, догадываюсь.

Была в восьмидесятые такая мода.

– А вы, Ася, – поднимает ехидно блестящие стеклышки очков Викентий, – простите, в метро, в последний раз, когда бывали?

– Ну, – теряется от неожиданности моя любимая, – месяца два назад, наверное. В центре жуткие пробки были, а у меня встреча важная. Пришлось машину на стоянке у какого-то ресторана бросить, и на метро. И то еле успела…

– И как?

– А, вот вы о чем, – хмыкает Аська. – Непросто, согласна. Липкость какая-то постоянная. Во всем. От поручней до мыслей. И духота.

Викентий вздыхает.

– В нашей, как вы говорите, одной из лучших клиник столицы, медсестра зарабатывает, вместе с чаевыми, около тысячи долларов в месяц. Ну, если повезет, может, чуть побольше. Но не сильно. Это, еще раз подчеркиваю, только у нас и только за счет чаевых. Которые, кстати, могут и не дать. Нет, на эти деньги я легко мог бы нанять старательных молодых дур, я не спорю. Но я предпочитаю прожженную нимфоманку Люси и бабушку Евдокию Ильиничну. Хотя бы потому, что они точно не перепутают вену с артерией. А это для меня важнее всего. Я, видите ли, Ася, отвечаю за физическое состояние своих пациентов, а не душевное. Для этого есть другие специалисты, а меня увольте, пожалуйста…

Аська наклоняет голову.

– Извините, – говорит, – Викентий. Я что-то действительно, наверное, сегодня не в форме.

– И не только сегодня, – снова поправляет очки мой лечащий врач и просто, похоже, хороший человек Викентий Андреевич. – И не только вы. У меня вообще, в последнее время, есть ощущение, что наш с вами круг живет исключительно в башнях из стекла и металла, улицу видит только из окна автомобиля и ходит исключительно по искусственным ковровым дорожкам, не касаясь грешной земли даже через асфальт. И я в том числе, я ведь тоже из вашего круга, Ась, извините. И он в общем-то не так плох, этот круг. Самые сильные и умные, кто смогли, кто пробились. Не важно, каким способом, но – смогли. Можно сказать, своеобразная элита, соль земли. Соль ведь иногда выступает на поверхность, вы знаете. Особенно в эпоху после дождей и перемен. Но вот только соль эта из нас с вами получается какая-то несоленая. Или просто еще дожди не кончились…

– Вот уж точно, – фыркает Аська, – во всем дожди виноваты. Ага. А мы, наверное, просто боимся под ними растаять. Раз уж соль. Чушь все это, Викентий. Нет никакого круга. Просто есть те, кто и вправду перестал ходить по земле. И им этого не хватает. И больше ничего не надо выдумывать.

– Ты знаешь, Аська, – поворачиваюсь к ней лицом, – а я ведь действительно, наверное, боюсь растаять. И мне физически плохо, когда я смешиваюсь с толпой. Ты вот, например, еще можешь бросить машину и поехать на метро. А я, наверное, уже нет. Просто буду тупо сидеть в машине и ждать, пока пробка не поедет. Час, два, – по фигу. Только б в это самое метро не спускаться. Да что там метро! Я из дома спускаться вниз последнее время не хочу! Смотришь вниз с семнадцатого этажа и тихо сходишь с ума: что там, в этой желтовато-белесой взвеси происходит-то? И – зачем там я?!

Аська, чуть наклонив голову, внимательно смотрит мне в глаза.

Не мигая.

Есть у нее такая привычка.

Выдержать этот взгляд иногда бывает непросто.

Но она тоже мой взгляд не всегда выдерживает. Так что, – тут у нас равенство. Паритет.

Так и живем, мать ее так, и за ногу…

– Это просто усталость, – наконец она разжимает губы, – просто усталость, Егор. Помноженная на слабость и трусость, как это обидно для тебя не прозвучит. Твои личные слабость и трусость. И не надо выдавать собственные слабости за всеобщие универсальные истины. Помнишь, когда ты мне говорил эту фразу, Егор? И при каких обстоятельствах?

Я киваю.

Помню, конечно.

– Может, и так, мне это как-то сейчас непросто оценивать…

Мы снова смотрим друг другу в глаза.

Ну кто на этот раз из нас уступит, любимая?

Только не я!

И – только – не в этот раз.

– Брек! – неожиданно разводит руки в стороны Викентий. – На сегодня, я так думаю, вам эмоций достаточно. И вообще, больному уже пора заниматься процедурами. Это я к тому…

– Понятно-понятно, – перебивает его вновь улыбающаяся Аська. – Я уже убегаю. Только – одну секундочку…

Наклоняется и аккуратно целует меня в самый уголок губ. От ее волос почему-то пахнет детством и абрикосами.

– Ну вот, – гибко выпрямляется любимая, – теперь точно бегу. Книги я тебе, кстати, подобрала, они там, в пакете. Еще вчера ночью. Знаю, что как только в себя придешь, сразу читать захочется. Хотя бы в качестве снотворного, тут ты, слава богу, неисправим. А комп Олег обещал с работы завезти. Но если что, я тебе и свой ноутбук могу оставить.

– Не надо, – я киваю в сторону тумбочки, – вон, Олег уже приволок. Вместе с телефоном. Так что беги, не переживай. Если что – созвонимся или спишемся, у меня канал через мобилу нормальный оплачен.

– Ну вот и хорошо, – улыбается, – пока.

– Пока, – подмигиваю, – завтра-то как, придешь?

– А куда я денусь? – фыркает.

И исчезает в дверях, оставляя меня наедине с враз поскучневшим почему-то Викентием.

Я неторопливо закуриваю.

– Ну и как вам, доктор, моя любимая стерва?

Он вздыхает, плюхается на стул и тоже лезет в карман за сигаретами.

– Да уж получше, чем моя будет. С твоей хоть поговорить о чем-нибудь можно, кроме харь в телевизоре. А это уже счастье, которого ты, похоже, не понимаешь.

Я смеюсь.

– Да все я понимаю. Только я на такой, с которой поговорить не о чем, наверное, бы и не женился. Даже под угрозой расстрела…

– Под угрозой, – выдыхает гигантский клуб дыма Викентий, – и я б не женился. А вот любовь, знаешь, иногда и не такие кренделя вычерчивает…

Я теряюсь.

Сам в таких ситуациях бывал, когда – уже вроде и невозможно дальше вместе жить.

А по-другому – еще хуже получается.

Точнее, вообще не получается.

И тогда нужно просто это понять. Что тот человек, которого ты любишь, – для тебя данность, вот это понять.

Такая же, скажем, как дождь на улице.

Или снег.

Или ветер.

– Слышь, Викентий, – говорю я наконец, – а ты ведь не только от нефиг делать, да от общей любви к героизму медицинской профессии в этом балахоне тут щеголяешь, ты ведь иногда и людей режешь, так получается?

– Ну, – удивляется, – режу, конечно. А что бы мне их не резать, если у меня, пардон, работа такая?

Я хмыкаю.

– Да я понимаю, у меня просто в связи со всем с этим вопросик один вспух. Можно сказать, почти что профессиональный. Как, можно задать?

Он снова задумчиво жует нижнюю губу, смешно выставив вперед редкую всклокоченную бороденку.

– Ну задавай, чего уж там. Если что-то вспухло, то это надо немедленно вскрывать, хуже уж точно не будет. На том, считай, хирургия и стоит, что-то типа профессионального инстинкта. Если не по делу вскрыл, то потом можно и зашить. А вот если не вскрыл – возможны варианты. Это как у драматургов: если, говорят, в самом начале пьесы ружье на стену повесил, то в конце из него по любому кто-то пальнуть должен. Иначе на хер ему там висеть-то без дела? Только не надейся, что точно отвечу. Некоторых ответов я и сам, поверь, не знаю. А некоторых – не даю. Потому как люблю свою работу и намерен ею заниматься и дальше. Столько, сколько проживу, ну ты меня понимаешь. А так – задавай, конечно. За спрос денег не берут…

Я аккуратно трогаю перетянутый повязкой затылок.

Чешется, сука.

Значит, наверное, заживает…

– Слушай, – вздыхаю, – мы там, внутри, точно все одинаковые, а? Совсем никаких различий не существует? А то мне иногда кажется, что такие, как ты, я, Аська, другие «из нашего круга», как ты говоришь, – просто уроды какие-то по сравнению со всем остальным прогрессивным и целеустремленным в будущее человечеством…

– А, вот ты о чем, – усмехается, – сам об этом иногда, представь себе, задумываюсь. Но я тебя разочарую: все, кого я резал, внутри были совершенно одинаковыми. Ну плюс-минус, конечно. У кого-то легкие прокурены в лохмотья, у кого-то вместо печени сплошной цирроз, у кого-то еще какая-нибудь шняга имеется. А в остальном ну никаких отличий, как ни бесись…

Я выразительно смотрю в сторону того его кармана, где завлекательно побулькивает плоская металлическая фляжка.

Он опять усмехается.

Подмигивает и отрицательно мотает головой.

– Потом. Сейчас к тебе придут давление измерять. И уколы ставить. Причем не только в жопу, ты уж извини. И некоторые из этих уколов с алкоголем не шибко хорошо сочетаются. Так что коньячком я тебя, конечно, угощу. Но потом, ночью, часа через три после процедур, не раньше.

Я вздыхаю.

– Жаль, – говорю, – я что-то почувствовал непреодолимую потребность немного расслабиться. И жаль, что никаких внутренних различий ты в людях как врач не наблюдаешь. Значит, не в этом дело…

– А в чем?

– Ну, – развожу руки в стороны, – я ж не Бог, чтоб на все вопросы ответ иметь. Есть, разумеется, кое-какие отвлеченные соображения. Но это и путано, и очень надолго…

– Понятно, – вздыхает он, – и платить мне за свое любопытство придется опять-таки своим же коньякием…

– А чьим коньяком, извини, тебе бы хотелось платить за свое собственное любопытство? Моим, что ли? Так я, самое смешное, не против! Только, увы, пустой…

– Да ладно, – машет он рукой, – вечером разберемся. А ты лучше давай, укрывайся, да я окно открою, чтобы проветрить немного. А то баб Дуся уже у твоих соседей, я так думаю, разбирается. Еще минут десять и сюда придет. А она у нас бабушка строгая, хоть и малость пожилая. Не поверишь, сам иногда побаиваюсь, хоть я с ее стариковской точки зрения и большое начальство.

– Отчего ж не поверить, – натягиваю на себя колючий казенный плед, – знаю я эту породу ее ровесников и ровесниц. Из них гвозди можно делать, да вместо свай в землю забивать. Чтоб землю держали, им что, они привычные. Они ж в те времена выжить умудрились, когда вообще никто и ничто выжить не могло. И голодом их морили, и войной, и лагерями. А потом еще и перестройкой с гласностью и либеральным грабежом немного побаловали. А они не просто выжили, но еще и наших родителей вырастили сначала. А потом и нас. Теперь, вон, наших детей растят. То есть, считай, уже своих правнуков. Абсолютно железное поколение. Таких, увы, больше не делают.

Он встает, открывает фрамугу, что-то высматривает в окне.

Потом жмем друг другу руки, и он уходит, а я приступаю к досмотру принесенного Аськой пакета с книгами.

Так.

Любопытственно.

Итак, что мы имеем?

Ну разумеется, Хайям.

Куда же без него.

Недочитанный «Талейран» сталинского любимца Тарле. Я его как раз начал листать перед входом в штопор этот депресняковый.

Потрепанный томик «Искусства войны» Сунь-цзы.

Просто умница!

Жена, в смысле, умница, что принесла.

Этот неторопливый и обстоятельный китаец мыслил так, что Макиавелли по сравнению с ним всего лишь слабый подражатель.

Самое то, чтобы, смакуя, перечитывать, когда никуда не торопишься. Каждый раз что-то новое можно найти, плюс – совершенно не напрягает.

Слишком далеко от сегодняшних болей и проблем: и по времени, и по пространству.

Избранное Бродского, новая книжка Хорнби, Бегбедер с его «Романтическим эгоистом».

Его я, кстати, уже читал, и перечитывать пока что не тянет.

Хотя вещь сильная, конечно.

А вот это она напрасно принесла.

Джон Кинг, «Англия на выезде».

Вещь-то очень, сама по себе.

Читал и перечитывал.

Просто она напоминает мне о той части моей жизни, которую я, увы, кажется, навсегда потерял.

Или не навсегда?

Иногда и вправду приходит время кое-что переоценить и пересмотреть в своем бестолковом существовании…

А тишина и стерильная белизна больничной палаты, одиночество, холодный дождь за приоткрытым больничным окном, мелкий росчерк черных трещин на белом потолке – и все это после того, как в тебя стреляли, к счастью, неудачно, – наверное, лучшие для этого самого дела декорации.

Так что, может быть, я и не прав, и не напрасно Аська эту книжку сюда притащила, рано я горячусь.

Поживем – увидим.

Если еще немного поживем, разумеется.

Тот, кто меня «заказывал», он ведь, может, и не остановиться на достигнутом, я почему-то так думаю…

Глава 14

Поэтому и говорится: если знаешь его и знаешь себя, сражайся хоть сто раз, опасности не будет; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его, каждый раз, когда будешь сражаться, будешь терпеть поражение.

Сунь-цзы, «Трактат о военном искусстве»

…Баб Дуся оказалась именно такой, какой я ее себе и представлял.

То есть именно баб Дусей, а вовсе не какой-то там непонятной Евдокией Ильиничной.

Невысокая сухощавая старушонка с ясным и властным взглядом прозрачных, немного выцветших от времени глаз, пучком волос мышиного цвета и добрым негромким голосом.

Померила давление, укоризненно покачала головой в сторону блюдца с окурками, закрыла фрамугу, аккуратно перебинтовала мне башку, промыв швы сначала ваткой с больно щиплющим едким спиртовым раствором, а потом смазав их резко и дурно пахнущей гадостью.

Быстро и не больно поставила уколы: два в вену и аж целых четыре в два разные полупопия.

И – ушла.

Видимо, вязать носки любимым внукам.

Я еще подумал, что почему-то, по какому-то совершенно непостижимому, но исправно работающему закону подлости, внуки у таких вот хороших старушек обычно вырастают – ну просто полными пидорасами.

Загадка, блин.

Очередной парадокс матушки-природы или своеобразный юмор потусторонних сил.

Может, когда слишком много любви – это тоже плохо?

Да нет.

Меня, похоже, любят.

И довольно серьезно.

Но мне почему-то – все равно не хватает.

Надо обдумать эту херню как-нибудь, на досуге.

Но – не сейчас.

Сейчас нужно заставить себя дотащится до окна, снова приоткрыть закрытую баб Дусей фрамугу и подымить, сидя на подоконнике.

А потом – спать.

Но – сначала надо сделать одно важное, очень важное дело…

…Беру в руки телефон, ищу в записной книжке знакомый номер.

Включаю набор.

Через некоторое время слышу в трубке недовольный, чуть хрипловатый мужской голос.

Он у него всегда недовольный.

Будто его от чего-то очень важного по пустякам отвлекают.

– Да, я вас слушаю.

– Это я тебя слушаю, Глеб, – говорю. – Аська сказала, что ты меня искал. Привет, кстати.

– О как! – теряется он на секунду. – Егорушка!

Я уж и забыл, что он меня так называл.

У него вообще манера такая.

Типа уменьшительно-ласкательная.

Только вот слышать ласковое обращение от этого мрачноватого персонажа – ну скажем так, не совсем комфортно.

Как-то сразу немного не по себе становится.

Вдруг, блин, задумал он чего такое?

– Я, – говорю, – я это, Али. Ты чего хотел-то?

Али – это его старинная кличка, еще по стадионной террасе.

Там протекала и продолжает протекать немалая часть его жизни, довольно странной для посторонних глаз.

Это – его мир.

Его выбор, нравится это кому-то или нет.

Ему – плевать.

И – добрый вечер, как это там, у них, принято говорить.

Да уж…

Кому это он, интересно, добрый? Тому, кому там, в этом их мрачном мироздании голову проламывают?

Или – тому, кто проламывает?

А ведь это когда-то был и мой мир тоже.

Мир бритых черепов, белых легких кроссовок, кельтских татуировок, модных брендов, сломанных носов, выбитых челюстей, проломленных голов и ненасытной жажды быть всегда только первым и лучшим. Мрачный и неприхотливый мир столичных подворотен, проходных дворов и пивных баров.

Мир гостевых секторов всех стадионов Европы, где бы только не играл его московский «Спартак».

Он меня, кстати, когда-то туда и приволок.

В свое время.

А познакомились мы просто как коллеги по бизнесу.

У него и там тоже странноватая репутация была, многие не хотели с ним связываться.

Мне было – плевать, я и сам такой же, в принципе.

Случайная черная клякса на глянцевой обложке гламурного отечественного медиа-бизнеса.

Ошибка оформителя, может быть даже, и вполне сознательная.

Ее просто боятся протирать, чтоб из-под этой блямбы не глянуло в их привычный и душный глянцевый мирок что-то еще более страшное.

Мы с ним как-то на удивление легко в этом разобрались, после чего немедленно подружились.

Вместе работали, вместе шизили на секторе.

А потом – разошлись.

Мне показалось, что я перерос этот мир мальчишеской чести и постоянной готовности бить за эту глупую честь чужие головы и подставлять свою.

А он очень жестоко за это надо мной надсмеялся. Так, что я с той поры просто не хожу на стадионы.

Может, это и глупо, но я страшно не люблю выглядеть клоуном.

Ну вот, не люблю, и все дела.

Издержки хорошего воспитания.

Мама, царствие ей небесное, всегда хотела, чтобы ее сын вырос хорошим мальчиком.

Другой вопрос, что из этого получилось…

– Ну? – спрашиваю я снова, уже немного нетерпеливо.

– А чего я могу хотеть, как ты думаешь? – удивляется. – Особенно когда узнаю, что в моего старинного товарища и, некоторым образом, коллегу по цеху, какая-то сволочь, считай, целую обойму выпустила?!

Я хмыкаю.

– Да?! А ты что, уже забыл, как этот твой старый товарищ, твоими, считай, молитвами, на сектор ходить перестал?

Он – хмыкает в ответ.

– Не грузи других своими проблемами. Это был твой выбор.

Мы молчим.

За каждым из нас – своя правда.

– Ладно, – вздыхаю, наконец, – нам надо поговорить, Али. Ты сможешь ко мне в больницу подъехать?

Снова молчим, но теперь уже по другой причине.

Он – думает.

– Хорошо, – цедит сквозь зубы, – завтра днем постараюсь подскочить. Все равно, по любому проведать собирался. Не каждый день в таких, как мы с тобой, в нашем городе пулями стреляют. Говном кидаются часто, это да. А вот так, чтоб сразу и насмерть, что-то даже и не припомню, когда в последний раз случалось. Даже где ты лежишь, я уже выяснил. Не проблема. Тема, я так понимаю, серьезная?

– Серьезнее, – усмехаюсь, – не бывает.

– Тогда жди. Чувствуешь ты себя уже более-менее нормально?

– Разговор, – снова усмехаюсь, – выдержу.

– Ну тогда окей, – усмехается он в ответ, – завтра жди.

И кладет трубку.

А я вдруг начинаю чувствовать, что отрубаюсь.

Что-то они мне, похоже, все-таки такое колют, отчего сразу и слабость, и спать просто дико хочется.

Вот ведь только что не хотел.

А сейчас – даже курить не пойду…

Глава 15

Глупый надеется

Смерти не встретить,

Коль битв избегает;

Но старость настанет —

Никто от нее

Не сыщет защиты.

Старшая Эдда. Песни о Богах. Речи Высокого

…Разбудил меня, как я и предполагал, именно Викентий.

С неизменной фляжкой наперевес и уже, похоже, прилично вштыренный.

Интересно, он тут каждое дежурство так нажирается?

Или – через раз хотя бы?

А то жалко мужика, в конце-то концов.

Нормальный он, хоть и чутка ебанутый, естественно.

Впрочем, это безумие, похоже, уже черта не индивидуальная.

А как минимум, поколенческая.

И при всей внешней и внутренней непохожести – слишком много у нас с ним общего.

Как будто кто-то рисовал мой портрет, а потом плюнул, и получилось эдакое чудо в круглых очках и зеленом хирургическом балахоне.

Или – как с зеркалом в комнате смеха в детстве, помните, были такие?

Вроде вообще никаких совпадений в пропорциях, все слишком смешно и слишком безобразно.

А все равно это – ты.

Я, кстати, в этих комнатах всегда громче всех смеялся.

Просто, чтобы никто не видел, как мне страшно понимать, что вот это чмо в стекле – это тоже я.

Вот и тут похожая история.

Вроде – его жалею, а на самом деле о своей жизни бестолковой переживаю.

Ну а он – хорош, что уж тут говорить.

Даже передвигается уже как канатоходец-любитель.

Старательно балансируя на невидимой линии.

Хорошо еще, что в зрачках нет этого спокойного морфинового безумия.

А то б – вообще беда…

…Господи, думаю, бля.

За что же нас всех эта ебаная жизнь так переламывает-то?

В чем мы перед Тобой провинились?

Нет ответа…

…Вернее, – есть.

Вот только спрашивать об этом надо не Его.

А – себя…

…Протягиваю руку, забираю у Викентия флягу, трясу ее, собираясь сделать приличный глоток.

Но понимаю, что пока – не стоит.

Закуриваю.

Так лучше.

Алкоголь, конечно, – лекарство универсальное.

Помогает.

Пусть и не надолго.

Надолго эта дрянь, увы, уже давно не помогает, по крайней мере, мне лично.

Встряхиваю фляжку еще раз и возвращаю законному владельцу, который этому очень удивляется, но ничего не говорит.

А что ты хотел, доктор?

Мне сейчас это не нужно.

Я – очень устал.

– Так на чем, бишь, мы с тобой в прошлый раз остановились, мой добрый доктор?

Он ржет, отхлебывает из фляжки и тоже лезет в карман за сигаретами. Вместе с пачкой оттуда неожиданно выпадает знакомый прозрачный пакетик.

Ага.

Так вот почему вы сегодня, сэр, по вене-то не ширяетесь.

Решили кокаинчиком обойтись?

Ну что ж…

Наверное, это правильно.

У меня губы непроизвольно растягиваются в нехорошей ухмылке и он это, естественно, замечает.

– Ты извини, – смущается он, – у меня сегодня днем операция еще была. Нет, не самая длинная и тяжелая. Всего-то на всего два с половиной часа. Просто пациент умер. Прям, сука, на столе.

Я прячу взгляд в трещинах на потолке.

Какой я все-таки козел.

Просто без шансов.

Он тоскливо вздыхает.

– Нет, прямой моей вины никакой, просто у мужика сердце не выдержало, мы его предупреждали, что такое может произойти. Там работа кропотливая, только общий наркоз, естественно. А сердечко у дядьки слабое. Но он сам на операции настоял. Расписку написал, что, типа, предупреждали, хотя его и не просил никто о такой расписке. Говорил, что лучше сдохнуть, чем такими головными болями мучаться через два дня на третий. У него контузия тяжелая была, вроде как в Чечне. Не такая ерунда, как у тебя, извини. У тебя по сравнению с этим баловство одно. Жить с таким диагнозом можно долго, но неприятно. Мигрень мучает. Да какая, в принципе, разница, если и башню от головных болей сносит, и сердце слабенькое. Так что ситуация-то в принципе обыденная. А все одно херово. Вроде уж сколько работаю, а привыкнуть почему-то все равно ни фига не получается…

Стыдно-то как, ептыть…

Мне всегда стыдно почему-то, когда я о людях думаю хуже, чем они того заслуживают.

И – всегда плохо, когда наоборот…

Когда думаешь о человеке хорошо, а он тебя за это наказывает.

Вот так и болтаюсь всю свою сознательную жизнь между «плохо» и «стыдно». Пора бы уж, думаю, как-нибудь определиться, или в одну или в другую сторону.

А не получается ни фига.

– Это ты извини, – вздыхаю. – Засади себе по жирной в каждую ноздрю, старик, накати стакан поприличней. Да давай побеседуем о чем-то, сука, блядь, возвышенном и не пошлом…

Он смущенно протирает аккуратной малиновой бархоткой и без того идеально чистые стеклышки только что снятых круглых, «хиппановских» очков.

Я б такие, наверное, под угрозой расстрела носить отказался.

Честно.

Просто потому, что, как мне кажется, в них человек выглядит либо полным лузером, либо уж совсем конченым ботаном.

Персонажем из той категории действующих лиц, что вызывают даже не жалость, что само по себе унизительно.

А элементарную брезгливость.

Либо, что еще хуже, человек маскируется под наивного лузера, насквозь пропитанного идеалами, а на самом деле – холодная и расчетливая, упрямо прущая своим корыстным маршрутом продуманная и скрупулезная сволочь.

Все-таки неслучайно многие бывшие хиппи сделали себе совершенно нереальные состояния на этих самых идеалах, которые в наглую впаривали окружающим. Вместе с клешами, ЛСД, героином, гашишем и цветными гавайскими рубашками. Вместе с дисками «Битлз», «ленноновскими» очками, легендами об угарной Дженис Джоплин и амфетаминами.

Продолжая широко и радостно улыбаться, носить длинный хайр и протертые до дыр джинсы и рассказывать об идеалах «детей-цветов», ага-ага.

Мне почему-то так кажется, что на подобное способны только уж совсем исключительные подонки.

Предельной степени концентрации.

Такой, что еще немного и – кристаллы образуются.

Нет, я все понимаю, торговля идеалами – бизнес даже более рентабельный, чем наркотрафик.

Но всему же должен быть предел, в конце-то концов…

Даже если самое страшное уже давно случилось и Бог действительно умер, что-то или кто-то над нами все равно где-то должно оставаться, ведь правда?

Иначе – вообще кирдык…

…Что-то, блин, думаю, меня опять не туда понесло…

Викентий-то тут при чем, в этих моих абстрактных рассуждениях?

Абсолютно ни при чем.

Просто неконтролируемые ассоциации.

Накопившиеся усталость и боль.

Накопившиеся настолько, что их, как выясняется, даже пулей у меня из мозгов не вышибить.

Надо отдыхать…

…Он вздыхает, снова прикладывается к фляжке.

– Да хрен его знает, старик, смогу ли я сейчас о возвышенном? – говорит. – Мне, по идее, просто напиться надо. Размеренно, упорно и в лоскуты. С возвышенным это, согласись, как-то мало совместимо. Хотя и с дежурством по отделению тоже. А я все-таки профессионал. Вот и сдерживаю себя изъятым у тебя порошочком. Иллюзия это, конечно. Но пока вроде бы помогает…

– Надо, – жму я плечами, – значит, напейся. Если действительно уверен, что надо. Делов-то…

Он снова вздыхает.

– Да в том-то и дело, что я сейчас вообще ни в чем и ни в ком не уверен. А пьяный до недееспособности дежурный врач в отделении нейрохирургии – это вообще за гранью. Такие дела…

– Ну, – ворчу я, отбирая у него флягу, – тогда давай этот сосуд скорбей сюда, раз для себя ничего такого решить не можешь. Ты, может, и не уверен. А мне вот после твоего рассказа – точно не помешает.

– Так ты же вроде не хотел?

– Тогда – не хотел. А сейчас чувствую насущную потребность. Нет, не нажраться. Это-то как раз на фиг. Только хуже потом будет, я себя знаю. Так, немного мозги на место поставить.

– А тебе, – басит он мстительно, – много и нельзя. Не больше глотка, это я как твой лечащий врач говорю…

Но фляжку, сволочь такая, все-таки отдает.

Значит, можно.

А он просто издевается.

Я улыбаюсь, делаю солидный глоток.

Выдыхаю, вытираю закапавшую из глаз влагу.

Там у него – совсем даже не коньяк. Нормальный такой, честный медицинский спиртяга.

Не разбавленный.

Ад…

Пробовал, доводилось. Не могу сказать, правда, что мне как следует удавалось насладиться букетом.

Больше, если уж совсем честно, хотелось элементарно проблеваться.

Ну да ладно.

То – дело прошлое.

А сейчас и такой сойдет.

Хотя чем-нибудь запить – явно бы не помешало.

Только нечем.

А у этого гада просить – только подставляться…

– Ну-ну, – пытаюсь отдышаться. – Злоупотребляй, злоупотребляй служебным положением. Сатрап и палач в одном флаконе. А еще – мелкий воришка, в наглую присваивающий казенное имущество. Врач-вредитель, не побоюсь этого пафосного выражения. Придет война, хлебушка попросишь, изверг. Убийца в белом халате, блин, на фиг…

Мне хорошо.

Спирт в отличие от того же коньяка в голове почему-то не шумит, а как раз ровно наоборот.

Освежает.

А вот теперь – можно и еще одну сигаретку выкурить.

Чтобы стало еще лучше.

Все-таки жизнь, господа, иногда может быть достаточно славной штукой. И какая только сволочь, интересно, и за что именно, хотела ее у меня отнять?

Ладно, завтра попробую разобраться…

– Ну так на чем мы там остановились? – повторяю вопрос.

Викентий поднимает глаза вверх и задумчиво жует бороденку.

Судя по всему, он тоже не помнит.

Заработался.

Да какая, в принципе, разница…

– Да на моей хирургии, – вспоминает он наконец. – Ты еще интересовался, есть ли у разных категорий людей какие-то внутренние, невооруженным взглядом видимые различия.

– Ага, – киваю, – и ты честно сказал «нет». Вот тут-то все и закончилось…

Он удивляется.

– Почему это закончилось? По-моему, как раз все только-только и начинается…

Я жму плечами, глубоко и с наслаждением затягиваюсь.

Все-таки вкус к жизни лучше всего ощущается, когда тебе сначала в кровь разбивают физиономию. И солоноватый привкус крови из разбитой губы – самая лучшая закусь в честной мужской компании.

После того как сама драка уже завершена, разумеется.

– Я имел в виду «на тот момент закончилось», – говорю. – На тот конкретный момент, когда мы об этом с тобой разговаривали. А так, – да, согласен. Начинается. В полный, блин, рост. И чем дальше оно начинается, тем страшнее. Чем дальше в лес, тем толще партизаны. О продолжении, извини, даже и думать не хочется. Хотя тоже вопрос, конечно, философский. Что закончилось, что начинается, что продолжается, а что закончилось, так и не начавшись…

Викентий неожиданно по-птичьи наклоняет голову к плечу.

– Э-э-э, – смотрит внимательно, – Егор, а у тебя все в порядке? В смысле, – ты уверен, что у тебя все в порядке?

– А что у меня может быть не в порядке? Все у меня в порядке. В полном и всеобъемлющем. Подумаешь, кто-то убить хотел. Хуйня какая. А я и сам не пойму, кто именно. Размышляю, гоняю, а все не бьется отчет. Как у плохого бухгалтера. Слишком желающих много получается. Это если по жизни. Я в ней, догадываешься, наверное, о чужих интересах не слишком сильно задумывался, не до того было. А мои собственные интересы с ними довольно часто пересекались. Но что-то поводы у большинства из этих ребят слишком не убедительны на текущий момент времени…

Затягиваюсь, тушу окурок в блюдце.

Молчим.

– Весело живешь, – вздыхает он, – если из желающих тебя грохнуть можно целую очередь выстроить. И приходится гадать, кто в ней за первым номером. И у кого из них повод весомей. Причин-то и безо всякого повода, я так понимаю, хоть отбавляй, да? Невеселые, должно быть, у тебя сейчас размышления, признаю. Но тут я, извини, тебе не помощник. Не по моему профилю задачка. Я больше по тем, в кого стреляют, специализируюсь. Ничего, Порфирьев хороший следак, разберется.

Я жму плечами.

– Да хотелось бы, – хмыкаю. – А то, если он не разберется, то могут разобраться как раз со мной. Что-то мне, понимаешь, подсказывает возможность такого поворота событий. Вот и пытаюсь понять, что произошло. Где, блин, я так проколоться-то умудрился, что кто-то на киллера денег не пожалел? Вопрос, сам понимаешь, не праздный. Потому как, несмотря на все осенние дожди и депрессии, жить-то, как выясняется, мне все-таки хочется. Хоть и не всегда. Но если меня даже и припрет по-настоящему и так же по-настоящему захочется уйти, – решать это должен я. Я, и только я. А не какой-то малопонятный придурок и пидорас за сравнительно небольшую сумму в свободно-конвертируемой валюте. Вот такая вот петрушка, мой добрый доктор. А ты говоришь, что случилось…

Некоторое время мы не сговариваясь молчим.

Тишина стоит такая, что слышно, как тикают часы и трещит сгорающий табак в его пересушенной сигарете.

Надо бы фрамугу снова открыть.

Там хоть – дождь.

Он, кряхтя, подымается и идет к окну.

Думаем мы одинаково…

– Побудительные мотивы в принципе понятны, – хмыкает в качестве ответа. – Так что – нет повода не выпить. Тем более что мне никого больше не надо в ближайшие два дня оперировать, а тебя пока что очень даже неплохо охраняют. Поверь мне, здесь ты и так мог бы спокойно спать, система безопасности почти как в хорошем банке. Люди-то тут разные лежат, сам понимаешь. А тут еще и Петр неплохих бойцов на усиление выделил. Совсем даже неплохих, я в этом, поверь, разбираюсь. Так что, не знаю уж как завтра, но сегодня у нас с тобой все в общем-то не так плохо, как предполагалось. И что самое главное, нам совсем некуда спешить…

У меня почему-то непроизвольно сжимаются кулаки.

Да так, что я просто физически ощущаю, как белеют немеющие костяшки.

Он что, действительно верит в ту чушь, которую говорит?

– А вот тут ты не прав, Викентий, – говорю, предварительно продышавшись как следует, но почему-то внезапно севшим, ставшим чужим голосом. – Не спешить у нас с тобой уже больше никогда в этой жизни не получится. Ни-ког-да! Мне ведь уже за сорок, старина. Хоть это и немного, но – за сорок. Да и ты тоже где-то тут, на подходе. Как бы мы с тобой клево не выглядели и не считали сами себя по-прежнему молодыми. И наши ровесники уже потихоньку пополняют списки кандидатов в подсудимые на самом главном суде. А учитывая наш образ жизни – постоянные нервы, напряги, власть, бессонницы, жесть, бизнес, наркоту, алкоголь, неурядицы в семьях, прочие прибамбасы и милые житейские мелочи, – мы вряд ли с тобой, дружище, протянем дольше, чем уже прожили. Даже если столько же протянем, – уже хорошо. Но – вряд ли, надо быть честным хотя бы перед собой. Вдумайся: мы уже прожили большую часть отведенной нам жизни. А ты говоришь, – спешить некуда. Я, в принципе, наверное, со многим могу смириться, особенно если собеседник хороший. Но только уж не с такой, совсем явной глупостью, ты меня извини…

Он шумно вздыхает.

Потом так же шумно сморкается в выуженный из кармана балахона когда-то бывший белым носовой платок.

Потом – крякает.

– Пойду-ка я все-таки лучше за коньячком схожу, – говорит. – А то спиртягой мы с тобой под такое настроение совершенно точно наебенимся. А мне завтра еще работать, сам понимаешь. Да и у тебя кой-какие делишки найдутся. Хотя бы по вопросам твоей собственной безопасности. Вряд ли ты будешь тут лежать и молиться на бесспорный талант даже очень симпатичного следака Пети Порфирьева. Не та порода…

Я усмехаюсь.

– Тогда заодно и порошка занюхай, как следует. А то тебя мотает уже, а разговор у нас, похоже, весьма любопытный намечается. Не хотелось бы прерывать на самом интересном месте.

Он кивает.

– Здесь согласен. Без дураков. Жалко, что тебе чисто по медицинским показателям предложить то же самое не могу.

– А почему, кстати? – удивляюсь. – Медицинский спирт, к примеру, можно, а кокаин – нельзя. Ерунда какая-то, брат, получается…

Он вздыхает.

– Ну понимаешь, сигареты, спиртное – это еще туда-сюда. Хотя тоже, конечно, нехорошо, но – терпимо. Если организм требует – надо давать. Он лучше нас, представь, понимает, что ему нужно, а что – ни в коем случае. Это я тебе как врач говорю. А вот про кокаин тебе стоит забыть на месячишко-другой как минимум. Может спровоцировать серьезный криз, причем – в легкую. Ну, впрочем, я уже, кажется, об этом говорил…

Я киваю в ответ.

– Говорил, и я понял. Так, на всякий случай поинтересовался. Нет, значит нет, и хорош об этом. Все, проехали. Да я и спиртным, если честно, сильно злоупотреблять не собираюсь в ближайшие месяцы. Что-то у меня не ладно в этой жизни, Викентий. Очень не ладно. И алкоголь эти проблемы решить не поможет, а, боюсь, только усугубит.

Он согласно качает головой и уходит.

А я прикуриваю очередную сигарету и пристально смотрю в потолок.

Мне почему-то очень плохо и одиноко.

Хорошо еще, что он очень быстро возвращается, я даже сигарету не успеваю выкурить как следует.

Хотя…

Между средним и указательным пальцами правой руки у меня почему-то торчит окурок – как символ бездарно и безнадежно сгоревших лет, дотлевший до фильтра и давно погасший.

А я и не заметил, как время прошло.

Можно даже сказать – пролетело.

Дела…

Глава 16

Гудрун пошла тогда к морю, после того как она убила Атли. Она вошла в море и хотела покончить с собой. Но она не могла утонуть. Ее отнесло через фьорд в землю конунга Йонакра. Он на ней женился.

Старшая Эдда. Песни о героях. «Подстрекательство Гудрун»

…Решительно отбираю у него узкую, высокую бутылку, усаживаюсь поудобнее на кровати, подтыкаю под спину подушки, сворачиваю пробку и, обжигая ни в чем не повинное нёбо, еще толком не отошедшее от эксперимента с медицинским спиртом, делаю несколько больших, жадных глотков.

И тут же прикуриваю следующую сигарету.

Жадно, как будто только что из самолета вышел.

Викентий только осуждающе качает головой, но ничего не говорит, – и то слава богу.

Да…

Он все-таки в первую очередь – врач.

И только во вторую – такой же псих, как и я.

Торчок, которому так же, как и мне, нужно непременно выговориться.

Оправдать в чужих глазах, лучше всего полузнакомых или совсем незнакомых, свое никчемное и бессмысленное существование муравья в муравейнике.

Просто собеседнику, постороннему человеку, который не будет тебя судить строго, а, может, даже и посочувствует.

Даже если ты не прав.

И вы оба это прекрасно понимаете.

Просто вам нужно выговориться.

Просраться словесным поносом.

Чистая психотерапия.

Аська в свое время это называла эффектом пассажирского поезда.

Потрясающе точное определение, кстати.

…И не важно, что тебе говорят в ответ.

Разговариваешь, как будто в теннис со стенкой играешь. Когда важно не то, как отскочит, а то, как подачу примешь…

И мысли скачут точь-в-точь, как эти смешные теннисные мячики…

… Интересно, насколько мне легче жилось бы, если б я, как тот же Викентий, мог работать не ради денег, а потому, что мне это дело нравится?

Сложно даже представить…

Впрочем, не стоит мечтать о несбыточном…

Мечтать и жалеть о несбывшемся и несбыточном вообще плохо, начиная с определенного возраста. Когда становиться жизненно необходимым не «мечтать», а «хотеть».

И – уперто двигаться к цели, не боясь ничего, кроме своего собственного опоздания.

В нашем возрасте уже даже смерть, по идее, должна рассматриваться лишь как досадная помеха на пути к выбранной вершине.

И – не более того.

Знать бы только еще, где та самая вершина располагается.

Я лично свою – так и не отыскал.

И даже не знаю, – пытался ли по-настоящему всей этой байдой реально заморачиваться.

Викентий усмехается.

– Вот и умница, что понимаешь что к чему. И насчет алкоголя ты тоже все абсолютно правильно решать собираешься. Правильнее не бывает. Это если в теории. Только одно дело – понимать, и уже совсем другое – решать. Я вот, к примеру, тоже все понимаю. Врач я все-таки или не врач, в конце-то концов? А сделать ничего не могу. С собой, в смысле. Сила – есть, воля – есть, силы воли – нет ни хера. И как тут жить прикажете?

Я усмехаюсь в ответ.

– Да так и прикажем. По возможности регулярно и обязательно с удовольствием. А больше – никак…

Делаю еще один глоток, теперь поменьше, и передаю бутылку Викентию.

Он тоже прикладывается.

– А как у тебя, кстати, с этим делом? – спрашивает. – Ну, в смысле, с тем, которое «регулярно и с удовольствием»?

– Да, наверное, нормально, – почему-то теряюсь я. – Как-то даже не задумывался, веришь, нет? Если, не дай бог, после порошка, – так жена вообще в другую спальню сбежать норовит. Ну, по крайней мере, точно так было, пока дожди эти проклятые не начались. Мне после этого вообще всего на свете хотеться перестало. А что такое?

Он ставит бутылку на столик, устраивается поудобнее в кресле, вздыхает.

– Да так, ничего. Я просто о своих проблемах размышляю. Вот скажи, бывало у тебя когда-нибудь такое, что ты женщину любишь, но почему-то не хочешь? А на какую-нибудь медсестру-нимфоманку стояк такой, что молния на ширинке расползается…

Я трясу башкой, будто какое-то насекомое отгоняю.

Сравнительно безопасное, но просто пиздец какое надоедливое.

Он вообще как, нормальный?!

– Парадокс, – вздыхаю в ответ, – однако. А может, все-таки не любишь? А то как-то не бьется.

Он морщится.

– Да нет, люблю. Совершенно точно люблю. Если б не любил, все бы куда проще складывалось. А так…

Я хмыкаю.

– Странно. Первый раз о таком слышу. Хотя я такие вопросы не привык в кампании обсуждать. Не люблю. Даже в студенческие годы, когда парни в институтской курилке вовсю подвигами хвалились, старался в стороне постоять. Не знаю, почему-то корежит как-то. Не по себе сразу становится. Как будто за кем-то подглядываешь в замочную скважину. Или наоборот, за тобой. Не мое, короче. Лучше уж о футболе…

Викентий грустно усмехается и делает еще один долгий, жадный глоток прямо из горлышка.

– Понял, – морщится он, то ли от коньяка, то ли от неприятного фрагмента нашего с ним и без того бестолкового разговора. – Не дурак. По крайней мере, не в такой степени. Ну что ж, тогда давай, проехали…

– Проехали, – соглашаюсь.

А чего фарисействовать-то?

Я и правда терпеть не могу вести разговоры на эту тему.

Даже с самим собой.

Как-то уж совсем брезгливо, если честно, становится.

Будто какая жирная, с неряшливыми обвислыми сиськами и целлюлитными складками на огромной, трясущейся салом жопе, похотливая толстуха перед тобой медленно раздевается под негромкую эротическую музыку.

Трется своими запотевшими складками об отполированный металлический шест, подмигивает, облизывает огромным влажным языком вымазанные яркой помадой губы, изгибается, закатывает тупые коровьи глаза, сладострастно трясет тем, что когда-то было изящными женскими плечиками.

А у тебя даже сбежать нет никакой реальной возможности.

Будто привязан.

Тьфу ты, гадость-то какая, прости меня господи…

И привидится ведь…

Так что, ты уж извини, друг мой Викентий.

К тому же уж что-что, а эти-то проблемы любой нормальный мужик просто тупо обязан решать как-то самостоятельно…

…За открытой фрамугой усиливается настойчивый и монотонный шум дождя, порывами налетает резкий, злой, по-волчьи подвывающий ветер, в палате постепенно становится откровенно прохладно.

Да какой там «прохладно».

Самый что ни на есть колотун.

Я ежусь, накидываю на плечи казенно пахнущий больничный плед, делаю небольшой глоток коньяка.

Н-да…

Похоже, не получится у нас с ним сегодня разговор, к сожалению.

Слишком уж он взвинчен этим своим, склеившим ласты под его скальпелем, покойничком.

Если сейчас, не приведи господи, куда-нибудь не туда углубимся, тут такой ад может начаться, – хоть всех святых выноси.

В аду все одно никакие святые не помогают.

Поздняк метаться.

Мужская истерика, она, знаете ли, похлеще женской иной раз выходит.

Я насмотрелся в свое время.

Лучше уж прямо сейчас добить коньяк, покурить, болтая о пустяках, и откланяться баиньки.

Викентий, на счастье, кажется, тоже все понимает.

– Пора, – вздыхает мой добрый доктор, – думаю, нам расходиться, Егор. Не получится у нас с тобой сегодня разговора о мудром и возвышенном. Не то у меня сейчас состояние души, тела и прочего головного мозга, прости. Не так функционируют. Я бы даже сказал, что сбоят потихоньку. И уже не в первый раз, что самое занимательное. Я раньше в таком состоянии детективы читал, признаюсь. Совершенно чудная жвачка для мозгов. Информации полезной – ноль, думать ни о чем не надо, а ведь отвлекают, и это самое главное. А сейчас – и они раздражают. Так что лучше всего попробовать просто тупо выспаться. Приняв перед этим пару таблеток растворимого аспирина и открыв окно в кабинете. Сейчас, только бутылек прикончим. Не обратно же его в собственный кабинет тащить. Не удержусь ведь, прикончу в одиночку, как бомж какой на площади трех вокзалов. Ты вот только скажи, а что ты про различия в организмах-то спрашивал? Тебя что-то мучает, да?

– Ты это про какие такие организмы? – удивляюсь. – А то извини, что-то немного запамятовал. Слишком много мы с тобой тут друг другу наговорили уже, не находишь?

Он тихо смеется, демонстрируя мелкие, белые и острые зубы прирожденного хищника.

Или – такого зверя, что по падали специализируется.

У них вообще-то различия на уровне чистой физиологии довольно незначительны.

И те и другие, в сущности, просто жрут мертвых животных.

Просто одни сами убивают их перед приемом в пищу.

А другие просто тупо ждут, пока кто-то не сделает за них эту не очень приятную работенку.

Да и все дела.

– Ну ты помнишь, – смеется доктор, – свой вопрос насчет того, не замечал ли я каких различий в строении людей, которых режу. И мой ответ – «нет, не замечал». Вот я почему-то и решил, что это для тебя важно.

Я некоторое время недоумеваю.

А потом – хохочу, как подорванный.

– А-а-а. Так ты что, всерьез ответить пытался, что ли?! Это я так. Глумился. Понятно, что такие вещи на уровне чистой физиологии не разглядишь, как ни пытайся. Тут, по идее, глубже копать надо, а у меня почему-то не получается.

Он хмыкает в ответ, но как-то невесело.

– А что, есть где копать? – любопытствует. – И именно тебе? Тут ведь, если что и отыщется, то исключительно на уровне генома, понимаешь. А ты не то что в генетике, ты и в медицине-то разбираешься приблизительно, как я в японской борьбе сумо. То есть – никак, извини…

Я на секунду замолкаю.

А ведь он об этом меня явно неспроста спрашивает.

Значит, тоже думал когда-то на эту тему.

А медицина, генетика, прочая лабуда – это так.

Важности нагнать.

За солидностью собственный страх перед этой бездной спрятать.

Выходит, что не только я иногда чувствую, что схожу с ума от несбывшегося и несбыточного.

Все страньше и страньше, как говорила когда-то одна английская девочка…

Глава 17

Уже в наше время на пустынную, занесенную песком равнину, на которой кое-где возвышались заросшие кустарником и колючками холмы, пришли археологи. Они раскопали холмы, под которыми лежали развалины Вавилона, одного из самых знаменитых городов древности, и выяснили, что Вавилонская башня действительно существовала.

«Мифы народов мира»

…Мечтать – плохо, напоминаю себе в очередной раз.

Нужно не мечтать, а хотеть.

Просто мечтать – хорошо в красивых романтических книжках, с картинками и элементами фэнтези.

Вот так сразу проснулся и – раз! – принц.

На белом коне.

Рядом с блондинкой-принцессой, причем желательно с большими и упругими сиськами.

Которая уже полностью влюбленная и абсолютно готовая к употреблению.

Причем ее совершенно не волнует, что у тебя давно уже пивной животик, зубной камень, рыхлое тело, нечистая кожа, намечающаяся лысина, не очень большой член и очки с максимально большими диоптриями.

В жизни же подобные «мечтания», как правило, заканчиваются тривиальным диванным лузерством, истериками и обидами на все прогрессивное и не очень человечество.

Навидался, знаете ли.

По самой полной программе.

Половина моих однокурсников, не говоря уж об одноклассниках, в это дерьмо незаметненько эдак переродились.

Вне зависимости от финансовой, карьерной и прочей удачливости.

Поколение лузеров, в котором успех достался считанным единицам. Да и тем он достался не потому, что они были этого самого успеха достойны.

Просто – других под рукой у госпожи удачи не случилось.

Такое поколение.

А на безрыбье, как говаривала одна моя не слишком добрая знакомая, и хуй – цитрус.

М-де…

…Если же ты не «мечтаешь», а «хочешь», пусть даже это твое желание отдает для окружающих вполне конкретным и реальным безумием, но ты все равно тупо продолжаешь «хотеть» и так же тупо двигаться к намеченной цели, – у тебя есть шанс.

Пусть даже и минимальный.

Но – есть.

И его просто нужно уметь использовать, причем по полной программе.

Хотя – когда и кому это было просто-то, а, Егор?

– Копать, – кривлю я левую половину лица, – всегда есть где, Викентий. Было бы желание…

Он возится, пытаясь устроиться поудобнее в не очень комфортном и не выдерживающем никакой критики с точки зрения эргономики казенном больничном кресле.

Так тебе и надо, – думаю мстительно.

Небось сам эту мебель и выбирал.

Для вверенного тебе хирургического отделения.

Теперь терпи, не только посетителям и больным на этих пыточных стульях задницы свои мучить.

– Ну так расскажи, – требует он. – А то меня, понимаешь, давненько уже этот вопрос беспокоит. Как ты сам говоришь, «врать не буду», ага.

Я тихо смеюсь, а он вздыхает, поправляет очки на переносице и продолжает возиться, устаиваясь в неприспособленном для человеческой задницы произведении мебельного искусства.

Вообще, кстати, давно интересуюсь, для кого их так проектируют?

Для инопланетян?

– Вот вроде бы и люди все одинаковы, и что характерно, не только весь организм в целом, – продолжает он, не дождавшись моего ответа. – Даже мелкие подробности совпадают. Без каждой из них в отдельности вполне даже можно прожить. Там, типа, – два конца, два кольца, гвоздик посередине отличается исключительно сантиметрами. Да и мозг у всех приблизительно одинаково устроен. А думают люди именно мозгом, представь себе такую катавасию. Я же, в конце концов, не просто так себе хирург, я еще и «нейро», так что знаю, о чем говорю. А смотришь на человека – и сразу же квалифицируешь почему-то. По принципу «свой-чужой», прямо как в авиации. Причем понять логически эту самую классификацию – ну совершенно невозможно. Вроде человек и твоего круга, причем во всем: и доход, и образование, и воспитание, и модус вивенди. А – чужой. А кто-то совсем тебе не нравится: мыслит по-другому, юлит, при разговоре глазки в сторону стыдливо отводит, из круга общения выпадает, да и вообще, морда тебе его не симпатична. Н-да. А с тобой – одной крови. И это не только ты, это и он почему-то сразу же чувствует. Вот такой вот дискомфорт, понимаешь…

– Понимаю. Очень даже хорошо понимаю, старый…

Он резко, насколько это позволяет кресло, наклоняется вперед и требует:

– Ну а если понимаешь, тогда говори!

А ведь важна эта тема для него.

Я жму плечами, забираю бутылку, полощу полость рта коньяком.

Так, чуть-чуть.

Чтобы сигаретка потом веселее курилась.

– Да у меня самого, – жму плечами, – одни не подтвержденные никакими доказательствами догадки. Да и те на таком уровне, что как бы ты мне после этих откровений направление на другую больничку не прописал. Прям в те самые палаты, где больным, кроме пижам, еще и смирительные рубашки полагаются иногда. А я туда, представь себе, совершенно не собираюсь. Скучно…

Он задумчиво качает головой.

– Я, – шевелит слегка побелевшими губами, – кажется, понимаю. Но ты все-таки продолжай. Разговор в любом случае между нами, обещаю.

Я вздыхаю.

– Ну тогда надо издалека начинать, – взбиваю хилые больничные подушки, старательно укладываю их себе под спину, верчусь, пытаясь устроиться поудобнее. – А это, сам понимаешь, надолго. А мы как раз расходиться собирались.

– А ты в общих чертах, – усмехается и тоже тянется за коньякием, – я пойму. Не маленький мальчик, в конце концов, сопли вытирать и превращать нормальную взрослую еду в тщательно протертую кашицу мне не обязательно…

– Ну хорошо, – вздыхаю, прикуривая. – Раз уж речь зашла об «общих чертах», ты в этих самых общих чертах представляешь, с какого такого хера Господь Вавилонскую башню рушил да Всемирный потоп устраивал?

Он на секунду теряется.

– Что-то и впрямь очень глубоко, – трет усталую от очков переносицу. – Ты б еще прям от сотворения мира начал. Как в детстве, «от печки». Насколько я понимаю, там людишки себя немного неправильно повели. Грешили, хулиганили, на власть Его покушались, пытались вровень встать, и это – как минимум…

Я тихо смеюсь.

– Людишки, Викентий, грешили всегда. И неправильно себя вели тоже: и до, и после потопа. Ной, например, хоть и был исключительно за праведность Богом выбран, а прямо сразу после потопа так нажраться умудрился, что даже нам с тобой такое учудить вряд ли получится. Вплоть до инцеста. А власть Его, по крайней мере, если верить Библии, принципиально неоспорима. И что самое смешное, очень похоже, что помочь людям «встать вровень» и есть его основная задача.

– Это как еще так?! – удивляется.

– А вот так! – смеюсь я. – Искра божья, если помнишь, в каждом человеке имеется. Вне зависимости от душевных и прочих качеств. А что она такое – эта «искра»? Да зерно! Автономная часть божества. То, что церковники «душой» почему-то называют, если хочешь. Но то, как она прорастать будет, и будет ли вообще, целиком и полностью от отдельно взятого человека зависит, но это уже тема для совершенно другого разговора. Пока достаточно сказать, что христианство – единственная мировая религия, которая предусматривает сохранение индивидуальности и после смерти. Это тебе не нирвана какая-нибудь, где ты сливаешься с чем-то неизмеримо большим, чем ты сам. С неким абстрактным абсолютом. Или – абсолютным наркотиком. Тут тебе надо самому вырасти, через страдания в том числе. Может, и до уровня самого Бога, я тут теряюсь слегонца, если честно. Но при этом – остаться собой, вот это уж совершенно точно. Я иногда думаю, что ему просто скучно, вот он и пытается вырастить себе подобных. Эдакий питомник, совмещенный с антропологической лабораторией. Так что потоп и разрушение башни он устраивал совсем по другим причинам, поверь…

Он вздыхает.

– Угу, поверь. Думаешь, это легко? Поверить, в смысле. Я Богу-то толком поверить не могу, а тут ты себе веры требуешь. Так что – извини, но вряд ли получится. В силу, скажем так, довольно объективных причин. К тому же, – с какой такой стати, спрашивается?

Я опять улыбаюсь и продолжаю:

– А конкретно мне верить тут совершенно не обязательно. Потому как причины потопа в Библии, старик, очень даже четко прописаны. Просто ее очень странно читают. Ищут какие-то тайные смыслы, упорно не замечая самого простого и самого очевидного. Примеры хочешь?

– Хочу, – кивает, – если от главной темы не слишком отвлекать будут.

Я соглашаюсь:

– Да я коротко. Просто уж иллюстрация очень яркая, грех промолчать. Меня раньше, когда я тоже, как и ты, пытался поверить в Бога, почему-то всегда атмосфера в большинстве церквей убивала на фиг. Все это кликушество, истеричность, бабки зыркающие. Как-то все очень неправильно, да и не по-доброму, согласен? Ты туда заходишь уже заранее в чем-то виноватый, понимаешь? И – никакого тебе праздника. Хоть вроде как и обещали. А потом в Евангелии от Матфея прочитал неожиданно, что тот, кто молится прилюдно, уже получает награду свою. А молиться надо, если верить тому же Матфею, запершись в темной комнате и оставшись с Богом наедине. Потому как свобода и спасение, которые принес Иисус, – штука сугубо личная и индивидуальная. Такие вот дела. Канонический текст. Который все читают и старательно не замечают, будто его и не было.

Он кривится, будто только что сожрал что-то уж очень кислое.

Типа лайма.

– Да тут-то как раз все понятно, – говорит. – Обычный механизм психологической защиты. Брать на себя ответственность за спасение собственной души, – штука, я так понимаю, неимоверно тяжелая. Пусть лучше поп об этом волнуется. У него и ряса, и борода, и вообще по штату положено. А мы лучше – бочком, бочком. В Бутово, вот, к примеру, в сталинские времена на полигоне почти двести тысяч человек расстреляли, слышал? А сейчас типа мемориал, что само по себе хорошо, разумеется, но дело не в этом. Там вокруг куча деревень. Где люди живут. Самое что ни на есть ближнее Подмосковье. И тогда тоже жили. Ты думаешь, они не знали, что там, на этом полигоне происходит-то? Знали прекрасно. Они этого просто не замечали! Ходили в сельпо, зарабатывали трудодни в колхозах, смотрели в сельском клубе комедии про трактористов. Самогонку после бани принимали. Короче, все, как положено нормальному советскому человеку. А расстрелы – просто не замечали. Ну, не замечали и все тут. Хотя не знать о них, в тех деревнях проживаючи, было технически невозможно. А тем не менее получалось. Так что этот пример, извини Егор, совершенно неинтересен. Давай лучше к башне вернемся. Или – к потопу, тут уж тебе решать. Я, брат, немного по другому ведомству. Не по филологическому, что характерно. И даже не по философскому…

Молчу.

Думаю.

Хотя, а чего тут, собственно говоря, думать-то?

Говно вопрос, что называется…

– Тогда уж лучше к потопу, – кривлюсь. – Там все, старый, куда нагляднее выглядит. И все очень даже четко прописано, что, блин, в нашем с тобой случае и есть самое интересное…

– Что там очень хорошо прописано-то? – удивляется. – Механизм действия подтопления поверхности земной коры? Или все-таки то, за что Господь человеков покарал?

Я вздыхаю, делаю на этот раз ощутимый глоток коньяка и решаюсь:

– А Он «человеков», Викентий, и не карал. Они, человеки, там совершенно не при чем были. Так, небольшое количество случайных жертв из числа мирного населения, как всегда бывает при проведении любой хреново и в спешке спланированной масштабной спецоперации. Статистическая погрешность, неизбежные издержки профессиональной деятельности. Даже если ее, эту самую спецоперацию, планируют на Небесах, а руководит ею Сам лично.

Он отстраняется.

– Н-да, – говорит. – Ну ты и гонишь. Если б я только что сам лично не обещал к тебе, придурку, санитаров из психушки не вызывать… Против кого ж тогда эта «спецоперация» проводилась-то, если весь народ на шарике как слепых кутят перетопили? Чертей, что ли, Всевышний гонял? Или еще каких инопланетян?

– Чертей, – смеюсь, – ты завтра, похоже, сам гонять начнешь. Запросто. Если с коньяком не остановишься прямо сейчас. А у него проблемы слегонца посерьезней каких-то там чертей тогда нарисовались. Да ты Библию почитай, что ли, как-нибудь на досуге! Там же прямым текстом все написано! И против кого этот потоп конкретно был направлен – в том числе. Только почему-то никто внимания не обращает.

– Вроде читал когда-то, а этого что-то не припомню никак, – кривится.

– А что там помнить-то? Ангелы у него по земле шастать начали. Его же собственные стражи. Сначала типа по поручениям, а потом и самим понравилось. И через некоторое время в сторону наших баб стали поглядывать. В смысле, в сторону наших человеческих самок, на небесах-то эта зараза никем не предусматривалась, как ты и сам прекрасно понимаешь. А те и рады стараться, с баб-то чего взять?! Вот и нарожали им такого, что у смотрящих крышак сорвало на фиг. Полубоги, герои всеразличные. Великаны. Хулиганы, короче. Причем расплодилось этих самых хулиганов столько, что только топить. Вот и притопил…

– Н-да, – Викентий крякает и снова старательно начинает протирать и без того идеально чистые стеклышки очков, – что-то слышал такое и вправду. А что дальше-то было?

Я смеюсь:

– А что дальше? Дальше – Всемирный потоп. Только вот знаешь, есть у меня такое подозрение, что принятые меры фильтрации ангельской спермы были все-таки недостаточно кардинальными. Потому как и после потопа и ангелы и бабы все-таки сохранились. А если есть одно и другое, то со временем обязательно появится и что-то третье, смекаешь?

– Смекаю, – он поднимает на меня неожиданно беззащитные без очков глаза. – Еще как смекаю. Так что, если тебя послушать, то в нас, в тех, кто ищет и не находит себя в этой жизни, течет кровь этих падших ангелов, я правильно тебя понимаю? И мы сами никакие не люди, а самые что ни на есть падшие ангелы, так, да?! Наследники по прямой, так сказать?! Почти что другой биологический вид со схожим механизмом размножения. Ну ты и завернул…

Я морщусь и снова тянусь за коньяком.

– Да какие мы на фиг «падшие». Для того чтобы упасть, надо как минимум уметь летать. Чувствовать ветер и высоту. Уметь дышать полной грудью, наконец. А нам и на земле вроде как тесновато, но и летать мы тоже ни фига не умеем. И кстати, даже и не пытаемся научиться, потому что тупо не знаем, что это такое – уметь летать. Вот и остается либо водку жрать, либо себя самого потихоньку обгладывать за неимением лучшего. Эдакий самоканнибализм, просекаешь? Либо вот такие вот умные разговоры разговаривать. Которые вроде как и умные, и полезные. А все равно ни о чем…

Делаю очередной глоток и передаю ему уже фактически пустую бутылку.

Он добивает, переворачивает, смотрит с видимым сожалением на скатывающуюся по толстой стеклянной стенке последнюю каплю.

Запрокидывает горлышко, позволяя ей упасть прямо себе в рот, ловит, смакует, потом вздыхает.

– Ну вот, – говорит, – а так все хорошо начиналось…

Мы жмем друг другу руки, он уходит, а я выключаю свет и долго-долго слушаю, как шумит за открытой фрамугой холодный осенний дождь.

Потом кутаюсь в колючее казенное одеяло, взбиваю подушки, поворачиваюсь на левый бок и, кажется, наконец засыпаю…

Глава 18

Живи, безумец. Трать, пока богат.

Ведь ты же сам – не драгоценный клад.

И не мечтай, не сговорятся воры —

Тебя из гроба вытащить назад.

Омар Хайям (перевод И. Тхоржевского)

…Утром меня разбудила неожиданная, непривычная для уха почти хрустальная тишина, вызванная отсутствием дождя, взявшего передышку, первую за несколько последних недель.

Тишину вдребезги разбил до невероятности противный звонок моего собственного мобильного телефона.

Аська.

Я сам на нее такой звонок устанавливал, причем по ее же собственной настойчивой просьбе.

Чтобы хотя бы ее звонки никогда не пропускать.

Впрочем, я уже об этом, кажется, раньше рассказывал.

Ну да ладно.

– Привет, любимая, – зеваю я. – Че звонишь-то в такую рань?

– Ни фига себе рань! – фыркает. – Все нормальные люди уже на работе, между прочим.

– И ты тоже?! – удивляюсь почти непритворно.

– Ну я тоже… выезжаю. Что ты смеешься, сволочь?! Правда, выезжаю. Надо. Главный сегодня совещание в дикую рань затеял, я что, виновата?! Поэтому и звоню, кстати. Предупредить, что я только вечером к тебе приехать смогу…

– Ни фига себе рань! – передразниваю ее интонации, потом смотрю на часы. – Уже полдесятого, между прочим. Народ давно учапал на фабрики и заводы, где стремится к званию героя капиталистического труда…

– А стараниями таких, как ты, зарабатывает исключительно на «орден Сутулого», – язвит взбешенная Аська. – Я к тебе, между прочим, как к человеку обращаюсь. А ты как был животным…

– Ну капиталист, – смущаюсь. – Звериный, так сказать, образ…

– Оскал, – поправляет меня мстительная супруга.

– Ну оскал, – вздыхаю покорно. – Все равно ж одну тебя и люблю. И ты, сволочь эдакая, прекрасно об этом знаешь…

– Знаю, – вздыхает, – Егор. Знаю, к сожалению. Только знаешь, насколько мне было бы легче, если б ты еще сумел полюбить хоть кого-нибудь. Ну хотя бы себя. Ты же у самого себя тоже – единственный…

– Себя любить, мне кажется, – пошло…

– Да? – удивляется Аська. – А зачем тогда Господь заповедовал ближнего своего любить, как самого себя?! Вот я, к примеру, твой ближний, не будешь же отрицать, да? Причем самый ближний. Самый-самый-самый. А как ты меня умудряешься любить, если самого себя просто терпеть не можешь – ума не приложу. Просто извращение какое-то, не находишь?

– Нахожу, – вздыхаю. – И единственное, что утешает, так это то, что ты знала, за кого замуж шла…

Аська аж замолкает на несколько секунд от негодования.

– Я?! – возмущается. – Я знала?! Я выходила замуж за легкого, веселого парня, умевшего легко зарабатывать и легко тратить. Умевшего читать стихи и гулять по ночным крышам. Умевшего выбирать именно те цветы, которые мне именно в тот самый вечер хотелось увидеть в своей вазе. Носившего меня на руках и засыпавшего, положив голову мне на колени на заднем сиденье своего служебного автомобиля. Умевшего хорошо танцевать, наконец. Который мог говорить обо всем целую ночь напролет, начиная со светских сплетен и заканчивая легендой о Гильгамеше, не к темноте будь помянут. И ведь мне тогда было все это безумно, совершенно по-детски интересно! Который, миль пардон, мог прервать фрикции для того, чтобы прочитать неожиданно вспомнившееся четверостишие Омара Хайяма. И это тоже было уместно и не обидно, черт возьми, что самое смешное! С которым можно было пойти куда угодно, хоть в театр, хоть на концерт классической музыки, хоть в хулиганский пивной паб, хоть в ночной клуб, хоть на стадион, на самую что ни на есть фанатскую террасу. И везде с ним было весело и хорошо. А что сейчас?!

Я молчу.

Украдкой тянусь за первой утренней сигаретой и уже фактически чувствую, как буду дико и болезненно кашлять после первой и самой горькой затяжки.

Живу, словно сам себя, блин, за что-то наказываю…

Возразить мне ей нечего.

Просто потому что, видимо, она права.

Я и вправду изменился.

И далеко не в лучшую сторону.

Ну да ладно…

– Хорошо-хорошо, – успокаиваю ее в трубку, – все хорошо, любимая, не шуми. Не забывай, что я все-таки не на дискотеке, и тут музыка не орет. Во сколько тебя ждать-то вечером?

Теперь замолкает уже она.

Нет, не потому, что ей стыдно, что она наорала на больного.

Какой я, на фиг, для нее больной!

Я для нее еще со вчерашнего вечера выздоравливающий…

Просто думает девушка.

Считает варианты, стараясь при этом не морщить высокий, красивый лоб профессиональной телеведущей.

Она у меня умница.

Сам выбирал.

Есть чем гордиться, чего уж там…

– Так, – вздыхает наконец, – по моим расчетам, не раньше пяти. Может, в шесть. Вечернего эфира у меня сегодня нет, так что сразу, как закончу в Останкино, заскочу к массажистке, потом в солярий, потом – к тебе.

– А тебе не кажется, любимая, – ехидничаю я, – что мне может показаться обидным стоять в очереди после массажа и солярия?

– Вот еще, – фыркает Аська, – ты там, насколько мне известно, не умираешь, а как раз даже совсем наоборот. А выздоравливающему мужчине просто необходимо видеть жену, у которой все в порядке и все на месте, а не зареванную по его несчастной судьбе, квохчущую клушу в засаленном рваном халате.

Я опять хмыкаю.

И опять потому, что мне ей совершенно нечего возразить.

Я ж говорю – умница.

Да еще к тому же и красавица.

Ладно, проехали.

– Уговорила, согласен на пять. Самое главное, постарайся, чтобы твои пять не превратились в «часиков эдак в семь-восемь»…

– А вот этого – не дождешься, – чеканит. – У вас в шесть часов персонал уже, говорят, как правило, расходится. А некоторые медсестры-нимфоманки наоборот остаются. Так что между пятью и шестью часами вечера я у тебя в палате как штык, любимый. А пока чмоки, мне пора на работу лететь…

И – сразу же отключается.

Сколько уже с ней живу, никак не могу эту ее поганую привычку перебороть. Заканчивать разговор тогда, когда собеседник к этому еще совершенно не готов. И чувствует себя, прям точь-в-точь как я сейчас, полным и совершенно немыслимым идиотом. И даже где-то немножко подкаблучником, тайным для окружающих.

М-де…

Ничего, прорвемся.

Встаю, беру со столика пачку сигарет, грязное блюдце с окурками и потихонечку волоку свое тело в сортир.

Война, извините, господа, войной, а обед и перекур извольте по расписанию…

…Первая сигарета, кстати, оказалась на этот раз вовсе не такой мучительной, как ожидалась.

Ну покашлял чуть-чуть.

А потом даже умудрился получить от процесса некоторое удовольствие.

Хотя, разумеется, утренний кашель курильщика еще никто и ни разу не отменял.

За все, блин, в этой жизни почему-то приходится платить.

Даже за такое, казалось бы, вполне невинное, по сравнению со всем остальным, времяпрепровождение…

…Наконец прокашлялся, почистил зубы и вернулся в койку.

Книжку, что ли, почитать?

Открыл томик Хайяма, полистал, задумался.

Да и отложил почему-то.

Хочется чего-нибудь полегче.

Того же Хафиза, к примеру.

Вот уж кто любил себя и умел радоваться жизни на всю катушку…

Аське бы он точно понравился.

Жаль только, что она вообще этот слой восточной лирики просто терпеть не может.

Причем причины этой нетерпимости лично мне совершенно не понятны.

Что он Гекубе, что ему Гекуба…

Ладно, потом разберемся.

И Хафиза потом почитаем.

Или Саади.

Полистаем, осторожно переворачивая хрупкие от времени страницы чужой человеческой жизни.

Но – потом.

Сейчас, увы, оказывается, – не то настроение.

К тому же как раз завтрак принесли.

Вполне себе, кстати, приемлемый по вкусовым и прочим качествам, хоть и совершенно какой-то казенный, клейкий, сероватого цвета, абсолютно безо всякой любви приготовленный.

А что я, собственно говоря, хотел-то?

Больница, в конце концов.

Даже не гостиница.

И – не санаторий…

…А потом, не успел я толком допить мутный и слабенький больничный кофе, в мою палату запорхнула непрерывно что-то щебечущая и хихикающая медсестричка Люси. И я был совсем не уверен, что сделала она это исключительно для того, чтобы померить мне явно уже вполне нормализовавшееся давление.

Ну если только от ее чересчур активной и даже слегка навязчивой близости могло вверх скакнуть.

Но это – явная провокация, даже и к бабке не ходи.

Да, давненько вас, Егор Арнольдович, таким наглым и недвусмысленным образом прямо на рабочем месте приходовать никто не пытался.

По крайней мере, таких коротких и сексуальных белых медицинских халатиков мне наблюдать еще как-то не доводилось, а я, знаете ли, не первый день на этом свете живу.

И – далеко не монах, что называется.

Но такое видел только во времена своей студенческой юности, в старой доброй немецкой порнухе.

Там, где вообще никакого действия и никаких реплик, кроме «майн гот» и «даст ист фантастиш». И если я еще не ослеп и правильно помню пропагандировавшиеся в этих фильмах художественные ценности, то никаких других предметов одежды ношение подобного рода халатиков совершенно не предполагает.

Хорошо еще, что не успела она мне пижамную больничную куртку до локтя закатать (игриво наклоняясь то по одну, то по другую сторону моего тела и пристраиваясь при этом то точеным локотком, то полной тугой грудью, то какой другой открытой частью вполне себе сексуального организма прямо к моей безвинно напрягающейся мошонке), как следом за ней в палату ввалился хмурый, как осеннее небо, небритый, как подмосковный подлесок, помятый, как утренняя простыня, и похмельный, как самый последний грузчик, добрый доктор Викентий.

А то – всякое могло произойти, понимаешь.

Я же все-таки в конце концов живой, а не из этого самого хваленого современной химией силикона…

А девушка, если отбросить всякие подробности типа слишком тяжелой нижней челюсти, придававшей всему ее облику нечто слегка лошадиное, и немного отвисшей задницы, – вполне себе ничего.

Самый сок.

И вполне готовая к употреблению.

А мне-то это зачем?!

М-де…

Ну просто совершенно незачем.

Ибо любое действие в этом направлении не сулило мне абсолютно ничего, кроме вполне очевиднейших неприятностей.

Хотя врать не буду, еще немного, и я бы совершенно точно сдался на милость победителя.

И даже не без некоторого удовольствия…

…А так – только давление померила да пару уколов вкатила.

После чего демонстративно фыркнула и убежала…

Глава 19

Мы, Шемзеддин со чадами своими,

Мы, шейх Хафиз и все его монахи,

– Особенный и странный мы народ.

Хафиз, «Газели и рубаи» (перевод Афанасия Фета)

…А Викентий внимательно осмотрел мне при помощи специального зеркальца зрачки, потом посчитал пульс и как-то тяжело, и в то же время совершенно по-детски вздохнул.

– Организм у тебя, – говорит, – Егор, конечно, просто удивительный. Просто уникум какой-то, а не организм. Еще пару дней понаблюдать – и можно смело выписывать. Швы с черепа снять – и в Таиланд. Или куда это вы там с женой собирались-то? Вот туда и валите! Смело, в полный рост, бояться уже, похоже, нечего. Я б на твоем месте сходил, кому-нибудь свечку поставил…

– Да я уж тут чуть было не поставил, – смущаюсь. – Причем, врать не буду, совершенно помимо собственной воли. И к сожалению, не свечку. И не жене. Хорошо еще, что ты помешал…

Он хохочет.

– Ну, в принципе, это тоже служба, конечно, – вытирает он, отсмеявшись, похмельные слезы. – Можно даже сказать, обряд. Или там ритуал. И вовсе эта служба не такая простая и приятная, как это попервоначалу кажется. Люси – девушка ненасытная. Но я все-таки немного другое в виду имел…

Я улыбаюсь в ответ.

Сегодня хорошее утро, думаю.

Надеюсь, что – к добру.

А может, и не к добру.

Хрен угадаешь, что называется. Никакие прежние приметы почему-то в последнее время не работают…

– Что, так все хорошо заживает? – спрашиваю.

– Угу, аж противно. Кроме вполне понятного в такой ситуации депресняка – вообще никаких последствий. Я вообще-то людям завидовать не привык. Но тут, глядя на тебя, хочешь – верь, хочешь – не верь, начинаю потихоньку задумываться на эту тему. Просто как на собаке…

Я вздыхаю и кривлюсь, скашивая неожиданно потяжелевший взгляд в сторону серого квадрата оконного стекла.

Если б все было так просто, милый Викентий.

– Погоди завидовать, – усмехаюсь, – а то ведь могут и дострелить, так, чисто случайно. Довести дело до вполне логичного в данной ситуации конца. Прямо на выходе из этого твоего богоугодного заведения.

Он вздыхает в ответ:

– А это уже не по моей части. Заштопать я, понимаешь, кого угодно могу. А вот защитить – это вряд ли. Кстати, следак звонил. Интересовался состоянием здоровья. И просил передать, что вечером постарается зайти. И еще, там у меня в приемной, шурави, какой-то педик тебя аж с самого утра дожидается. Сидит, понимаешь, весь сам из себя бледный, и губы серые. Явно чего-то боится. Но если тебя, конечно, интересует мое мнение, то этот тип далеко не из тех, кто способен на что-то серьезное. Обычный тухлый слизняк. Я таких, знаешь ли, перевидал…

Я откидываюсь на подушки.

Очень хочется курить, но сейчас день, и делать это вот прямо так в нагляк как-то неудобно.

– Спасибо, – киваю. – И за характеристику в том числе. Я, в принципе, и сам так думал, но взгляд со стороны всегда важен. А то, когда глаз «замыливается», можно и ошибиться…

Он чуть заметно усмехается самыми-самыми уголками тонких, бескровных губ, и кивает в ответ.

– Что, узнал персонажа? – спрашивает.

– А то! У меня с ним как раз незадолго до стрельбы серьезный конфликт случился.

– Так что, – смотрит на меня понимающе, – приглашать?

– Да пошел он в жопу! Делать мне больше нечего, чем этого придурка голубого успокаивать! Ясно же, что не он меня заказывал. Кишка тонка у голубочка, и твои слова – самое точное тому подтверждение.

– Так что сказать-то? – вздыхает Викентий.

– А ничего! – щерюсь я. – Скажи, что я не могу его принять. Типа и самочувствие, и настроение для этого дела самые неподходящие. Пусть поволнуется, погоняет. Вдруг я и вправду на него показания, ему лично неприятные, следаку дам? Вот пусть мозгами на эту тему и поработает. Не все ж за счет собственной жопы карьеру строить. А я с него потом деньгами все отожму. Хочешь верь – хочешь не верь, но заслужил, пидорас. Да и настоящего заказчика спугивать раньше времени не стоит. К тому же я до сих пор не знаю, кто он.

Викентий снова вздыхает.

– Это, конечно, не мое собачье дело, шурави, но хоть догадки-то какие имеются? – спрашивает.

Я киваю.

– Да, есть кой-какие мысли, бача. Но пока – рано…

– Я понимаю, – кивает он в ответ. – Тогда отдыхай пока. Только скажи напоследок, а вот эти «дети ангелов», про которых мы с тобой ночью говорили, они только в христианстве имеются?

– Зацепило, да? – улыбаюсь. – Нет, бача, не только. Фактически нет ни одной религии, да что там, религии – мифологии, где бы их не было. Общее место, так сказать. От Гильгамеша до Ахиллеса и Александра Македонского. Только отношение к ним в разных системах координат совершенно не совпадает, понимаешь.

Он кривится.

– Я почему-то так и подумал. Ну ладно, давай, отдыхай. Мне все равно на утренний обход уже давно как пора. Посетителей, я так понимаю, всех в жопу гнать, так, бача? Ну кроме жены и следователя, разумеется…

Я медленно отрицательно качаю головой.

– Нет, – выпускаю воздух сквозь зубы, – будет тут один. Его – пускать без разговоров. Впрочем, ты и не сможешь ему отказать, извини, Викентий. Ему вообще в этом мире редко отказывают.

– Серьезный дядя? – смотрит на меня исподлобья.

Я просто киваю.

А что тут говорить-то?

Он и сам все поймет.

Когда просто увидит Али.

А что-то мне подсказывает, что он его обязательно сегодня увидит.

И внутри у меня неожиданно резко сворачивается теплый и горький клубок острого и нехорошего предчувствия…

Нет, это не страх.

Мне просто тупо не по себе.

Я поднимаюсь, жму руку Викентию и провожаю его до самых дверей своего временного больничного пристанища. А потом подхожу к окну, опираюсь на подоконник локтем, открываю пошире фрамугу и неторопливо, со вкусом, закуриваю.

Ох, как мне это хотелось сделать-то, оказывается…

Там, за окном, кстати, снова потихоньку начинает накрапывать мелкий колючий осенний дождь.

Ничего страшного.

Мне было достаточно увидать с утра, что, оказывается, и он имеет свойство рано или поздно заканчиваться.

И – сразу же стало легче дышать.

Все-таки психика человеческая – штука очень странная.

Даже в себе толком разобраться, увы, почему-то не всегда получается. И как тут в других ковыряться прикажете?

Заказчика своего собственного искать?

А ведь – надо.

Никуда не денешься.

Иначе рано или поздно – дострелят.

Тот, кто один раз на что-то подобное решился, во второй раз уж точно не промахнется.

Этот Рубикон только в самый-самый первый раз перейти непросто.

Типа как девственности лишиться.

А потом все с исключительно возрастающим удовольствием.

У некоторых даже по экспоненте.

Навидался, знаете ли.

Когда-то сам в точно такую же беду чуть не скатился.

Пока не дошло наконец, что самые простые решения далеко не всегда самые правильные…

Так что, если я хочу жить, то эту мразь мне надо как-то вычислять и останавливать.

А жить я, как выясняется, все же хочу.

Сегодня к вечеру общая картина уже должна будет более-менее четко нарисоваться.

А там – можно будет уже и следака подключать, Порфирия этого, пусть свою зарплату отрабатывает, фанатик хренов.

Любой общий труд, направленный на мою личную пользу, – облагораживает. Так, кажется, в том старом детском мультфильме котяра рассуждал?

Умно рассуждал, тут ничего не скажешь.

А я пока пойду Хафиза полистаю, не торопясь.

Или Саади.

Интереснейший перец был, кстати.

Суфий.

Аскет.

Дервиш фактически.

И – такие стихи…

…Вздыхаю, отщелкиваю докуренную сигарету прямо в спокойно разлившуюся под окном, покрытую мелкой дождевой рябью лужу.

Ежусь от подступающего холода, прикрываю фрамугу; взбив посильнее подушки и закутавшись поплотнее в колючий казенный плед, укладываюсь на узкую больничную койку.

Хафиз под рукой, за сигаретами тоже, если что, тянуться далеко не нужно.

Красота…

До томика Саади, правда, вытягиваться далековато, он на втором столике остался, вместе с остальными книжками.

На тумбочке рядом с кроватью только Кинг, Хайям и Хафиз.

Ну да ничего страшного.

Пока обойдусь Хафизом.

Хайям все-таки жестковат, его горечь нужно вином запивать, и это – как минимум…

…Прочитал первые пять случайно выбранных «газелей», задумался о чем-то своем, смутно угадываемом, ускользающем.

Завздыхал, поднял глаза в потолок, воспроизвел в голове только что прочитанные строчки, попытался вспомнить, как они звучат на фарси, и незаметно для самого себя задремал.

Отключился.

Даже сон коротко посмотреть успел, где сквозь плотную вязь зеленых листьев чинары пробиваются тонкие теплые лучики горячего южного солнца.

Вот ведь оно как бывает…

Глава 20

Мы видим, что римский народ подчинил себе всю вселенную только благодаря военным упражнениям и своей военной выучке. В чем другом могла проявить свою силу горсть римлян против массы галлов?

Флавий Вегеций Ренат, «Краткое изложение военного дела»

…Он меня, кстати, и разбудил.

Собственной, блин, персоной.

И – ведь не сказать, что не ждали…

…Гладко, почти что до синевы выбритый, с аккуратной легкой сединой в некогда черных как смоль волосах.

Во всем его облике только эта легкая седина и прибавилась со времен нашей последней встречи.

А все остальное – без изменений.

Будто забальзамировали когда-то давно.

А ему ведь уже довольно хорошо за сорок.

Постарше меня будет, – а как, сволочь, молодо выглядит-то!

Прям-таки залюбуешься…

…Все те же неизменные голубые классические джинсы, серый, грубый и колючий свитер.

На одном из кресел валяются небрежно кинутые туда «вечная» куртка и бейсболка от его любимого SI.

Он всегда был диким модником, наш старый, как окаменевшее говно мамонта, и такой же холодный, друг Али.

Вожак, топ-бой, черт бы его побрал.

Лидер.

И в то же время он никогда не любил, чтобы его одежда бросалась в глаза и легко запоминалась.

Понятное дело.

И наши отечественные менты, и копы из других стран, куда он время от времени направлялся бить чужие головы и подставлять свою – они ведь тоже не идиоты.

Вернее, конечно идиоты.

Но не настолько.

И ходит он, если потребуется, все так же бесшумно в этих своих, тоже неизменных и летом и зимой, легких белых кроссовках.

Я, по крайней мере, его не услыхал, пока он меня не окликнул.

И ведь при этом я не спал толком.

Так, подремывал.

А – надо же…

– Привет, – говорит, – что ли, Егор Арнольдович…

И – устраивается поудобнее на широком, чуть желтоватом от времени больничном подоконнике.

А у него там уже, гляжу, и пепельница, позаимствованная непосредственно с моей тумбочки, и все остальные дела.

Сигареты, зажигалка.

И когда только успел?

– И тебе, – кривлюсь, – не хворать, Глеб Егорыч. Или тебя лучше по-прежнему Али звать-величать?

– Да как тебе удобнее, – жмет он плечами, – так и зови. Лично мне, что так что эдак – фиолетово. Слова сами по себе, без того, что ты в них вкладываешь, – ничто, шелуха, форма без содержания.

Я негромко хмыкаю, вздыхаю, деланно-небрежно извиняюсь и валю в сортир типа умываться со сна.

Он благосклонно кивает и не торопясь прикуривает тонкую, щегольскую сигарету.

Разговор, судя по всему, предстоит совсем не простой.

Впрочем, с этим человеком любые, даже самые, казалось бы, простые вещи могут обретать какой-то не всегда ясный смысл: обычно странный и чаще всего немного пугающий. Я ему и в наши лучшие с ним времена особо в глаза не любил засматриваться.

Даже, честно говоря, не знаю, какого они у него цвета.

А ведь дружили некоторое время назад.

Точнее, – приятельствовали.

У таких, как он, с дружбой все… г-к-х-м… слишком консервативно, что ли.

У них друг – это, наверное, даже побольше, чем родственник.

А меня такое положение дел немного пугает.

И уж совершенно точно, – не устраивает.

С бездной – не играют.

С ней – не дружат.

Ее либо избегают, либо в нее падают.

Я раньше думал, что мне этой байды, по счастью, как-то удалось избежать.

А вот сейчас уже и не уверен.

Почему-то…

…Поплескал в лицо холодной водичкой, вытерся грубоватым больничным полотенцем, заодно и успокоился чуть-чуть.

А то очень уж не люблю, когда меня кто-то врасплох застает.

Особенно если этот кто-то – Али.

Вздохнул, выдохнул порезче, окончательно успокаиваясь.

Пора.

Вышел из туалета, прикурил не торопясь, сел на кровать, зевнул от всей души и довольно демонстративно потянулся.

Он – только хмыкнул.

Все правильно.

С ним в лобовую играть нельзя.

Он будет просто молчать и ждать.

Это тебе не добрый и простой, как трусы за тридцать копеек, доктор Викентий.

Тут – каждый шаг, как по минному полю.

Ненавижу…

– Как чувствуешь-то себя? – спрашивает наконец.

Типа сочувствие проявляет.

Ага.

Уже все поверили и прямо наперегонки побежали сдаваться на милость самозваному победителю.

Уповая на ваше всему миру известное милосердие и добросердечие, ваше никем, к счастью, особо не признанное величество…

– А ты сам как думаешь? – хмыкаю.

Он усмехается в ответ.

– Ну, – говорит, чуть поразмыслив, – я бы, наверное, на твоем месте немного нервничал…

– Вот и я чувствую себя самую капельку обеспокоенным. Так, слегонца, врать не буду.

Молчим.

Думаем.

Каждый о своем, разумеется.

– Догадываешься, зачем звал-то тебя? – спрашиваю.

Он отрицательно качает головой и внимательно смотрит мне в глаза.

Вот только его глаз я при этом совсем не вижу: он то ли сознательно, то случайно устроился спиной к уличному освещению.

Свет, что ли, в палате включить?

Нет.

Ни в коем случае.

Это – слабость.

Стряхиваю пепел в блюдце, вздыхаю и говорю:

– За день до покушения я затребовал у нашего с тобой общего знакомого все свои деньги, которые были у него в управлении. Где-то около полутора миллиона долларов. Более того, вел себя, скажем так, довольно жестко и вызывающе. И ему это, насколько я понимаю, совсем не понравилось. Рекомендовал этого знакомого мне в свое время именно ты. Так получилось, что меня это сейчас беспокоит. Ну чем не тема для разговора, как думаешь?

Я даже не успеваю заметить, как он оказывается рядом со мной, а его глаза буквально в нескольких сантиметрах от моих собственных.

Они у него, кстати, оказывается, серо-стальные, немного в синеву, как покрывшийся инеем и промерзший до самого основания металл.

До самой своей кристаллической, блядь, решетки.

Впрочем, сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения…

Совершенно никакого.

Нужно просто выдержать его взгляд и ни в коем случае не отводить свои глаза в сторону.

Это нелегко, но у меня, кажется, получается.

– Ты понимаешь, – спрашивает он негромко, – что это очень серьезная предъява, Егор? Ты действительно уверен, что нам с тобой нужно это обсуждать? И хорошо представляешь себе последствия?

Мы по-прежнему продолжаем играть в гляделки, и я, постепенно обретая уверенность, усмехаюсь.

– А это не предъява, Али. Это вопрос. Ты мне лишнего не рисуй, я тоже не первый год замужем, старичок. Мне просто нужен твой совет. Вот я с тобой и советуюсь, так что тут все по-честному, понимаешь?

Он хмыкает, морщится и возвращается на облюбованный подоконник, по дороге зачем-то прихватив со стула ветровку.

Это хреново, мне почему-то так кажется.

Мне это место, знаете ли, и самому нравится.

И это, в конце концов, извините, моя палата…

И кстати, а зачем ему куртка-то именно сейчас понадобилась?

Телефон?!

Или??!!

Ствол???!!!

Господи, какой бред в голову-то лезет, думаю…

Нервы…

Мочить-то он меня здесь и сейчас – явно не собирается.

По любому.

Он – кто угодно, только не дурак…

…Он тем временем достает из внутреннего кармана фляжку, делает из нее короткий, но явно глубокий глоток, после чего протягивает ее мне.

– Будешь? – интересуется.

А почему бы, собственно говоря, и нет?

Беру флягу, отхлебываю.

Да…

Виски он выбирать умеет.

Надо отдать должное.

Я вот, к примеру, до сих пор пью купажированные сорта просто потому, что в односолодовых так и не научился разбираться.

И видимо, уже и не научусь.

А ему – по фиг.

Киваю, возвращаю емкость, к которой он тут же, ничтоже сумняшеся, снова прикладывается.

– Да, – выдыхает он наконец, – ну и каша же у тебя в башке, Егор-свет-Арнольдович. Так ты что, в реале решил, что Гарри к этому пиф-паф может иметь хоть какое-то, пусть даже и самое отдаленное, отношение?! Тогда мне тебя просто жаль, понимаешь…

– Это еще почему? – вскидываюсь.

Он кривится и цедит сквозь зубы:

– Я допускаю, что Мажору вполне могло не понравиться это твое решение. Особенно если учесть тот медицинский факт, что особой тактичностью в выборе средств для продвижения к заданной цели ты у нас никогда особо не отличался. Я даже допускаю, что у Гарри вполне могло возникнуть желание тебя грохнуть. Вполне. Игорек парень резкий. А когда резкого и злобного стоса с известной всей Москве репутацией, в неприятной манере, на ровном месте, опускает кто-то вроде тебя, мысли у человека могут возникнуть всякие. Особенно если сабж решил, что твои действия его каким-то образом оскорбляют. Вот только нанимать бы он для этой цели никого не стал, понимаешь? Потому как при помощи наемников убивают исключительно ради денег. А оскорбления смываются только своими собственными руками. Иначе в этом нет ровным счетом никакого смысла. Вообще. Впрочем, тебе этого, кажется, уже не понять. Нынешнему тебе, я имею в виду. Ты прежний на эту тупую тему, я так думаю, даже бы и не заморачивался…

– Это, между прочим, – поднимаю голову, – мои деньги. Не его, а мои. И я ими могу распоряжаться так, как я того пожелаю. Я, и больше – никто. А Мажор этими деньгами всего-навсего управлял.

– Да при чем тут деньги?! – Глеб морщится и делает еще один долгий глоток из фляжки, мне на этот раз уже ничего не предлагая. – Ты что, Егор, совсем потерялся, что ли?! Жить ради денег, умирать ради денег, убивать ради денег – это как минимум пошло, мальчик, ты не находишь?! Гарри умеет и любит зарабатывать, у него есть бабки и у него есть вкус. И есть стиль. А значит, он тут по-любому ни при чем, ты че, не догоняешь, что ли?!

Я досадливо хмыкаю.

Потом вздыхаю.

Потом – снова хмыкаю.

– Вот уж не думал, – морщусь, – что когда-нибудь на старости лет встречусь с романтиком и идеалистом. Да еще и в твоем лице, Али. Так что прекрати спектакль, потому что это я, а не ты, сегодня выступаю в роли Станиславского. И – Немировича-Данченко. В одном флаконе. В смысле – не верю. Причем вообще не верю, Глеб. Тебе просто не идет эта роль, господин Ларин, ты извини. Ты – всего-навсего хулиганский вожак, топ-бой, грязный уличный боец, а не странствующий рыцарь со светящимся копьем наперевес, щитом с личным девизом и гербом с королевскими лилиями на жопе. Или ты уже забыл, как цинично выживал меня со стадиона, человеколюбец, бля?! Как подставлял перед своими парнями, как выставлял перед ними на посмешище?! Или, думаешь, что я об этом забыл?! Так я не злопамятный, Глеб Егорыч. Я просто злой, и память у меня пока что хорошая, слава богу. А всего-то навсего, – кто-то посмел тогда угрожать твоему смешному, детскому авторитету. Причем довольно абстрактно. И чик, и – нет человека…

Али качает головой, делает еще один немаленький глоток из обтянутой кожей фляжки, смотрит на меня как-то уж совсем не по-доброму и – чересчур внимательно для такой простой жизненной ситуации.

Будто впервые увидел.

Ну-ну.

Шоу маст би гоу, это так надо понимать?

– А ты и вправду потерялся, Егор, – говорит он неожиданно глухо. – И очень глубоко потерялся. Так глубоко, что нам с тобой, по-моему, уже даже и говорить-то не о чем. Я и приехал-то к тебе только потому, что мне не хотелось верить в то, что я сейчас вижу своими собственными глазами. Вот, бля, убедился. В том, дружище, что ты действительно извини, стал обычным куском говна. Полным. И обыкновенным. И это очень обидно…

Он легко соскакивает с подоконника, подхватывает куртку, отточенным движением надвигает на лоб длинный сломанный козырек темной, неприметной с виду бейсболки, рассовывает по карманам фляжку с виски и сигареты.

– Через три дня, – продолжает он, – мы улетаем в Англию. Там будет играть сборная нашей с тобой страны. Я хотел передать от тебя привет парням, рассказать им, что ты к нам рано или поздно, но обязательно вернешься. А теперь не буду. Потому что, то дерьмо, в которое ты сам себя превратил, никому из нас совершенно не интересно. Но если ты все-таки когда-нибудь сумеешь найти в себе силы и внимательно посмотреться в зеркало, – тогда приходи. Мы будем рады, потому что нас, таких как ты и я, – нас слишком мало. Но если ты этого не сделаешь, лучше в следующий раз, завидев меня, переходи на другую сторону улицы. Причем по максимально широкой дуге. Потому что человек, который умудрился с такой необыкновенной легкостью предать самого себя, с еще большей элегантностью предаст и кого-то другого. А я почему-то очень не люблю предателей. Не знаю уж почему. Как-то не задумывался, представляешь? Может, потому, что просто боюсь…

Идет к двери и уже в самых дверях поворачивается.

Смотрит в мою сторону.

Как-то совсем неправильно смотрит.

Будто – даже не презирает.

Так, жалеет.

И вот именно эта жалость и выглядит почему-то по-настоящему, просто по-детски обидно…

Кажется, я что-то и вправду как-то не так понимаю.

Или он просто меня разводит?

– А мне действительно не идет роль романтика и идеалиста, тут ты как раз прав, – усмехается. – Не мое амплуа. Я просто пересказал тебе слова Гарри Мажора. Вон он-то у нас и есть – и романтик, понимаешь, и идеалист. Такая вот тут странная петрушка, Егор-свет-Арнольдович, получается. А Мажор в истории с этим твоим нелепым и дурацким покушением, представь себе, совершенно ни при чем, а как раз наоборот, дико переживает. Я с ним вчера вечером, после твоего звонка, на эту самую тему чуть ли не пять часов подряд разговаривал. И готов дать тебе любые гарантии, что Гарри тут не при делах, понимаешь?! Мои гарантии. Личные! А они еще кое-что в этой жизни, по-моему, стоят, не так ли, коллега?! Не по сектору «коллега», разумеется. Просто по бизнесу. С сектора – ты ушел. И сделал это сам, без всякой мой помощи, понимаешь?! Причина тут – не во мне, а в тебе самом. И соответственно, тебе самому с этим говном и разбираться. Я за этот подряд не возьмусь, мне своего дерьма достаточно. Прилетает так, что только успевай уворачиваться. Так что ищи своего заказчика в другом месте, а по поводу своих прежних друзей можешь совершенно не беспокоиться. Ты нам просто не интересен. Прощай.

Он уже окончательно уходит, когда я все-таки умудряюсь разжать побелевшие от напряжения губы и кое-как проскрипеть ими:

– До свидания…

Но он, по-моему, этого уже не слышит.

Он уже живет не здесь, не в этой поганой, затхлой больнице, а там, на улице, под холодным и злым осеним дождем, в котором я с каждым прожитым днем все больше и больше растворяюсь и который эта толстокожая глумливая сволочь почему-то совершенно искренне не замечает.

Я кое-как, но при этом торопливо, встаю, ковыляю на максимально возможной скорости к двери палаты, выглядываю в коридор.

Коридор очень длинный, он уже успел пройти большую его часть, и сейчас собирается поворачивать к двери, ведущей, видимо, на лестницу.

– Али! – кричу ему вслед.

И даже сам почему-то удивляюсь силе своего голоса.

Из дверей соседней палаты выскакивает и тут же прячется обратно испуганная моим криком и слегка растрепанная шальная медсестричка Люси.

В расстегнутом ниже пупка коротком белом медицинском халатике.

Ну еще бы.

Я бы и сам, наверное, в такой ситуации немного смутился, понимаешь.

Просто сейчас некогда.

А так…

Я все же был не прав, и под халатиком у нее, оказывается-таки, имелась еще одна немаловажная и весьма возбуждающе выглядящая деталь изменчивого женского гардероба.

Белые, кружевные, почти незаметные на светлой и гладкой коже ухоженной, хоть уже и не совсем, оказывается, молодой женщины тоненькие полупрозрачные – скорее всего шелковые – трусики.

Н-да…

А она выглядит даже лучше, чем я с утра фантазировал.

Впрочем, – сейчас мне не до нее.

И вряд ли когда-нибудь будет, надо себе хотя бы в этом честно признаться…

…Глеб чуть приостанавливается и поворачивается вполоборота.

К счастью, делает это он именно в мою, а не в ее сторону.

– Ну? – вскидывает вверх правую, изломанную «детским домиком» густую, выгоревшую бровь.

И где он только солнце находит в этом несчастном дождливом мире, сволочь такая?

Хотя…

Там же, где и все.

В тропиках.

И скорее всего, – на каких-нибудь островах…

Я усмехаюсь.

– В Англию, – говорю как можно спокойнее, – я с вами уже, боюсь, точно не успеваю. И визы британской нет, и жене обещал с ней на следующей неделе в Таиланд коротко смотаться. По нашим с ней совместным семейным делам. Ну и отдохнуть немного заодно, раз уж у нас с Аськой такая оказия получается. Не тебе одному по этому городу загорелым хочется передвигаться, сам понимаешь. Так что, извини, пролетел. А вот в Гетеборг со «Спартаком» на УЕФА совершенно точно поехать собираюсь. Кто из наших еще туда едет, не в курсе?

Он задумывается и, видимо, чему-то своему слегка удивляется. Потому что опять поднимает выгоревшую бровь.

Правда, уже другую.

Потом ухмыляется и коротко, по-военному, кивает.

– Да многие, – фыркает, – собираются животы растрясти. Я, Мажор, Данька, Комбат, Очкарик, Мосфильмовский. «Юны» чуть ли не в полном составе. Камри, само собой разумеется. Банкиры. КБУ. Даже, говорят, Олигарх решился в кои-то веки жопу от кресла оторвать. Красивая страна, отличный выезд. Что бы и не побезобразничать, так, чисто слегонца…

– Меня, – кривлюсь, – тоже тогда в виду имейте, лады? А то что-то чувствую, засиделся. Развеяться пора. Скоро уже совсем одичаю, люди шарахаться начнут, как лошади от автомобиля.

– Да не вопрос, – жмет он плечами, – номер тебе в нашей гостинице забронируем, а со всем остальным, включая билеты, ты и сам вполне себе самостоятельно справишься. Чай, не маленький.

Я согласно киваю.

– Справлюсь, конечно. Мне от вас только гостиница и нужна, если честно. А то потом замудохаешься вас, алкашей несчастных, по всему Гетеборгу с выездного бодунища разыскивать. А мне еще и с Мажором нужно будет чисто по-мужски поговорить, объясниться. Я ведь и вправду тогда, похоже, немножко с ним загрубил, признаю. Обстоятельства были. Поговорим, уверен, поймет.

– Если обстоятельства, – соглашается, – тогда, может, и вправду поймет. Но я лучше его все-таки попрошу, чтобы он хотя бы по голове тебе не слишком сильно стучал. А то она у тебя, похоже, и впрямь в последнее время слабым местом стала. Особенно после ранения с сотрясением. Да и до этого симптомчики неприятные рисовались. Лучше бы поберечься…

Я криво усмехаюсь, он машет прощально рукой и немедленно исчезает за поворотом.

А я возвращаюсь в палату и снова открываю томик Хафиза.

Чудны, думаю, дела твои, Господи.

Еще ведь несколько дней назад вообще никуда не собирался.

А тут тебе – и Швеция, и Таиланд.

Обалдеть можно…

…Отложил Хафиза в сторону.

Всему должно быть свое время и место, а конкретно это время и место, увы, – не для стихов.

Тем более не для нежных, трепетных и бестолковых, как и сама его жизнь, газелей этого ширазского пьяницы.

«О, если б был я озером ночным,

А ты луною, по нему плывущей…»

Ага…

Ну уж нет.

Мне и так солнца по этой жизни в последнее время не хватает. Можно даже сказать: острая солнечная недостаточность.

А тут – все такое.

Сумеречное.

Нет, давай-ка, думаю, Егор, поэзию вместе с соплями лучше сегодня в сторону слегка отодвинуть.

И без нее тошно, без этой утонченной восточной лирики.

Лучше уж полежать, подумать, что Мажору в славном шведском городе Гетеборге говорить буду.

Али, хоть мужик, конечно, и понимающий, но наш с ним разговор сегодняшний Игорю совершенно точно передаст.

Они все-таки – настоящие, близкие друзья.

А я – так.

Поссать поблизости вышел.

Так, блин, нелепо и познакомились.

Хотя – что тут гадать-то?

Нужно говорить просто.

И – максимально честно.

…Ну, например, так:

«Знаешь, Гарри, в Вавилоне не было каменных тротуаров.

В настоящем, историческом, древнем Вавилоне – как и во всех городах Древнего Востока, – уличным покрытием были просто тонны спрессованного говна. Обрывки тканей, объедки, апельсиновые корки.

Воняло там тоже, думаю, соответствующе.

По сути, – обычная помойка, тщательно утрамбованная тысячами и тысячами босых человеческих ног. Хотя на некоторых, может, были и сандалии. Типа на стражниках.

Аналог нынешних ментовских сапог, так сказать.

Ага.

И поэтому знатные и богатые люди в этом городе вообще никогда не ходили по этим улицам пешком.

Это было – больше, чем западло, понимаешь…

Это было – сблевно.

Они жили в своих домах-башнях, проводили время в своих искусственных садах у искусственных бассейнов с кристально-чистой, прозрачной водой.

Ну точь-в-точь, как мы.

И говорят, постоянно пользовались благовониями. Не знаю, помогало им это или нет.

Но – пользовались постоянно.

А по улицам передвигались исключительно в паланкинах, и специальные рабы следили, чтобы чистые ступни их господ никогда не касались этих жутких мусорных тротуаров.

Может, именно поэтому в Вавилоне и был такой страшный, просто нереальный процент сумасшедших.

И пророков тоже, разумеется.

Это было нормальное явление, понимаешь.

А дворцы тянулись – все выше и выше, превращаясь в башни самого величественного в тогдашнем мире города, название которого приблизительно переводится на русский язык, как Врата Бога.

В главной башне-зиккурате этот их бог, по слухам, даже время от времени ночевал.

На самом верху, естественно.

Возможно, даже и с бабами.

В общем, все как у нас.

Чем выше, тем дороже.

Ничего нового в этом мире нет, понимаешь?

А я – я, наверное, просто слишком устал, Гарри.

Мне уже давно нужно было уехать, походить босиком по белым, чистым, песчаным пляжам.

А потом – обязательно вернуться обратно.

Вот поэтому я и вынужден сидеть тут перед тобой и извиняться, в тупой и безысходной надежде, что ты, может быть, меня поймешь…»

…Я встаю, подхожу к окну и открываю фрамугу.

Вдыхаю воздух.

Потом осторожно закуриваю.

А чем черт не шутит, может, он меня и вправду поймет?

Если, разумеется, я буду говорить с ним не так цветисто и пафосно…

Глава 21

В учености – ни смысла, ни границ.

Откроет больше тайный взгляд ресниц.

Пей! Книга Жизни кончится печально.

Укрась вином мелькание страниц.

Омар Хайям (перевод И. Тхоржевского)

…За окном снова идет мелкий, холодный дождь, и я выдыхаю синий ароматный дым прямо в холодную свежую сырость.

Н-да, ну я и нагородил…

Лучше бы уж, что ли, Хафиза дальше читал.

А то развел тут, понимаешь, сырость и лирику.

Только на смех подымут.

И будут безусловно правы, я почему-то так думаю…

…Ежусь от проникающего под больничную пижаму влажного заоконного холода и спешу к тумбочке, потому что там уже, наверное, минуты две мелодично тренькает мой мобильный телефон.

Беру его с опаской, как какую-нибудь ядовитую змею, и внезапно понимаю, что мои рефлексы, кажется, уже окончательно восстановились.

По крайней мере, опасность я уже чую.

И это уже хорошо.

Потому как там не случайный набор незнакомых цифр, там – вполне конкретный, реальный номер.

Это – Петр Порфирьев, мой следователь.

Грубая, циничная реальность.

Откуда меня отслеживают, помимо всего прочего, еще и глаза моего будущего убийцы.

А мне ему по-прежнему совершенно нечего сказать.

Не убийце, разумеется.

С ним-то как раз я бы очень даже охотно поговорил по душам, ага.

Разумеется, в присутствии пары-тройки надежных парней из нашей службы безопасности.

А вот следователю мне сказать нечего.

– Да, – нажимаю соответствующую кнопку и стараюсь говорить как можно спокойнее и вальяжней. – Я вас внимательно слушаю…

– Добрый день, Егор Арнольдович, – отзываются на другом конце телефонной трубки. – Это вас Порфирьев беспокоит, ваш следователь.

Я вздыхаю, прикрыв трубку ладонью.

Ага.

А то типа и так непонятно.

– И вам не хворать. Чем, так сказать, обязан?

Я фактически вижу, как он недоуменно почесывает там, у себя в кабинете, аккуратно спрятанную за серыми редкими волосами пока еще небольшую, но, похоже, стремительно разрастающуюся залысину.

– Н-де… мне… – мнется.

Я его не тороплю.

А с какого, спрашивается, хрена он заставляет меня так себя опасаться?!

В конце концов, это его работа – моего убийцу искать.

А не о грешках мне моих напоминать, причем до, простите, мелкой дрожи в коленках.

У меня и грешков-то, кстати, перед законом – с гулькин нос: разве что кокаин в умеренных дозах, да уклонение от налогов… вот тут, конечно, надо прямо сказать, – в не совсем умеренных.

Иначе на нашем рынке не выживешь.

Но так или иначе, все это отнюдь не по его основному профилю.

Я закуриваю.

– Так, собственно, в чем дело? – выпускаю дым в потолок.

Напоминаю, так сказать.

Ага.

– Вы мне, – хмыкает он в трубку, – собственно говоря, сами позвонить должны были. Еще вчера. Согласно совместной джентльменской договоренности. Вот, не дождался, поэтому звоню сам. Так что не хамите.

– А я и не хамлю. Просто вчера мне вам было совершенно нечего сообщать. Вот и не звонил.

– А сегодня?

– И сегодня нечего. Я думал, может, вы мне чего путного скажете…

– Может, и скажу, – соглашается. – Только сначала все-таки предпочитаю послушать.

Достойный противник, чего уж там.

– Ну хорошо, – начинаю я, – изначально у меня были три версии…

– Вот и чудненько, – перебивает он. – Начнем с первой. Это – ваш партнер Олег Терехин, ведь так?

– Так. Но она довольно быстро отпала. Видите ли, помимо замечательных личных качеств, действительно присущих этому человеку, Олегу меня «валить» было просто не выгодно…

– А почему? Вы же со своей нынешней женой не расписаны. Живете в гражданском браке. Следовательно, имущественных претензий с ее стороны быть не могло, это он как профессиональный юрист не мог не понимать. У него же второе образование юридическое, я не ошибаюсь? А с вашей бывшей супругой такому опытному человеку, как Завьялов, грех и не договориться…

Я усмехаюсь.

– Так-то оно так, – говорю, – если, разумеется, не брать в расчет специфику нашего с ним совместного бизнеса. Долго объяснять, но в случае моей смерти, или даже простого ухода от дел, Олег бы терял намного больше, чем приобретал. Я потом могу вам все это подробно объяснить, пока просто поверьте.

– Да я вам и так верю, – хмыкает он. – И что такое посреднический бизнес, тоже достаточно хорошо представляю. С рекламным, правда, до вашего дела не сталкивался, но с владельцами торговых сетей дело иметь, к сожалению, приходилось. Так что версию с господином Завьяловым действительно можно считать не очень удачной. Переходите ко второй.

– Перехожу, – усмехаюсь. – Я тут одного голубка из числа партнеров за яйца прижал…

– Тогда к третьей, – вздыхает. – О вашем конфликте с одним из топ-менеджеров «Нового журнала» нам известно. Разрабатываем. Но если честно, – вряд ли. Для людей из этого мира даже намек на любую уголовщину – несмываемое пятно на репутации. А репутация там – деньги. В смысле, без нее их в этом мире не заработаешь. Никогда. Да и характер у фигуранта несколько слабоват для таких решительных действий. Так что мы, конечно, будем продолжать копать и в этом направлении, но…сами понимаете…

– Понимаю, – соглашаюсь. – Ну а третья версия у меня отпала буквально только что. Дело в том, что я, видите ли, незадолго до покушения потребовал у одного человека вернуть мне очень значительную сумму денег. А человек этот – вполне решительный и жесткий.

– Я, – говорит следак медленно, словно пережевывая, – кажется, понимаю, о чем вы говорите. Есть показания вашего водителя и оставшегося в живых охранника. И почему же она отпала?

– А, – морщусь, – видите ли, Петр, я только что получил более чем серьезные гарантии, что этот человек тут ни при чем. Пояснять я вам ничего не могу, а вы, в свою очередь, можете рыть землю в этом направлении. Хоть до самой Австралии. Но – это пустышка, гражданин следователь. Полученные мною гарантии, извините за тавтологию, – это гарантируют.

– Вот как?! – удивляется. – И что же это были за гарантии?

Я тихо смеюсь.

– Я же вам уже сказал, Петр Евгеньевич, – гашу в блюдце сигарету, – что пояснить вам ничего в данном случае не могу. С моей точки зрения, к покушению на мою скромную персону эта информация никакого отношения не имеет. А во всех других аспектах вы мне, извините, – не исповедник. Хотите – ройте, хотите – нет. Я знаю, что там пусто. А вы, если хотите, – работайте…

– И будем, – говорит, и это звучит угрожающе. – Обязательно будем работать. В нашем деле иначе никак. А вы пока вот о чем на досуге поразмышляйте. Как нам стало известно, у вашей жены есть любовник. Проанализируйте, была ли причина у нее или у него вас заказать. А пока – всего доброго.

И – быстренько отключается.

А я некоторое время так и стою, тупо уткнувшись взглядом в крашеную больничную стену.

А потом с размаху расшибаю об эту же самую стену ни в чем не повинную трубку своего мобильного телефона…

Глава 22

Звучит парадоксально: представление о разрушении, как акте созидания. Но созидание само по себе нередко содержит разрушительный элемент, являясь источником ярости.

Колин Уилсон, «Орден ассасинов»

…До прихода Аськи я, наверное, две пачки сигарет оприходовал.

Нет, внешне все выглядело нормально.

Почти как всегда.

Я даже о чем-то с Викентием потрепаться умудрился, правда о чем, вспомнить так до сих пор и не получается.

Отказался от предложенного им коньяку – это вот точно помню. Мне, когда я на таком взводе – пить нельзя совсем.

Иначе могу не сдержать рвущуюся наружу агрессию.

А своих демонов лучше держать взаперти.

Мало ли что они, вырвавшись наружу, натворить умудрятся.

А я потом – отвечай.

Нет уж.

Фигушки.

Я лучше пешком постою.

…Поэтому – просто курил.

Ни читать, ни думать – почему-то совершенно не получалось.

Просто ждал.

Да и курил-то, скорее, чтобы хоть чем-нибудь руки занять в ожидании.

Наконец далеко по коридору зацокали острые каблучки, и я сразу, каким-то обострившимся, чисто звериным чутьем, понял – она.

И – немедленно приготовился.

…Аська в палату даже не вошла.

Влетела.

Веселая, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы.

Улыбнулась еще шире, взглянула мне в глаза…

…И – медленно осела по дверному косяку прямо на блеклый больничный линолеум.

Нет, я ее не ударил.

Я вообще никогда не бил женщин.

Просто – она все поняла.

Сразу.

И – сразу заплакала.

– Ну, – спрашиваю, – и как ты теперь, после всего этого, жить собираешься?

Молчит.

Только глаза постоянно наполняются прозрачной соленой влагой.

И часть этой влаги проливается, скользя по гладким, почти что девичьим щекам, прямо в глубокий вырез легкой шелковой блузки.

Ну-ну, думаю.

Побольше поплачешь, – поменьше поссышь, уж простите, что называется, люди добрые, за грубость и невоспитанность.

Подхожу, беру ее двумя пальцами за подбородок, заставляю снова посмотреть себе в глаза.

Даже думать не хочется, что она там сейчас видит.

– Ну?! – спрашиваю еще раз, теперь уже немного пожестче.

И – потребовательнее.

Нет.

Молчит.

Плачет.

Только теперь еще и губы трясутся.

Отпускаю, брезгливо вытираю пальцы о шелк блузки, отхожу к окну, открываю фрамугу.

Закуриваю.

Вздыхаю.

– Ну что, – хмыкаю я, – ты и дальше все так же в молчанку играть собираешься, шлюшка подзаборная?

А в ответ – все та же влажная, как московская осень, и такая же беспросветная тишина.

Барабаню пальцами по стеклу, потом по подоконнику.

Через больничный двор пробегает уже знакомая, мокрая и взъерошенная, больничная псина.

Плохо ей, наверное, сейчас, думаю.

Холодно.

Снова поворачиваюсь лицом к теперь уже, наверное, бывшей жене.

– Кто он?! – спрашиваю ее требовательно. – И зачем вы с ним хотели меня убить?!

Аська с трудом, по косяку, медленно поднимается на ноги.

Аккуратно, чтобы не повредить дорогой макияж, промокает соленые слезы маленьким, аккуратным носовым платком.

Потом лезет в сумочку за сигаретами и зажигалкой.

Все правильно.

Справится.

Она – сильная.

Прикуривает тонкую белую сигарету, немного нервно выпускает дым.

Губы пока что еще ощутимо подрагивают.

Хорошо.

Я – помолчу, надо дать ей время взять себя в руки и хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть успокоится.

Так нужно.

Я ее все-таки – любил.

И наверное, – люблю.

Хотя это уже теперь не имеет ровным счетом никакого значения.

Она делает еще несколько затяжек, после чего – нервно улыбается.

– Он, – говорит она, делая очередную глубокую затяжку, – здесь совершенно ни при чем. Более того, его больше нет. Нет, в смысле, он, конечно, есть. Просто я его уже уволила. Во всех смыслах этого слова. Хотя он не был ни в чем виноват. Я его сама соблазнила, понимаешь?! А у него – жена, двое детей. И ему совершенно не нужны никакие неприятности. Это Юрка, мой бывший оператор, ты его несколько раз видел. И никто из нас с ним тебя, разумеется, не заказывал. И не собирался убивать. Вообще. Потому что я тебя по-прежнему люблю, а ему это просто не за чем. Понимаешь?

Я молчу.

Мне неожиданно тоже очень хочется заплакать.

Но я, естественно, сдерживаюсь.

– Тогда – почему?! – спрашиваю.

Она нервно тушит дотлевшую до самого фильтра сигарету в блюдце, тут же прикуривает новую.

– А потому, – кривится, – что женщине тоже бывает нужно с кем-то потрахаться. Хотя бы иногда, изредка. Вспомни, пожалуйста, когда мы с тобой в последний раз этим занимались-то, а золотко?! Ты же – весь в своих эмпиреях, в своих страданиях, в своем – кризисе среднего возраста, в своем «дожде», наконец! Ты хоть помнишь, сколько он, этот «дождь» у тебя уже длится, вместе с твоим алкоголем и кокаином?! А я – нормальная здоровая баба. Тридцати, кстати, пяти лет от роду. Которая уже затрахалась удовлетворять себя пальчиком в ванной или около компьютера. Которую уже полгода трясет от одной мысли, что любимый мужик не может ее даже выебать-то как следует, понимаешь, ты, урод?! Понимаешь?! Да ни хрена ты не понимаешь!!!

Я – молчу.

Пытаюсь сглотнуть вставший в горле горький колючий комок.

Наконец проталкиваю его внутрь и только после этого тоже закуриваю.

Она плачет.

К счастью, – молча.

Если б я мог в эти мгновения хоть что-то там говорить, то я бы сказал – с достоинством.

Тушу внезапно ставшую горькой сигарету, смотрю в окно, мотаю потяжелевшей головой из стороны в сторону.

– Вытри сопли, – говорю ей наконец, – и дуй в дальний кабинет по коридору, к Викентию. Он сегодня днем мне коньяком тут грозился. Принеси. Нам с тобой обоим сейчас – точно не помешает.

Она кивает, промокает платочком глаза и идет в ванную, видимо, посмотреться в зеркало.

Все правильно, думаю я тем временем, прикуривая очередную сигарету.

Все правильно, Егор-свет-Арнольдович.

Все – совершенно правильно…

…Аська возвращается мигом, ставит на стол наполовину пустую флягу дурного, хоть и французского, коньяка, выкладывает на тарелку нарезанное на несколько долек, кислое даже на вид, зеленое яблоко.

– Вот, – говорит. – Еле отняла. Он еще за мной хотел увязаться. Ты извини, но я его жестко отшила. И – пусть не обижается…

Я усмехаюсь.

Наливаю коньяк в два тяжелых больничных стакана. Примерно по половинке в каждый.

Меньше – просто не подействует.

Киваем друг другу и выпиваем их залпом, не чокаясь.

Такие дела…

…Я прожевываю действительно мучительно-кислую дольку яблока, морщусь и закуриваю очередную, уже совсем бессчетную сигарету.

– Значит так, – выдыхаю, – дорогая. Никакого такого Юрки в нашей с тобой жизни не было. Вернее нет, был. Куда же от него денешься. Но только – как урок, типа учебного пособия по выживанию. По тому как больше не следует делать. Никогда. Для нас обоих. Тебе все понятно?!

– Мне все понятно, – кивает, и по ее щекам снова катятся крупные слезы, похожие на глицериновые. – Мне все понятно, – повторяет она, – спасибо тебе, Егор…

Я молча кривлюсь.

Выкидываю недокуренную сигарету в открытую фрамугу.

Потягиваюсь.

Блин, как же тело-то затекло от этого дурацкого ожидания…

– Ну а раз понятно, – вздыхаю, – то забери меня отсюда. Я очень хочу домой. Пожалуйста.

Она тоже вздыхает.

Мотает отрицательно головой, потом смотрит мне в глаза и неожиданно соглашается.

– Хорошо, – говорит. – Я пойду договариваться с Викентием о твоей немедленной выписке. И о лечении на дому. А ты пока созвонись с Олегом, пусть пришлет дополнительную охрану. Мне очень бы не хотелось, чтобы тебя все-таки убили. Особенно сейчас, когда я тебя, кажется, наконец-то снова нашла…

Глава 23

Я снова молод. Алое вино,

Дай радости душе. А заодно

Дай горечи – и терпкой, и душистой.

Жизнь – горькое и пьяное вино.

Омар Хайям (перевод И. Тхоржевского)

…Через три дня после того, как я вернулся домой, меня вызвали в прокуратуру.

Причем почему-то – повесткой.

Хорошо еще, что в коридоре долго ждать не пришлось, а то охрана здорово нервничала.

Почти сразу в кабинет пригласили, прямо из маленькой, можно сказать, крохотной приемной.

Как в ней, интересно, секретарша-то умещаться умудряется?

Да еще и вместе с гигантским, довольно древним компьютером.

Ну раз пригласили, – зашел.

Господин Порфирьев выглядел ровно так же, как и при нашей последней встрече, не к ночи в общем-то будь помянута.

То есть – никак.

Тот же аккуратный костюм с синеватой сорочкой, те же коричневатые веснушки на рыхлой от постоянного торчания в кабинете, серого цвета коже, тот же узкий, змеиный рот, те же холодные, почти немигающие глаза.

Которые он, правда, немного стыдливо отводил в сторону.

Предложил садиться, разрешил курить, засуетился у старой допотопной модели кофеварки.

Я даже немного поморщился.

Потом, правда, успокоился.

Все-таки, думаю, – не я здесь хозяин.

И – даже не он.

А что-то такое совсем уж нечеловеческое, холодное и казенное.

И – не могу сказать, что сильно благожелательно настроенное.

– Вы, конечно, с женой уже поговорили? – спрашивает, наконец, старательно вглядываясь в плюющуюся паром кофеварку.

– Поговорил, – хмыкаю.

– А жаль, – вздыхает он, – она тут, в нашем деле, совершенно ни при чем, как выяснилось.

Ох, думаю, как же мне тебя, гнида шелудивая, стукнуть-то хочется.

А нельзя.

– Я знаю, что ни при чем, – говорю, немного подуспокоившись. – Но вы, Петр Евгеньевич, я так понимаю, меня сюда не для того пригласили, чтобы в моих семейных проблемах ковыряться. Да и вы мне, честно говоря, для их разрешения нужны приблизительно как рыбе зонтик. Пусть даже и в дождливую московскую погоду. То есть – никак не нужны, если я неясно выразился.

– Почему же неясно, – поворачивается он и поднимает на меня холодные бесцветные глаза. – Очень даже понятно. Вполне себе даже по-русски вы выражаетесь. И вполне даже по-мужски. И пригласил я вас сюда, Егор Арнольдович, понятное дело, совсем не за этим.

– А за чем же тогда?

– Да вот, понимаете, – жмет узкими, но сильными плечами, которым немного тесно под этим аккуратным коричневым пиджаком. – Можете снимать усиленную охрану. Вычислили мы вашего заказчика, Егор Арнольдович. И повязали. Сидит, голубчик…

Я неожиданно для себя ломаю только что прикуренную сигарету.

И тут же лезу трясущимися пальцами в пачку, доставать следующую.

Он с улыбкой наблюдает некоторое время за этим безобразием, потом отбирает у меня пачку, достает оттуда вожделенную «никотиновую палочку», вставляет мне ее в рот, подносит к кончику трепетный огонек зажигалки.

– Спасибо, – сглатываю.

– За что? – интересуется он в ответ. – За сигарету? Или, надеюсь, все-таки за повязанного супостата?

Я пытаюсь несколько раз глубоко вздохнуть.

И успокоиться очень хочется, чтобы слабость позорную не демонстрировать. И вообще организм вдруг начинает испытывать такую дикую потребность в никотине, что я, будь моя воля, прям всю пачку себе в пасть бы засунул.

И – медленно-медленно курил.

Да и выпить – тоже бы не помешало.

– И кто же этот, как вы его называете, супостат оказался? – спрашиваю.

Он как-то немного криво усмехается.

– А вы его, скорее всего, даже не знаете, – говорит. – Ваша фирма у него клиента не так давно забрала. Торговый комплекс. Для вас, по вашим масштабам, – скорее мелкого. Подумаешь, пара-тройка сотен тысяч долларов в год. А он от этого заказчика, представьте себе, несколько лет жил. Вся-то фирма: он да беременная жена в качестве главного бухгалтера. А тоже ведь рекламное агентство. Как и ваше. Только совсем-совсем маленькое. Когда вы их своим катком переехали и разорили, даже, наверное, не заметили…

Я достаю из кармана платок и промокаю внезапно выступившие на лбу крупные бисеринки пота.

Вот ведь, блин…

– Почему же не заметил, – говорю глухо, – мне об этом клиенте за сутки до покушения Кот докладывал…

– Кто, простите?

– Кот, – усмехаюсь. – Это у него кличка такая. А так – Сергей, мой PR-директор. Они ему случайно подвернулись, через каких-то знакомых. Я еще, помню, удивился тогда, что за осел с клиента такие бабки тянул. В наше время на такой высокой рентабельности уже давно никто не работает. Считается неприличным…

Он качает головой и опять усмехается.

– А у него, – говорит, – выхода другого не было. Жена третьим ребенком беременна. Других клиентов взять был просто не в состоянии по маломощности. И так еле концы с концами сводил. А тут, понимаешь, вы со всей своей мощью накинулись. Он ведь сначала встретиться с вами хотел, Егор Арнольдович. Поговорить. Выяснил даже, где вы живете. Но вы его, когда он вашу машину остановить хотел, только грязью из-под колес, извините, обрызгали. Вот мужик и решился…

Я закрываю глаза и вспоминаю бросившегося под колеса моего «БМВ» придурка в насквозь промокшей ветровке.

Вот оно, значит, как бывает…

– Что? – спрашивает. – Припоминаете?

Я киваю.

– Было такое. Не ожидал…

– Во-о-от, – продолжает, пододвигая ко мне поближе чашечку с остывающим кофе. – Нашел через Интернет киллеров. Оформил заказ. Ну а дальше вы уже и сами все знаете…

Я молчу.

Потом выпиваю одним глотком мутноватую бурду, которую он принимает за кофе.

Потом – снова закуриваю.

– Скажите, Егор, вам его хоть самую капельку жалко? – спрашивает неожиданно.

Я какое-то время молчу.

Курю.

Думаю.

Потом медленно отрицательно качаю головой.

– Нет, – разлепляю внезапно онемевшие губы. – Мне его совершенно не жалко. Он – урод. Лузер. Гребаный неудачник. Такие сами не живут и портят жизнь другим. Столько, сколько он поднимал на этой своей конторке, я приблизительно представляю. Профессионал все-таки. Так вот: эти бабки он при желании мог заработать где угодно. В том числе у меня в холдинге, в роли обычного менеджера среднего звена. Стоило только захотеть. Но он предпочел – убивать.

– А детей его что, тоже не жалко? – лезет без спроса ко мне в пачку за сигаретой. – В том числе и того, еще не родившегося? Жизнь которого вы сломали, даже не имея о нем никакого, даже самого малейшего понятия?!

Я резко наклоняюсь вперед.

Теперь – мы смотрим друг другу в глаза.

Тяжело смотрим.

По-настоящему.

– Нет, – кривлю уголок рта, – мне их не жалко, следак. Мне их абсолютно не жалко. Москва – большой и довольно злой город. И у многих детей имеются такие мудаки-отцы, что даже страшно представить. На всех моей жалости не хватит. Даже если б мне этого и захотелось. Но мне, представь себе, – совершенно не хочется…

Он вздыхает и отворачивается, тоскливо глядя в окно.

– А жаль, – говорит негромко, – Егор Арнольдович. Мне почему-то показалось, что вы выздоравливаете…

Я встаю и совершенно искренне усмехаюсь.

Проверяю, правильно ли завязан галстук.

Одергиваю легкое осеннее пальто.

– А я, Петр Евгеньевич, – смеюсь, – и не выздоравливаю. Я уже выздоровел…

Эпилог

…Тяжелая зеленая волна неожиданно легко перекатывается через мое легкое в воде тело.

Волнам просто не нужно сопротивляться, их мощью надо пользоваться и их нужно любить.

Тогда – все получается правильно и легко.

Мне, если честно, вообще не очень хочется сейчас выходить из моря на берег.

Но – надо.

Там, в тени ярких зеленых пальм, прямо у самодельных шезлонгов из легкого, но прочного местного дерева, уже сервирован легкий столик, и оттуда призывно машет рукой изящная женская фигурка.

Моя жена.

Которую я совсем недавно чуть сдуру не потерял.

И к которой, после всего этого, надо бы по идее относиться еще более бережно.

Ага.

Хрен она мне это позволит.

Она у меня – сильная.

И – красивая.

Сам выбирал.

А остальные…

А что остальные?

Пусть завидуют.

Я ловлю следующую волну и изо всех сил гребу к берегу…

…Потом мы с Аськой лежим в тени на шезлонгах и тянем коктейли: я, как всегда, свой любимый мохито, его здесь чудесно готовят, а вот Аська в последнее время что-то немножко капризничает.

Сейчас, к примеру, ей дико захотелось ананасовой пина-колады. А пару часов назад – чуть ли не водки с солеными по-русски огурцами.

Ага.

И это – на Самуи.

Здравствуйте, что называется.

Добрый, блин, вечер.

Впрочем…

Есть у меня одно, очень неожиданное и любопытное подозрение.

Но насчет него я лучше пока помолчу.

Боюсь спугнуть.

Но – тем не менее, тем не менее…

…Где-то через полчаса к нам должны подойти ребята.

Сделка уже оформлена, все – честь по чести, каждый получил то, что хотел.

Мы с Аськой часть собственности, а Катя с Юркой – инвестиции, которые они наверняка с толком используют, я в этом убедился во время переговоров.

Я им верю.

Мы даже договорились, что обязательно прилетим сюда на Новый год. И привезем с собой еще одну пару: моего доброго доктора Викентия и его, еще никому из нас неизвестную таинственную супругу.

Впрочем, я почему-то уверен, что она как минимум не будет никому здесь мешать.

А мы с Викентием будем греться на солнышке, пить холодный мохито и рассуждать о геометрически-безупречных линиях вечности.

Может, я даже почитаю ему Саади и Хайяма.

На фарси, разумеется.

Так-то он их и без меня, уверен, наизусть знает.

Но стихи надо слышать на том языке, на котором они были написаны.

Иначе это – просто текст.

А должна быть – еще и музыка…

А может, я еще приглашу и Олега, Али и Мажора.

У Мажора, как я помню, растут две маленьких дочки.

И им здесь, теперь и в моей гостинице, теперь и на моем острове, я уверен, совершенно точно понравится.

…Еще день-два безделья, и нам пора собираться в Москву.

Я звонил Олегу и Али, дожди там уже, к счастью, совсем закончились.

Там сейчас короткое бабье лето, потом снова станет холодно и дождливо, а потом пойдет снег.

Плевать.

Все равно – это мой город.

Он меня – любит.

Пусть и не так, как мне хотелось бы, пусть не совсем по-человечески, но – все равно любит.

И я его – тоже люблю.

Со всем его безумием, гнездящимся в узких сырых переулках, с нечеловеческой, взметнувшейся вверх гордыней башен, с продуваемыми всеми ветрами геометрическими линиями площадей.

…Я допиваю коктейль, вскакиваю с лежака, бегу по обжигающему ступни раскаленному белому песку к изумрудно-зеленому морю и с размаху кидаю свое, еще совсем не старое, если разобраться, тело в набегающую тяжелую и медленную, почти океанскую волну…

Content

Дмитрий Лекух
Башни и сады Вавилона

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог