Дмитрий Лекух

Игра слов

Почти роман

Просьба относиться к данному тексту исключительно как к литературному произведению, все герои которого, включая автора, являются абсолютно вымышленными персонажами.

Автор

Игорю Афонину, Володе Вещевайлову, Тане, Оле, Эдику Прониловеру, Володе Меламедову, Любе, Гале и остальным

За такие каламбуры Рожу мажут калом бурым.

Надпись на стене буфета Центрального дома литератора.

Цитируется по памяти из начала 1980-х.

Увертюра

…Если в словах нет музыки – они кажутся мертвыми.

Да нет, не кажутся.

Являются.

Хорошо еще, что убить музыку в игре слов фактически нереально. Просто такова ее, музыки, природа: живучесть, как приоритет, словно у уносящей в дальний поход уютно дремлющую ядерную смерть тяжелой атомной субмарины.

Умирать которой по уставу, конечно, положено.

Но только после того, как последняя ракета с непростой по этой жизни, разделяющейся боеголовкой, отправится на последнее свидание – с пока еще живым и сонным человеческим поселением.

…А поет Дашка – по-прежнему – замечательно.

Голос – живой, текучий.

Прибалтийский какой-то.

Как вода.

Только не та кастрированная жидкость, которая протекает по одряхлевшему от времени столичному водопроводу.

А та, что еще умеет касаться прохладными кончиками пальцев серебристых рыбьих боков и играть зеленью водорослей среди тяжелых, мшистых камней на каких-нибудь северокарельских порогах, не омраченных смрадными выхлопами нашей с вами цивилизации.

Такие дела.

Так плачет закат о рассвете,

Так плачет стрела без цели,

Так песок раскаленный плачет

О прохладной красе камелий…

…Может, думаю, – тоже поплакать?

А зачем?!

У нас у всех пока вроде бы все хорошо.

Ну, по крайней мере, – нормально.

Уровнево.

Так, как и должно было быть. Нет, разумеется, не так, как когда-то задумывали, как мечтали.

Но – совсем не плохо.

Не хуже, чем у людей…

Так прощается с жизнью птица

Под угрозой змеиного жала…

…Шершавая, грубая ткань потрепанной серой джинсовой куртки небрежно касается белого туловища рояля. Узкие, с умопомрачительным подъемом, маленькие аристократические ступни длинных, немного по-щенячьи голенастых ног, скрыты в пыльных светлых кроссовках, выглядящих на удивление уместно на блестящем, бликующем под лучами красноватого вечернего солнца, наборном дубовом паркете.

Пышная русая грива разбросана по узким, сильным плечам в намеренном «художественном» беспорядке.

Короче, – все как и в те, «ранешние» времена.

Только кожаный «хайратник» почему-то отсутствует: то ли не нашла, то ли так и было задумано.

И, увы, – гитары в руках – тоже нет.

Переодеться-то легко.

А вот для того, чтобы играть по-настоящему, – так, как почти четверть века назад, – надо работать постоянно, по нескольку раз в день. А Дашке, насколько я понимаю, совершенно не хочется на эту тему заморачиваться, так уж сложилось.

Да и не очень-то и удобно это делать стареющей сорокалетней девушке с длинными, ухоженными стараниями личной маникюрши, ногтями. Пребывающей в решающей стадии седьмого, если я не ошибаюсь, развода – с очередным «тупым и жирным нефтяником».

Поэтому и рояль вместо гитары.

И – Андрюха в качестве аккомпаниатора.

Человек, который совершенно точно смог бы и ноктюрн сыграть на флейте водосточных труб.

А что?!

Он вообще на чем угодно играет.

Ему пофиг.

Даже странно, что он так и не стал настоящей рок-н-рольной или, скажем, джазовой звездой, перебиваясь по этой жизни скудным и не самым простым черствым хлебом сессионного музыканта «по вызову».

А ведь – мог.

Кто только его к себе не звал, перечислять замучаешься.

Даже через меня, бывало, удочки закидывали.

Не хочет.

Такой уж человек.

Но мне бы все одно хотелось послушать несколько другой аккомпанемент: песня-то – ее, Дашкина.

В смысле – музыка ее.

Стихи в данном случае – Лорки. В переводе Цветаевой, если мне склероз не изменяет.

Тупо лень проверять.

Своих стихов она, к счастью, никогда не писала.

Нормальный, в сущности, человек…

Так прощается с жизнью птица

Под угрозой змеиного жала…

Снова взлетает рефрен и тут же рассыпается мелким, дробным раскатом, дрожащим тремоло, оброненной случайно на паркет связкой колокольчиков, почти что – испанскими кастаньетами:

О, гитара!

Бедная жертва

Пяти проворных кинжалов…

…Кто-то из парней в зале неуверенно хлопает в ладоши, и сидящая рядом со мной жена – невольно морщится, после чего делает небольшой глоток из огромного бокала с тягучей, солнечной испанской «Риохой» и тянется через весь стол за небрежно брошенными на его край сигаретами.

У Машки – отличный вкус.

Эта Дашкина песня – не для аплодисментов…

…Все правильно, думаю, Дашка.

Все правильно.

Так нам всем и надо.

Типа, – и поделом…

Пролог

…Мне всегда нравилось, как Игорь читал стихи: глуховатым, треснутым голосом, без надрыва, хотя и с чудовищным внутренним напрягом.

Еще мгновение – и взорвется.

Работающий паровой котел когда-нибудь видели?

Ага…

…Тянется, тянется долгая нить

Жизни моей половина иль треть…

Впрочем, перебирая сейчас старые подборки своих и чужих, древних и неуклюжих стихотворений, я начинаю с ужасом понимать, что именно эта нарочитая монотонность там и работала.

И – ничего больше.

Вовсе не стоит кого-то винить,

Стоит в открытое небо смотреть.

Как прием, подчеркивающий какую-то иную, совершенно дикую и не совсем человеческую, внутреннюю энергетику, вызванную, правда, скорее личной харизмой Игоря, чем банальным качеством текста.

Сами стихи были, – пусть немного и по-щенячьи – талантливы.

И даже очень.

Но с точки зрения профессии, ремесла, – цеха, если хотите, – весьма и весьма посредственны.

Уши обмануть можно.

Глаза – не обманешь.

Старая истина, даже немного банальная.

Знающий человек никогда не будет оценивать текст «на слух».

«Глазами» – оно вернее.

Особенно если это глаза не прежнего восторженного десятиклассника, а прилично битого и жизнью, и «игрой в слова» матерого сорокалетнего мужика, которому иногда уже скучно жить.

Плюнуть и вытереть.

Выпить вина.

Снять с книжки деньги.

В Питер махнуть.

И – развлекайся спокойно, жена.

И – в добрый путь, в добрый путь,

в добрый путь…

Даже вспоминать скучно, не то чтобы читать и перечитывать.

Но – все одно, тянет.

Предчувствие. 1982

…Нет, они были не без удач, эти стихи, не без мрачного, глухого предчувствия нелепой и неуклюжей судьбы, – и своей, и страны, она у обоих, что там говорить, не очень-то и задалась, – не без искры божьей, наконец.

Но искра – еще не огонь.

Так, проблески.

Мерцание, до поры до времени малопонятное.

Может, конечно, и полыхнуть, но чаще – тупо почадит, да и перестанет безо всякого тебе объяснения причин.

Природа, мать ее через все сущее.

Молодость.

Против нее не попрешь.

Но это – я сейчас понимаю.

Как модно писать в соответствующей мемуарной, блин, на фиг, литературе: «я-нынешний», ага…

…А тогда, после очередного жаркого обсуждения подборки чужих стихов, «я-прежний», напротив, ни о чем таком не думал, а просто старательно отвлекал дежурную в холле редакции журнала «Юность», где оное обсуждение и происходило.

Студия Кирилла Ковальджи, прошу любить и жаловать.

Одна тысяча девятьсот восемьдесят второй год.

Весна, блин…

…Отвлекал старательно и успешно, образ интеллигентного мальчика из хорошей семьи мне давался, врать не буду, куда легче, чем остальным «членам молодого столичного поэтического сообщества».

Мне даже играть его не надо было: стоило только на секунду сосредоточиться, на время перестать быть «продвинутым молодым московским поэтом» и вернуться в свое обычное повседневное состояние.

На очень короткое время.

Достаточное для того, чтобы отнюдь не претендующий на интеллигентность Вовка Вещевайлов спиздил у несчастной старушки очередной жизненно необходимый вышеуказанному поэтическому сообществу стакан…

…Потом – о, «потом» было заранее известно и предсказуемо, как неизбежен и предсказуем был, согласно документам партии и ее передового молодежного отряда, крах мирового империализма.

Быстрый сбор всех имеющихся в наличии у желающего выпить народа, уж простите за невольную тавтологию, наличных средств. Короткий и выверенный за время предыдущих рейсов маршрут с Маяковки на Пушку.

До единственного работающего по позднему вечернему времени спиртосодержащего универмага «Елисеевский».

Можно, конечно, и пешочком было пробежаться, благо недалеко, но – лучше на метро. Одну станцию, от «Маяковской» до недавно открытой «Горьковской», по зеленой, как сама наша молодость, линии.

Так быстрее.

Если не успеешь – придется идти на поклон к таксистам.

А у них, сцуко, – дорого.

Это на окраинах, в парках, таксисты берут рубль или полтора «сверху», в центре и на вокзалах ломят иной раз чуть ли не две цены. В «Елисеевском» за те же деньги, что у таксеров уйдут на две «Русских» с тусклой, будто вытершейся, этикеткой, можно было целых три «Пшеничных» по 0,7 приобрести.

Или четыре «Посольских» по 0,5.

Или – еще какую-нибудь «Казачью особую».

Ну а если денег народ набрал прилично, – можно разжиться и отчаянно пахнущим клопами «старшим лейтенантом» какого-нибудь не шибко в те благословенные времена котируемого кизлярского коньячного завода.

Это сейчас дагестанские напитки стали коньяками называть, в ту пору от них даже молодые русские поэты отчаянно шарахались.

Типа как помойные коты при приближении тетечки из санэпидемстанции.

До тех пор, разумеется, пока оставалась надежда затариться портвешком элитного класса «Агдам» (вполне годились и «три семерки»), ящиком ядреного «сухаря» или не сильно паленой «беленькой».

Если надежды не оставалось – пили все, что горит.

Потом читали друг другу дурные большей частью стихи и старательно разбивались по парам, чтобы под эти же самые стишата и потрахаться. Рифмы в кратких перерывах между фрикциями – возбуждали не хуже неизвестной в то благословенное время «Виагры».

Хотя, врать не буду, и сейчас пока что без нее, родимой, справляемся…

Баллада о Рыжих. 1980–1982

…Сам я тогда в «Юности» обсуждения собственной «подборки», понятное дело, не удостаивался.

Куда мне!

Там блистал «метафорист» Парщиков, забегал иногда вечно пьяный «старший матрос Еременко», мрачно посиживал казавшийся живым классиком Ваня Жданов, выпустивший к тому времени свою первую книжку.

А это, извините, – ого-го какой рубеж по тем временам и нравам.

Особенно если учесть, что власть предержащие «метафористов», как и любых прочих «абстакцистов», – не просто не жаловали, но и считали, вслед за обожаемым «шестидесятниками» «архитектором Оттепели» и «предтечей перестройки» Никитой Сергеевичем Хрущевым, – исключительно пидарасами.

А Жданов – все равно издал!

Классик, чего уж там.

Живой, можно сказать.

Хотя и – не всегда.

От количества портвейна зависит, до визита в «Юность» употребленного.

Ага.

Да и стихи писал хорошие, некоторые до сих пор помню.

Там, у Ковальджи, даже наш с Вещевайловым юношеский кумир Игорь Афонин проходил исключительно по разряду «молодых-небездарных», чего уж тут говорить про какого-то десятиклассника, старательно и отчаянно всем окружающим врущего про то, что он студент незнамо какого вуза.

Ага, попробуй тут не соври.

Не то что ночью ни на один флэт не впишут, так еще и портвейна не нальют, гады, сославшись на молодость и подсудность деяния.

А портвейна, врать не буду, хотелось.

Постоянно.

Почти так же сильно, как читать понимающему и благожелательно настроенному к сему непростому процессу человеку свои неловкие до поры до времени вирши. Больше хотелось только любви какой-нибудь из вечно трущихся неподалеку продвинутых окололитературных дамочек.

Ну, если не любви, так хотя бы просто потрахаться.

Совсем немало для учащегося играть словами школьника.

Кстати.

Именно за эти, несовершенные тогда, но уже действенные навыки «игры в слова», я должен быть благодарен судьбе: юношеских прыщей, ласково именуемых «хотюнчиками», у меня не было – ни тогда, ни после.

Никогда.

Принципиально.

Отродясь.

Большинство женщин и вправду любят ушами, я это, будучи не по годам прагматичным мальчиком, – очень быстро усвоил.

И – качественно.

Ну да, и – пользовался, разумеется.

Самым постыдным образом.

До сих пор при некоторых воспоминаниях даже и покраснеть немного хочется – ненадолго.

Бережному отношению к людям меня тогда жизнь, увы, – не обучала.

Зато потом…

…Ну да ладно.

Дуры эти бабы, конечно, – но их ведь все равно не переделаешь. А за сиську подержаться – уж очень хотелось.

До изнеможения.

Вот и хватал, что дают.

Ну а завистливых взглядов переполняемых гормонами ровесников и прочих, господи прости, одноклассников, – я предпочитал до поры до времени не замечать…

…Когда я впервые влюбился, почему-то не помню.

Кажется, это было в первом классе, причем очертания предмета обожания передо мной сейчас как в тумане.

Кажется, у нее были два хвоста и веснушки, причем хвосты были – пламенно рыжими. Кажется, ее звали Лена.

А вот как влюбились первый раз в меня, я помню уже весьма и весьма отчетливо и, врать не буду, качественно, ибо произошло сие событие, как бы это помягче сказать, в возрасте куда более зрелом.

После восьмого, если склероз не изменяет, класса.

Ага.

Точно.

Олимпиада еще в тот год была, мы ее по телевизору смотрели…

Хотя, может, – и раньше влюблялись, вот только мне об этом вопиющем факте ни фига ни разу не докладывали почему-то.

Сам же я в те прекрасные годы на эту тему, ну – совершенно не заморачивался.

Тайны плоти, разумеется, – влекли.

А вот загадочный мир высоких чувств и страстей проходил мимо меня.

И, мнится, – слава богу.

А то у меня и до этого страшного открытия с нервной системой не все хорошо было. Как у любого мальчика, искренне играющего в слова и словами, заставляя их выстраиваться совершенно особым и непрактичным, с точки зрения повседневной жизни, порядком.

А если б еще и любовь какая несчастная свалилась – все, сипец светлым и незамутненным никакой такой гадостью воспоминаниям о славном пионерском детстве.

Лучше сразу в концлагерь…

…Но тут – девушка сама открылась.

И – тоже рыжая, что характерно.

Видимо – судьба.

Какой у моей нынешней жены Машки естественный цвет волос, я уж и не помню, так часто она себе масть меняет. Но того вопиющего факта, что когда мы с ней познакомились, она была выкрашена в довольно радикальный рыжий цвет, это один хрен нисколечко даже не отменяет.

И еще, – до сих пор помню, как мне было обидно, когда я лет в семнадцать, перечитав бережно сшитое из страниц журнала «Москва» самопальное издание булгаковского «Мастера», с ужасом осознал, что Маргарита – вовсе не рыжая оторва, а как раз напротив, – самая настоящая и прилично ухоженная по социалистическим меркам брюнетка.

Даже плакал, кажется.

Точно, судьба.

С ней бороться – все равно что мочиться против ветра: истина, разумеется, банальная, но слишком часто упускаемая участниками процесса отправления естественных потребностей в неблагоприятных погодных условиях…

…А тогда я с мамой в экспедиции летом подрабатывал, на Урале. Была такая практика у более-менее руководящих геологов, – своих подрастающих детишек рабочими в партии на лето определять.

А что?

Всем удобно.

И дитя под присмотром, гордое романтикой родительской профессии и судьбы. И при деле – весьма неплохо, по советским временам, оплачиваемом.

Судите сами: инженер-геолог тогда сто шестьдесят рэ где-то в месяц имел.

Ну – это зимой, когда в Москве в конторе штаны протирал.

А летом – это уже совсем, простите, другая история: полевые, командировочные, коэффициенты.

И дите подрастающее плюс еще под триста в семью несет, типа как сезонный рабочий.

Что характерно, на руки дитю данную сумму хрен кто выдаст, даже на такие жизненно необходимые вещи, как «трущиеся» американские джинсы.

Достаточно осознания суровой романтики трудных дорог, казуальной брезентовой штормовки плюс сравнительно небольшой суммы советских дензнаков – что называется, на мороженое.

Ага, на мороженое.

У нас с Вадькой Чижиком, сыном маминого коллеги и начальника, у которого она служила первым, если склероз не изменяет, заместителем, это «мороженое» моментально преображалось в портвейн и сигареты.

А что?!

У всех есть свои «маленькие футбольные хитрости»!

И если нас, вместо того чтобы, как всех нормальных людей, отправить куда-нибудь в первый отряд подходящего по формату пионерского лагеря, с зубной пастой по ночам и визжащими представительницами противоположного пола, заставляют ящики с породой таскать да родительской профессией гордиться – то хрен вам, а не послушание и мороженое с прочей добропорядочностью.

Там, в лагере, – и футбол, и купание в мелкой подмосковной речке, и танцы «с прижиманиями в медляке» по вечерам под сладкоголосых «итальянцев».

А здесь – маленький уральский городок, где почти все всех знают, и обрыдшие до невозможного щщи наших с Вадимом предков, а также их коллег и товарищей.

А из достойных по возрастному цензу внимания баб – прокуренная до желтизны на пальцах и характерной хрипотцы в голосе блондинистая геологиня Марина да симпатичная топограф Леночка.

С сильным хохляцким уклоном.

Но на Леночку можно даже и не заглядываться, бесполезняк, в силу невероятной, учитывая Леночкину блядовитость, конкуренции со стороны старших товарищей.

Можно и по ушам ненароком схлопотать.

Запросто.

А Марина – да, красивая, да, утонченная.

Но – слишком взрослая и независимая.

Ей уже лет двадцать семь.

Почти старуха.

Вот и остается всех развлечений: приторное «плодово-выгодное» да умные разговоры обо всем и ни о чем, как это в таких случаях и водится.

Ну, или про баб.

Точнее – про свои придуманные с ними подвиги.

Я еще тогда заметил: те, у кого с этим действительно все в порядке, о бабах в курилках почему-то не разговаривают…

…А тут – Рыжая…

…Я тогда от маминых знакомых как раз возвращался. Тоже геологов, но местных, уральских.

В институте вместе учились, потом вместе где-то трудились, вроде как – в «Союзкварцсамоцветах», – пока они не решились окончательно на Урал переехать, работать на Малышевских изумрудных копях.

У них была совершенно чумовая коллекция камней, вот и напросился посмотреть по маминой, разумеется, наводке.

Посмотрел…

…До сих пор не понимаю коллекционеров: такой красотой надо делиться, а не по пыльным шкафам тырить.

Что за радость, простите, в чистом обладании?

Реально не понимаю.

Ну да ладно.

Не о том, извините, речь…

…То ли случайно встретились, то ли – специально подкараулила.

Окликнула.

Пошла рядом.

Призналась в любви.

Потом пару раз неумело поцеловались, сказали друг другу «до свидания», и больше никогда в этой жизни не виделись.

Вот такая нелепая история.

Зато – честная.

Так чаще всего и бывает…

Немного портвейна и самую малость «сухенького». 1982

…А пока я несусь по эскалатору на «Пушкинской»: надо успеть, через пятнадцать минут «Елисеевский» закрывается.

Сзади глухо постанывает поэт-математик и по совместительству экстрасенс Володя Меламедов.

Ничего удивительного – Вовка уже старый, ему под тридцать, у него усы и солидная еврейская лысина.

Он пишет длинные поэмы ясным и очень правильным, хорошим русским языком.

Хорошие такие поэмы.

Длинные.

Скучные…

Да и сам редкостный по этой жизни зануда.

Но я его все равно почему-то очень люблю.

А насчет экстрасенса – ни фига не шутки: несчастного Володю всегда старались удержать на пьяной вечеринке до утра, несмотря на то, что он, по нашим меркам, всегда был чересчур скучным и правильным.

Зато похмелье с утра наложением рук – снимал, ручаюсь. Даже с ни во что не верящего циника Вещевайлова.

Сам, правда, – так и мучился до открытия магазинов.

Ничего не поделаешь, издержки профессии.

Зато остальных – просто спасал: вы, наверное, даже не представляете, как это здорово, когда быстро уходит, утекая между музыкальными Володиными пальцами, злая утренняя головная боль, как проходит накатывающая приливами дурнота.

И все это – за какие-то десятки секунд, хотя даже мне самому сейчас, по прошествии лет, не очень-то в это верится.

Особенно если с бодуна…

…Но – было, было.

Реально.

И свидетелей – как у дурака фантиков.

Правда, где они, те свидетели?

Никого не видел уже пару десятков лет, как минимум.

Ни-ко-го.

Такие дела…

…По напиткам определились просто: в «елисее» давали «Агдам».

Будь моя воля, я б его на все и закупил, но Вовка, помявшись, решительно остановил мой молодецкий порыв, – напомнив про сухое «для девушек».

Во мне некоторое время боролись желания: как следует выпить под свои и чужие стихи, или, возможно, потрахаться. Под те же самые стихи, но – в более интимной и доверительной атмосфере. На меня эта симпатичная девочка с университетского филфака – не просто так посматривала.

Со смыслом.

И вообще…

…Желание потрахаться, разумеется, перевесило.

А как вы хотели?!

Возраст…

Хотя и было, по перспективе исполнения, – не более чем намеком, миражем, дрожащим жарой мираклем, весенним ночным туманом на не существовавшей еще тогда федеральной трассе «Дон», которую я четверть века спустя изъезжу вдоль и поперек из-за дурацкой страсти к рыбалке.

Ага.

А вы себя в семнадцать-то лет – хорошо помните?

Пришлось быстро пересчитывать в уме и заново делить деньги на бутылки уже с учетом этой проклятой кислятины. Вот интересно, почему они и портвейн пьют вроде с немаленьким удовольствием, а все равно выделываются?

Типа: «мне, пожалуйста, сухенького»…

А ведь потом еще придется волочь эту груду наполненного сладкой дрянью стекла в сторону «Юности», до Маяковской. Потому как даже мелочи оставалось впритык, а проходить в метро по-«заячьи», отжимая захлопывающиеся рычаги руками, Меламедов стеснялся…

…Можно ли сказать, что я в то время жил стихами?

Наверное, да.

И – просто поверьте – ничего хорошего в этом не было.

Причем, сцуко, что самое обидное, – ни для меня в частности, ни для всей русской поэзии в целом.

Слова складывались как попало, следил я больше за переполняющими меня стихиями-эмоциями, чем за холодным смыслом сцепляющихся между собой строк.

Играл – с душою и от души.

Вот и получалось, по предельно точному выражению Вещевайлова, «говно, изредка разбавляемое удачными строчками и даже четверостишиями».

Так, в сущности, и было.

Иногда слова самопроизвольно удачно сцеплялись, но я как личность, увы, не имел к этим удачам ни малейшего отношения.

Само по себе складывалось.

У меня вообще такое ощущение, что удачные стихи получаются тогда, когда мозг у автора отключен или вообще отсутствует.

Или когда автор в усмерть пьян либо обдолбан.

Кто-то тупо рукой водит.

А ты – типа медиума, ага.

То есть существа вроде и уважаемого.

Но все одно – марионетки, только и умеющей, что делать красивые театральные жесты.

Дерьмо собачье, короче.

Поэтому, повзрослев, я и стал писать прозу.

Она все-таки штука куда более «авторская», чем эти рифмованные колебания мирового эфира.

Мысли, переживания, выражения, словечки…

Вопросы, на которые именно у тебя нет ответа, вот и рисуешь закорючки на бумаге, пытаясь разобраться в происходящем.

Да еще и читателей своими проблемами морочишь, что – тоже не бесполезно.

Хороший читатель, он ведь в чем-то – тупо соавтор, потому как нет двух человек в этом мире, которые воспринимают один и тот же текст совершенно одинаково.

Такие дела.

Короче, там – я точно присутствую.

А стихи – я их лучше почитаю, или забьюсь в уголок, когда Шурик Васильев или Глебушка Самойлов после концерта снова возьмут в руки усталую гитару.

И – помолчу…

…Ребят встретили по дороге, на улице Горького, между «Пушкинской» и «Маяковской».

Человек двенадцать, наверное.

Перераспределили посуду.

Игорь сразу же выбил пробку и сделал огромный, даже по тем меркам, глоток: где-то на половину бутылки одним махом.

Его трясло.

Обсуждение его стихов только что закончилось фантастическим по масштабам нашего сообщества провалом – чего, в принципе, и следовало ожидать.

И вовсе не из-за низкого качества текстов: они-то как раз уровню молодежной литературной студии, даже такой солидной, как при редакции журнала «Юность», вполне соответствовали.

Это – очень мягко сказано, «соответствовали».

Игорь выделялся на фоне остальных студийцев, типа как выделяется породистый орловский скакун-жеребец, случайно оказавшийся в одном стойле с холощеными деревенскими тяжеловозами.

Пояснений, я думаю, не требуется.

Просто так уж сложилось, что именно в «Юности» в те времена собирались люди, не понимающие и не принимающие текстов без какого-нибудь закрученного и завинченного заковыристого изъебона: метафористы, метареалисты и прочие постмодернисты.

А Игорь работал скорее в традиционной манере и, следовательно, – был чужаком.

Он вообще для всех был чужаком, – кроме нас с Вещевайловым, наверное.

Включая собственную жену и длинный, как хвост у экзотической бразильской змеи анаконды, список случайных подруг и совсем не случайных любовниц.

Сильный, красивый, успешный, талантливый мужик.

В двадцать пять лет – кандидат каких-то сложных технических наук.

И – на голову талантливее всего этого окололитературного студийного сброда, предел мечтаний которого, – публикация подборки стихотворений в каком-нибудь толстом журнале второго-третьего порядка.

По крайней мере, в потенциале.

Только вот ведь в чем трабл, стосы, – не вписывался он никуда: ни в авангард, ни в арьергард, ни даже в какой-нибудь, господи прости, андеграунд.

Ну и как такого, спрашивается, при случае не схомячить?

…Видимо, в моих глазах плескалась тогда такая за него наивная полудетская обида, такая искренняя мальчишеская боль, что Игорь, оторвавшись от пузыря, перехватил мой взгляд, хлопнул по плечу и протянул бутылку, которую мы тут же с Вещевайловым и Меламедовым благополучненько прикончили…

Прониловер

…Ехать, оказывается, решили к нашему общему другу Прониловеру, в Строгино, чему я искренне огорчился. Нет, самого Эдика я как раз любил, – мы даже дружили, несмотря на солидную разницу в возрасте и его совершенно непроизносимую фамилию.

Моя-то, впрочем, – тоже недалече ушла, чиво уж там…

А дружили мы с ним и общались со временем все больше как раз потому, что, помимо прочего, нас необыкновенно сближало еще и некоторое, несвойственное тем кругам, пусть и относительное, но – психическое здоровье.

И несколько настороженное отношение к разного рода психическим отклонениям, особенно с претензией на гениальность. Все же остальное сообщество жило по незыблемому принципу: чем дурнее, тем моднее и охуеннее.

В смысле, чем более человек сумасшедший, тем он более «гениален». Литературный талант, дар и относительно нормальное состояние нервной системы считались в молодых московских «поэтических кругах» тех лет явлениями абсолютно несовместимыми.

Даже не обсуждалось.

Либо соглашайся, либо – проваливай.

Быть психически здоровым и устойчивым человеком не то чтобы считалось немодным, нет.

Все было значительно хуже.

Здоровье несло в себе неистребимый кислый металлический привкус обывательщины: так же, как герань на подоконнике, любимая сиамская кошка, или, скажем, поездка к теще на дачу, – и не важно, любишь ты эту тещу или нет, и нравится ли тебе это самое дачное времяпровождение.

Говорить на эти темы было, мягко говоря, не принято.

Меня это, кстати, всегда несколько удивляло: нет, я, разумеется, будучи образованным мальчиком, догадывался, что творческие люди нередко бывают самыми что ни на есть настоящими психами.

Так сказать, – патентованными.

Но незыблемая для тех кругов аксиома, что отсутствие у претендента на высокое звание русского поэта хотя бы вялотекущей, а лучше прогрессирующей шизофрении (или, на худой конец, какой-нибудь завалящей психопатии, или реактивного состояния, вызванного маниакально-депрессивным психозом) является несомненным признаком бездарности и обывательщины – меня, врать не буду, некоторым образом беспокоила.

Тревожила, можно сказать.

Я же – не всю жизнь стихи писал да с молодыми столичными поэтами портвейном баловался.

Приходилось еще и в школе учиться, и спортом с музыкой заниматься, и к поступлению в институт готовиться.

И это уж не говоря о моей «плебейской», по мнению манерной поэтической общественности, страсти к футболу вообще и к московскому «Спартаку» в частности.

А в тех кругах, извините, сумасшествие считалось тем, чем оно и было на самом деле: то есть грязной и отвратительной болезнью, а отнюдь не сияющим духовным путем в иные сферы космического сознания.

И эта точка зрения была и остается мне куда ближе, чем «поэтическая».

Хотя вслух об этом говорить, разумеется, я не рисковал.

Ага.

Не успеешь оглянуться, как самого в «обыватели» запишут.

А это – уже диагноз.

Не приведи господи.

Руку подавать перестанут…

…Вот и плодились и размножались по тогдашней литературной Москве такие психофизиологические типы, которыми, уверен, искренне гордился бы в качестве экспонатов какой-нибудь музей при Институте судебной психиатрии имени Сербского.

Некоторых до сих пор не могу вспоминать без бросающего в холодный пот внутреннего содрогания.

Был, к примеру, такой персонаж по фамилии Максимов: высокий, худой, костлявый, заикающийся, в засаленной рубашке, застегнутой на последнюю пуговицу и, разумеется, в толстых роговых очках с чудовищными диоптриями, явно подаренных бабушкой на совершеннолетие.

Дяденьке, кстати, – было уже вполне себе за тридцатничек.

Еще одной приметой персонажа были разбросанные по всем открытым участкам кожи отвратительные красно-розовые вулканические прыщи с подсохшими бледными гноистыми головками.

В дополнение к портрету можно было бы еще отметить смерзшиеся сосульками жидкие бесцветные волосы и неистребимый запах тухлой селедки: мыться поэт Максимов не любил, похоже, с рождения.

Ну и еще – в своих бесконечно длинных и неимоверно скучных стихах он с жаром косил под Маяковского, что и без всяких прыщей выглядело в мирной Москве восьмидесятых несколько зловеще, а уж в сочетании со слюной и прыщами…

Да, я же еще не все сказал.

Когда он читал стихи, народ старательно жался по углам по причине чисто физиологической: слова он в буквальном смысле выплевывал.

Ну а слюна просто шла следом – типа как сопутствующий газ за нефтью, вполне естественный, кстати, процесс.

Но – несколько неприятный, коли случайно оказываешься в зоне его поэтического поражения. Особенно если учесть, что декламация у поэта Максимова довольно часто начиналась совершенно самопроизвольно, как, скажем, диарея у больного, страдающего острой формой дизентерии.

Приходилось беречься, старательно держа этот не самый ласкающий взгляд объект периферийным зрением, чтобы как-нибудь внезапно не подкрался с тыла или не обогнул с неприкрытого товарищами по несчастью фланга и не задекламировал.

Короче – вы меня понимаете.

Мне как-то одна знакомая литературная девушка рассказала о своем самом страшном ночном кошмаре: ей приснилось, что она, маленькая и хрупкая, была зажата в углу Максимовым, с особым цинизмом выкрикивавшим ей в лицо стихи Маяковского:

Целовать!

Целовать!!

Целовать!!!

На свою беду, я в ту пору обладал, несмотря на абсолютно здоровую психику, несколько болезненно развитым воображением – меня вырвало…

Так вот, благодаря своей душевной болезни, этот бездарный прыщавый монстр многими «молодыми поэтами», и особенно поэтессами, почитался фактически за гения.

Ходили смутные слухи, что ему кто-то из этих самых поэтесс время от времени давал, но представить себе подобного рода извращенную сцену не могло мне позволить даже болезненное, как я уже говорил, воображение.

Короче – диагноз понятен.

На этом фоне приятельские – да какой там приятельские! – дружеские отношения почти сорокалетнего диссидентствующего еврея с семнадцатилетним «фашиствующим» футбольным хулиганом выглядели довольно банально и даже закономерно…

…Так что против самого Эдика я ничего не имел.

Как и против Строгино: бешеной собаке семь верст не крюк.

Просто место это было для общения с глянувшейся на обсуждении филологиней, скажем так, несколько неприспособленное.

Коммуналка, ага.

Холостяцкая комната, в которой Эдик к тому же фактически не проживал, предпочитая после развода квартиру родителей, к которым, по древним еврейским обычаям, был очень привязан.

А в оставшуюся после раздела семейного имущества коммуналку водил немолодых, как правило, баб и молодых московских поэтов.

С разными целями, разумеется.

Баб он просто любил.

Да и они его тоже, прямо скажем, жалели и жаловали.

А с молодыми поэтами Эдик тупо пил, слушал и читал стихи и немного, совсем немного, им покровительствовал.

А что?

Талант и отличное владение литературным ремеслом Прониловера не вызывали сомнений даже у самых отвязных циников, глухая история с «рассыпанной» из-за политического доноса книжкой стихов только добавляла авторитета, а душевное здоровье и жизнелюбие не позволяли ему окончательно свалиться в гнилые бледные бездны модного в ту пору диссидентствующего андеграунда.

Эдика – любили.

Все, включая самых воинствующих славянофилов.

Ну, и его мнение о текстах того или иного персонажа запросто могло стать в тусовке для искомого персонажа вполне решающим.

Да и вообще – помогал, как мог.

Я даже первые деньги «за литературу» исключительно благодаря Эдику заработал, потом как-нибудь расскажу.

Просто – было такое замечательное место, где Эдик в то время трудился кем-то «по работе с молодежью»: Люблинский Дворец Пионеров, нами, молодыми подонками, естественно, тут же цинично переименованный во «Дворец Прониловеров».

Вот туда-то он и повадился водить «за гонорар» молодых московских поэтов, устраивая для них выступления перед литературофильствующей комсомольско-пионерской и прочей активистской аудиторией.

Ага.

Поэтов на эти «творческие вечера» приглашалось, согласно разнарядке, – человек семь, публики приходило – человека три-четыре.

Но червонец с небольшим за выступление платили, – что называется, по-честному.

Где-то раз в месяц ему на эти шабаши деньги выделяли ничего не подозревающие наивные райкомовские работники.

Нет – об этом – потом, потом, потом…

…Сейчас – другие заботы, сейчас – мы к выходу из метро приближаемся, а нам еще на трамвай надо успеть, потому как на такси денег нет, а другие виды транспорта в этой жуткой, лютой дыре отсутствуют. Типа как «трущиеся» американские джинсы в процветающей советской торговле.

Вот и бежим: я, кстати, уже с искомой филфаковкой под мышкой.

Пока мы всей этой, мутноватой от дешевого крепленого винишка и высоких поэтических переживаний, толпой в метро ехали, я с ней, времени напрасно не теряя, поближе познакомиться успел.

И, как водится, – поэту и музе ничто не могло помешать мгновенно проникнуться самой что ни на есть полной и взаимной симпатией.

Как ее звали-то, кстати?!

Мы же с месяц примерно встречались, пока она не просекла, что я еще в школе учусь…

Алина?

Элина?!

Эвелина?!!

Да хрен ее знает.

…Эдакая пухленькая блондинка, романтическая и блядовитая, как кошка по нынешнему весеннему и холодному месяцу марту.

В меру томная.

Что-то такое писала, изысканное и не ритмизованное, вроде совершенно чуждого для русского уха верлибра.

О рыцарях в метро и драконах на Воробьевых горах.

Но даже в категорию «молодых, подающих надежды» типа меня, сообществом не зачислялась по причине полной, – можно сказать, космической – безнадежности представляемых на обсуждения текстов.

Зато другие… гкхм… достоинства – вполне даже себе и присутствовали.

Можно сказать – выпирали.

Такие дела…

…Несмотря на некоторые неизбежные в связи с общей нетрезвостью потери личного состава по дороге в Строгино, в маленькую комнату набилось человек двадцать.

А ведь стартовало-то – всего с дюжину.

Где и как умудрились приблудиться остальные – до сих ума не приложу.

Если только на запах ориентировались или чисто на интуицию полагались: о мобильных телефонах в ту пору еще не то что в «совке», на Западе не слышали.

Стульев на всех, естественно, не хватило, и пухлая филфаковка Эвелина сидела у меня на коленях, чем несколько мешала поэтическому самовыражению, зато вполне способствовала воображению чисто физиологическому.

Пили, разумеется, портвейн.

«Сухарь» был презрительно отставлен в сторону и оставлен до худших времен.

Тех самых, когда, наконец, закончится – вызывающая у меня сейчас исключительно рвотные рефлексы при одном только упоминании – благородная продукция благословенных агдамских виноделов.

Бррр…

Причем мы с Эвелиной, естественно, лакали сей приторный благородный напиток из одного стакана: обилия посуды в Эдиковой коммуналке даже при заселении не предусматривалось.

А сколько на предыдущих посиделках побили – не сосчитать…

…Читал, кажется, Вещевайлов:

Гори, звезда моя.

Не падай.

Им холодно.

Их путь во мраке.

Шел кто-то маленький

Во фраке.

Наверно

Вон из Ленинграда.

Слова – играли, мерцали и завораживали, как свечи.

Рука, запущенная под свободного покроя кофту филологини, постепенно, но неминуемо приближалась к заветному лифчику.

Все было привычно и хорошо…

Пьеро

С возлюбленной моею

Прошелся вдоль

по переулку.

И – скрылись…

…Чтение шло по кругу, по часовой стрелке.

Я немного посоображал, что читать, когда придет моя очередь, и моя рука, освободившись от допитого стакана портвешка, снова отправилась в странствия за Эвелинову пазуху, а мысли вернулись к Прониловеру.

…Как мне рассказывали, литературная судьба Эдика была до определенного момента легка и счастлива: несомненный талант, редкая для его библейского народа мужественная красота, умение нравиться всем, включая стареющих тетушек редакторш и литконсультантш в разного рода издательствах.

Да и стихи он писал – милые, умные и совершенно, даже по тем непростым временам, аполитичные.

Ни намека.

И – без всяких положняковых, казалось бы, для русско-еврейского интеллигента спрятанных в кармане кукишей.

Что называется – востребованные.

Особенно во времена мягкой золотой осени умирающей советской империи.

Пейзажи, зарисовки, портреты, смена времен года.

Смена времен жизни, дождь, ветер, снег.

Колышущаяся под ветром листва, черная вода в деревенских прудах, любовь, ревность, ненависть, боль и разлука.

Все как у людей.

Его любили, и ему помогали многие и многие: в том числе, естественно, и окопавшиеся в высоких «творческих кабинетах» идеологически выдержанные соплеменники.

И – вдруг.

Вдруг выяснилось, что «милый Эдик» пишет не только эти «общеупотребительные», но и совсем другие, жесткие и страшные тексты.

О сложных, мучительных отношениях с прошедшим ад сталинских лагерей отцом, о странной судьбе еврейского мальчишки, ставшего русским поэтом.

О страшной и безответной любви к этой стране, потому что других стран для него не существует.

Вообще.

Нелегко, наверное, классическому по этой жизни еврею осознавать, что он русский, и другой национальности для него никем не предусмотрено.

Так бывает, увы.

Естественно, писал их Эдик – исключительно «в стол».

Естественно – без всякой надежды на публикацию.

Даже без мечты о ней, чисто для себя, потому что не мог об этом не думать, не мог этим странным знанием не мучиться.

А если поэт думает – он пишет.

По-другому, увы, не получается…

…Донесли сразу, как только он с кем-то этими стихами сдуру – по глубокой, видимо, пьяни – поделился.

У нас вообще это дело любят.

Вещевайлов даже мечтал сделать роман, стилизованный в жанре доноса: говорил, что уже из-за формы сие сочинение немедленно должно стать национальным бестселлером.

На содержание – можно насрать.

С самой высокой колокольни.

…Скандал был страшный.

Особенно старалась одна славянофильствующая девушка, впоследствии широко известная в узких либеральных кругах как «несгибаемый борец за свободу», диссидент и враг «кровавой гебни». Тут ведь какое дело – и грехи перед этой самой «гебней» замолить хоть немного следовало, чтоб не сильно мешали дальше «диссидентствовать», и евреев девушка ненавидела чисто на физиологическом уровне.

Что ей, собственно, не сильно потом помешало стать в ревущие девяностые «лидером либеральной литературной мысли», «борцом за права», «представителем интересов» и так далее, и – тому подобное.

Фамилии девушки называть не буду.

Извините – противно.

Да, в принципе, кому надо – и без меня всё прекрасно знают.

Дело-то – громкое было.

Но – или боятся, или у самих рыльце в пушку.

Девушка давно, сами понимаете, стала «дамой», а литературные дамы есть существа, как правило, очень подлые, злопамятные и предельно ядовитые.

Иной раз одного укуса достаточно.

Это мне по флагу, я к «литературному процессу» наших дней отношения, к счастью, – не имею ни малейшего…

…Эдик запил.

Нет, его не «преследовали» в классическом смысле этого слова, даже, по-моему, ни разу не вызывали на Лубянку.

А зачем?!

И сами «братья-литераторы» всех мастей прекрасно справились с провинившимся собратом по цеху: «рассыпали» готовую к печати книжку, перекрыли кислород в толстых и не очень журналах.

Перестали приглашать на всевозможные, модные в те времена, тусовки и обжираловки, стыдливо именуемые «совещаниями молодых литераторов», на которых и заводились всякие нужные связи и полезные знакомства.

А что делать?

Литература времен заката империи, и официальная, и андеграунд, вырождалась в банальную кустарную промышленность, в мануфактуру, ремесленное цеховое сообщество, где без необходимых связей и знакомств – никуда, будь ты хоть самим Пушкиным.

Словом – травили со смаком, хотя за глаза, – и, разумеется, сочувствовали.

Правила игры, что вы хотите.

Хочешь – не хочешь, а – соответствуешь.

Ага.

У Эдика было два пути: либо каяться и просить прощения, либо срываться уж в совсем злобное, открытое диссидентство с одновременной подачей документов на выезд в Землю Обетованную.

Либо – так, либо – так.

Третьего не дано.

Но у Прониловера был, увы, хороший вкус, приличное академическое образование и сильно развитое чувство брезгливости. К тому же ему совсем не хотелось в чужой и непонятный Израиль, – поэтому Эдик решил по-своему, и – просто запил.

Нормально так запил.

По-русски, несмотря на всю очевидность инородческого происхождения.

Можно сказать – истово.

И – пошел, что называется, по кругу.

Где он только не работал после изгнания из «преддверия большой литературы»: про дворец пионеров я уже упоминал, но кроме этого были и такие экзотические профессии, как грузчик винного отдела, преподаватель ПТУ, старший пионервожатый (!) в школе, транспортный рабочий, дворник и, разумеется, сторож.

Апофеозом карьеры была закончившаяся на моих глазах эпопея в качестве рабочего сцены краснознаменного Большого Театра оперы, блин, и балета…

…Мы тогда, врать не буду, крепко выпили.

Но – мне-то что.

А Эдику нужно было лезть наверх, сыпать бутафорский снег во время сцены дуэли Ленского и Онегина.

Ну, и еще там что-то по хозяйству двигать, поворачивать, переворачивать и перестанавливать.

Вот он и засунул вашего покорного слугу в будку к знакомому осветителю Коле, а сам целеустремленной, хоть и не сильно твердой походкой смертельно пьяного человека убыл на рабочее место, строго-настрого приказав не высовываться без разрешения и не добивать без него оставшиеся полторы бутылки портвейна.

Мы с осветителем приказ, разумеется, осознали, но, увы, – немного не до конца.

Первые полбутылки ушли сразу, стоило тени Прониловера скрыться за поворотом таинственных лабиринтов Большого.

После чего новоиспеченные партнеры задумались: добивать оставшийся пузырь было минимум не по-товарищески.

Но – хотелось.

Очень хотелось, ну, вы меня понимаете.

Тут-то Коля и хлопнул себя огромной крестьянской ладонью по лбу и, ничего не сказав, куда-то умчался, оставив меня в болезненной одинокой тоске и некотором недоумении от несколько необычного поступка такого с виду приличного и в меру пьющего человека.

Я даже не понимал, можно ли в этой самой будке курить, и куда разрешается облокачиваться, чтобы не повредить хитрую осветительную машинерию.

Вот тот, скажем, рычажок, он от чего?

Вот и я тоже не знаю…

…Колино возвращение было – решительно триумфальным. Он бережно и нежно, как блаженный, нес себя навстречу солнечному счастливому завтра: с широкой детской улыбкой на украшенных трехдневной щетиной щеках.

И с трехлитровой, наполовину полной до невозможности мутной жидкостью банкой, – наперевес.

– Во! – говорит. – Совсем забыл! Ты только понюхай!

Я, разумеется, понюхал.

Неосторожный поступок с моей стороны.

Можно сказать – решительно опрометчивый.

Если б внутри уже не плескалось больше литра «Агдама» – точно бы немедленно вывернуло: такого гадкого самогона мне в те благословенные времена пить еще не доводилось.

Молодость, что вы хотите.

Щенячий возраст.

Но – справился.

Собрал, так сказать, мужество в кулак.

И – протолкнул.

А через некоторое время и Эдик нарисовался.

С коллегой.

– Перерыв, – вздыхает. – Антракт. Сейчас покурим тут да пойдем наверх, снег на сцену сыпать. Это, кстати, Гоша. Мой коллега. Он будет на Онегина снег валить, я – на Ленского. Дуэль, что вы хотите. А чем это у вас, коллеги, так воняет?!

Пришлось показывать.

И – не только показывать.

Сыпать снег задумчивый Прониловер со товарищем удалялись – уже совсем аккуратно, по стеночке…

…То был исторический день.

Потому как именно в этот день многочисленные зрители Большого наконец-то узнали подлинную причину поражения в дуэли нежного романтика Ленского и убийства его хладнокровной сволочью и растлителем грудастых и древних, как говно мамонта, оперных Татьян, негодяем и мракобесом Онегиным.

Во всем были виноваты не эмоции, а тупо – неблагоприятные для молодого романтика погодные условия.

Так уж сложилось.

Гоша, отвечавший за осадки в том углу сцены, где пел и стрелял Евгений, «немного уснул», а отвечающий за «снег над Ленским» Эдик, – напротив, после Колиного самогона стал необыкновенно щедр и даже расточителен.

В результате над Онегиным, как в свое время над Испанией, было чистое безоблачное небо. И возможность точно целиться в супротивника благодаря полному отсутствию осадков, включая невинную изморозь.

А вот над Ленским – мела злая метель.

Даже – не метель.

Вьюга.

Настоящая сибирская пурга.

Густая и, наверное, даже холодная.

Ленского убили злой волей хладнокровного прагматика Онегина и прямым попустительством нагло спящего Гоши.

А Прониловера – немедленно уволили не менее прямым распоряжением присутствовавшего на Эдиково еврейское счастье в партере высшего театрального руководства.

По таинственным, странным, неведомым мне причинам и обстоятельствам ни Гоша, ни Онегин, имевшие непосредственное отношение к этой совместной авантюре, – не пострадали.

Жизнь вообще сволочная штука.

Так уж повелось…

…Господи!

Дай мне немножечко неба.

Хлеба кусок.

И глоток молока…

…Ага.

А ведь – это уже я читаю.

Не выпуская из вспотевшей ладони вожделенную пухлую сиську филфаковки Эвелины с крупным, стремительно твердеющим соском.

Эк ее на мои вирши-то распирает.

Какой бред…

…Какой хлеб?

Какое молоко?!

Я ж его, это самое молоко, в ту пору – совершенно искренне ненавидел: еще не истерлись в памяти несъедобные до зуда в зубах, неизбежные, как конец летних каникул, и тоскливые, как раннее осеннее утро, приснопамятные типовые школьные завтраки.

Которые мне как перспективному спортсмену-разряднику и надежде юношеской сборной страны полагалось сжирать под бдительным надзором глумливых и жестокосердных старших товарищей.

И не было в этих завтраках ничего более отвратительного, чем жирные, сморщенные пенки в кружке кипяченого молока.

Я даже творожную запеканку чуть меньше терпеть не мог.

А ведь – писал.

Стихи, в смысле.

Играл словами, не различая: где я, где не я, где правда, где неправда, где прячется важный для меня смысл, а куда тупо уводят ничем не наполненные слова вслед за рифмами, ритмикой и прочими аллитерациями.

До сих пор стыдно, если честно.

А тогда – нравилось.

Любая удача нравилась.

Даже такая, прямо скажем, – немного сомнительная.

Да и в Бога-то в те времена я не то, чтобы не верил, а – не слишком сильно на эту непростую и довольно мрачную тему заморачивался.

Как и о многом, кстати, другом.

Живая жизнь по сравнению с игрой в слова представлялась чем-то вторичным и не до конца обязательным.

Порядок слов выглядел важнее их смысла.

Такие дела…

…Дочитал, отпустил измочаленный филфаковский сосок, с чувством выполненного долга хлебнул портвешка.

И снова отправил руку исследовать всяческие ложбинки и вполне себе даже любопытные выпуклости и впадины полностью и окончательно покоренного свитыми мною косичками слов молодого организма несчастной филологини.

Хотя – почему несчастной?!

Вон, как сопит…

…Тем, в принципе, – и жил…

…Утром я проводил нечаянную подругу до станции метро «Площадь Ногина», доехал до родных «Кузьминок», поежился от лезущего под куцее «молодежное» пальтишко сырого весеннего холода, выкурил последнюю оставшуюся в пачке сигарету. Потом позвонил маме из телефона-автомата: доложил, что вечеринка на даче по поводу выдуманного дня рождения у одноклассника, о которой я врал ей вчера вечером, когда с боем отпрашивался на ночь, прошла успешно и без потерь.

Еще раз поежился и вышел из подземного перехода на улицу под холодный, косой и колючий весенний мартовский дождь.

Мама уезжала на работу в половине восьмого, и мне, чтобы не попасть под шквальный допрос, стоило еще часа полтора погулять.

Вечером будет проще, вечером она уже немного успокоится.

Я пошарил по карманам, насобирал сорок две копейки мелочью, купил пачку «Столичных», спички и, не сильно торопясь, двинулся в сторону родного для меня Кузьминского парка.

Шел дождь, и вместе с этим дождем продолжали длиться мои последние в этой жизни весенние школьные каникулы.

Впереди были четвертая четверть, последний звонок, экзамены, выпускной бал, институт и целая-целая жизнь.

Которая, увы, на поверку оказалась совсем не такой радужной и счастливой, какой чудилась мне под этим, перемешанным с тяжелым мокрым снегом, косым и колючим дождем на раскисших дорожках парка, огражденных с обеих сторон огромными узловатыми черными липами.

Я сорвал с ветки липовую почку, растер ее в ладонях, вдыхая острый запах холодной московской весны, прикурил, затянулся, вздохнул, поднял лицо к небу, под струи дождя, и не торопясь побрел в свое такое замечательное и светлое будущее…

А с Эдиком мы дружили еще довольно долго.

Года, наверное, два.

Пока мне окончательно не астопиздел этот проклятый бледно-поганочный поэтический декаданс, и я, плюнув на все, не отправился решительно в армию.

Ну, а после армии мы с ним так ни разу, к сожалению, и не созвонились…

Контора. 2008

…Новая секретарша почему-то старается ходить исключительно бочком и вдоль стеночки.

И – молча.

Зайдет и стоит, ждет, пока я сам ее не замечу.

Даже, кажется, и не дышит.

Дура.

Я что, действительно такой страшный?!

Или – старый?!

Ну да, для девятнадцатилетней-то девочки…

…Отрываюсь от компьютера, смотрю ей в глаза.

Тоже молча.

Вздыхаю.

– Да, Лена. Слушаю вас. Вы ведь что-то хотели мне сказать?

Сглатывает и, кажется, – даже потеет:

– Дмитрий Валерианович… там это…

Жду.

Наконец не выдерживаю:

– Что «это»?!

– Ну…

Еще раз вздыхаю и привычно тянусь за пачкой «Парламента».

Черт.

Надо бы поменьше курить, уже и двух пачек в день не хватает. Так и кеды в угол случайно составить можно, такими-то темпами.

– Что «ну», – постепенно зверею, – что «ну», Леночка?!

Молчит.

Мнется.

– Ле-на, – говорю по слогам. – Что слу-чилось?!

Молчит.

Опускает очи долу, блин.

Еще немного, и расплачется.

А ведь совсем не глупая, озорная и очень даже симпатичная девочка, на первый взгляд.

И на второй – тоже.

Задумываюсь – вот ведь интересно: каким отчаянным, не побоюсь этого слова, кобелем был ваш покорный слуга по молодости лет и каким скучным, малоинтересным для окружающих семьянином стал в наши дни.

Ни интрижки тебе, ни даже адюльтера.

Даже собственную секретаршу – и ту ни разу не трахнул.

Образец влюбленного в собственную жену сорока-с-лишним-летнего идиота, можно сказать.

Ага.

Раньше хоть в командировках немного шалил, а сейчас – полная тишина.

Ничего не хочется.

Даже на известных своим буйством и крайним непотребством цеховых рекламных мероприятиях максимум, на что способен, – невинно пофлиртовать с незнакомой с моими тараканами коллегой.

После чего нежно поцеловать ожидающую приятного продолжения банкета девушку в щечку, посадить в такси и – спокойно уехать домой.

К жене.

Идиот, да?!

Парни пальцем у виска крутят.

А по мне – так нормально…

…Снова вздыхаю.

– Лен, что случилось-то, можешь мне сказать? – говорю как можно спокойнее.

Держу себя в руках, что называется.

Лена неуверенно кивает.

– Дмитрий Валерьянович, – шепчет, – вас Алексей Владимирович просил в переговорную подойти. Говорит, клиент проблемный. Они с Сайтаровым в тупике…

Понятно…

– Ну-ка, – вздыхаю, – давай поподробнее.

Секретарша жмет худыми точеными плечиками.

– Я кофе им туда на второй этаж относила, – почти шепчет. – Еще удивилась, почему именно я, а не девочки с ресепшен. А он попросил подождать, потом выскочил из переговорной и догнал в коридоре. Я ждала…

Так, думаю.

Леха проигрывать не любит.

Еще меньше любит – в этих самых проигрышах признаваться.

Я это еще когда мы с ним в свое время по казино всеразличным тусили, заметил.

Значит – и вправду приперло…

– Кто у них там? – спрашиваю со вздохом. – Ну, в смысле, из гостей?

Снова жмет плечиками.

– Эти… – Называет, морщась, одну хорошо известную в народе по телевизионной рекламе фирму.

Потом немного думает, морщит носик и добавляет:

– Противные…

Ага, усмехаюсь про себя.

Ну, тогда и вправду все понятно.

Противные.

Лучше не скажешь.

Придется выручать…

…К тому же, припоминаю, Леха говорил, они сегодня должны были своего вице-президента привезти.

Того самого, что рекламные бюджеты утверждает.

Точно надо идти.

Мое «неожиданное появление» мы с ним, кстати, заранее обсуждали.

Если что не так пойдет.

Взмахом руки отпускаю секретаршу, допиваю одним глотком давно остывший кофе, вздыхаю, сосредотачиваясь. Отключаю комп, не фига всяким не в меру любопытным чужим глазам по моему монитору елозить.

Так.

Можно идти…

…За время короткого пути с третьего, административного, этажа на второй, где располагаются клиентские службы и искомая переговорная, я неожиданно успеваю почувствовать себя очень старым и безмерно усталым человеком.

Мне скучно…

…Захожу, здороваюсь.

Так.

Чужих трое, по левую сторону большого «переговорного» стола.

Двоих знаю.

А этот жирный, с собачьими брылями урод в безбожно мятом, но дорогом даже по моим меркам костюме от «Бриони», – видимо, и есть искомый вице-президент.

Н-да…

И вправду – отвратительный типус.

Если б не бизнес, я с таким ублюдком на одном огороде, простите великодушно, и срать бы не сел.

Брезглив-с.

А – приходится терпеть.

И даже улыбаться…

Наши устроились напротив: Леха, Сергей и симпатичная девочка-эккаунт, все время забываю, как ее зовут.

…Ощущая себя глубоким, безразличным ко всему под этим неярким северным солнцем стариком, сажусь во главе стола.

Прием, годами отработанный.

Если кто-то изо дня в день протирает дорогие штаны на всеразличных совещаниях, то он на уровне подсознания будет воспринимать сидящего во главе стола как свое собственное начальство.

На уровне условного рефлекса, что называется.

Все мы тут в некотором роде… гкхм… собаки Павлова…

…Спросив – приличия ради – разрешения, не торопясь закуриваю, распоряжаюсь насчет кофе.

– Ну, – говорю бесконечно усталым голосом, – что у вас тут происходит, Алексей Владимирович? Докладывайте…

И – ловлю яростный взгляд из-под толстых прозрачных линз.

Самолюбив Леха, чего уж там.

Все понимает: и то, что так нужно, и то, что так и договаривались.

А – все равно кипит.

Это хорошо…

…Ответить мой партнер не успевает.

Вместо него, неожиданно для окружающих, – в том числе для неготовых к такому повороту своих собственных подчиненных, – начинает докладывать быстрой мятущейся скороговоркой жирный дегенерат. В миг превращаясь из самоуверенного ублюдка в «Бриони» в того, кем он и должен быть на самом деле по этой смешной и никчемной жизни.

В скромного советского бухгалтера в не менее скромном костюме от фабрики «Большевичка», по недоразумению взлетевшего на непредусмотренные судьбой и довольно убогими умственными способностями высоты.

И оттого – еще более неприятного.

«Противного», даже можно сказать.

Права, ой, права юная секретарша Леночка.

Надо бы поощрить…

…Видишь, как все просто, Алексей Владимирович?

Вы-то, небось, перед этим удодом битый час чистейший бисер метали.

А ему ваши аргументы с фактами – вообще ни к чему.

Ему нужен начальственный рык и заранее оговоренная небольшая сумма комиссионных.

Просто – немного поиграть словами, и все дела.

Мне скучно…

Капелла. 1980–1982

Первое мое стихотворение было опубликовано в школьной стенгазете.

Называлось оно «Вертикаль», и больше я об этом безобразии, к счастью, ничего не помню.

К счастью, – потому как стихи сии были, разумеется, – полным говном.

А вот саму школу, – точнее, старшие ее классы, – напротив, помню очень даже хорошо.

Ага.

Тяжело такое запамятовать.

Хотя бы потому, что девятый и десятый классы были, пожалуй, самые шкодные, романтичные и забавные годы в моей жизни.

Да и сама по себе школа была – ого-го.

Специализированная.

В смысле, – музыкальная, а вовсе не то, что вы подумали, зная скверную репутацию автора этих строк.

Можно сказать, – элитная.

Московская Государственная городская хоровая капелла мальчиков при институте имени Гнесиных.

Располагавшаяся непосредственно на Пушкинской, в Малом Палашевском переулке, неподалеку от Патриарших прудов, куда мы все, начиная с восьмого класса, дружно бегали за сигаретами.

Табачную точку, кстати, называли «у грузинки», хотя торговавшая там милая тетушка никакой грузинкой, разумеется, не была, а наоборот, оказывалась вполне себе реальной мамой знаменитого в ту пору музыканта Александра Кутикова из культовой тогда группы «Машина Времени».

Вот у нее как раз – и затоваривались.

В полный рост, ага.

Человек-то, собственно говоря, нужды и запросы молодого поколения музыкантов – вполне даже понимающий. Ибо ходят упорные слухи, что музыканты «Машины» временами не только табак курят, но об этом можно – только шепотом…

…Она, в смысле, школа, – собственно говоря, и сейчас там располагается.

В Палашевском.

Такая фигня…

…Вот там-то я и учился, если это так можно назвать, – музыке, – под доблестным руководством самой грандиозной Нинель Давыдовны Гамбург, Царствие ей Небесное.

Великая была тетка, чего уж там.

Великая и Ужасная.

Сейчас этой самой Капеллой руководит мой бывший одноклассник и, кстати, отличный товарищ, Леня Баклушин, чуть ли уже не заслуженный артист России, – бывший некогда нормальным таким московским музыкальным ботаником, обладавшим замечательным дискантом и вполне себе банальной школьной кличкой «Боевой Бекля».

Почему, кстати, «боевой» – лично для меня до сих пор загадкой остается.

Глумились, наверное.

А что реальным поводом послужило – сейчас уже как-то и не упомню…

И я искренне сомневаюсь, что добрейший и талантливейший Ленчик хотя бы на йоту может приблизиться к тому уровню поистине сверхъестественного ужаса и совершенно нереального обожания, которые сопровождали грозную Нинель по гулким коридорам сего богоугодного и, очевидно, богоспасаемого учебного заведения.

Потому как без Божьей помощи этот шалман, сомневаюсь, что и неделю бы простоял: разнесли бы на хер подрастающие надежды столичной, российской и прочей мировой музыкальной культуры, ага.

По кирпичику бы разобрали.

Эту бы энергию – да в мирных целях, что называется…

…Но Нинель при этом боялись – я так даже собственного сержанта в армейской учебке не опасался.

Клянусь.

Мне холодный бериевский блеск ее красивых фирменных очков с сильными диоптриями (отчего и без того большие глаза казались непропорционально огромными) даже в армии являлся, в жутких ночных кошмарах.

Однополчане говорят – криком кричал во время таких сновидений.

И это – на войне, так, на секундочку.

Армия-то у меня, врать не буду, была такая, – что там и без грозной музыкальной директрисы кошмаров вполне хватало.

С головой, что называется.

Один старшина Припятко чего стоил.

Нда…

Но Нинель…

…Я почему так думаю, что любые, даже самые грозные сержанты и старшины, в любой самой страшной учебке ВДВ, позорно бежали бы при ее приближении, теряя малиновые околыши с голубых, как небесная лазурь, лихо заломленных на правое ухо десантных беретов.

Стр-р-рашный человек, врать не буду.

Чуть позже расскажу…

…Впрочем, сам я Нинель Давыдовну отнюдь не обожал.

Не за что было, честно говоря.

Только боялся, до дрожи в хорошо тренированных коленях почти что профессионального спортсмена-лыжника.

Но и – не более того.

Были, извините, причины.

Дело в том, что само мое пребывание в стенах искомой Капеллы смогло случиться только после грубейшей профессиональной ошибки и по недогляду той самой великой и ужасной Нинели, исправить которую, на мое счастье, она так, по ряду причин, и не сподобилась.

Дело в том, что – открою страшную тайну! – у меня абсолютно нет и никогда не было никакого музыкального слуха.

Вообще.

Такие дела.

Исправить-то она ее, эту ошибку, разумеется, так и не смогла, иначе бы я там так и не доучился, но и простить, – по-моему, тоже – не простила.

Ни мне, ни себе…

…Сам-то я к музыке даже в те, романтические, врать не буду, времена был в лучшем случае равнодушен.

Британский рок, правда, любил послушать, но и не более того.

Это – все мама за меня решила, Царствие ей Небесное.

Которой почему-то взбрело в голову, что ее единственный сын должен был «непременно уметь играть на фортепиано» в рамках обязательной образовательной программы «интеллигентный мальчик из хорошей семьи». Мама была человеком сильным, волевым и целеустремленным, и такая мелочь, как полное отсутствие слуха у «интеллигентного мальчика», ее, как вы понимаете, абсолютно не останавливала.

Подумаешь, слух.

Мелочь какая.

Можно сказать, – фигня на постном масле.

Руки-ноги на месте?!

Голова со ртом?!

Тоже в порядке?!

А уши?!

Ну и в чем же тогда проблема?!!

Не умеет – научим, не хочет – заставим!

А слух – что слух.

Ну, и что, что отсутствует напрочь.

И не с таким люди живут…

…Зато вот как вырастет «мальчик», как познакомится с «девочкой» (тоже непременно из «хорошей семьи»), как придет к ней в гости, как увидит открытый рояль.

Да как сыграет…

…С какого перепуга мама решила, что неполная и далеко не богатая наша с ней «семья», состоящая из целеустремленного и вечно-угрюмого взрослого кандидата наук и малолетнего раздолбая, кроме спорта и бумагомарания ничем особенным по этой жизни не интересующегося, отвечает требованиям «хорошей» – знала только она сама.

Она-то – знала, а я – просто страдал, опровергая тем самым знаменитую формулу про тождественность знания и печали.

Знания, увы, доставались маме.

А с «печалями» из-за этой треклятой «музыки» в те годы чудесные приходилось уже разбираться мне лично.

С истериками, что называется, и фанатизмом.

Непросто было, врать не буду.

Доходило даже до вполне себе умышленного членовредительства: резал лезвием безопасной бритвы подушечки на пальцах, что освобождало хотя бы от занятий на фоно. Но, блин, сольфеджио-то это драное, «хоржор» (хоровое дирижирование) с прочей элементарной теорией музыки – с ними-то, с проклятыми, что делать прикажете?!

Не знаете?!

Вот и я тоже тогда как-то не догадывался…

А теперь представьте: в семь часов вечера в Черкизово играет «Спартак», допустим, с «Араратом» из Еревана. Парни в пять встречаются на Пресне, у метро, под «мужиком с гранатой». А у тебя в шесть – «пара» по сольфеджио.

«Пара» – это два академических часа по сорок пять минут и один пятнадцатиминутный перерыв.

Это – если кто не знает.

Беда.

Ну и чтоб вам было понятно, что любые попытки любых договоренностей изначально абсолютно бессмысленны, достаточно сказать, что преподавательница этого музыкального бреда мало того, что является интеллигентной сорокалетней еврейской девушкой в хрен его знает, каком поколении, так ее еще и зовут не абы как, а аж Сталиной Альгердовной.

То есть, – ее папу звали Альгердом.

А она, соответственно, – Сталина, с ударением на второй слог.

А это – уже даже не звиздец, это уже, извините, – просто ужас какой-то.

Причем она уже, само собой, сравнительно немолода и, кажется, смирилась с неминуемо приближающейся судьбой старой девы, – хотя и стройна, и полногруда, и, наверное, весьма привлекательна для своих ровесников.

Но ровесники, негодяи такие, – все уже давно женаты, а принцы на белых конях почему-то скачут исключительно, увы, – по каким-то соседним улицам.

Носит Сталина Альгердовна светлые кружевные блузки, темные классические, чуть зауженные к низу юбки, черные матовые туфли на высоком каблуке, телесного цвета колготки и круглые «народовольческие» очки в тонкой металлической оправе. Обладает гладко зачесанными назад и стянутыми в тугой пучок русыми густыми «учительскими» волосами и дурным характером изрядно пересушенной воблы.

В общем, с девушкой – с первого взгляда все конкретно понятно, вы не находите?

Ага.

Вот и я о том же…

…Ну а уж футбол-то в ее мировоззренческой системе координат – совершенно точно находится где-то как раз между холокостом и тем самым оскверненным любимым фикусом, в который на той неделе, по незнанию, случайно наблевал после удалой школьной пьянки скотина Хорышев.

Одноклассник, даже в какой-то степени товарищ и, – страшно сказать, – тайный собутыльник.

Очень талантливый парень был, кстати, в музыкальном отношении.

Сел потом, говорят.

За наркоту.

И – надолго…

…Представили?!

Ага.

И что делать?!

Так прям и сказать парням, чем сегодняшним томным весенним вечерком заниматься предполагаешь?!

Типа, извините, дорогие друзья, но сегодня мой слабый голос не вплетется в ваш славный хор, скандирующий «В Союзе нет еще пока команды лучше “Спартака”!» по причине изучения фигурантом правильности чередования нот в данном музыкальном отрывке?!

Да ебанитесь!

После такого на трибунах, сами понимаете, – лучше вообще не появляться…

…А отчислить меня из сией музыкальной школы по вполне себе уважительной причине абсолютной и, я бы даже сказал, какой-то одухотворенной профессиональной бездарности (к чему все годы обучения тайно и явно стремилась вышеупомянутая Нинель Давыдовна), как выяснилось, – оказалось куда сложней, чем принять.

Ибо при первой же подобного рода попытке на дыбы тут же дружно встали преподаватели и директор школы общеобразовательной, на базе которой и существовала упомянутая, блин, выше Капелла.

Музыканты, они ведь, сами понимаете – народ творческий.

Их больше то самое, ненавистное лично мне, сольфеджио беспокоит, чем какая-нибудь приземленная химия с математикой.

Которые мне, по неизъяснимому капризу судьбы, что называется, «давались»: я даже домашними заданиями по общеобразовательным предметам никогда сильно не заморачивался, а олимпиады все равно чуть ли не каждый год выигрывал.

И по математике, и по химии, и по физике.

И даже – что особенно возмущало интеллигентную музыкально-преподавательскую общественность, – по литературе.

Мои сочинения потом в каких-то специальных педагогических методичках печатали.

Ну и кто ж даст такого выгнать?! – думали преподаватели общеобразовательные.

Мы его в прошлом году даже из комсомола не исключили, несмотря на девять приводов в отделение милиции, прямо со стадиона.

А тут вы, понимаешь, со своим, – понимаешь! – дурацким сольфеджио.

Идите, вон, музыкантов лучше своих дрессируйте, а Лекух пусть показатели для РОНО улучшает да районные соревнования по лыжным гонкам для школы выигрывает.

От этого, знаете ли, тоже кое у кого премии очень нехило зависят.

Так что – не вам одним…

…Так я и жил: на халяву, по возможности пользуясь всеми благами «музыкально-одаренного ребенка», таковым, в принципе, отроду не являясь.

Регулярно и с удовольствием.

И, кстати, – не сильно комплексовал по этому, вполне, можно сказать, заурядному поводу.

Отщепенец, чего уж там.

Некоторые преподаватели из музыкалки меня даже жалели.

А мне – было хорошо…

…Хотя временами, врать не буду – по грани ходил.

По самому-самому краешку.

Помню, классе эдак в девятом, зимой, мы с моим другом и тайным любимцем Нинели Серегой Матюхиным затарились, значит, портвешком в Елисеевском, да и почапали потихоньку в сторону детского городка, что прямо напротив легендарного 108-го отделения милиции располагается.

Место это, кстати, именовалось «Домики» и было для учащихся Капеллы, не побоюсь этого слова, – культовым.

Именно там выкуривались первые сигареты, распивались первые бутылки портвейна, изучались первые аккорды на гитарах и целовались первые девочки.

В любое время, во время любого урока, кто-нибудь из наших там обязательно торчал, так что, если тебе было нужно найти компанию – смело можно было идти на домики, и там – было все…

Так вот…

Идем мы, значит, с Серегой в сторону домиков, у каждого под курткой по бутылке культового «Агдама», а в руке – по брикету мороженого.

Зима в России, ага.

Мороз – под тридцать градусов.

Самое время.

А Серега, чтоб вы понимали, – в концертном хоре поет.

И тут, прямо у памятника великому русскому поэту африкано-эфиопского происхождения, – его кто-то под локоток – хвать.

Нинель.

Немая сцена.

Приехали, что называется.

Потому как у Сереги именно под этим локотком за пазухой заветная бутылка и была заныкана.

Мороженое-то – в другой руке.

Как я тогда прямо у памятника Пушкину не обосрался – до сих пор не пойму, врать не буду…

…Закончилось, правда, все достаточно благополучно.

Отболтались.

Это ведь не самое последнее искусство в этой жизни: сохранять самообладание и уметь говорить нужные слова в нужном месте и в нужное время.

Ну, получил Серега люлей за то, что мороженое на морозе жрет и голос не бережет (меня, как музыкального отщепенца, это не касалось).

Подумаешь.

Мороженое было отправлено в урну, мы – отпущены на свободу.

Куда и отправились – с круглыми глазами и на полусогнутых.

И – чувствуя себя при этом какими-то, совершенно нереальными, героями.

На ровном, что называется, месте.

Правда, одну бутылку выжрали после этого стресса даже не доходя до домиков, тут уж не без этого.

Из горла, прямо под аркой у легендарного кафе «Лира», на месте которого сейчас располагается первый в России ресторан «Макдоналдс», а в те времена изредка лабала не допускаемая на профессиональную сцену малоизвестная самодеятельная группа «Машина времени».

И знаете, что самое интересное?

Ждавший нас на домиках народ, долю которого мы в тот раз, не спросясь, внаглую ополовинили, – нас понял и даже совсем, – ну, то есть ни капельки не обиделся.

Нинель – есть Нинель.

Кое-кто даже по сторонам воровато оглядываться начал: а вдруг следит?

Потом, правда, подуспокоились.

Скинулись еще раз – и кто-то смотался за добавкой, да и все дела.

Хорошее было время.

Доброе.

По крайней мере, для меня лично.

Жаль только одно: что оно, к сожалению, – так быстро закончилось…

А домики, вроде, – до сих пор не снесли, только чуть подреставрировали – и они продолжают оставаться подлинной школой жизни для новых поколений музыкально одаренных детей и прочих, сопутствующих им, оболтусов.

Такие дела…

Глаз урагана. 2006

…Ненавижу ходить на всевозможные «встречи одноклассников».

И понимаю, что не идти нельзя, – а все равно ненавижу.

И никакие самодисциплина и самоконтроль, которые я в последнее время пытаюсь в себе культивировать – ну ни фига не спасают.

Во-первых, – это само по себе отвратительное зрелище, когда ребята, которых помнишь молодыми, полными надежд, с горящими глазами…

А, что тут говорить…

Ну, а во вторых, – дико совестно собственной, пусть и достаточно относительной, «успешности».

Хочется хоть что-то рассказать, поделиться, – а как?

Как рассказывать им о неспешной крикливости Рима, о пышной коварности интриганки-Флоренции и истошной вони хваленых венецианских каналов?

Как говорить с ними об имперской надменности Вестминстера и имперской же снисходительности Трафальгара? О незамутненном спокойствии тибетских монастырей и о ярости тяжелых атлантических волн, злобно бьющихся в загадочный в своей природной конечности мыс Рока?

Как поделиться кровавым ужасом затерянных в джунглях ступенчатых пирамид майя с ребятами, для которых банальная поездка в абсолютно не интересную, грязную и ненавидимую мною Анталию – чуть ли не кругосветное путешествие?

Как пожаловаться на дикий трафик столичных магистралей людям, ездящим преимущественно на метро?

При этом – ты их любишь.

И помнишь – совсем-совсем другими…

Молодыми, блестящими, длинноволосыми, с некоторым романтическим закосом в цинизм – так тогда было модно – и огромной жизнью впереди…

Короче – ненавижу…

Я б и в этот раз не пошел, да Колька застыдил. Мы с ним с седьмого класса вместе учились, а теперь – вместе работаем.

Партнеры.

Так сложилось.

Молча зашел ко мне в кабинет, плюхнулся в гостевое кресло и уставился на меня своими огромными, чуть навыкате, карими буркалами.

С утра.

Еще и рабочий день толком не успел начаться.

Я заерзал.

Но – пока сдержался, промолчал.

Секретарша кофе принесла.

Две чашечки.

Я не заказывал, значит, – он постарался…

Еще помолчали.

Потом он не выдержал:

– Ну, – говорит, – опять «последний звонок» сачковать решил?

Молчу.

– Совесть, – продолжает, – имей. Я понимаю, что тебе в напряг. А мне что – опять отдуваться? «Дима занят, Дима в командировке». Я так с тобой скоро – совсем изоврусь. Как телеведущий. Надоело.

Я закурил.

Кольке предлагать не стал, он – полгода как бросил.

А у меня – ни фига не получается.

– Короче, – говорит, – товарищ начальник. Тебя все видеть хотят. А я лично – наоборот. Но отмазывать – больше не буду. И не проси.

Я докурил, раздавил окурок в пепельнице.

Поднялся.

– Ладно, – говорю, – хрен с тобой. Поехали…

…Школа у нас – в самом центре Москвы.

Между Пушкинской и Патриаршими.

Очень красивый район.

И – очень зеленый.

В школьном дворе тоже деревья растут.

Много.

Вроде больше двадцати лет прошло, а они – все такие же…

Вот под ними и встретились. Потолкались растущими животами, похлопали друг друга по плечам.

С девчонками расцеловались.

Под деревьями же – и выпивать начали.

Как водится.

Потом – отправились в поход «по памятным местам».

Вот здесь, типа, – в футбол играли, когда уроки прогуливали, а здесь – портвейн впервые пробовали.

А вон туда – курить на переменках убегали, надо же, какое счастье…

…А потом – я сбежал.

Не выдержал все-таки.

Сделал вид, что выпил лишку и – бочком-бочком в машину. Стекла поднял, кондиционер включил, музыку поставил.

И буркнул водителю:

– Давай-ка, Вов, на Воробьевы горы. Продышаться хочу…

Поехали.

Я там – часа три, наверное, прогулял.

В полном одиночестве, среди хохочущих и целующихся выпускников. У них Воробьевы горы – одно из самых популярных мест для прогулок. А именно в такой толпе одиночество как раз и чувствуешь особенно остро.

Я этого – и хотел, если честно…

Нужно мне это было.

День – солнечный, радостный, весенний.

Листва еще – нежно зеленая, пылью столичной бензиновой не провонявшая.

Ветерок с Москвы-реки порывами налетает, не дает прочувствовать подступающую летнюю липкую духоту раскаленного каменного мешка.

И ты – одиноким темным пятном.

Кляксой на акварели.

Вроде бы и неуместен, а вроде – необходимая деталь пейзажа. Придающая нужную перспективу этому хрупкому и радостному пространству.

Ну, в общем, походил-походил, потом достал мобильный и позвонил Русланычу.

– Привет, – говорю, – старый. Ты сегодня на встрече выпускников был?

– Угу, – отвечает. – Такая тоска…

– Есть идея, – усмехаюсь.

– Поддерживаю, – вздыхает. – Где встречаемся?

– Да там же, – щурюсь на солнце. – В пабе. У нас, в «Хардкоре». Где же еще-то. Там парни вроде как летнюю веранду открыли. Прямо на тротуаре перед витриной четыре столика. Посидим, попьем пивка, а потом решим, куда стопы направить…

– Да понятно куда, – ржет. – Все туда же…

Вот и поговорили…

…Я водителю позвонил, объяснил, куда подъехать, чтоб меня забрать. Потом еще минут пятнадцать ждал, пока он сквозь гуляющих продерется.

Залез в машину, откинулся на переднем сиденье, похлопал себя по карманам в поисках сигарет.

– Знаешь что, Володь. Отвези-ка ты меня в наш паб да вали домой, отдыхай. Последний звонок все-таки. Мы его по молодости «Днем первого минета» называли, не поверишь. Давно это, правда, было. А сегодня я – явно нажрусь, так что ждать меня – просто замотаешься…

Он как-то странно на меня посмотрел.

С пониманием, что ли.

– Валил бы ты, – говорит, – сам шеф куда-нибудь. На ту же рыбалку свою любимую. Совсем умотался – лица на тебе нет. И я тогда отдохну. А сегодня уж – я тебя как-нибудь дождусь. По-любому…

Я в бардачке порылся, новую пачку сигарет оттуда достал.

Распечатал.

– Ничего-то ты, – вздыхаю, – Вова, не понимаешь…

Он в ответ только головой покачал:

– Может, – отвечает, – и не понимаю. Только у меня у самого то же самое. Как кого встретишь – ну, из детства, разговоришься о пацанах – так только и узнаешь: этот сидит, этот спился, этот – в Чечне погиб, от этого – жена ушла, а этого – у ларька за бутылку водки зарезали. Тьфу, беда…

– Беда, – соглашаюсь.

– Будто, – продолжает, – всех ветром уносит, а ты в каком-то затишке пристроился. Шефа возишь, деньги имеешь. Дочь растишь. Дачу вон построил… А людей – уносит. Как эта херня называется-то?

– Глаз урагана, – шепчу, прикуривая. – Эта херня, Вов, называется – глаз урагана…

Маленькая черненькая собачка. 1983. Весна

Все нормальные девушки – немного ведьмы.

Что уж тут о ненормальных говорить.

А нормальная девушка жить в бледном болезненном мире декадансного стихосложения, я так полагаю, – просто не в состоянии. Нормальные девушки они вообще существа достаточно приземленные: «женское счастье, был бы милый рядом».

Я от таких «нормальных» всегда, кстати, – пытался бежать чуть ли не впереди собственного визга.

Ну его, простите, такое «женское счастье» на фиг…

Не всегда получалось, ага.

К сожалению.

Они ведь, сцуко, не только приземленные, они, блин, еще и цепкие.

Ухватистые.

И проворные.

Прямо беда…

У меня даже примета в студенческие времена была: если девушка начинает приходить к тебе с сумками еды и наводить порядок на кухне – жди проблем в личной жизни.

А лучше всего – сразу избавляйся.

От девушки, в смысле.

Ибо суровый жизненный опыт подсказывает, что бояться по этой жизни стоит не только данайцев, но и этих якобы заботливых существ с полными разными вкусностями сумками и заботливыми, почти материнскими взглядами.

Иначе – совьют гнездо.

И вы даже не представляете, с какой скоростью произойдут неизбежные перемены в этом, недавно еще таком заботливом и любвеобильном ангеле…

Они такие, ага.

Хуже них могут быть только вышеупомянутые бледно-зеленые поэтессы: с пылающим взором очей, с красноватыми от недосыпу и злоупотребления различными стимуляторами белками, а также дикой кашей там, где у нормального человека должен располагаться головной мозг.

У женщин он, кстати, – тоже есть, я точно знаю.

Так что – не надо ля-ля…

…Галка Сергеева была ведьмой прирожденной.

Можно сказать – органической.

Но вот поэтессой при этом она не была ни разу: несмотря на декадентскую бледность, неаккуратность в одежде и чуть ли не демонстративно неухоженные ногти. Что, казалось бы, неопровержимо свидетельствовало о ее принадлежности как раз к этому пугающему лично меня цеховому сообществу.

Галка была – Поэтом.

С большой буквы.

Разницу чувствуете?

Настоящим, очень талантливым и очень, как мне тогда казалось, – внешне некрасивым поэтом.

С поэтами такое бывает…

…Сейчас-то я понимаю, что это не так: не в смысле таланта, а в смысле красоты, разумеется.

Просто этот тип красоты – не ко мне, а к Николаю Васильевичу Гоголю, ага.

Это он тащился от мертвых панночек и прочих невинных утопленниц, я несколько другой типаж, извините, предпочитаю.

Я жизнь люблю.

А смерти не то чтобы боюсь, – я свое еще в армии отбоялся, – просто стараюсь держаться от этой дамы по возможности подальше.

К сожалению, увы, не всегда получается.

Вообще наш жизненный путь, как правило, украшен смертями близких и знакомых нам людей, как обычная дорога стандартными полосатыми столбиками с указателями километража от пункта назначения или до пункта прибытия.

Такие дела…

…А еще Галка – была своей.

К ней, в маленькую комнату неподалеку от метро «Рижская», можно было прийти хоть когда, хоть в любую ночь за полночь.

Главное, чтобы Галка сама была дома.

Достать купленное по дороге вино и какую-нибудь немудрящую закусь, и до утра проговорить о стихах и просто за жизнь, о которой, как я понимаю сейчас, эта не следящая за своей внешностью девчонка знала побольше, чем мы с Афониным и Вещевайловым.

Метро «Рижская»…

Старый кирпичный дом…

Девятнадцатый век, или ЖЭК номер шесть

оказал мне изысканно-странную честь

жить последним жильцом в красном доме на слом

с раскладушкой, картошкой и старым котом.

Галка читает стихи чуть протяжно, немного раскачиваясь, глаза полузакрыты.

Ворожит, ворует…

…Самое смешное, и самое страшное, что у Галки это было – всерьез.

Все остальные, и я в том числе, большей частью, – играли в слова.

Она в этих словах – жила…

На последние деньги – четыре рубля —

я купила коту красный окорок, для

того, чтоб за весь побирушкин свой век

он наелся, как ест каждый день человек…

…А вот кота, кстати, – совершенно не помню.

Только его жадное чавканье дурной ливерной колбасой с говорящим прозвищем «собачья радость».

Не только собачья, как выясняется…

Странно, да?

Стихи помню – кота нет…

…Семь пробьет, а в восьмом приходили друзья,

и жалели они то кота, то меня,

то меня, то кота, и печенье и сыр

доставали как дар, и съедали дары…

А вот печенье и сыр – помню очень хорошо.

Обычная по тем временам закусь под сухонькое.

Вот только как эта нехитрая снедь умудряется становиться настоящей высокой поэзией, – я и тогда не понимал, да и, если честно, – сейчас тоже не всегда догоняю…

Не того профиля способности, извините.

Видимо, для этого надо было не играть в слова, а жить в них.

А это уже – совершенно не мой диагноз: я всегда относился к себе довольно иронически, а «тонкие душевные терзания» вкупе с пафосом старался нещадно душить, искренне полагая источником дурновкусия.

Как говорит моя нынешняя жена: у тебя отвратительно здоровая психика, не убавить и не прибавить.

Сам удивляюсь.

Для прозы это – нормальный диагноз.

Для поэзии – приговор…

Мы жалели гостей, как хороших людей,

что не знали, о как мы с котом прехитры,

как мы ждем проводить и окончить содом,

и обратно нестись, кот со мной, я с котом,

а вернувшись, ходить и ходить все гуськом,

да по всем этажам в красном доме на слом…

…Поссорились мы нелепо и, в принципе, закономерно.

Из-за бродячего призрака идей коммунизма.

Ага.

Не шучу.

Так оно и было.

Ничего смешного…

…Надо сказать, что водку в ту пору прекрасную молодые русские поэты пили мало и редко.

Не верите?

А зря…

Зачем ее, простите, пить, когда вокруг так много куда более дешевого и вкусного портвешка продается?

А мы, хоть и словесники, – но и в арифметике тоже немного смыслим.

В смысле, – считать умеем.

А портвешком, кстати, – уж нахлобучит, так нахлобучит…

Но в тот раз нам как раз – простите за невольный каламбур – как раз с портвейном-то и не повезло.

Не было его, миленького и любименького.

Вот и пришлось закупать горькую, как сама жизнь, и вызывающую при употреблении точно такой же рвотный эффект «андроповку».

И какой-то колбасы типа «собачья радость» вместо привычного сыра с печеньем.

Игорь, правда, чтоб немного сгладить разницу во впечатлениях, прикупил в Елисеевском грамм двести ароматной молотой «арабики»: турка у Галки в наличии имелась, а варка кофе Афониным искренне почиталась, даже была для него – священна. У меня вообще было ощущение, что эта процедура у него на третьем месте стояла: после стихов и женщин.

А может – и на втором.

Игра в слова давно уже стала для него судьбою, а женщины – так, приятным к ней дополнением, не более того.

Такой уж он был человек, что поделаешь.

Тогда был.

Сейчас – не знаю.

Увы…

…Ну да ладно.

Вопрос «куда ехать», естественно, не стоял.

Само собой – к Галке.

Еще на прошлой неделе договаривались…

…С самого начала все не так пошло.

Да еще и водка эта дурацкая.

Вот и договорились до общественно-политического строя.

Срамотища…

…Надо сказать, что на закате советской империи, что бы сейчас ни говорили о своем героическом прошлом «кухонные бойцы» той счастливой эпохи, диссидентом было быть модно и достаточно безопасно.

Если не переходить определенную грань, разумеется.

А так, анекдоты «про дорогого Леонида Ильича» рассказывало и слушало столько народу, включая и номенклатурных работников, что вполне могло хватить не на одну стройку века.

Просто – они были никому не нужны.

Ни стройки, ни, простите, рассказчики.

Нет, самых-то буйных и сумасшедших, разумеется, – изолировали любым удобным образом. Предпочитая все-таки гуманно высылать из страны, к чему многие из этих людей, не скрываясь, и стремились.

Но вот остальные…

…Власть, судя по предпринимаемым ею шагам, даже футбольных фанатов больше опасалась: те, пусть и не обремененные подходящей по случаю антисоветской идеологией, были способны хоть на какие-то активные действия.

А диссидентам по умолчанию было предложено тихо сдохнуть самим, без постороннего вмешательства. Под звон бутылок с портвейном, тихое потрескивание настроенных на «Голос Америки» спидол и шаманские завывания о либеральных ценностях и величии их несгибаемых носителей. В собственном интеллектуальном дерьме, на насквозь прокуренных кухнях, о «задушевных беседах» на которых они до сих пор ностальгируют.

На этих кухнях почему-то пахло кошками и совсем чуть-чуть – дурно почищенным мусоропроводом.

Но мне хватало.

«Запах затхл, и восток – не восторг, что мне делать с аллергией на запахи», – писал мудрый и от этого вечно грустный экстрасенс Меламедов.

Ну, а накладываясь на и без того душную атмосферу бледно-поганочного литературного андеграунда, сия модная интеллигентская шняга давала такой поразительный эффект, что нормальному человеку в одном помещении с этими сумасшедшими находиться становилось решительно невозможно: немедленно хотелось самого что ни на есть обыкновенного глотка свежего воздуха.

Пусть даже и московского, неприемлемым образом загазованного.

Словом, диссидентом мне быть не хотелось – и не довелось – в те годы чисто по эстетическим соображениям: глядя на заросшие бородами вдохновенно-шизофренические лица, вынужденно обоняя запах давно не мытых тел (вот почему, сука, если ты диссидент, то тебе тупо не положено мыться?!), меньше всего мечталось о том, чтобы быть на эти человекоподобные существа хоть в чем-то похожим.

Не годился я на роль борца с кровавым режимом.

Ну – совсем не годился.

Еще меньше подходил на эту роль Игорь Афонин: щеголеватый и вполне благополучный в своем шикарном длинном кожаном плаще. Талантливый молодой кандидат каких-то сложных наук, член той самой партии, – он просто не врубался, с какого хрена должен ненавидеть государство, не сделавшее лично ему пока что ничего плохого.

И дело тут вовсе не в конформизме.

Хотя, как я позднее догадался, самыми убежденными нонконформистами становятся либо потерпевшие очередную неудачу лузеры, либо люди, почуявшие в нонконформизме выгодный для их текущих целей тренд, который можно потом вполне себе благополучно конвертировать в куда более вечные ценности.

Видал я, знаете ли, таких «бывших хиппи», слепивших из этой своей «бывшести» неплохое состояние.

Дети-цветы, ага.

Только кто-то из цветочков веночки плетет да на лужке с коровьей грацией подтанцовывает, а кто-то эти самые цветочки в охапку – да и на рынок.

Не пропадать же добру.

Ну, а Галка…

Она не была москвичкой, приехала откуда-то из Сибири поступать, не поступила, вот и пристроилась прибирать и подметать, так тогда многие делали.

А что?

На еду и прочие простейшие потребности хватает, а времени свободного – хоть обпользуйся.

Твори, выдумывай, пробуй.

Вот только нам, выныривавшим из прокуренной до бледной синевы атмосферы окололитературных тусовок, всегда было куда возвращаться.

У каждого из нас был дом, пусть и плохо устроенный.

Были нормальные друзья, пропускающие мимо ушей ту вдохновенную хрень, которую мы время от времени несли.

У меня – так еще проще: сточишь в фанатских разборках кулаки до такого состояния, что и шариковую ручку-то хрен подымешь. Почувствуешь, что такое настоящая, а не придуманная боль, когда кто-то из вражин тебя фейсом по хреново оштукатуренной стенке повозит: считай, – получил прививку от ненужных мозговых вывихов.

Можно снова погружаться: писать стихи и слушать старших товарищей по цеху.

Галке возвращаться было – элементарно некуда.

В страшную ночь погоди обо мне убиваться.

Я словно птица на птицу еще погляжу.

Как снегопад я по снегу еще поброжу,

Да налечу на врагов твоих злым самозванцем…

Некуда ей было возвращаться.

Если только к коту и швабрам, в кирпичный дом неподалеку от станции метро «Рижская». Но этого, как вы понимаете, было для нормальной человеческой жизни, увы, – недостаточно…

Вот она и приспособилась существовать среди бледных теней этой зловещей помеси преддверия дантовского ада с дальними, самыми засранными кладовками провинциального зооуголка, приобрела соответствующий бледный вид, почти мимикрировала.

Разумеется, немного мешал талант.

Настоящие таланты этой агрессивной средой «высоких носителей духовности» не принимались: слишком уж дохло смотрелись на их фоне собственные хиленькие способности, вся общественно-полезная ценность которых сводилась к неистовому диссидентству и непрерывному камланию в бубен собственной исключительности.

Если слишком долго смотреть в бездну – бездна начинает смотреть в тебя.

Если слишком долго жить неподалеку от помойки, не стоит надеяться, что тебе удастся не пропахнуть ее ядовитыми испарениями…

…Словом – заспорили.

Только для нас этот спор был не более чем очередной интеллектуальной игрой в слова, фехтованием на учебных рапирах.

Галка – дралась всерьез.

А когда поняла, что не сумеет победить, – тупо выгнала.

В ночь.

Вместе с оставшейся водкой, черствой горбушкой бородинского хлеба и подсыхающими плавлеными сырками.

Хорошо, что хоть «собачью радость» ее котяра схомячить успел, а то бы и эти огрызки в модный по тем временам «фирменный пакет» с надписью «Marlboro» покидала, – Галка есть Галка, что с нее взять, – существо бескомпромиссное.

Вещевайлов, которому всегда было искренне похуй на любой общественно-политический строй, ушел вместе с нами чисто за компанию.

Друзья все-таки.

…Вышли, недоуменно пожали плечами, сделали по глотку прямо из горлышка и, не сильно торопясь, двинулись в сторону метро.

Торопиться-то и вправду – некуда.

Я, к тому времени уже полноценный студент-первокурсник, отпросился до утра у мамы, наврав про очередную «дачу приятеля». Афонин дома числился отбывшим в краткую командировку, по-моему, в Липецк. А Вещевайлова по месту жительства в общаге геофака МГУ если кто и ждал, то только вездесущие тараканы.

Ну, или рвущаяся его окончательно выселить усталая комендантша баба Варя: из универа Вовку еще прошлой весной отчислили, а из общежития выгнать до сих пор почему-то не получалось.

На них с тараканами никакой дихлофос не действовал, куда уж тут пожилой комендантше, обремененной клубками шерсти, материальной ответственностью и предельно наглыми внуками.

Дела, короче…

…Тем не менее, Вовка, будучи человеком гостеприимным, разумеется, – предложил.

Стандартным путем проникновения, через окно женского туалета на втором этаже общаги: главный вход в этот рай земной строго стерегли злобные суки из студенческого комсомольского Оперотряда, договориться с которыми было, разумеется, можно, – но для этого пришлось бы пожертвовать одной из бутылок.

Как говаривал тот же Вещевайлов: «Что, тут кто-то ебет жену Рокфеллера?!»

Перетопчутся.

Второй этаж – это на самом деле не так высоко, как кажется.

В ДАС – знаменитый Дом аспиранта и стажера на улице Шверника – и через третий, было дело, лазили.

И – через четвертый.

Или это уже потом было?

Точно, потом…

Я с Ликой, которую так экзотически в ДАСе навещал, только в середине второго курса познакомился, тогда и пришлось вынужденно осваивать азы промышленного альпинизма. Но и без всякой «дасовской» Лики для бешеной собаки – сами понимаете.

Второй так второй.

Третий – так третий.

Мы с Афониным немного подумали – и отказались…

Не хотелось.

Начало апреля, ночи, оно конечно, пока холодные, но уже не настолько, чтобы в Вовиной общаге прятаться.

Это уж – если совсем крайний случай.

Пошли гулять…

…За нами неожиданно увязалась маленькая черненькая собачка.

Ничего не хотела, даже от сыра отказывалась.

Просто шла следом и визгливо подтявкивала.

Ну и что?

Пусть себе тявкает, нам-то какая разница.

И, наверное, так все бы и ничего, если б Вовка с присущей ему грацией не предположил, что это Галина решила нас до метро проводить.

Выгнать-то выгнала, – но беспокоится, ведьма волосатая.

Темно все-таки.

…Сначала мы ржали.

Потом пытались от собачки отвязаться.

Потом, припомнив Галкину истинную ведьмачью сущность, начали потихоньку подергиваться.

Три здоровых и пока что еще не очень сильно пьяных мужика, ага.

Потом плюнули, почти что добежали до метро и рванули на станцию «Университет», дабы воспользоваться любезным Вещевайловским предложением и тихо выпить в его теплой общаге.

Что-то похолодало, знаете.

По пожарной лестнице до второго этажа, где располагалось искомое, никогда не закрывавшееся окно женского туалета, я взлетел с такой скоростью, с какой не всякий раз со склонов съезжал.

А я – кандидат в мастера спорта по горным лыжам, так, на секундочку…

Расположились у Вовки в комнате, выставили на стол водку, разбудили его вечного соседа – ленинского стипендиата и хронического алкаша Влада, согрелись, вздрогнули.

Через некоторое время на характерный водочный запах в комнате начали собираться и остальные пьющие иногородние студенты-геологи, искренне уважавшие не менее пьющих молодых московских поэтов.

Кто-то принес гитару, кто-то – пару бутылок портвейна, да и сам Влад, немного поворчав и оттаяв, залез под общажную койку и под аплодисменты присутствующих извлек оттуда доверху полную разливным «жигулевским» пивом пластиковую автомобильную канистру.

Как насчет ерша, молодые люди?!

Молодые люди, естественно, ответили дружно выраженным согласием…

Словом, веселье было уже в самом разгаре, когда мы, нервно похохатывая, рассказали парням о только что пережитом жутком мистическом опыте общения с маленькими черными собачками…

…Господи, как же они над нами ржали!

Только геологи, наверное, так умеют – они люди довольно прагматичные, и хотя в мистику верят, но это, извините, – в дальних походах.

Где-нибудь в сибирской тайге, среди таинственных якутских шаманов.

А – вот так, в Москве, неподалеку от станции метро «Рижская»…

…Особенно забавной эта история стала казаться, когда Вещевайлов, уже совсем развеселившись, раскрыл им подлинную идеологическую причину спора с последующим неминуемым рассиранием: Влад даже на подоконник вскочил, выглядывая, не ведьмачит ли Галка-антикоммунистка на улице…

…И – бледный и внезапно вспотевший – медленно сполз вниз.

Мы приникли к окну.

Можно сказать – прилипли.

Всем смешанным и уже довольно пьяным составом.

Там, под тусклым уличным фонарем вызывающе разглядывала горящие окна общежития маленькая черненькая собачка.

Ленка

…Я не очень уверен, что ее любил.

Влюблен – это да.

А вот чтоб любил – вряд ли.

Я вообще не уверен, что когда-либо в этой жизни любил не ту женщину, которая сейчас является моею женой.

Как говорит один из моих нынешних близких приятелей:

– Ты, Димон, редкий по сегодняшним временам извращенец. В двадцать первом веке, извини, даже тихие семейные пидорасы чаще встречаются, чем вот такие, как ты, долбоебы-однолюбы-романтики. Это уже не смешно…

…Нет, влюблялся я – как и положено, довольно часто.

Кобелировал – еще чаще.

А вот с любовью – что-то не получалось ни разу, пока наконец не накрыло так, как и положено, – совершенно по-настоящему.

…Хотя нет.

Вру.

Было.

Один раз.

Очень давно, еще в Свердловске.

Именно в Свердловске, а уж никак не в Екатеринбурге.

Не хочу вспоминать: и гордиться в принципе нечем, да и уроков из той истории никаких не извлечешь – ни положительных, ни отрицательных.

Абсолютно личный опыт, никому, кроме меня самого, не интересный.

Ленка, которую все почему-то считали моей первой любовью – совершенно другая история…

…Мы познакомились у репетитора.

Славный был репетитор, мы с ним потом еще не раз по этой жизни встречались, правда, уже так плотно не пересекаясь.

Игорь Леонидович Волгин, в ту пору – профессор МГУ, ага.

Он у меня еще потом оппонентом дипломной работы был, в Литинституте, но это – уже совсем другая история.

Да и Игорь Леонидович к тому времени другим стал, ой, другим.

По-прежнему холеным, конечно, но изрядно потасканным.

Укатали Сивку, чего уж там.

А вот тогда, когда я еще в десятом классе учился…

Огонь!

По некоторым слухам, очень и очень немногие из дипломниц журфака МГУ постигали основы литературоведения мимо его узкой холостяцкой постели в академическом кооперативном доме на станции метро «Новые Черемушки».

А что?!

Холеный черноволосый красавец, романтически-разведенный, с ледяным взглядом возмутительно синих глаз.

Бывшая жена – танцовщица, так что – в женской красоте понимает.

Ценитель, можно сказать.

Девушкам лестно.

Известный литературовед, признанный специалист по Достоевскому, с одной стороны, и даже – немного поэт, автор пары тоненьких сборников довольно банальных стихотворений, – с другой – для барышень этого вполне достаточно.

Особенно для барышень, с какого-то перепуга решивших осчастливить своею скромной персоной несчастную отечественную журналистику.

Он так, по-моему, и прожил всю жизнь: для литературоведов – поэт, для поэтов – ровно наоборот.

И все – довольны.

Включая, разумеется, самого Игоря Леонидовича.

Мужик-то – умный был, не отнимешь.

Умел устраиваться поудобнее…

…Ленка, готовившаяся к поступлению вместе со мной за гигантскую по тем временам репетиторскую сумму в пятнадцать рублей за занятие (группа из трех человек – сорок пять рублей за два часа, очень даже реальные по тем временам деньги), естественно, на него немедленно запала. После чего, по всем законам жанра, – на Ленку запал уже я: сказалась почти что физиологическая реакция молодого, спортивного самца, искренне привыкшего к постоянному и повсеместному доминированию.

Это что, мне предпочитают престарелого придурка, который только и умеет, что умные разговоры разговаривать?!

А я?!

А у меня?!

И вообще – не понял!!!

Ну, что тут поделаешь, – стандартная тема атаки молодым самцом и на фиг ему не нужной хорошенькой самочки, которая предпочитает почему-то другого, не очень достойного, с точки зрения вышеупомянутого молодого самца, потрепанного соперника.

Это я уже потом понял, что молоденькие самочки чаще всего и предпочитают уже состоявшихся персонажей, а не пышущих здоровьем и юношескими вулканическими прыщами сопляков.

А тогда, простите, – охуевал…

История эта, скорее всего, так бы и закончилась, не начавшись. Но Ленка, на мою беду, оказалась еще и очень умной девочкой, замечательным, кстати, собеседником. И я постепенно убедил себя, что, кажется, влюбился в эту белокурую стерву вполне даже и по-настоящему.

Самое главное – верить самому, остальное пока неважно.

Важным это становится много позже, когда среди кислого запаха пеленок вдруг с ужасом осознаешь, что рядом с тобой живет умная, красивая, но совершенно тебе не нужная и чужая женщина.

С Ленкой у нас до этого, к счастью, так и не дошло.

До этого вообще лучше не доходить, только дураки учатся на своих ошибках, умные предпочитают делать то же самое на чужих.

До некоторого времени я искренне полагал себя умным, к счастью, меня довольно быстро от этой заразы излечили.

Но – позже.

Много позже.

А в те времена я просто тупо уходил из дому к соседнему телефону-автомату и часами разговаривал с нею по телефону.

Обо всем.

Потом возвращался домой, запирался на кухне и всю ночь напролет писал дурные стихи: ситуация, как вы понимаете, для того возраста тоже вполне стандартная.

Потом она поступила в университет, а я, естественно, провалился.

Чего и следовало ожидать.

Не потому, что я был хуже подготовлен, вовсе нет, подготовлен-то я как раз был – намного лучше нее.

Просто мои родители были стандартными советскими кандидатами наук, «геологами-работягами», а Ленкин папа служил важной шишкой в конторе, которую полушепотом называли «комитетом глубинного бурения».

Ну и чему же тут удивляться?

А что, кто-то считал, что в СССР отсутствовало социальное неравенство?!

Трижды ха!

Хотя я-то как раз был в те времена – еще довольно наивен, и искренне не понимал, почему меня, прямого потомка древнего дворянского рода по маме и известного красного командира – по отцу, держат там за безродную дворняжку.

На самом деле – вполне стандартное явление.

Правда, меня, может и из-за этого, до сих пор искренне выбешивает ублюдочное и хамское высокомерие нуворишей, – прямых, как правило, потомков той самой старой советской номенклатуры, – чему многие из них после моих вспышек искренне удивляются: ну ты-то чего бесишься, парень?!

Ты ведь, – типа, – тоже наш.

Буржуинский.

Все при тебе: и немаленький собственный бизнес, и образование…

Ваш?!

Трижды ха!

Я, ребят, – не ваш.

Я, извините, – свой собственный…

…Ну да бог с ними со всеми.

Нам же с вами куда более интересно, что Ленка, будучи умненькой девочкой, собственно говоря, никогда и не рассматривала меня как «подходящую партию». Единственный наш с ней «секс», если его можно назвать таковым, – скорее это все-таки был банальный, правда, далековато зашедший, петтинг, – состоялся на станции метро «Воробьевы горы».

Точнее, – не на самой станции, разумеется.

А на том мосту через Москву-реку, где эта самая станция располагается.

Да и случился он много позднее, на втором, по-моему, курсе, когда я уже стал «подающим надежды молодым московским поэтом», и подобное приключение перестало выглядеть совсем уж вопиющим мезальянсом.

Так, случайная забава молодой взбалмошной леди…

Нормально.

Было – и прошло.

Делов-то.

Я б, наверное, вообще обо всем этом сейчас и не вспоминал, если б много позже, вернувшись из армии, с войны, не набрал как-то с холодным любопытством кое-что понявшего в жизни молодого русского мужика так и не забытый, как выяснилось, ее довольно простой телефонный номер.

И не убедился в том, что на том конце провода меня считают отнюдь не романтическим героем, а самым банальным неудачником, стандартным пушечным мясом, каковым всегда любые «элиты» и считали обязанных драться и умирать за их благосостояние молодых солдат.

В принципе, иного и не ожидал.

Вот только насчет моего предполагаемого будущего лузерства на том конце провода – немного погорячились.

Ага.

А так – плюнуть да и растереть…

Джейн. 2004. Осень

Ее, естественно, звали Женькой.

«Джейн» – придумал я, все остальные – подхватили.

Поскольку имечко ей это подходило как волоокой деревенской корове высокое драгунское седло с галунами и, прости господи, позолотою, то прижилось оно в нашей дурной кампании, само собой, – моментально.

Добрые у нас ребята в пабе, ничего не скажешь…

А познакомился я с ней у себя на службе, она к нам заказ пришла делать на рекламную кампанию.

Ну, скажем так, не совсем к нам.

К своему приятелю.

А этот самый ее приятель на ее и на мою беду работал как раз у меня в конторе.

Маркетологом.

Вот он тогда мне и позвонил по внутренней связи.

– Привет, – говорит, – шеф. У меня тут девушка знакомая сидит, ей реклама нужна. Полный цикл. А я, сам знаешь, «подобен флюсу». Как любой узкий специалист. Может, примешь?

– А заходите, – отвечаю. – Клиентам, особенно если они хорошенькие девушки, – всегда рады…

Пауза.

– А откуда, – интересуется, – ты знаешь, что она хорошенькая? Ты же ее еще в глаза не видел?

Я – аж сглотнул.

– Леш, – вздыхаю, – ты сколько у меня работаешь? Лет семь, наверное?

– Да побольше уже, – отвечает. – Я к вам еще перед кризисом пришел. В девяносто седьмом…

– Ну вот, – снова вздыхаю. – И ты считаешь, что за столько-то лет я твои повадки не смог изучить? Нда… хорошенького же ты обо мне мнения…

– Все, – хохочет, – идем. А то мне сейчас стыдно станет. И секретарей предупреди, чтобы пустили, а то важный стал в последнее время…

– Предупрежу, – ухмыляюсь в ответ. – Клиентку только доведи. В целости, так сказать, и сохранности…

Довел.

Я даже сначала обалдел слегка.

Девушка оказалась… гкхм… как бы это сказать помягче… довольно взрослой. Лет эдак тридцати пяти.

Не из обычной коллекции Лехиных моделек.

И несмотря на общую ухоженность… гм… несколько для нашей среды необычной, что ли…

С одной стороны – сразу видно, что на кусок хлеба с маслом зарабатывает.

И на икру сверху, возможно, – даже и черную, а не баклажановую. И еще на солярии с массажистами и прочими косметологами чуть-чуть остается.

А может – и не чуть-чуть.

Но, блин, откуда в наши дни в центре огромного столичного мегаполиса может взяться эдакая милая, глухая, слегка даже малороссийская, провинциальность?!

Да еще и с достаточным количеством денег, чтобы сделать заказ в отнюдь не самом дешевом рекламном агентстве?!

Чудны дела твои, Господи.

Ей бы на рынке семечками торговать…

…Черные, прямые волосы.

Круглое личико с нежной кожей и забавными веснушками.

Большой рот с полными, чувственными губами.

Слегка влажноватые, карие, коровьи глаза.

Стройная, ладная длинноногая фигурка с круглой попой и узкой талией.

Довольно правильная, почти литературная русская речь, которую даже не очень портит ненавидимое мною мягкое южное «гэ».

Если бы у нее еще была грудь – готовый типаж для каких-нибудь «Кубанских казаков» или «Сорочинской ярмарки».

Но грудь, увы, у девушки отсутствовала.

Что называется – как класс.

Что ж.

Не всем, извините, везет.

Бывает…

…Ну, поговорили.

То, что девушка обратилась явно не по адресу, стало понятно буквально после первых двух-трех предложений.

Где, скажите, наша родная контора, и где – ее два косметологических салона, которым из всей рекламы и нужно-то от силы один-два буклета с описанием услуг, кипа узких плотных «приглашений» да визитки с адресом?

Ну, можно еще сайт в интернете сделать.

Но это тоже – не к нам.

Хорошего менеджера на такие «работы» ставить – только деньги напрасно терять. Он зарплаты в месяц больше получает, чем фирма за год с такого «заказа» заработать сможет.

А плохого или практиканта – девчонку жалко.

Не самый плохой человечек, сразу видно…

…К тому же было почему-то очень хорошо заметно, что ей сейчас плохо и одиноко.

Как и мне…

Короче, – объяснил ситуацию.

А она – обиделась.

Пришлось их с Лешкой на ужин звать, в качестве компенсации. Не люблю, когда на меня хорошие девушки обижаются без уважительной причины…

Повел их к нам в паб.

Благо вторник, и большого стечения народа не ожидалось…

Угу.

Так всегда и бывает.

Приходишь посидеть в тишине и спокойствии, а там – вся шальная гоп-компания в полном составе.

Вот тут-то я и ляпнул про «Джейн».

Она, кстати, – ничего, нормально восприняла.

А вот наши отморозки – чуть под столы не попадали…

Пришлось – беречь и охранять.

И – развлекать заодно.

Раз уж пригласил…

Хотя – развлечений особых как-то не получилось.

Разговор слишком быстро, как это часто бывает между незнакомыми людьми, – соскользнул на темы совершенно серьезные.

Я это называю «эффектом купейного вагона».

Знаете, как совершенно незнакомые люди в поезде под бутылку водки и копченую курицу друг другу та-а-акие вещи рассказывают, которыми, наверное, и с самыми близкими друзьями не всегда поделятся?

Вот и здесь – то же самое…

Она мне рассказала, как приехала в Москву поступать в театральное училище. Не поступила.

Как работала санитаркой в «склифе».

Как, неожиданно даже для самой себя, захотела поступать на следующий год в медицинский.

И – поступила.

Как на втором курсе выскочила замуж и как ходила «с пузом» на защиту диплома. Как муж ушел сначала в бизнес, а потом – из семьи.

Как она выбивала из него деньги.

Как выбила и как тяжело потом отлаживала свое собственное дело.

Как у нее все начало получаться…

…Я – молчал и кивал.

А что я ей должен был на все это сказать?

Что мне эта замечательная история очень интересна?!

Так это – вранье.

Таких «историй» в Москве – вагон и маленькая тележка, ага.

Типовая производственная драма набирающего силу дикого капитализма, отягощенная малоросской семейственностью.

Выходи куда-нибудь на Тверскую – любая что-то подобное рассказать может.

Вот и пил себе свое виски потихонечку…

А тут она возьми и неожиданно спроси:

– А ты сам-то как, женат?

– Да даже и не знаю, – жму плечами. – Вроде и женат. А вроде – и нет…

– Это как это? – удивляется.

– А вот так, – выпиваю залпом двойную порцию «Джемисона». – Бывает. Ушла от меня жена. Нахожусь, так сказать, в стадии развода…

– Другого себе нашла? – накрывает мою ладонь своей участливо. – Я понимаю…

– Да никого она себе не нашла, – вздыхаю и показываю бармену, чтоб еще виски тащил. – Просто ушла. И все…

– А почему тогда? – недоумевает.

– Долгая, – говорю, – история. Понимаешь, люди разные бывают. Как книги. Одни – толстые тома, другие – тоненькие брошюрки…

…В общем, – нажрался я в тот вечер.

В полную зюзю.

Даже не помню, в какой момент «свет выключили».

А когда пришел в себя, то вокруг была совершенно незнакомая обстановка. Даже не просто чужая, а чуждая.

По природе своей чуждая, вы, наверное, понимаете, о чем я говорю.

Я лежал в чужой кровати, а рядом тихо посапывала чужая женщина.

За окном серел осенний московский рассвет.

Вот ведь, блин, думаю, попал…

Потянулся к прикроватной тумбочке, нащупал пачку сигарет, пепельницу.

Закурил.

Так, соображаю.

Ситуация…

Как-то надо выбираться…

Растолкал красавицу.

– С добрым, – говорю, – утром…

– Привет, – зевает и садится, ничуть не стесняясь своей наготы.

И правильно.

Раньше надо было стесняться.

У нее, в принципе, неплохое, в меру ухоженное тело только-только начинающей увядать женщины.

И даже отсутствующие напрочь выпуклости там, где, по идее, должна быть грудь, ее не очень портят.

Вот только – настолько это все не мое…

От длинных стройных ног, твердой круглой попы и темных вялых больших сосков на плоской мальчишеской груди до влажных темных глаз, полных какой-то удивительной нежной благодарности.

Я с такой скоростью, наверное, с армейских времен не одевался…

– Где мы, кстати? – интересуюсь.

– У меня дома, конечно, – удивляется. – У меня же сын растет, как я его одного оставлю?

Да, думаю.

Сын.

Дела.

– Пойдем, – снова зевает. – Я тебе завтрак приготовлю…

Я сглатываю неожиданно становящуюся сухой слюну.

– Да не надо, – бормочу. – Мне пора, я опаздываю…

– На работу? – спрашивает участливо.

Ага, думаю.

На работу.

В полвосьмого утра.

Если я в такую рань в контору заявлюсь – у половины офиса инфаркт случится. Решат, что в стране снова дефолт правительство объявило.

Я в последний раз в такое время суток на службу как раз в девяносто восьмом приходил…

– Мне в аэропорт надо, – снисходит на меня вдохновение. – В командировку улетаю. Срочно. А до этого надо еще домой за вещами заскочить…

– А-а-а, – тянет понимающе. – Понятно. А надолго?

– Да на недельку, – импровизирую, – заказчик там больно серьезный…

– Хорошо, – потягивается. – Я тебе звонить буду…

Вот этого только, думаю, блин, мне и не хватало…

…Выскочил на улицу, гляжу – машина моя под окнами стоит, ждет. Водитель кресло откинул, спит.

Подошел, постучал в окошко, он открыл.

Залез на переднее сиденье.

– Так, – говорю, – Володь. Давай рассказывай, как меня в это дерьмо вляпаться угораздило…

Он только плечами пожал.

– А что тут, – спрашивает, – рассказывать-то? Водка…

– Понятно, – закуриваю, – блин. И коты дома не кормлены…

Он ржет и кидает мне ключи от квартиры.

– Да съездил я, – смеется. – Покормил твоих зверей. Не переживай…

– Понятно, – вздыхаю.

Сидим, курим.

– Машки, – спрашиваю, – дома не было?

– Нет, – жмет плечами. – У родителей она. Как и раньше. Звонила, кстати, тебя спрашивала…

– И что сказал? – волнуюсь.

Снова жмет плечами.

– Сказал, что пьешь. По-черному. Переживаешь ее уход, типа. Вроде как – поняла…

Снова сидим, молчим.

– Ладно, – говорю. – Поедем куда-нибудь в кабак круглосуточный, позавтракаем. В ту же «Бочку», к примеру. Я пива попью, а то башка раскалывается по полной программе. Там и сообразим, как жить дальше…

Приехали, уселись, заказали по яичнице с помидорами и по порции чебуреков.

Официант у меня сразу спросил, какой сорт пива предпочитаю в данное время суток.

В восемь с небольшим часов утра, так сказать.

В подобного рода заведениях – народ понимающий.

Только сделал первые несколько глотков – звонок.

Поднимаю трубку.

– Привет, – говорит. – Это Джейн. А ты точно сегодня в командировку улетаешь? А то Леша говорит, что ничего об этом не слышал…

Так, думаю.

Кажется, я сегодня кого-то убью.

И – не просто сегодня.

А прямо сейчас.

Вот только чебуреки доем.

– А я, – злюсь, – пока еще перед своими сотрудниками не отчитываюсь.

– Да нет, я ничего, – смущается. – Просто, вот, решила позвонить…

– Извини, – вздыхаю, – я сейчас занят.

И даю отбой вызову.

После чего тут же набираю отдел маркетинга.

– Здорово, – говорю, – старый. Я тут, кажется, одну очень серьезную жизненную ошибку совершил…

– Да я уж понял, – вздыхает.

– Ты ничего? – спрашиваю. – Не в обиде?

– Да нет, – удивляется. – С чего бы? Она мне – не жена. И даже – не любовница. Так, знакомая знакомых…

– Ага, – успокаиваюсь, – уже легче. Тогда дай мне, пожалуйста, домашний и мобильный телефоны твоей «знакомой знакомых».

– А на фига? – удивляется опять. – Ты что, сам у нее спросить забыл?

– Дурак ты, Леха, – вздыхаю. – Эта операция называется – «абонент временно недоступен». Причем, видимо, навсегда. Да, и, кстати, – я с сегодняшнего дня в длительной командировке. Усек?

– Тогда, – ржет, – чисто на всякий случай, и офисный ее запиши. Она – девушка настырная…

– Обязательно, – соглашаюсь. – Диктуй. Я, наверное, правда из Москвы на недельку свалю. Обстоятельства…

Записал телефоны, забил их в память мобильного.

Теперь – легче.

Попил пивка, пришел немного в себя, набрал Машку.

– Привет, – говорю. – Спишь?

– Здорово, – отвечает. – А ты все пьянствуешь?

– А ты, – усмехаюсь, – рассчитывала, что после твоего ухода я в клуб любителей вышивания запишусь?

– Да нет, – отвечает спокойно, – не рассчитывала.

Как же меня бесит это ее спокойствие в такие минуты…

– Вот что, – говорю, – Машуль. Я хочу на недельку на рыбалку свалить. Водки попить и в себе разобраться. Как мне, убогому, теперь жить дальше. А к тебе просьба – ты, пожалуйста, хотя бы на это время к нам возвращайся. За котами присмотреть. Жалко зверье-то…

Молчит.

Вздыхает.

– Зверье – говорит, наконец, – и вправду жалко. Хорошо, перееду. На время твоей рыбалки. Но на большее – не рассчитывай…

– Да я, – усмехаюсь криво в трубку, – в общем-то, – и не рассчитываю…

…В этот же день я и улетел.

Четырехчасовым рейсом.

В Астрахань.

Мог бы еще куда-нибудь, в ту же Карелию, к примеру, – просто Астрахань первой в голову пришла.

Да и бог с ним.

Мне было без разницы…

Джейн звонила по нескольку раз в день.

Я – не подходил.

Ни в Астрахани, ни в Москве, когда наконец-то вернулся. Но она меня все-таки обхитрила. Позвонила со служебного телефона нашего паба, я решил, что меня разыскивает кто-то из парней, ну и подошел.

Пришлось ехать встречаться.

А как иначе?

Зашел в паб, заказал пива, сел за ее столик.

Вздохнул.

– Здравствуй, – говорю.

– Привет, – отвечает. – Ну что? Поматросил и бросил?

– Да я, – жму плечами, – не очень и «матросил»…

– А что не звонишь? – спрашивает. – И сам к телефону не подходишь?

Ну, что тут сказать…

И врать неохота…

– Да, – вздыхаю, – так сложилось…

– Что, – кривится, – сложилось-то? Машка твоя снова решила, что ты еще на что-то сгодишься, тряпка?!

Закуриваю, аккуратно выпускаю дым в сторону.

Так, думаю.

Только бы не сорваться…

– И это тоже, – отвечаю как можно спокойнее, – но не это главное…

– А что тогда главное? – прищуривается.

Задумываюсь.

Вплоть до того момента, пока истлевшая сигарета не начинает жечь пальцы.

Шиплю, как стадо рассерженных котов, отшвыриваю окурок в пепельницу, трясу ладонью, после чего закуриваю по новой.

И – опять задумываюсь.

– Ты знаешь, – выдыхаю дым. – Я тебе уже говорил, что для меня каждая женщина – как книга. Есть толстые тома с мелким шрифтом, в которые нужно вчитываться и вчитываться, чтобы хоть что-то понять. А есть – брошюрки. Нет, в этом нет ничего плохого, просто – другой жанр. Они могут быть очень яркими, талантливыми и запоминающимися. Просто – тоненькими. А вот книга, которую можно читать всю жизнь, у каждого человека – все-таки одна…

Морщится, как будто я гадость какую сказал.

Или – глупость сморозил несусветную.

Потом вытягивает у меня из пачки сигарету и тоже закуривает.

– И что? – спрашивает. – Ты хочешь сказать, что ты меня так быстро прочитал?

Молчу.

Вздыхаю.

– Да нет, – говорю. – Не прочитал. Бросил на середине страницы. Слишком хорошо знаю, что дальше будет. Неинтересно…

…Мне до этого вечера еще ни разу кофе в морду не плескали. Ощущение, надо сказать, не из самых приятных.

Сижу, обтекаю.

А она – встала, фыркнула и ушла.

А у меня даже сил рассмеяться ей вслед не было. Вытерся салфеткой, попросил счет, закурил.

Нда, думаю…

И с чего она так завелась?

Меня вот, к примеру, думаю, – тоже не дочитали.

Захлопнули на середине, на самом интересном месте.

И – ничего.

Живу…

Футбол эпохи упадка Великой Империи. 1982

– Джипсон! Джипсон! – тычет меня ручкой в спину с задней парты Серега Матюхин. – На футбик сегодня выдвигаешься?!

Джипсон – это я.

Кличка такая школьная.

Хрен его знает, откуда она только взялась, – абсолютно загадочна по происхождению, по крайней мере, для меня.

На гитаре я, естественно, – не играю.

А на фига?

Учась в такой музыкальной школе, среди таких талантливых парней, да еще и не обладая даже самым приблизительным музыкальным слухом, – лучше все-таки оставаться потребителем.

И – скромнее и – тупо правильнее.

Впрочем, об этом я, кажется, писал.

Цыган в роду – тоже нет.

Тем не менее – Джипсон.

…Откидываюсь назад, чтобы можно было говорить как можно тише.

Ухмыляюсь.

Все-таки контрольная по алгебре.

А математичка, Вера Николавна, меня настолько терпеть не может, что в прошлом году умудрилась всобачить «четверку» по геометрии, несмотря даже на вопиющий, с ее точки зрения, факт победы вашего покорного слуги на районной, и получения призового места на городской Олимпиадах по математике.

Для нее поставить мне очередную «пятерку» за уже решенную «контру» – как серпом по одному месту.

Несмотря на то, что по понятной физиологической причине именно это место у Веры Николавны напрочь, извините, отсутствует.

Ага.

Ей только повод дай – немедленно выгонит с урока.

И держите, любезный, свой «неуд», – не мытьем, так катаньем…

…Презрительно кривлю губы, подмигивая одним глазом Матюхину.

– Аск… спрашиваешь…

…Вера Николавна, кстати, помимо всего прочего, – еще и наша классная руководительница.

Крови я ей – попортил немало, чего уж там говорить.

Типичная «шестидесятница», поклонница «доверительных отношений с детьми», походов с пионерскими кострами и коллективным пением Визбора с Окуджавой под хреново настроенную гитару.

«Возьмемся за руки, друзья»…

…Чуть позднее она добьется неполучения мною золотой медали (отказавшись ставить «примерно» в графе «поведение»), а выпускную характеристику напишет такую, что ее потом, втайне от Веры, будет переписывать наша милейшая директриса – Царствие ей Небесное, Антонине Георгиевне, замечательная тетка была, – относившаяся ко мне более чем лояльно.

Подпись классного руководителя, каюсь, – подделывал на этой характеристике лично – правда, в присутствии директора.

А как тут не перепишешь и не подделаешь?!

Представьте себе такую формулировочку в этой самой характеристике, да для шестнадцатилетнего подростка в начале восьмидесятых, еще при живом Андропове (я пошел в школу с шести лет и заканчивал, соответственно, в шестнадцать): «внимательно изучает труды Маркса и Ленина для того, чтобы оголтело критиковать основоположников Учения и использовать свои знания в антисоветской агитации среди школьников».

Нормально, да?!

Университет, говорите?!!

В дворники бы не приняли ни фига…

Если только – сразу на Лубянку.

Вот тебе, блин, – и Визбор под гитару…

Вообще, не очень люблю это предельно лживое и неискреннее поколение. Большего количества добровольных и романтических стукачей, чем эти «технические интеллигенты шестидесятых», наверное, и представить себе невозможно.

Ну, да бог с ними со всеми.

Антисоветчиком, кстати, я в ту пору прекрасную и близко не был, нечем тут особо гордиться.

А вот Маркса с Лениным и вправду читал: просто хотелось хоть как-то разобраться в окружающем меня мире.

По-моему, – так вполне себе нормальное явление.

А вот то, что Вера Николавна не могла ответить на задаваемые мною вопросы, так это, думалось мне, – проблемы не мои, а исключительно самой Веры Николавны.

Как же я был в ту пору наивен…

…Ладно.

Не об этом речь.

До выпускного еще далеко, целый десятый класс, а у нас сегодня – футбол, и все пока безмятежно…

…После уроков немедленно подрываемся с Тюхой и Лехой Мироновым по кличке Рыжий к кинотеатру «Россия» – там в буфете со вчерашнего дня продают безумно горькое и модное пиво: «Московское оригинальное».

Дорого, конечно.

Но – форс есть форс.

Видок у нашей троицы – совершенно замечательный.

Школьную форму мы с ними в десятом классе, понятное дело, надевали исключительно в дни проверок из РОНО, когда не надевать ее считалось запредельной борзостью.

Мы так далеко не заходили, ага.

А зачем?

Пару дней в году – можно и потерпеть, чтобы все остальное время голову поменьше трахали.

Сегодня, к счастью, никакой проверки нет, и все трое – в протертых до белизны джинсах и грубой вязки свитерах.

А вот дальше – уже начинаются различия.

Потому как парни – в модных заграничных болоньевых курточках (у Сереги отец работает в «Электронзагранпоставке», привозит иногда), а я – в предмете их тайной зависти: грубой брезентовой «геологической» штормовке.

Учебники у всех троих в противогазных сумках, разрисованных от руки шариковыми ручками спартаковскими «ромбами» и «пацификами».

Там же, в противогазных сумках, тщательно спрятаны от посторонних учительских глаз сигареты и красно-белые «розы», фанатские шарфы. У Тюхи – «фирменный» ливерпульский, у нас с Рыжим – «самовязы», но тоже очень модные и ахуенные.

Словом – красавцы.

Центровые.

Причем – совсем-совсем взрослые.

Нас даже на стадион пускают спокойно на вечерние матчи «без родителей», не задавая лишних вопросов.

И – пиво, кстати, – тоже продают.

Вот только пить его прямо в буфете кинотеатра мы пока что стремаемся…

Лучше – на домиках…

…На домиках к нам присоединяются еще двое наших одноклассников-спартаковцев: Страус и Хорыш.

А также учащийся в другой школе, но живущий по соседству «нацист» Клепа и мелочь из классов помладше: во главе с мрачноватым Кисой, не по годам широкоплечим румяным Дидой и вездесущим добродушным армянистым Трафиком – сейчас широко известным стране в качестве блатного шансонье Трофима.

Клепа приносит закупленные еще вчера на общаковые деньги и заныканные до срока три бутылки портвейна, мы их выпиваем прямо из горлышка («мелочи» тоже достается по глотку) и выдвигаемся к метро, «расчехляя» и вешая на мальчишеские шеи красно-белые спартаковские розы.

Теперь мы уже не просто малолетняя шпана, а солдаты великой и могучей армии грозного спартаковского фанатья.

В метро, естественно, заруливаем вполне бесплатно, тупо отжимая руками турникеты: добродушные тетки-дежурные на фанатов внимания старательно не обращают – себе дороже, пусть только сваливают побыстрее.

Заныриваем вниз, выныриваем – уже на «Краснопресненской».

Там, под уродливым памятником, который все называют «мужиком с гранатой», – место общего сбора.

Ждем Рифата.

Неподалеку, особо не вмешиваясь, потихоньку кучкуется милиция.

Дожидаюсь, пока менты на что-то отвлекаются, запрыгиваю на памятник и вяжу на шею «мужику» красно-белый спартаковский галстук, старательно сшитый из половинки пионерского и равновеликого ему куска обычной белой простынки.

Народ хохочет, кто-то сует мне бутылку «Жигулевского».

Я сегодня – герой.

От места сбора до стадиона едем уже изрядной хулиганистой толпой человек в семьдесят-восемьдесят.

Заряды, речовки.

«В Союзе нет еще пока команды лучше „Спарта-ка“»!!!

Рыжий достает спрятанный под куртку красно-белый спартаковский флаг с диагональной полосой и орденом Ленина, накидывает его на плечи, и на переходе с кольцевой линии его немедленно винтят менты.

Что ж, он – тоже сегодня герой.

Просто ему – немного не повезло…

Пушка. Экскурсия в начало 80-х

…Как-то странно получается: никогда я в том районе столицы не жил, а – вся жизнь вокруг этих мест крутится.

Сначала школа, потом – Литинститут.

Буквально в пяти минутах пешком, если напрямую.

Не напрямую – в семи.

Те же яйца, только вид в профиль, что называется.

Это уж не говоря о бесчисленных прогулках по Патрикам и Палашевским, сидениях в кафе «Лира» и «Север».

Пития пива на лавочках во всевозможных сквериках, знакомств с девчонками на Тверском и Страстном бульварах.

Свиданий с теми же девчонками под задумчивым взглядом засранной наглыми столичными голубями бронзовой фигуры Александра Сергеевича Пушкина и торчания в культовой когда-то Трубе: подземном переходе от бывшего магазина «Наташа» к той самой фигуре Александра Сергеевича, где во времена оные исправно тусила вся неформальная молодая Москва.

Неформалы тогда четко группировались в трех точках: «круг» (это где голуби, скамейки и бронзовая фигура поэта), «квадрат» (напротив прежней «Лиры» и нынешнего «Макдональдса») и, собственно, сама Труба, в холодное время года, как вы понимаете, абсолютно незаменимая.

Там, на подземном перекрестке, у входа в метро и напротив ряда из пришпиленных к бетонной подземной стене телефонов-автоматов, как правило, и встречались. Там же и «аскали» двухкопеечные монеты на «позвонить», через некоторое время волшебным образом преображавшиеся в холодное, очень нужное организму в любое время суток, но особенно утром, «Жигулевское».

Там влюблялись, сходились и расставались, там решали, куда поехать сегодня вечером, и делились информацией, как легче и проще добраться автостопом до Крыма или, еще в ту пору нашей, советской Прибалтики.

«Системщики», которых, чисто для удобства, еще обзывали «хиппи», кочевали чуть подальше, «у Гоголя», но это была – несколько не наша компания, и, соответственно, – уже не наша территория.

Лично я всегда недолюбливал девушек с грязными ногтями на ногах.

Хотя с несколькими культовыми в те времена «системными» монстрами, типа Эмирсона, Андрона и Диссидента, мы все-таки довольно тесно общались, а с Лешим одно время даже и дружили.

Нашу команду там почему-то все считали панками, хотя ничего панковского, кроме проколотых булавками ушей, в нас, в общем-то, никогда особо и не было.

Так, тусовались себе помаленьку, да и все дела.

Обычные центровые дела.

Ну, подраться еще не возражали, но это уже больше – дела фанатские.

Деньги на тусовки добывались либо методом «аска», который сейчас великолепно освоили всеразличные «беженцы», переделав его немного и доведя до совершенства культовой фразой «мы сами не местные», либо банальным кидаловом многочисленных и не очень хорошо организованных спекулянтов в различных торговых центрах типа ГУМа и ЦУМа, а также примитивным разводом трусоватой по этой жизни фарцы.

Кто-то более продвинутый, разумеется, и сам потихоньку «утюжил» иностранцев, но таких – скорее недолюбливали.

Барыг вообще любить по этой жизни не принято, и я считаю – вполне справедливо.

Даже сейчас.

А тогда деньги, за исключением тех, что нужны «сегодня на вечер», никого особенно и не интересовали.

Хотелось пить вино, читать стихи, побеждать в многочисленных драках, слушать гитару и просто общаться.

Ничего, как вы понимаете, особенного.

Никаких завышенных ожиданий.

Еще, понятное дело, всех весьма интересовали девушки, – как можно более доступные.

Тусить с «недоступными» – считалось почему-то дурным тоном.

А нах, извините, на этих фиф время свое драгоценное тратить?!

Еще понятно, допустим, – если влюбился: там уже нет разницы, доступная она или недоступная.

А в обычной жизни-то на хрена?

Вот и мы тоже так думали…

Ну а при таком раскладе ваш покорный слуга, естественно, был в компании человеком авторитетным и довольно востребованным. Девушки, как известно, любят ушами, а человек, не только немного знающий правила игры в слова, но еще и способный и улыбнуться вовремя, и ручку поцеловать, и, если потребуется, прочитать в нужной ситуации наизусть пару-тройку стихотворений, как вы понимаете, при таком образе жизни очень быстро становится фактически незаменимым.

Девушки, как известно, – поодиночке редко когда гуляют.

Истина, извините, общеизвестная.

Ну, а если к Диме Лекуху – с достаточным уважением подойти, да еще и портвешком свежекупленным угостить, то уж на симпатичную подружку этим томным летним вечерком, – точно можно рассчитывать.

В смысле, – на то, что Лекух с ней познакомит.

А дальше уж, извините, – как кому повезет.

Дело такое.

Интимное…

…Сколько бутылок было тогда выпито, сколько губ перецеловано…

А что?

Никакого тебе СПИДа и прочих ужасных ужасов.

Самая большая опасность – банальный триппер.

Вот и отрывались…

Мой тогдашний добрый знакомый, впоследствии однокашник по Литу и очень неплохой, хотя, на мой вкус, и холодноватый поэт Юлик Гуголев, помнится, писал, как «Свободных женщин ясные глаза Тверской бульвар бесплатно освещают» ©.

Или это был Степанцов?

Уже и не упомню…

Но общую атмосферу тех мест и того времени, пожалуй, точнее – и не передать…

Дашка Хиппуха. 1983

…Не помню, кто меня с ней познакомил.

Так иногда тоже бывает.

Кажется, Макс Сычев.

Он тогда в горном институте учился.

На факультете, где один из ее многочисленных родственников то ли деканствовал, то ли кафедру какую-то хитрую возглавлял.

А Максу в ту пору как раз почему-то очень нравились мои литературные опыты, особенно – верлибры, которыми я тогда, к сожалению, как мне сейчас кажется, злоупотреблял.

Или Гаррик, мой однокурсник по ненавистному МАДИ, бросивший учебу в престижном по тем временам вузе ради алкогольной свободы и довольно мифических проб в театральной студии молодого, но уже известного режиссера Вячеслава Спесивцева.

Не Белякович, конечно, но – все-таки, все-таки…

Или все же Леший?

Они, как-никак, оба были «системщиками», причем вроде из одной и той же тусовки.

…Нет, не помню…

Единственное, что совершенно точно – знакомивший был отнюдь не из собратьев, так сказать, по литературному цеху.

Такого просто не могло быть, потому, что не могло быть никогда.

Лет-то сколько прошло…

…Помню только сам момент знакомства: лохматую, пахнущую ромашками шевелюру, перетянутую узким кожаным хайратником. Вышитый бисером бесформенный балахон вместо блузки. Набело вытертые и выгоревшие на солнце «ливайсы», хрупкие запястья в браслетах-фенечках.

Внимательные и неожиданно спокойные небольшие серые глаза, смеющиеся, чуть полноватые губы и узкую сильную ладошку с коротко стриженными, но необычно чистыми и ухоженными для девушки-хиппи ногтями.

– Привет. Мне показали твои стихи, я на один текст песню написала. На «Море». Хочешь послушать?

И – ни тебе «здрасьте», ни – «разрешите представиться».

Так, собственно, и познакомились.

До сих пор помню…

Но только «боль» звучит, как «быль».

Но только «быль» звучит, как «небыль».

Но перед нами только небо.

На много, много, много миль…

…Она очень точно поняла, что значения слов «боль» и «быль» тут были совсем не важны. Важно было не значение, а звучание.

Игра слов.

Мы немедленно подружились.

Я стал часто бывать в ее большой и неплохо обставленной квартире рядом со знаменитой Бутыркой.

Она часто шутила, что сейчас видит из окон своего дома тюрьму, но не дай ей бог увидеть окна своего дома из здания напротив.

Опасаться, судя по количеству выкуриваемой и хранящейся в этой квартире травы, – девушке таки имело смысл.

И конкретный.

Хотя за нее, врать не буду, – было кому реально вступиться.

Сам как-то однажды наблюдал…

…Но квартирка и сама по себе была – совершенно замечательная.

А главное – ее собственная.

Родители оставили, отправляясь в очередную загранкомандировку.

А заодно пристроили дочурку в элитный столичный вуз, который она и задвигала благополучно, предпочитая проводить время за сочинением песен, курением марихуаны и чтением разных умных книг в предощущении неминуемого замужества.

Дашка была вообще замечательная невеста.

Красивая, умная, думающая, из реально крутой по советским, да и не только советским, меркам семьи.

Жалко только, что мне абсолютно в этом смысле не подходящая.

Так тоже, увы, иногда почему-то случается.

Ну, не тянуло нас с ней друг к другу, хоть убей, несмотря на абсолютно конкретную обоюдную юношескую гиперсексуальность.

Я у нее не раз и не два ночевал, но нам обоим и в голову ничего подобного не приходило.

Никогда.

Даже сами удивлялись и дружно заливисто ржали, когда окружающие пытались нас похвалить как «удивительно подходящую друг другу пару».

Просто дружили.

И – все дела.

Но ведь вот что удивительно, – я в ее по определению свободный флэт ни одну из своих многочисленных девиц ни разу не притащил…

Вообще почему-то старался ей их особо не демонстрировать.

По возможности, разумеется.

Стеснялся.

…Друзей – да, водил.

Вина попить, разговоры умные поразговаривать.

Подруг – никогда.

Да и она тоже при мне своих «женишков» не светила, хотя и – явно не монашествовала.

Нет, у нее, разумеется, бывали и кроме меня гости мужского, так сказать, пола, – но почему-то никогда – с явным сексуальным оттенком.

Музыканты, художники.

Хиппаны-системщики.

Отовсюду: из Москвы, из Питера, из Новосибирска.

Хиппуха – она такая…

…Я в тот раз у нее почти что на неделю завис.

А что?!

Институт я к третьему семестру реально задвинул: с одной стороны меня конкретно подташнивало от одного слова «сопромат», с другой – прекрасно понимал, что – по-любому не выгонят.

Пока сам не захочу.

И то – еще упрашивать станут: чтобы, значит, не покидал альма матер, кормилец.

Потому как если выгонят – кто им «золото спортивных побед» ковать на всевозможных студенческих спусках будет?

Отличники – «ленинские стипендиаты», да?!

Они накуют…

На кафедре физкультуры на меня просто молились.

Там ведь даже тренер по горным лыжам отсутствовал как класс.

А медали, благодаря вашему покорному слуге, – очень даже имелись. И иногда весьма нефигового, по студенческим меркам, достоинства.

А вместе с медалями – благодарности и премии всеразличные.

Доброе слово, оно, знаете ли – и кошке приятно.

А когда еще, в придачу к доброму слову, премия прилагается…

Словом, хвосты уже по второму семестру я сдавал очень просто: меня брал за ручку преп с кафедры физкультуры и вел по кабинетам учебного корпуса.

Ну как вел.

Обычно он туда один заходил, в эти самые кабинеты.

Со словами:

– А ты, мудак, пока лучше тут постой. От греха…

Я и стоял…

…Ну а мама, Царство ей Небесное, против моих ночевок у Хиппухи вообще ничего ни разу не имела, – купившись, как и многие другие, на нашу с Дашкой «невероятную подходящесть друг другу».

И только временами вздыхала, ожидая, когда же мы с ней наконец объявим о неминуемой, как маме казалось, свадьбе.

А мы вместо этого пили сухое вино (портвейн Дашка презирала), покуривали травку, сочиняли песни и вообще прекрасно себя чувствовали.

Моя зубная щетка у нее в стаканчике уже не первый месяц стояла, привыкли, что называется, постепенно…

Эти деревья в плену.

Изморось вяжет узоры.

Взор задыхается.

Воздух морозен и чист.

Тянется колея,

Копией приговора

Вписана поутру

В матовый белый лист.

…На мой нынешний взгляд – конкретное злоупотребление аллитерациями.

А тогда – нравилось…

…Народу в тот вечер набилось – не продохнешь.

Просто нереальное количество.

Тем не менее, всем нашлось и где разместиться, и о чем поговорить, и что посмотреть, и на чем сыграть, и что послушать: хватало и стульев, и пепельниц.

Ну, а спиртное в те времена, приходя в гости, положено было приносить с собой, – это если вы, разумеется, не помните.

Или – не застали по молодости, которой я сейчас уже, врать не буду, – немного завидую.

Короче, атмосфера, несмотря на обилие лиц, была самая благодушная.

Немного портил ее только Дашкин знакомый художник Геныч, явившийся на вечеринку совершенно не живописно небритым, с дикими черными кругами под глазами, в красных бархатных штанах, в такой же бархатной куртке с широкими балахонистыми рукавами, – и с совершенно безумным взглядом и без того глубоко сидящих маленьких водянистых глазок святого или сумасшедшего.

Он перемещался от одной группки тусующихся к другой, и совершенно явным образом нарывался на скандал с последующим мордобитием.

Я, кстати, этого типуса вообще всегда недолюбливал, ага.

Есть такой типаж, знаете ли.

Из серии «весь мир мне должен».

Так вот, в последние полгода он почему-то был одержим мыслью, что Дашка непременно должна выйти за него замуж. А ее богатенький папик – он говорил об этом в открытую – после этого должен был непременно начать всеми своими немаленькими силами поддерживать его огромный талант.

И вечно-хреновое, надо сказать, материальное и финансовое положение.

Причем чувак был настолько уверен в собственной неотразимости…

Меня он воспринимал исключительно как досадную помеху, и даже один раз попытался «поговорить по-мужски», спустив вашего покорного слугу с крутой Дашкиной лестницы.

А что бы и не поговорить?

Я выглядел и моложе его лет на десять, и примерно настолько же субтильнее.

Вид спорта такой, где слишком серьезная мышечная масса – ну совсем ни к чему.

Нужна только бешеная, почти нечеловеческая реакция, врожденное чувство «центра тяжести» и длительные, изматывающие до ломающей боли в мышцах, тренировки «на выносливость»…

Не верите?!

Геныч, вон, – тоже не поверил.

И рискнул…

…Однако довольно быстро, хоть и экспериментальным путем, выяснив разницу между тренированным организмом мастера спорта СССР и собственным рахитичным телосложением, – на некоторое время заткнулся.

Но – только на некоторое время.

Я уже не раз предлагал Дашке тупо сначала спустить его с лестницы, а потом еще и провести небольшую разъяснительную работу: по поводу адресов квартир хорошеньких обеспеченных девушек и анамнеза болезней, связанных с внезапной амнезией или еще какой иной формой скоропостижно постигшего пациента склероза.

Но Хиппуха его почему-то, чисто по-бабьи, жалела.

И донести просвещение в массы мне, вплоть до того дурацкого вечера, так ни разу и не позволила.

А тут – сама подошла.

Ко мне, в смысле.

Испуганная, причем до такой степени, что даже ее природная жизнерадостная аристократическая молочная белокожесть казалась со стороны мертвенной бледностью.

– Дим, – говорит, – присмотри за Геной, пожалуйста. Он, кажется, таблеток пережрал: только что прямо при мне пять колес вином запил, а сколько еще до этого…

– До этого, – хмыкают у меня за спиной, – ваш Гена ширялся в ванной. Пару кубов, как минимум. И что-то мне подсказывает, что не «коричневым».

Я оборачиваюсь и вижу симпатичного, полностью затянутого в кожу парня азиатской наружности.

Гибкий, хищный.

Лохматый, как большинство здесь собравшихся.

Но все равно – какой-то чужой.

Посторонний, что ли.

Хотя и по-русски говорит – как мы с вами.

А может – даже и лучше.

Узбек?

Таджик?!

Или вообще какой-нибудь киргиз?!

Да хрен его знает…

Дашкины гости всегда отличались разнообразием.

В том числе, простите, – и географическим…

…Ладно.

Сейчас не до этого.

– Винт, – бледнеет Хиппуха.

Хотя больше побледнеть уже, кажется, не в состоянии.

Винт, думаю, – это плохо.

Это – очень плохо.

Винт – это уже конкретная беда.

Особенно если в сочетании с феназепамом и прочей растормаживающей сознание гадостью, которой Геныч и в обычном-то состоянии не раз злоупотреблял.

А уж сейчас…

…И все-таки, жую губу, – какая же Дашка красивая.

Особенно сейчас, когда ее накрывают сильные эмоции.

Несмотря на мертвенную бледность.

Жаль – не моя.

А может?!

…Додумать по независящим от меня причинам, к сожалению, не получается.

– А-а-а, – взгляд у Геныча еще безумнее, чем минут пятнадцать назад, когда я видел его в последний раз.

Хотя, кажется, – безумнее уже и не бывает.

Бывает, как выясняется.

Еще как.

– А-а-а, – снова тянет Геныч. – Вот вы где. Вот вы где. Вот вы где. Голубки. Вот вы где. Голуби, блядь, сраные. Голуби. Голуби. Голуби. Голубки. Голубь, блядь, и голубка. И еще один голубок. Чурка сраная. Все вы чурки. Вот вы у меня где.

И все это – на одной монотонной ноте.

Я мгновенно вспотел.

Понятно уже было, что добром все это хозяйство – уже совершенно точно не закончится.

Но попытаться – все равно стоило.

– Ты что, – делаю вид, что удивляюсь, – Ген? Заболел, что ли? Это же я, Джипсон. И Дашка. Ты что, совсем, что ли?

Удивительно, но он – кажется! – начинает успокаиваться, и безумие тихим ручейком постепенно вытекает из пустеющих темных глазниц.

Но тут – сдают нервы у Дашки.

– Пшел вон, – шипит Хиппуха. – Пшел вон отсюда, подонок мажористый! Пшел вон отсюда, мразь!

…Я всегда гордился своей реакцией.

Но тут – не успел.

Хорошо, что успел тот парень-азиат.

Матовый тусклый блеск зажатого рукой в красной бархатной куртке лезвия – и короткий удар другой руки, тесно обтянутой мягкой черной кожей.

Нож первым же ударом ему выбить, естественно, не удалось, но он дал мне секундную передышку, чтобы успеть собраться.

Я прыгнул.

Принимать нож на руку в те патриархальные, доармейские времена, меня еще никто не учил, – поэтому можно сказать – повезло.

Только кожу на левом предплечье чуть-чуть покарябал.

Совсем чуть-чуть.

Даже крови почти что не было.

Так, капельки выступили вдоль пореза.

И – все.

Вот, кстати, странно, – почти четверть века с того момента прошло, и жизнь меня била после этого: и не раз, и куда серьезнее, – а узкая белая полоска на загорелой коже левого предплечья – до сих пор сохранилась.

Вот и сейчас – сижу, рассматриваю.

Вспоминаю…

…А тогда азиат презрительно откинул ногой выбитую мною у Геныча финку и несколькими короткими, рубящими ударами, – погасил его уже окончательно.

Потом подошел, поднял нож и начал его рассматривать.

Я – тоже взглянул.

Клинок был красив той странной, завораживающей и соразмерной красотой, которой красивы все вещи, предназначенные исключительно для убийства.

Херово, думаю.

Он ведь именно убивать нас сюда шел, поэтому этой дрянью и накачивался.

Или хотя бы меня.

Нелегкое это дело, человеков резать, особенно если на трезвую-то голову, сами все понимаете.

Непростое.

На душе становится отчего-то непривычно муторно.

И даже хочется самую капельку проблеваться.

Первый раз, все-таки.

Ну, так то – на душе.

А вот на плече, напротив, сразу же принося облегчение, – неожиданно образуется узкая, прохладная ладошка:

– Спасибо вам обоим, Дим, – говорит. – Даже не знаю, как по-другому сказать. Понимаю, что этого мало. Чувствую, что надо какие-то слова правильные найти, а не получается. Только у меня еще одна просьба есть. Выкиньте эту мразь отсюда, пожалуйста…

И – кивает на потихоньку приходящего в чувство Геныча.

Остальных гостей, кстати, – как ветром сдуло.

Остались только мы с Хиппухой, парнишка-азиат и это, что-то мычащее и трясущее спутанными всклокоченными волосами, насмерть обдолбаное животное.

Это они, усмехаюсь про себя, – вовремя, конечно.

Слились отсюда, в смысле.

Красавцы.

И красавицы.

Первый закон стаи – не бросать своих.

Первый закон любой другой группы человеческих особей – каждый за себя, и «зачем мне чужие неприятности».

Вот почему лично я – до сих пор предпочитаю стаи.

Ага.

А эти – да ну их на фиг.

Потом ведь еще и звонить начнут.

«Беспокоиться».

Пошли все в жопу.

…Чтобы не разочаровываться в людях, нужно для начала как минимум научиться ими не очаровываться…

Азиат поднимает глаза на Дашку и отрицательно мотает головой.

– Нет, – говорит скупо. – Нельзя.

– Что нельзя?! – Дашка вот-вот сорвется на крик, и я успокоительно накрываю ее узкую ладошку, по-прежнему лежащую у меня на плече, своей грубой лопатой.

– Мразь эту выкидывать нельзя, – спокойно, чуть резковато, правда, говорит азиат. – Он сейчас в таком состоянии, что пройдет только до первого мента. А потом всех заложит, и они приедут в твою квартиру. Тебе это надо?

У него очень интересная манера говорить: будто сначала оценивает – стоит или нет выпускать каждое слово на волю.

Будто бы и не говорит.

А рубит.

Дашка в ответ со свистом выпускает воздух сквозь плотно сжатые зубы.

Потом – думает.

Взвешивает.

Потом кивает.

– Да, – соглашается. – Нельзя. А что делать? Он сейчас опять всех резать начнет…

Азиат переводит взгляд на меня, я смотрю ему в глаза.

Потом киваю.

Мы снимаем поясные ремни, вяжем ими этого психа, засовываем ему в пасть грязное кухонное вафельное полотенце и жестко фиксируем у батареи, чтобы, не дай бог, куда сдуру не уполз.

Вот придет в себя – тогда уж и выкинем.

Только поговорим перед этим.

Очень, я почему-то в этом уверен, – вдумчиво побеседуем.

А пока – надо подождать.

Часа, думаю, – эдак три-четыре, как минимум.

Хорошо еще, что азиат, похоже, как и я, – никуда особенно не торопится.

Нормальный парень, хоть и необычный какой-то.

Повезло…

…Дашка, пока мы размышляем, как получше зафиксировать этого обормота, сворачивает из папиросной бумаги чудовищных размеров джойнт, и мы выдвигаемся втроем на балкон, успокаивать раскаленные, как спираль в электрической плитке, и такие же оголенные нервы.

Делаем два круга по два напаса, Хиппуху бьет кашель, она машет рукой и возвращается в комнаты прибираться.

Дальше курим уже вдвоем.

– «Море» и «Дорогу» ты для Дашки писал? – неожиданно спрашивает азиат. – Хорошие песни…

Я немного теряюсь, потом задумываюсь.

– Нет, – наконец решаю, выпуская терпкий ароматный дым, и тоже закашливаясь. – Только слова. А музыка и душа – ее, Дашкины…

– Вот как?! – удивляется.

Молчим.

Курим.

Думаем.

– Я раньше ее песни слышал, – говорит, наконец. – Они совсем другие были. Неинтересные. Разве что Лорка…

Я жму плечами.

Мол, – понимай, как хочешь.

А я сказал то, что сказал.

Он, кажется, соглашается.

– А что у самого? – спрашивает, передавая мне почти докуренный джойнт. – Не получается?

Я снова задумываюсь.

– Угу, – вздыхаю наконец. – Не получается. Понимаешь, вроде – говорить-то научился. А сказать, как выясняется, – и нечего.

Добиваю «пятку».

Теперь он смотрит на меня уже с нескрываемым интересом.

– А как это так, когда нечего сказать? – удивляется. – По-моему, любому человеку есть что сказать. Только он, как правило, говорить толком не умеет. А у тебя, получается, – наоборот…

Снова вздыхаю, жму плечами, лезу в карман за сигаретами.

Он – тоже.

Закуриваем, заслоняя трепетный огонек спички четырьмя ладонями.

На двоих.

Он – ждет.

– Не знаю, – выдыхаю. – Не знаю, чувак. Но чувствую, что что-то надо в этой жизни менять. Причем кардинально.

Он кивает.

Мне кажется – понимающе.

И – снова молчим.

Курим.

– Слушай, – хмыкаю, пытаясь хоть как-то поддержать разговор, – а ты кто по национальности?

Он жмет затянутыми черной кожей плечами.

– Я?! – усмехается уголком чуть вывернутых азиатских губ. – Я – русский. По-русски говорю, по-русски пишу, по-русски думаю…

– Да нет, – тороплюсь, – я не в этом смысле. Я это… в смысле – этнически… Узбек? Киргиз?

Он, смеясь, отщелкивает в густую вечернюю темноту горячую яркую искру докуренной почти до фильтра сигареты. – В смысле «этнически», – продолжает улыбаться, – я кореец. У меня и фамилия, кстати, корейская. Цой. Может, слышал? А зовут по-русски, Витей.

И – протягивает мне твердую, жесткую ладонь бойца и, как мне почему-то кажется, немного музыканта.

Его фамилия мне ни о чем не говорит, но я улыбаюсь и протягиваю ему руку в ответ.

Приятный парень.

– Лекух, – говорю, – Дима. Можно – Джипсон. А как это – кореец? Ты что, реально из самой Кореи приехал?!

Он уже – откровенно ржет.

– Почему, – задыхается от хохота, – обязательно сразу из Кореи?! Я вот, к примеру, – просто из Питера. Ты заезжай как-нибудь…

Ржем уже вместе.

И – вправду смешно, и – травой накрыло наконец-то.

– В Питер? – давлюсь. – В Питер, оно конечно, – заеду…

…Через четыре месяца меня наконец-то призвали в армию, и мы с ним так больше никогда и не увиделись.

Надо хоть на могилу как-нибудь сходить, думаю.

Выпить, повспоминать.

Оно того стоит, мне так кажется.

Да все не соберусь…

…А вот с Дашкой – время от времени пересекаемся.

Как правило, на всеразличных светских мероприятиях, куда я, так сказать, по долгу службы, иногда вынужден рисоваться.

Прежняя профессия обязывает.

Рекламист – обязан быть публичным человеком.

Общение с людьми, с которыми в нормальной ситуации под одним кустом срать не сядешь – часть нашего ремесла.

Увы.

Она уже давно бросила писать песни и сменила за четверть века то ли пять, то ли шесть мужей.

С одним из этих бедолаг у меня даже были кое-какие контакты по бизнесу.

Я поэтому, кстати, даже имя ее изменил: у единственного человека во всей этой книге.

Известный человек, светская львица.

Тут главное – не навредить…

…Однажды она даже ко мне домой заскочила.

Так, чисто на чашку кофе.

Походила по несоразмерно большой квартире, оценила пол и стены из «дикого камня» в гостиной и теплые древесные тона в библиотеке.

Покурила на балконе с видом на набережную.

Заглянула на второй балкон, который мы, в отличие от первого, полностью застеклили, и жена устроила на этих восемнадцати квадратных балконных метрах настоящую оранжерею.

У нее там даже орхидеи цветут, в полный рост.

Ее любимые.

Должен же человек хоть что-то в этой жизни любить, ничего при этом не требуя взамен: ни теплоты, ни участия.

Ни денег.

Потрогала мои книги, постояла перед Машкиными фотографиями.

Хорошие фотографии, кстати.

Казалось бы – абсолютно репортажные, а авторские задумки передают – прямо как постановочные.

Она с ними даже какой-то конкурс выиграла, некоторые – в Манеже выставлялись.

Ну да ладно, отвлекся…

Потом заметила пылящийся в углу футляр с гитарой: шальной новогодний подарок моих любимых «сплинов», достала, пощелкала длинным ухоженным ногтем по нарисованным на инструменте автографам, попыталась взять аккорд.

Вроде как – получилось.

Потом попробовала сыграть свой старый проигрыш из «Моря».

Ни хрена.

Видимо, – ногти мешали: длинные, тщательно отполированные, покрытые тонким слоем лака кричащего цвета.

Или – еще что-нибудь.

Не мои дела.

– А знаешь, – говорит. – Нам все-таки надо было тогда рискнуть и переспать. Хотя бы один раз. Тогда, думаю, все было бы по-другому.

Я вздыхаю, привычно жму плечами, закуриваю.

– Не знаю, – говорю, – Дашка. Может, ты и права. И это тоже стало бы моей жизнью. Но сейчас – у меня есть только эта. Вот – та, которая есть. А другой – просто нет, и тупо не предвидится. Ты меня понимаешь?

Она усмехается, и я вдруг вижу за ухоженной светской львицей прежнюю наглую лохматую Хиппуху, с которой было так классно молчать, пить вино, курить траву и сочинять песни.

– Не держи меня за девочку, Джипсон, – ржет. – Не первый раз замужем…

Вот, думаю, – это-то как раз – точно.

Не первый.

Тени неспетых песен

А ведь все так хорошо начиналось…

Утром проснулся, а за окном – солнце.

Уже счастье по нынешней московской весне. Если то, что происходит на столичных улицах в это время года, можно назвать весною…

Быстренько мотнулся в бассейн, проплыл «урочный» километр брассом, прогрелся в сауне, заскочил к массажисту.

И даже на службу вовремя успел, мой зам только-только планерку проводить начал.

Вот он удивился!

Я обычно редко когда в контору раньше двенадцати приезжаю.

А что?

Бизнес более-менее отлажен, а Леха с оперативным управлением куда лучше меня справляется.

Управленец.

Менеджер, можно сказать.

В самом «цивилизованном» смысле этого слова.

Я же скорее – переговорщик, аналитик, ну и, если потребуется, – кризис-менеджер. К счастью, с Лешкиным приходом нужда в кризис-менеджере – тьфу-тьфу-тьфу – скорее всего больше на фирме не появится.

Человек на своем месте.

К тому же ему нравится заниматься бизнесом.

А мне – надоело…

Ну, надоело, не надоело, а дел – всегда до черта.

Была бы шея, а хомут найдется.

Тем не менее, к половине четвертого дня с удивлением обнаружил, что уже минут как пятнадцать, прихлебывая кофе, тупо таращусь в монитор компьютера.

Угу.

Все.

Алес.

Хорош.

Капут.

На сегодня – все сделано.

Пытаться улучшать – только портить.

Вам, наверное, такие ситуации – тоже знакомы…

Попросил секретаршу предупредить водителя, накинул легкое весеннее пальто, надел темные – по яркой солнечной погоде – очки и не спеша вышел из офиса.

Вздохнул полной грудью влажный весенний московский воздух. Он пах первой пылью и постепенно прогревающимся асфальтом.

И – плевать, что по газонам еще не везде снег стаял.

Все равно – весна.

Поеду-ка я в паб.

Выпью кружечку-другую в ожидании парней.

А часам к семи – Машка подтянется, жена, мы с ней договаривались вместе поужинать перед ее ночной гонкой.

У них сегодня первый в этом году челлендж.

Открытие сезона.

Я, может быть, даже поеду, поприсутствую – в качестве зрителя, разумеется, чтобы потом ей поподдакивать да вместе домой уехать.

Мне нравится, когда ей хорошо.

Самому лучше становится.

…Так что, наверное, – соберусь.

Если настроение будет, естественно.

Я, в отличие от нее, от стрит-рейсинга – ну совсем не фанатею.

То ли дело – футбол…

…Ну вот, значит, – выхожу на улицу.

Господи, а там – настоящая весна!

Солнце.

В лужах – синее, без единого облачка, небо отражается.

И – воздух такой, какой только весной бывает. Кажется, еще чуть-чуть, – и почки лопаться начнут.

Ну, вы меня понимаете…

Махнул водителю рукой, чтобы подождал, достал сигареты. Стою, смотрю, улыбаюсь совершенно по-дурацки.

Хорошо…

И тут – этот звонок.

Наталья.

Бывшая жена.

Представитель этого страшного для почти любого сорокалетнего мужика вида хомо сапиенс.

Причем насчет «сапиенс», – я бы еще, наверное, поспорил…

– Дим, ты? – спрашивает.

Как будто по моему мобильному телефону может кто-то другой отвечать. Да к тому же еще и моим голосом.

– Я, – отвечаю. – Здравствуй, Наташ. Что-то случилось?

– Нам нужно срочно встретиться, – говорит.

– Наташ, – вздыхаю. – Ты мне постоянно говоришь, что нам нужно срочно встречаться. Что это – вопрос жизни и смерти. А потом это заканчивается банальным требованием очередной суммы денег. Помимо тех, которые я тебе и так даю…

Молчит.

Сопит.

Потом говорит:

– Это – твой долг…

Но голос уже менее уверенный.

– Ну, – вздыхаю, – и в чем мой долг на этот раз? Поломанный компьютер детям я уже – заменил, путевки вам в Испанию на майские – купил, гостиницу в Питере на белые ночи – оплатил, дачу на лето – снял. Насчет двух недель летом в Турции – мы договорились, выберете отель – оплачу. Чего еще-то произошло?

– Я не хочу об этом по телефону, – заявляет.

– Фу, – выдыхаю. – А я не хочу сейчас мчаться сломя голову через всю Москву, чтобы выслушивать про мой очередной долг. Может, перенесем?

– А мчаться никуда не надо! – смеется торжествующе. – Я здесь, в пяти минутах пешком от твоего офиса. Сейчас подойду.

Подловила…

– Ладно, – вздыхаю покорно. – Только в офис не надо. А то на меня уже секретарши с сочувствием смотреть начинают, не говорю про бухгалтерию. Тут, слева по Ленинградке, – пивной ресторан. Ты его знаешь, мы в нем в прошлый раз встречались. Вот туда и подходи. Буду ждать…

Прервал звонок, подозвал водителя, объяснил ситуацию, – да и пошлепал по лужам.

А что делать?

Только уселся – и она тут же появилась. Как будто специально ждала. Я даже пива не успел заказать.

Может, думаю, – оно и к лучшему.

Лучше – кофе.

Зачем портить хорошее пиво плохим разговором?

– Давай, излагай, – говорю. – И постарайся попредметнее. У нас с тобой в распоряжении – максимум полчаса…

– Хорошо, – поводит бровями, – излагаю. Нам нужно пять тысяч долларов. Это – первый взнос педагогу. Твоя дочь хочет быть эстрадной певицей.

Хорошо, что еще кофе не принесли.

Точно бы обварился.

– Наташ, – говорю осторожно. – Во-первых, я совершенно не уверен, что хочу, чтобы моя дочь становилась эстрадной певицей. Насмотрелся, знаешь ли…

– Это не тебе решать, – пожимает плечами. – А ей.

Задумываюсь.

Лезу в карман за сигаретами.

– Согласен, – говорю. – Ей. Не мне. А вот решать, давать ли денег на такое, с моей точки зрения, – весьма сомнительное, – образование, – уже не ей. А как раз даже и наоборот. Ты меня понимаешь?

Смотрит на меня с презрением.

– Ты что, собираешься отказать собственному ребенку?

Тут она, конечно, – в точку бьет.

Дочери мне очень трудно хоть в чем-то отказать. Так получилось, что я ее совсем по-другому чувствую.

Как хоть и полузнакомого, – да что там, совсем незнакомого, но все-таки необычайно близкого человека.

И откуда только что берется…

Хоть и не виделись бог знает сколько времени.

Мне это очень трудно объяснить, но она – моя.

Абсолютно моя.

Даже имя ей в свое время – я давал, преодолевая жесткое и упорное сопротивление Натальи.

Она хотела по-другому назвать.

Олей, по-моему.

Или Настей.

Наплевать.

А назвали – Русиной.

Почему именно такое – странное – имя, – это уже совсем другая, темная, страшная и немного мистическая история.

Очень и очень личная.

Мой неоплаченный и неоплатный долг.

Потом как-нибудь расскажу…

Не сейчас.

– Отказать, – говорю, – это сильно сказано. Разобраться. Нужно ли ей это на самом деле…

Поводит презрительно плечами:

– Ты хоть знаешь, – говорит, – что твоей дочери в этом году исполняется четырнадцать лет? Что она уже выше тебя ростом? Что на нее заглядываются парни на пять лет старше? И что у нее абсолютный слух и природный джазовый вокал, почти на четыре октавы?

– Я, – вздыхаю, прикуривая сигарету, – знаю только одно: что я хреновый отец. Это не рисовка, это правда. И что совершенно не чувствую себя на сороковник с лишним. Года на тридцать два – тридцать три, максимум…

Сигарета наконец-то прикуривается, а официантка наконец-то приносит кофе.

– А насчет джазового вокала тебе кто сказал? – спрашиваю.

Жмет плечами.

– Ее преподаватель в музыкальной школе, естественно…

– Ага, – кривлюсь. – И деньги – естественно – этому самому преподавателю…

– А кому еще?! – вскидывается. – У нее связи на телевидении, нужно записать фонограмму, показать девочку…

Молчу.

Курю.

Усмехаюсь.

– Тебя, – говорю, – дорогая, просто разводят, как последнюю лохушку. Точнее, – не тебя. Меня. На мои деньги. При твоем посредничестве. А я их зарабатываю, между прочим, а не на фикусе выращиваю. У меня у самого «связей на телевидении», просто в силу специфики профессии, – хоть жопой ешь. Уж побольше, чем у вашего «преподавателя из музыкальной школы», это точно. Как говорит один мой добрый знакомый из этого самого ящика – «по любэ». И толку? Знаю я эти «технологии»…

– И что теперь? – вскидывается. – Из-за того, что ты что-то там «знаешь», девочка должна попрощаться со своей мечтой?

– Почему сразу «попрощаться», – жму плечами. – Поспрашиваю у знакомых, ее послушают. Если действительно что-то есть – посоветуют, к кому обратиться. Только не к продюсеру, ты уж извини. Рано. К педагогу. К нормальному, я имею в виду, педагогу. Не из районной музыкальной школы «со связями на телевидении». А там – посмотрим. Захочет работать как проклятая ради того, чтобы на сцене десять минут покрасоваться – ее право. Нет – значит нет…

– Это все хорошо, – поджимает губы. – А что я должна сказать дочери?

– А то и скажи, – тушу окурок и подзываю официантку, чтобы расплатиться, – что я тебе сказал. Желательно – не перевирая. А сейчас – извини, но мне пора…

Расплатился, вышел, сел в машину.

Злой, естественно, как собака.

Плохо, что сегодня футбола нет.

Рожу бы какому-нибудь случайно подвернувшемуся под руку коню разбил бы – с превеликим удовольствием.

Так, думаю.

Надо Сашке звонить, продюсеру наших рок-н-рольщиков.

Он среди моих знакомых лучше всех в этой мутотени разбирается…

Набираю номер.

– Привет, – говорю, – Саш. Чем занимаешься?

– Сплю, – зевает. – А что, что-то случилось?

– Все-таки ты еврей, Шурик, – смеюсь, – а никакой не хохол. Только они вопросом на вопрос отвечают…

– Да ладно тебе, – протирает он глаза на том конце провода. – Какой из меня еврей? Если б я был евреем или гомосексуалистом, то уже давно стал бы мультимиллионером. А так – до сих пор за квартиру расплатиться с банком не могу. Опять пришлось отсрочку просить…

– Ладно, Саш, – беру быка за рога, – дело у меня к тебе есть. Тебе абсолютно неинтересное, ни по деньгам, ни по чему другому. А для меня – очень важное. Посоветоваться надо. Когда встретиться сможем?

– Охо-хо-хо-хо, – вздыхает он. – А давай сегодня вечером ко мне, часам эдак к двенадцати заезжай, лады? Ребята подъедут. Мне тут, кстати, таа-акой порошок дилер приволок – просто обалдеешь…

Я задумываюсь.

– Не, – говорю, – Саш. Если я к тебе на вечеринку попаду – раньше семи утра оттуда свалить ну никак не получится. Особенно если учитывать качество порошка. А у меня завтра – дела. Может, я сейчас подскочу?

– Да я еще толком не проснулся, – мнется он.

Потом вздыхает, догадываясь, что не отвяжусь.

– Ну ладно, – говорит, – давай, подскакивай…

…Подскочил.

По дороге бутылку виски прикупил.

Самого дорогого, какое только нашел.

Разлили.

Я добавил льда, он – чуть-чуть холодной родниковой воды.

Пижон.

Изложил суть вопроса.

Сашка задумался.

– Да, – говорит, – проблема…

– Проблема, – соглашаюсь, позвякивая льдинками о стенки стакана.

– Знаешь, – говорит задумчиво, – есть у меня один знакомый еврей. Старый. Соломон Исаакович. Педагог. От Бога педагог. Если у нас на эстраде кто своим голосом поет, так, значит, на восемьдесят процентов – он голос ставил. Я даже рокеров своих хотел к нему направить. Послали, естественно. Им это ни к чему. Не за вокал любят, сам понимаешь. А вот тебе – может, что-то и посоветует. Я с ним ближе к вечеру свяжусь, потом тебе перезвоню, идет?

– Идет, – вздыхаю.

Вот только Соломона Исааковича мне в этой жизни и не хватало.

Для полного личного и общественного счастья.

А что делать?

Попрощался и поехал.

Только с Машкой ужинать сели – Сашка звонит.

– Привет, – говорит, – еще раз. Чем занимаешься?

– Да вот, – смеюсь, – Машке бараньи ребрышки заказываю…

– А-а-а, – смеется в ответ. – Тогда доедайте и приезжайте ко мне. Это будет твоя расплата за мои прогибания перед этим старым пердуном. Светило музыкальной педагогики, блин…

– Саш, – вздыхаю, – побойся бога. У Машки гонка сегодня. Открытие сезона.

– Ну тогда, – ржет, – ты приезжай сейчас, а Машулька – после гонки. Я ее что-то тоже давно не видел…

– Ладно, – говорю. – Попробую…

И кладу обреченно трубку.

Машка выразительно поднимает бровь и чуть-чуть наклоняет голову.

Приходится излагать.

– Ну, тоже мне проблема, – смеется она. – Езжай, конечно. И я после челленджа подскочу. С Сашкой – интересно…

Так, думаю.

Завтрашние дела придется на болт отправлять.

Эх, судьба наша бекова…

…Разошлись даже не в семь утра, как я предполагал.

В половине девятого.

Ему-то – по барабану, он – птица ночная.

А мне?!

Уже в дверях он протянул мне листочек с адресом.

– Вот, – говорит. – Сегодня вечером, в девятнадцать тридцать, он там тебя ждет. Смотри, не опаздывай. Он этого не любит.

Нда, думаю…

– Сань, – говорю, – а никак попроще нельзя? Номер телефона, допустим…

– Нет, – машет руками. – Ни в коем случае. Он телефон дает только после того, как ему человек понравился…

– Вот как? – удивляюсь. – А он часом – не того? А то, может, я и не захочу ему «нравится», а постараюсь кого-нибудь попроще отыскать…

– Да нет, – смеется. – В шоу-бизнесе, как правило, – либо еврей, либо пидорас. Еврей-педрила у нас такая же редкость, как хохол-гетеросексуал. Ты вот много таких, как я в шоу-бизнесе видел?

– Нет, – признаю. – Немного. Ты у нас, Сань, – фактически – уникум…

– Вот то-то, – ржет. – Позвони потом, расскажи, как встреча прошла…

– Позвоню, – киваю.

…Вечером пришлось проснуться, принять ледяной душ, побриться – и переться через половину Москвы на встречу с этим гребаным Соломоном Исааковичем.

Хотя хотелось – просто лечь и умереть.

Я после Сашкиных вечерин всегда как минимум пару дней мертвый.

Но тут – отцовский долг, мать его за ногу…

Приехал.

Звонил, наверное, минут пятнадцать, пока за дверью не раздались шаркающие старческие шаги.

Открывает.

– Дима? – удивляется.

Да, думаю…

Древний анекдот про дочку и папу в лифте – в действии…

– Дядя Семен? – удивляюсь в ответ.

Вот ведь блин.

Старый товарищ отца по кухонным диссидентским посиделкам. Я и не знал, что он Соломон Исаакович на самом деле.

Всегда его Семеном Ивановичем считал…

И стоило так страдать, Сашкины ночные излияния про неудачный жизненный период и про то, что с музыкой пора завязывать, а заниматься себе спокойно кино, слушать…

Хотя…

Кокетничаю, конечно.

Сашка один из тех редких людей, с кем мне никогда не бывает скучно.

Да и Машка в его обществе отлично себя чувствует. Редкий случай, когда нас один и тот же человек одинаково устраивает.

– Ну что стоишь, проходи, хоть чаем тебя угощу, – смеется тем временем дядя Семен.

Или теперь уже, в свете новых веяний, дядя Соломон?

Прошли на кухню.

Заварили чаю.

А он все тот же, думаю.

Та же неизменная сорочка со слегка засалившимся воротником и синий шерстяной галстук с пятном от кофе. Та же серая жилетка в вертикальную полоску. Та же всклокоченная грива седых волос.

Вот только на руках – побольше старческих пигментных пятен.

И левую ногу стал слегка приволакивать.

– Ну, – говорит, – рассказывай. Речь, я так понимаю, идет о Валиной внучке?

Сглатываю комок в горле вместе с глотком жиденького чая. Ничего не меняется. Он и раньше такой пил…

– Дядя Семен, – спрашиваю, – а у вас курить можно? А то – как-то даже не по себе…

– А, дыми, – смеется. – Мне врачи после инфаркта запретили, так хоть понюхаю. Вместо пепельницы, вон, блюдце возьми, приспособь…

Закурил.

Рассказал ему все, что знаю.

– Ну, – спрашивает, – а сам-то что думаешь?

Жму плечами.

– Да не понял я еще, дядя Семен. Вот, пытаюсь осмыслить…

– Информацию, значит, собираешь, – усмехается. – Ну-ну…

Молчу.

Я его еще в детстве, пока отец с мамой не развелись, из всех папашиных знакомых больше всех… гкхм… как бы это сказать… нет, не уважал.

Ребенок уважать еще не умеет.

Он может – только любить, но из этой компании я не любил ровным счетом никого.

Они все были чужими.

Вот.

Наконец-то нашел нужное слово.

Выделял.

Просто все отцовские приятели были… опять-таки – гкхм… странные.

Дерганые какие-то.

А в нем всегда чувствовалась – сила.

И порода…

…Он встал, долил себе чаю. Я-то – и полстакана не выпил. Во-первых, – слабоват для меня.

А во-вторых, – я с сахаром, – вообще не пью.

А ему об этом сказать – как-то неудобно.

Вот и сижу.

Очередную сигарету докуриваю.

– Сам-то как? – спрашивает. – Валя говорил – книги пишешь?

Машу рукой и мучительно кривлю губами.

– Да какие там книги, дядя Семен, – смеюсь немного искусственно. – Это он просто стесняется сказать, что я бизнесом занимаюсь. Нет, легальным, разумеется. Нормальным, никакого криминала. Самое обычное рекламное агентство. Сам ничего не понимаю…

Он поднимает мохнатые брови домиком.

– Вот как, – тянет. – А я-то еще, старый дурак, думаю: откуда у не публикующегося писателя такие деньги. Твой приятель, Саша, сказал, что ты можешь платить. А мои уроки – стоят недешево.

– Могу, дядя Семен, – подтверждаю со вздохом. – Увы, могу…

Он улыбается и кивает своим собственным мыслям.

– А как же литература? – спрашивает. – Ты же Литературный институт заканчивал, вроде? При Союзе Писателей? Или и тут Валя придумал?

– Да нет, – фыркаю. – Не придумал. Действительно заканчивал.

Он опять кивает.

– А почему тогда – бизнес?

– Да многое тут сложилось, – вздыхаю. – И в силы свои верить перестал, по многим причинам. И дочка родилась. Вот и пришлось заняться журналистикой. Перо-то у меня бойкое было. А потом – рекламой. И – закрутилось, завертелось…

– То есть, – прищуривается, – ради дочки собой пожертвовал?

Молчу.

Прикуриваю очередную сигарету.

Докуриваю ее почти до половины и только потом могу глубоко вдохнуть прокуренный и спертый воздух его кухни.

– Да нет, конечно, – кривлюсь, – дядя Семен. Чего себе-то врать. Я из семьи через два года ушел после ее рождения. Хотя – деньгами помогаю, конечно. Нормально помогаю, как могу. Не в этом дело. Просто так сложилось. Знаете, как бывает: завертело, закружило…

– Завертело-закружило, – эхом повторяет он. – А я ведь твои статьи в «Литературке» – читал. Хорошие были статьи, умные…

– Так то – статьи, – усмехаюсь. – У меня проза «встала». Понимаете? А разницы между рекламой и литературной критикой я особой – не вижу. Профессия и профессия. Ремесло…

Кивает.

Молчим.

Наконец решаюсь.

– Дядя Семен, – спрашиваю, – отец когда-то говорил, что вы – очень талантливый композитор. Гением называл. Вы-то – пишете?

Он крякнул.

Потом вздохнул.

Потом встал и, приволакивая ногу, вышел из кухни.

Вернулся минут через пять с пыльной бутылкой конька, молча разлил по вынутым из встроенного шкафчика рюмкам.

Выпили.

– А меня, – говорит, – Дим, – сломали. В семьдесят пятом арестовали за антисоветчину. Отец твой, кстати, молодец: бегал, какие-то бумаги подписывал…

И – опять замолчал.

– И что? – спрашиваю.

– А – ничего, – жмет плечами. – Промурыжили пару месяцев, да и отпустили с миром. Ну, – проработали, конечно, из Союза Композиторов исключили. Но это – мелочи. Такие мелочи, Дима…

– Почему? – спрашиваю.

– Почему отпустили? – усмехается. – А я им был – не опасен. Там же умные люди сидели, все понимающие. Психологи, мать их так. Зачем им было со мной мараться? Вот и отпустили. С тех пор и не пишу. Хоть, извини за патетику, иногда и навещают призраки ненаписанной музыки. Как кто-то великий говорил: тени убитых песен. Кто – убей, не помню. Может, и сам придумал. От нечего делать. Дежавю. Приблазнилось. Кончился во мне композитор, Дима. Слава богу, хоть педагог остался. Так что – не переживай. Правильно Саша тебя ко мне направил…

Сидим, молчим оба.

Потом он крякает и разливает по второй.

– Ну, – говорит. – Что по дочке-то решать думаешь?

Молчу.

Потом вздыхаю.

– Может, – выдыхаю неуверенно, – пусть сама решает?

Он смеется.

Зло и иронично.

Я даже и не знал, что он так умеет.

– Ты же, – говорит, – и сам прекрасно понимаешь, что эти твои слова – просто уход от ответственности. Что она там нарешать-то может, в тринадцать-то лет, да с башкой, забитой подростковой дурью и похвалами этой жадной сучки. Педагог, тоже мне. Фонограмму она, видишь ли, понесет…

– А я, – фыркаю, – какое право имею за нее решать?

– Ты, – смотрит на меня строго, – отец. На тебе и ответственность.

– Угу, – говорю, – отец. Вы же знаете, меня мама одна воспитывала. И вот она-то как раз, Царствие ей Небесное, все за меня решать и пыталась. Ей почему-то ученый во мне виделся. Врач или, на худой конец, – физик. Чтоб обязательно – в белом халате. А я ночами под одеялом стихи писал…

– Ну и что? – смотрит на меня, кривя нижнюю губу. – А сейчас-то что ж не пишешь? Бизнес, реклама. Шмотки вон на тебе какие дорогие. Часы за полсотни штук баксов, как минимум. Научился разбираться на старости-то лет, уча этих дураков безголосых. Они только о таких и мечтают, как купят – обязательно похвастают. Ноздри кокаином насквозь забиты. Думаешь, я не понимаю, отчего ты соплями шмыгаешь? Столько-то лет с эстрадниками проработав? Может быть, мама и права была, а, мальчик?

Молчу.

Сглатываю.

– И сейчас, – говорю, – пишу, дядя Семен. Просто…

И – замолкаю.

…Он останавливается.

Замирает.

Будто его подстрелили на взлете.

Потом неожиданно вынимает у меня из подрагивающих пальцев недокуренную сигарету и глубоко затягивается.

– Вот, значит как, Дим, – шепчет.

– Вот так, дядя Семен, – вздыхаю.

Он обхватывает голову руками, запуская в свою всклокоченную львиную гриву тонкие, сильные, породистые пальцы по-настоящему большого музыканта, так некстати испещренные старческими пигментными пятнами.

– И что мне теперь с вами, с идиотами, делать? – стонет.

– Не знаю, – чуть не плачу, – дядя Семен. Вообще ничего не знаю…

Он встает и подходит к кухонному окну.

Стоит, всматривается в ночь.

Барабанит по стеклу ногтями.

– Вот и я не знаю, – говорит.

Даже – не мне.

Скорее всего, – самому себе.

– И, наверное, никто не знает…

Молчу.

Мне ему нечего сказать.

Ну – совершенно нечего…

Если только – когда-нибудь потом.

Не сейчас…

И еще о футболе и об эпохе. 1982

…Я, в принципе, довольно рано понял, как это плохо, – брать то, что тебе заведомо не принадлежит.

Попросту говоря – чужое.

Не свое.

И это – далеко не только чужого имущества касается, что вообще, по-моему, – запредел.

Но и вообще, по жизни.

Достаточно было поступить в МАДИ, ага.

Ведь прекрасно соображал, что поступал туда вовсе не потому, что хотел в этом, – не самом, кстати, плохом, – месте учиться.

Прекрасно.

Просто – так было нужно.

Да и в армию идти служить что-то не очень-то и хотелось.

Нет, поймите меня правильно, – я не имел и не имею ничего против Московского ордена Ленина Автомобильно-дорожного Института им. Серго Орджоникидзе и, тем более, его инженерно-экономического факультета.

Ну – совершенно ничего.

Более того, мне в этих стенах иногда бывало совсем даже неплохо.

Чисто по-человечески.

У меня и на моем потоке, и на других факультетах и курсах довольно быстро завелись друзья.

И, разумеется, – подруги.

Одну из них, Светку, – так до сих пор с улыбкой вспоминаю.

Она замечательно смеялась.

Никто так больше не умел.

Просто мне было там – чудовищно неинтересно.

Ну, не хотелось мне ничего знать ни про экономику автомобильного транспорта, ни, тем более, про экономику дорожного строительства.

Где – я, и где – она, эта самая экономика.

И даже перспектива перевестись со временем сначала на международку, а потом и распределиться в сверхпрестижное по тем, советским временам, «Совтрансавто», – меня почему-то совершенно не грела.

Я тупо занимал чужое место, лишая будущего и себя, и этого несчастного парня или девчонку.

Которые на это самое место из-за меня не поступили.

И для которых учиться данному ремеслу было бы подлинным человеческим счастьем и, возможно, призванием всей его или ее непридуманной жизни.

А непридуманная жизнь – всегда круче, чем придуманная.

Просто лучше Первого Творца историю – все равно не сочинишь.

И не напишешь.

Хотя многие, врать не буду, – пытались…

…Да, эта жизнь не озарялась бы, возможно, страстями и не отягощалась вечными интеллигентскими комплексами. А, напротив, была бы проста и понятна, как, скажем, сколоченный из грубых тяжелых досок дачный уличный стол.

Ну и что?!

Кто говорит, что у дачного стола плохая жизнь: она у него просто – своя.

Его омывает легкий летний дождь, его сушат лучи неяркого подмосковного солнышка. Зимой его прячет под свое мягкое пушистое покрывало белый загородный снег. Он знает, что это такое, когда на его досках высыхают неуловимые в своей мимолетности утренние капли росы.

Да, под него иногда блюют пьяные гости, а засохшие объедки порой остаются на нем до самого тяжкого, сумрачного похмельного утра, пока их не приберет, морщась от подступающей дурноты, смурной и толком не проспавшийся хозяин.

Да, в его доски давно и прочно впитались пролитая водка, рассол от недавно съеденных солений и горячий, брызжущий из разрываемых крепкими зубами чуть подгорелых кусков сочного дачного шашлыка, жирный мясной сок.

Да, он – безответен и безропотен.

Да, он – нем.

Подумаешь.

Это – всего лишь его форма безналичных расчетов с окружающим не самым хреновым из миров. Плата, которую в этой жизни платим мы все, просто – каждый за свое и по-своему.

Платим-платим.

Это, увы, неизбежность.

Точно так же, как и печь, ожидающая всех нас в конце земного пути: ее он тоже, к сожалению, по любэ не минует.

Так уж устроен мир.

И он – этот мир – стоит того, чтобы в нем жить.

Даже будучи грубо и наспех сколоченным из крепких золотистых досок обычным дачным столом.

Такая вот фигня, товарищи…

И это одна из тех, – увы, многочисленных, – сделанных мною по этой жизни вещей, за которые мне до сих пор стыдно.

Это я уже про свою учебу в МАДИ, если чо.

Такие дела…

…А начиналось все просто: я не поступил в Универ.

Бывает.

Ничего страшного.

Правда, в моем случае это произошло, скажем, так, – с особым цинизмом.

Ага.

Что-то там в их сложной «поступательной» системе засбоило, и я, неожиданно даже для себя, сдал на вступительных экзаменах самый опасный для себя предмет – английский язык – на твердую универовскую «четверку».

Все.

Дальше можно было не волноваться.

А если и париться, то только по поводу завистливых взглядов остальной многочисленной абитуры.

Сочинение – уже написано на «пять», что и зафиксировано в соответствующей графе соответствующей ведомости.

Русский и литература устные – тоже «пять».

Средний балл в аттестате – соответственно «пять ровно».

Остается только история, которую я знаю даже не на «отлично», а уверенно в пределах второго-третьего курса.

Без всяких репетиторов занимался, по университетским учебникам, самоучкой.

Люблю потому что.

А 23,5 – стопроцентно проходной балл.

Даже на журфаке.

У меня же после истории маячит твердое 24.

Так сказать, – с уверенным запасом.

Можно начинать праздновать поступление…

…На истории-то меня, естественно, и завалили.

Нет, сначала, разумеется, – все шло хорошо.

Мы очень мило обсудили с принимающим экзамены аспирантом историю феодальной раздробленности на Руси, с двенадцатого по четырнадцатый век. Легко ответил я, соответственно, и на второй вопрос.

Он даже пошутил, что жалеет, что я выбрал именно этот факультет, а не более для меня, по его мнению, подходящий исторический.

А потом, перед тем как ставить оценку в ведомость, он взглянул в списки и отчего-то откровенно погрустнел.

Протер очки.

Скривился.

Засунул обратно в пачку вынутую оттуда сигарету.

И – начал гонять меня по дополнительным вопросам.

Да так, что оба вспотели.

Гонял долго.

Ровно до тех пор, пока не поймал – пусть и на довольно-таки незначительной ошибке.

Как сейчас помню, речь шла о «четвертом важнейшем постановлении двадцатого съезда партии».

Три-то я помнил, хотя школьной программой и они не сильно предусматривались: разоблачение культа личности, Варшавский договор, признание возможности мирного сосуществования капиталистической и социалистической систем.

А вот о том, что делегатам съезда было предложено обратить особое внимание на сельское хозяйство, – нет, даже не забыл.

Тупо не знал.

Кстати, – ничего удивительного.

Еще раз: к школьной программе этот вопрос вообще никакого отношения не имел.

Просто не мог иметь.

По определению.

Потому что этот вопрос и в гуманитарных-то вузах не очень, врать не буду, изучался. Только в том случае, если искомый студент специализировался именно на истории КПСС.

Тогда – могли и спросить.

Ну а так, – на хер оно кому нужно, простите, это малозначимое решение о сельском хозяйстве.

От двадцатого съезда до целины – целая эпоха еще впереди.

Еще напринимают…

…Как, кстати, – и многие предыдущие вопросы, это я потом понял, когда все-таки стал студентом-гуманитарием, уже после армии.

Дошло, наконец.

Ну а тогда – аспирант, с сожалением покачав головой и пожав плечами, сказал, что оценить мои знания на «отлично» у него, к сожалению, – не получается.

Если б я своими глазами не видел, как он прямо передо мной поставил «пять» девочке, спутавшей дату начала второй мировой войны с датой начала Великой Отечественной, – и вообще откровенно «плававшей» по всем вопросам, – я б ему, возможно, и поверил.

А так…

…Я тогда был еще молод, горяч и верил в ранних Стругацких с их всеобщей и обязательной победой коммунистической справедливости.

Поэтому сдуру и поперся на «апелляцию».

Которую, по всем законам жанра, принимал тот же самый несчастный аспирант: угрюмый и сутулый молодой человек со сложным плоскостопием, небольшим вялым животиком и в тяжелых «профессорских» очках.

Он долго вертел в руках мое заявление, потом хмыкнул, спросил, употребляю ли я «никотиновые палочки» и жестом пригласил меня поговорить в курилку.

Мне ему куда больше в таблицу хотелось зарядить, чем какие-то умные разговоры разговаривать.

Но – дело есть дело.

Поплелся.

Обычная лестница, точнее – лестничная клетка.

Урна с окурками.

И – с ними же – пустая консервная банка на подоконнике.

Вот тебе и весь журфак МГУ.

Мать его…

…Очкарик легко, несмотря на косолапую походку рахита, запрыгнул на подоконник, поерзал на нем мосластой интеллигентской задницей, достал пачку сигарет, спички и – снова вздохнул.

– Парень, – говорит, прикуривая вонючий и совершенно не престижный «Пегас». – Куда ты прешь. Это же – номенклатурный факультет. Понимаешь: но-мен-кла-турный! Можно даже сказать – идеологический. Там списки за полгода до поступления готовы. А конкретно тебя туда если и пустят, – то только после армии и рабфака. И то, если вернешься со службы членом партии. Или, на худой конец, кандидатом. Тупым, как кирзовый армейский сапог, и с соответствующими рекомендациями. Тебе это надо?!

– Но, – у меня перехватывает дыхание.

Я понимаю, что он делает что-то не так, что-то такое, чего не должен делать вообще, ни при каких жизненных обстоятельствах.

То есть – никогда.

Причем – для меня.

И – явно в ущерб самому себе.

По крайней мере совершенно точно – без какой-либо выгоды.

Но, блядь, – до чего же все равно обидно-то было…

До сих пор помню…

– Но, – мямлю, – я действительно очень хочу стать журналистом. Очень…

Он морщится.

– Тоже мне, профессия, – тянет презрительно. – У доярок интервью брать да за самый передовой пролетариат слова умные выдумывать.

Я – бычусь.

У меня свое мнение об этой, пусть и не самой лучшей в мире, профессии.

– Значит так, – вздыхает. – Предлагаю один раз. Сейчас ты забираешь документы из этой помойки, и мы едем с тобой в новое здание, на истфак. В первый гуманитарный корпус. Вместе едем, за ручку отвезу. Подаешь документы на вечерний. На исторический факультет. На мой, я там преподаю. Через семестр переводишься на дневной, талантливых ребят только так сюда и протаскивают. Истфак – тоже номенклатурный и идеологический, но там все-таки и настоящие ученые встречаются. А по-другому – никак. И – только на моем факультете, здесь, на Моховой, – даже я бессилен…

Я обиделся, плюнул на давно не мытый пол журфаковской курилки, прямо под его, свешенные с подоконника длинные, костлявые ноги в стоптанных, давно не чищеных башмаках цвета уличной грязи.

После чего забрал документы и кинул их в первый попавшийся вуз.

Пошли они все на хер, думаю.

Элита самозваная.

Совесть советского, блядь, народа, его моральный императив, – беспримерная и бескомпромиссная советская интеллигенция.

Вот уж точно – говно нации.

Быть таким же?!

Успокаивать собственную трусость мелкими заспинными подачками?!

Да и то, предварительно с подозрением оглянувшись по сторонам?!

Ну уж – на хер, на хер.

Я – лучше куда бог пошлет.

Свет клином не сошелся.

Ну-ка, что у нас там первым под руку попадется?!

…Попался, на свою беду, как раз несчастный МАДИ, который в этом, как я сейчас понимаю, был – ну совершенно не виноват.

Так, чисто за компанию поехал, вместе с такими же «не прошедшими».

Кто-то из неудачливой абитуры рванул именно туда, на экономику. Как я понимаю, – исключительно из-за имевшей место там быть военной кафедры.

В армию университетским неудачникам по прежнему не хотелось, несмотря на всю тяжесть постигшей жизненной несправедливости.

Ага.

Вот и я следом увязался.

Дурак, конечно.

Зато – без экзаменов зачислили.

Сразу по предоставлению аттестата и копии экзаменационного листа из МГУ. Только собеседование прошел, да и все дела.

А когда еще узнали, что мастер спорта…

Да еще по такой «экзотике»…

…И тем не менее – это была ошибка.

И – не чья-нибудь.

Конкретно моя.

И почувствовал я это, несмотря на то, что всю предыдущую жизнь мечтал о грядущих годах студенчества – очень и очень скоро… В то хмурое утро, двадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят второго года от Рождества Христова, идти на занятия мне почему-то совершенно не хотелось.

До боли в зубах.

Нет, в принципе, мне не хотелось ходить на них никогда. Что называется, – по определению.

Но в этот день – как-то особенно запредельно.

Тоска такая, что даже вкусные утренние сигареты кажутся необъяснимо горькими.

Хорошо еще, что весь день шли только лекции, причем на «потоке» – ни тебе лаб, ни семинаров: на первых курсах лабы с семинарами я еще старался чересчур активно не задвигать, себе дороже.

Прицепятся потом, как репей: хрен отдерешь.

А уж поток-то гульнуть, да еще и при таком душевном смятении…

Пришел на «сачкодром» перед главным входом, отловил спешащего на лекции старосту нашей группы, добродушного очкарика и зубрилу Володю.

– Так, – говорю, – Вовка. Меня сегодня на лекциях не будет. А в журнале посещаемости – я буду. Окей? Привет тебе, кстати…

Вовка только вздохнул.

Характер у меня в те времена был… гкхм… скажем так, – не простой.

Тревожный.

– Ты ж сессию так завалишь, Дим, – протирает снятые очки, от чего его взгляд становится еще добрее и беспомощнее.

Я морщусь.

– Слышь, Володь, – прищуриваюсь, – не жужжи. Сессия далеко. А хуево мне уже конкретно сейчас. Так что – извини…

Вот и поговорили.

Он еще раз вздохнул и понуро побрел в сторону аудиторий.

Хороший парень.

Я же остался на «сачке» в ожидании кого-нибудь из таких же, как я раздолбаев и злостных прогульщиков: спиртное в стране раньше одиннадцати продавать, конечно, не разрешалось, но – разве пиво – это спиртное?!

Ага.

Пивные с автоматами, торгующими пенным напитком по цене двадцать копеек за кружку, исправно функционировали с восьми утра, и в этом тоже был глубокий государственный смысл. Не поправивший здоровье рабочий человек мог на токарном станке, вместо нужной народному хозяйству мудреной детали, та-а-акую замысловатую хрень выпилить, что ни один НИИ потом бы не разобрался.

…Компания, естественно, нашлась быстро.

Это вместе поработать русскому человеку непросто коллектив подобрать.

А вот вместе выпить…

Вообще никаких проблем.

К тому же многие еще и недавно выданную стипуху не до конца профигачили.

Гуляем, братва.

А вечером – на футбол.

Любимый «Спартачок» играет.

И – не где-нибудь.

В самом престижном в те времена Кубке УЕФА.

Это сейчас, после появления пафосной Лиги Чемпионов этот кубок девальвировался хуже отечественного «деревянного» в ревущие девяностые.

Тогда-то он был – ого-го!

В «весну» пробиться – за счастье…

…Направились, естественно, в «Семь дорог».

Исконно «мадийская» пивная.

В расположенный на «Соколе» «Пиночет» ехать коллективом меньше шестидесяти-семидесяти рыл было тупо опасно.

Там МАИ, их законная территория.

Можно и люлей огрести.

Точно так же, правда, могли огрести люлей и «маевцы», если б сдуру отправились в наши «Семь дорог» или в поделенную нами с МХТИ пивную с залихватской кличкой «Залетная», неподалеку от Белорусского вокзала.

Тем не менее, храбрецы время от времени все-таки находились, и тогда начиналось такое веселье с мочиловом, что не всякая фанатская драка фору даст.

Мама не горюй.

Студенты, говорят, еще со средних веков подраться любили, а мы чем хуже, спрашивается?! Я, кстати, как раз благодаря таким «мочиловам» некоторый авторитет в этой, откровенно говоря, далеко не самой любимой альма матер и заработал.

А на чем его еще, простите, зарабатывать-то?!

Учился-то я там, увы, из рук вон плохо, в художественной самодеятельности и прочих КВН отродясь не участвовал, а на мои спортивные победы всем без исключения студиозусам было банально насрать: большинству из них даже сам вид спорта, которым я занимался, был, скажем так, несколько непонятен.

Подумаешь, мужики с горок на лыжах катаются…

А вот приобретенный в уличных фанатских драках бесценный бойцовский опыт – врать не буду, народ уважал.

Со мной даже пятикурсники за руку здоровались, такие дела.

Словом, – поехали…

…Московские пивные тех безмятежных и, в принципе, благословенных лет, конечно, – заслуживают отдельной поэмы.

Восторженной, хотя и несколько грязноватой.

А что?

Мечта отцов всех мировых революций и прочего передового пролетариата в ее подлинном, земном воплощении.

С литровыми банками и тщательно промытыми пакетами из-под молока вместо кружек. С солеными сушками, с хрустящими картофельными хлопьями и с пересушенной таранью. Со «стоячими столиками», за которыми царил дух всеобщего братства и полного, абсолютного равенства.

Со смертным боем бьющим по мозгам знаменитым «ершом», наконец.

С вечно недолитыми кружками пива, по которым и определяли «правильную» пивную: среди работников сиих заведений царил железный закон «или – или».

Или – разбавлять, или – не доливать.

Делать и то, и другое среди этой братвы по каким-то, мне до сих пор не ясным причинам, считалось «западло».

Естественно, все разумные люди предпочитали пивные «недоливающие».

В разбавленном виде и без того не самое лучшее «Жигулевское» превращалось в совсем уж неприличного вкуса желтоватого цвета мочу, которую не то, чтобы пить, – на которую даже смотреть было противно.

А недолив…

А что недолив?!

Подумаешь…

Объективная реальность, данная нам в ощущениях…

…Взял две кружки, налил в автомате первую, разлил пополам.

Потом долил в каждую из них еще по одной, такой же «неполноценной».

Получились – две полные и не разбавленные кружки нормального вкусного пива, за шестьдесят копеек ровно.

Обычная арифметика…

…Вот там-то, в пивной, неторопливо посасывая пивко, мы и проторчали, – фактически до самого вечера.

Компания, причем, – расширялась и расширялась.

С каждой новой институтской «парой», прости меня Господи.

А что?!

Все-таки сидеть на лекциях скучнее, чем обсуждать предстоящую игру с голландцами: большая часть МАДИ всегда традиционно болела именно за «Спартак», да и остальные на международных матчах всегда поддерживали «наших» – неважно кого, включая искренне нелюбимых всеми хохлов из «Динамо» Киев.

Это уже в новые времена, когда ненавистная конюшня Кубок УЕФА взяла, я чуть от злости собственную бейсболку не съел.

Но это уже было – потом.

В наши дни.

Тогда времена были – куда более, в этом смысле, патриархальные.

На стадион, правда, поехали немногие: кто-то по причине чрезмерной увлеченности пенным напитком с прочими интересными добавками. А кто-то элементарно из-за плохой погоды, которая в этот хмурый октябрьский день выдалась почему-то особенно гнусной и промозглой.

Осенний, колючий московский дождь, переходящий в снег, – это, знаете ли…

Пронизывающий, норовящий прорваться сквозь любую щелку в одежде, ветер. Наледь на поручнях.

Гололед, естественно.

А к вечеру еще и вполне конкретно подморозило.

Так что к «Мужику с гранатой» в урочное время выдвинулись исключительно самые стойкие.

Я, в общем-то, врать не буду, – тоже с самого утра довольно прилично набрался.

Но, чтобы пропустить такой матч, – этого я не мог никогда и – ни при каких обстоятельствах.

Фига себе!

Одна шестнадцатая финала!

Да еще после того, как в одной тридцать второй сам знаменитый лондонский «Арсенал» считай, что почти вчистую вынесли!

«Пять – два» на их поле!

На знаменитом, теперь уже снесенном «Хайбери»!

Я что, идиот?!

Словом, – поехали…

…На стадионе было еще более холодно и промозгло, чем можно было предположить, и я даже чуть не протрезвел.

Спасибо друзьям.

Спасли.

Выручили.

Это сейчас в Лужниках меры безопасности, в смысле проноса спиртного, стали драконовскими. А тогда представить себе мента, лезущего в трусы мирного гражданина в поисках, скажем, чекушки водки или фляжки дурного армянского коньяка, было, ну – совершенно нереально.

Проще инопланетян вообразить, прямо на красной площади, чем простого советского постового милиционера, ласково похлопывающего по напрягшейся от волнения промежности не менее простого советского обывателя.

Да о чем тут говорить: у них и резиновых дубинок-то тогда не было.

Только в «перестройку» появились, за что и были тут же ласково прозваны в народе «демократизаторами».

Про всяческого рода металлоискатели и прочие «детекторы» – я уж – и не говорю…

…Игра оказалась скучной, просто до неприличия.

Видимо, холодно было не только на трибунах, но и на поле.

Да еще и менты, для собственного удобства, весь дошедший до стадиона народ согнали на одну центральную трибуну. Где, как это у них водится, и перемешали его как следует по всеобщей неразберихе так, что и со своими-то толком не пообщаешься.

По скользким от намерзшего льда ступенькам-то особо не побегаешь, да еще и в несильно, скажем так, трезвом виде, ага.

Можно и навернуться.

Хорошо еще, что у нас с моим приятелем Бобом «было».

Точнее, – не у нас, у него.

Фляга коньяка в трусах и аж две чекушки водки, заныканные в капюшоне сверхмодной и сверхпрестижной, по тем временам, «Аляски».

Я-то, увы, – не таким запасливым оказался.

Если б не Борька – пришлось бы вместе со всеми остальными в снежки играть, прямо на трибуне, чтобы хоть немного согреться.

А так – первую «чебурашку» мы хряпнули за гол Эдгара Гесса, который он, если мне не изменяет память, заколотил дальним ударом со штрафного.

«Самый лучший из СС, наш, советский Эдгар Гесс!»

Любили мы тогда его, этого молчаливого казахстанского немца, игравшего за наш московский «Спартак», – врать не буду.

Ой, любили.

Удар у парня был – ну совершенно сумасшедшим…

Вторую хлопнули – в перерыве.

Холодно, блин.

Коньяк же постарались растянуть на весь второй тайм и даже немного оставить на «после финального свистка», ибо в нашей компании всегда действовал лозунг: до конца игры с сектора – ни ногой.

Вне зависимости от счета и содержания игры.

Даже речовка была такая: «кто трибуны покидает, тот „Спартак“ не уважает».

Ага.

Хотя в тот раз – очень хотелось уйти пораньше: игра тянулась, как хреновая таллиннская жвачка, заполнившая в конце имперской эпохи – на короткое время, по неясному капризу партии и правительства, – все прилавки кулинарий и прочих продуктовых магазинов.

Жевать, кстати, эту, вполне себе конкретную дрянь, – было непросто.

Сначала-то еще ничего, а вот потом – бумага и бумага.

Так что – ну ее на фиг, если уж совсем прижмет, – лучше за какую-нибудь американскую фарце переплатить…

…А на террасе было, мягко говоря, – крайне неуютно.

Холодно, ветрено и промозгло.

Особенно когда минут за десять до конца игры народ с сектора потянулся.

Невооруженным ведь глазом было видно – не забьют.

Та-а-акая тягомотина.

Но – дал слово – терпи.

И футбол нас за это, как водится, – вознаградил: на девяностой минуте матча мой любимец тех лет Серега Швецов положил-таки такую нужную, такую решающую банку этим проклятым голландцам!

Вколотил, можно сказать!

В своем, только ему присущем стиле!

Боже ж ты мой, как же мы тогда радовались…

…А потом выход с трибуны почему-то перекрыли менты, и нам пришлось радоваться уже другому: недобитой, к счастью, фляжке с коньякием и мультфильму про то, «Как казаки в футбол играли», демонстрируемому прямо на лужниковском табло.

Да – ну и ладно.

Зато – отличная победа и – не менее отличное настроение…

…Утром, когда я, перед уходом в институт, в очередной раз давился на кухне вечной и неизменной, как брови Леонида Ильича Брежнева, маминой гречневой кашей с молоком, в квартире неожиданно раздался телефонный звонок.

– Дим! – кричит собирающаяся на работу мама из нашей единственной комнаты. – Это тебя! Этот, друг твой чернявый. Боря, из медицинского. Тети Нины сын. Ну, той, которая с телевидения. Ты иди, подойди к телефону, он что-то срочное говорит!

Нет, ну ни хрена себе, думаю…

Чего это он с такого-то ранья?

Бодун, что ли, совсем замучил?!

Так у меня всех денег – пятнадцать рублей со стипухи осталось, и те маме на подарок отложены.

У нее через три дня – день рождения.

А это – святое…

…Ну, да ладно.

– Привет, – говорю в трубку, – чувак. У тебя что, проблемы?

– Угу, – выдыхает. – Проблемы. И не только у меня. У нас у всех. Ты в институт свой сегодня собираешься?

– Вообще-то да, – хмыкаю, озираясь по сторонам, чтобы мама случайно не подслушала. – А то и так нагулял, мало не покажется.

– Ну так забей, – советует. – Я тебя через час у памятника Пушкину ждать буду. Как, успеешь?!

Так, думаю.

Чо-то здесь как-то неправильно.

Он таким тоном со мной вообще-то – никогда не разговаривал.

Я ведь, если что, – могу и отоварить, ни о чем особо не задумываясь.

Характер такой, уж извините.

Дурной, что называется.

Тревожный.

Значит, – действительно надо.

– Постараюсь, – говорю. – Ну, может, минут на пятнадцать-двадцать опоздаю. У нас сейчас все автобусы до метро битком идут, хрен влезешь. Я поэтому обычно на полчаса позже выхожу, тогда будет посвободнее.

– Выходи прям сейчас, – просит. – Если опоздаешь – ничего страшного. Подожду…

Ну, что делать.

Вылил остатки каши в раковину, смыл горячей водой, чтобы мама ничего не заметила. Быстро хлебнул горячего, обжигающе-сладкого, с молоком, чаю.

– Ма! – кричу. – Я побежал! Там Борьке что-то срочно надо, договорились до института в метро встретиться!

– Смотри, – отвечает из ванной, – лекции не гуляй!

И – добавляет с гордостью:

– Студент…

Для нее и вправду, сын-студент – предмет особенной гордости. Просто нас отец бросил, когда мне еще шести лет толком не исполнилось.

Одна поднимала…

…Выскочил на улицу, пока бежал до автобуса – даже успел покурить.

Просто я это обычно после маминого ухода делаю.

Нет, не то чтобы она не знала: сигареты-то я особо не прячу.

Просто – зачем человека нервировать лишний раз, ей и так от меня достается по полной программе.

То одно, то другое.

Втиснулся в автобус-экспресс, идущий до метро без остановок. Потом – влез в вагон, прислонился к надписи «Не прислоняться» и мгновенно заснул.

Поезд от «Кузьминок» до «Пушкинской» идет ровно двадцать минут.

Еще со школьных времен проверено.

Условный рефлекс – сразу после «Кузнецкого моста» как заведенный просыпаюсь.

Да и сейчас, чтобы добраться до институтского «Аэропорта», каждый раз именно на «Пушкинской» на «зеленую линию» пересаживаюсь.

Вот и выработалось уже – не хуже, чем у собаки Павлова…

…Боб слонялся вокруг памятника, шаркая ногами и поблескивая заиндевевшими стеклышками больших квадратных очков.

Причем даже в своих наимоднейших и наикрутейших по тем временам шмотках – предмете нашей всеобщей зависти к сыну журналистки-международницы, – выглядел мой друг Борька почему-то, – совсем жалко и даже – немного потеряно.

В руках – неизменный атрибут студентов и всеразличных бумажных клерков той унылой поры: пластиковый чемоданчик-дипломат.

Судя по тому, как оттягивает его руку, – тяжеленный.

– Привет, – говорю еще раз. – У тебя что? Что-то серьезное?!

Молчит.

Смотрит мимо меня.

Потом кивает:

– Пошли…

– Куда?! – удивляюсь.

– Туда, – кивает головой на другую сторону улицы Горького. – На эти, на ваши… как их… «домики»…

– На хуя?! – удивляюсь еще больше.

– Пошли-пошли – тянет меня за рукав. – Там все объясню…

Ну, – пошли, – так пошли.

Приехал уже.

Снявши голову, по волосам не плачут.

Деваться-то – все равно некуда…

…Дошли.

Молча залезли на самую высокую башню деревянного детского городка – самое что ни на есть, еще со школьных времен, любимое место.

Там лавочки еще такие вдоль стен, и даже подобие столика из досок в центре.

Очень удобно, врать не буду.

Мы там в десятом классе даже в преферанс играть умудрялись…

…Раскрывает дипломат, достает оттуда бутылку водки, целлофановый пакет с бутербродами, для верности еще и завернутыми в фольгу.

Два небольших граненых стаканчика-лафитничка.

Еще один целлофановый пакет, со скрюченными солеными огурцами, маринованным чесноком и черемшой.

Явно с рынка.

Ставит на стол.

Нет, ну ни фига себе.

Смотрит на меня внимательно, потом морщится.

– Мать, – вздыхает, – дала. А батя водку выделил. Из своих «стратегических запасов»…

Я – сначала не понимаю.

Потом – холодею.

Похоже, – у него какая-то беда.

И – серьезная.

Или у меня…

Просто его мать – даже запаха спиртного не выносит, ей реально плохо от этого становится.

У нее просто муж в свое время здорово пил.

Ну, Бобов отец, в смысле.

Потом, правда, завязал.

Насмерть завязал, по-мужски.

Но, как сам Борька рассказывал: у его родаков к спиртному по-прежнему о-о-очень сложное отношение.

И очень личное.

А тут – такое…

– Давай, разливай, – командует. – А то у меня, извини, руки трясутся…

И – замолкает, упорно отводя беззащитные, как у всех сильно близоруких людей, глаза в сторону.

– Да что тут происходит?! – взрываюсь. – Может, ты мне для начала просто тупо скажешь, что тут такое случилось, наконец?!

– Скажу, – отвечает почти спокойно. – Только ты сначала разлей…

Ну, делать нечего.

Разливаю…

– Давай, – поднимает стакан.

А руки – и вправду дрожат.

И – сильно.

Именно, что – дрожат, а не, скажем, «подрагивают».

– Давай, – повторяет, – помянем. Помянем всех тех, кто умер вчера. Молча. И ты тоже молчи. Просто помянем, и все. И – не гляди на меня так. Сначала мы выпьем, а потом я все тебе объясню…

Вообще ничего не понимаю.

Но водку – пью.

Залпом, не чокаясь.

Ощущая, как она обжигает пищевод, прожигая дорогу через мамину гречневую кашу с чуть кисловатым молоком из треугольных магазинных пакетиков.

Были в те времена такие, да…

Просто чувствую: так надо.

И – все дела…

Горькая, зараза.

Злая.

Нюхаю рукав, морщусь.

Не доводилось еще так, честно говоря.

Еще и девяти утра-то нет, ага…

…А Боб – наливает еще по одной.

Теперь – сам.

Молча выпивает, и я, так же молча и покорно, следую его примеру: случилось что-то страшное, и мне, привыкшему играть в слова, сейчас, наверное, – лучше просто помолчать…

Боб достает свои вечные папиросы, закуривает.

Была такая мода в те нелепые времена: вполне обеспеченные и успешные люди кашляли, давясь этими грубыми простонародными папиросами.

Я – распечатываю «явскую» «Яву».

Мне – на моду насрать.

Шмотки, конечно, забугорные люблю, как любой советский студент, но – чтобы вот так, по мелочи?

Неинтересно.

Молчим.

Курим.

Я, уже самостоятельно, разливаю по третьей.

А что?

Раз уж начали…

– Знаешь, – вздыхает наконец, – почему нас вчера так долго на трибуне мурыжили, а потом еще и через другой выход выводили?

Поднимает наполненный мною лафитник, смотрит сквозь водку и стекло на розовое утреннее осеннее солнце.

Потом – выпивает.

Качаю головой, но все-таки присоединяюсь.

– Нет, – морщась, выдыхаю переполненный водочными парами воздух. – Не знаю. А что?

– Да там, – досадливо кривится.

Потом машет рукой.

И продолжает, почти спокойно, только глаза за толстыми стеклами очков почему-то – тоже совсем стеклянные.

Стекло за стеклом.

И – никакой жизни.

Кажется, мы это уже проходили…

– Помнишь, – спрашивает, – народ незадолго до конца к выходам потянулся?

Киваю.

Еще бы не помнить.

Чуть ли не каждый раз такая картина.

Злит, если честно.

Ты сюда болеть пришел?!

Ну – так и болей!

И какое ты право имеешь уходить «чуть пораньше», когда команда, чтоб тебе сделать хорошо, прямо перед твоими глазами на поле умирает?!

А эти…

…Хотя вчера, повторюсь, там и вправду было – просто нереально холодно и промозгло.

– Ну вот, – вздыхает. – А потом Серега Швецов банку положил. Они обратно и рванули. И – два встречных потока…

– И что?! – напряжение, кажется, уже звенит в воздухе.

Он опять разливает.

Уже по четвертой, так, на секундочку.

– И все, – морщится, глядя в стакан. – Ступени – обледенелые. Менты для своего удобства часть выходов перекрыли на хер. Давка. Больше шестидесяти человек только трупов. Раненых – «скорые» не справлялись. Из наших: Серега, Вовка, Мишаня. И…

У него перехватывает горло.

Я понимаю…

…Она ему – всегда нравилась.

И он ей.

Хоть и был наш Боб конкретным реальным мажором, а она – девочкой из обычной рабочей семьи.

Но дело – даже не в этом.

У их отношений не было обозримого будущего: ее парень был нашим хорошим товарищем.

Он-то нас с ней и познакомил.

А в те времена увести у своего друга девчонку старомодно считалось подлостью.

Я, кстати, – и до сих пор так считаю.

Но я сам из тех, ранешних времен, мне простительно…

…А тогда ребятам только и оставалось, как переглядываться и робко улыбаться друг другу.

А теперь – и улыбаться-то больше некому…

– Это точно?! – кричу шепотом.

Он медленно кивает.

Он не может не знать – у него мама на телевидении…

…Водка медленно тянется по пищеводу, и мне почему-то хочется поскорее проблеваться.

Но я – пока просто закусываю.

Маленькой розовой долькой маринованного кавказского чеснока.

А потом – меня все-таки выворачивает.

К счастью, успеваю перегнуться через перила, и содержимое желудка летит не на площадку, где мы находимся, а на улицу, – вниз, в грязный осенний снег.

Вытираю рот скомканным носовым платком, закуриваю новую сигарету.

Оборачиваюсь.

Он – как-то удивительно, прозрачно спокоен.

Как человек, только что принявший какое-то очень важное для себя, нужное, хотя и тяжелое решение.

– Мы сейчас вот эту бутылку добьем, – говорит, чуть растягивая слова и разливая остатки по лафитникам, – и ты иди, Дим. Возьми еще одну бутылку себе, и иди. Просто ты мне уже помог, а сейчас мне лучше будет одному побыть. Извини…

…Когда я уходил в сторону метро, я пару раз все-таки оглянулся: на его кособоко поблескивающую стеклышками очков худую нескладную фигуру на вершине сложенной из ошкуренной и лакированной, калиброванной древесины высокой башенки веселого детского городка.

Боялся, как бы он какую глупость не учинил.

Но – обошлось.

Он и сейчас в порядке, наш Боб, мы даже изредка видимся.

Изредка – не потому, что не хочется.

Просто так получилось, что он стал крупным бизнесменом, и у него постоянно не хватает времени.

Вообще.

Ответственный человек.

При этом – по-прежнему приятный в общении, и, как и раньше, готовый в любой момент прийти на помощь.

Даже если его об этом никто и не просит.

В общем, – насквозь положительный персонаж.

Вот только – на футбол не ходит.

Никогда.

И даже – по телевизору не смотрит.

А еще, говорят, – пьет много, но это-то как раз и не удивительно: с личной жизнью моему другу Борьке, увы, абсолютно не повезло.

Три раза был женат, и все три – удивительно неудачно.

И детей у него нет.

Такие дела…

…А тогда я медленно доплелся до Елисеевского, где добавил к выделенной Бобом бутылке еще одну «Пшеничную» и пару «Токая», спустился в подземный переход, нашел свободный телефон-автомат, и, немного подумав, набрал Дашку.

– Привет, – говорю, – Хиппуха. Ты дома?

– А ты куда звонишь?! – хмыкают мне из трубки сонным уютным голосом.

Я – тоже хмыкаю.

Но как-то невесело.

– Ну, тогда жди, – говорю, – сейчас приеду.

И, не слушая потенциальных возражений, немедленно кладу трубку. После чего поднимаюсь наверх и шаркаю ногами в сторону Ленкома, где останавливается идущий в сторону ее дома троллейбус…

…У Дашки дома пахло крепким табаком, дорогими духами и недавно выставленным за дверь мужчиной.

Видимо, непосредственно перед моим приходом выгнала.

Я уже как-то объяснял – почему.

Я поставил водку на стол, дождался, пока она сварит крепкий ароматный кофе в большой медной родительской турке, разлил и все рассказал.

Мы выпили и помолчали, а потом Хиппуха отправилась за гитарой.

Она всегда была умницей, Дашка.

Поэтому и пела в тот раз не мои литературные потуги и не свои довольно скромные, врать не буду, стихотворные опыты.

Дашка пела Лорку.

…Город имбирных башен,

Мускуса и печали,

В тоске о морской прохладе.

Ты спишь,

Разбросав по камню

Не знавшие гребня пряди… Ну почему же ты больше не поешь своих песен, Хиппуха?

Ну, блядь, почему?!

Кафе на пустынном пляже. Наши дни

…Каждый раз, когда я приезжаю в этот небольшой городок на Черноморском побережье, я селюсь в один и тот же отель, метрах в четырехстах от набережной.

Привык.

А привычка – большое дело.

Хихикаю с очень похожими друг на друга и, кажется, никогда не меняющимися девчонками на ресепшене, закидываю вещи в номер и не торопясь спускаюсь к морю.

Где поворачиваю налево и иду километра с полтора вдоль берега, мимо гнущихся от промозглого ветра несчастных зимних пальм, по выложенной крупной брусчаткой дорожке в одно и то же, слишком хорошо знакомое мне маленькое кафе на пустынном пляже.

Дело в том, что приезжаю сюда я исключительно зимой, в межсезонье.

В сезон здесь, во-первых, не протолкнуться от потных, загорелых и почему-то безумно шумных провинциальных тел.

А во-вторых, бизнес с местными гостиницами лучше вести именно тогда, когда они стоят совершенно пустыми.

Летом-то, когда они переполнены, их хозяева впадают в неуместный пафос, и им кажется, что они вполне могут без тебя обойтись.

Без тебя, без твоей фирмы, вообще без всех тех, благодаря кому они и стоят забитыми до отказа.

Такова уж человеческая природа, ничего не поделаешь.

Зимой же, когда нет и не ожидается никаких денежных поступлений, когда по коридорам отелей, санаториев и пансионатов гуляют только эхо и надоедливые сквозняки, – их мозги очень и очень быстро встают на место.

И можно смело идти договариваться на весь следующий сезон.

Самое смешное, что так продолжается уже лет десять.

Эдакая разновидность типичного южного базара.

Ничего, я привык.

Мне даже нравится…

Но переговоры и дела – завтра.

А сейчас я прохожу по выложенной брусчаткой дорожке, поворачиваю направо, к морю, и захожу в маленькое кафе, стоящее на самой границе девственно пустого галечного пляжа. Снимаю плащ, стряхиваю с него капли соленого морского дождя, кивком здороваюсь с официантами в большом зале.

Несмотря на то, что зал почти пуст, они вовсе не спешат ко мне навстречу.

И правильно.

Мне – не сюда.

Прохожу через зал, открываю дверь во внутренний дворик, пересекаю его и захожу в совсем крохотный бар, совершенно пустой, за исключением колдующего над турками маленького пожилого армянина за темной тяжелой стойкой.

– Здравствуйте, – говорю, – Самвел Погосович…

Он совсем-совсем не удивляется.

– Здравствуй, Дима. Давно прилетел?

Я улыбаюсь.

– Вы же знаете, что сегодня…

Он поворачивается ко мне лицом и поднимает вверх толстый указательный палец.

– Не знаю, а догадываюсь. Вдруг что-то случилось, и ты пришел сюда не сразу?

– А что может такого случиться? – пожимаю плечами, – когда я в городе, я каждый вечер у вас. Это, по-моему, не только вы и я, это все побережье знает…

– Ну-у… – он задумывается. – Знаете, Дима, в этом безумном и смешном мире сейчас происходит так много необъяснимого, что это уже очень тяжело для моей старой больной головы. Например, вам могла понравиться девушка-попутчица, и вы пошли ее провожать…

Я смеюсь.

Меня всегда забавляет, как он путается в «ты» и «вы».

По-моему, он так и не решил еще для себя до конца, как меня нужно называть. С одной стороны – мальчишка и сопляк, по его меркам.

С другой…

– Что вы, – говорю, – Самвел Погосович. Вам, кстати, большой привет от Маши.

Честно говоря, никакого такого привета ему Машка, естественно, не передавала. Будет она еще такой ерундой себе голову забивать.

Но старику – приятно…

Он грустно улыбается и задумчиво шевелит губами.

– У вас чудесная жена, Дима. – Его большие и яркие карие глаза становятся задумчивыми и чуть увлажняются, как будто их затягивает свежим утренним туманом. – Очень красивая. Очень хорошей, внутренней красотой. Вам повезло…

– Да, – соглашаюсь.

Он неожиданно хлопает себя ладонью по лбу.

– А, старый дурак… ты же кофе хочешь?

Я вешаю плащ на массивную деревянную вешалку, расправляю складки, чтоб он немного просох.

– У вас, конечно, лучший на черноморском побережье кофе, Самвел Погосович, – говорю, – но вы знаете, что я прихожу сюда не только за этим…

– Знаю, – улыбается, – и мне это приятно…

Он приносит мне свежую газету (я ее уже листал в самолете, но не подаю вида) и уходит колдовать над старинной медной туркой. По всему бару плывет мягкий, ни с чем не сравнимый аромат свежемолотых зерен.

Кофе у него действительно – лучший на всем побережье.

– Это особый сорт, – говорит он, продолжая колдовство. – Я уже стар и не могу помнить всех названий, но он действительно особый. Поэтому к первой чашке я не буду вам давать коньяк. Только родниковую воду, я ее охладил до нужной температуры…

– Хорошо, – отвечаю, – Самвел Погосович. Вы выпьете со мной чашечку?

– Ай, Дима, – вздыхает он в ответ, – ты же знаешь, как я люблю кофе. Но мое старое больное сердце разрешает мне пить только слабенький чай. Такой слабенький, что мне противно его пить. Вот я и пью только минеральную воду…

Он ставит передо мной дымящуюся чашку и высокий стакан с холодной родниковой водой. Садится напротив, сцепив пальцы больших натруженных рук.

Сахара на столе нет.

Я всегда пью кофе и чай без сахара, и он меня за это уважает.

Я закуриваю сигарету и достаю подарок.

– Вот, – говорю, – Самвел Погосович. Этот чай вам вполне разрешит пить даже ваше больное сердце…

Он кряхтя поднимается, берет деревянную коробку с чаем и идет к барной стойке за очками.

Надевает их и, шевеля губами, читает название…

– О, «Silver Tip»! – Он снимает очки и поворачивается ко мне, в его глазах благодарность и удивление. – Это же знаменитый цейлонский «белый чай»! Откуда он у вас, Дима? Его же не экспортируют…

Я улыбаюсь и чуть виновато пожимаю плечами.

– Ездили с женой на Шри Ланку на Рождество. Решил, что вам будет приятно…

Он опять кряхтит и идет за стойку, где наклоняется и долго роется внизу. Потом возвращается с бутылкой настоящего армянского коньяка.

Тот коньяк, который пьет он сам – всегда настоящий.

Более чем.

Можно даже не сомневаться.

– Мне приятно, Дима, – говорит он, разливая коньяк по маленьким серебряным стопкам. Из них дозволено пить только ему и самым дорогим гостям. – Мне очень приятно…

Я допиваю кофе и докуриваю сигарету.

Потом мы чокаемся и выпиваем, катая жидкий и ароматный виноградный огонь по нёбу и языку.

Я закуриваю новую сигарету.

Он смотрит на меня слегка неодобрительно, потом машет рукой и идет варить вторую чашечку кофе.

Я курю и смотрю в окно.

Там на серый галечный пляж с шипением накатываются стальные холодные волны.

Морем пахнет даже здесь, в баре, несмотря на то, что все окна по случаю зимы наглухо закрыты.

– Может, ты хочешь покушать? – спрашивает он, вращая ручку кофемолки. – Я скажу Грачику…

Грачик – его сын.

Он командует официантами в большом зале.

– Спасибо, – отвечаю, – Самвел Погосович, я перекусил в самолете…

Он пожимает плечами:

– Ну, смотри…

Я наливаю себе еще одну стопочку коньяка, вопросительно смотрю в его сторону. Он отрицательно мотает головой.

– Нет, хватит. Может быть, чуть попозже…

Я выпиваю.

– Я читал ваше интервью в газете, – говорит он, высыпая свежемолотый кофе в турку. – Хорошее интервью. Что, действительно, в Москве перестали стрелять?

Я пожимаю плечами:

– Совсем стрелять в Москве, – говорю, – не перестанут уже, видимо, никогда. Но подуспокоились, это правда…

Он кивает:

– Я так и думал. Хорошо, что это заканчивается…

– Хорошо, – соглашаюсь.

Он морщится.

– И еще… Скажите, Дима, почему, – вы даете интервью солидной газете, вы серьезный человек, а на фотографии в этой газете – сидите в какой-то майке с рисунками…

Я смеюсь.

Сам Самвел Погосович всегда одет – безукоризненно. На нем серые брюки, темный галстук, белоснежная сорочка и серая же жилетка от тройки.

Пока в баре нет посторонних, пиджак висит за барной стойкой, на массивной деревянной вешалке.

Как только кто-нибудь зайдет – он его тут же наденет.

Я – «свой», со мной можно и «по-домашнему».

Интересно, летом он тоже здесь работает в тройке и галстуке?

Первый раз в жизни пожалел, что никогда не бывал здесь летом. Как он в такую жару в жилетке и пиджаке?

Или летом у него другая форма одежды?

– Я же не официальное лицо, – смеюсь. – Обычный бизнесмен. Причем мой бизнес подразумевает некоторое творчество, в том числе и в одежде…

Он морщится.

– Не говорите мне про ваш бизнес, Дима. Я вас очень уважаю, но он мне отвратителен. Я даже телевизор совсем перестал смотреть из-за вашей рекламы. Это же какой степени бесстыдства надо достичь, чтобы на всю страну хвастаться своими тампонами и прокладками!

Я пожимаю плечами.

– Я тоже не в восторге от своего бизнеса, – говорю. – Но он меня кормит…

Он вздыхает, ставит передо мной чашечку кофе, разливает по стопкам коньяк.

Мне – полную, себе – чуть-чуть, покрывая донышко.

– Давайте, – говорит, – выпьем за то, чтобы наша работа никогда не убивала в нас нашу жизнь…

– Давайте, – соглашаюсь.

Мы чокаемся и выпиваем, потом долго молчим.

Я выкуриваю еще одну сигарету, расплачиваюсь и прощаюсь.

– Всего доброго, – говорю, – Самвел Погосович…

– Всего доброго, Дима…

Я прохожу через внутренний дворик, потом через большой зал и выхожу на набережную.

Там промозгло.

Холодный морской ветер пытается забраться под плащ.

Я поднимаю воротник и снова закуриваю.

Я знаю его историю.

Городок-то маленький, все про всех знают…

А я тут работаю не абы с кем, а с директорами…

Можно сказать – с отцами города.

Или – отцами курорта, что, в принципе, – одно и то же…

Он начинал в бериевском МГБ.

Не знаю уж, чем он там занимался, но «чистеньким» в этом ведомстве остаться, я так думаю, – было невозможно.

Потом был большой шишкой в одной из закавказских республик.

По слухам, – типичным восточным тираном, – жестоким, коварным и мстительным. Шепотом рассказывали, как легко и не особо задумываясь он ломал через колено человеческие судьбы.

Как с улыбкой шел по головам и по трупам, пробивая себе место под солнцем.

А потом в нем что-то сломалось, и он уехал сюда, в Россию, на побережье.

Перевез семью.

Когда в стране началось кооперативное движение, открыл это кафе на пляже – местные власти, зная о его связях, дали разрешение и выделили землю сразу и без проволочек.

Да что там власти!

К нему даже местные бандиты никогда не приходили. Только если попить действительно лучший на всем побережье кофе.

А так – ни-ни…

…Самое интересное, что я уже и не помню, как мы с ним познакомились.

Мне кажется, что они были в моей жизни всегда: это холодно шипящее зимнее море, этот промозглый ветер, этот галечный пляж и этот пожилой армянин с темной и загадочной судьбой, колдующий над старинной медной туркой, откуда по всей комнате разливается одуряющий, ни с чем не сравнимый кофейный запах.

Я, кстати, как-то купил в антикварном магазинчике точно такую же медную турку и почти такую же старинную ручную кофемолку. Соорудил на даче специальный ящик с песком для правильной варки кофе.

Покупал самые дорогие и самые элитные зерна.

И – у меня ничего не получилось.

Вернее, – нет.

Получалось.

Кофе варился довольно вкусный, друзья хвалили за мастерство.

Но я-то – пил настоящий кофе, кофе Самвела Погосовича, и себя – не обманешь…

Лис. История, рассказанная приятелем. 1985

– Сержант, твою мать! Ты что, обосрался там, курица московская?! Вперед!

…Голос у летехи – мужественно-хрипловат.

Надсаден.

Сосунок.

Два месяца всего здесь, а туда же.

А губы – пухлые.

Мой ровесник, наверное, крыса служебная.

Ему хорошо – «вперед».

Я и сам бы рад «вперед».

А кого с собой?!

Одни зеленые…

Лис, правда, есть.

Но Лис – дембель.

Я что, враг своему здоровью?!

…И все-таки – я посмотрел на Лиса.

Он понял.

А что я могу сделать?!

Нырнули вниз…

…Ну, с Лисом – не страшно.

У нас с ним – инстинкт.

Он, пока мне этот «инстинкт» нарабатывал, – два зуба выбил, падла. Год назад, я тогда только-только из учебки пришел.

Романтиком еще был.

Зеленые, кого, разумеется, не поушибает, тоже такими, как я, станут.

Со временем.

Но сейчас их с собой брать – чистое самоубийство. И убийство, разумеется. Только вот «убийство» мне сейчас как-то по херу.

Тут как бы самому в живых остаться…

…Расщелина. К камню. Очередь. Перебежка. Снова очередь. Встречная вспышка.

Это – в меня.

Слева Лис.

Я его не вижу, но чувствую.

Инстинкт…

…Прижал, падла.

Пыль теплая и почему-то воняет бензином.

Откуда здесь бензин?!

Здесь не каждая лошадь-то пройдет.

А воняет…

…Наша работа – отбить летуна. Живым или мертвым. Лучше, конечно, живым, но это – абсолютная нереалка.

Даже если жив – прирезать всегда успеют.

А мы потом погрузим двухсотого на вертушку и отправим на базу. Там его запакуют в цинк, дадут, на радость блядующей жене, орден, и отправят в Союз.

А ему, интересно, не один хер, где гнить?

«Шурави! Шурави!!»

Ага.

Зашевелились.

Поняли, с кем дело имеют.

Спецназ – это тебе не хрен собачий.

Летеха сверху из СВД щелкает. И хорошо щелкает! Молодец, зелень! Если б еще не такой говнистый…

Ну, вот и все.

Повылазили…

Лапки вверх, оружие на землю! Да не за голову, не за голову, вверх! Ты мне так больше нравишься, понял?!

Не понял??!!

На, держи, розовую ниточку поперек живота.

Другие зато понятливее будут.

…Так, а где вертолетчик?

Где летун, я спрашиваю?!

Мигнул Лису, пусть пошукает.

А я пока этих тут посторожу…

…Ага, зеленые подкатили. Во главе с летехой. Как с плаката: камуфляж, лифчик, шнуровка.

Зубр империализма.

Такой пока существует – дембель точно в опасности.

А – молодец, будет из него толк.

Пооботрется.

Автомат за спину.

Где Лис?

– Старшой! Ну-ка, иди сюда, посветишь…

Ага.

Вот и он.

Нарисовался.

Подошел, посветил фонариком в расщелину.

Ну и что.

И не такое видали.

Изо рта летуна торчал внушительных размеров член вместе с мошонкой. Я аж позавидовал.

Размерам, разумеется.

С корнем выдрали, гады.

Поискал пульс – да куда там…

– Старшой, ну чо?

Я пожал плечами.

Чо-чо…

Будто сам не видит.

– А-а-а!!! Сс-с-су-у-ук-к-к-и-и-и!!!!

И – очередь поперек тощего табунка пленных.

Нервы, что тут поделаешь…

– Лисин! Прекратить!! Прекратить, кому сказал!!!

Летеха заверещал, ублюдок правильный.

Иди, иди сюда.

Полюбуйся.

…Посмотрел.

Что побледнел-то, дружок?

Никак поблевать захотелось?!

– Вссе-о… ввссе-е-о равно нн-нельзя, – выдавил.

И – побрел куда-то, покачиваясь.

Ну-ну.

Ничего, озвереет со временем.

Я, когда первого положил, – с трех шагов, аж сукровицей все х/б на хрен изгваздал, – так, почитай, неделю вообще жрать не мог, только травой и спасался, благо вокруг вертолетного поля ее у нас – целые заросли.

До трех метров в высоту аж вымахивает, отрава.

Ну, да ладно.

Теперь-то – хоть на этом самом летуне скатерку расстилай. Только вот конец изо рта надо бы как-то вынуть.

А то выглядит… неаппетитно.

И кровищи…

А вот ты-то чего, Лис?

Чего нервишки-то распускаешь?

Первого, что ли, такого видишь?

А того прапора, которого полгода назад отбили, помнишь? Ему, говорят, сам лично Ахмед-хан вместо мошонки его же штык-ножом влагалище сделал. Вот только неизвестно, трахал его туда или нет.

Но то, что хуй у духов сосал – это совершенно точно, весь, не по чину офицерский, п/ш в сперме был, когда отбили.

Помнишь?!

Прапор-то, кстати, – живехонек, падла. Микша из госпиталя вернулся – говорит, видел. К выписке готовится.

В Союз.

Герой афганской войны, мля.

Прапор-интернационалист.

Да пошли они все, давай тушенку жрать…

– Погодь, Старшой. Погодь. После пожрем…

Зазвенел карманами.

…Та-а-ак. Я-а-асна-а…

Я его, значит, козла, отправляю летуна искать, а он, значит, сука, вместо этого у духов по карманам шарит?!

Ну, мля!

– Да не пыхти ты. Вот, держи…

«Сейко»?!

«Сейко» – это хорошо, Лис.

Это – спасибо.

Только вот нарыл-то ты там, мой дорогой друг, дал-леко не одни часики, хоть и такие фартовые.

Да ладно…

«Афошки» можешь и себе прижать, мне один хрен пока ни к чему. А ты потом у прапоров на складах эти местные деньжищи на п/ш новое махнешь, на офицерское.

На дембель.

Только бы летеха не заметил.

Пристрелит еще сдуру обоих.

За мародерство.

…Бе-е-эк. Бе-е-эк.

А это еще что за херня?!

А-а-а.

Землячок блюет.

Из зеленых.

Подошел, дал по роже, заставил утереться.

Говнюк.

Я своих земляков в армии возненавидел: это ж надо, стыдно кому сказать, что москвич. Стороной обходить будут.

Дал ему еще пару раз в табло, хоть успокоился маленько.

Теперь будем вертушку ждать.

Летуна грузить, самим грузиться.

Работа закончена.

Пошел искать летеху, узнавать, когда отходим. Еле нашел. На камушке сидит, курит. Даже отсюда видно, что бледно-зеленый.

Сказал, – часа через два.

Велел выставить посты и отдыхать.

Ну, – что ж.

Отдыхать – это хорошо, это – сладко.

Вон и Лис бредет, и морда довольная.

Значит – есть.

– Ну как там, Старшой? Порядок?

Порядок, порядок, не переживай.

Вот только – пыхнуть бы надо.

Есть, Лис?

– Ну, Старшой, ты даешь. Чтобы у Лиса да не было!

Тряхнул искусно сшитым из какой-то замшевой херни кисетом: дембеля, они такие, – от скуки все что угодно сошьют.

Не понимаю, если честно…

Сели за камушек, молодого – на стрем.

Забили.

– На, Старшой, подрывай. Ты – командир, тебе – и уважение…

Запустили через два дыма. Сидим. Хорошо, расслабуха. А вода-то у нас как, осталась? А жратва?

Чо там с сухпаем-то происходит?

Ну, – тогда порядок…

Лис заржал.

Приход.

Он – у всех по разному: я, например, просто «плыву», а у Лиса – «хохотунчик», ржет, остановиться не может.

Докурили, попили, пожрали, забили следующую.

Говорят – «афганка» – самая лучшая.

После нее «чуйская» идет.

Не знаю.

Я в Союзе такой жирной конопли не курил.

На этот раз Лис уже не смеется, а плывет, как я.

Расслабуха.

Снимаю битые «адидасовские» кроссовки, серые хлопчатобумажные носки, блаженно шевелю пальцами, открытыми легкому горному ветерку.

Кайф.

А тут еще и зеленый от костерка прибежал, чифирнуть принес: молодец, дружок, что сам догадался.

Хочешь хапнуть?

На, затянись, хоть расслабишься чуток.

Сам-то откуда?

Из Питера?

Бывал, бывал.

Одному корейцу из ваших даже обещал как-то обязательно в гости доехать, если жив буду, разумеется…

…Что?!

Встать!!

Встать, кому говорю!!!

Козел!

Ты с кем разговариваешь, сукин сын?!

Забыл?!

Послужишь с мое, тогда и получишь право вопросы задавать, вша, блядь, бельевая!

Кр-р-ру-угом!

Ша-а-агом марш!!!

Вот так-то…

– Старшой, ты чо на парне отрываешься? – Глаза у Лиса уже совсем косые, огромные, как это часто бывает у рыжих, карие зрачки норовят выпрыгнуть прямо из глазных яблок. – Нормальный пацан. И не борзый ни капельки. Почти земеля твой, мне лично вот по хер: что Москва, что Питер. Правду про тебя говорят – зверь…

…Дурак ты, Лис.

Дурак.

А как ты меня встретил, когда я из учебки приехал, помнишь? Сапогами по грудине – помнишь?

А я что теперь – миндальничать должен, да?!

Тебе-то что, ты-то завтра-послезавтра на дембель, а мне здесь еще – как медному котелку, если раньше не пристрелят…

– Так, Старшой, ты учти, что подстрелить-то – по разному могут. Могут, знаешь, и промеж лопаток попасть. Так, чисто случайно…

Могут, конечно.

Могут.

Но ведь я-то тебя тогда – не подстрелил?

И Ваха Хохла не хлопнул, хотя уж кто-кто, а Хохол того точно стоил, по-любому.

Но – дембельнулся ведь, сука?!

Дембельнулся.

А Ваха – повесился.

Вообще-то, – дурак, конечно…

Ну и что, сортиры собственной зубной щеткой почистил, кто их не чистил-то, причем, мягко скажем, по разному?!

А у этого грызуна молодого – национальная гордость, понимаешь.

Правда, Хохол тогда тоже переборщил, когда ему на спину «золотой дождь» начал устраивать. У нас после этого весь призыв Хохла мочить хотел, на первых же боевых. Сам же помнишь: ротный его до дембеля на операции не брал.

Берег, значит.

Теперь Хохол, говорят, ему письма из Союза пишет, про жизнь свою мирную рассказывает…

Так что, Лис, – херня все это.

Давай-ка лучше еще одну забьем, чтобы уж совсем загаситься, по полной. А то сил больше нет на всю эту херню смотреть, да еще и думать о ней при этом. А совсем не думать – у меня почему-то не получается…

– Слышь, Старшой. А ты, правду говорят, стихи пишешь?

Во дела!

И это знают!

Ну, – правда, ну, – пишу, тебе-то какая разница?

– Учился, да?

Я не этому учился, Лисенок.

Не стихам.

Не в этом дело.

В живых людей пулями стрелять я тоже, извини, не учился.

А – ничего.

Получается.

– Слышь, Старшой. А прозу какую, ну, рассказы там, или, скажем, повести, как, не пробовал?

Пробовал.

Но тебе – один хрен не скажу, лучше в смешок переведу: сострю, например, что-нибудь, попошлее.

Ну, скажем, про ту же Верку из медсанчасти, – как плана обкурившись, полночи стихи ей читал, прямо на краю вертолетного поля, под четырехметровым кустом конопли, похожим скорее на какое-то дерево.

Она-то, дура жирная, совсем другого от меня ожидала.

Да и сам я, если уж совсем честно, не Гумилева с Мандельштамом этой корове деревенской всю ночь декламировать собирался.

Приходы, они тоже, знаете ли, – разными бывают.

Ой, разными…

А она потом ко мне еще долго доебывалась с непрестанно мучившим ее простую деревенскую душу вопросом: что, блять, все-таки такое «конквистадор», почему он старый, и как оно правильно произносится…

– Старшой, а Старшой, – Лис после третьей совсем «уплыл», – пишешь ты там или нет, мне по херу. Ты только за Афган не пиши…

– ?

– Да просто не надо, да и все. Ты грамотный, ты это лучше меня знаешь. Вот прикинь, у меня этот раз – «крайний», по ходу. Через неделю ДМБ. Я в строевую ходил, там документы уже готовы. Ну вот. Прикинь: приезжаю я в свой родной Владимир, рост – под два, вся грудь в орденах. И херня, что Рыжий…

– И что? – спрашиваю.

– И ничего, – передразнивает. Ты если чо напишешь, так от меня даже опойки привокзальные шарахаться будут, как от чумного. А дуру гнать – ты не будешь, что я тебя, не знаю, что ли…

Молчу.

Думаю.

– Ну, короче. – Лис лезет в «лифчик» за сигаретами. – Пусть лучше этот пишет. Как его. Ну, этот, говноед, который с фотоаппаратом. Приезжал тут недавно, ты помнишь. А ты – лучше про Союз пиши, там тоже говна достаточно…

Жму плечами, киваю.

– Ну, нет, – взвивается. – Ты слово давай! Понял?!

Понял, что уж тут непонятного.

Дал я ему слово…

…Через пару дней нас подняли по общей.

Дембелей обычно не берут, берегут ветеранов, но ротный в тот раз приперся злой и похмельный, и пошли все.

Нашу вертушку долбанули еще на подходе к предгорьям, над зеленкой, и слава богу, что не «Стингером».

Тогда бы вообще без шансов.

А так, летун, старый, вечно похмельный майор, – все-таки дотянул, волчара.

И я – выжил.

А вот у Лиса, к сожалению, – не получилось.

В госпиталь нас везли вместе, и он таки умудрился прохрипеть на прощанье:

– Разговор помнишь? Помнишь, Старшой?! Не сдержишь слово – пришибу, адресок-то давно имеется…

У меня тоже есть твой адрес, Лис.

Владимир, городское кладбище, Лисин Андрей Иванович, 1964–1984.

Можешь пришибать…

Птичий старик. 1993

…Ежедневная газета, ребят, – это ад, в самом чистом его виде.

В дистиллированном.

Даже не знаю, с чем сравнить.

Если только с рабами на галерах.

Которых злые барбосы в садомазохистских кожаных передниках кожаными же кнутами гоняли.

Но я почему-то думаю, что против этих античных, угнетаемых злыми рабовладельцами пацанов по крайней мере никто не интриговал и никто их, бедолаг, не подсиживал.

Ага.

Просто на их отполированные худыми мускулистыми задницами до неприличного средиземноморского блеска скамьи и тяжелые, норовящие вырваться из рук, «морские» весла – никто особенно и не претендовал.

Ну, не котировал никто эту профессию в лазурно-пенном античном мире, несмотря на здоровый, по сути, труд на свежем и южном морском воздухе.

Иначе бы они получили там у себя ад в квадрате.

В газете же к ежедневному реально каторжному труду – добавляются еще и не менее ежедневные сплетни, доносы и прочие милые мелочи типового советского-российского учреждения.

И именно поэтому я глубоко убежден, что только журналист, прошедший все карьерные ступени этого ежедневного писчебумажного ада, может считать себя настоящим крепким профессионалом.

Это вам, ребят, – не глянцем каким смешным руководить и не в ящике время от времени рожу высовывать.

Здесь еще и писать надо уметь: в ежедневке, как в ВДВ, на войну ходят все, – включая замполитов и кашеваров, иначе просто не получается.

Издержки профессии, извините.

Мне, к примеру, – так даже нравилось…

…Я как раз заканчивал редактуру «своей» полосы, когда в дверь моего кабинета самым наглым образом постучали.

У меня аж челюсть отвисла, врать не буду.

Начальство, в лице Главного и ответсека всегда имело право входить в мою каморку без стука. А остальные, включая первого зама главного редактора и, по совместительству, моего товарища и партнера Сашу Лещевского, прекрасно знали, что за несколько часов до дедлайна меня вообще лучше не беспокоить: характер поганый, могу и на хер послать, а если чо – и пепельницей запустить.

Невзирая на чины и звания.

Кто не спрятался, я не виноват.

Так ведь нет, – не просто нагло стучат, еще и дверь потихонечку открывают.

С тянущим душу и вызывающим глухую и ненавистную зубную боль противным механическим скрежетом.

– Это еще что, блядь, за дела?! – рычу.

– Я тебе не блядь, – усмехается посетитель и внаглую, без всякого на то разрешения, устраиваясь на небольшом кабинетном диване, поднимает на меня свои небольшие, но выразительные серые веселющие глаза с пляшущими в них чертенятами.

Я было открываю пасть для очередного рыка, но понимаю, что кричать на этого посетителя – совершенно точно не буду.

Потому как нечем.

Просто воздух в легких неожиданно закончился.

И только потом, – чуть позже, – слышу вдогонку стук собственной, выпавшей от изумления, челюсти.

Твою мать!

Это же – Вещевайлов!

– Вовка! – удивленно откидываюсь на вращающемся кресле. – Это ж сколько лет мы с тобою не виделись?! И как ты меня нашел, скотина такая пропащая?!

Он – только смеется в ответ и достает из кармана стильного летнего плаща бутылку вполне себе приличного коньякия.

Нет, ну надо же…

– Так, – соображаю, – вот что, Вован. Я ради тебя, конечно, готов бросить все, но только кроме жены и газеты. Вернее, – вру. Совсем чуть-чуть. В смысле – ровно наполовину. Кроме газеты, с женой мы и так недавно разбежались. Причем с приличной скоростью, ага. Причем я, по ходу, бежал быстрее. Итого: можешь подождать полчаса?! Сейчас я редактуру закончу, и – полностью в твоем распоряжении…

– Окей, – смеется. – Давай заканчивай со своей рутиной, акула ротационных машин. Потом с чистой совестью этот флакон и приговорим. А что жену бросил? Я тут случайно Юлика Гуголева встретил, так он говорил, она у тебя – красавица. И детей вроде двое…

– Тут сложная история, – морщусь. – Потом расскажу, только редактуру закончу.

– Ну ладно, ладно, – успокаивающе машет руками. – Я пока покурю, не возражаешь?

Я только фыркаю в ответ.

Какие тут еще, извините, могут быть возражения?!

…И в этот момент, как назло, в кабинет заглядывает Машка, на которую Вещевайлов делает немедленную стойку, почти как престарелый потасканный сеттер на молодого глупого вальдшнепа.

Аж шерсть на загривке дыбом поднимается.

Машка же на него, естественно, – ноль внимания.

Ну, – посетитель и посетитель.

Подумаешь.

Газета все-таки…

– Ага, – констатирует. – Ты как всегда занят. Ну, тогда я поехала.

И выходит, аккуратно прикрывая дверь.

Вот так всегда: ни здравствуйте, ни до свидания.

Впрочем, – какие уж тут «до свидания»…

– Это кто?! – восхищенно шипит Вещара. – Откуда, блядь, такие обалденные экземпляры?! Я б ради такой – специально к тебе на работу устроился…

Теперь – уже я закуриваю.

Точнее – пока не закуриваю.

Только задумываюсь на эту тему.

Кажется – все-таки хочется, ага.

А если хочется – значит надо.

Как бы, думаю, – это поаккуратней, что ли…

– Это, – вздыхаю, – наша сотрудница, спецкор финансового отдела…

– Так-так-так, – радостно кивает Вовка. – А там у вас есть вакансии? А то у меня появился неожиданный зуд заняться именно финансовой журналистикой. Я даже готов немедленно приступить к обсуждению пары новых идей!

Я фыркаю.

– В финансовом, – говорю, – вообще-то есть. Вакансии, в смысле. Но тебе это все равно ни фига не поможет.

– Это еще почему?! – удивляется. – Нет еще такой крепости, которую не взяли бы большевики. Да еще с твоей помощью. Девушка-то – явно к тебе неплохо относится…

– Да хотя бы потому, – вздыхаю, – что помощи моей в этом деле, старик, ты точно хрен дождешься, ага. Та-та-та. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Ответственно говорю. И именно потому, что, как ты справедливо заметил, эта девушка ко мне довольно неплохо относится…

Вещевайлов крутит пальцем у виска, я еще раз фыркаю и продолжаю.

– Понимаешь, Вовка, – продолжая вздыхать, тянусь за сигаретами, – ты только что видел причину моего развода с первой женой. С той самой «красавицей с двумя детьми». Причем с «первой» – как раз по той, не зависящей, блин, ни от кого из нас причине, что эта, – не соблаговолившая даже поздороваться с нами худая злобная стерва, – вторая. И, похоже, – последняя…

…Вот так мы с ним и встретились.

Спустя десять с лишним лет.

Дела…

…За полчаса я, естественно, ничего не закончил: в газете, да еще в период дедлайна, так не бывает.

Просто потому, что не может быть никогда.

…Кто-то что-то постоянно доносил, исправлял.

Забегали взмыленные люди, чего-то орали, требовали.

Приперся даже редакционный фотограф Витя, решивший именно сегодня за каким-то хером потребовать с меня причитающиеся ему гонорары.

Что характерно – за иллюстрации, проходившие даже не по моему отделу.

Нашел время, блин.

Впрочем, редакционные фотографы, – они ведь как городские сумасшедшие, каждый со своей припиздью.

Хуже них – только художники, мне почему-то так кажется…

Да и кроме него народ валом валил, некоторые даже и по делу, что в редакции в дедлайн бывает значительно реже, чем вы могли бы подумать.

По делу там люди ходят исключительно тогда, когда начальник решит хотя бы немного расслабиться.

А когда он работает, – желательно так, чтобы из ушей пар валил, – тогда на этих акул пера почему-то снисходит ничем не истребимое желание пообщаться, выяснить отношения, разобраться в происходящем, и – вообще…

Причем не отставали до тех пор, пока я не отправлял их в увлекательное пешеходно-эротическое путешествие.

По всем известному, так сказать, адресу.

Один раз даже чуть не дошло до рукоприкладства…

…Орало начальство и авторы, ответсек бледнела и заходилась сначала в тихой, а потом во все более и более громкой истерике.

В воздухе ощутимо воняло дешевым дагестанским коньяком и сводящим с ума черного редакционного кота со странной кличкой Курс насыщенным запахом валерьянки.

Кота, вообще-то, завели, как водится, рекламщики, но кормила почему-то вся редакция: находя в этом процессе ничем не зависящий от воли начальства, своеобразный и немного мазохистский символизм.

Все – как в жизни, господа.

Все – как в жизни…

Кот же, на радостях от дармовой жрачки и непрерывного тисканья редакционными дамами, – нагло жирел.

И уже потихоньку начинал приворовывать у молоденьких корреспонденток беспечно оставленные на столе вкусные домашние бутерброды…

…Нормальное, в принципе, явление, но когда весь этот беспредел закончился, я уже был в привычном состоянии – «лимон выжатый обыкновенный».

Короче – беда.

Вовка уже под шумок полбутылки принесенного коньяка отхлебал, зараза, пока я чуточку не раскидался и тоже не позволил себе «слегка пригубить» за неожиданную и тем более приятную, встречу.

А потом номер ушел в типографию, и в редакции настала долгожданная, и от этого еще более нечаянная тишина. Оставшиеся в живых сотрудники расползлись бухать по кабинетам, и я наконец-то смог позволить себе вольготно откинуться в кресле и закурить.

– Ну, – вздыхаю, – все. А теперь – давай, рассказывай…

– Не, – смеется, – погоди. Давай сначала выпьем как следует. А то у тебя цвет лица какой-то зеленоватый. Похоже, что в тон галстуку вашего главного редактора подбирал…

– Да пошел ты, – огрызаюсь, хотя и вяловато.

Потом наконец собираюсь с силами.

– Бухнуть-то, – говорю, – мы с тобой, Вова, разумеется, сегодня бухнем. И еще как бухнем! Земля содрогнется, как мы с тобой бухнем! Но – только давай не здесь: ненавижу редакционные пьянки…

– Это еще почему? – интересуется Вовка, явно задетый за живое мыслью, что пьянки вообще можно за что-то ненавидеть.

Даже если они и редакционные.

– Пьянка на рабочем месте, – вздыхаю, – не только мешает работе, но и лишает смысла само понятие пьянки как отдыха и праздника. Потому как в такой обстановке – это уже не пьянка, а просто говно какое-то. Сечешь?

Он – только плечами жмет.

Типа, – ну не хочешь на работе, давай бухнем где-нибудь еще.

Предлагай.

– А пойдем-ка, – кривлюсь, – мы с тобой, Володя, на улицу. А то погоды последнее время стоят – просто замечательные. Осень. Есть здесь скверик один любопытный неподалеку. Прямо напротив местного отделения милиции. Менты в этом отделении знакомые, нашего брата репортера уважают, так что – посидим в лучшем виде, ага. Договорим твою бутылку, да и сообразим, куда после стопы свои двинуть…

Вовка только вздыхает.

– Понимаешь в чем дело, Димон, – отвечает проникновенно. – Ты, в принципе, все правильно говоришь. Особенно насчет того, чтобы «договорить мою бутылку». Только вот, блин, понимаешь какая незадача получается. Даже как-то неловко тебя поправлять. Можно сказать – неинтеллигентно. Короче. Она у меня – не одна… Пошли.

Уселись.

Скверик.

Ранняя осень.

Это когда листья уже чуть пожелтели по краям, а в центре еще зеленые.

Легкий, мелкий, по-летнему теплый дождик, под кронами деревьев совсем даже не докучающий. Крашенная белой нитрой, еще советских времен скамейка, на спинке которой так удобно сидеть, разговаривая за свою, такую нелепую жизнь.

Словом, – нет повода не выпить.

Расстелили прихваченные из редакции салфетки, расставили бутылку и стаканы, прихваченные там же.

Я достал Машкины домашние бутерброды с котлетами.

Вовка немного подумал и вынул из потертого кожаного портфеля дефицитную плитку горького швейцарского шоколада.

Вздрогнули.

Потом – еще раз вздрогнули.

Потом – еще.

Потом – выдохнули и закурили.

– Ну, как живешь? – спрашиваю.

– Да нормально, – жмет плечами. – Кручусь.

И – опять молчим.

Удивительно, но нам не о чем разговаривать.

– Игоря, – спрашиваю, – Афонина не видел? Как он там?

– Видел, – опять жмет плечами. – Вроде ничего. Пишет. Даже публикуется потихоньку. Под псевдонимом.

– Рад, – киваю, – что хоть у него все устроилось…

– Да какой там устроилось, – машет рукой и снова приступает к разлитию.

Я, тем временем, старательно пытаюсь попасть слюной точно в середину разлапистой пятерни лежащего на асфальте желто-красного кленового листа, и у меня почему-то это никак не получается.

Пристроившиеся через лавочку местные алкаши посматривают в нашу сторону с нескрываемым уважением.

– Ты как, – интересуюсь, – по второму кругу не женился?

Он молча жмет плечами.

Неудивительно.

Мы опять выпиваем…

…Первый Вовкин развод меня в свое время – реально потряс.

Лучшей пары, чем они с женой, в нашем окружении – просто не было.

И любили они друг друга так, что – вокруг все искрило.

Тем не менее – развелись.

Причем – по Вовкиной инициативе.

С формулировкой «если я сейчас с ней не разведусь, то потом – точно не получится, и придется целую жизнь жить с одним и тем же человеком».

Поэт, хули…

…Слава богу, думаю, что я с этим проклятым ремеслом, кажется, наконец развязался…

Теперь уже – я разливаю.

– Слушай, – вздыхает, – мы тут недавно на рыбалке с мужиками были. На Дону. И там со мной такая история приключилась…

…Вовка – сам из Ростова.

Того, который на Дону.

Точнее, – не из самого Ростова, а из Новочеркасска.

То ли из потомственных шахтеров, то ли – из казаков, так сразу без стакана и не разберешься, а он каждый раз по-новому перевирает. Но ездит в те края исправно, каждое лето.

Родина все-таки.

Малая.

Ага.

И в этот раз – тоже поехал.

Пожил неделю, попил с друзьями детства местного ядреного самогона, попохмелялся по утрам в синем фанерном пивном ларьке, приник, так сказать, к самому стержню стихии народной жизни.

И – немедленно затосковал.

Поговорить-то толком – и не с кем, и, тем более, – не о чем.

Не стихи же этим крестьянам читать, в конце-то концов. Понять – не поймут, а побить – могут, вполне.

Невзирая на совместно проведенное босоногое детство, не менее совместное системное воровство кислых зеленых яблок из соседнего колхозного сада и прочие, объединяющие любых нормальных советских парней, светлые юношеские воспоминания.

Уж больно стихи… гкхм… не подходящие.

Не Есенин, чай.

Постмодернист практически.

По хрущевской терминологии – явный «абстракцист и пидарас».

А в провинции такая хрень – ни фига не катит.

Это в столицах при виде подобного рода радости экзальтированные барышни моментально влажнеют глазами и прочими слизистыми оболочками.

А в ростовской губернии страсть к подобным заумным стишатам завсегда казацкими розгами лечили, причем – и без всякой проклятой советской власти с ее идеологическими прибамбасами.

А стихи-то, в общем, – хорошие, врать не буду.

Только для большинства народонаселения – абсолютно ничего не значащие, потому как совершенно не понятные.

Заковыристая и довольно искусственная игра слов, ничего более…

Вянут нити пространства, как олово или смола,

Оплывают углы, округляются контуры спальни.

Вдруг включилась луна – разлилась по квадрату стола

И вонзила звезду в ободок на граненом стакане.

Встал и выпил воды, обжигая язык и гортань,

Закурил «Беломор», примерзая подошвами к полу…

Центр тяжести ночи алеет у самого рта,

Центр тяжести мук от ребра поднимается к горлу.

Я бы мог Вас любить! И еще – я бы мог Вас любить!

За моею спиной в пустоте шелестит одеяло.

Кто-то всплыл над землей, и пытается ночь ослепить —

Давит пальцем луну, чтоб она ему спать не мешала.

…Ну и так далее, и тому подобное.

Так что, – лучше уж на рыбалку, чем такое мужикам читать.

Не буди лихо, пусть себе и дальше баиньки делает.

Особенно, – если на ночь глядя.

Ага.

Там, на рыбалке, хоть выпить можно: как следует, по-человечески, без опасения разборок в стиле «ты меня ни фига не уважаешь, а еще в Москве учился» с ни хера не гламурными местными новочеркасскими ментами.

Та еще радость, извините.

Да поглядеть потом ночью на такие близкие южные звезды.

Раскинувшись навзничь на жирной ростовской земле и покуривая хитрую папироску с не менее жирной азиатской травой, привезенной хорошими знакомыми аж с самого Чуйского тракта.

Интересно, наверное, там люди живут.

В смысле, – на Чуйском тракте.

Если это, конечно, можно назвать жизнью…

…Короче.

Именно эта самая хитрая папироска его и сгубила, добавив в и без того бурлящую южную кровь своего искрящегося конопляного шампанского.

Вовку потянуло на приключения.

А тут еще километрах в полутора костры заплясали.

Цыганские, по ходу.

Там, в тех краях, – таборы часто кочуют, до сих пор.

Несмотря на все войны, революции, перестройки и прочие гражданские примирения.

Ну как тут удержишься?

Взял пару бутылок вина и одного бывшего одноклассника – да и отправился познавать «волю вольную, жизнь цыганскую».

Идиот, конечно.

Но, надо отдать должное, – идиот везучий…

…Идти пришлось долго.

Это ведь только со стороны кажется, что степь – ровная.

Ровная, да.

Непривычный человек влет ноги сломает, если сдуру на третьей скорости проскочить попытается. Неслучайно местные по колеям предпочитают передвигаться, даже если они после дождя грязной глиной залиты.

По «ровняку» – еще хуже.

И как только предки по таким степям на конях скакали?

Да еще и дрались тут непрерывно друг с другом, на радость многочисленному и очень шумному племени местных степных падальщиков.

На мечах, что особо занимательно.

Тут ведь, прежде чем железякой этой острой и тяжеленной махнуть, – так поневоле шаг-другой сделаешь.

И – все.

Нога сломана.

…Тут я, правда, Вову прервал.

Усмехнулся.

– Секрет, – говорю, – тут, Володя, простой. Меня в армии учили. Нога ставится исключительно на носок, а не на пятку, как ходят «по ровному», скажем, асфальту. И – все. Дело сделано, можно не беспокоиться, потом организм и сам сориентируется. Да, это намного тяжелее и требует физической подготовки, точнее, – работы совсем другой группы мышц. Но – человек ко всякому привыкает. Даже и к такому. Зато за счет гибкости стопы ты контролируешь свой центр тяжести и в любой момент можешь переступить. Даже если шатающийся булыжник под ногу нечаянно подвернется. Мы за речкой по горам только так и бегали, по-другому просто не получалось. Ноги, конечно, сначала болели, – не приведи господи, – но потом втянулись. Фигня это все. Ты давай дальше рассказывай…

…Он задумчиво жмет плечами и так же задумчиво разливает по стаканчикам коньяк.

Потом вспрыгивает на скамейку, ставит носок ноги, обутой в щегольские испанские «мокасины», на отдельно стоящую доску и старательно «ищет центр тяжести».

Что самое интересное, – находит.

Тут же.

Качается на носке.

Машет руками, зависая в позе «переступающей цапли».

Хмыкает.

– А ведь все так просто, оказывается…

Я кривлюсь.

– Это сейчас просто, – качаю головой, – кажется. А вот пробегись-ка так, на носочках, километров десять, да по пересеченной местности. Желательно, чтобы «вверх-вниз» тоже присутствовало, сам понимаешь. И учти, что у нормального городского человека группы мышц, предназначенные для такого способа передвижения, считай, полностью атрофированы. За банальной ненадобностью. Типа аппендикса, у которого сейчас только одно предназначение, – чтобы его врачи при случае резали. Каким бы ты спортсменом не был: не нужны тебе эти группы в нормальной повседневной жизни, да и все дела. Так что – не хер отвлекаться, давай рассказывай, что дальше-то было…

Он многозначительно глядит на разлитый по стопкам коньяк, я его понимаю, и мы их немедленно опрокидываем.

Вовка закуривает, задумчиво выпуская сиреневый теплый дымок в низкое и мутноватое московское небо.

– Дальше, значит, говоришь…

…К цыганам тогда отношение в народе было еще довольно романтическим, без нынешнего героинового окраса.

Свободные люди, идут куда захотят.

Таинственные, загадочные, но, по сути, – не вредные.

Будулаи, одним словом.

Ага.

То, что за все, в том числе и за свободу, в этой жизни надо чем-то платить, в советских школах почему-то не докладывали.

Тем не менее, банально бить забредших с парой фуфырей городских рыбачков вольные дети степей почему-то не стали: напротив, усадили к общему костру, присоединили их плодово-выгодное к общим запасам, стали пить вкруговую.

Праздник у них какой-то был: то ли – свадьба, то ли – похороны.

Вовка так и не понял, но ему, в принципе, и то и другое понравилось, чисто на уровне объяснения.

А уж когда запели…

…Когда запели, он сразу вспомнил о припрятанных за пазухой «волшебных папиросках», подмигнул понравившемуся ему молодому бродяге с вполне городским именем Эдик, они вместе отошли за линию вольно раскинувшихся шатров и с удовольствием пыхнули – через два дыма, все – как и положено.

Доверие между едва знакомыми фигурантами в подобного рода случаях, как известно, – резко и безудержно возрастает.

Аксиома, бля.

Молодой все расспрашивал Вещевайлова про Москву: его туда звали, у него, как он сказал, был «голос», но смущали перспективы невеселой и регламентированной столичной жизни в единственном на всю страну цыганском театре «Ромэн».

Насчет театра Вовка, будучи человеком в цыганско-театральной жизни несведущим, скромно промолчал, но вот на тему «скуки столичной жизни» высказался так искренне и предельно красочно, что юный цыганский талант тут же повеселел. И немедленно смотался за бутылкой неплохого, надо сказать, крымского вина, которую они под очередной косячок и приговорили.

После чего Вовке, как он сам говорил, «немедленно выключили свет».

Ага.

Еще как «выключили».

Можно сказать, – от всей души.

Сразу и не «включишь»…

…Пришел в себя часов через несколько. На бревнышке у догорающего костра и в полном, так сказать, одиночестве.

Если не считать, разумеется, древнего и седого как лунь цыганского старикана с длинными спутанными волосами, тихим безумием во влажных старческих глазах и чем-то неистребимо птичьим в каждом жесте.

У Вовкиных ног ждала своего часа заботливо кем-то открытая бутылка: с вином, но без этикетки.

Вовка понюхал, и его тренированный нос мгновенно распознал крымскую марочную «Массандру», предмет вожделения многих и многих столичных эстетов и, не к ночи будь помянуты, интеллектуалов.

Откуда такая нежданная радость, да еще в нищем по определению цыганском таборе?!

…Спиздили где-то, вот теперь и жрут в промышленных количествах, догадался Вещевайлов.

А знали бы, что именно жрут, – давно бы продали.

А деньги – пропили.

Есть такой простой и немудреный российско-цыганский бизнес…

…И тут же решил сам себя вознаградить за ум и догадливость.

Охая, добрел до остатков стола, помыл водой из чайника два граненых стакана.

Налил себе и деду по половинке.

Дед – не возражал.

Тяпнули.

Вовка отследил бег портвейна по пищеводу, выдохнул, закурил и тут же разлил по второй, после которой старикан неожиданно вскочил на ноги и начал как-то изломанно передвигаться вдоль костра: то присаживаясь по-зэчьи на корточки, то – вскакивая и размахивая руками.

Да еще и бормоча что-то нечленораздельное под нос.

Вовка, как он сам честно признался, – малость подохуел.

Но почему-то – совершенно не испугался.

Просто настолько удивился, что тут же разлил и по третьей половинке, после которой началось уже самое форменное безобразие: движения птичьего старикана были по-прежнему резки и бессмысленны, а вот его невнятное бормотание, наоборот, становилось с каждой минутой все более четким и структурированным.

Сумасшедший длинноволосый цыганский дед читал нечаянному ночному столичному гостю хорошие русские стихи.

Причем – на самом что ни на есть русском языке.

И на каком русском!

Да что там язык…

…Даже сквозь плотную мутную вату высушенного алкоголем Вовкиного головного мозга начинало пробиваться неминуемое осознание того медицинского факта, что этот птичий старикан читает стихи какого-то великого, – по настоящему великого! – русского поэта, которого он, Вещевайлов, часами способный декламировать по памяти свои и чужие тексты, – просто тупо не знает.

А такого не могло быть, поскольку не могло быть никогда: стихи были Вовкиным хлебом и постелью, они были вином, которое он пил, воздухом, которым он дышал.

И поэтому он был способен читать их везде: даже в сортире плацкартного вагона пассажирского поезда Махачкала – Москва, само пребывание в котором могло приравниваться к настоящему трудовому или боевому подвигу.

Потому как требовало от ехавшего этим поездом простого советского человека нереального мужества и героизма.

Просто – жизнь как свершение.

Там даже дагестанцы задыхались, что уж про остальных-то говорить?!

Если только про то, что в нашей жизни – всегда есть место настоящему подвигу…

Я вот, к примеру, как человек абсолютно негероический, тогда всю дорогу старался туда просто тупо не заходить, предпочитая мочиться в тамбуре. Предварительно за каким-то хером выпросив у сходящей с ума от жары и испарений молоденькой дагестанской проводницы универсальный ключ от вагонной двери.

Ну, чтобы, значит, по дурацкой столичной привычке, прямо на пол не гадить.

Девушка, конечно, немного поудивлялась, – но ключ все-таки дала.

И правильно.

На фиг он ей самой-то, этот ключ?

Особенно, если эта самая дверь, по причине давно и безнадежно сломанного замка, все одно никогда не запирается?!

Там еще раньше, говорила несчастная дагестанская девушка, – проволочка была такая специальная, ею ручку прикручивали, чтобы никто случайно на ходу не выпал.

Потом и она пропала.

Спиздил кто-то, наверное…

…Можете себе представить, каким в этом вагоне был туалет?!

Ага.

А Вещевайлов мог там читать стихи!

Понимаете?!

И – ладно еще, если б хорошие.

Так ведь нет!

Он там тощий сборничек Игоря Волгина изучал, – помните, я вам про этого, так сказать, поэта, в предыдущих главах докладывал?!

Ну, мой бывший репетитор.

Параллельно – глава литературного объединения «Луч» Московского Государственного Университета.

Не хрен собачий.

Вот Вовка и готовился, так сказать, к встрече с любимым руководителем любимой университетской поэтической студии.

Я б на месте Игоря Леонидовича обиделся, врать не буду.

Особенно на фразу «любую субстанцию надобно постигать в соответствующем ей антураже».

Гностик, твою мать.

Философ, можно сказать, античный.

Любомудр.

Ага.

Недоделанный…

…А тут – совершенно точно «большие стихи».

А он их – ни ухом, ни рылом.

Да быть такого не может!

Начал прислушиваться…

Нет.

Незнакомый текст.

Ни разу не сталкивался.

А вот манера…

Нет, даже не манера чтения, манера самого стихосложения, сложения слов в строчки, словописания: тяжелая, крутящаяся, перетекающая, как река, записанная словами, – изящная и «черноземная» одновременно…

У Вовки мелькнула безумная мысль.

Нет: не может быть!

Он прокашлялся.

Птичий старик остановился, внимательно вглядываясь в игру живых бликов костра на лице случайного гостя своими безумными влажными глазами.

– Сестры, тяжесть и нежность, – начал Вовка хриплым от волнения голосом, и старик – сразу затанцевал, замахал руками-крыльями, завыкрикивал слова продолжения…

…одинаковы ваши приметы.

Медуницы и осы тяжелую розу сосут.

Человек умирает, песок остывает согретый,

И вчерашнее солнце на черных носилках несут.

И – вдруг остановился выжидательно…

…Вовка, холодея, продолжил:

– Есть иволги в лесах, и гласных долгота…

Старик презрительно фыркнул.

Было ясно, что текст ему стопроцентно знаком, но вот – почему-то сегодня не нравится…

Не канает.

Ага.

– Куда мне деться в этом январе? – робко вздохнул Вещевайлов.

На этот раз старик оказался – куда более благосклонен.

Он – даже не продолжил за Вовкой, а начал с самого начала.

Куда мне деться в этом январе?

Открытый город сумасбродно цепок…

От замкнутых я, что ли, пьян дверей? —

И хочется мычать от всех замков и скрепок.

И переулков лающих чулки,

И улиц перекошенных чуланы —

И прячутся поспешно в уголки…

…Старик неожиданно остановился.

Посмотрел в Вовкину сторону еще более безумными глазами.

А потом – заплакал и убежал.

– И выбегают из углов угланы, – ошарашенно закончил за него Вещевайлов и немедленно отправился на поиски хотя бы одной живой души, которая ему всю происходящую муть хоть немного бы да объяснила.

А то ведь – так и умом недолго тронуться…

Не дело это, господа, – чтобы вот так.

Ой, не дело…

…Надо сказать, что Вовка, естественно, перед тем, как отправиться на поиски живых душ, судорожно дохлебал остатки содержимого бутылки, а потом, обыскав стоящий неподалеку стол, обнаружил там еще одну, почти что нетронутую.

Так что поиски происходили уже в более комфортном, хоть и слегка встревоженном душевном состоянии.

И, разумеется, – просто не могли не увенчаться успехом.

Насчет живых душ было, конечно, непросто, но вот родственную Вовка – отыскал.

В лице довольно чутко спящего молодого цыгана Эдика.

Напоил его трофейной Массандрой и, типа между делом, поинтересовался насчет странного старика.

– А, – неожиданно огорчился будущий столичный артист, – ты деду Ёсе вина наливал, да?! Ай, напрасно! Ай, долго не успокоится! Он что, убежал, да?!

– Убежал, – подтвердил вконец растерянный Вещевайлов. – Меня ж никто не предупредил, понимаешь?!

Но Эдик укоризненно цокал языком.

Качал головой.

Бурчал себе что-то под нос, не по-нашему…

– Хорошо еще, что убежал, – неожиданно выдохнул. – А то бы весь табор своими криками перебудил. А так проплачется где-нибудь за терриконами, да придет к утру. Никуда не денется, когда жрать-то захочет…

Вовка уселся на валяющееся неподалеку бревнышко, вздохнул, отхлебнул из отобранной у молодого бутылки.

Снова вздохнул, на этот раз – закуривая.

– А кто он такой, – выпускает клубы дыма, образующие в отблесках полупогасшего костра зловещие красно-серые узоры, – этот ваш дед Ёся? Странный он…

Цыганенок тоже вздыхает, встает, накидывает на плечи телогрейку, усаживается рядом с Вовкой, отбирая у него бычок на предмет докуривания.

Вовка в принципе – не возражает.

– Да бог его знает, – выдыхает в стылое осеннее небо свою порцию зловеще волнующихся клубов. – Давно у нас живет. Старики говорят, еще до войны прибился. Он больной, ты же видишь. А старые цыгане верят, что больной с богами говорит напрямую, его обижать нельзя. Вот и живет…

– С какими богами разговаривает? – почему-то неожиданно уточнил Вовка. – С вашими? Или так, вообще?

– Почему с нашими? – удивился в ответ Эдик. – Со своими. Любой человек только со своими богами говорить может. А какая разница, слушай, – вашими, нашими?! Он и своим богам пожалуется, – никому мало не будет. Они ж хоть и его, но – все равно боги…

– Да ну тебя, – махнул рукой Вовка и потянулся за пазуху за своими волшебными папиросами.

А наутро, когда они с приятелем проснулись, цыгане уже собрались и куда-то ушли, так что Вовка так до сих пор и не понимает, было ли это все с ним на самом деле, или так – по обкурке почудилось…

– Хорошая, – усмехаюсь одной стороной лица, – история. Только что выдумал или домашняя, так сказать, заготовка?

На его лице, разумеется, – никакого разочарования.

Только искристое веселье да закатное московское солнце в почти черных на ярком свету зрачках.

– А какая, – смеется, – Дим, разница?! Жизнь – это всего лишь игра слов. Или, по-другому, – всего лишь повод для литературы. Знаешь, кто сказал? Ионеско! И я ему верю, понимаешь!

Я кривлюсь.

Я слишком хорошо помню тот жухлый кустик чахлой горной травы, за которым лежал мертвый Лешка.

А я старательно вжимал щеку в плоский горный камень и видел, как скапливается на его острых, изломанных стрелках, зеленоватых только изнутри и все более жухлых к краям, прозрачная капля воды.

И как медленно начинает свой путь сверху вниз, чтобы достичь дна как раз в тот миг, когда туман уползет, между двух каменных зубцов блеснет встающее солнце, и за нами наконец-то придут шумные и самоуверенные вертушки.

Такие дела.

– Ты неправ, – разливаю по стаканчикам остатки коньяка, – ты даже не представляешь, насколько ты неправ, Вов. Ни одна самая великая история, ни одно, даже самое великое стихотворение не стоят ни одного мига простой живой жизни. Понимаешь, – творцы у этих вещей немного несравнимы, Володь. Я бы даже сказал, – несопоставимы. Такие, понимаешь, дела…

Вовка хмыкает, деловито опрокидывает стаканчик.

Выдыхает.

– Херня это все, – усмехается, – Дим. Это обычный депрессняк, это скоро пройдет. Не может не пройти, по-любому. Потому как в таком состоянии, конечно, можно жить, но – нельзя писать стихов. И какой тогда смысл жить?!

– А я и не пишу их больше, – говорю про себя, не повторяя слова вслух, чтобы потом тупо не спорить с Вещевайловым.

Оно мне надо?!

Спорить, объясняться: что, почему, зачем?

Слушать всю эту шелуху.

Просто не пишу, и все.

Не хочу.

Точка.

Не многоточие, а именно точка.

Потому как если не хочу, то, значит, – точно не буду…

В тексте главы использованы стихи Осипа Мандельштама. Место захоронения Осипа Эмильевича, сгинувшего в конце тридцатых в сталинских лагерях, не известно до сих пор.

Прогулки по осенней Москве. 2008

…Не заметить ее было, разумеется, невозможно.

Еще бы.

Побывать где-то с Дашкой «незаметно», «не привлекая лишнего внимания» и, тем более, «инкогнито» – это вообще иллюзия.

Приблизительно такая же, как прятать сворованного породистого щенка в куче дворовых собратьев: даже весело носящийся в дворовой шайке-лейке и от хвоста до бровей заляпанный веселой весенней пылью – он все равно неминуемо будет притягивать взгляды прохожих своею неминуемой чужеродностью и этому двору, и этим дворнягам.

Это – если маскировать и маскироваться, чего подруга дней моих суровых вообще терпеть никогда не мола.

Просто – тупо по жизни.

Ага.

Хотя раньше, было время, и – пыталась.

Но уж такое-то угольно-черное пятно на буйном рыжем фоне осенних Воробьевых гор, – само по себе не могло не выделяться.

И, разумеется, – выделялось.

…Черное летящее пальто, черные подвернутые джинсы чуть ниже острых коленок. Надетые поверх высоких, черных же сапог на узких, скошенных каблуках и с тяжелыми металлическими набойками.

Черный шелковый шарф, небрежно прихваченный тяжелой серебряной брошью с крупным черным агатом.

На левую сторону изящной русоволосой головки с хищным и породистым московским носом лихо заломлен черный шерстяной берет.

Похоже, у Хиппухи сегодня выдалось декадентское настроение…

…С ней такое иногда бывает, я привык.

Хотя, врать не буду, – так и не смирился.

Хорошо, что в подобного рода минуты она до таких вещей, как, скажем, черный лак для ногтей или избыток яркой краски на лице не опускается: декаданс, понимаешь, декадансом, китч китчем, а хороший вкус у барышень из элитных столичных семей пока что, к счастью, никто не отменял.

Они даже на унитазе сидят с безукоризненно выдержанной линией спины, – попробуй, отмени такое.

Издержки воспитания.

Это уже – на уровне рефлексов: ей, как курице, голову отруби, – от вбитых в нежном розовом детстве тяжкой и бдительно-ежесекундной родительской муштрой манер – все равно не избавиться.

По собственной жене знаю.

По Машке, в смысле.

Та же «центровая» порода.

Не забалуешь.

Мне поэтому, кстати, иногда бывает весьма забавно наблюдать в какой-нибудь «элитной» тусовке «дающих москвичку» милых провинциальных барышень: да, с длинными ногами, да, ухоженных, да, – отменно одетых.

А – все равно очень смешно получается.

Обхохочешься.

И – ведь не объяснишь дурехе, что тупо быть самой собою и легче, и правильнее, и, что самое смешное, – для нее, непутевой, – просто выигрышнее.

Все равно не поймет.

Но это, конечно, – уже совсем другая история…

…Вздыхаю.

Тянусь за сигаретой.

К Дашке «на декадансе» даже мне надо немного готовиться.

Она и вообще – не самый простой человечек, а уж в такие периоды…

…Ага.

Заметила.

Приветственно машу рукой.

Ответные махания, несмотря на утонченное изящество жестов, напоминают средней мощности ветряную мельницу, я такие совсем недавно видел в Голландии.

Вот, кстати, интересно – она эти угловато-подростковые изломанные движения рук специально отрабатывает?

Перед зеркалом?!

Уж больно все, как бы это сказать, – неожиданно гармонично получается.

Типа, – продуманного беспорядка.

Вполне может быть, кстати.

Эту бы энергию – да еще и в мирных целях!

А так – не, я, ребята, – не Дон Кихот ни фига.

С таким-то бороться…

Нафиг-нафиг.

Подходит, деловито берет меня под руку, шевелит острым носком вычурного черного сапога рыжую московскую осень, улыбается.

– При-ивет, – тянет, поглаживая взятую в плен руку узкой породистой ладошкой с длинными острыми коготками.

Раньше она, кстати, ногти всегда стригла, причем – чуть ли не под корень, чтобы не мешали играть на гитаре.

Сейчас – по фиг.

– Дашка! – улыбаюсь, но продолжаю укоризненно мотать головой. – Ты хотя бы со мной можешь не манерничать?!

– Какой же ты все-таки скучный, Лекух, – тянет, обиженно выпятив по-прежнему по-девичьи пухлую и надменную нижнюю губу. – Зануда, можно сказать. А еще – русский поэт. Могу, конечно. В смысле, не манерничать. Но – не хочу.

– Ну, – кривлюсь в ответ, тоже немного обиженно, – поэт из меня сейчас такой же, как из тебя композитор. То есть, как из говна пуля. Так что давай наших скелетов по шкафам не будем беспокоить, хорошо? Пусть себе отдыхают среди пыльных бабушкиных нарядов. Им и так по этой жизни досталось – иному врагу не пожелаю. Лучше просто погуляем, идет?

– Идет! – неожиданно легко соглашается Хиппуха.

Выдергивает свою руку из-под моей, отбегает шагов на двадцать в сторону и непринужденно запрыгивает обеими ногами на скамейку.

С разбегу.

Не обращая никакого внимания на играющих на этой же скамейке в шахматы вечных московских пенсионеров.

Взгромождается на ее спинку, разводит руки в стороны, балансируя и совершенно явно требуя моей бдительности и страховки.

Я улыбаюсь.

Вот ведь странно, думаю: ушла, тускло угаснув, могучая советская империя, прошли страшные для любого народа безвременье и разруха, идут мучительные роды нового имперского порядка.

А московские пенсионеры по-прежнему дожидаются ясного осеннего денька и идут в ближайший сквер, где наверняка знают, – их ждут такие же неизменно опрятно одетые старички с неизменной вечной клетчатой доской под мышкой.

И вечные московские девочки точно так же вечно продолжают играть в просохших под неярким осенним солнцем столичных дворах в свои вечные московские классики…

…Пенсионеры, впрочем, вместо того, чтобы обижаться или, там, скажем, злиться на отвлекающий от мудрой восточной игры фактор, смотрят на легкую женскую фигурку с пониманием и даже некоторым одобрением.

Типа, – чудит, девка.

Молодец!

И я неожиданно догадываюсь почему: Дашка, даже в своем сегодняшнем «декадансном» наряде, точно такая же органическая часть моей Москвы, как и эти гладко выбритые дедушки. В тяжелых роговых очках, древних узкополых шляпах, аккуратных стареньких костюмчиках и тусклых, тщательно повязанных галстуках.

Я закуриваю.

Да, думаю, дела.

Жизнь-то, оказывается, – все равно продолжается.

Несмотря ни на что.

Как это, гранд миль пардон, и не смешно звучит…

…Столько лет издевались над моим городом: тщательно, под каток, уродуя его исторический облик, вытравливая само понятие «московскости», «московского духа». Превращая живую жизнь в шлак и бетон безликих нуворишских новостроек, перегоняя дух древнего и непокорного города в переполненные офисным планктоном ульи безликого современного мегаполиса, и – все бесполезно.

Как – трава сквозь асфальт…

И – никакому Лужкову с этой Москвой, к счастью, – не справиться.

Никогда.

И – ни при каких обстоятельствах.

Отсюда, из самого сердца Великой России, даже сам неистовый Петр Алексеевич Романов в свое время в балтийские болота сбежал, чтобы потом вернуться – черным и тупым церетелевским истуканом на набережной.

Чего уж тут о каком-то Юрии Михайловиче говорить.

Так: исторический эпизод, не более того.

Гримасы переходного периода.

Даже несмотря на всю его уродскую «точечную застройку», с хамской самоуверенностью плохо образованного человека надменно выпячивающую свои «стекло и бетон» на фоне древних и уютных дворов старинного и по-прежнему живущего своей непонятной для любого начальства жизнью, великого русского города.

Все проходит, пройдет и это.

Нужно просто немного потерпеть, ничего страшного.

Двадцать-тридцать лет – это ведь только для меня много.

А для истории – краткий миг, недоуменное пожатие плечами, – типа, а что это было-то?! – и не более того…

…Впрочем, – я что-то отвлекся.

Меня Дашка сегодня сюда явно не для этого позвала.

Не для историко-философских реминисценций, я почему-то так думаю…

…Вон она, кстати.

Так же легко спрыгнула со скамейки, подбежала, не забывая изящно придерживать пальчиком летящие полы своего стоящего небольшое состояние кутюрного и эксклюзивного пальтишка от очередной «тетушки Альберты Феретти» и намеренно высоко подбрасывать по-щенячьи голенастые ноги вечной столичной девочки-подростка.

Девчонка – и есть девчонка.

Если б я еще не знал, что она и меня-то на два года постарше…

…Меня неожиданно захлестывает волна нежной и необидной жалости по отношению к этому, упорно отказывающемуся взрослеть и стареть лохматому существу родом из моего, такого смешного детства.

– Дашк, – вздыхаю, – а может, ну его на фиг? Чего тут бродить-то?! Давай поедем куда-нибудь, хоть ко мне в ресторан: сядем как нормальные люди, вина выпьем…

– Не-а, – отрицательно мотает головой. – Не поедем. А выпить мы и здесь можем. У меня с собой – у-у-у-у…

Роется в – черной, естественно, – небрежно переброшенной через плечо небольшой кожаной сумке, вытаскивает оттуда тяжелую металлическую фляжку.

– Угадай! – требует.

Я снова вздыхаю.

– Да что тут гадать-то, – окидываю ее взглядом. – Судя по набору предметов одежды, напяленных на твой быстро растущий организм, – там может быть только ром. Черный, естественно. И выдержанный. Соответственно, либо «Мутузалем», либо «Кептен Морген». Тоже мне, бином Ньютона…

– Лекух! – обиженно надувается. – А тебе никогда не говорили, что ты зануда?!

Я – фыркаю.

– Говорили, – смеюсь. – И продолжают. Чуть ли не в ежедневном режиме…

Дашка вздыхает.

– Ну и ладно, – легкомысленно машет рукой. – Хоть у одного из моих немногочисленных друзей нет вялотекущего бардака в личной жизни – и то хорошо. А я со своим очередным нефтяником вчера разбежалась. Представляешь, этот урод потребовал от меня отчета: где и как я изволю проводить свое свободное время. Выгнала, естественно. Тумбочка, понимаешь, на ножках, – а туда же…

Ага, думаю.

Интересно, а эта «тумбочка» уже подозревает, что ее содержимым сейчас весьма усиленно интересуются в одной хорошо известной в узких кругах респектабельной и хитроумной, чисто адвокатской конторе?!

Которая, так, между прочим, – и занималась организацией всех Дашкиных предыдущих «разрывов отношений»?

Если нет – я этой тумбочке ни фига не завидую.

Изрядно полегчает, блин, искомая тумбочка.

Тут и к бабке не ходи.

Причем сами по себе деньги – Хиппуху совершенно не интересуют.

Папаша, слава богу, уходя в лучший мир, оставил ей – вполне приличное состояние.

По крайней мере, – и это-то уж я точно знаю, – Дашка на свои средства отреставрировала пару церквей в Подмосковье и содержит детский дом – где-то на не чужой для ее родителей Вологодчине.

Нет, тут вопрос – чисто принципа.

Попользовался – плати…

Такие дела.

…Усаживаемся на свободную скамейку, делаем по глотку сладковатого, обжигающего напитка.

Точно, «Мутузалем».

Хорошо.

Я снова закуриваю.

– Ну, – говорю. – А теперь – давай, жалуйся.

Она вздыхает, морщится, потом утыкается мне в плечо и плачет.

Я – молчу и курю.

Сейчас это пройдет, мы выпьем еще по глотку рома, выкурим еще по одной сигарете и так же молча разойдемся, разъедемся по разным концам нашей с ней огромной Москвы.

Не в первый раз уж такая фигня, извините.

Тут слова не нужны.

Для людей, которые так хорошо знают и понимают друг друга, слова – это как костыли для абсолютно здорового человека.

Слова вообще нужны только тогда, когда возникает непонимание.

А нам-то с Дашкой это, простите, к чему?!

Взрослые уже.

Оба.

Не первый день замужем.

К сожалению…

Небо над нами. 2009

Некоторые вечеринки плохи только тем, что никак не могут закончиться.

Вроде бы уже обо всем переговорили, все обсудили, все чаще паузы между репликами заполняются не смехом, а тишиной, – а расходиться все равно не хочется. Хоть на часах уже и четверть девятого.

И не вечера, а утра.

Да еще и этот долбанный порошок…

Это раньше в Москве в гости нельзя было без бутылки-другой ходить.

Типа, – неприлично.

Сейчас – пожалуйста…

Вот только кокаин не забудь, а без спиртного – уж как-нибудь перебьемся. На старых запасах.

На худой конец, хотя бы пакетик травки захвати…

Вот и растягиваются посиделки на кокаиновом «бодряке» до самого до утра. И говорить уже не о чем, а общаться хочется – хоть на потолок лезь.

Вот мы и полезли.

Правда, не на потолок.

На крышу.

А что?

Весна…

Поздняя.

Конец мая…

К тому же у Сашки дом хорошо стоит.

Старая Москва, рядом с набережной.

Хорошо.

С реки ветерок обдувает, солнышко – только встало, еще не жарит, не обкладывает духотой каменного мешка.

Уселись.

Точнее – кто уселся, а кто и улегся, раскинув руки и уставившись в синее и свежее весеннее московское небо.

Сашка с Лысым бутылку вискарика с собой прихватили, Марк решил косячок забить, мы с Русланычем – просто по сигарете выкурить на пока еще свежем воздухе.

Тихо…

Суббота, народ отсыпается…

Только дворники внизу привычно суетятся да изредка машины по набережной проезжают.

А так – покой…

И черт меня дернул эту тему затронуть…

– Лысый, – говорю. – Ты же в прежней жизни – летчиком был? Так?

– Ну, был, – отвечает, прихлебывая виски из горлышка. – А что?

– Да ничего, – говорю. – В небо не тянет?

Он сначала как-то странно замолчал, побалтывая в бутылке дорогущую шотландскую ячменную самогонку.

А потом – взорвался…

– Чо ты, – орет, – урод долбанный, под кожу-то лезешь?! Твое какое дело, куда меня тянет!!!

Еле успокоили.

Все равно мне раз пять извиняться перед ним пришлось, пока до этого придурка очкастого дошло, что ни под какую такую кожу я к нему лезть не собирался. И то, только после того, как его вопли звонок на мой мобильный прервал.

Машка.

Жена, в смысле.

– Здоров, – говорит. – Все еще у Сашки сидите?

– Ну, не совсем, – смеюсь, – у Сашки. На крышу выползли, на солнышке погреться…

– Ну, вы больные, – ржет. – А я уже проснулась…

– Это, – ухмыляюсь, – оттого, что вчера рано уехала. А то бы вместе с нами – еще и не ложилась…

– Эт точно, – зевает. – А кто это там у вас так разоряется?

– Да это Лысый, – говорю, – на меня обижается…

Гляжу, Лысый хоть и продолжает бурчать, но уже – прислушивается.

Хороший знак.

Он, в принципе, парень отходчивый…

– Это чем это, – удивляется Машка, – ты его обидеть сумел?

– Да сам не понял, – жму плечами. – Про профессию его прежнюю спросил, он же – летчиком у нас был, авиатором, так сказать. Вот с того момента и не дает слова вставить…

– Эх, мужики-мужики, – вздыхает моя мудрая половина. – Вам только дай повод друг на друга поорать. Ладно, вы еще надолго там?

– Да бог его знает, – говорю. – А что случилось-то?

– Да ничего, – смеется, – мне просто завтрак готовить лень. Если часок подождешь, я за тобой заеду да поедем куда-нибудь, позавтракаем.

– Принимается, – отвечаю. – Жду.

– Ну, тогда целую. Пока.

– Пока.

Отключил телефон, гляжу – Лысый уже улыбается.

Идиот.

– Что лыбишься-то? – спрашиваю.

Он вздыхает.

– Да так, – говорит. – Повезло тебе с женой…

– Повезло, – соглашаюсь.

Выпили по глотку за мировую.

– Что завелся-то так? – спрашиваю. – Я ж тебя совершенно обижать не хотел. Просто любопытно стало…

– Эх, старик, – вздыхает. – Над небом – не любопытствуют. Им живут. Любой, кто туда хоть раз сам поднялся…

Я лег на спину, закинул руки за голову.

– А что тогда ушел? – спрашиваю, зная, что уже орать не будет.

Перегорел.

– А что ты в рекламу ушел? – хмыкает. – Деньги…

Понимающе киваю головой.

– Серьезный, – говорю, – фактор…

– Серьезный, – вздыхает.

Молчим.

Я сигарету прикурил.

– Лех, – говорю. – Давно тебя спросить хотел. А что там, в небе? В смысле: что там есть такого в этой гребаной синей пустоте, что ты меня, одного из своих лучших друзей, чуть с говном не сожрал за одну только не совсем правильную интонацию?

Молчит.

Думает.

Тырит у меня сигарету из пачки, прикуривает.

И – снова молчит.

– Что молчишь-то? – спрашиваю.

Он в ответ – только плечами пожимает.

– Лех, – говорю. – Ответить трудно, что ли? Я ж не просто так спрашиваю…

Снова молчит.

Потом кивает.

– Сложно, Дим. В смысле, – трудно. Ты вот смог бы объяснить человеку, который никогда никого не любил, что ты испытываешь, когда просто прикасаешься кончиками пальцев к коже любимой женщины?

Теперь уже я молчу, озадаченно.

Как ему объяснить, что я только этим и занимаюсь?

Когда пишу вот эти вот самые истории…

Нда…

– Вот видишь! – торжествует. – Давай лучше выпьем…

– Давай, – пожимаю плечами, – хуже не будет…

Сделали по глотку, я снова руки за голову закинул.

Молчим.

– Знаешь, – неожиданно вздыхает Лысый, – я вот иногда думаю, как это древние умудрялись нормальную психику сохранять, когда думали, что небо из синего хрусталя состоит. Ведь это все равно – пещера. Большая, светлая, но – пещера. Ужас…

– Ужас, – соглашаюсь. – А понимать, что там, за синевой, только черная и бессмысленная пустота – не ужас?

Он на секунду задумывается.

Потом отрицательно качает головой.

– Нет, – говорит. – Не ужас. Вызов…

Гляжу, а в его глазах – такая решимость, что мне аж на секунду страшно стало.

Ни фига себе, думаю, зацепил человека.

И что мне с ним теперь делать?

В этот момент, слава богу, у меня снова спасительно зазвенел мобильный.

Машка.

– Ну, – говорит, – я приехала. Давай спускайся.

Пожал руки парням и пошел вниз.

Внизу, несмотря на утреннюю свежесть, уже немного пахло пылью и бензином.

Москва.

Что уж тут поделаешь…

…Поцеловал жену в щечку, отрыл дверцу ее «Вольво» и посмотрел наверх.

Парни сгрудились на краю и прощально махали руками. А над их головами безжалостно синела прозрачная ледяная пропасть небес.

Я помахал им в ответ, сел в машину и прикурил сигарету.

– Какая разница, – говорю, – Маш, в какую сторону падать, – вверх или вниз, верно? Поехали…

Она покрутила пальцем у виска, сдула с глаз упрямую прядку и неторопливо повернула ключ в замке зажигания…

Content

Дмитрий Лекух
Игра слов
Почти роман

Увертюра

Пролог

Предчувствие. 1982

Баллада о Рыжих. 1980–1982

Немного портвейна и самую малость «сухенького». 1982

Прониловер

Контора. 2008

Капелла. 1980–1982

Глаз урагана. 2006

Маленькая черненькая собачка. 1983. Весна

Ленка

Джейн. 2004. Осень

Футбол эпохи упадка Великой Империи. 1982

Пушка. Экскурсия в начало 80-х

Дашка Хиппуха. 1983

Тени неспетых песен

И еще о футболе и об эпохе. 1982

Кафе на пустынном пляже. Наши дни

Лис. История, рассказанная приятелем. 1985

Птичий старик. 1993

Прогулки по осенней Москве. 2008

Небо над нами. 2009