Дмитрий Лекух

Я русский

Всем, кто причастен.

Братьям из сербских «Делие» и «УК»,

а также польским парням из славного города Познань – особое уважение

Пролог

Он позвонил, когда мы приканчивали по второй кружке легкого чешского пива – наверное, лучшего в мире.

– Привет, Дэн, – говорит, чуть-чуть коверкая слова.

Сербы отлично говорят по-русски, только акцент у них своеобразный.

– И тебе привет, Тим, – усмехаюсь в телефонную трубку с «левой» симкой. – Зачем звонишь? Запалить хочешь заранее? Договорились же общаться исключительно эсэмэсками…

– Обстоятельства, – вздыхает.

И все сразу становится ясно.

Никитос смотрит мне в глаза, вздыхает и закуривает.

Кончики пальцев у моего «лейтенанта» подрагивают.

Он тоже все понимает.

Акция.

– Мы на Староместской, – говорю как можно быстрее, – сидим в пивной, счет оплачен. Жека с младшим братцем и поляками рядом, на площади, глинтвейн у палаток употребляют. Готовность – десять минут, не больше. Вы где?

– Ряды-ш-шком, – в трубке раздается глухой смешок, – так по-русски, Дэн? Я правильно говорю? Недалеко…

– Сколько идти? И куда?

– Пять минут, – снова смеется. – Они тут, в баре. Человек сорок. Нас семеро, мы в баре напротив. Только поторопитесь, они уже пьяный. Все. Думаю, будет погром. Лидс, Ливерпуль, «Ред Кокни», еще кто-то с севера в кожаных куртках. Ослиная кожа на ослиной моче. Ад! Напред, Звездо! Ждем…

– Да блин! – взрываюсь. – Ты хоть можешь сказать, куда выдвигаться, српский хирой хренов?!

Он быстро объясняет. Я повторяю его слова вслух для Никитоса.

Тот кивает и подрывается за Жекой и поляками. Я с тоской гляжу на недопитое пиво, добиваю его одним большим глотком и делаю знак подниматься всем остальным.

Поехали, девочки!

Не ссыте, бабы, всем места хватит.

Ага…

…Пражская поздняя осень – прекрасна.

Не то что наша, московская.

Воздух прозрачен и чист, иногда набегает легкий ветерок с Влтавы, солнечно.

На покрытых крупным булыжником тротуарах Старого Города шуршат под ногами бурые последние листья.

Солнце доброе, неяркое.

И – хрупкая, хрустальная тишина.

Весь город увешан гирляндами и оккупирован смешными красно-белыми Санта-Клаусами, повсюду уличные палатки с холодной сливовицей, бехеровкой и горячим глинтвейном со шпикачками.

Меньше чем через месяц тут будут праздновать свое, католическое Рождество.

Говорят, это очень красиво.

Не знаю.

Побывать в Праге на Рождество мне так ни разу и не довелось, к сожалению.

…И – все тебе улыбаются.

Особенно девчонки.

Белозубые, искренние улыбки оживляют их слишком правильные черты лица, как солнечные лучики – старинные готические здания.

Не случайно большинство топ-моделей в Европе – именно чешки.

Есть в них что-то такое.

Особенное.

А еще говорят, что наши, русские – самые красивые.

Нет, я, конечно, патриот, но тут бы – поспорил…

…Ну, да ладно.

Девчонки – это вечером.

Если получится, разумеется.

А пока – работаем…

…В бар, где веселились бритиша, мы с парнями попытались вписаться незаметно.

Это получилось без особых проблем.

Спасибо изобретенному британским хулиганьем стилю «casual».

Дорогая повседневная одежда не бросается в глаза и выглядит одинаково на поклонниках разных клубов всех племен, наций и народностей.

Если не слишком внимательно приглядываться.

А мы – хорошие ученики.

Очень хорошие.

Может быть, даже лучшие.

Немало квадратных британских челюстей убедилось в этом после знакомства с нашими кулаками.

Вот и сейчас…

…По крайней мере, в этот раз нас не пропалили, иначе пришлось бы уходить огородами.

Составчик-то у бритишей в этом чешском кабачке собрался воистину адовый.

И далеко не сорок человек, тут сербы ошиблись.

Рыл минимум семьдесят.

Здоровенные злобные стосы, причем большинство – уже в полное говнище ужратые.

Кое-кто даже фуфайки скинул, наводя обнаженными мускулистыми торсами в татуировках ужас на персонал.

Элита.

Поют, орут.

Пиво – рекой, официантки подавать не успевают.

Впрочем, нас приблизительно столько же.

Семьдесят.

Вместе с поляками.

И сербов человек пятнадцать отборного злобного хулиганья.

Плюс – эффект неожиданности…

…Так.

Так.

Так.

А вон того лося, с тату «Лидс Юнайтед» на левом предплечье, я неплохо помню.

Забудешь тут.

Лично в Москве, пардон, морду ему бил, когда они к нам на Сборную, уроды, решили наведаться.

Пора начинать, пока он меня тоже не признал. Встреча-то была, прямо скажем, незабываемая.

И пока местные, во избежание неприятностей, полицию по телефону не вызвали.

У англичан слава по всей Европе известная.

За ними глаз да глаз.

А я ведь еще и футбол хочу посмотреть, для этого в Прагу приехал.

Завтра вечером игра, от которой зависит, играем ли мы в Европе весной.

А из обезьянника смотреть матч родного «Спартака» с местной «Спартой» на кубок УЕФА будет затруднительно…

…Веселье у бритишей, уже, похоже, подходило к высшей точке кипения.

Два здоровенных быка, один из Лидса, другой, судя по характерным наколкам, из Миллуола, орали друг на друга, брызжа слюной и демонстрируя всем пустые ладони.

Типа, ща мы друг друга на «чистых руках» сделаем.

Без дерьма.

Остальные пока просто пили пиво и аплодировали, но явно были готовы к решительным действиям.

По крайней мере, два крысиного вида скузера, оттеснив испуганную барменшу, снимали кассу с накопившейся с утра выручкой.

Излюбленное занятие, чего уж там говорить.

Крысы и есть крысы.

Если есть в Англии город, который я искренне ненавижу, то этот город называется Ливерпуль.

Настоящие уроды.

Пора начинать, пока они тут друг друга не поубивали.

Я кивнул Илюхе, чтобы поторопился следом, двинул в угол к кассе, встал у земляков «Битлз» за спинами и демонстративно прокашлялся.

Один из скузеров резко отпрянул в сторону и уставился на меня в упор своими красными крысиными буркалами. Другой продолжал как ни в чем не бывало лапать сиськи несчастной плачущей барменши.

Хорошие, кстати, сиськи.

Врать не буду.

Сам бы подержался с удовольствием.

Но – потом, потом…

…А ты так ничего и не понял, дружок, думаю.

Ну что ж.

Это нам только на руку…

Красноглазый тем временем совсем обезумел.

– Что уставился, сраный кокни?! – орет на меня на своем ужасающем портовом наречии. – Это моя добыча! Проваливай!

Я в ответ только нехорошо улыбаюсь.

– I have nothing against gays from London, – жму плечами. – But you are wrong, my friend. I`m not cockney. Я – русский.

Он почти успел принять стойку.

Но ведь «почти» в наших делах – не считается…

…А потом в огромные окна бара полетели тяжелые металлические урны, и стекла красиво осыпались мелкими брызгами, а в проемах возникли веселые, добродушные парни из «Делие».

Сербы никогда не отличались толерантностью.

Как и появивишиеся следом за ними другие наши союзники – поляки из познаньского «Леха».

«ТМ» – фирма на востоке европейского континента известная.

Можно сказать, с репутацией.

Для поляков вся эта байда – не более чем очередное развлечение.

Но положить серьезный состав законодателей хулиганской моды в Европе – это, конечно, круто.

Да еще вместе с русскими союзниками, которых тупые политики и интеллигентское варшавское чмо почему-то решило объявить врагами польского государства.

Ага.

Об этом событии завтра будет говорить вся польская молодежь.

Кто с нескрываемой злобой, а кто и с завистью.

«Какая ненависть к англичанам?

Упаси нас, польская Матка Боска!

Мы просто развлекаемся…»

…А вот сербам не за что любить представителей стран, чья авиация бомбила их дома в когда-то красивом городе Белграде.

Самого легендарного топ-боя «Делие» когда-то звали Арканом.

И под его началом не только шизили на стадионах за любимую «Црвену Звезду».

Но и воевали.

Это, как вы понимаете, многое объясняет.

Очень многое.

Глава 1

В Прагу мы в тот раз добирались не напрямую.

Кто-то из парней предложил пробить «двойник» с заездом в Бремен, где местные «музыканты» из «Вердера» принимали в групповом турнире Лиги чемпионов грозный мадридский «Реал».

Идея была одобрена.

Причем на «ура».

Инициатору поручили лично пробивать рейсы европейских авиаперевозчиков-дискаунтеров, чтобы бригаде подешевле туда добраться.

Инициатива, она всегда наказуема.

Он и нашел.

Через Гамбург, оттуда «собакой» до Бремена.

Из Бремена, после игры, опять «собакой» до Дортмунда, а там – самолетом до Праги.

Больше всего меня поразила дискаунтерская стоимость перелета Дортмунд – Прага.

Восемнадцать евро.

Живут же, думаю, буржуи…

В Дортмунде мы их и встретили.

Уже после того как в Бремене футболян зазырили, пивасика нахлебались так, что чуть из ушей не текло, да сдуру чуть не разгромили к такой-то матери небольшую гостиничку, в которой ночевали.

Илюше, видите ли, показалось, что на его старшего брата кто-то из персонала не так посмотрел.

В нормальном состоянии Илюха – само добродушие.

Теленок теленком.

Большой, открытый.

Доверчивый.

Ага.

Но только до тех пор, пока ему не покажется, что его ненаглядного братика кто-то обидеть норовит.

Тьфу.

Обидишь такого, как же.

Тем не менее мальчика пришлось вязать чуть ли не всем составом, во главе со старшеньким.

Иначе бы таких бед натворил…

Здоровья-то у дурака – как блох на той барбоске.

Немерено.

Да и за границей первый раз, не понимает еще, что ежели какая метель – от местных ментов хрен откупишься.

Повинтили, короче.

Отнесли в номер, уложили баиньки.

Хотели потом, при выписке, надавать по сусалам.

Но когда увидели его утренние моральные переживания, усугубленные нехилым бодуном, просто тупо расхохотались и выдвинулись.

В аэропорт.

На «собаке».

…Там-то мы их и встретили.

Они таким сложносочиненным маршрутом в Русенборг выдвигались, в Норвегию, где их любимый «Челси» должен был обязательно победить на выезде неуступчивых местных пердяевцев.

«Хедхантерс».

Во всей красе, залитые под самую завязку немецким пивом, дешевым по их английским меркам. Почти тот же состав, что когда-то гонял с нами в Питер драться против суровых и упертых, но очень хреново организованных питерских бомжиков.

Обычно такие встречи заканчиваются грандиозной пьянкой.

С цыганами и медведями, что называется.

И с почти неминуемым опозданием на все возможные рейсы.

Вот только обычной радости на лицах наших британских союзников мы не обнаружили.

Сдержанно улыбнулись. Поздоровались.

И все.

Ну, и че тут за фигня приключилась, думаю.

А потом Дик, один из моих самых близких лондонских приятелей, отвел меня в сторону, угостил пивом и извинился.

– Сорри, брат, – говорит, – мы, конечно, друзья и союзники. Но произошли некоторые события…

– Мы вас в Москве чемпионата Европы лишили? – догадываюсь.

Он кивает.

– А еще, – вздыхает, – ваши парни очень жестко положили наших ребят после той игры. В том числе и мирных. В том числе, прости, Дэн, – и совсем детей.

Я жму плечами.

– Не неси, – кривлюсь, – ерунды, браза. Детей я там не заметил. Но даже если что-то такое и было, при чем тут движение?! Почему за это кто-то должен отвечать?! Я в вашем Лондоне, скажем, в районе доков, тоже никому из мирных фанатов гулять бы не рекомендовал. Положат и разденут, и даже фамилии не спросят. Или я не прав?!

Он только вздыхает.

– Прав, – говорит, – разумеется. Только попробуй убедить в этом наших придурков, особенно если они на взводе. В общем, в Австрии вас будут валить. И не только в Австрии, друг.

А вот это, думаю, – совсем хреново.

– Вы, – спрашиваю, – тоже участвуете?

Он отрицательно мотает головой.

– «Челси» отказался. Именно по тем причинам, которые мы с тобой только что обсуждали. Но это ничего не меняет, понимаешь, брат? Максимум, что мы можем, – это соблюдать нейтралитет и не выезжать на чемпионат Европы. Но если я увижу, что ты, Дэн, бьешь английского парня, – ты должен понимать, на чьей я буду стороне…

Я кривлюсь и, вздыхая, допиваю одним глотком вдруг загорчившее пиво.

Мог бы и не объяснять.

– В Праге, – спрашиваю, – нас тоже уже ждут?

Он медленно поднимает глаза и криво усмехается:

– Я тебе этого не говорил…

Я киваю ему, улыбаюсь, мы жмем друг другу руки и расходимся – каждый к своему рейсу.

Пройдет меньше года, и мы снова станем союзниками: отношения между хулсами «Челси» и «Спартака» слишком давние и прочные, чтобы так просто прерваться. Но до конца чемпионата Европы в Австрии мы постараемся друг друга не замечать.

Такие вот дела, думаю.

Такие поганые у нас намечаются дела.

Прежде чем сесть в самолет, я позвонил в Прагу тусующимся там парням из сербской «Делие».

И попросил их присмотреться к болтающимся без дела по славной Златой Праге британцам.

Так все и началось…

Глава 2

Ее звали Златой.

Как Прагу.

И влюбиться в нее было так же легко, как в этот город. Особенно после пары кружек темной «Крушевице».

Раньше у меня никогда не складывались отношения с блондинками.

Так получилось…

…С англичанами мы с утра разобрались, конечно.

Но неприятности с этим островным народцем, чуяло мое сердце, еще только начинались.

И все же хороший почин следовало отметить.

В каком-нибудь безопасном месте.

Бритиша – народ злопамятный.

И, надо отдать им должное, не трусливый.

А битому неймется, это наши предки правильно заметили.

Так на фига подставляться, особенно в таком расслабленном состоянии?

Вот мы тот кабачок на набережной Влтавы и выбрали, хоть и был он для большинства наших парней, скажем так, – не совсем бюджетным.

Зато безопасным.

Проход между двумя древними зданиями – узкий, двое бы не разошлись – вел во дворик заведения. С другой стороны туда можно было добраться только по реке.

Но не викинги же они.

Напротив прохода – маленькая симпатичная кафешка. Туда я усадил пару скаутов из молодых, выделив им денег из общака и запретив пить местное, соблазнительно дешевое и вкусное пиво.

Ничего, завтра оторвутся.

Когда в Прагу подтянется основная масса красно-белых и англичанам будет не до нас.

Они же все-таки не самоубийцы.

Наших в Чехию тысячи три прибудет, как минимум.

Не считая сербов с поляками.

Если что – массой задавят.

Реального хулиганья среди них – всего сотни три рыл, но бритишам и такой состав тут не выставить, при всем желании.

Максимум, на что они могли рассчитывать – и, уверен, рассчитывали, – это привалить наш авангард. А значит, у них есть только сегодняшний вечер.

Если мы им с утра желание не отбили.

Похоже, кстати, на то.

Но предосторожность не помешает.

Потому я молодых и попросил посидеть в той кафешке, понаблюдать, не начнут ли кучковаться напротив нашего места отдыха подозрительные личности.

И если что – сразу же звонить мне на мобильный.

Расслабон расслабоном, а готовым надо быть ко всему.

Чешское хулиганье тоже, кстати, не подарок.

Хотя до нашего уровня пока что не дотягивает.

Ну, а все остальные, включая нас с Жекой, его младшим братцем-гоблином Илюхой и Никитосом, пошли вниз пить пиво, есть знаменитое «печено вепрево колено» и орать патриотические песни военных лет.

«Катюшу» даже поляки охотно подтягивали, особенно когда заметили случайно забредших в наш кабачок беспечных немецких туристов.

У немцев перед этой нехитрой мелодией – генетический ужас.

А у поляков к немцам – генетическая неприязнь.

Такие дела…

…Тут она меня и окликнула.

Нет, не Злата.

Ее подруга.

Когда мы ввалились в ресторанчик, мне показалось, что это та самая испуганная девочка, которую мы от скузерского лапанья избавили.

Барменша.

Она сидела с двумя подружками за угловым столиком.

Я потом еще пару раз взгляд в их сторону кидал: она, не она?

Вот и окликнула.

Подошла и, поставив передо мной литровую кружку пива, сделала легкий книксен:

– Спасибо, русский! Ты меня сегодня утром просто спас: я здорово испугалась…

Присматриваюсь – точно она.

И по-русски довольно внятно лопочет, хоть и с акцентом.

Но что такое акцент по сравнению с симпатичным личиком и точеной фигуркой?

Полная фигня.

Мы ее тут же к нам за стол усадили.

И подруг привели.

Они не возражали.

Одну из них звали Златой.

Она училась в Пражском университете, на славистике, и каждый раз, когда я смотрел в ее сторону, у меня начинала немного кружиться голова.

Пиво тут было совершенно ни при чем.

…А потом народ рванул в какой-то ночной клуб продолжать, а мы со Златой от них отстали и случайно оказались на Карловом мосту. Я когда-то читал: чтобы по нему пройтись, в Прагу специально приезжают влюбленные со всех уголков Европы.

Типа, примета такая.

Златина узенькая ладошка с длинными пальцами почему-то оказалась в моей пятерне.

И с этим ничего невозможно было поделать.

Она просто шла рядом и улыбалась.

А мне ни о чем не хотелось думать, даже о завтрашнем матче со «Спартой» и о начинающейся необъявленной войне с англичанами.

Такие дела.

Давненько мне не было так хорошо.

Она неожиданно запрыгнула на основание одной из украшающих мост древних статуй.

– Держи меня, Русский!

И решительно шагнула на узкий скользкий парапет нависшего над речным перекатом моста.

Внизу было темно, там грозно шумела холодная ноябрьская Влтава.

Я здорово испугался.

Сгреб ее в охапку, втащил обратно на мост.

– Ты что делаешь, сумасшедшая?!

Смеется, упираясь мне в грудь сильными, ухоженными руками.

– А что ты бы сделал, будь я и впрямь сумасшедшая?

Я привлек ее поближе и заглянул в искрящиеся смехом серые счастливые глаза.

– Пригласил бы тебя куда-нибудь выпить чашечку кофе. И ты бы обязательно согласилась.

– Пойдем! Тут недалеко моя самая любимая кофейня. Можешь угостить меня блинчиками с клубничным мороженым. Сумасшедшие пражанки очень любят блинчики с мороженым и горячий ирландский кофе, ты слышал об этом, Русский?

– Нет, – смеюсь в ответ, – не слышал. Но теперь запомню.

Глава 3

После кафе мы немного погуляли по Праге, и я поймал такси, чтобы отвезти ее домой.

Но отвез не домой, а к себе в гостиницу.

Так получилось.

Просто нам совершенно не хотелось расставаться, это казалось нелепым и противоестественным.

Она даже просилась пойти вместе со мной на завтрашнюю игру, но я воспротивился.

Ведь наши отношения со «Спартой» всегда отличались некоторым… гкхм… своеобразием.

Не в первый раз в еврокубках встречаемся.

В третий.

И ни разу не обходилось без эксцессов.

И на самом стадионе, и за его пределами.

До поножовщины доходило.

Так что в лучшем случае можно было ожидать радостных кличей московского «мяса» про «чешскую курву» и «Наши танки будут в Праге!».

Это Злате вряд ли понравилось бы.

А еще некоторые из чешских бойцов обожали всяческие колюще-режущие предметы.

– Извини, дорогая, лучше навести родителей. А то они, наверное, беспокоятся.

…Впрочем, я и сам тогда до гостевого сектора с трудом добрался.

А бойцов вообще заставил по телевизору трансляцию смотреть, хоть они и рвались на террасу.

А вот поляки пошли.

И, как выяснилось, правильно сделали.

Если бы мы знали, что там будет на самом деле, я бы своих парней не стал от посещения стадиона отговаривать.

Да они бы меня и не послушались.

Даже под угрозой пожизненного лишения шенгенской визы.

Потому как если полиция тупо убивает мирных фанатов твоей команды, ты обязан сделать все, чтобы этого не было.

Чем бы это тебе ни грозило.

А на секторе в тот вечер был настоящий ад.

Но это выяснилось позже…

…А утром мне позвонил из Москвы бывший топбой нашей фирмы, Гарри, и предупредил, чтобы я не пускал никого на это гребаное пражское эстадио.

Чтоб ему сгореть.

Блин.

У старших свои источники информации.

Надежные.

Ни разу не подводили.

Вот и сейчас…

…От его телефонного звонка я и проснулся.

Осторожно освободил плечо от Златиной головы со светлыми, немного спутанными волосами, взял трубку:

– Здорово, Мажор. Прага на проводе.

– Это хорошо, что на проводе. И не с бодунища, судя по голосу. Я боялся, что вы там победу над англичанами отметите. Есть чем гордиться.

– Ну, – смеюсь, – повеселились немного. Что с утра, что по вечеру. Но лично я в порядке.

– Это хорошо, – усмехается в ответ, – что в порядке. У меня, братан, для тебя не очень хорошие новости.

– Что случилось? – дергаюсь. – Кого-то из парней повязали?!

– Пока нет. Но если сегодня попретесь на стадион, повяжут обязательно.

– Не понял. – Тянусь за сигаретами и невольно бужу Злату.

Она фыркает, трется носом об мою щеку, щекочет мне грудь легкими, пахнущими детством и спелыми персиками волосами, закутывается в простыню и убегает в ванную.

Мне хочется немедленно повесить трубку и мчаться следом за ней.

Но я сдерживаюсь.

Слишком разговор серьезный намечается.

Мажор вздыхает:

– Одна сорока новость на хвосте принесла. Наш с тобой любимый клуб написал письмо принимающей стороне. О том, что в славную столицу либерального чешского государства вместе с нормальными болельщиками прибыли отмороженные спартаковские футбольные хулиганы. С целью организовать массовые беспорядки. Чуешь, чем пахнет?

Я бледнею.

– Они что, совсем охренели?! – задыхаюсь. – Для местных копов это практически индульгенция!

– А для ублюдков, работающих в нашем клубе, – холодно цедит Гарри, – возможность избежать штрафов. И не получить за эти штрафы люлей от горячо любимого начальства. А на таких, как мы, этим уродам – просто наплевать, андерстенд?! Пусть там тебя с парнями посадят или дубенаторами отоварят, потому что ты для них якобы представляешь потенциальную опасность, что за дела? Можно подумать, я что-то новое тебе говорю про отечественную, блин, бюрократию.

– Ты лучше, что нам сейчас делать, скажи, раз такой умный.

Гарри опять хмыкает.

– Предупреждать парней, – говорит. – И искать в Праге бар с широкоформатным экраном.

И – отключается.

Вот и поговорили.

Вздохнул, обернул задницу простыней, погасил окурок, поплелся в ванную.

Злата там после душа насухо вытиралась.

Посвежевшая и похорошевшая.

Если можно еще больше похорошеть.

Я как ее снова увидел, аж задохнулся – какая она красивая…

…Быстро принял душ, почистил зубы, поскреб пальцами щеку, решил, что можно обойтись без бритья.

И некогда, и лень, если честно.

Пока что и так сойдет, а ближе к вечеру – разберемся.

Сейчас – дела.

И, блин, – срочные.

Срочнее не придумаешь…

…Выскочил из душа как ошпаренный. Злата даже испугалась.

– Что-то случилось плохое? – спрашивает, с трогательным ударением на первое «о».

– Ничего, милая, ничего, – целую, успокаивая, – просто мне надо срочно переговорить с ребятами. Хорошо?

– Хо-орошо-о-о. Только недолго, ладно? У меня на тебя есть план. Я уже придумала, как мы с тобой проведем время до твоего футбола.

Киваю, обнимаю ее одной рукой, другой тянусь к телефону.

Так, думаю, а кому звонить-то?

Хотя что тут думать.

Никитосу, естественно.

Быстро вставляю в аппарат очередную «левую» симку, набираю по памяти знакомый номер.

– Здорово, – спрашиваю, – узнаешь?

– Тебя хрен забудешь, – сипит спросонья.

Видно, неплохо они вчера отожгли.

Он там один сейчас, интересно?

Или тоже с подругой?

Не хочется, чтобы кто-то из парней о моей Злате как об одной из очередных «выездных моделей» подумал.

Хотя могут быть вопросы.

И даже проблемы.

У нас к «девушке с выезда», в первую же ночь нырнувшей в койку, принято относиться, как бы это сказать… легкомысленно.

И это, в принципе, правильно.

Вот только у нас со Златой, я чувствую, другая история рисуется.

Ну, разберемся как-нибудь.

Отвлекся я что-то.

– Ты сейчас в номере? – спрашиваю.

– Нет, блин, на вернисаже, – зевает. – Хожу, сука, картины рассматриваю. Особенно нравится «Обнаженная в простыне». Хочу вот поближе взглянуть. А ты, скотина, отвлекаешь.

Ага, усмехаюсь про себя.

Значит, угадал.

Не один, ой не один проводит ночь в покоренном городе наш Никитос.

Кто-то ему, скотине такой, постельку греет.

Ничего, думаю злорадно.

Не одному мне обламываться.

– Короче, слушай сюда. «Вернисаж» потом досмотришь. Если время будет. А пока – общий сбор. Внизу, в лобби, через пятнадцать минут. Опоздавший немедленно опиздюливается. И сербов с поляками не забудь предупредить. Обязательно. Время пошло.

– Да ты че, Дэн, охренел?! Где ж я тебе их с похмелья-то собирать буду?! Да еще и братьев-славян разыскивать?! У сербов «первого» с собой, как говна, они могут до сих пор зажигать в полный рост. Или в таком отрубе сейчас, что их только с ОМОНом и поднимешь. И то вряд ли…

– Ладно, – морщусь в трубку. – Сербов беру на себя. Насчет поляков Жеке позвоню, пусть разбирается. А вот наши остаются на твоей бродяжьей совести, усекаешь? Чтоб, как хрен перед случкой, все на первом этаже стояли. И не приведи Господи кто-то переберет с опохмелом. По бутылке пива в рыло, не более того. Иначе – сам понимаешь.

Он наконец отвлекается от своей «Обнаженной в простыне» и врубается, что тема серьезная.

– Понял, – вздыхает, – не вопрос. Давай, звони сербам. А Жеку я, черт с тобой, сам по-соседски обрадую. Вон он, на соседней шконке храпит, сволочь. Потому как ключи от номера у его лопоухого братца остались, а где братец пребывал, когда Жеке поспать приспичило, – тайна сия велика есть.

Вот ведь блин, думаю.

Я и забыл, что они с братом в одном номере остановились.

Им так и удобнее, и дешевле.

Жека ведь недавно женился и тут же ребенка себе заделал, идиот ждановский.

А брат гранит науки грызет.

Не пошикуешь особенно.

Это я в последнее время подраспустился.

И зарплата приличная, и тратить ее, блин, особо не на кого.

К сожалению.

Глава 4

Быстро поцеловал Злату, попросил подождать меня в номере, натянул джинсы и свитер и рванул вниз, на ходу набирая Тима.

Тот, на удивление, ответил на первом гудке.

И голос не заспанный.

Удивительно, учитывая, как он вчера «Катюшу» и «Напред, Звездо, ле!» затягивал, всех остальных заводил под пиво да под сливовицу.

В неимоверных количествах.

Хотя, нет, не удивительно.

Как раз наоборот, понятно.

«Первый».

Я это дело в последнее время не жалую, особенно в сочетании с алкоголем.

– Привет, – спрашиваю, – это я, узнаешь?

– При-ивет. Не знал, что ты мож… можешь, так?.. пробудиться в рань. Думал, спишь. К тому же ты уходил с красивая девушка.

– Девушку попозже обсудим, брат. Она, походу, и правда моей оказалась. А сейчас проблемы. Конкретные. Ты от моего отеля далеко?

– Нет, – сразу становится серьезным. – Пять минут.

– Жду. Чем быстрее, тем лучше. Для нас для всех.

И отрубаю связь.

На всякий случай.

Вряд ли местные полисы всех пасут и палят, но в свете последних событий лучше особо не выеживаться.

Внизу уже тер красные глаза здоровенными кулачищами и непрерывно зевал заспанный Жека.

По углам тусила добрая половина бригады.

И Илюха, богатырь, блин, былинный, круги нарезал с виноватым видом.

Достанется ему сегодня от братца.

По-любому.

Интересно, он до поляков дозвонился?

Ладно, сам потом скажет.

Никитоса еще нет, видно, выковыривает из номеров остальных.

Подхожу к стойке лобби-бара, заказываю себе стакан минералки с газом и чашку двойного эспрессо.

Все не скрывают возмущения.

Им бы сейчас пивка.

Лбы здоровенные.

Ничего, ближе к вечеру нахреначатся.

Хотя вести себя надо будет потише, мало ли какие меры местная полиция заготовила после такого подарка от нашего родного спартаковского менеджмента.

Скорее всего, чисто стадионными делами ограничатся, но могут и по особо шумным заведениям проскрестись.

С них станется.

А мне еще на Евро в Австрию сгонять охота, что с закрытым шенгеном будет затруднительно.

Да и на Новый год неплохо бы куда-нибудь завалиться.

Лучше, конечно, в тропики.

Может, даже – со Златой.

Ага.

Надо спросить, только поаккуратнее.

У нас ведь всего лишь второй день знакомства рисуется.

Неудобно.

Я поднес к губам чашечку крепчайшего кофе, и мне показалось, что от кончиков моих пальцев сквозь густой запах свежемолотых кофейных зерен донесся аромат ее пахнущих летом и персиком волос.

А может, ну его все?!

Предупрежу сейчас парней, и обратно в номер, впереди собственного визга.

Погуляем со Златкой по Праге, перекусим неподалеку от Староместской, а футболян можно и в гостишке потом зазырить, наверняка же показывают.

Кубок УЕФА все-таки, групповой этап.

И фигня, что их «Спарта» в этом году никакущая.

Есть шанс отобрать очки у русских, которые считаются фаворитами.

А это – всегда событие.

…Нет, тут же обрываю себя.

Ты че, Дэн, совсем с катушек свернулся?!

Парни-то тебя, может, и поймут.

А ты сам?!

Вряд ли.

Взялся – вези.

На этом выезде за своих парней отвечаешь ты.

И никто другой.

Точка.

Ага.

И до свидания.

Допил одним глотком кофе, хлебнул минералки, не спеша закурил.

Обвел глазами притихшее лобби.

Вроде все в сборе.

Вон уже и сербы во вращающуюся дверь пролезают, и Никитос последних сонно-похмельных бойцов подзатыльниками подгоняет.

Добил сигарету, позвал парней.

Поздоровался с теми, кого не видел.

С поляками, в частности.

С особо подчеркнутым уважением.

А с сербами – так даже обнялся.

Любят они это дело.

Южане.

Отозвал в сторонку топ-боев, коротко доложил обстановку.

Парни поскрипели зубами, но проблемой озаботились.

В полный, что называется, рост.

На стадио в полном составе решили выдвинуться только парни из польской «ТМ».

Говорят, если траблы с полицией – так за ними сюда и ехали.

Хоть развлечемся, как следует, – не все же время сраных англичан по местным барам гонять.

Ну, и мы с Жекой на всякий случай туда отправились – за порядком приглядеть.

Мало ли что…

…На гостевых секторах пражского стадиона был ад.

Самый настоящий.

Чешская полиция и, как выяснилось потом, переодетый в стюардов спецназ не для того туда пришли, чтобы порядок охранять.

Наоборот.

У них была «охранная грамота» – предупреждение от администрации «Спартака» о «планирующихся массовых беспорядках».

И разрешение на применение силы и спецсредств.

Заранее!

Этим, с их убогой полицейской точки зрения, грех было не воспользоваться.

Мы же, по глупости своей, подумали, что если большей части реальных хулиганов на секторах гребаной пражской «Летны» копы не обнаружат, то все пройдет тихо и мирно.

Куда там!

Им, как выяснилось, мирных болел окучивать дубьем и забрасывать свето-шумовыми гранатами даже интереснее.

По крайней мере, никто в обратку не идет.

Что, блин, может доставить этим пидарасам в погонах, постоянно орущим о шестьдесят восьмом годе и «русских оккупантах», большее удовольствие, чем бить по головам русских девочек и мальчиков резиновой палкой или тяжелым спецназовским кулаком в боевой перчатке со стальными вставками?!

Противостояли этому беспределу только наши польские братья, за что им низкий поклон.

Ще Польска не згинела!

Уважаю.

С ними стояли несколько наших парней, которые либо пренебрегли предупреждением, либо, тупо увлекшись пивом, смешанным со сливовицей, его просто не слышали.

Один даже «прорыв» на поляну исполнил.

С надписью на футболке: «Я русский».

Красавец.

Фотография «прорыва» потом все либеральные СМИ обошла – как доказательство «русского фашизма в фанатской среде».

Вот интересно: почему, скажем, купальник из звездно-полосатого пиндосского флага – это здоровый американский патриотизм и искренняя любовь к демократии, а невинная надпись «Я русский» на футболке – шовинизм и разжигание национальной розни?

Сколько ни расспрашивал потом своих самых либеральных сослуживцев – так никто и не ответил.

Фашизм – и все дела.

Ага.

Все-таки что-то тут не совсем чисто…

…Они стояли, не сопротивляясь.

Сцепившись локтями и тупо закрывая своими телами перепуганных до смерти обычных фанов, на которых перли местные спецназовцы.

Предварительно забросав гостевой сектор с женщинами и детьми гранатами, предназначенными для разгона особо агрессивных демонстраций – типа срывающих очередной саммит антиглобалистов, вооруженных арматурой и бутылками с «коктейлем Молотова».

А мне лично было не до сопротивления.

Я шнурки сдуру перевязать решил, и тут у меня под носом свето-шумовая граната рванула.

Ни хрена дальше не помню, только урывками.

Меня Жека сразу же с сектора уволок, мимо полицейских.

Те, что удивительно, пропустили.

Наверное, видок был соответствующий.

В башке туман, в ушах странно хлюпает.

Как потом выяснилось, кровь.

Я-то надеялся, что только из носа течет.

Ага, щаз.

Но пришел в себя достаточно быстро.

В сортире какого-то ресторанчика, куда меня Жендос умываться затащил.

Холодная вода и оттянула.

Да еще, видимо, опыт.

А так – был бы мозг, стопудово было бы сотрясение.

Умылся, доехали до гостиницы, переоделись – не только я в крови с ног до головы был, тащившему меня на себе Жендосу тоже досталось – и рванули к парням.

…Ни мразям в нашем клубе, писавшим это подметное письмо, ни мразям в чешской полицейской форме, применившим спецсредства против мирных людей, пришедших посмотреть футбол, ни от меня лично, ни от моих парней прощения не будет.

Ни-ког-да.

Мы к вам еще приедем, уроды, помните об этом.

Рано или поздно.

Вопрос времени.

…А парни так и просидели в теплом уютном баре, погрели задницы под пивко и чешскую печеную свининку.

И только потом, после игры, после нашего с Жекой приезда, почти всю ночь мотались по больницам и участкам, пытаясь хоть чем-то помочь попавшим в беду людям.

Получалось хреновастенько.

В полиции нас чуть было самих не арестовали, и, если б не ребята из российской консульской службы, могли случиться и более серьезные неприятности.

Жека лез буром, да и все остальные не отставали.

Особенно после того, как в первой же больничке увидели прожженную насквозь, до зубов, «случайно отлетевшим» осколком свето-шумовой гранаты щеку пятнадцатилетней русской девочки.

И мертвые, остановившиеся глаза впервые взявшего ее на стадион отца.

И Ваньку Комбата, лидера объединяющей мирных ультрас «Фратрии», плачущего от бессилия.

Злата работала переводчиком: размахивала перед лицами копов паспортом гражданки Чешской Республики и требовала прекратить издевательство.

Переводила она моих парней почти дословно.

Не сильно… гкхм… стесняясь в выражениях.

Слово «курва» слетало с ее уст так же изящно, как строки чешского поэта, которые она взахлеб читала мне днем, до игры, когда мы снова пошли гулять на Карлов Мост.

Тут я и понял, что пропадаю.

И кажется, блин, окончательно.

Глава 5

Вылетали мы из Праги только через день после матча, вечером. Но торчать в городе после вчерашних событий не хотелось.

Вот и решили куда-нибудь быстренько метнуться, проветриться.

Собрались было сгонять одним днем в Карловы Вары, но Златкина подружка, та самая барменша, с которой все и началось, посоветовала прокатиться на Кутну Гору, посмотреть знаменитую Костяницу, церковь, построенную из человеческих костей в память о жертвах средневековой чумы.

Типа, нельзя в Чехии побывать и это место не посетить.

Странно.

Я в Праге был далеко не впервые и про Костяницу мне слышать доводилось.

Но ни разу там не был.

Ну, и зажегся, естественно.

Парни тоже встрепенулись, – типа, ну, ни фига же себе.

Поехали…

…Мрачное зрелище, доложу я вам.

Особенно меня поразили подвески и светильники.

Из мелких и крупных человеческих костей.

Многие, похоже, из детских.

Бр-р.

Вышли мы оттуда потрясенные и подавленные.

В книжках про такое читать иногда даже прикольно.

Но когда видишь своими собственными глазами…

Не знаю.

Мировосприятие точно меняется.

Иногда – совершенно радикально.

Кто-то, наверное, после таких вещей начинает верить в Бога.

А кто-то – наоборот, перестает.

Когда мы зашли перекусить в первый попавшийся кабачок и случайно накрыли там пятерку бритишей из Лидса, пользоваться этой приятной в любое другое время неожиданностью никому не захотелось.

Да пошли они.

Пусть живут, суки.

До поры до времени.

Нас-то тут, с учетом пары-тройки приблудившихся поляков, десятка три.

Не считать же парней по головам.

И так все понятно.

Но поторопиться стоило.

Во избежание, так сказать.

Я остановил своих поднятой вверх рукой и, криво усмехаясь, подошел к заставленному пивом столику бритишей.

– Hi there, – кривлюсь немного насмешливо. – Did we meet before?

Достал сигарету и демонстративно медленно прикурил.

– We are in unequal position, – продолжаю, – so just pay what you have to and get out of here. Before we get angry.

Из всей пятерки дернулся только один.

Тот самый здоровенный лосяра, с которым мы уже дважды неудачно для его задницы пересекались.

Но его тут же схватил за руки приятель.

Остальные просто кивнули и подняли вверх пустые ладони, поддерживая наше миролюбивое начинание.

Потом что-то быстро подсчитали, бросили на стол кучку мятых купюр и гуськом потянулись к выходу.

Лосяра, правда, подзадержался.

– I remember you, – рычит, – russian asshole!

И ушел следом за остальными.

Я только плечами пожал.

Я тебя тоже люблю, думаю.

Мы с тобой обязательно встретимся, и не раз.

Подумаешь…

Зато настроение-то как сразу улучшилось!

Теперь можно и по пивку, безо всяких мыслей о средневековых ужасах…

Глава 6

…Ночью усталая Злата, прижавшись ко мне всем телом, вдруг предложила поехать пообедать к ее родителям.

Она после поступления в университет снимала небольшую квартирку неподалеку от Вышеграда, у них так принято.

А не рановато ли, думаю.

Но деваться некуда.

Соглашаюсь.

Ладно.

Не свататься же к ним еду.

Так, познакомиться с родителями своей новой девушки.

Нормальное явление.

Ни к чему не обязывающее…

…Вылетали мы с парнями, как я уже говорил, поздно вечером, «Аэрофлотом».

«Чешскими авиалиниями» можно и подешевле добраться – в одну-то сторону, но они летают в Москву по утрам, а какой идиот помчится в выходной день из стылой, но солнечной и прозрачной Праги в слякотную, плотно закрытую толстыми облаками и насквозь пропитанную лужковскими реагентами Москву?

Кроликов в других местах разводят.

На других фермах.

Несмотря на весь наш неподдельный патриотизм.

Чек-аут был в нашей гостинице, как и по всей Европе, – в двенадцать дня.

Поэтому с утра я покидал шмотки в сумку, расплатился за мини-бар кредиткой на ресепшен, закинул сумку в гостиничную камеру хранения, мы вызвали такси и – поехали.

Квартира Златкиных предков располагалась в симпатичном особнячке на одной из тихих улочек Нового Места. Большая, гулкая, чуть пыльноватая, она свидетельствовала о благополучии владельцев.

Предки моей новой девушки явно не бедствовали.

Как они, интересно, отнесутся к знакомству дочери с околофутбольным отморозком, да еще русским в придачу?

Русских ведь такие чехи не просто «не любить» должны.

А тихо ненавидеть.

Посмотрим, посмотрим.

Хотя и плевать, в принципе.

К счастью, у меня не было времени разглядывать обстановку и размышлять над проблемами чешско-российских отношений: тут же появилась уютная пухлая тетка с характерными повадками восточноевропейской прислуги и пригласила нас в гостиную, где уже был накрыт стол.

Стол был, кстати, ничего себе.

Скорее не чешский, а английский.

Или – старосоветский, судя по фильмам об отечественной номенклатурной элите.

Родители моей девушки даже на первый взгляд казались куда более интересными.

Отец – высокий, худой, сутуловатый, сильный мужик хорошо за пятьдесят в строгом дорогом костюме.

И худенькая изящная мама в длинной светлой юбке и темной блузке, с копной длинных пепельных волос – приблизительно того же возраста.

Я бы не возражал, чтобы Злата в возрасте «за пятьдесят» выглядела так же.

Порода, блин.

Хорошо, я догадался чистый серый свитер надеть от «Барберри» и относительно свежие голубые джинсы с белыми кроссовками.

Хотя на фоне этой породистой чопорности видок у меня был все равно, как бы это помягче сказать, – не соответствующий.

Ну, да ладно.

Английский у меня приличный, тут я не подкачаю.

Пусть гадают, откуда мой неистребимый славянский акцент.

…Златка разрушила всю строгость атмосферы, радостно кинувшись маме на шею, а ее отец крепко пожал мне руку и обратился на языке родных до самых печенок осин.

С едва уловимым акцентом.

– Присаживайтесь, молодой человек, где вам удобнее. Или, может, аперитив?

Ага, думаю.

Так вы, господа, похоже, из «бывших».

Понятно тогда, откуда в вашем доме эта знакомая номенклатурная стилистика.

Мне стало легче.

Но от аперитива отказываться не стал.

А то в горле пересохло, пока наблюдал, как Злата с мамой о чем-то по-чешски щебечут, не обращая на нас, мужиков, внимания.

– Не откажусь, – говорю, – только, если можно, – что-нибудь национальное. Недолюбливаю все стандартизированное, в том числе еду и напитки.

Гляжу, папаша смотрит на меня еще более заинтересованно.

Хмыкает, лезет в старинный, темного дерева буфет, достает оттуда пыльную, зеленого стекла бутылку без этикетки и две пузатых хрустальных рюмки.

– Это сливовица, – поясняет, разливая по рюмкам прозрачную коричневатую жидкость, – но не простая. Мой отец такую делал, на хуторе. Его убили в шестьдесят восьмом. Не ваши, свои. За то, что был коммунистом и любил Советы. А мне, студенту, было тогда девятнадцать, и я участвовал в беспорядках с другой стороны, поэтому потом пришлось бежать в Германию. Там я… м-м-м… скажем так, разбогател, женился на Анеле, Златиной маме, и в девяносто втором вернулся сюда, в Прагу. Купил бывшую квартиру родителей, и теперь мы в ней живем. А сливовицу эту покупаю у соседей моего отца, там же, неподалеку от его хутора.

И – смотрит на меня внимательно.

Ждет, как я отреагирую.

Я только плечами пожал.

– Ничего, – говорю, поднимая пузатую рюмку, – особенного. У меня дед по маме почти двадцать лет провел в сталинских лагерях. Профессор, лингвист. Кому он там понадобился – черт его знает. А другой, по отцу, всю жизнь служил в КГБ, хотя особо и не выслужился. Он вполне мог быть среди тех, кто посадил маминого отца. Они всегда обсуждали это, когда садились выпивать вместе. Я тогда маленький был, но хорошо помню их беседы.

Он кивает, тоже поднимает рюмку и улыбается:

– Меня зовут Мартин, – говорит. – У нас не принято звать по отчеству.

– Данила, – отвечаю, – можно Дан или Дэн. Отчеств и я не люблю. Но у нас принято чокаться.

– А вы колючий человек, Дан, – улыбается. – Я и сам такой. А чокаться я умею, потому что работаю с русскими.

– Ну, тогда прозит! – улыбаюсь в ответ, и мы чокаемся.

Сливовица оказывается обжигающе крепкой, градусов под пятьдесят, но удивительно мягкой и вкусной.

Просто отличные ощущения.

Серьезный напиток.

Где-то пониже горла вспухает и начинает медленно скатываться вниз по пищеводу густой, мохнатый, теплый комок, и рука непроизвольно тянется за сигаретами.

Мартин усмехается.

– А вот курить, Дан, у нас можно только в специальной комнате. Пойдемте, я вас провожу.

И говорит что-то по-чешски, обращаясь к Злате и ее маме.

Потом подхватывает одной рукой бутылку со сливовицей, а другой, продолжая улыбаться, указывает мне путь.

– Прошу!

…«Специальная комната» оказалась просторным кабинетом, в котором крепкий мужской запах трубочного и сигарного табака намертво въелся в стены.

Два темно-коричневых кожаных кресла, такого же цвета диван со скомканным клетчатым шотландским пледом, журнальный столик с парой массивных пепельниц и большим сигарным ящиком, небольшой шкафчик, уставленный разнокалиберными бутылками и стаканами.

Несколько черно-белых рисунков в тонких металлических рамках на крашенных светло-кремовой краской стенах.

Ваза с букетом каких-то засушенных полевых цветов.

Всё.

Мне тут понравилось.

Мартин подошел к столику, широким жестом открыл ящик – мол, угощайся.

– Я курю только сигары. Поэтому процесс будет небыстрым. Присоединяйтесь, Дан.

Я заглянул в ящик.

Мама дорогая!

Чего там только нет!

От банальных «Кохиб» с «Давидофф» до каких-то экзотических «Churchill» и «Macanudo Homemade».

Я таких и не видал.

Хотя, честно говоря, не знаток.

Я вздохнул, представил себе, как буду выглядеть с сигарой в зубах в своем свитере, джинсах и белых тапках, – и вежливо отказался.

Хотя хотелось подымить.

Покрасоваться.

Но…

– Спасибо, – говорю, – Мартин. Но, мне кажется, сигара требует определенного состояния души. А я сейчас не готов. Может быть, как-нибудь в следующий раз.

Он кивает, смотрит на меня с неподдельным интересом.

Как будто исследует.

Ну-ну, дядя.

Относиться ко мне свысока я еще никому не позволял, даже Мажору.

– Вы странный русский, Дан, – усмехается. – Обычно ваши соплеменники стремятся произвести впечатление. Задумчиво закатывают глаза, даже если им приносят откровенный уксус вместо вина – была бы этикетка. Это выглядит довольно забавно. А вы явно курили сигары, я догадался по глазам.

Ну, курил.

Не могу сказать, что часто.

Не мой стиль, это раз.

И не мой уровень, если честно.

Вот разбогатею, брюхом обзаведусь, костюмом от «Бриони»…

Тогда да.

А пока я и галстуки не очень-то уважаю.

Какие уж тут сигары.

– Вам, Мартин, видимо, просто не везло с русскими партнерами. Ведь процент невоспитанных нуворишей среди русских и чехов примерно одинаков.

Он хмыкает, отрицательно качает головой.

Морщится.

Ага.

– Не нужно льстить ни себе, ни своему народу. У нас, чехов, к примеру, значительно меньше интеллектуалов да и просто глубоких людей. Мы слишком поверхностно относимся к жизни. У нас не так много талантов, потому что мы маленькая нация. Но и богатых хамов у нас все-таки меньше, чем у вас, Дан. Мы куда больше Европа, чем вы, только не обижайтесь.

Опять жму плечами и наконец-то прикуриваю.

– Насчет хамов соглашусь, – выпускаю струйку легкого сигаретного дыма. – Хотя специально этим вопросом не интересовался. А вот насчет Европы – готов поспорить. Хотя бы потому, что не слишком хорошо понимаю, что она такое есть, Европа. Между немцем и итальянцем различий никак не меньше, чем между русским и чехом. А все, что эту вашу «единую Европу» объединяет, – это англосаксонский миф о либеральной демократии. Впрочем, ваше дело, во что верить.

Пока я говорю, он продолжает задумчиво копаться в ящике с сигарами.

Наконец выбирает легкий и светлый «Давидофф», аккуратно обрезает кончик стильной стальной гильотинкой, задумчиво нюхает и откладывает в сторону.

Потом плещет себе в стакан немного односолодового «Маккалана» и наконец поворачивается в мою сторону.

– Вам, кажется, понравилась наша сливовица? – спрашивает. – Или предложить чего-нибудь другого?

Я хмыкаю.

– Понравилась, – улыбаюсь. – Так что предлагать ничего не надо. Достаточно рассказать, какую взять рюмку, чтобы не показаться смешным. Мне ведь не каждый день приходится пить сливовицу.

Он заразительно хохочет, я тоже улыбаюсь.

Потом встает и ставит передо мной такую же толстобокую хрустальную рюмку, как те, из которых мы пили в гостиной.

– Вы мне нравитесь, Дан, – продолжает улыбаться сквозь выступившие от смеха слезы. – В вас есть стиль. Когда дочь сказала Анеле, что влюбилась в русского парня, приехавшего в Прагу на футбол, я сначала здорово испугался. Извините.

Так, думаю.

Нет, ну ни хрена же себе.

Уже «влюбилась»?!

А мне об этом сказать, блин, язык отвалится?!!

Хотя нет…

Она же все-таки девчонка…

Но вид у меня, видимо, настолько ошарашенный, что Мартин снова начинает хохотать, просто, сцуко, как подорванный.

Н-да, думаю.

Надо исправлять ситуацию.

Наливаю себе сливовицы, поднимаю рюмку, киваю Мартину.

Он тоже вежливо поднимает вверх свой толстостенный стакан с виски.

Ну, поехали.

Выпиваю сливовицу одним глотком, морщусь, выдыхаю, закуриваю новую сигарету.

– Чего же вы испугались? – делаю, в манере нашего старшего друга Али, левую бровь «домиком».

Он вздергивает вверх покатые сильные плечи и от этого еще сильнее сутулится.

Потом кивает каким-то своим мыслям, снова берет в руки сигару, прикуривает ее от длинной изящной спички из специального деревянного коробка.

Пижон, блин.

Какой же ты все-таки, сцуко, пижон престарелый!

Видно, не наигрался в детстве в красивую жизнь, гонял тебя влюбленный в Советы папаша-коммунист, по полной, блин, программе. По самые гланды, небось, впердоливал, знаю я этих идейных аскетов с горящими, как у кота на течную кошку, глазами.

Вот ты от него на баррикады и сбежал.

И сейчас «добираешь».

Хотя и сильный мужик.

И умный, чего уж там.

– Ну, как… Знаю я публику, которая приезжает на футбол, а потом громит магазины. У наших знакомых бар недавно пострадал. Ваши соотечественники передрались с какими-то случайно попавшими в Прагу англичанами. Там, кстати, подруга Златы подрабатывает барменом у своих родителей. А вы и вправду так любите футбол?

Ладно, усмехаюсь про себя.

Подробности вам, папаша, ни к чему.

Надеюсь, дочь не поделится.

А то ты всю свою сигару сожрешь, вместе с золотистым бумажным ободком.

И не подавишься.

– Люблю, – киваю. – У каждого человека должно быть что-то свое, глубоко личное. Для меня это футбол. И великий футбольный клуб «Спартак-Москва». Тут уж ничего не поделаешь.

– Если честно, не одобряю. Но понимаю. А чем вы помимо футбола увлекаетесь?

Вздыхаю. Не дожидаясь разрешения, наливаю себе еще одну рюмку сливовицы.

Делаю маленький, осторожный глоток, катаю огненный шарик по нёбу, как дорогой коньяк.

Ничего.

Впечатляет.

Затягиваюсь, тушу недокуренную сигарету.

– Это, – говорю, – очень сложный вопрос, Мартин. Работой, наверное. Пиво люблю, книжки читаю. В кино почти не хожу. Ах, да. Кот у меня. Арамис. Здоровенная лысая сволочь. Кремовая. С белой грудкой и грустными желтыми глазами. Молодой еще, два года всего. Сейчас, пока я здесь, у знакомых живет, со своим папашей за территорию воюет. Даже не у знакомых. У друзей. Хорошая семья. Недавно я туда звонил, хозяйка говорит, он скучает. Сильно.

– А у вас, Дан, – спрашивает, – у вас хорошая семья?

Я поворачиваюсь к нему.

Не головой, всем корпусом.

– У меня, – чеканю, – нет семьи, Мартин. И прошу не задавать мне вопросов на эту тему. Никаких. О друзьях, о работе – пожалуйста, сколько угодно. На эту тему – нет.

Он внимательно смотрит на меня, потом смущенно отводит глаза.

– Извините.

– Ничего страшного, – говорю. – Все живы. Живут в Испании. В Марбелье. Отец, мама, сестра. Младшая. Невеста меня бросила. Семь лет назад. Живет с мужем, мелким олигархом, во Франции, на Лазурном берегу. Слышать ни о ком из них, кроме, пожалуй, сестры, я не хочу. Говорить тоже.

Он качает головой.

– А вы, Дан, – спрашивает, – где живете?

– Я? – криво усмехаюсь. – Я – русский.

Допиваю одним обжигающим глотком всю оставшуюся в смешной пузатой рюмке чудесную самопальную сливовицу.

И наливаю следующую.

Мартин встает, кряхтит, трет поясницу и идет к шкафчику за второй такой же рюмкой.

Возвращается, ставит на стол.

Наливает, поднимает, подмигивает.

Нормальный он все-таки мужик.

Уважаю.

Глава 7

А потом он докурил свой долгоиграющий «Давидофф», и мы пошли обедать.

Ничего особенного.

Нельзя сказать, что отрава, но и пальчики облизывать я бы не стал.

Вроде и вкусно.

А вот добавки просить не хочется.

Есть такие столы.

Все хорошо.

Но как-то безвкусно, не по-домашнему.

Да и общая беседа за столом тоже не клеилась: Златина мама совсем не говорила по-русски и очень плохо – по-английски. А немецким и чешским не владел я.

Ничего, бывает.

Некоторые даже мечтают о такой вот почти глухонемой теще, думаю.

А потом обрываю себя: что это тебе, старина, в твою покрытую шрамами башку такие дурные мысли лезут?

Теща какая-то!

Совсем обалдел?

Истосковался по домашним котлеткам?!

Так Златка тебе их точно готовить не будет.

Не тот типаж…

…Что-то домой захотелось.

В Москву, в Москву.

Ага, уже улетел.

Сижу, вилкой и ножом свинину с кнедликами ковыряю.

А на душе – самая настоящая паника.

Ты в этот раз, брат Дэн, попал по-настоящему.

Реально попал.

Сгорел, можно сказать.

Спалился.

…Поэтому, когда Мартин снова предложил в курительную комнату прогуляться, вы даже представить себе не можете, как я обрадовался!

Хоть, думаю, мозг немного в порядок приведу, под сливовицу да под умные разговоры.

…Ну, уселись.

Он опять себе виски плеснул, я – сливовицы.

Закурили, каждый свое.

На этот раз он тот самый неизвестный мне сорт «Macanudo» выбрал. Который homemade.

Ничего так аромат.

По крайней мере, со стороны.

Сидим, молчим.

Думаем.

Каждый о своем.

Хотя – черт его знает. Может так случиться, что оба как раз о его дочери и размышляем.

Похоже.

– А скажите, Дан, – спрашивает неожиданно, – я же совсем про вас ничего не знаю. Вы вот, к примеру, разрешили о вашей работе спрашивать. Чем вы занимаетесь? Какой у вас бизнес?

Улыбаюсь, полощу горло сливовицей. Про себя он рассказывать не торопится.

Он тоже улыбается:

– Я работаю в энергетике, поэтому у меня так много русских партнеров. Я открылся, да?

Ага, думаю.

Думаешь, я не догадался?

Нефть, газ.

Вариантов-то – всего ничего.

– Ну, – говорю, – если по бизнесу гадать будете, то наверняка не угадаете. Потому что я не бизнесмен. Журналист. Как у нас говорят – бумагомарака.

Он неожиданно удивляется:

– Репортер?

– Был когда-то репортером. Сейчас скорее чиновник. Заместитель главного редактора. Хотя иногда пописываю. Для души.

– Да?! – удивляется еще больше. – А какое издание? Я немного ваш рынок прессы понимаю. Правда, в основном, деловой.

Киваю.

– А я, – хмыкаю, – сейчас в деловом издании и работаю. Раньше в ежедневке трудился, мне очень нравилось. Там жизни больше. А потом устал, и когда должность нынешнюю предложили, согласился, почти не раздумывая.

И – называю издание.

У него аж брови наверх полезли.

Неудивительно.

Контора, в которой я сейчас тружусь, весьма уважаемая. И заслуженно.

Стыдиться нечего.

Полез в карман, достал оттуда портмоне, вынул визитку, протянул.

Он прочитал, по-детски шевеля губами.

Понятно: говорить по-русски и читать на кириллице – это не одно и то же.

– Злата знает?

Жму плечами.

– А зачем? – спрашиваю. – Придет время – скажу. Мы, Мартин, извините, всего три дня назад познакомились.

Он кивает.

– Ну что ж, моей девочке, кажется, повезло.

Тут я не выдерживаю:

– Да откуда вам знать, повезло ей или не повезло?! Вы бы сначала хоть у нее или у меня спросили!

И – осекаюсь.

Потому что он внимательно смотрит на меня и грустно улыбается.

Некоторое время молчим.

Видимо, что-то осознавая.

Оба.

– Дан, – говорит он наконец. – Мне в следующем году исполняется шестьдесят лет. Когда вам будет столько же, вы поймете, что не всегда обязательно спрашивать. Иногда достаточно просто смотреть.

И наливает нам по рюмке сливовицы.

Он ее, похоже, очень уважает.

По крайней мере, в виски только кончик сигары окунает, а это зелье с удовольствием опрокидывает стопками.

Даже у меня реже рюмка пустеет.

Что здесь, что за обедом.

И ведь не пьянеет. В то время как у меня в голове шуметь начинает.

А я алкогольный удар держать умею.

Проверено.

– Давайте, – вздыхает, – Дан, просто выпьем. И немного помолчим. У каждого из нас свое время. Я скажу банальность, но времена жизни похожи на времена года, и это особенно остро чувствуешь поздней осенью. Неважно, светит ли в этот день почти летнее солнце или идет тоскливый последний дождь. Ты все равно знаешь, что это осень. Но в любом времени есть свои преимущества.

Что ж, выпить так выпить.

Если хороший человек предлагает, какой смысл отказываться?

Сидим, молчим.

Потом он снова вздыхает.

– Знаете, Дан, – говорит. – Вы, русские, предавали нас, чехов, не один раз. Наши деды в Первую мировую войну переходили на вашу сторону и воевали против Германии и Австрии за славянское братство. А вы вместо славянского братства устроили чудовищную революцию. И отправили их на бойню. Потом вы освободили Чехию от немцев во Вторую мировую, и мы вам снова поверили. А вы предали в шестьдесят восьмом таких как я, мечтавших о социализме с человеческим лицом. Это ведь мы, чехи, придумали это «человеческое лицо». Вы журналист, образованный человек, значит, знаете. Мы тогда хотели провести эксперимент на себе и показать пример всем, и вам в том числе. Но вы ввели танки. А в девяностом вы предали таких как мой отец. Тех, кто верил вам до конца. Это все теперь просто история, да. И ее не надо ворошить, надо жить сегодня, а не вчера. Пыль на страницах мешает дышать свежей травой и вам, и нам. Поэтому прошу только об одном. Не предавайте мою дочь. Этого я вам не прощу. Никогда.

Молчу, думаю.

Он почти правильно говорит по-русски.

Но только почти.

И это касается не только грамматического построения фраз.

– А если ваша дочь предаст меня – так, чисто гипотетически. Ее простите?

– Прощу, конечно. Она же моя дочь.

Я с трудом сглатываю комок в горле.

Н-да…

– Ничего себе, – качаю головой. – У вас отличная логика.

Он снова улыбается и снова наполняет рюмки сливовицей.

– Вы, русские, считаете себя великим народом. И правильно считаете. Вы – великий народ и поэтому должны думать только во вторую очередь о себе, а в первую – о справедливости и других принципах. А мы, чехи, – просто народ. Хороший народ. Но маленький. Поэтому думаем в первую очередь о себе. Так надо. Кроме того, ты мужчина. А мужчина, который позволяет женщине предавать себя, виноват в этом сам. Я имею право это тебе говорить. Потому что я тоже мужчина. Это понятие не национальное.

Поднимает рюмку и тянет ее к моей.

Немного поколебавшись, чокаюсь, и мы выпиваем.

Н-да, думаю.

Вполне возможно, я женюсь на твоей дочери, чех.

Но первое, что я сделаю, – это увезу ее отсюда в Москву.

И когда мы будем навещать вас в Праге, мы никогда не остановимся в вашем доме. Только в гостинице.

Нет, мы будем к вам приезжать обедать, я с удовольствием выпью с тобой сливовицы и, быть может, даже попробую твоих сигар, но останавливаться в твоем доме я не буду никогда.

Ты мне нравишься, чех.

Но мы – слишком разные.

А твоей дочери придется обрусеть.

Никуда не денется.

Уж я – постараюсь.

Глава 8

Только когда мы со Златой уселись в такси, я понял, как же мы с ее отцом серьезно набрались.

Коварная штука эта домашняя сливовица.

Типа кавказской чачи.

Пока сидишь, пьешь – вроде бы все ничего.

А стоит подняться…

…Хорошо еще в лобби нашей гостиницы, когда мы приехали, сербы сидели. Приехали с парнями напоследок подосвиданькаться.

Подошел к Тиму, пошептался.

Тот подозвал одного из своих, и мы с ним прогулялись до туалета, откуда я вернулся в куда более бодром состоянии.

Ожидавшая меня на гостиничном диванчике Злата так ничего и не заметила.

Я, в принципе, с «первым» в последнее время осторожничаю. Слишком уж увлекательная это карусель.

Далеко укатиться можно.

Но тут как раз тот случай.

Всобачил в себя столько, что даже на «отвальную» кружку пива с парнями решился.

Правда, предусмотрительно выбрав легкое светлое «Крушевице».

Похлопал по плечам сербов и своих парней, пообнимался.

А потом долго-долго целовался со своей неожиданной судьбой у автобуса. Запоминал вкус ее губ.

И прочие приятные на ощупь выпуклости и изгибы.

Встретимся-то явно не скоро.

Непросто это – любить друг друга по разные стороны границ. Надо что-то вечно придумывать.

Но мы, блин, легких путей не ищем.

И – никогда не искали.

Пока что удалось договориться только о совместной встрече Нового года у меня, в Москве.

Обещала.

А раз уж обещала, никуда не денется.

Не позволю.

Да, возможно, о поездке куда-нибудь на острова сразу же после этого.

Если, разумеется, все получится.

Есть тут, понимаете, разные неприятные нюансы типа моей работы и ее учебы в университете.

Последний курс.

Ей, чтобы провести со мной новогодние каникулы, нужно серьезно поднапрячься и сдать какие-то университетские «курсы».

Я ничего из ее объяснений по поводу этих самых «курсов» не понял: слишком слабо представляю себе европейскую систему образования.

Это ведь только у нас «от сессии до сессии живут студенты весело».

У них куда более хитроумно устроено.

Ну, да и бог с ними.

Честно говоря, мне в тот момент было не до этой хитрой механики.

Хотелось просто сгрести Злату в охапку и увезти в Москву.

Прямо сейчас.

Немедленно.

Года три-четыре назад я, наверное, так и поступил бы.

Или – сам бы остался.

Сейчас – другая история, увы.

Взрослый уже мальчик.

Может, и вправду жениться пора?

Ладно.

Поживем – увидим…

…А потом мы с парнями закинули шмотки в заказанный заранее автобус, я попрощался с сербами и Златой, забрался на облюбованное место в хвосте салона и с благодарностью принял из рук Жеки открытую бутылку с вкусным чешским пивом.

Смывать ее помаду с еще помнящих вкус губ.

Тут, конечно, что-то посерьезнее пива требовалось.

После первого моего глотка автобус медленно тронулся и задумчиво покатил в сторону аэропорта.

Через некоторое время в кармане противно запиликала мобила.

Глянул на определившийся номер.

Она.

– Извини, – говорит со своим неподражаемым западнославянским акцентом, – ты мне ничего не хочешь сказать?

Сижу, мнусь.

– Ну, – смеется, – хорошо. Тогда я скажу. Я люблю тебя, Русский.

И – короткие звонки разъединившейся линии.

Перезванивал ей, перезванивал…

Бесполезно.

Вот стерва.

…А дальше все было как всегда.

Аэропорт.

Регистрация.

По-европейски простой и недолгий паспортный контроль.

Торопливый перекур в специальной стеклянной кабинке.

Короткий забег за сувенирами в дьюти-фри.

Еще один перекур за кружкой «Крушевице» в баре перед вылетом, еще одна попытка дозвониться до Златы.

Бесполезная, само собой.

Самолет с кучей внезапно обнаружившихся знакомых, которые, оказывается, тоже летали на матч и которых ты по неведомой причине так и не встретил в Праге. Неизбежная пьянка.

И наконец, цепкие объятия родины в удивительно казенном зале прилета аэропорта «Шереметьево-2».

Я очень люблю свою страну.

Но почему-то ненавижу возвращаться из-за границы.

Может быть, потому что оловянные глаза прапорщиц на паспортном контроле заранее видят в тебе государственного преступника; потому что ты ловишь разочарованные взгляды таможенников, понимающих, что от туриста с таким хилым багажом нечем поживиться, и потому что ступаешь на грязный, заплеванный пол зала ожидания багажа.

Впрочем, нам в этом зале было нечего делать.

Не из турпоездки, чай, возвращаемся.

С выезда.

Хотя некоторые и с выездов умудряются с та-аакими баулами прилетать, что хоть стой, хоть падай.

Мешочники, блин.

Я еще понимаю, если откуда-нибудь из Италии.

Но не из Чехии же.

Ну, да их дело.

Вышли, запрыгнули в «лансер» очередной подруги Никитоса, поехали.

Я, как только устроился на заднем сиденье – на переднее по-хозяйски погрузился сволочь Никитос, – вынул мобильный, подрубился к сети, вытащил из памяти не так давно вбитый туда, но уже жизненно важный номер.

На этот раз, к счастью, – ответили.

– Алльо-о-о…

– Привет, – говорю. – Докладываю: долетели нормально, уже в Москве. И… это… Я тебя тоже люблю. Просто сказать стеснялся.

– Глупый…

– Ладно. Пока. А то я в машине, тут куча народу. Приеду домой, наберу, поговорим…

– «Народу» – это «людей»? – спрашивает с неожиданным любопытством.

Филолог, думаю.

Твою мать.

Это неисправимо.

– Ага, – усмехаюсь. – Хотя именно насчет этих «людей» у меня иногда возникают сомнения. Ну, ты и сама понимаешь. Видела их в Праге как-никак. Причем в самых разных ракурсах.

– Язва ты, Русский, – смеется.

А потом вдруг – я это на расстоянии чувствую – становится необычайно серьезной. Просто вижу, как от волнения нижнюю губу ровными, острыми зубками прикусывает.

– Ты обязательно звони, Дан, – говорит. – Обязательно сегодня. Я буду ждать.

Глава 9

Поговорить нам, правда, этой ночью не удалось.

Парой слов перекинулись, и всё.

Пришлось даже соврать, что я дико устал и просто отрубаюсь.

Это было почти правдой.

Но только почти.

Потому что, как только «мицубиська», ведомая Никитосовой подругой, проехала МКАД, у меня запиликал мобильный.

Вполне себе гламурной мелодией группы «Queen».

«We are the champions, my friend…»

Ага, думаю.

Я, кажется, знаю, кто так обо мне беспокоится.

– Привет, – говорю, – Мажор.

Но тут ошибочка вышла, надо поменьше доверять интуиции.

И почаще смотреть на определитель номера.

– Это не Мажор, – хмыкают в трубке. – Это Али. Мажор рядом сидит. Желваками на скулах играет, рожа банкирская. И еще кое-кто, тебе неплохо знакомый. Ты далеко сейчас?

– МКАД, – отвечаю, – проехали.

– Ага. Москва пустая, пробок не наблюдается. Значит, минут через двадцать-тридцать дома будешь.

– Это, – ворчу, – смотря куда ехать. У нас Никитос за штурмана, поскольку его барышня за рулем. А Никитос, сам понимаешь, личность непредсказуемая.

В трубке еще раз хмыкают.

– Скажи, чтобы первым делом тебя домой отвез. Потому как гостей ожидаешь. Целую делегацию. А если будет выступать, пригрози, что поедет не сперматоксикоз снимать, а принимать участие в расширенном производственном совещании.

Хотел я брякнуть, что Никитка со сперматоксикозом – вещи несовместные.

И в Праге эта сволочь не скучала.

Хотя и не с такими романтическими последствиями, как я.

Но потом глянул на симпатичную мордашку водителя в зеркале заднего вида.

И промолчал.

– Хорошо, – говорю, – распоряжусь. Когда ждать-то?

– Вчера, – отвечает серьезно. – Сколько тебе нужно времени, чтобы привести себя в порядок?

Я вздыхаю.

– После такого выезда – минимум неделю. И то вряд ли, если не прибегать к радикальным методам. А на душ, пожалуй, минут сорока хватит.

Молчит секунд тридцать.

Думает.

Считает.

Я почти слышу, как у него в башке тумблеры щелкают.

И лампочки перемигиваются.

– Угу, – делает наконец вывод. – Полчаса на дорогу плюс час, с запасом, на все про все. Короче, через полтора часа жди. Заодно кошака тебе твоего подвезу, измучился парень, тебя ожидаючи. В кабинете мне нассал, сволочь. Если б не был сыночком моего серого психа да не уважал бы я так его хозяина, – прибил бы на фиг.

На меня вдруг волной накатывает тепло.

И я начинаю думать, как непросто будет знакомить кота со Златой.

Потому что моя семья – это я и кот по имени Арамис.

А может, они и понравятся друг другу.

Хотелось бы верить.

Арамис – сволочь ревнивая.

Да и Злата, это уже ясно, делить вашего покорного слугу ни с кем не намерена.

Даже с котом.

Характер – тот еще.

И это в самый романтический период отношений.

Что дальше-то будет, вздыхаю.

…И тут соображаю, что Али продолжает мне что-то вбивать в голову.

– Что, что ты говоришь, Глеб? – спохватываюсь. – У меня мобила заглючила, ни хрена не слышно.

– Ну ладно, – говорит, – приедем – расскажу. Бывай.

И отключается.

– Ты все понял? – спрашиваю напрягшуюся спину Никитоса.

Тот поворачивается.

– С англичанами все еще хуже, чем мы ожидали?

Я медленно киваю.

Не вовремя я о знакомстве кота с моей девушкой размечтался.

– Похоже, – соглашаюсь. – Или противоречия с клубом перешли в «горячую фазу». Что после их подметного письма пражским контрагентам не удивительно. Но это вряд ли. Там Комбат с ультрас и без нас разберутся. Так что давай сначала ко мне. Потом вы – по своему плану, а я, похоже, работаю.

– Слушай, лидер, – вздыхает сбоку от меня Жека, – может, нам с тобой?

Его вжатый в противоположную от меня дверь младший брательник согласно сопит.

И даже немного шевелится.

Насколько теснота на заднем сиденье позволяет.

Я на секунду задумываюсь.

– Нет, – вздыхаю. – Тебя ждет семья. У Никитоса – наш водитель. А у меня – только кот, которого ко мне сейчас и так привезут. Ну, а если б вы были срочно нужны, Али бы сказал, не постеснялся. Так что валите. Я, как ты говоришь, – лидер, мне и отдуваться…

Жека коротко кивает.

Из него, думаю, мог бы получиться грамотный офицер.

Слуга царю, отец солдатам.

К несчастью для моей страны, такие сейчас в армию не идут.

Идут другие.

Совершенно, блин, иной человеческий материал.

Нормальные, крепкие, честные парни, но элиту из них – лепить и лепить.

А Жека – готовая болванка. Чуть-чуть обтесать, чуть-чуть обучить.

И все дела.

У него и отец военный.

Полковник в отставке, кажется.

Я количеством звезд на погонах его родителя не сильно интересовался, просто знаю, что часть босоногого детства мой верный товарищ провел в отдаленных гарнизонах, раскиданных на просторах нашей необъятной Родины.

Но в нынешнюю армию Жека, увы, не пойдет.

Хотя я знаю, насколько скучно ему в финансовом отделе конторы штаны протирать.

А что делать?

У парня семья.

И его Ирка не поймет, почему должна отказаться от жизни в столице и неплохой для молодого спеца зарплаты в треху баксов за непыльную работенку финансового клерка ради гарнизонной нищеты и прочей армейской неустроенности.

Говорили мы с ним как-то на эту тему.

Так что знаю, о чем рассказываю.

Не догадываюсь, а именно знаю.

Ладно.

Черт с ним.

Проехали…

…Поэтому, когда мы остановились перед моим подъездом, я просто коротко пожал парням руки, кивнул хорошенькой шоферше, закинул на плечо не сильно тяжелую дорожную сумку и направился в квартиру: принимать душ и звонить в Прагу Злате, извиняться, что мы с ней сегодня долго не пробеседуем.

Извини, дорогая, – устал.

Ага.

И все это следовало сделать до приезда парней.

Потому как их не интересовали ни мой дорожный пот, ни мои романтические пражские сопли.

Ничего личного, только дело.

Сам такой…

…Все-таки горячий душ и крепкий кофе способны творить настоящие чудеса даже с самым измученным человеческим организмом.

Когда раздался звонок в дверь, я уже был почти в порядке.

И это тот самый случай, когда «почти» – считается.

Открыл, пожал руку Али, принял у него из рук клетку-переноску с недовольно мявкавшим оттуда Арамисом.

– Остальные попозже подгребут, – говорит. – За спиртным решили заехать, чтоб твои запасы не опустошать. Разговор, судя по всему, будет долгим. И непростым.

– Понятно, – жму плечами, выпуская котяру. – Если б все просто было, вы бы завтрашнего дня дождались.

Арамис выпрыгивает из клетки и тут же начинает тереться о мои домашние джинсы.

И – мурчит, громко, что твой ядерный реактор на подводной лодке средних размеров.

Соскучился парень.

И, похоже, уже простил.

Что ж, одной заботой меньше.

Не нужно будет гостей заставлять тапки в стенной шкаф прятать.

А то – точно бы кому-нибудь в кроссовки нассал, сволочь кремовая.

Взял котяру на руки, погладил, почесал за ухом и под подбородком, положил на плечо, – урчит еще громче.

За мочку уха прикусывает.

Как же я тебя люблю, сволочь лысая.

Я, после того как в моем доме настоящий сфинкс поселился, на волосатых кошек стал смотреть с искренним недоумением. И даже с подозрением.

Что-то в них не так…

…Отнес кошака на кухню, налил воды, насыпал в миску его любимых «подушечек».

Еще раз погладил радостно урчащую морду и со вздохом повернулся к Али, который уже колдовал у кофеварки, которую сам же и подарил мне на день рождения.

Практичный, гад.

Не только для меня старался, о чем, кстати, честно предупреждал.

Но все равно спасибо.

Нормальный свежемолотый кофе и эта растворимая шняга, которую в родной редакции глотать приходится, – абсолютно разные вещи.

Даже сравнивать бессмысленно.

– Только учти, – говорю, – Глеб. Это у парней спиртное еще может вызвать энтузиазм. А я – просто срублюсь. Выезд, сам понимаешь. Батарейки и так уже кончаются.

– Думаешь, я совсем тупой? Помнишь, как в том анекдоте: «Дедушка ослеп, а не ебанулся». Знаю, что ты на «чистом», сам почти не употребляю, но для такого случая запасся.

И достает из кармана джинсов небольшой, но вполне увесистый пакетик.

– Только давай не при всех. В другой комнате поляну организуй. А то, сам знаешь, в последнее время многие к этой гадости относятся воинственно отрицательно. Они, разумеется, всё поймут, но зачем гусей дразнить?

Я киваю, и мы идем в мою бывшую «детскую», где решительно вбиваем в ноздри по солидной дорожке качественного кокаина.

Мои мозги прочищаются окончательно.

Вот теперь, думаю, – можно и по рюмке.

Не опасаясь потерять нить.

И то ладненько…

…Только мы себе носы гадостью начинили, закурили по сигаретке и приготовились перекинуться парой слов, как одновременно позвонили: парни в дверь и Злата по телефону.

Махнул рукой Глебу, – мол, давай, принимай гостей, а сам трубку врубаю:

– Что, – спрашиваю, – Золотой, что-то случилось?

– Нет, милый, просто мне почему-то вдруг стало неспокойно.

Ну, успокоил ее как мог и пошел в большую комнату к парням.

А там – мама моя дорогая…

Глава 10

Я такого состава не то чтобы не видел никогда, даже представить не мог.

Да еще – у себя в гостях.

В своем доме.

Вид у меня был, скажем так, – несколько ошарашенный.

Можно даже сказать – охреневший.

Пара-тройка топов наших самых серьезных фирм.

Пара «коней».

Мусор из «Кэпиталз».

Даже бомжа откуда-то нарыли, причем – одного из самых серьезных.

Ни фига себе, думаю.

Они ж, по идее, таблицы друг другу рихтовать должны готовиться, причем в полный рост и, блин, с непередаваемым наслаждением.

Ан нет, сидят, бутылки на журнальном столике расставляют.

Много бутылок.

Разных сортов и крепости.

А мне, между прочим, неплохо бы завтра и до редакции добраться, хотя бы ненадолго.

Галочку поставить, так сказать.

Это тебе не старая добрая газета, где Главный всегда прикроет, если что не так пошло.

– Вы б, – хмыкаю, – еще Рабика притащили. А то некомплект.

– А он бы приехал, – кивает на полном серьезе бритый квадратный стос из конских «кидсов». – Жалко, не в Москве сейчас, а так – по-любому. Дело-то общее мастырим.

Ага, думаю.

Общее-то оно общее.

Только у нас с Рабиком, топ-боем конской «Ярославки», друг к другу такая неприязнь, что даже кушать вместе не можем.

– Непросто будет тогда его замастырить, – вздыхаю.

Сбор складно гыгыкает.

Несколько смущенно, надо сказать.

– А кто тебе сказал, что ты в сказку попал? – щерится, покачивая из стороны в сторону шишковатой, бритой «под ноль» башкой знакомый питерский бомжара.

Он, как мне потом сказали, случайно в те дни в Москве оказался, чисто по бизнесу.

Его и подтащили – в связи с наметившимися пренеприятнейшими обстоятельствами.

– У моих парней к тебе тоже особая любовь, сам понимаешь, – морщится, будто его кто только что лимон заставил сожрать.

Я согласно киваю.

А что?

Тут, блин, не поспоришь.

Все опять смущенно гыгыкают.

Кроме Мажора.

Он не гыгыкает, он разливает.

Заканчивает уже.

В данной ситуации – самое правильное занятие.

– Ладно, брек. Расписать друг другу щщи мы, парни, всегда успеем. Привет, кстати, Данил.

– И тебе здрасьте. Как, впрочем, и всем остальным. Я вас всех люблю. Ну, как всех…

Остальные тоже что-то бурчат себе под нос.

Возможно – здороваются.

– А пока, – продолжает Мажор, – давайте-ка, парни, выпьем временную мировую. Вопрос, нас туточки собравший, вполне конкретным оказался. И довольно неожиданным.

– Да уж, – бурчит бомжара, – вам что, а нам уже через неделю с «Эвертоном» играть. В том самом гребаном Ливерпуле. Хотелось бы вернуться оттуда живым и, по возможности, – не покалеченным.

Все согласно кивают.

В таких, миль пардон, говенных обстоятельствах выезд в добрую старушку Британию может расцвести неожиданными и вряд ли кому приятными красками.

Галимый экстрим, что уж тут говорить.

«Зениту» – не позавидуешь.

А у них, у основы, еще и конкретные траблы с биометрическими английскими визами возникли, насколько я слышал.

Беда, короче.

И тут не знаешь, кому больше повезло: тем, кому эту новомодную визу дали, или как раз наоборот.

Дела…

– Ладно, парни, – поднимает стакан Али. – «Мировые» просто так не пьются, тут тост нужен. И повод. Ну, повод у нас есть. Сборная нашей с вами страны. И все те, кто стоит у нее на пути. Тут уж не до шуток. А тост я сейчас скажу. И не считайте за пафос. Нас многое что разделяет, так давайте выпьем за то, что объединяет. За Россию!

Все неторопливо поднимаются.

– За Россию! – повторяет до того молча сидевший в углу старый, уважаемый всеми, включая врагов, «конь» из «RBW». – За нас!

Старая гвардия, хули.

Они с Али даже внешне немного похожи.

Этот, кстати, насколько мне известно, – тоже из бизнесменов.

– До дна! – это уже Мажор.

Ну, до дна, так до дна.

Дурное дело – нехитрое.

Выпили, отдышались, кто-то потянулся за сигаретами.

Я под предлогом того, что надо донести в гостиную пепельниц из других комнат, метнулся в «детскую», где засадил в ноздри еще по дорожке – на всякий случай.

Им-то что, а я уже третий раз за сегодняшний день напиваюсь.

И не могу сказать, что это легкое занятие.

Ой, не могу…

…Вернулся, уселся, тоже закурил.

Гляжу, Мажор еще по одной наливает.

Ладно, думаю.

Сейчас уже можно и «половинить».

Разговор серьезный, а я только что с выезда.

Поймут, думаю.

Сами из той же самой пробирки, ага.

Братья фактически.

Физиология, так сказать, – общая.

А если с некоторыми из этих «братьев» воюем до кровавых соплей и юшки, так в этом нет ничего удивительного – с точки зрения истории.

Особенно – российской.

Истории той самой земли, за которую только что пили и которая нас всех объединяет.

Объединяет, ага.

Только некоторых, к сожалению, – поздновато.

Когда их в эту землю зарывают, и ни секундой ранее.

Впрочем, я отвлекся.

Ничего.

Сейчас кокс до мозга дойдет – полегче станет сосредотачиваться.

А то мысли уже, как над морем чайки, носятся.

Хрен угадаешь, в какую сторону полетят.

То вверх, то вниз.

То влево, то вправо.

То Злата в голову лезет, то гребаные англичане.

То о завтрашней планерке в редакции почему-то начинаешь задумываться.

В следующем номере я, кстати, – выпускающий редактор.

Не хухры-мухры.

А там еще и конь не валялся.

А тех двух коней, что сейчас у меня в гостях нарисовались, – там особо не поваляешь.

Их вообще повалять не так просто.

Хотя у нас несколько раз получалось.

У них, к сожалению, – тоже.

Взаимная любовь, так сказать.

Обоюдная.

Али кашляет, горло для очередного тоста прочищая.

– Так, парни, – говорит. – Теперь серьезно. Сейчас мы тяпнем еще по одной, за взаимопонимание, и Дэн нам сделает, так сказать, доклад о текущем международном положении. Оно нас в последнее время начало активно беспокоить. Хуже Гондураса. Лично меня империалистические угрозы особенно достали. Надо с ними разобраться, думаю. Хотя бы на уровне информации из первых рук. Правильно, парни?

– Красиво поешь, фраерок, – ржет питерский бомжара, цитируя знаменитый фильм, и все остальные радостно подхватывают.

Вот только глаза у них, включая самого шутника, остаются холодными и оценивающими.

Отстраненными.

Я такие видел как-то раз на военном полигоне, куда мотался по заданию своей прежней редакции.

У снайпера из «ГРУшного» спецназа, ага.

Когда он мишень выцеливал.

…Да все понятно.

Просто плакать мы умеем только при особенно обидных поражениях наших команд.

А так – ни-ни.

Мужчины не плачут, мужчины – огорчаются.

Вот и приходится смеяться.

Даже если не особо хочется.

Что ж.

Все правильно.

Время взаимного доверия еще не пришло.

И вряд ли когда придет.

Это если уж совсем честно.

А вот общие проблемы уже нагрянули…

Так, к сожалению, чаще всего и бывает.

Особенно в нашей стране.

И в моих словах нет ровным счетом никакого национального унижения и самоуничижения.

Просто свою уникальность нужно прежде всего трезво оценивать, а уж потом выбирать: гордиться ею или…

…Ну, выпили, потом я им рассказал, как все было.

Только факты, без оценок.

Пусть сами интерпретируют…

…Первым прокашлялся Али.

– Так, – говорит, – парни. Ситуация, насколько я понимаю, – более чем хреновая.

Исчерпывающая, блин, формулировка.

Лучше не придумаешь.

– У большинства из британских отморозков, – продолжает мой бывший топ-бой, – серьезные траблы с выездами в страны, где играют их клубы или сборная. Траблов с туристическими поездками туда, где будут играть наши, у них не предвидится. С какого такого перепуга? Свободные граждане относительно свободной страны. Их государственная система на нас работать не обязана. Так что по-любому надо ждать гостей. Я бы на их месте такую веселуху тоже не упустил.

Все некоторое время сосредоточенно сопят.

Обдумывают.

Ну-ну.

Чего тут думать-то?!

– Согласен, – прикуривает, наконец, сигарету «динамик». – Гостей надо ждать именно в третьих странах. Бомжам в Ливерпуле тоже стоит быть поосторожнее, но что-то реально серьезное бритиша там мутить вряд ли будут. Не время и не место. Если, само собой, «зенитчики» сами не нарвутся. Я бы не рекомендовал. Предупрежден – значит вооружен. А то, что «Челси» нас предупредили, им явно неизвестно. Случившееся в Праге скорее всего отнесут к обычному случайному «накрытию», ничего страшного. А вот если Питер начнет в Ливере быковать – можем и попалиться. И хрен тогда знает, чем вся эта байда закончится. У них фантазия богатая, что-нибудь да придумают.

Все кивают.

Не сразу, разумеется.

Кто раньше, кто позже.

В зависимости от того, как у кого извилины работают.

А ответственность на этих парнях сейчас лежит приблизительно такая же, как на генералах из генштаба, которые решили в войнушку поиграться.

Только вот генералы своими бойцами из бункеров командовать будут.

Из хорошо охраняемых.

А этим – стоять в фестлайне.

В первой линии.

Иначе не получается.

Ни при каких.

Точка.

– Да, кстати, – беспокоюсь. – Надеюсь, инфу о предупреждении от «Челси» никто по России таскать не собирается?! У парней могут возникнуть серьезные проблемы, причем за свое же добро и, что самое обидное, – в своей стране, сами, блин, понимаете.

– И, помимо моральной стороны вопроса, – продолжает мой спич Мажор, – мы рискуем лишиться ценного источника инфы. Очень ценного. Бритиша, они же как дети в этом отношении. Слово за слово, и Данила из Дика еще что-нибудь стоящее наверняка вытянет.

Все согласно кивают.

А я-то сам, матерюсь про себя, об этом что же не подумал, а?!

Для вражин спалить ненавистных мясных союзничков – это еще туда-сюда.

Но вот за палево полудобровольных скаутов предъява может быть совсем другая.

Недетская.

Мало не покажется.

– Хм, – кривит нижнюю губу бомжара, – твоими бы устами… Только вот, видишь ли, беда какая: с нами в Ливер не только хулсы собираются. И мирные тоже едут. Причем многие с семьями.

– Ну, а тебе-то какое дело до этого офисного планктона? – морщится Макс, один из наших старых мясных топ-боев, который до этого спокойно потягивал выпивку и в разговор ни разу не вмешивался.

Все правильно.

А зачем?

Говорить-то Али с Мажором лучше других умеют.

Чего им мешать, спрашивается?

А те «олд скул», которых Макс представляет, сделают все как надо.

И даже лучше.

Но – потом.

Разговоры, переговоры всякие – это не к ним.

Им от этого скучно.

Такие дела.

Тут, правда, уже я кривлюсь.

В свою очередь.

Максюха парень, вообще-то, золотой, чего уж там говорить.

И авторитетный.

Он еще тогда шизить начинал, когда я о футбольном хулиганстве только от одноклассников слышал.

С почтительным придыханием.

Я с ним – хоть куда. Как когда-то Никитос говорил: хоть в бордель, хоть в разведку.

Если он рядом, за спину можно не беспокоиться.

Но иногда – откровенно не догоняет.

– Я, – усмехаюсь, – стос, тебя, конечно, тоже очень люблю. Но скажи, тебе понравится, если твоих парней на секторе вместе с ментами начнут обычные болелы винтить, а?! И ментярам, которые вас вязать будут, не мешать?!

– А с какого это?!. – еще больше округляет и без того круглые глаза Макс. – Мы же не тока за себя, мы и за них бьемся! За их, блин, драную честь и гордость! Нет, ну ни хрена ж себе заявочки!

Заглатывает одним глотком здоровенный стакан виски.

Морщится.

Сигарету трясущимися руками прикуривает.

Переволновался парень.

Перенапряг извилины.

– Да с того самого, – кривится Али, – что слово «честь» для тебя – понятие абсолютное. Но лично для тебя. А для многих других оно либо вообще не имеет значения, либо означает вовсе не то, что для тебя. Так что рядовому болеле, если ты захочешь от него помощи, нужно предложить что-то посущественнее.

Тишина.

Серьезную тему затронули, чего уж там.

Надо переварить.

– Во-во, – хмыкает старый «варриор», – у нас точь-в-точь такая же шняга рисуется. Когда мы ваших на Октябрьском положили, наши фантики гордились, конечно. Весь Интернет слюной забрызгали. А случись что не так на том же выезде, так и общак хрен соберешь, чтобы парней выкупить. Я не про всех, само собой. Есть и вполне достойные перцы, слава богу. В смысле – пока еще вроде встречаются. Но большинство… да ну их, говноедов. Иной раз хочется плюнуть на все да опиздюлить полсектора. Но – нельзя. Свои. Никуда не денешься. Хотя я б с большинством из этих «своих» трижды бы подумал, прежде чем на одном огороде срать садиться.

Да уж.

Конкретная шняга, чего рассусоливать.

– Это точно, – вздыхает враз погрустневший Мажор. – Иногда даже хочется просто тупо уйти с террасы. Хочешь верь, хочешь нет, но эта тема уже достала. Бьешься, щщи свои под ваши кулаки подставляешь… А кому это нужно?..

– Вот когда решишь, что это и тебе самому уже не нужно, тогда и уходи, – кривится презрительно Али. – Тебя никто силком в хардкор не тянул, сам себе такую жизнь выбрал. Не раз уже об этом говорили. И не два. А раз выбрал – терпи. И за себя, и за того парня, даже если «тому парню» твое терпение на хрен не нужно. Тоже мне, блин, гимназистки выискались. Любви им народной захотелось.

Все невесело, но смеются.

Али, в сущности, прав.

И это все прекрасно понимают.

Глава 11

Через некоторое время я почувствовал, что, похоже, снова «плыву».

Да и Али в сторону «детской» все чаще выразительно поглядывал.

Ну, пошли, разнюхались.

Мажора еще прихватили, бомжа и одного из конявых.

А что?

Все мы люди.

По крайней мере, время от времени ими становимся.

Даже «кони».

У меня, кстати, открою вам страшную тайну, среди них приятели имеются.

Так что пошли, прогулялись вместе по дорожке.

На некоторое время должно помочь.

Хотя все больше убеждаюсь: гадость этот кокаин.

И очень коварная.

По себе знаю.

Проходили.

Ведь энергия, которая тебя после порошка заполняет, она же – не из воздуха.

А из твоего собственного будущего.

То есть, ты его сам у себя, получается, – воруешь.

Но иногда – вот как сейчас, например, – это, увы, необходимо.

Потому что будущее – оно, конечно, светло и прекрасно. Но при определенных обстоятельствах может и не наступить…

…Ладно, думаю.

Эти терки надо заканчивать. Скоро никакой кокаин не поможет.

Просто скопычусь прямо на глазах у почтенного общества.

И все дела.

Мажор вернулся в большую комнату первым. Конь с бомжом тоже вскоре ушли туда, а мы с Али решили задержаться.

Типа, еще по одной.

Ага.

Была бы причина, а повод всегда найдется.

– У тебя, – спрашивает, – случилось что, Дэн? А то – вроде ты, а вроде и не ты. Не пойму никак. Лицо – как погода в Москве по весне. Такое же переменчивое. То хмарь, то, блин, солнечные зайчики скачут, как в детстве по стенам комнаты.

Стою, мнусь.

– Случилось, – вздыхаю наконец. – Не знаю уж, плохое или хорошее. Но – важное, это уж точно.

– Угу, – усмехается. – Влюбился, что ли, в очередной раз?

Я только плечами в ответ пожал.

– Ни фига себе, – фыркаю, – «очередной раз». Со мной такого раньше и не случалось. Разве что тогда, в Лондоне. Но это уж почитай лет восемь назад было, не меньше.

Качает головой, смотрит на меня внимательно.

– В Праге? – спрашивает.

Киваю.

– Она, – прищуривается, – надеюсь, русская?

Я башкой мотаю.

Отрицательно.

Он аж за голову схватился. И, видимо, от избытка чувств, еще одну дорогу прошел.

И какую…

Кустурица отдыхает, думаю.

На пару с Тарантино.

И Джонни Депп с ними за компанию…

– Умеешь ты, – говорит, мотая башкой, – найти на свою жопу приключения. Просто талант. Самородок, блин. Что делать собираешься?

Я только хмыкаю.

– Не знаю, – снова жму плечами, – пока. Что-нибудь придумаю.

Глеб вытряхивает сигарету из пачки, вставляет в краешек рта, не спеша прикуривает.

– А она что, действительно того стоит? – со вздохом интересуется.

Я снова киваю.

А что говорить?

Слова тут бесполезны.

– Ну, тогда, – с очередным вздохом хлопает меня по плечу, – можешь на меня рассчитывать. Ежели какая метель, я впрягусь, не сомневайся. А теперь пошли к парням, они уж, наверное, заждались. Потом дорасскажешь. Любовь – тема обширная и вот так, на бегу, обсуждению не подлежит.

Я тоже сигарету достал.

Прикурил.

Хотелось поговорить с ним об этом прямо сейчас.

Немедленно.

Слова сами собой на кончике языка прыгали.

Хрен остановишь.

Но он прав.

Всему свое время.

И место.

…Заходим в большую комнату, а народ потихоньку собирается отваливать.

– Что, – ехидничаю, – парни, даже чайку не попьете?

Ржут.

– Да, – говорят, – на тебя уже смотреть страшно. Небось, пил весь выезд. Прага, она располагает. Так что завтра вечером договорим, если что. Ты бухло-то не допивай тут в гордом одиночестве. Лучше ляг, поспи. Глядишь, к утру и полегчает.

Али за моей спиной хмыкает и тоже решительно топает к вешалке в коридоре.

– Что решили? – спрашивает на ходу.

– Да ничего особенного, – жмет плечищами питерский бомжара. – Так, к сведению приняли. Нужно всю эту инфу со своими перетереть. Мы же обычные топы, не князья какие-нибудь или, блин, императоры. Не к ночи они будь помянуты. Договорились недели две ничего между собой не мутить, пока не продумаем каждый свою политику партии. А молодежь пусть машется, им только полезно.

Все согласно кивают.

Что ж, пауза в пару недель – штука вполне в данных условиях разумная.

Как минимум.

– Я еще, – кряхтит, натягивая кроссовки, Мажор, – предложил парням подумать, кто от кого в Австрию на Европу собирается. Ну, там – составы, то, се. Билеты-то мутить все равно вместе будем. Через одну всем хорошо известную и вполне официальную структуру, тут ничего нового не придумаешь. И тем, кто поедет, я бы до Евро вообще рекомендовал воздержаться от акций. Мало ли что: или в больничку попадет боец, или менты повяжут… Если бритиша войну устраивать собрались – каждые щщи на счету будут, сами понимаете.

– Ну, и, – вздыхаю, – что решим?

– Мы подумаем, – хором объявляют конявые. – На то две недели и брали.

Остальные кивают, жмут мне руку и расходятся.

Я остаюсь один.

Ну, как один…

С Арамисом.

И пражскими воспоминаниями.

Как там она сейчас, интересно, думаю.

Спит, наверное.

У нее это, кстати, – вполне симпатично получается.

Просыпаешься, а на подушке – золотая, в рыжинку густая волна волос.

Очень красиво.

И точеное плечико с тонкой трогательной ключицей из-под белой скомканной простыни.

Я помню, просыпался ночью, рассматривал…

…Походил немного, покурил.

Вымыл оставшиеся от братвы стаканы.

Зеркальце с приготовленной горкой кокса в письменный стол спрятал, чаю заварил на ночь – по давней, еще с детства, привычке.

С молоком.

Книжку какую-то полистал, хлопнул стаканчик виски под чай, чтобы кокаиновый отходняк спать не мешал.

Потом положил котяре сухого корма, бросил в другую мисочку свежего мяса, домработницей по моей просьбе предусмотрительно нарезанного.

Налил воды, поменял в лотках наполнитель.

Он все это время за мной ходил.

Кот, в смысле.

Арамис.

Инспектировал, все ли правильно непутевый хозяин делает.

Строгий парень.

Потом я постелил себе постель, разделся, подумал: хорошо, что успел принять душ сразу, как приехал.

Иначе немытым бы отрубился.

И – рухнул в черную яму, на краях которой уже брезжили яркие, цветные, смешанные со снами воспоминания.

Почувствовал устраивающегося поудобнее у меня под мышкой кота и – уснул.

Что мне снилось в ту ночь, я так потом, к сожалению, и не смог вспомнить.

Но что-то весьма радостное, это точно.

И – немного тревожное…

Глава 12

Неделя прошла в лютой суете.

Ну, как неделя…

С понедельника по четверг.

Ага.

Пятница не считается.

В четверг у меня был дедлайн номера, а мое «мясо» рубилось в Луже за путевку в весеннюю стадию Кубка УЕФА с заезжим швейцарским «Цюрихом».

Если б я не попал на эту игру – никогда б себе этого не простил.

Особенно – после Праги.

Но номер я должен был сдавать как раз в день игры.

Цирк, короче.

Клоунада.

Просто обхохочешься.

Вы вообще представляете себе, что такое выпускающий редактор за пару часов до дедлайна?

Это, блин, смотритель борделя во время пожара с наводнением одновременно.

Особенно если этот редактор еще сравнительно молод, не так давно пришел из другого коллектива и не склонен к панибратству с местными капризными «звездами».

У меня в ежедневке таких было – как зелени на рынке.

Пучок за пятачок.

Думаете, я за ними бегать буду?!

«Ах, миленький, ах, хорошенький, ах, пожалуйста, материальчик…»

Ага.

Хочешь – работай.

Не хочешь – проваливай.

Они и проваливали.

Вот только не в тот пешеходно-эротический тур, куда я им дорогу указывал.

А прямиком в кабинет главного редактора.

Или, того хуже, в берлогу кого-нибудь из акционеров данного богоугодного заведения.

Уроды, блин.

А мне потом, вместо того чтобы работать, приходилось часами выслушивать, что «надо быть потактичнее».

Потактичнее, ага.

Уже разбежался.

Впереди собственного визга.

Тьфу…

Какая тут может быть тактичность, на хрен, если у меня дедлайн, а эта сволочь, задумчиво почесывая у себя в жопе, заходит «посоветоваться» насчет материала, который три часа назад в готовом виде у меня на столе лежать должен?!

Приходилось психовать.

Громко.

Акцентированно.

Пепельницами швыряться.

Руководство вроде бы понимало.

Морщилось, но поддерживало.

Как могло, разумеется.

Но все равно времени и нервов это отнимало столько, что было уже не до чего. Кроме футбола и моей пражской девочки Златы, разумеется.

Каждый божий день с ней по несколько раз созванивались, и от этого увлекательного процесса меня не могли отвлечь никакие дедлайны.

А как вы хотели?!

Это моя жизнь, и она у меня – одна.

А как ее надо прожить, еще классик советской революционной литературы когда-то очень здорово сказал.

Так что идите в жопу, у меня любовь…

…Хотя сдачу номера в срок никакая любовь отменить, к сожалению, не в силах.

Поэтому приходилось отвлекаться на насущное.

Номер я все-таки сдал.

В срок.

В четверг.

Так что мог собой гордиться.

И даже успел в Лужники, где мой «Спартак» весь первый тайм возил говно по поляне.

Во втором, правда, проснулись.

Или тренер в раздевалке им напихал, что вероятнее.

Но – забегали.

И незаменимый Егор Титов положил-таки свою дежурную банку, открыв команде дверь в весеннюю стадию еврокубков.

Пока у нас есть Егор Ильич – у нас есть «Спартак».

Ура, блин, товарищи.

Здорово, конечно.

Но что-то надрывное, неправильное в игре «Спартака» нас с парнями по-прежнему настораживало.

И ведь не поймешь, что именно.

Но…

Но сквозь пелену побед смотрело на нас безжалостными рыбьими глазами какое-то безнадежное, скользкое общеклубное лузерство.

Ладно.

Вот проведет свою первую полноценную предсезонку Стас Черчесов, новый тренер, отличный вратарь в прошлом, – тогда и будем посмотреть.

А пока потерпим.

И – порадуемся.

Хоть и вымученной, но такой важной победе…

…После матча заехали в наш паб, на Сухарь, промочить горло пинтой-другой «Гиннеса».

Требовалось, если честно.

Неделя выдалось такой, что и слону бы мало не показалось.

Да и игра любимого клуба, мягко говоря, не порадовала.

Не вдохновила.

Хотя – счет на табло.

Победили, в принципе.

Чего, спрашивается, жаловаться?

Радоваться надо.

И все дела.

Вот только – не наша это логика.

Не спартаковская.

«Спартак» – это ведь не просто команда, которая может победить, а может и проиграть.

Это что-то особенное, постороннему недоступное.

Что невозможно описать словами, как свою первую любовь.

Чужую – пожалуйста.

А вот свою – невозможно, это я вам как профессиональный журналист говорю.

И счета на табло нам, тем, кто и есть по сути своей «Спартак», – мало.

Вот почему в тот вечер даже вкус любимого «Гиннеса» казался мне чуть кисловатым и горьковатым.

…Сидим, пьем.

Закусываем, чем Бог подаст.

Предстоящий через пару недель выезд в Тулузу обсуждаем.

Скукотища там, говорят.

Я бы вообще туда не поехал, но пока еще оставалась смутная надежда, что в эту лютую французскую пердь сумеет вырваться ко мне моя Злата.

Хотя бы на пару денечков.

Да хоть на один.

И вдруг – здрасьте.

Добрый вечер, что называется.

Наши молодые чуть кружки не проглотили.

От избытка чувств.

Ага.

Явление.

Н-да, думаю.

Вот что значит пустить дело на самотек.

Чуть отвлечешься – и мало не покажется.

Идут, и что самое главное – уверенно идут прямо к нашему угловому столику.

О-бал-деть…

…Кто, спросите?

Да «кони», конечно!

Те самые, что в прошлое воскресенье меня в моем собственном доме навещали, ага.

Нарисовались, блин.

Хрен сотрешь.

Подходят, присаживаются.

Руки тянут, прямо как равные.

Ничего не поделаешь, приходится соответствовать.

Здороваюсь.

Явно по делу люди пожаловали, какой смысл кошмарить.

– Привет, Дэн, – улыбается иронично «варриор». – Как жизнь молодая?

– Спасибо, – хмыкаю ему в тон, – могла бы быть и получше. Но тут ты пожаловал. Причем без звонка.

Он жмет плечами.

– А какой смысл трезвонить? – удивляется. – Позвонил Мажору, этого, думаю, достаточно. Он и велел сюда ехать, они с Глебом тоже в эту сторону направляются. Сказал, что ты наверняка уже здесь, значит – встретишь. С победой тебя, кстати. Хоть меня лично она, сам понимаешь, – совсем не порадовала.

Ну, Гарри, думаю.

Ну, сволочь.

Представляю, как они с Али сейчас в тачке сидят, глумятся.

Еще и по чашечке кофе наверняка заскочут куда-нибудь глотануть. Или по пинте-другой пивасика.

А я тут сиди, расхлебывай.

Но виду не подаю, разумеется.

Просто киваю и проставляюсь пивом. А с Мажором мы попозже разберемся.

По-свойски.

В своем, так сказать, кругу.

Ну, сволочь глумливая…

– Что, – спрашиваю, – я так понял, решили что-то?

Он кивает.

– Решили. Но давай пока твоих старших дождемся, чтобы несколько раз по запалу не повторяться.

Я соглашаюсь.

Разумно, чего уж там.

Надо тогда разговор перевести.

Желательно – на нейтральное.

– Не в курсе, – спрашиваю, – как бомжи в Ливерпуль-то съездили? То, что их, прости господи, команда на последних минутах слила, я в теме. А сами-то как выступили?

«Кони», как им и положено, – ржут.

– В курсе, – говорят. – Нормально выступили. Пережрались и поперлись в эвертоновский паб, на честный бой местный моб вызывать. Ильи Муромцы, блин. Или, хрен его знает, Добрыни Никитичи. С ними и не такие, сцуко, мутации случаются. От одних, блин, болотных испарений. Вот они и пошли. Всем составом. Правда, состава всего человек семь набралось. А эвертоновских в пабе – сотни две как минимум. Они бомжей даже опиздюливать не стали, решили, что это какие-то особо опасные русские сумасшедшие.

Ржем уже вместе.

– Не Стасик, – вспоминаю, держась за живот, гостившего у меня бомжару, – там, часом, отличился?

– А ты, – уссываются, – других таких чокнутых знаешь?!

Я уже просто под стол сползаю от хохота.

Представляю себе, блин, эту картинку с выставки.

Нормально, думаю, алкаши выступили.

Молодцы.

Хоть, блин, – и питерские.

– Да, – качаю головой, – если у нас на уровне сборной еще и эта отморозь питерская в общий моб собьется, боюсь, бритиша тут же на фиг все претензии поснимают. Я бы на их месте призадумался. От этих ведь просто хрен его знает чего ожидать.

– Вот и мы о том же, – хохочут. – У них в Англии таких придурков в специально отведенных местах содержат. Под строгой охраной. А у нас даже за границу выпускают…

…Вот так, под шуточки-прибауточки, нам пиво официантки не притараканили.

Уже проще дышать стало.

Да и молодняк по углам, гляжу, потихоньку расслабляться начал.

А то поначалу та-а-акие косяки давил.

Я чуть молиться не начал, чтобы сдуру не прыгнули.

Не хватало мне конских вражин от своих же товарищей защищать.

А ведь пришлось бы, никуда не денешься.

Гости.

А сейчас – красота просто, блин, и благолепие.

Ну, пришли двое конских топ-боев в конкретно мясное место. Ну, сидят, со старшим о чем-то беседуют.

Значит, так надо.

А почему надо – не нашего ума дело.

Время придет – объяснят.

Че заранее голову-то забивать?!

Я года полтора-два назад и сам так думал.

Теперь, к сожалению, не получается.

Теперь надо решать.

И – отвечать за свои решения.

В том числе и перед молодыми.

А это намного тяжелее, оказывается, чем бить чужие головы и тупо подставлять под вражьи кулаки свою.

Намного.

Но, врать не буду, намного интереснее.

Поэтому и полез наверх.

Хули теперь плакать-то?

Если б еще эта чертова ответственность на плечи не давила, так все вообще было бы классно…

…Короче, сидим, пивко потягиваем.

Треплемся.

О том о сем, о насущном и не очень насущном.

За жизнь, что называется.

Давненько я, кстати, вот так, на абстрактные темы, с конявыми не трепался.

Даже прикольно…

…А тут и Гарри с Али наконец подкатили.

Тоже заказали пивка, перекинулись парой-тройкой словечек со всеми присутствующими.

И перевели разговор в деловое русло.

– Ну, – спрашивает Мажор, – рассказывайте, что решили, парни. А мы послушаем.

Кони кивают.

– Мы принимаем ваши предложения, – вздыхает тот, что помладше, из «кидсов». – Основа свое участие в акциях сводит до необходимого минимума. Но не исключает. Молодняк по-любому в узде держать надо, тут уж – не обессудьте. Те, кто едет на Евро, вообще выводятся на хрен в запас. Пусть на кошечках тренируются. Старший – он, – кивает на своего боевого товарища.

Али согласно кивает.

– Это хорошо, Андрюх, что старший именно ты, – протягивает «варриору» раскрытую ладонь.

Тот ее, немного помедлив, осторожно пожимает.

– Разговаривать, – спрашивает, – я так понимаю, с тобой придется?

Глеб жмет плечами.

– Не обязательно, – говорит. – У нас все-таки не такая, как у вас, строгая иерархия. Мы, «мясо», строем не ходим. Так сложилось. Но координироваться, тут ты прав, лучше через кого-то одного. Решим, не беспокойся.

– А сам что? – фыркает второй конь. – Опять по кустам отсиживаться?

Глеб ухмыляется, достает сигарету, прикуривает.

Недобро выгибает бровь домиком.

– Ну-ка, – просит, – напомни, когда это ты меня по кустам отлавливал?!

Н-да, думаю.

Вот, блин, – и помирились.

Сейчас такое начнется…

…К счастью, это не только я, но и другие, кажется, понимают.

Сам я Али останавливать в такой ситуации не рискнул бы.

Ну его на хрен, этого психа.

Кулаки у него, сцуко, по-прежнему тяжелые. И машет он ими, несмотря на возраст, – вполне уверенно.

Ну, и друг к тому же.

Тут, блин, – уже никуда не денешься.

– Стоп! – вскидывается Мажор. – Глеба, охолони! Мы здесь для чего собрались?! Разборки устраивать?!

Все-таки счастье, что Али у нас – человек отходчивый.

Есть такие персонажи.

Заводятся – как хороший мотоцикл.

С полпинка.

И так же быстро берут себя в руки.

– Серый, – вздыхая, кивает своему другу Андрюха-варриор, – извинись. Твой косяк. За Али такие грешки не водятся, подтверждаю. А не хочешь извиняться, – разбирайся с ним сам на сам, я не вмешиваюсь. Это – уже ваши личные дела тогда с ним будут, вне движения.

Серому, вижу, – извиняться дико не хочется.

Есть у него, я так понимаю, к Али свои давние претензии.

Впрочем, они у многих конявых по этой жизни имеются.

Такая уж наша судьба.

Издержки образа жизни, что называется.

Ничего личного.

Но, надо отдать должное, – подумав, извиняется.

Руки друг другу жмут.

Хотя даже со стороны видно, как это им непросто.

Но тем не менее, тем не менее.

«Кони», в свою очередь, проставляются по кругу «Гиннесом», и мы к этому разговору больше не возвращаемся.

Глава 13

Выезд в Тулузу оказался, наверное, самым скучным в моей богатой на выезда биографии.

Хотя поначалу обещал быть романтичным.

Ага.

Как говаривал один наш бывший премьер-министр – хотели как лучше.

А уж что выросло, то выросло.

В эту французскую пердь ко мне собиралась хотя бы на денек подскочить моя Злата.

Но – не получилось.

А я в предвкушении романтики умудрился забронировать двухместный номер в пафосном по местным меркам отеле «Crowne Plaza», расположенном в самом центре города, на площади Капитоль.

Из всех наших там только я, Камри да Мажор остановились.

Очень хотелось, чтобы моя девочка чувствовала себя принцессой.

А тут…

В общем-то, ее «не могу» было вполне разумным.

Через две недели – Новый год.

Который она собиралась встречать в Москве, у меня. Даже визу уже получила и билеты на самолет выкупила.

Так что вроде бы все правильно.

В смысле, этот ее неприезд в Тулузу.

Но все равно обидно…

…Ну, да ладно.

За неимением гербовой пишем на пипифаксе…

В общем, первый раз я нажрался еще по пути в Париж.

А как вы хотели?

В такой веселой компании да еще и в расстройстве оттого, что придется, как идиоту, спать одному в шикарном двухместном номере.

Попробуй не нажрись.

Особенно когда у тебя с одной стороны в самолете – Стасик Здасс, а с другой – Вадик Фанстер.

Те, кто на выезда с этими алкашами путешествовали, поймут, что опция «не выпить» в этой ситуации – просто напрочь отсутствует…

…Как меня, точнее, мое тело, парни в Париже с рейса на рейс перегружали, восстановить в памяти мне, честно говоря, так и не удалось.

Знаю только по рассказам.

А рассказчики всегда привирают, сами понимаете.

Поэтому если вам начнут трепать о моих буйных похождениях – советую тупо не верить.

Как говорит один из моих хороших приятелей: «Не помню – значит, ничего и не было».

Хотя и то, как вписывался в отель, я тоже не очень хорошо помню.

Но как-то же вписался?

Значит, было?!

Парадокс, однако…

Неразрешимая, сцуко, загадка мироздания.

Подкидывает оно, мироздание, иногда такие загадки.

Мало не покажется…

…Короче, пришел в себя, лежа поперек роскошной двуспальной кровати в этом самом «Crowne Plaza», и – загрустил.

Игра-то – только послезавтра.

А мне, блин, больше, чем просто тупо опохмелиться, – мне почему-то уже прямо сегодня домой хочется.

Но хватит мечтать о несбыточном.

Москва – далеко.

Даже Прага, где сейчас скучает без меня моя девочка, неблизко.

Значит?..

Ага.

Угадали.

Засосал маленькую бутылочку местного красного вина из мини-бара, принял на скорую руку обжигающе горячий душ, нашел среди разбросанного по всему номеру шмотья плоскую коробочку новой навороченной мобилы.

Набрал Мажора.

Для начала.

Если не отзовется, можно и остальным поотзванивать.

Но – отозвался.

Хотя и не могу сказать, что сильно довольным голосом.

– Ты где сейчас обитаешь-то, старый? – спрашиваю.

Он что-то бурчит.

И я отчасти разбираю содержание месседжа.

Но как-то не верю.

По крайней мере, – не до конца.

– Где-где?! – переспрашиваю.

Уж очень он адресок любопытный произнес.

Нет, я, конечно, тоже там иногда бываю.

Но чтобы вот так, целиком…

– Да пошел ты, – скрежещет зубами, – алкаш чертов. Там как раз и нахожусь, судя по самочувствию. В этом, блин, самом женском половом органе. У-у-у… и зачем только люди пьют?!

– Да, – смеюсь, – по разным причинам. А если серьезно, ты где?

Он опять что-то бурчит.

Потом матерится.

Потом наконец успокаивается.

– В номере своем, – вздыхает, – если серьезно. И в очень хреновом самочувствии. Через стенку от тебя, между прочим. Пока твою тушку тащил, так расстроился, что сразу по заселении пару бутылок красненького заказал в рум-сервисе. Под местный козий сыр. И какую-то дурацкую передачу по телевизору. Теперь вот башка, сцуко, трещит. Да так, будто по ней десяток конявых кроссовками оттоптался.

– Ну, – смеюсь, – так иди тогда в ванную, рожу ополосни. Да пойдем куда-нибудь погуляем, опохмелимся.

Он тяжело вздыхает.

– Опохмелимся, – ворчит. – Умник! Ты на часы когда в последний раз смотрел, придурок?! Время-то, между прочим, уже почти семь вечера. Так что пойти-то мы пойдем. Но не опохмелимся. А снова нажремся. Опохмеляться завтра с утра придется. Нормальненько, блин, выезд начинается. И все из-за тебя, дурака.

Я фыркаю.

– Можно подумать, у нас когда-нибудь по-другому начинается.

– Согласен, – вздыхает Гарри. – Вечно одно и то же. Никакого, сцуко, разнообразия. Разве что морду когда от души начистят, при известной доле везения. Или сам кому щщи отрихтуешь слегонца. Тут уж – как повезет. А так – сплошная пьянка, с местными вариациями. Но хотелось все-таки и город посмотреть. Когда еще тут будем. У него, говорят, история богатая. Тамплиеры там, все дела. Поэты разные средневековые. Хотя сейчас – говно-говном, конечно.

Вообще, когда бываешь в таких местах, как Тулуза, Копенгаген или еще какое-нибудь Бордо, где мы когда-то с их местной командочкой в Лиге чемпионов играли, почему-то не оставляет ощущение, что у них уже – все в прошлом.

У европейцев.

А не у заселенных туда арабов и прочего генетического мусора…

…Прямо на нашей площади, украшенной предрождественской иллюминацией и заполненной местными гуляками, в кафе перед Капитолием уже весело горланила спартаковские песни шальная выездная гоп-компания во главе с вездесущим Мосфильмовским.

Вручение одному из «наших надежд» Теме Дзюбе «Золотого кабана» как лучшему игроку дубля отмечали.

Сегодня, говорят, преподнесли, прямо в гостинице.

Вадик Фанстер речь от лица движа держал.

Даже представить себе страшно этого топового оратора в такой неординарной, блин, ситуации.

С ними-то и нажрались, как водится.

Чуть ли не каждый выезд одна и та же история.

Ничего нового.

И ведь не надоедает почему-то.

Единственное, что хорошо помню в тот вечер, – это красные в свете заката стены домов на площади, какой-то необычно солнечный для Франции вкус терпкого местного вина да огромный кусок мяса с кровью, который мне принесли после того, как я наугад ткнул пальцем в первую попавшуюся строчку меню на французском языке.

Англоязычного в этой кафешке не оказалось, а просить кого-нибудь перевести было лениво.

Но, на удивление, – угадал.

Это – помню.

А вот как до номера добирался – опять провал.

…Среди ночи проснулся от дичайшего депресняка.

У меня такое бывает иногда.

В последнее время – все чаще и чаще.

Наваливается тяжелым пыльным мешком осознание дикой тупости и бессмысленности происходящего.

Зачем я здесь?

Не только в этом французском городе, но и просто здесь – на земле?

Чтобы тупо бить головы врагам, прятаться от всевозможных спецотделов, ненавидеть Систему, а потом переодеваться, ехать в редакцию, где снова и снова становиться одним из ее надежно функционирующих винтиков?!

Почему все так?

Неужели смысл жизни не в том, чтобы просто жить, а в том, чтобы непрерывно искать глоток свежего воздуха?

И где я тогда – настоящий?!

Здесь?!

Там?!

Нигде?!

Покурил у окна, заказал в рум-сервисе бутылку виски: любого, самого дешевого.

Не до изысков.

Позвонил Мажору.

– Здорово, – говорю, – старый. Спишь?

– Нет, блин, – матерится сонным голосом, – канат перетягиваю. Заколебался уже – прям в полный рост. Что случилось? До утра подождать не может?! Только голову до подушки донес – ты тут как тут!

Молчу.

Вздыхаю.

– Хреново мне что-то, старый, – признаюсь наконец сквозь зубы.

Он замолкает.

Думает.

– Опять депресняк накрыл? – спрашивает, вздыхая и, похоже, нервно потягиваясь.

Он меня однажды из такого говна уже вытаскивал.

В Самаре, на выезде.

В этом году.

Там накрыло даже пожестче, чем сегодня.

Сегодня-то полегче, но в одиночку все одно, похоже, не справиться.

Всю ночь тогда проговорили.

Ни о чем.

Но помогло.

Одно осознание тупого и упрямого факта, что они с Али в свое время такую же шнягу проходили.

Значит, не я один такой.

Я не один.

И это – самое главное…

…На этот раз они почти одновременно пришли.

Гарри и официант с бутылкой вискарика.

В Самаре ему за водкой бегать бы пришлось куда-то, нет там пока такого, как здесь, сервиса.

Ну, да ладно.

К счастью, все в этом мире когда-нибудь да заканчивается.

В том числе и утреннее похмелье…

…Это Гарри так философствовал, пока мы в кафешке с утра заказа дожидались.

Состоявшего, как водится на юге Франции, из омлета с овощами и травами, теплых хрустящих булочек, минеральной воды, крепчайшего ароматного кофе и бутылочки местного вина на двоих.

Так, чисто здоровье поправить.

Город-то и вправду посмотреть, честно говоря, хотелось.

А зачем иначе ехали?

Игра-то наша с местным клубом уже ничего, после недавней победы над швейцарцами, не решала.

Так, обычная формальность.

Выиграем – хорошо.

Проиграем – тоже особенно не расстроимся.

Из группы-то мы уже по-любому вышли.

А остальное – так, частности.

Позавтракали и пошли бродить.

О ночных событиях по молчаливой договоренности не упоминали.

Было – и было.

Прошло.

Пока прошло.

Вернется, конечно, – куда же без этого.

Гарри ночью сказал, что того же Али иногда до сих пор так накрывает, что лучше не задумываться на эту тему.

Там скелетов по всем стенным шкафам рассовано…

Не пересчитать.

И с этим ничего не поделаешь, такая уж у нас порода необычная.

Не сильно подходящая для нашего далеко не самого лучшего из миров.

С этим просто придется научиться жить, как некоторые живут до ста лет с время от времени накрывающими приступами головной боли.

Мигрень называется.

Это, по словам Мажора, Глеб такое сравнение придумал.

Тоже типа мигрень.

Только душевная…

…А так-то Тулуза – красивый город, как во время прогулки выяснилось.

И доброжелательный.

Аж до противного.

Их фаны даже на секторе «Добро пожаловать, Москва!» умудрились написать на самопальном баннере: с грамматическими ошибками, но, чувствуется, – реально от всего сердца.

И как с ними, простите, после этого акционировать?

Сироп, сплошной сироп.

Заботливо приготовленный, грамотно разбавленный, сладкий до приторности.

И скучный.

Как раз от этой скрипящей на зубах доброжелательности.

Вот, в принципе, и все – если местную кухню, которой мы отдали должное в обед и вечером, не описывать.

А про музеи и все остальное можно прочитать и в путеводителе.

Если есть такое желание…

…Ах, да.

Французам мы, вполне себе ожидаемо, проиграли.

Два – один.

Глава 14

По возвращении в Москву я озаботился двумя насущными вещами: подготовкой к встрече Нового года и организацией нашей со Златой поездки куда-нибудь на острова.

Лучше всего – в Таиланд.

Там и довольно бюджетно получается, и вкусно, и комфортно. То, что нужно в нашей с ней непрерывно развивавшейся ситуации.

Ну, а насчет «бюджетно» – я же не Рокфеллер, сами понимаете.

Нет, зарабатываю, в принципе, хорошо. Не только по российским, но и, наверное, по европейским меркам.

Репутация-с.

Но – не миллионер, как ни крути.

Хотя на жизнь хватает.

В том числе и на отдых.

Вот только одна беда: путевки в более или менее приличные места, типа Самуи или Пхукета, были на тот момент давно раскуплены. А тащить свою девочку куда-нибудь в грязную, засранную Патайю мне совершенно не хотелось.

Я уж и всех знакомых на ноги поднял, и Интернет прошерстил, и связи напряг – ничего.

Ноль.

Зироу.

Пустота.

Беда, думаю.

Потеря лица.

Обещал ведь…

…Помощь пришла оттуда, откуда и не ожидал. У Мажорова приятеля дочка неожиданно заболела.

Не было бы счастья, да несчастье помогло, что называется.

Ага.

И в нашем со Златой распоряжении неожиданно оказалось отличное бунгало в не самой дорогой, но вполне комфортабельной гостинице в самом центре города Чавенга на моем любимом острове Самуи.

И Гарри с Али и их семьями в придачу.

Не самая, доложу я вам, дурная компания.

И Злате, опять-таки, с моими друзьями и их женами поближе полезно познакомиться будет.

А что?

Если у нас с ней все срастется – пусть привыкает.

Эти люди – часть моей жизни.

В прошлом и, надеюсь, в будущем тоже.

А значит – тьфу-тьфу-тьфу – и ее жизни тоже.

Такие дела…

…Еще одной проблемой неожиданно стала покупка новогодней елки и всяческих комплектующих.

Игрушек, в смысле.

Сам-то я на эту тему никогда особо не заморачивался.

На хрена?

Праздник для самого себя устраивать как-то неинтересно.

Если только котяру порадовать.

Типа, пусть посидит мальчик, полюбуется.

Но ему-то все эти блестящие штуковины должны быть абсолютно по фигу.

Типа, как рыбе зонтик.

Ага.

Как потом выяснилось, насчет котяры и игрушек я реально косячил.

Они его очень даже заинтересовали.

В первый же день пару штук с елки лапами сбил, сволочь.

Вдребезги.

А потом еще и осколки сожрать попытался, хорошо еще, что я недалеко от этого елового побоища тусовал.

Хрен его иначе знает, чем эта байда могла закончиться.

Стекло все-таки.

Не хухры-мухры…

…Запер кремового разбойника, несмотря на жалобный мяв, в дальней «родительской» комнате, старательно сначала подмел, а потом еще на всякий случай и вымыл пол, перевесил бьющиеся финтифлюшки повыше, чтобы лысая сволочь не допрыгнула.

А потом подумал – и снял их к чертовой матери.

Сложил в ящик, убрал в шкаф, выпустил кота, оделся и побрел покупать небьющиеся.

Есть и такие.

Для тех, у кого есть маленькие дети, я в Интернете недавно вычитал.

А мой кот, по сути, – тот же ребенок.

И один из немногих на этой планете, кого я реально люблю…

…Небьющиеся игрушки, конечно, были чуть менее красивыми.

Зато куда более безопасными.

Ну, да бог с ними.

Что-то я от основной темы отвлекся…

…А основной темой, неожиданно для меня, оказалась обычная зеленая елка.

Казалось бы, что в ней особенного?

А я зашел на елочный базар – и чуть от восторга не задохнулся.

Сразу вспомнил, как мы с отцом в детстве очереди за этим безобразием многочасовые отстаивали.

И покупали в результате, как правило, сразу две – такими они тогда были жидкими и осыпающимися.

Составишь их между собой, свяжешь как следует бечевкой, и вроде ничего.

Стоят.

«Снега» из ваты поверх игрушек набросаешь, гирлянды развесишь, «дождик» из золотистой и серебряной фольги аккуратно расправишь – никто и не заметит, что елочка-то «составная».

Зато – как пахли…

До сих пор помню.

Елки и мандарины – это, по-моему, и есть Новый год.

И еще – хрустящий снег под толстыми подошвами моих детских валенок.

А сейчас – ни снега нет, ни елки не пахнут.

Даже обилие мандаринов уже не радует…

…Выбрал пусть и не пахнущую хвоей, зато пушистую и густую датскую красавицу, приволок домой, установил неподалеку от телевизора.

И – сразу что-то в моей холостяцкой берлоге неуловимо изменилось.

Будто – замерло в ожидании.

Что случилось потом – с котом и стеклянными елочными игрушками, – я уже рассказывал.

Смешно, конечно.

Представьте себе: сидит, понимаешь, здоровый бритый бугай.

Морда – в шрамах, плечи – в татуировках.

И – чуть не плачет, так ему жалко разбившегося елочного шарика.

Хороший такой, понимаешь, шарик.

Красивый.

Хрупкий.

Как никому, кроме тебя самого, не нужные детские воспоминания.

Глава 15

Злату я встречал за три дня до Нового года, двадцать девятого декабря.

Само собой – в Шереметьево.

Она же «Аэрофлотом» летела, как иначе.

Чехия, оно конечно, страна европейская и цивилизованная, но авиакомпания «Чешские авиалинии», продолжающая гонять в Москву изношенные советские самолеты, от этого лучше не становится.

И рейс, разумеется, прилично задерживался.

Они перед Новым годом всегда почему-то задерживаться начинают, ага.

Я уж и в ресторане посидел, и книжку почитал.

А он – все не прилетает и не прилетает.

И ведь не выпьешь, как назло.

Не снимешь стресс, так сказать.

За рулем.

А везти свою любимую девушку по заснеженной зимней Москве в состоянии «в легкое говнецо» – все-таки неправильно.

Наконец – объявляют.

И у меня тут же звонит, пиликает мотивом из «Doors» плоская коробочка мобильного телефона.

«Come on, baby, light my fire…»

– Алье-о-о…

– Здравствуй, – почему-то задыхаюсь, – Золотой. Прилетела?!

Смеется.

– Какой же ты глупый, Русский, – старательно выговаривает. – Не из воздуха же я тебе звоню, да?

У меня в груди – сразу же отпускает.

И я обретаю способность нормально мыслить и разговаривать.

– Понятное дело, не из воздуха. Это просто – фигура речи такая в русском языке. Ну, ты же филолог, в конце концов…

– Да-а-а?! – удивляется. – Я – да, филолог. А ты – врунишка, Дан. Ты просто очень меня ждал, поэтому растерялся. Ну, ничего. Подождешь еще немного, мне надо багаж получить: подарки тебе и твоим друзьям, купальники для Таиланда. Тебе придется носить…

– Ничего, – смеюсь, – донесу. Я у тебя здоровый.

– Да уж, ты у меня здоровый. Большой. Очень большой. Очень сильный. И очень глупый. И почему меня сразу к тебе не пускают? Или тебя ко мне. Я соскучилась…

И – снова смеется своим легким, серебристым смехом.

Мне кажется, что он у нее – какой-то совсем новогодний.

Как елочные игрушки.

И эти игрушки я не дам разбить никому, даже любимому кремовому коту с белой как снег грудкой и мягкими лапами.

Лучше сам разобьюсь…

…С Арамисом, кстати, Злата подозрительно легко подружилась.

Я даже немного взревновал.

Он у меня вообще-то парень своенравный.

И недоверчивый.

Скольких моих случайных подруг в свое время в кровь подрал, если они, с его кошачьей точки зрения, что-то в квартире неправильно делали.

А Злата просто вошла в мою холостяцкую берлогу, скинула отороченную мехом куртку, стянула черную шерстяную шапку, размотала длинный шарф и села на диван. И эта кремовая сволочь запрыгнула к ней на колени.

И никаких тебе, блин, прелюдий.

Сразу – умиротворенное мурчание.

Причем, сцуко, – до обидного обоюдное.

Как будто всю жизнь друг друга знают, ага.

Сидят, понимаешь, в обнимку, один башку подставляет, другая – ее почесывает.

А я?!

Я, выходит, чужой на этом празднике жизни?!

Не, ребят.

Так не пойдет.

Меня тоже любить надо.

Желательно – регулярно и с удовольствием…

…Вздохнул, оттащил ее чемодан в гардеробную, пошел ставить чайник.

Все, думаю, Дэн.

Вот ты, брат, и попался.

Надо же…

…Когда я проснулся, моей девочки рядом уже не было.

Зато на кухне отчаянно воняло подгоревшей до углей яичницей.

Вот тебе, блин, и позавтракали…

…Захожу на кухню – сидит, плачет.

– Я, – говорит, – Дан, плохая хозяйка. Совсем ничего не умею. Совсем…

И – снова в слезы.

А я, блин, и не знаю, – то ли утешать ее, то ли самому плакать, то ли ржать, как подорванному.

Яиц-то в холодильнике больше не предусмотрено.

А кроме яиц, кефира, пельменей и вареной колбасы там вообще ничего не бывает.

Ну, йогурт еще иногда.

Да бутылки с пивом.

Так уж заведено.

Обнял, вытер горькие детские слезы тыльной стороной ладони, погладил по легким, пушистым, разметавшимся после сна волосам.

– Нам, – говорю, – девочка моя, теперь обоим учиться придется. И не только яичницу готовить. Ничего страшного, научимся. А пока одевайся, пойдем завтракать. Тут неподалеку ресторанчик симпатичный открыли. Я туда хожу, когда дома жрать нечего.

Она тихонько смеется.

Сквозь слезы.

Вы летом дождик грибной видели?

– А часто у тебя бывает, чтобы дома совсем-совсем нечего было кушать?

– Часто, к сожалению. Я же один живу, понимаешь?

– Мужчина не должен жить один, – смотрит на меня серьезно. – Теперь с тобой жить буду я. Вот только университет закончу – и сразу приеду, хочешь?

– Хочешь, не хочешь, – ворчу, прижимая ее к себе. – Можно подумать, у меня выбор имеется.

Она отрывает голову от моей груди и внимательно смотрит мне в глаза.

Снизу вверх.

Но это – только пространственно.

А если по жизни, так очень даже может быть, что – наоборот.

– Выбор есть всегда, – говорит неожиданно серьезно.

И я сразу же вспоминаю, как эти слова говорил мне когда-то Али.

Давно.

Когда я был сопливым, недавно пришедшим на террасу мальчишкой.

Сколько лет прошло с тех пор, интересно?

– Выбор есть всегда, – повторяет. – Просто я свой выбор уже сделала. А ты, Русский?

Я хмыкаю.

Нет, думаю, дорогая.

Что-что, а это у тебя – по-любому не получится.

Я уже научился быть первым и всегда оставлять за собой последнее слово.

– А у меня, – отвечаю как можно спокойнее, – не было никакого выбора. Хоть тресни. С того самого момента, как я тебя увидел. Там, в ресторане, на этой вашей дурацкой промозглой набережной.

Она наклоняет голову и что-то хочет сказать мне в ответ.

Возразить скорее всего.

Но – не тут-то было.

Я уже – взрослый мальчик.

Не знаю уж – к счастью или к сожалению.

Прикладываю к ее припухлым со сна полудетским губам указательный палец, улыбаюсь.

– Все, – подмигиваю, – после договорим. Потом. А сейчас я хочу съесть огромную порцию яичницы с ветчиной, помидорами, луком и жареным черным хлебом, выпить кружку-другую пива и погулять с тобой по Москве. Прага, конечно, очень красивый город. Но тебе придется полюбить и этот долбаный разросшийся мегаполис. Мою родину, понимаешь? Москву. Потому что тебе здесь, похоже, жить. Но это потом. А пока мне нужно представить вас друг другу. И постараться, чтобы вы друг другу понравились…

Глава 16

У меня уже который год одна странная примета срабатывает.

Моя личная.

Чем хуже встретишь Новый год, тем лучше он для тебя сложится.

И наоборот.

Этот год, судя по всему, должен стать более чем удачным.

Ага.

Потому что мы со Златой в эту сказочно детскую ночь так посрались… Надеюсь, в нашей жизни это больше никогда не повторится.

Боюсь, такого высокого накала чувств – просто не выдержу.

А начиналось все замечательно…

…Злата к поездке на Глебову дачу очень серьезно отнеслась.

По-взрослому.

Еле отговорил ее платье вечернее надевать: шикарное, с глухим воротом впереди и голой спиной прямо до роскошной упругой попки.

Хорошо бы она там в нем смотрелась.

Среди джинсовых и кожаных отморозков и их не менее джинсовых жен и подруг.

Или, к примеру, за поеданием истекающего ароматным мясным соком только-только снятого с огня шашлыка.

Пришлось ей даже пообещать, что мы потом обязательно сходим в какой-нибудь пафосный ресторан, чтобы это платье хотя бы разок выгулять.

Не напрасно же она его из Праги тащила, сами понимаете.

Ничего, обошлось.

Нацепила узкие, стильные джинсы, сапожки на плоской подошве, свитерок. Обмотала шею длинным пушистым шарфом, натянула черную вязаную шапочку, накинула на плечи куртку.

Ну вот, думаю.

Совсем другое дело.

Мне она, если честно, в таком хулиганистом виде куда больше, чем в наряде от какого-то пафосного итальянца нравилась.

Посидели с ней немного, по бокалу красного вина выпили.

А потом за нами Никитос заехал, часов в восемь вечера.

И все б, наверное, было ничего, если бы уже в дороге мне Али не звякнул.

– Привет, – говорит, – Дэн. Вы как, уже едете?

– Едем, – хмыкаю, – потихоньку. Точнее, толкаемся. Желающих больно много по предновогодней Москве покататься.

– То есть вы еще из города не выехали?

– Ну, – смотрю в окно, – это смотря что считать городом. МКАД уже переехали. А вот из Митина пока выбраться не получается.

– Это хорошо, – радуется. – А то я тут ревизию запасов спиртного решил провести. И немного, понимаешь, забеспокоился. Винища – полно. Шампанского – ванны принимать можно. Виски, ром, коньяк – все в полном порядке. А вот нормальной русской водки и пива под завтрашние утренние шашлыки – ни фига, как выяснилось. Никто, сцуко, не озаботился, все, понимаешь, дорогими напитками меряются. А я не представляю, как, к примеру, двадцатилетний ром под шашлыки получится оприходовать. Не вяжется такое сочетание послевкусия. Так что – просьба к тебе: прикупи по дороге, пожалуйста. Кстати, в Митине нормальные супермаркеты есть, я сам там иногда отовариваюсь.

– Хорошо, заедем. Сколько брать-то?

– Ну, – считает, – водки бутылок семь, судя по количеству алкашей, будет достаточно. А вот пива – литров десять, думаю, имеет смысл прихватить. Там в «Рамсторе» живым пивом сейчас торгуют, в двухлитровых кегах. Возьми штук пять, если не хватит, мы потом в местном магазинчике обычным догонимся.

– Ну, блин, ты даешь! А водку в местном магазинчике что, больше не продают?

Молчит.

Думает.

Но, как потом выясняется, не над покупкой водки в местном магазинчике, а над тем, как мне ситуацию объяснить подоходчивее.

– Ты, дружище, давно водку в подмосковных магазинчиках покупал? Судя по тому, что до сих пор жив, – давно…

…На выходе из «Рамстора» они нас и накрыли.

Человек десять.

Говорил ведь Никитосу – давай поближе к крыльцу подъедем.

Нет.

Подвеску на своей свежекупленной тюнигованной «субарке» пожалел, сволочь такая.

Сугробы, говорит, намело, я лучше здесь встану.

Ничего, дотащим.

Вот, блин, и дотащили.

Злата тоже с нами сдуру поперлась: хочу, говорит, русские супермаркеты посмотреть, интересно.

Интересно, ага.

Особенно интересно стало, когда эта гопота прямо перед носом нарисовалась, а у нас руки заняты.

Пиво, водка.

Никитос еще и орешков накупил своих любимых, а я сушеных колец кальмара и креветок под ожидаемое утреннее пивко.

А тут – полный, блин, интернационал, судя по русскому мату и молдавско-таджикскому характерному «гыргырканью».

Гастарбайтеры.

А во главе, похоже, – наша, подмосковная сволочь.

Слишком уж, сцуко, много в речи характерного «аканья».

– Та-а-ак, – говорит, поигрывая дешевым ножиком. – Ящики и девку нам. Сами – валите, не тронем. И – не дай бог милицию позовете. У нас здесь, на районе, – все схвачено. Найдем и зарежем. Понял?!

Понял, думаю.

Чего уж тут, блин, непонятного.

Поставил пакеты на землю, выхватил бутылку водки, врезал по металлическому ограждению.

Отличная розочка получилась.

Прям как заказывали.

А слева от меня – характерный щелчок.

Сколько раз я Никитосу говорил, чтоб перестал эту чертову выкидушку на кармане таскать.

Заметут ведь рано или поздно.

А ведь вот – пригодилась.

Короче, Злата даже испугаться не успела, как эта комиссия по встрече уже по улицам Митина неслась, давая фору любому олимпийскому спринтеру.

Но старшего я догнал.

Слишком мне, блин, его слова насчет «девки» не понравились.

Располосовал морду, развалил надвое обе щеки.

Уж очень розочка удачная получилась.

Жалко, сцуко, было выбрасывать, не использовав по назначению.

Гляжу – Никитос тоже кого-то в сугроб завалил.

Мордой вниз.

Сел сверху и что-то старательно своей выкидушкой у него на жопе выписывает.

Художник, блин.

Мастер настенной живописи и прочей прикладной графики.

Тут-то Злата и заорала.

Я от удивления аж гопника из рук выпустил.

Бегал он, надо отдать должное, – совсем неплохо. Ошметки от обеих щек, как крылья, за спиной развевались.

Уважаю.

Хотя – жить захочешь, не так раскорячишься.

– Звери! Звери! – кричит во весь голос моя принцесса, моя золотоволосая девочка.

И я вдруг с удивлением понимаю, что это отнюдь не к наехавшей на нас чуркестанско-гопнической шобле относится.

А как раз наоборот.

К нам с Никитосом.

Нет, ну ни фига ж себе, думаю.

– Звери! – плачет. – Какие же вы звери! Прекратите! Прекратите немедленно!

Сгреб ее в охапку, поволок к машине.

Орет, отбивается.

Всю таблицу мне когтями исполосовала, кошка чешская.

Пришлось вкатить оплеуху.

Причем не слабую.

Слабая бы в таких говенных обстоятельствах точно не помогла.

Дотащил до машины, засунул на заднее сиденье.

– Грузись! – кричу Никитосу. – У меня тут оперативка по ликвидации стихийного бедствия!

– Угу! – кричит в ответ. – Морду от этого бедствия береги! А то оно те точно глаза повыцарапает! Вот ведь, блин, темперамент! Даже завидую!

А сам туда-сюда носится, пока я Злату нейтрализую.

Пакеты с покупками в багажник «субарки» скидывает.

Ну, погрузились кое-как.

Тронулись.

Я Злату за руки держу и лицо от нее старательно отворачиваю, а то она уже пару раз кусаться пробовала.

– Ты, – ору Никитосу, – куда-нибудь во дворы двигай! Чтобы у меня была возможность ее успокоить! А то, если ментов проезжать будем, они верняк решат, что у нас тут изнасилование запланировано!

– Согласен, – выворачивает руль. – Садиться в тюрьму в мои планы пока что не входит. Да еще по такому поганому обвинению.

Наконец она устает.

Обмякает.

Сидит, всхлипывает.

– Звери, – шепчет. – Какие вы звери…

Пришлось ей снова пощечину выписать.

На этот раз достаточно легкую.

Взял за плечи, подтянул к себе, заставил смотреть в глаза.

– Это они, – говорю, – звери. Даже не звери. Твари. Ты представить себе не можешь, что бы они с тобой сделали. А мы с Никитой – не звери. Мы, девочка, укротители.

Глава 17

Пока мы доехали до дачи, Злата почти успокоилась.

Правда, похоже, так и не простила.

По крайней мере, разговаривала исключительно односложно.

«Да».

«Нет».

«Не знаю».

Чувствовал я себя после всего этого, мягко говоря, – не очень уверенно, врать не буду.

Когда наконец доехали, из машины – даже не вышел, а вывалился.

Будто мешок с говном.

Да и хозяева, встречавшие нас на пороге, когда мою разодранную таблицу разглядели, скажем так – немного удивились.

Али, так тот – аж присвистнул от изумления.

– Что, – спрашивает, – котик подрал, что ли? За что это он так тебя? Мясо несвежее зверю подсунул, что ли?

Вздыхаю, лезу в карман куртки за сигаретами.

– Ага, – прикуриваю, заслоняя огонек зажигалки сложенными в лодочку ладонями, – котик. Чешский. Породистый, блин, прям до не могу. Можно даже сказать, кошечка.

Минута молчания.

Потом Инга фыркает, стыдливо прикрывая рот аристократической узкой ладонью взрослой, ухоженной женщины.

– Молодец, – говорит, косясь в сторону Глеба, – девочка. С вами, кобелями, только так и надо, иначе нельзя. Стоит, наверное, тоже взять на вооружение.

Али тоскливо вздыхает.

– А ведь возьмет, – опасливо кивает в сторону жены. – Прецедент создан. Дальше – дело техники. А если серьезно, что случилось-то? Может, помощь нужна?

– Да нет, – вздыхаю, – уже, пожалуй, не нужна.

И излагаю события.

В своей версии, разумеется.

Но – максимально приближенной к реальной боевой действительности.

Инга моментально становится серьезной, потом подходит к Злате, обнимает ее за плечи.

И я замечаю, что эти плечи опять мелко дрожат.

Будто моя принцесса вот-вот снова расплачется.

– Пойдем, – говорит Инга, – пойдем со мной, девочка. Пойдем в дом. Сейчас мы с тобой умоемся, почистим перышки, приведем себя в порядок…

И, большой, рассерженной кошкой, вполоборота в мою сторону:

– Мудак!

Я чуть сигарету от удивления не проглотил.

Нет, ну ни фига же себе!

Я же – как лучше хотел!

Гляжу, Али тоже башкой укоризненно качает.

– Не могли просто эту шпану пугнуть, что ли?! Тоже мне, хардкор, блин. Раззуделась удаль молодецкая?! Идиоты! Пижоны доморощенные. Спортсмены. А что у девчонки шок может быть, трудно, блин, догадаться?! Она же, может, кровь впервые в жизни увидела, ты, козел! Вот ведь, блин, учишь вас, учишь…

И тоже уходит в дом.

А мы с Никитосом так и остаемся стоять на крыльце.

С раззявленными, мягко говоря, щщами.

Может, думаю, мы и вправду что-то не так сделали?

Да нет, все верно.

По крайней мере, сегодня эти уроды уж точно никого не ограбят, не убьют и не изнасилуют.

Это что, плохо?!

Хотя насчет Златы, наверное, Али прав: не стоило девчонку так вот сразу шокировать.

Неудобно получилось, чего уж тут говорить.

Интересно, как она там сейчас?

В это время дверь открывается и на крыльце снова появляется Али. С бутылкой коньяка в руках.

И с тремя пустыми стаканами.

– Пойдем, – качает головой, – выпьем, идиоты малолетние. На лавочке посидим, пока там Инга твою Злату в порядок приводит. Похоже, кстати, хорошая девочка. И любит тебя, идиота. Вот ведь повезло придурку. Прям как утопленнику.

– Хм-м, – удивляюсь, – а в чем, интересно, утопленнику повезти может?

Али жмет плечами.

– Хрен его знает, – ставит стаканы и бутылку на лавочку. – Может, в том, что не повесили…

– Ну, – смеется Никитос, – разве что в этом. Ты б лучше сказал, Глеб, в чем наш косяк-то? Че вы все на нас с Дэном накинулись?!

Али хмыкает, ехидно изгибая левую бровь «домиком».

– Дэн уже, по-моему, понял. Правда, Дэн?

Я – молчу.

Если честно, ни хрена я не понял.

Так, догадки.

С одной стороны, мы с Никитосом стопудово правы были.

Даже безотносительно личных тем.

Ведь если по-взрослому разобраться, этих отморозков даже в ментовку сдавать бессмысленно.

И не потому, что тупо откупятся.

Откупятся, не откупятся – какая разница.

Думаю, у главаря, которому я щщи розочкой располосовал, в районной ментуре куча друганов и одноклассников.

А то и родственников.

Так что даже если б мы их тупо повязали и чисто по закону отвели в ближайшее отделение – толку от этого не было бы ровным счетом никакого.

Но это не важно.

Важно то, что когда бы эти гоблины из ментуры ни вышли – хоть через день, хоть через семь лет, скажем, по приговору суда, – в их тупых мозгах все одно ничего, по сути, не изменилось бы.

Ни-че-го.

И в следующий раз, возможно, их жертвой стал бы тот, кто не имеет такой школы уличных драк, как мы с Никитосом.

Так в чем тогда наш косяк, извините?

В излишней жестокости?!

А что делать, если эти уроды по-другому не понимают?!

А Злата…

А что Злата?

Пусть привыкает.

Нам с ней – жить.

Долго и, по возможности, счастливо.

Так что о моей «изнанке» ей лучше сейчас узнать, чем через пару лет или месяцев.

Потому что я такой, какой я есть.

Санитар леса.

И меняться в этом отношении – не собираюсь.

– Что, Дэн, и вправду понял? – продолжает лезть Никитос.

Жму плечами.

– Давайте лучше выпьем, – говорю. – И забудем на хрен эту никому, блин, не нужную историю.

Что мы немедленно и сделали.

А через некоторое время к нам Инга присоединилась.

Со своим стаканом, само собой.

– Напугал ты девчонку прямо до полусмерти, – вздыхает. – Она ведь любит тебя. И похоже, по-настоящему.

– Я ее тоже, кажется, люблю, Инг. И что теперь, не пить?

– Да пить, конечно! – смеется. – Только приучать к своей жизненной философии влюбленную в тебя девочку нужно не сразу. Она же совсем маленькая еще. К тому же иностранка, человек с совершенно другой ментальностью. Меня вон Глеб, знаешь, как берег от лишних знаний о своих невинных развлечениях? И то в шоке была, когда узнала! А если б раньше узнала, могла бы и замуж за него не выйти, представляешь?! И мучились бы сейчас оба.

Чокается с Глебом, делает маленький глоток коньячку, потом прижимается к нему, осторожно целует в свежевыбритую щеку.

– Да, – вздыхаю.

До меня, кажется, наконец-то начинает доходить вся щекотливость сложившейся ситуации.

– Что «да»? – усмехается Глеб. – Иди, вымаливай у девчонки прощение. Докури только сначала. И пару раз вдохни поглубже, чтобы немного успокоиться.

– Не стоит, – качает головой Инга. – Я ее успокоительными накачала. А потом отвела на второй этаж, в спальню. Пледиком там накрыла. Пусть поспит девочка. Она, кажется, этого идиота и так уже простила, просто в шоке до сих пор…

…Злата, кстати, так и проспала всю ночь, даже Новый год с нами не встретила.

Видимо, и вправду ее Инга серьезно успокоительными накачала.

Да и сам этот праздник был пока что для моей девочки понятием довольно абстрактным.

В Чехии, как и во всей Европе, главным все-таки является Рождество.

Но все равно нехорошо получилось.

Причем, что самое обидное, – винить в произошедшем, кроме себя – некого.

Сам дурак.

…Когда я в полчетвертого ночи тоже ушел спать, Злата так трогательно дышала, свернувшись калачиком под теплым шерстяным пледом, что побеспокоить ее я не решился.

Выпросил у Глеба пару пуховиков, бросил на пол, улегся поудобнее, укрылся точно таким же пледом, как у моей любимой, и уснул по-походному.

Ничего страшного.

Лучше так перетерпеть, чем ее реакции при пробуждении всю ночь бояться.

А наутро она меня сама разбудила.

Села рядышком с моим импровизированным ложем на пол и давай меня по голове гладить.

Все-таки жалость к своему мужчине – не только у русских женщин основное движущее любовь чувство.

Посидели, пообнимались, поцеловались пару раз.

Она немного поплакала, я поутешал.

Потом она меня поутешала, когда я начал про то, как был не прав, рассусоливать.

И – пошли зубы чистить.

Жизнь, блин…

Глава 18

Зато первое января удалось.

Мы с Али жарили шашлык, Мажор с Никитосом по очереди рассказывали анекдоты, девчонки варили глинтвейн, все пили водку, веселились и обсуждали скорую поездку в Таиланд.

Компания туда собиралась, как выяснилось, большая и веселая.

Солнца хотелось всем.

Последние мутные московские зимы к этому предрасполагают.

Злата в новой компании быстро освоилась, много смеялась, давая понять, что вчерашний эпизод забыт, но тем не менее почти не отходила от Инги, которая явно взяла мою чешскую принцессу под свое покровительство.

Да и погода в тот день порадовала.

Просто – на удивление.

Ясный морозный день.

Белый пушистый подмосковный снег.

Яркое солнце и отличная компания.

Что еще нужно, чтобы почувствовать себя нормальным, радующимся жизни человеком?

Пожалуй, ничего.

В общем, разъезжались мы по своим московским квартирам в отличном расположении духа.

Я попросил Никитоса высадить нас со Златой на Манежной, у журфака, показал ей свою альма-матер.

Даже в аудитории завел.

Посидели на «сачке», потом пошли вверх, по Никитской, прогулялись по бульварам до Пушкинской, прошли через Малый Палашевский до Патриарших прудов и выбрались на Садовое кольцо, где и поужинали в первом же подвернувшемся на пути симпатичном японском ресторанчике.

Злате в Москве явно нравилось, и мне даже показалось, что она начинает поглядывать на мой город по-хозяйски.

А что?

Ей – здесь жить.

Все к этому, похоже, идет.

И – даже стремительнее, чем мы оба надеялись.

После Таиланда можно будет и официальное предложение делать девушке.

Руки и сердца, ага.

Как в старинных романах.

Друзьям моя принцесса тоже явно понравилась.

Даже Инге.

А понравиться этой стерве, поверьте, – дорогого стоит.

Вон, к примеру, Мажорова жена, похоже, до сих пор Ингу побаивается.

Это и понятно.

Инга – она такая.

Ей нужно быть королевой во всем. А королевы, как известно, – существа довольно коварные.

И – ревнивые даже тогда, когда это никакого смысла не имеет…

…А потом у нас со Златой была фантастическая ночь.

И я впервые в жизни задумался о том, что, наверное, буду не против, если она родит мне ребенка.

Сам себе удивился, если честно.

И ничего не сказал по этому поводу Злате.

А зря.

Ей эта идея могла бы понравиться…

…На следующий день мы со Златой собрали большой чемодан – книги на двух языках, плавки, бермуды и купальники. За нами заехали Али с супругой, и мы все вместе выдвинулись в аэропорт.

Нас ждали солнце, белый тайский песок, зеленые пальмы, острые, промаринованные специфическим местным соусом огромные тигровые креветки, холодное пиво и целых две недели безмятежного отдыха.

А также пребывающие на этом славном острове человек пятнадцать наших добрых знакомых, бомбивших нас эсэмэсками о том, как отлично там отдыхается, какое правильное пиво подают в пабе «Мёрфис» в центре Чавенга и где можно приобрести, несмотря на строгость местных законов, суперскую марихуану и прочие производные этого, что ни говори, доброго растения…

…Домодедово, мне кажется, несмотря на всю свою модерновость – самый бестолковый и безобразно организованный из всех аэропортов столицы.

Он почему-то напоминает мне старую шлюху, пытающуюся выглядеть светской львицей.

Отвратительное зрелище.

Доводилось наблюдать на разного рода «мероприятиях».

Вроде – и наряды подходящие, и ужимки соответствующие усвоены.

А все одно: шлюха – она шлюха и есть.

Ничем не скроешь, как фасад ни подмазывай…

…Пока мы там сидели – благополучно и, надо отдать должное, быстро миновав паспортный контроль, – по-моему, ни один самолет по расписанию не вылетел.

Наш задержался «всего» на четыре часа.

Толпа такая, что даже присесть негде.

Хорошо еще, что вместе с нами летели приятели Глеба, известные отечественные рокеры, можно даже сказать – звезды, которые, «торганув лицом», договорились «за автографы» с официантами ирландского паба, и те посадили нас за первый же освободившийся столик в своем заведении.

Рокеры и Мажор тут же начали целенаправленно напиваться.

Гарри вообще летать не любит. Есть такие люди, с каким-то иррациональным страхом перед полетами.

Поэтому перед вылетом он всегда старается побольше принять внутрь – для храбрости.

Ну, а рокеры – они рокеры и есть.

Им просто сам процесс нравится.

Вы вообще можете себе представить не любящего выпивать рокенрольщика?

Вот и у меня не получается…

…В результате в момент вылета у нас на руках были три абсолютно бухие тушки, да и мы с Али тоже… гкхм… не могу похвастаться, что были абсолютно трезвы.

Но, в отличие от этих красавцев, хоть передвигаться могли самостоятельно.

И то хлеб.

Этих-то жены на себе транспортировали.

…Сели в самолет, приняли еще вискаря, и я благополучно уснул.

А когда проснулся, самолет уже пошел на посадку в Бангкоке.

Повезло.

Обычно мне такие дальние перелеты куда тяжелее даются, в первую очередь из-за того, что в самолетах курить не разрешают. Можно, конечно, попытаться договориться со стюардессами, иногда получается.

Но, увы, не всегда.

Вот и приходится обходиться никотиносодержащими жвачками, которые помогают – как мертвому припарка.

Но лучше уж они, чем вообще ничего.

А тут – красота.

Не успел глаза продрать, как уже приземлились и к выходу приглашают.

И выспался неплохо, и похмельем не мучился, в отличие от Мажора и остальной развеселой гоп-компании.

Вот тем непросто было.

Один из рокеров, Егор, по словам его встревоженной развитием событий супруги, похоже, в запой собрался.

Надо было спасать парня.

Ну, ничего страшного.

Спасем.

Только до Самуи долетим – сразу и примемся.

Осталось-то – всего ничего.

Полтора часа ожидания в комфортном, отлично кондиционированном аэропорту, потом пересадка на стыковой рейс и меньше часа полета.

Прорвемся.

По прилете на остров он, кстати, уже начал нас потихоньку узнавать.

Егор, в смысле.

До этого был в полном невмендосе.

А тут разглядел Али, сказал, что очень устал, и попросил Глеба отвезти его домой, на улицу 1905 года.

Типа, ему ща за руль нельзя, в таком состоянии, а у Глеба – водитель.

Пьяный-пьяный – а соображает.

Объяснениям, что на Самуи улицы с таким названием, скорее всего, просто не существует, чувак верить отказывался напрочь, улыбался расслабленной улыбкой умиротворенного человека и требовал «не гнать».

Тяжелый случай.

Он даже когда на выходе из аэропорта пальмы разглядел, решил, что его просто разыгрывают.

Махнули рукой, влили в сабжа еще сто грамм виски, чтоб успокоился, и уложили на заднюю сидушку в заранее заказанном микроавтобусе.

Где он немедленно захрапел.

Присвистывая и изредка бормоча под нос что-то совершенно невразумительное.

А потом, в гостинице, мы помогли его несчастной жене дотащить тело павшего в неравной битве с зеленым змием товарища в их семейное бунгало. А сами быстренько переоделись и помчались загорать на белом, прокаленном тропическим солнцем песке и купаться в теплом соленом море.

Так начинался самый лучший из отпусков за всю мою уже довольно долгую сознательную жизнь…

…Мы загорали на пляже, гуляли по Чавенгу, купались в море и в бассейне отеля, пили пиво, ели креветок, изредка покуривали травку и вообще не вспоминали о том, что где-то сейчас зима и снег.

Наше состояние и общая атмосфера на острове были настолько кайфовыми и расслабленными, что когда однажды мы с парнями, зайдя попить пива в «Мёрфис», с изумлением обнаружили там смотревших футбольную трансляцию из Англии пару-тройку знакомых по Чехии щщей из «Лидса», это не привело даже к словесной перебранке.

Просто посмотрели, кивнули, – после чего старательно пытались друг друга не замечать.

Вроде как – получилось.

И у них, и у нас.

Никому не хотелось портить себе отдых.

Придет время – пересечемся.

Покрошим друг друга на мелкие кусочки.

Хоть в той же Австрии.

Или пораньше, бог даст, свидимся.

Сейчас-то зачем напрягаться?

…Егора, действительно ушедшего в запой, пришлось выводить оттуда с помощью абсолютно запретного на острове кокаина.

Али нашел, когда его Егорова жена об этом попросила.

Позвонил кому-то в Москву, там ему дали номер местного телефона, он дозвонился, съездил и привез.

Мрачный, как черт, и даже, по-моему, немного напуганный.

Неудивительно: я бы миллион сто тысяч раз задумался, прежде чем так рисковать.

Чужая страна все-таки.

Да еще с таким жестким законодательством…

Вот и все относительно неприятные происшествия за отчетный, так сказать, период.

Британцы и порошок.

А во всем остальном – спокойствие и безмятежность.

Полная.

И – упоительная.

Егорушка, когда пришел в себя, оказался любопытным, совсем не «звездно пафосным» персонажем и тонким, внимательным собеседником.

Редкость в наши дни.

Мы с ним по утрам на пляже часами напролет разговаривали.

Пока все еще спали.

Там ведь, как во всех подобного рода гостиницах в разгар курортного сезона, места на пляже нужно заранее «бронировать», чтобы потом не было мучительно больно ронять любимую задницу прямо в песочек.

А то он, этот самый песочек, хоть и красивый, но больно уж, сцуко, горячий.

А учитывая обилие соотечественников, лучше «бронирование» производить не посредством небрежно кинутого на шезлонг полотенца, а, так сказать, личным присутствием.

Потому как там, где какой-нибудь глупый немец тихо поморщится, наш человек реально выкинет это самое полотенце к чертям собачьим и, сделав предельно честные глаза, скажет, что так и было.

Глаз, короче, да глаз.

А то ругайся с ним потом, ага.

Особенно, когда сам «герой» на заднем плане предпочитает расположиться, а на тебя по очереди две тумбочкообразные фурии налетают, в лице, надо полагать, законной жены и тещи.

А может, и незаконной.

Хрен разберешь, с их запутанными личными отношениями.

Ну, что делать.

Договорились, установили «дежурства».

Влегкую.

А потом так же влегкую отменили.

Потому как в компании неожиданно оказались два жаворонка-добровольца.

В лице Егора и, к моему немалому удивлению, – вашего покорного слуги. Уж очень мне там, на острове, восходы понравились.

И вообще – проснуться за три часа до завтрака, искупаться в прохладном утреннем море, досуха растереться колючим полотенцем, отдышаться, а после просто сидеть на шезлонге и смотреть, как сначала медленно светлеет край горизонта, а потом меняет цвет само море, – здорово, господа.

Я и не предполагал.

А если и поговорить при этом есть с кем – так вообще красота.

Или там книжку какую на худой конец почитать.

Но лучше все-таки поговорить.

На любую тему.

Вот и получилось, что он мне – про гастроли, пьянки и всю эту их звездную мутотень, а я – про околофутбол, естественно.

Очень уж им сабж интересовался.

Что, в принципе, неудивительно: нашу жизнь в реале вообще мало кто знает, большинство искренне считают футбольных хулиганов неудачниками, лузерами с низкими доходами из неблагополучных семей с окраин нашего огромного мегаполиса.

Ага.

Щазз.

А откуда у этих «лузеров» деньги хотя бы на элементарные евровыезда – вы, ребят, как, не задумывались?

Да и по России, скажем, до того же Владивостока – тоже так просто не доберешься.

А левые «симки», которые чуть ли не каждую неделю менять приходится, чтобы в спецотделе каком не запалили?

А шмотки от модных брендов в качестве спецодежды?

Нет, господа.

Все не так легко, как вам кажется.

Просто если у человека есть мозги и он имеет склонность ими пользоваться, он довольно скоро понимает, что тупо просидеть всю жизнь, протирая штаны в офисе, нарожать детей и оставить им после своего ухода энное количество дензнаков – это как-то – неправильно, что ли.

Должно быть в этой жизни хоть что-то еще.

И – не так уж и важно, в чем это «что-то» заключается.

Ты можешь искренне собирать средства для бездомных, верить в Бога, писать стихи, участвовать в нелегальных гонках по ночной Москве, прыгать с парашютом, уходить в горы или, как мы, бить головы врагам.

Но это должно происходить искренне и бескорыстно, без «интереса».

Иначе ты – планктон.

Таких, к сожалению, – большинство.

Но некоторые, типа, как мы – все-таки «выпадают»…

…Вот об этом мы с ним бо́льшую часть времени и говорили.

Помню, как он поразился, узнав, что в фестлайне по бо́льшей части приходится не бить, а терпеть удары вражин, не разрывая линию. А вмазать и из второго ряда могут.

Через плечо.

– Ни фига себе! – восхищается. – У вас же вроде почетно стоять считается, я ничего не путаю? Или все-таки туда – кого побольше и потупее, чтоб терпеть и не пущать?!

– Да хотелось бы, – жму плечами, – чтобы «побольше и потупее». Но кому охота щщи свои под чужие кулаки подставлять? Там, понимаешь, не сборище мазохистов какое. Только если ты сам в фестлайне не простоишь, на хрен никому будешь не интересен. Это не честь и не почет – и то и другое просто слова, если в них что-то дополнительное не вкладывать. Это – как дышать, само собой разумеется и не обсуждается.

Молчим.

Думаем.

Егор сигарету прикуривает.

– Слушай, – спрашивает неожиданно, – а там у вас реально фашистские настроения в почете?

Я аж чуть водой, которую из пластиковой бутылки потягивал, не захлебнулся.

Прокашлялся, башкой потряс, тоже сигарету прикурил.

Он – ждет.

Видимо, для него это важно.

– Да по-разному, – жму плечами, – случается. Крайне правых на террасе полно, врать не буду. Но и говорить, что там одни фашики собираются, – глупее не придумаешь. Как и везде, наверное.

– А вот, – докуривает жадными затяжками сигарету и резко вдавливает ее в песок, – я, к примеру, еврей. У меня даже настоящее имя – Лев. Лева. А Егор – сценический псевдоним. Как ты к этому относишься?!

Ничего себе у него сегодня вопросики, думаю.

Может, опять в запой собрался?

Ну его на фиг…

…Но все одно непросто на такую хрень отвечать.

Да еще с самого утра.

– Мне, в принципе, фиолетово, – нахожу, наконец, точную формулировку. – Вообще. Пока ты мне не будешь тыкать в щщи, что я русский и поэтому неправильный, – будь хоть негром. Абсолютно по флагу. А так…

– Что – так?! – жадно прикуривает следующую сигарету.

– Так, – хмыкаю, – мы еврейский вопрос ни разу не обсуждали. Кавказцев – да, врать не буду. Гастарбайтеров различных. А вот евреями как-то не интересовались. Некоторым даже нравится, как Израиль у себя там с черными разбирается. Особенно сербам, тем, кто с албанцами в Косово дрался. Они рассказывали, что к ним целый батальон евреев прибыл, отставников. А может, и не отставников. Дрались, говорят, с муслимами – как черти, ага. Но и тех, кто евреев ненавидит, – тоже немало. Сложно все это, понимаешь…

– Понимаю, – вздыхает. – А в нашей компании евреев хватает. И на многие вещи они смотрят странно. Даже к тому, что я с Глебом дружу, неоднозначно относятся. Связался, говорят, с нацистским вожаком.

– Али, – ржу, – нацистский вожак?! Я думал, среди евреев идиотов меньше. Надо же, какая херня! Пошли лучше купаться.

Мы с ним оба хохочем.

Потом бросаем тапки и полотенца на шезлонги, бежим к воде, и нас накрывает тяжелая ласковая волна…

…Все хорошее имеет свойство рано или поздно заканчиваться. Увы.

И отпуск – тоже.

Нас ждала холодная, ветреная Москва, мокрый снег и куча нерешенных проблем.

Я, к примеру, еще ни разу в жизни не женился, к тому же на гражданке другого государства.

И как вся эта хрень оформляется, тоже, естественно, не имел никакого, даже поверхностного представления.

Глава 19

По возвращении в столицу мне пришлось тут же погрузиться в юридическое крючкотворство с оформлением Златиного вида на жительство.

Точнее, в сбор инфы об этом изощренном, надо сказать, мракобесии…

…Одного не могу понять: почему кучу не знающих русского языка и абсолютно безграмотных таджиков на какую-нибудь стройку, где они будут отбирать места у коренного населения, оформить легко.

А одну прекрасно владеющую русским языком чешскую девочку – геморрой.

Загадка, однако.

Парадоксы чиновничьего сознания.

Представляю, как нам придется помучиться, если мы ей российское гражданство оформлять решим, ага.

Она же – не какой-нибудь грузинский вор в законе. А всего лишь будущая жена обычного русского журналиста.

Ну, к счастью, – не совсем обычного.

Отыскались кой-какие лазейки.

А если б у меня таких друзей не было, тогда что?!

Впрочем, если у человека нет друзей – он и сам скорее всего не многого стоит, я почему-то так думаю…

…В общем, моей девочке оставалось только получить весною диплом, и можно было смело оформлять отношения.

О чем я ей и сказал в первом же телефонном разговоре.

Она в ответ только рассмеялась своим удивительным серебристым смехом.

– На диплом мне, – вздыхает, – придется, наверное, ходить, переваливаясь, как уточке.

И – снова смеется.

– Не понял, – говорю. – Почему это переваливаясь?

Она уже просто заливается.

А я постепенно фигею, потому что ну ничегошеньки не понимаю.

А когда я чего-то не понимаю – я этого боюсь.

Жизнь научила к некоторым вещам с настороженностью относиться.

Нда-с…

– А что тут непонятного? – удивляется. – У меня задержка. Уже две недели. Мы хорошо с тобой любили друг друга в Таиланде, русский. Очень хорошо. А я не предохранялась. И теперь у нас с тобой будет ребенок, Дан. Я только еще не знаю, мальчик или девочка.

Я, врать не буду, чуть с ума не сошел.

Ничего себе думаю, нечаянная радость.

Нет, это, конечно, – здорово.

Вот только – несколько неожиданно.

И – непривычно, что ли.

Жил себе, понимаешь, жил.

И тут – бах!

– Ты что, не рад? – настораживается.

Я – икаю.

– Рад, – говорю осторожно, – конечно. Просто – еще не переварил…

– Ну, так переваривай, – хохочет.

Потом вздыхает.

И продолжает – уже очень серьезно:

– Для меня, если честно, это тоже было немного неожиданно и не вовремя; но поскольку я – католичка, я не буду убивать ребенка, даже если он неожиданный.

Молчим.

Оба.

Но недолго.

Секунд эдак десять.

– Если б ты со мной решила посоветоваться, – отвечаю, чуть помедлив, – я тебе, поверь, сказал бы то же самое. Хоть и не католик. И даже, наверное, не православный. Так, агностик.

– Я, если честно, немного боялась, что ты скажешь.

– Дура! – смеюсь.

– Сам дурак! – делано обижается.

Вот и поговорили.

Нормальная хрень, думаю.

Ага.

Придется с оформлением документов для моей девочки ускоряться.

Для начала позвонить Али, попросить, чтобы его МИДовские знакомые помогли с получением вида на жительство этой вполне лояльной нашей стране гражданке Чешской Республики.

В качестве, так сказать, первого шага к возможному получению российского гражданства.

Вот ведь, мать…

…Подошел к зеркалу, зачем-то потрогал себя сначала за нос, потом за подбородок.

Пощупал щетину на щеках…

…Ну, здравствуй, что ли, папаша, вздыхаю про себя.

Молодой, мать твою так.

И даже, возможно, – эдак.

Неопытный.

Просто – офигеть можно, как оно все бывает, оказывается…

…Надо будет, кстати, родителям сообщить, хоть я с ними уже год как не разговариваю.

С того самого момента, как отец решил квартиру, в которой я жил, продать. Ему, видишь ли, деньги в Испании срочно понадобились.

Виллу знакомые в более престижном районе предложили.

В Марбелье.

Пришлось мне бегать по друзьям, занимать.

Мажору спасибо – помог ипотеку оформить в своем банке.

А папаша еще и цену задрал такую, что я еще долго, похоже, долги раздавать буду.

Ничего личного, только бизнес.

Он бы и еще выше, наверное, поднял, да я пригрозил, что не дам продать квартиру.

Я же в ней прописан, в конце-то концов.

И на улицу меня выкинуть у него по давно забытому им жилищному законодательству хрен получится.

Он еще и обижался потом.

Как ты, типа, с отцом разговариваешь.

И на улицу тебя, типа, никто не выгоняет, можешь переезжать к нам, в Испанию.

Работать, как и положено сыну, в отцовском бизнесе.

А если сам выбрал жизнь в этой сраной, холодной, не демократической и не приспособленной для цивилизованного человека России, то и живи там как хочешь.

Тьфу.

Противно.

Как был папаша, несмотря на все свои миллионы долларов, «совком», – так им и остался.

Без роду, без племени.

Раньше ему все это походы на байдарках да песни под гитару с такими же, как он, заменяли.

И осознание себя, любимого, «интеллектуальной элитой страны».

А теперь – исключительно дензнаки, количеством которых на счетах один человек, по его мнению, и отличается от другого.

Исключительно.

На хрен, простите, таких родственничков…

…Но сообщить – все равно надо, думаю.

Хотя бы маме.

И сестренке.

Как она там сейчас, интересно?

Русский язык-то хотя бы помнит?

Ну, да ладно.

Не о том тебе, Данил, сейчас думать надо.

Ой, не о том…

Глава 20

Со Златой договорились встретиться в Марселе, где мой «Спартак» играл первый официальный матч сезона с местным «Олимпиком».

Одну шестнадцатую финала Кубка УЕФА, ага.

Весенняя стадия традиционно в последнее время для нас – далеко не самая счастливая.

Достаточно вспомнить, как в прошлом году в Виго ездили.

Нам-то тогда казалось, что уж кого-кого, а «Сельту» мы по-любому обязаны проходить.

Просто – рвать.

Угу.

Порвали.

До сих пор задница болит.

Да и от качества игры – обплевались.

На этот раз, правда, иллюзий особых не было.

Ехали больше город посмотреть.

Да еще и суровые, как нам тогда казалось, белые парни из крайне правого крыла хулсов парижского «ПСЖ» отзвонились, предложили вместе марсельских арабов в их логове погонять.

Есть еще в Париже и такие, к счастью.

Кто не забыл, что это, по крайней мере официально, пока французский город.

Европейский.

Хотя у меня уже тогда были на этот счет сомнения, которые потом подтвердились по полной.

Та-а-акие фантики приехали.

Прям срамота какая-то, а не белые футбольные хулиганы.

«Крайне правые», ага.

Особенно меня их «старшой» поразил, – пухленький такой типчик с двумя сережками в ушах.

В виде серебряных сердечек.

У парней из «ГФ», которые всю эту шнягу с парижанами и мутили, просто челюсти со стуком на марсельскую мостовую попадали, когда он в их гостиничке нарисовался.

А у остальных – животы клина дали.

От смеха, разумеется.

Но это только потом выяснилось.

А пока – почему бы и нет, думаем.

Отчего бы не погонять.

Короче, разгреб дела на службе, отпросился у начальства и – в Марсель.

Через Париж, разумеется.

Некоторые наши придурки решили, что им будет короче и дешевле туда через Барселону добираться. Только не учли: из Парижа на скоростной «собаке» до этого городишки, родины знаменитого супа «буайбезз» и графа Монте-Кристо – всего четыре часа.

А вот из Барсы…

Ну, да ладно.

Их трудности.

Некоторые вон вообще через Стокгольм ломанулись.

Есть у нас такой персонаж, Серега, он парней и смутил.

Путешественник, мать его.

Бешеной собаке, что называется, – не крюк ни фига.

Зато – дешевле…

…В Париже мы со Златой и встретились.

Она сказала, что давно хотела там побывать, побродить по старым узеньким улочкам Латинского квартала, подняться на Эйфелеву башню, поглазеть на Нотр-Дам де Пари, попить знаменитого кофе в маленьких университетских кафешках.

И – обязательно вместе со мной.

Любовь.

Я к этому слову в последнее время, врать не буду, начал намного серьезнее относиться.

И – ответственнее.

А как вы хотите?

Когда твоя маленькая девочка, твоя пражская принцесса ждет от тебя твоего первого в этой жизни ребенка – это вам, парни, уже не шуточки.

Такая вот фигня получается…

…Я вообще-то Париж, если честно, – не люблю.

Мои города в Европе – Рим и Лондон.

Быть может, еще надменный в своем каменном кружеве, пропахший рыбой и горькой морской солью Стокгольм.

Ну, и Прага теперь, разумеется.

А Париж…

Слишком многого я, видимо, ожидал от первой с ним встречи. Все детство и юность об этом городе книжки читал: от Дюма до Эренбурга с Хемингуэем.

Хотелось праздника, который всегда с тобой.

Ехал туда впервые – аж трясся.

Думал, сейчас найду места, где де Бюсси дрался с фаворитами Генриха Четвертого, зайду на местный рынок поесть знаменитого лукового супа, а потом обязательно посижу в кафе «Ротонда», где Пикассо пьянствовал с Аполлинером, а молодой красавец Модильяни соблазнял дикую восточную барышню Анечку Горенко с чудовищным для европейского уха татарским псевдонимом Ахматова.

Ага.

Как это называется-то?

Кажется, завышенные ожидания?

Попал в результате в грязную арабскую деревню.

С мусорным ветром, грязной рекой, дерьмовым кофе и совершенно тошнотворными обитателями…

…Ничто так не убивает, как обосранные надежды.

Но ради Златы я еще и не такую шнягу готов перетерпеть.

Не то что несчастную сраную столицу когда-то великой Французской Республики.

Очень уж увидеть хотелось – не Париж, разумеется, – Злату.

И – не только увидеть.

Короче, встретились.

Обнялись.

И – будто не расставались.

– Знаешь, – говорит, изящно помешивая маленькой ложечкой черный кофе в симпатичном заведении неподалеку от Сорбонны, – а я, кажется, придумала, чем мне хочется в Москве заниматься.

Так, хмыкаю про себя.

Уже хорошо.

По крайней мере, вопрос, где мы с ней будем жить – в Праге или в Москве, – даже не обсуждается.

Заметано.

– И чем же? – интересуюсь.

– Ну-у-у, – тянет, неодобрительно посматривая на мою дымящуюся сигарету, – сначала я хотела устроиться просто переводчиком. У меня, кроме русского и чешского, еще хороший немецкий, из-за мамы. И английский неплохой.

– Ого! – удивляюсь. – Я и не знал об этих твоих талантах. Кроме, разве что, знания английского. Слышал, как ты на Самуи с местными общалась.

Она кивает.

– Да, – говорит. – Мне языки хорошо даются. Вот про итальянский еще думаю. Но устроиться переводчицей сейчас будет трудно…

– Это еще почему? – поднимаю левую бровь домиком.

Она тихо смеется.

– Скажи, – улыбается лукаво, гладя себя по пока еще плоскому, подтянутому животику, – если б ты был бизнесменом, ты бы принял на работу беременную сотрудницу?

Хлопаю себя по лбу.

Вот идиот!

Ну конечно же…

– И что ты решила? – спрашиваю.

– У меня хороший слог, и мне нравятся русские книги. Хочу почитать, подумать. Вдруг получится что-нибудь перевести?

– Хочешь попробовать сблизить наши народы? – смеюсь.

Смотрит неожиданно серьезно.

Даже кофе помешивать перестала.

– Ты напрасно смеешься, – говорит очень тихо. – Если б я не читала русские книги и не учила русский язык в университете, вряд ли я смогла бы с тобой жить. Мой народ не очень хорошо относится к русским, ты же понимаешь…

Я молчу.

Потом – прикуриваю следующую сигарету.

– Наверное, ты права. Нас вообще многие не любят. И большей частью потому, что не понимают. Не хотят понимать. В шестьдесят восьмом к вам приезжали на танках не русские, Злат. А коммунисты. Которые насиловали и мой народ. Причем значительно дольше, чем твой.

– Я знаю, – накрывает мою руку узкой прохладной ладошкой. – Я знаю, Дан. Но другие-то не знают…

Я кривлюсь.

– Что ж тут, – поднимаю на нее глаза, – непонятного? Особенно для тех, кто считает себя лидерами и интеллектуалами. Для них «не знать» – это не добросовестно заблуждаться, моя девочка. Для них «не знать» – это просто тупо врать другим, которые и вправду могут не понимать, что происходит и происходило на самом деле.

Она гладит меня легкими пальцами по тыльной стороне ладони.

– Давай не будем об этом, – просит, – хорошо? Я понимаю, тебе больно. Но ты сильный, ты справишься.

– Я справлюсь, – киваю. – Мы уже привыкли к этому, понимаешь? Потому и справляемся. Как умеем.

– Да, – качает головой. – Наверное…

– А, кстати, – улыбаюсь, чтобы переменить неприятную для нас обоих тему, – как тебе пришла в голову идея изучать именно русский язык? Такая вроде симпатичная, европейски образованная девушка…

Она смеется.

– …И вдруг язык диких восточных варваров? – хохочет. – Меня даже в университете отговаривали. Именно такими словами. Чуть не отговорили. Отец настоял. Он очень любит Запад, но совершенно в него не верит. Говорит, что тут все мертвое. А вас он не любит. Но почему-то считает, что будущее именно за вами. И еще считает, что мне с тобой повезло.

Смеемся уже вместе.

Дальновидный ты дядя, папаша Мартин, думаю.

И – расчетливый.

Ладно, мне не с тобой жить.

А с твоей дочерью.

Спасибо за то, что воспитал. Что настоял, чтобы она изучала русскую филологию.

И – до свидания…

…Париж ей, как и мне, тоже не понравился, но обязательную программу мы все равно выполнили.

Как там: увидеть Париж и умереть, говорите?

Ну, лучше тогда – сразу вешайтесь.

Поэтому дню, когда вся эта шняга закончилась и мы, наконец встретившись с прилетевшей из Москвы «группой поддержки» во главе с Али и Никитосом, уселись в скоростную «собаку» до Марселя, я искренне обрадовался.

А из Марселя тем временем непрерывно шли звонки и эсэмэски о поджидающих нас толпах местных арабов, о ножах, цепях и прочей арматуре. И я, врать не буду, даже немного – самую чуточку – забеспокоился.

Не за себя, разумеется.

За Злату.

Такие адреналиновые приключения не для беременной.

В сад, что называется.

Может, думаю, съюлить?

А как?

Все знают, что еду уже, и не один.

Да и Злате хрен объяснишь…

…Забегая вперед, скажу, что арабов мы в этом славном портовом городишке все-таки встретили.

Их там вообще, по-моему, большинство.

Подавляющее.

Будто и не в Европе находишься.

Вокруг – или тупо черные, или тупо носатые.

Беда, короче.

А белая часть населения – только полицейские и пенсионеры.

Но вот с ножами, к счастью, обломчик вышел.

Рожденный, есть такое смутное подозрение, воспаленным воображением парижан, предводительствуемых тем самым пухлым толстячком.

И слава Богу.

…За окном «собаки» уже начинали мелькать характерные южнофранцузские пейзажи.

Красивая страна все-таки.

Не тем досталась…

…Али крякнул и полез в рюкзак, откуда, покопавшись, извлек бутылку купленного в дьюти-фри бренди и пластиковые стаканчики.

– Ну, – говорит, разливая, – сдвинули. За приезд!

Хорошему человеку, усмехаюсь про себя, – грех отказывать.

Сдвинули так сдвинули.

Даже Злата пригубила.

Со свиданьицем.

Отдышались.

Али сигарету в уголок губ закидывает, поднимается.

– Пойдем, – говорит, – покурим, что ли?

А я что, когда-то отказывался?

Подымили в специально отведенном местечке, вернулись.

– Ну, и как тебе Париж, Дэн? – спрашивает Никитос.

– Да как всегда, – хмыкаю, – говно говнищем. Живое доказательство гибели белой культуры.

Али согласно кивает.

А вот Никитос удивляется.

– Я, – говорит, – все, конечно, понимаю. И разговоры ваши умные постоянно слушаю. О смерти западной культуры и тому подобное. Вот только смотрю сейчас в окно – и никакой гибели, представь себе, че-то не замечаю. Наоборот, нам бы так жить.

И – кивает за окно, где с ошеломляющей скоростью проносятся ухоженные поля и аккуратные домики благоустроенных французских деревушек.

Зрелище для непривычного российского взгляда действительно впечатляющее.

Али только крякает.

И разливает еще по одной.

– Красиво, конечно, – соглашается, – но жизни-то все одно нет. Так, существование. За гранью конца истории. А насчет красоты: не раз замечал, что старые покойники зачастую в гробу гораздо лучше выглядят, чем в последние годы жизни. Увы.

И – замолкает, глядя в окно.

Он несколько месяцев назад отца схоронил.

Я знаю.

Хотя наш сильный Али не любит на эту тему распространяться.

Но в нашей среде невозможно что-то друг от друга долго скрывать.

Такая жизнь.

Сами выбирали.

– Ты действительно думаешь, Глеб, что западная культура умирает? – неожиданно спрашивает Злата. – У меня отец часто на эту тему рассуждает.

– У тебя мудрый отец, – кивает, продолжая вглядываться в заоконный пейзаж, Али. – Он кто по профессии?

– Бизнесмен, – вздыхает Злата. – По чешским меркам – очень крупный. Занимается торговлей энергоносителями.

– Понятно, – кивает Али.

И – снова смотрит в окно.

Что он там разглядеть хочет, интересно?

– Хорошо, – не успокаивается моя девочка, – допустим, западная культура гибнет. А вы, русские, разве не часть западной культуры? Или вы все же восток?

– Не знаю, – поворачивается к ней Глеб, – не знаю, Злата. Наверное, мы – не совсем запад. Но и совершенно точно – не восток.

– Кто же вы тогда? – удивляется.

Али тихо смеется.

– А черт его знает! – говорит наконец. – Север, наверное. На южан-то один хрен не тянем.

А за окном продолжает проноситься благословенная южная Франция.

Совсем другая по сравнению с той, из которой мы пару часов назад выезжали.

Какая-то более солнечная, что ли.

И – открытая.

Я опрокидываю залпом пластиковый стаканчик с коньяком, беру со стола пачку сигарет и выдвигаюсь в сторону специально отведенного гетто для курящих…

…Доехали до Марселя, добрались на смешном маленьком такси до гостиницы.

Я созвонился с Мажором и остальными парнями, мы наскоро умылись и отправились в культовый для этих мест рыбный ресторан «Туану», где заседала вся наша выездная гоп-компания, пожирая в немереных количествах свежайшие местные морепродукты.

Тут-то мы с этими чеченами и познакомились…

Глава 21

Их трое там было.

Двое парней и девчонка.

Сидели недалеко от нас, почти за соседним столиком.

Косяка давили.

В нашу сторону, разумеется.

Дело в том, что мы рассекали по этому городу, как и по всей Европе, в не так давно вошедших в моду футболках черно-желтых имперских цветов с надписью «Я русский».

Наконец один из сабжей не выдержал.

– Пацаны, – спрашивает, – а вы вообще что здесь конкретно делаете-то?

«Пацаны», естественно, насторожились.

Кавказский акцент, он звучит более чем характерно. А к этой публике у наших парней, так уж повелось, – любовь особенно нежная.

Даже не аллергия.

А ярко выраженная идиосинкразия.

Но – сдержались.

Хотя, врать не буду, серьезных усилий стоило.

Но кому, спрашивается, нужны проблемы – среди бела дня да еще и в весьма приличном для этого города заведении.

Полиция, то се…

В общем, не стали обижать убогого.

– Конкретно, – отвечаем, – мы тут отдыхаем. И ты тоже – отдыхай. Нормальное дело: солнце, Франция. Девушка у тебя вон сидит. Симпатичная. Так что – давай, типа – у каждого своя свадьба, ага?

Он – аж зубами скрипнул.

– Эта девушка – моя сестра, – говорит. – Если…

– Да ладно тебе, – вздыхает Мажор как самый взрослый, – никто про твою сестру плохого не думает. Просто у нас – свой разговор, не для посторонних. Без обид, договорились?

«Чех» – снова зубами скрипит.

Но – вроде как догоняет, кажется.

– Ладно, – кивает, шумно выдыхая воздух тонкими, нервными ноздрями. – Я понял. Извини.

И возвращается к своим спутнику и спутнице.

Вот ведь, блин, думаю.

Даже здесь от них – никакого покоя…

…Ладно, проехали.

Пусть себе живет.

Нам знаменитый марсельский буйабез принесли, не до чего.

Да еще и кто-то из старичков-банкиров, кажись, Десперадо, из-под стола русской водочки, из самой столицы заботливо притыренной, всем в рюмки накапал.

Красота.

Подумаешь, какие-то чечены с их нелепыми обидами.

Пусть сами со своими чувствами и национальной, блин, горской гордостью разбираются.

Не до них нам сейчас.

Совсем не до них…

…А потом мы немного прогулялись всей компанией по городу до Старого порта, попили обжигающе крепкого и горячего местного кофе и не спеша вернулись в гостиницу.

Где снова лоб в лоб столкнулись в лобби-баре с чеченской троицей.

Тьфу.

Они, оказывается, в нашем отеле жили.

Что у них тут, думаю, – медом намазано?

И он снова к нам подошел.

Вот ведь…

– Меня зовут Альвей, – представляется. – Теперь можете говорить?! Или опять не хотите?!

Делать нечего.

Нас один хрен – человек семь.

Пусть прыгает.

Камеры наружного наблюдения покажут, что этот урод первым приставал к мирным русским туристам.

И отметелили его, выходит, – исключительно в целях личной самообороны и неукоснительно уважаемой общественной, блин, безопасности.

Ага.

Но он прыгать не стал.

– Я сам за «Терек» болею, – говорит. – Вы на футбол приехали, так?

– Ну, так, – усмехаемся. – А тебе-то что? Где мы, где Марсель и где твой «Терек»? Извини, как-то не вписывается.

Тут, гляжу, он воздуха в грудь побольше набирает.

Нет, думаю, парень.

Не это тебя интересует.

Ой, не это.

Наконец, решается.

– Вы – фашисты?! – выпаливает, грозно играя желваками.

И – показывает на наши майки.

Н-да, думаю…

Как же у вас у всех в мозгу-то насрано…

– Здесь где-то написано, – тыкаю себя пальцем в грудь, – что мы фашисты?! Здесь написано, что мы – русские. Чем гордимся, прикинь? Так что, если есть что предъявлять – предъявляй. Только сначала учти, что для местных ты – тоже русский. Независимо от твоей настоящей национальности.

Он задумывается.

Молчит, нижнюю губу зубами покусывает.

Потом коротко кивает.

И – уходит.

Они что-то там горячо обсуждают, все втроем, за своим угловым, у выходящего на залитую огнями старую вечернюю марсельскую площадь красивого витринного окна столиком.

Нам по фигу.

Мы слишком устали.

Поэтому молча хлопаем по паре порций местного кальвадоса и отправляемся по номерам.

Утром, попив за завтраком кофейку, решили сгонять на кораблике на остров замка Иф, где мотал в свое время срок тот самый Эдмон Дантес, который стал графом Монте-Кристо.

Делать-то все равно особенно нечего.

Игра – только завтра.

Кораблик, кстати, так и назывался.

«Эдмон Дантес».

И никакой тебе, сцуко, фантазии…

…Ну, что сказать – ничего особенного.

Остров как остров.

Торчит из моря скала, украшенная средневековой тюрягой.

Если только тюрьма, пусть даже средневековая, может быть украшением.

Не люблю я подобного рода заведения.

А так – красиво, конечно.

Особенно если погода хорошая.

А с погодой нам в тот раз повезло.

Прокатились, короче.

Полазили по светло-песчаного цвета стенам, пофотографировались, позагорали под ласковым зимним средиземноморским солнышком в шезлонгах, живописно расставленных прямо у крепостных стен.

Потом Злата предложила залезть на самый верх, где было оборудовано что-то вроде смотровой площадки.

Забрались.

Стоим, море разглядываем.

Красиво.

– Слушай, – неожиданно спрашивает Злата, – я все тот разговор ваш никак забыть не могу. О гибели европейской культуры. Вы и вправду так думаете?

Закуриваю.

– Не только мы, – снова вздыхаю. – Был такой прекрасный европейский философ. Освальд Шпенглер. Так он первый том своего «Заката Европы» аж в восемнадцатом году прошлого столетия опубликовал, если мне склероз, конечно, не изменяет.

– Я что-то о нем слышала, – кутается в легкое пальто моя девочка.

Наверху – довольно прохладно.

– Только слышала? – удивляюсь. – Странно. Он – один из величайших мыслителей той самой Европы, о которой мы только что разговаривали.

– Ну, – зябко поводит плечами, – он у нас в университете не считается актуальным, поэтому в основных курсах его не изучают; только на факультативных, а я на него не записывалась.

– Слушай, – гляжу на нее заинтересованно, – а Достоевского у вас изучают? Или, скажем, Бердяева?

Она поднимает на меня удивленные глаза.

– Достоевского изучают на славистике, а книгу Бердяева про коммунизм и большевизм – еще и на политологии, в основном курсе.

– Погоди, погоди, – удивляюсь. – Только «Истоки и смысл русского коммунизма»? Но это же самая примитивная его работа.

– Не знаю, – снова пожимает плечами. – О других нам не рассказывали. И хорошо, потому что он очень скучно пишет.

Я вздыхаю, отворачиваюсь, отщелкиваю окурок и долго смотрю, как он летит вниз вдоль крепостной стены.

Урны в замке, как и вообще во Франции, – отсутствуют начисто.

Французы боятся терактов.

И, чтобы их избежать, делают две вещи – убирают мусорные урны и лижут жопы арабам и прочим исламистам.

В результате на улицах их городов скапливается совершенно нереальное количество мусора: и обычного, и генетического.

Нормальная дурь, думаю.

– Что? Хочешь сказать, нас неправильно учат?

Я поворачиваюсь к ней лицом, облокачиваюсь на парапет.

Прохладный ветер приятно раздувает волосы на затылке.

– Вас очень правильно учат, моя принцесса, – кривлюсь. – Очень. Чтобы вы радовались жизни. Как овечки на лугу – бе-е-е, бе-е-е. Зачем забивать вам голову тем, что еще в начале прошлого века некий Освальд Шпенглер положил конец так называемой «прогрессистской исторической школе», убедительно доказав, что развитие любой цивилизации – конечно? И что это так же глупо отрицать, как смертность человека? Не предположил, заметь. Доказал. Почти математически. Но это вам ни к чему. Это нужно знать только профессиональным историкам. И то только потому, что профессионально заниматься исторической наукой, не изучая Шпенглера, просто невозможно. А вам достаточно верить в прогресс, гуманизм и неминуемое торжество либеральной, прости господи, демократии.

Она внимательно смотрит мне в глаза, поправляет взъерошенную ветерком легкую золотистую челку.

– Ты очень злой, Дан, – говорит наконец. – И тебя непросто любить. Очень непросто. Но я буду стараться, правда. Потому что мне больше никто не интересен.

– Я не злой, – прикуриваю, прикрыв огонек зажигалки полой легкой кожаной куртки. – Я не злой, Злата. Я русский. Есть такая порода, которую в русской литературе называют по традиции «достоевские мальчики». По имени писателя, величие которого признают и у вас. Но преподают только на факультетах славистики…

…Она меня обнимает, мы целуемся и бежим вниз – к парням.

Там тепло, солнечно, и Али уже пускает по кругу свою неизменную флягу, на этот раз – с кальвадосом.

Нам со Златой сейчас по глотку – не помешает.

Хотя ей со спиртным стоит быть поаккуратнее.

Впрочем…

Мужчине не имеет смысл учить женщину двум вещам: как варить суп и как ребенка вынашивать.

Аксиома, блин.

И почему труднее всего мы усваиваем самые простые истины?

Глава 22

Обратно в Марсель мы вернулись, когда уже начинало темнеть.

Поужинали в небольшом симпатичном ресторанчике в Старом порту и пошли бродить по городу, каждый по своему маршруту.

Мы со Златой, благо на улицах уже стемнело, решили пройтись до гостиницы пешочком, без цели, просто разглядывая город и обмениваясь впечатлениями.

Я предложил такси нанять, по причине приятной усталости и благодушия, но Златка решительно воспротивилась.

Типа – давай жирок после еды растрясем.

Прогуляемся.

Ага, прогулялись.

Прежде всего мы – элементарно потерялись.

Решили, понимаешь, срезать путь до бульваров через старые дворы.

И – заблудились.

Сначала это было даже весело.

Заблудиться в маленьком городе, где все дороги ведут к морю, точнее, к Старому Порту, – это надо ухитриться.

У нас, на беду, получилось.

Поэтому, когда мы после почти часа блужданий на одном из плохо освещенных перекрестков в старом районе города увидели чеченца Альвея, то обрадовались ему как родному.

И напрасно.

Потому что он тоже заблудился.

Вызвался купить сестре и ее мужу местного вина и сыра в каком-нибудь магазинчике, так как единственный из троицы чуть-чуть владел иностранным языком.

Английским.

Который в арабоговорящем Марселе – почти бесполезен.

Так, только дорогу спросить.

И то, если у этих носорогов будет настроение показывать.

Короче, пошел наш чеченский вьюнош искать магазин, и не только его не нашел, но и дорогу обратно отыскать не может.

Уже часа полтора блуждает по каменным лабиринтам.

Вот ведь, блин, как бывает.

Все-таки чужая страна сближает, думаю.

Несмотря ни на что.

Пошли блуждать вместе.

Я ему даже пообещал, что помогу нормальное вино выбрать, сам-то он почти ничего в этом деле не понимал, у них вино пить не принято.

Соображал только, что ему нужно красное и сухое.

Под сыр.

Мы со Златой в ответ посмеялись искренне над бедолагой, но беззлобно.

– Здесь красных сухих вин больше, чем баранов в ваших горах, – хохочу. – Ты что, в первый раз во Франции?

– Я?! – вскидывается.

Потом сникает.

– Ну да, – говорит. – В первый. Вообще за границей впервые. Сестра замуж вышла, отец ее мужа турпоездку им подарил. Медовый месяц. Ну, и меня попросил за ними приглядеть. Они молодые, не понимают еще ничего, а я хоть в Москве учился, на юридическом. А до этого за федералов воевал, за вас, в смысле. Теперь вот в Гудермесе служу.

– В милиции? – кривлюсь. – Или в прокуратуре?

– Да нет. На нефтянке, в юридическом департаменте. В милицию не хочу, а хорошие юристы везде нужны. Отец мужа сестры там директор, вот и отпустил.

– Забавно, – мотаю головой, – у вас устроено…

Он вздыхает.

– Нормально устроено. Наши тейпы всегда дружили и роднились. А то, что все не так, как у вас в Москве, я знаю. Когда учиться приехал, тоже долго не мог понять, что к чему. У нас все проще.

– Да, – вздыхаю в ответ, – для тебя, может, и проще. Для меня – по-другому. Ну ладно, хорош философствовать, домой пора. Вон перекресток видишь? Улица перпендикулярная, похоже, вниз ведет, к морю. Пойдем туда, там и определимся. В крайнем случае такси возьмем.

– Давай, – соглашается, – попробуем. Уже устал тут ходить. Думаю, гостиница где-то близко. Не мог я далеко убежать…

…На этом перекрестке они нас и накрыли.

Нет, не арабы с ножами.

Хуже.

Бритиша.

Те самые, старые знакомые.

Выследили все-таки, сцуко.

Ту же тактику применили, что собирались в Праге использовать: выхватили передовой отряд до приезда основной группы.

Думаю, сегодня вечером не мне одному под раздачу попадать.

Еще кто-нибудь наверняка опиздюлится.

И – на чистых руках.

Но мне-то от этого не легче.

Их – человек восемь.

Я один.

Да еще Злата.

Слишком лакомый кусок для этих ублюдков.

Толкнул ее в ту сторону, куда вместе идти собирались, – вниз, к морю.

– Беги, – шиплю, – как можно быстрее.

– Почему?!

– Беги, дура! – ору. – Альвей, уводи девку!!!

– Не понял? – удивляется.

Ну вот, думаю.

Приехали.

А эти – все ближе и ближе.

Идут, ухмыляются.

Все.

…Я ей та-а-акую пощечину влепил… До сих пор себе простить не могу. Но тогда другого выхода не было.

Никакого.

Она заплакала и побежала.

Сначала медленно, потом быстрее и быстрее.

Так, думаю.

Одну проблему вроде решил.

– Уходи, – говорю чечену как можно спокойнее. – Уходи, парень. Это не твоя война.

Он только башкой помотал.

– Я, – усмехается, – понял. Кажется. Насчет войны. Не дурак, газеты читаю. Но спроси кого хочешь – Альвей Халилов никогда ни от кого не бегал. И сейчас не побежит.

Вот ведь чокнутый…

– Значит, будем подыхать вместе. Это серьезно, Альвей Халилов. Серьезнее не бывает.

Молчит.

Только длинно, презрительно сплевывает на древний булыжник горбатого марсельского перекрестка.

И, гляжу, начинает разминать кулаки размеренными круговыми движениями.

Ладно, думаю.

Ты сам это выбрал, чечен.

Меня потом совесть мучить не будет.

Если сам выживу, разумеется…

…Нас спасло только то, что они сначала решили с нами поиграть.

Как кошка с мышкой.

Посмеяться, потихонечку распаляясь.

Я даже одного достать успел.

Дождался, пока он вытянется на выпаде, и – достал.

Не так много.

Но все равно приятно.

Завалить они нас успели.

И даже немного попинали.

Так, самую малость.

Особенно неприятно по лицу получать, когда уже положили, а закрыться не успел.

Хорошо еще отвернуться получилось, уже в процессе, а то б точно нос прямо в мозг вошел. Или, в лучшем случае, плоским стал, как у сифилитика.

А так – только пару зубов потом выплюнул.

Сбоку.

Ну, и еще по голове разок неплохо попали.

В такой ситуации, как ее ни закрывай – все равно получишь, даже если против тебя клоуны из детсада стоят.

Эти были – явно не клоуны.

Знали свое дело, мать их так.

И любили.

Так что в голову прилетело неплохо.

И по ребрам…

…А потом завыли сирены полицейских машин, и – только тени метнулись в разные стороны.

Захочешь – не догонишь.

Да еще в таком лабиринте…

…Подполз к фонарному столбу, выплюнул лишние зубы, уперся в тумбу спиной, принял с трудом сидячее положение.

Больно-то, блин, как, думаю.

Щупаю рожу – походу, один сплошной синяк.

И во рту кровь вперемешку с зубами.

Сплюнул кое-как, а все одно солено.

Потрогал бока – нет, ребра, вроде, не сломаны.

Уже хорошо.

Крепко, думаю, нам досталось сегодня.

Но могло быть и круче.

Если б менты вовремя не подъехали.

Бритишей пасли, что ли?

Наверное.

Или кто из местных позвонил…

…Гляжу – чечен тоже потихоньку шевелиться начал, встать даже пытается.

Это ты напрасно, усмехаюсь.

Лучше посидеть, пока звон в башке не уляжется.

Но он все-таки встал.

Доковылял кое-как до «моего» столба, рядом уселся.

– Это кто был? – шевелит разбитыми в мясо, вывернутыми губами.

Мои, думаю, не лучше.

Да еще Злату обидел…

– Англичане. У нас с ними война. То мы их положим, то – как сегодня. Но для полиции они – арабы местные, договорились? Ограбить пытались. Иначе будет – не по нашим понятиям, извини. Сигарету хочешь?

– Не откажусь, – вздыхает.

Вставляю ему в разбитые губы фильтр, прикуриваем.

Тут и полиция подъезжает.

Первой из их машины Злата выпрыгивает.

И бегом ко мне.

Даже быстрее, чем убегала после пощечины.

Вот, значит, как…

…Я прикрываю глаза.

Молодец, девочка.

Как же мне стыдно, что пришлось тебя ударить. И как хорошо, что ты все поняла и мне не придется с тобой объясняться.

Повезло, думаю.

Даже не сейчас.

А еще тогда, в Праге…

Глава 23

Все-таки менты во всех странах мира, сцуко, одинаковы.

Для начала они попытались нас арестовать, а когда поняли, что арестовывать не за что, – жутко обиделись.

Мне их даже жалко стало слегонца.

Дети, чистые дети.

Хорошо, хоть умыться в участке разрешили.

И – переодеться, потому как ехать в отель с нашими багрово-фиолетовыми лицами, да еще в драной окровавленной одежде – значит нарушить элементарные правила приличия.

Пришлось Злате узнать наши размеры и метнуться на такси до ближайшего магазинчика…

…Альвей долго смотрел на мою порванную в клочья футболку с надписью «Я русский».

– Не переживай, – говорю, – у меня еще такая в запасе имеется.

Он – хмыкает.

Потом долго о чем-то думает.

Наблюдать за мыслительным процессом на в мясо раскуроченной чеченской таблице – прикольно, врать не буду.

– А может, – спрашивает, – и мне такую подгонишь? Так, чисто по-пацански. Из солидарности. Сам же говоришь, что для местных мы все – русские.

Молчу.

Думаю.

Чечену – футболку «Я русский»?!

Ни хрена ж себе!

О-бал-деть…

– Да не вопрос, – говорю. – Подгоню, конечно. Как ты говоришь, чисто по-пацански. Только условие поставлю, уж не обижайся. Ты пообещаешь, что не только по Марселю или там по Москве, скажем, в ней рассекать станешь. Но и по своему родному Гудермесу пару раз пройдешься.

Теперь – он молчит.

Тоже думает.

– Это, пожалуй, будет непросто, – соглашается.

Я киваю.

Достаю из кармана сигареты, угощаю его, прикуриваем.

– Вот, – говорю, – в том-то и дело. Но если решишься, футболка тебя будет ждать. А пока – нас не футболка, нас Злата на улице ожидает. На такси. Так что давай, собирайся, поедем в гостиницу. А то мне выпить, чувствую, срочно требуется. Колотит, блин, всего, на фиг.

– Поехали, – соглашается.

Добиваю по-быстрому окурок, натягиваю свежекупленный джемпер.

Он, гляжу, тоже поторапливается.

Но как-то не очень уверенно.

– А почему у твоей девчонки такое странное имя? – спрашивает.

– Во-первых, – сообщаю, – не «девчонки», а невесты – почувствуй разницу. А во-вторых – нормальное имя. Она у меня чешка, понимаешь? Такая вот загогулина получается…

– Кто-кто?! – удивляется.

– Чешка, – продолжаю терпеливо. – Гражданка Республики Чехия. Из стольного города Праги, представь себе. Так получилось.

Он только удивленно башкой мотает.

– Вот как, – тянет. – А я уж подумал… У нас «чехами» федералы чеченцев звали.

– Знаю, – хмыкаю. – Газеты не только читать, но и писать в них, представь себе, доводилось. И в Чечню в командировки летал когда-то. Не как солдат, как журналист, разумеется. Но она – именно чешка. В Праге осенью познакомились. А весной – свадьба будет. Приезжай, кстати, если время выкроишь.

– Приеду, – кивает задумчиво. – У нас, когда кровь вместе проливают, к этому серьезно относятся. Даже если так, как сегодня. Но все равно, как-то странно у вас получается. Осенью познакомились, весной – свадьба. Быстро. А еще говорят, что чехи русских не любят.

Я смеюсь.

Губы разбиты в мясо, и делать мне это – достаточно больно.

Но все равно – не могу удержаться.

– Да мне, – говорю, – плевать, как они к нам относятся. Для меня самое главное, что Злата меня любит, а не весь когда-то братский народ Чехословакии. Да и родители ее не возражают.

– Это хорошо, что с родителями согласие. Старших уважать надо. Пойдем, что ли?

– Пойдем, – усмехаюсь. – И правда пора. Заждалась там уже, наверное, нас моя девочка…

…Выпили мы с ним в тот вечер в лобби-баре гостиницы крепко, врать не буду.

И парни тоже подтянулись.

Сначала, конечно, они Альвея восприняли, мягко говоря, настороженно.

Но потом – ничего.

Разговорились.

Даже на футбол его с мужем сестры пригласили.

А что?

Мы, оно конечно, – все немного фашисты, наверное, что целку-то тут ломать.

Права «либеральная», мать ее, пресса.

Ой, права.

Не во всем, так во многом.

Но если человек нормальный, то какая разница, кто он?

Глава 24

Как на следующий день мы с «Олимпиком» сыграли – вся страна видела.

Вынесли нас.

Три – ноль.

И – без шансов.

Вначале, правда, побарахтались слегонца, любимец торсиды Саня Павленко чуть гол не забил, а потом за нарушение на нем судья «точку» должен был ставить – совершенно железно.

Но вот дальше…

Дальше команды «Спартак» Москва на стадионе «Велодром» – просто не было.

Было – какое-то малопонятное говно.

Унылый кал.

Так что про тот позор меня, извините, – не тянет рассказывать.

Было – и было.

Нужно просто пережить.

И – забыть.

Хотя как такое забудешь?

Поющий оскорбления «Велодром», арабский баннер «Да здравствует свободное Косово!».

Вот ведь суки.

Нас за баннер «Косово – это Сербия!» местные копы чуть в кутузку не уволокли.

А им – хоть бы хны.

Приехавшие поддержать «Спартак» сербские парни из «Ультра клана» от ненависти чуть решетку не сгрызли.

Типа, футбол вне политики, ага.

Я уже поверил.

Ничего.

Придет наше время.

И – скоро…

А пока, пропьянствовав вечер в гостинице, мы с утра расплатились за мини-бар, сели в скоростную «собаку» до Парижа и там разлетелись по домам.

Я – в Москву.

Злата пока – в Прагу.

Пока – потому что ей скоро нужно было ко мне, в Россию прилетать, подавать заявление.

Сразу после православной Пасхи решили расписаться, в конце апреля.

А то по приметам, кто в мае женится, потом всю жизнь маяться будет, чего нам, понятное дело, не хотелось, причем – обоим.

А в июне – июле – чемпионат Европы.

После которого у нее уже… гкхм… живот будет прилично выделяться.

Как-то – не комильфо.

Свадьба все-таки должна быть свадьбой, а не только официальной регистрацией брака.

Вот и решили – конец апреля.

И точка.

А заявление оформим сразу же, как ей годовую российскую визу откроют. Чтобы сразу после регистрации начать оформление вида на жительство.

Беда, короче.

А мне еще иногда, представьте, работать нужно.

И желательно – много и хорошо.

Деньги нужны, ага.

Я, кстати, сразу по приезде в столицу на вторую работу устроился.

На радио.

Они меня давно звали, программу вести.

Только раньше мне это было на фиг не надо, сами понимаете.

Казалось, не мой формат.

А тут дополнительные две с половиной штуки в месяц – совсем не лишние.

В общем – началось.

Завертелась, блин, карусель.

Затянуло щепку водоворотом…

Повертелся неделю, аки белка, блин, в колесе, пристегнутом к электрогенератору.

Электричество повырабатывал – ща, чувствую, кони двину.

Я ж еще и на фрилансе заказов понабрал, мама не горюй.

Хватит, думаю, под корягой сидеть.

Пора уже и на свет белый показываться.

А всей радости за отчетный период – ответка в Луже с Марселем, которую наши футболеры, хоть и поскрипывая и попердывая, но все-таки выиграли.

Два – ноль.

Дальше-то, в одну восьмую – один хрен по итогам двух встреч французы прошли.

Но все равно приятно.

Постояли, пошизили, порадовались.

Саня Павленко, опять-таки, банку положил.

И Рома тоже порадовал.

Хорошо, в принципе.

Но – мало.

Поэтому, когда Али предложил на выходные к нему на дачу сгонять, шашлычков пожарить, я, естественно, – с радостью согласился.

А что?!

Отдохнуть на воздухе, с ночевкой на втором этаже уютного Глебова особнячка, да еще и в хорошей компании.

Водочки, опять-таки, попить, под фирменные дачные шашлычки.

Зачет…

…Короче, сунул возмутившегося кота в «переноску», запихнул ее в свою старую черную «мазду» (кстати, менять пора, – уже больше трех лет девочке), и поехали.

Прямо в субботу с утра.

Машин мало, дорога свободная.

Ясно.

Морозно.

Сосны вдоль дороги стоят, снегом припорошенные.

Гляжу – эта дура голосует.

Нос трет.

Холодно, вижу, девочке.

На вид – лет семнадцать от силы, одета вроде прилично. Даже можно сказать, со вкусом.

Ну, думаю, – ладно.

Останавливаюсь, опускаю стеклоподъемник.

– Что-то случилось? – спрашиваю.

– Н-нет-т, – подпрыгивает, выбивая зубами чечетку, – п-просто з-замер-рзл-ла… До Зеленограда не подбросите?

– Садись, – усмехаюсь. – Поехали.

А что?

Не бросать же это несчастное примороженное создание в февральском подмосковном лесу?

Едем.

Молчим.

Она потихоньку отогревается, я на дорогу поглядываю.

В этот момент нас слегка на очередном ухабе подбрасывает, отчего на заднем сиденье котяра недовольно мявкает.

Прямо из «переноски».

Типа, ща кого-то порву.

Держите меня семеро.

Для непривычного и неподготовленного человека – удовольствие ниже среднего.

Она, несмотря на пристегнутый ремень безопасности – я и сам всегда пристегиваюсь, и других в своей машине заставляю, – чуть крышу кумполом с испугу не пробила.

– Ой! – хватается за сердце. – Это кто у вас там?!

– Арамис, – усмехаюсь. – Хотя эту наглую тварь надо было еще в котеночьем возрасте переименовать. Например, в Адольфа. Или там хотя бы в Борджиа, если судить по характеру. Кот там. Лысый. Элитной породы «канадский сфинкс». Член семьи. Вот приятели на дачу пригласили, не бросать же дурака в Москве одного.

Смотрит на меня с интересом.

– А как же жена? – спрашивает.

Прикуриваю очередную «никотиновую палочку», немного опустив стеклоподъемник.

Она уже вроде согрелась, так что ничего страшного.

– А жен, – затягиваюсь, – пока что нет. Ни у меня, ни у кота. Хотя в скором будущем, возможно, будут.

Смеется.

Надо, кстати, думаю, и вправду Арамису подругу жизни прикупить.

А то мотаться приходится: выезда, командировки по работе.

Одиноко парню.

Приходится к Глебу с Ингой отвозить, спасибо, принимают пока по дружбе.

А так – и дома оставлять можно.

Под присмотром той же домработницы: ей их пару раз в день прийти покормить не сложно будет, за дополнительные деньги.

Хотя о чем это я?

У меня же теперь – Злата.

– А работаете кем? – спрашивает.

– Журналистом работаю, – жму плечами, – а что?

– Да нет, – хлюпает носом, – неважно…

Молчим.

Дорога под колесами шелестит.

Хорошо.

– А я, – вздыхает, – от родителей сбежала. Из дома отдыха.

Я хмыкаю.

– И зачем? – интересуюсь.

– Да ну их, – передергивает плечами под тонкой, не по погоде, модной курточкой. – Надоели. «Леля, туда не ходи, Леля, на дискотеке не задерживайся. Леля, этот мальчик тебе не пара». А мне, между прочим, уже девятнадцать исполнилось, я в универе на втором курсе учусь, не маленькая уже. Вот и сбежала. Сейчас к подруге в Зеленоград приеду, мы с ней что-нибудь придумаем.

– Понятно, – усмехаюсь. – Знакомые проблемы. Я сам универ заканчивал, правда, уже давно, пять лет назад. И с родителями тоже постоянно ругался, кстати. Хотя и по другим поводам.

– Здорово! – блестит глазами. – А что заканчивал? Журфак? А я – на экономике!

– Ну и молодец, – смеюсь. – В Зеленограде куда?

– А-а-а, – машет рукой, – до любой автобусной остановки. Там доберусь уж, город-то маленький.

– Хорошо, – киваю. – А то мне по фигу, мог бы и до дома подружкиного довезти. Боюсь только, кошак не поймет. Не рейсер он у меня, понимаешь.

Она снова смеется.

Хороший у нее смех, думаю.

Заразительный.

– А ты сказал, – незаметно переходит на «ты», – что у тебя в скором времени жена предвидится. Это ты как, абстрактно?

– Да нет, вполне конкретно. В апреле месяце расписываемся. Хотели попозже, когда она университет закончит, но не получается.

– Почему это? – удивляется.

– Девочка, – смеюсь, – а ты что, не догадываешься?!

Она некоторое время хлопает наивно длиннющими ресницами.

Потом хохочет.

– Ну, вы молодцы-ы-ы, – давится смехом, – трудно предохраняться было, что ли?

– Да нет, – жму плечами. – Не трудно. Просто – не хотелось. Когда-нибудь сама поймешь такое нежелание.

– Когда-нибудь, наверное, пойму, – соглашается.

Грустно так соглашается, кстати.

Молчим.

Едем.

– А твоя невеста, я так поняла, тоже в универе учится? Может, я ее знаю?

– Да вряд ли, – хмыкаю. – Она не в Московском учится. Не в МГУ, в смысле. В Праге. На славистике.

– Вот это да! – распахивает глазищи. – А как ее туда занесло?!

– Странно, – говорю, – было бы, если б ее в какое другое место занесло. Потому как родилась она там. Самая настоящая чистокровная чешка. Я осенью в Праге был, там и познакомились.

О том, что я там на футболе был, разумеется, деликатно умалчиваю.

Зачем ребенку голову ненужной инфой забивать?

Хуже бессмысленной и невостребованной информации – только венерические заболевания, я так думаю.

Она молчит.

Долго молчит.

Размышляет о чем-то своем.

И вдруг:

– Останови машину!

– ???

– Останови машину, кому сказала!

И – чуть ли не за руку меня хватает.

А руки у меня, между прочим, на руле.

И скорость хорошо за восемьдесят.

Остановился чуть ли не юзом.

– Ты че, – ору на нее, – совсем с ума сошла?!

А она уже ручку рвет, из машины выпрыгнуть пытается.

Ага.

Я всегда, прежде чем тронуться, двери блокирую. И только потом – пристегиваюсь.

Есть, знаете ли, горький опыт с украденными барсетками.

– Так, – говорю, внезапно успокаиваясь.

Меня, кстати, за то и ценят: в обычной ситуации могу сколько угодно комплексовать, страдать и рефлексировать.

Угумс…

А в критической – башка почему-то сама по себе сразу чистой становится.

Не мозг, а боевой компьютер.

Когда отхожу от адреналинового впрыска – сам себе удивляюсь, не поверите.

– Так, – повторяю. – Сначала ты мне все объяснишь. И свою истерику, и почему собралась нас обоих угробить. А потом я, может быть, тебя и выпущу. А может – выпорю и отвезу к родителям в санаторий. Или в психушку какую, по обстоятельствам.

Она сердито смотрит мне в глаза, но, видимо, что-то в моем взгляде кажется ей убедительным.

Да еще и кошак с задней сидушки заводит свою грозную утробную боевую песнь.

Ему, похоже, тоже наша внезапная остановка по требованию не понравилась.

– Ну?!

Молчит.

Только глаза стремительно заполняются горячей злой влагой.

Я – снова закуриваю.

– Ты не понимаешь, – шепчет. – Ни черта ты не понимаешь!

– Не понимаю, – соглашаюсь. – И не пойму, пока ты не объяснишь. Желательно словами. А не хватанием водилы за руки на скорости в восемьдесят километров в час. Так что – валяй. Я слушаю.

Смотрит исподлобья.

Даже подбородок вперед выставила.

Может, ее и вправду имеет смысл из тачки высадить, эту психованную?

Да нет.

Жалко.

Лес кругом, до ближайшей деревни километра четыре как минимум.

Замерзнет на фиг.

А меня потом совесть замучает.

– Ну?! – повторяю, повысив голос. – Что молчим, кого ждем?

Молчит еще секунд эдак тридцать.

Потом – носом хлюпает.

Похоже – сдается.

На милость победителя, ага.

– Дай сигарету, – просит.

Именно просит, не требует.

И неожиданно добавляет полушепотом:

– Ну пожалуйста…

Роюсь в бардачке, нахожу там легкий Златин «Вог».

Мои для нее чересчур крепкими покажутся – сто процентов.

– Держи, – говорю. – Это тебе подарок. Заочный. От моей чешской невесты. Травись на здоровье.

Она плачет.

Потом, чуть успокоившись, прикуривает.

Дымит, набычившись.

Я молчу.

Наконец решается.

– Знаешь, – спрашивает, – какое у нас на курсе соотношение парней и девчонок? Один к пяти!

– И что? – удивляюсь. – Это же экономика. Там всегда так было. На юридическом, к примеру, думаю, наоборот.

Она морщится.

– На юрфаке, – кривится, – парней, конечно, побольше. Но все равно немногим больше половины. И то за счет кавказцев. А те, кто есть, – или пьют, или колются. Или, того хуже, по гей-клубам тусуют, как подорванные.

– Ну, допустим. А я здесь при чем?

– При чем?! – смотрит зло. – Не при чем, конечно. Просто вот смотрю на тебя и вижу – этот точно не при чем: не алкаш, не героинщик. Сильный, обеспеченный. Не дурак, похоже. Но – совершенно не при чем. И я не при чем. И мои подруги не при чем. А какая-то шлюха чешская – при чем.

Пощечину я ей вкатил, конечно.

Не за себя.

За Злату.

– Знаешь, – говорю медленно, зло и раздельно. – Когда тебя накроет по-настоящему, ты тоже не будешь рассуждать, кто русский, а кто не русский. Когда полюбишь. А вот остальное – только от тебя зависит. Моя будущая жена, к примеру, будет русской. Я этого добьюсь. И жить будет – здесь, в Москве. И дай бог, чтобы твой будущий парень, кто бы он ни был по крови, оказался таким же русским, какой станет эта чешская девочка. Все понятно?

Молчит.

Похоже, думает.

А я – лезу в карман за сигаретами.

– Извини, что ударил. Женщин бить вообще-то нельзя. Особенно маленьких. Не сдержался. Тебе б, наверное, тоже было неприятно, если б тебя какая курица малолетняя шлюхой за глаза окрестила.

Она неожиданно мелко-мелко кивает и тупо утыкается мне в плечо.

Плачет, дура малолетняя.

Только плечи вздрагивают.

И я понимаю, что мне придется еще постоять тут, покурить, пока она успокоится…

…Потом даю ей упаковку бумажных салфеток, чтобы вытерлась, довожу до окраины Зеленограда и высаживаю на первой попавшейся автобусной остановке.

Уфф…

Не знаю, хочется ли мне сейчас шашлыка, но вот водки я точно выпью.

Глава 25

Доехал, погудел, запарковался.

Занес кота в каминную, сдал на руки Инге.

И на лапы мускулисто-серого папаши, принявшегося закладывать вокруг сыночка виражи.

Цицерон, отец моего кремового дурака – скотина еще более серьезная.

Арамис это прекрасно, зараза, понимает.

Завалился на спину, начал хватать лапами воздух, играть, вертеться, изображая маленького котеночка.

Авось, типа, папа не обидит.

Папа и не стал.

Обнюхались и побежали куда-то по своим срочным кошачьим делам, друг через друга перепрыгивая.

Играть, наверное.

Или с мамашей здороваться.

Мне бы, блин, думаю, их заботы…

…А мы с хозяйкой, прихватив бутылку коньяка, пошли за дом, к барбекюшнице, где уже колдовал над мангалом довольный жизнью Али.

Нет, мясо он пока что еще не ставил, рано.

Народ не весь съехался.

Они с Мажором дрова в мангале выжигали, угли готовили.

Ага.

Глеб готовые магазинные угли для шашлыка не признает, хоть и хранит в гараже мешок-другой про запас. На случай, когда времени на готовку мало, а публика – злая и предельно голодная.

Тогда – да.

А так – все должно идти своим чередом.

И вообще – в пьянке важен антураж, что они с Мажором нам немедленно и продемонстрировали.

Еще бы.

Представьте: морозный подмосковный день, загородный дом среди векового зеленоградского бора, уютное высокое пламя в большом мангале. И двое мужиков в толстых шерстяных свитерах у этого импровизированного костерка за жизнь разговоры разговаривают.

Под сигареточку.

Рядом с мангалом – табуретка, ножками в снежок прикопана.

На табуретке – доска.

А на доске – водочка.

Как слеза.

А рядом – тарелочка, на которой немудреная мужская закуска аккуратно разложена.

Черный хлеб, сало, чесночок.

Простой и маринованный.

Горчица, чтобы сальце в нее перед употреблением обмакивать.

Лучок кольцами, черемша. Было бы чуть потеплее, они бы и огурчиков малосольных захватили, ага.

А так – холодно, померзнут.

Вот гады…

…Наш с Ингой коньячок сразу каким-то неуместным показался, и я метнулся в дом за еще двумя водочными рюмками.

– Ну, за встречу!

Естественно – вздрогнули.

И Инга с нами за компанию водочки с удовольствием тяпнула.

Интересно, а Злата вот так, залихватски – сможет?

Посмотрим…

…Тяпнули по второй.

Хорошо!

Рассказал им историю, по дороге на дачу со мной приключившуюся, посмеялись, как водится.

Потом Мажор загрустил.

– А ведь в чем-то права соплячка, – вздыхает. – Наши лучшие девчонки, цвет генофонда, все за бугор сорваться мечтают. А парни, такие как Дэн, в результате на чешках женятся. Нет, Данил, ты не подумай, я против Златы ничего не имею. Хорошая девочка, чего уж там. Это я так, в принципе.

Такой ледяной волны презрения от Инги я, врать не буду, – давно не видывал.

– Странно, – говорит. – Наш друг Мажор вдруг начал оправдывать лузерство. Стареешь, что ли, Игорь? Сентиментальным становишься?

Гарри чуть маринованной чесночиной не подавился, которой водку закусывал.

– Ты че, – таращит глаза, – Инг, с дубу, что ли, рухнула? При чем здесь лузерство, я же о генофонде?!

– А что, твоему генофонду нужны лузеры? Эта соплячка – она же сдалась заранее! Она – заранее потерпевшая! То, что ей Данька понравился, только вам, мужикам, и непонятно. Потому что тупые от природы! Это – причина, остальное – повод. Ну, а понравился – дерись.

– Не понял, – тянет Гарри.

– Думаешь, – кривится в сторону Глеба, – на этого кобеля никто никогда глаз не клал?! Еще как! И сам он са-а-авсем не всегда был такой, как сейчас: мудрый и многоопытный. Я его что, кому отдала?! Это уже потом – гнала, но не уходил. А сначала…

Мы с Мажором так и стоим, с раззявленными щщами.

Вот оно как, выходит.

И тут тоже война, оказывается.

И какая…

Молчим.

И только Али абсолютно спокойно и хладнокровно продолжает разливать водочку по запотевшим от мороза емкостям.

Семейка у них, конечно.

Врагу не пожелаешь.

Но им, похоже, – нравится.

– Инга права, – раздает нам рюмочки с водкой. – Все наши проблемы – в нас самих, а не в окружающем мире. Нужен тебе человек – бейся. Не стоит усилий – отойди в сторону. Но устраивать истерику по поводу внешних факторов, даже не сделав попытку переиграть ситуацию под себя, – чистой воды лузерство. И мне эту девочку ни капельки не жаль. Единственное, что ее оправдывает, – это то, что, по Данькиным словам, она еще совсем маленькая. И – ершистая. Может, и разберется.

Мы чокаемся и выпиваем.

Молча, без тостов.

Каждый за свое.

Закусываем черным бородинским хлебом с салом и чесноком, закуриваем по сигаретке, и мир становиться таким, каким должен быть: спокойным и безмятежным.

А потом тишину взрывают клаксоны и громкие голоса, Инга бежит встречать гостей, и начинается настоящее веселье: с пьянкой, игрой в снежки, чаем у камина, прогулками и анекдотами…

Глава 26

Годовую российскую визу Злате оформили с первого марта, а уже четвертого она прилетела в Москву подавать заявление в ЗАГС.

Мы обо всем заранее договорились: и с ЗАГСом, и с чешским консульством.

Али помог, через свои связи.

Ну, и Мартин, конечно, Златин отец.

Злата говорит, он очень доволен был, что у нас с ней все так быстро и качественно сладилось.

Предложил обращаться в любой момент, если деньги или еще что там нам с нею потребуется.

Все-таки, типа, – единственная дочь.

Ага.

Ты меня, конечно, извини, пожилой мудрый чех, но мы уж лучше как-нибудь сами.

Ножками.

Это теперь – моя женщина.

Я ему так по телефону и сказал, на что он, самое интересное, даже не обиделся.

– Все должно идти своим чередом, – говорит со своим легким ироничным акцентом. – Рано или поздно мы с Анелей умрем. В старости к этому начинаешь спокойнее относиться, не перебивай. И наши миллионы все равно достанутся вам, так что не открутитесь. Прошлое не цепляет будущее, оно просто есть. У тебя оно свое, у моей дочери – свое. А теперь вам надо быть готовыми к тому, что оно станет для вас общим. Не будущее, оно у вас и так общее. Именно прошлое.

Я молчу.

Задачку он передо мной поставил, конечно.

Хрен его знает, что и думать.

А он хмыкает.

– Мне, – усмехается, – опять с того хутора сливовицы привезли, Дан. Так что приезжай уж, выбери время. Нужно выпить.

Я усмехаюсь в ответ.

– А вот это, Мартин, мы с вами сделаем обязательно. Может, мне русской водочки прихватить? Так, чисто для разнообразия?

– Водочки, – фыркает, – я обязательно выпью в Москве. Под соленые огурцы и квашеную капусту. Или под селедку с черным хлебом, как меня учили русские партнеры по бизнесу. На вашей свадьбе. А в Чехии мы будем с тобой пить сливовицу. Так – правильно.

Опять, хмыкаю про себя, он меня сделал.

Все-таки сопляк я еще.

– Согласен, – вздыхаю. – Кстати, давно хотел сказать – у вас очень хорошая дочь, Мартин. Спасибо.

– Я знаю, – говорит с гордостью. – Моя Злата – лучшая девушка в Чехии, мы с Анелей долго трудились, чтобы она стала такой. Но об этом лучше поговорим не по телефону, а за сливовицей.

Ну, что тут поделаешь.

Пришлось пообещать, что приеду в Прагу до свадьбы.

Так, чисто сливовицы попить.

Ну, и его похвальбу послушать, разумеется.

Хотя во всем, что касается Златы, я был с этим старым пнем совершенно согласен.

С небольшой, конечно, поправочкой.

Лучшая девушка Чехии, блин?

Ну уж нет.

Если бы только Чехии.

Просто – лучшая.

И все дела…

…Короче.

Четвертого она прилетела в Москву, пятого мы подали заявление, а шестого меня дорогая редакция в безапелляционной форме в командировку отправила, видимо, чтобы не расслаблялся.

В Сочи.

Им, видите ли, срочным образом материал потребовался.

Интервью с каким-нибудь городским начальником, лучше – с мэром города о проблемах в социальной сфере, могущих возникнуть в связи с олимпийским строительством.

И – анализ готовности города к Олимпиаде.

А я вроде как считаюсь чуть ли не лучшим аналитиком в редакции, значит – выбора нет.

И пальцем наверх тычут – типа, не отвертишься.

Причем не кто-то там тычет, а сам Главный.

А выше него у нас – только Кремль.

Ну, и звезды, разумеется.

Ругался, матерился, объяснял, что ко мне невеста из Чехии всего на пять дней вырвалась.

– Вот, – говорит, – и бери ее с собой, в Сочи. Пусть знает, в какой стране бедолаге жить придется. И с каким придурком в роли законного супруга. Может, передумает. А то ведь жалко девчонку.

Это он так иронизирует, типа.

Сволочь.

Чуть в репу ему не засадил, и сразу же в печень – свою любимую «двоечку». Остановило только то, что она у него и так еле-еле от алкоголя функционирует. А то б – точно не удержался.

Шучу, разумеется.

Главный у нас – мужик нормальный.

Без дела бы гнать не стал.

А работа – она работа и есть, никуда не денешься.

Осталось только Злату уговорить…

…Но она на удивление быстро согласилась.

– Со-очи? – переспрашивает, улыбаясь. – Это где у вас Олимпиада будет? Конечно, хочу!

– Не «у вас», а «у нас», девочка, – поправляю. – Это теперь и твоя страна, понимаешь? Если я, разумеется, твой мужчина.

– Ты – мой мужчина! – радостно хлопает глазищами.

Ну что ты тут поделаешь…

…С чем нам там повезло – так это с погодой.

Где-то плюс восемнадцать, солнечно, зелено.

Начало марта.

Обалдеть можно.

Продрались сквозь галдящий строй армянских таксистов, вышли на площадь перед аэропортом, нашли встречающего с табличкой.

На табличке – моя фамилия.

Побросали вещи в багажник, следом туда куртки свои московские отправили, прыгнули на заднее сиденье, поехали.

Злата к окну прилипла.

– А это правда Россия? – удивляется. – Никогда не думала, что у вас есть пальмы!

– В России много чего есть. И не только пальмы. Мы, между прочим, сейчас в субтропиках находимся. А где-нибудь в Верхоянске в это время – минус пятьдесят и метель такая, что люди, по улицам передвигаясь, за специальные канаты держатся.

– Большая страна, – кивает.

– Не большая, – поправляю ее, прикуривая. – Великая…

Встречающий от мэрии с интересом поворачивается с переднего сиденья в нашу с ней сторону.

– Девушка – ваша коллега? – спрашивает. – Какое издание представляете? Мы и вам тоже Сочи с удовольствием покажем! Я лично готов.

И – аж приосанивается.

Живот пытается поглубже втянуть, рыло чиновное.

– Девушке Сочи я и сам показать могу, – говорю. – Без вас.

Он вскидывается.

– А это мы сейчас у нее самой спросим, – кривится надменно, – кто ей будет город показывать: законная городская власть или какой-то заезжий журнашлюшка, понимаешь. Ваше дело – писать, что вам скажут, понятно, молодой человек? И затыкаться, когда вас не спрашивают. А не разглагольствовать.

– А ну-ка, – говорю водиле, – разворачивай машину. В аэропорт. Мы с женой возвращаемся в Москву.

Он икает.

Чинуша, в смысле.

С ним, видимо, давненько так не разговаривали.

Ничего.

Привыкнет.

– Не понял…

– А что ж, – усмехаюсь, – тут непонятного? Меня, заместителя главного редактора крупного общефедерального делового журнала, известного журналиста, приехавшего сюда по просьбе главного редактора, которого, в свою очередь, просили об этом люди из кремлевской администрации, только что выставили в роли никчемного наемника и лакея. Да еще в присутствии моей жены. Между прочим, гражданки европейского государства, где к прессе относятся куда более серьезно, чем здесь. Пусть люди, которые просили меня приехать в ваш город осветить проблему, сами с тобой и разбираются. Хотя разбираться они будут не с тобой, я так понимаю. Ты, мягко говоря, – не их уровень. А с твоим работодателем. Он тоже, конечно, птица не великая, но все-таки серьезный человек, а не такой мелкий засранец, как ты.

Ненавижу этих прыщей.

Ничего из себя не представляющих мелких ублюдков, рассевшихся вороньей сворой на небольших должностях «при власти».

И чувствующих себя хозяевами моей страны.

Особенно – в регионах.

– Я-а-а… – тянет. – Я вам!.. Да я!..

– Ты – говнюк, – говорю ему как можно более спокойно. – Обычный мелкий говнюк.

Достаю мобильный, докладываю обстановку главному редактору.

Тот краток.

– Возвращайся, – говорит. – Или нет, лучше езжай в гостиницу, отдохнешь там с невестой. Ей – мои личные извинения за уродов в нашей с тобой стране. Дальше я сам разбираться буду. Без моего звонка – никаких действий, понятно? Из отеля не выходи, пока тебе скальп этого урода на тарелке не принесут. Всякое могут устроить, сам понимаешь. Любую провокацию.

– Понятно, не маленький. Насчет скальпа – тоже согласен.

И трогаю за плечо водилу.

– Аэропорт, – говорю, – пока отменяется. Вези нас в отель. Дальше – ждем команды из Москвы. Вернее, я – из Москвы, а ты – из мэрии. С вашим местным главой сейчас свяжутся, провентилируют ситуацию.

– Ты-ы-ы!.. – бледнеет чинуша. – Тебе-е-е!..

– Помолчи лучше, а? – хмыкаю. – Не усугубляй. Ни от тебя, ни от меня в данной ситуации уже ничего не зависит. Сам нарвался.

Он скрипит зубами, потом отворачивается и начинает смотреть в окно.

Явно не ожидал чувачок.

Расслабился.

Сейчас прикидывает, насколько глубоко его анус проверять будут гневным начальственным штырем.

Просчитывает, так сказать, варианты.

Насчет вазелина задумывается.

Начальство, оно ведь тоже не больно любит, когда его анус аж из самой Москвы в лупу кто-то разглядывать начинает – с пристрастием, да еще по прямой вине идиота-подчиненного.

Водила незаметно показывает мне большой палец.

Любят, похоже, этого гаденыша тут.

Ой, любят.

…Заехали в отель, заселились, дождались успокаивающего звонка из Москвы, а потом – одного из замов местного главы, с извинениями.

Скальп этого урода мне, правда, так и не принесли.

А я и не рассчитывал, если честно.

Не первый год замужем, что называется…

…Вечером, когда мы сидели на веранде уютного приморского ресторана на набережной, с огромным удовольствием запивая молодым абхазским вином жирную местную камбалу, моя принцесса вспомнила утренний инцидент.

– Говоришь, великая страна? – иронизирует. В глазах пляшут радостные чешские чертенята.

Я вздыхаю.

Прямо под рукой, в каких-нибудь ста – ста пятидесяти метрах от нас море, лениво набегая на берег, обкатывает и без того ровную гальку.

Волны здесь небольшие, конечно.

Штормов вообще, говорят, не бывает.

Бухта все-таки.

Маленькая уютная зона отдыха на теле продуваемой всеми ветрами страны.

– Знаешь, – говорю, – Золотой, большой организм и говна больше производит. Обычная математика, увы. Ничего, разберемся.

– А если бы я была одна? Он меня уже глазами изнасиловал, мне даже страшно стало. И чувствовал себя вправе. Хорошо, у меня есть ты. А как быть с таким обычной русской девушке?

Я только скриплю зубами.

Нет у меня ответа, любимая.

Вообще нет, к сожалению.

Надеюсь – пока.

Иначе, если власть этих рыбоглазых уродов в моей стране устанавливается навсегда…

Нет.

Даже думать на эту тему не хочется.

Извините…

…А сам по себе Сочи нам со Златой – понравился.

Нормальный город.

Приморский.

Со всем ему полагающимся: с легким, чуть поверхностным отношением к жизни, с непрерывным ожиданием будущих праздников.

С заснувшим на зиму карнавалом и понятным желанием никогда, ни при каких обстоятельствах не перенапрягаться.

С чуть чопорными, вполне европейского вида полупустыми коробками отелей и веселыми частными гостиницами.

С маленькими кафе на пустынных по зиме пляжах, где гуляет тяжелый, соленый морской ветер, жарят поразительно вкусную местную рыбку-барабульку и варят совершенно потрясающий кофе.

Густой, черный, пропахший морем.

И люди вполне нормальные.

В большинстве своем, разумеется.

Открытые, добродушные.

В меру шумные.

Южные…

Глава 27

В общем, три дня в Сочи пролетели у нас, как одно мгновение.

Я быстро записал на диктофон формальное интервью с мэром, переговорил с запаренными разработчиками, собрал материал.

Времени это заняло немного.

Мы со Златой даже на Красную Поляну сгоняли по-быстрому.

Одним днем.

Где ее в совершеннейший восторг привели цветущие анемоны у подножия гор, искрящийся под солнцем белый пушистый снег на склонах, тягучий, прозрачный воздух и настоящий кавказский шашлык с местным домашним соусом.

Мне-то что, я человек, к шашлыку привычный.

Хотя все равно вкуснотища, конечно.

В московских ресторанах так готовить почему-то не умеют, даже в хваленых грузинских, ага.

А еще ей очень понравился кофе, который местные армяне умело варят в раскаленном песке, в маленьких медных турках.

Очень крепкий и сладкий, к нему обязательно стакан холодной родниковой воды подают.

Он, в отличие от «прибрежного», пах уже не морем, а чем-то другим.

Не менее древним и основательным.

Красиво.

Мы со Златкой на специальную смотровую площадку смотались, оттуда вся Поляна – как на ладони.

Рядом с Императорским домиком.

Говорят, сам Николай Второй велел себе здесь дачу построить, до которой потом так и не доехал.

Императрица попросила с середины дороги повернуть, побоявшись непростых горных трасс: асфальта-то тогда еще не было.

В результате там какой-то его дядя только и отдыхал.

Охотился.

Его потом эсеры убили.

Взорвали вроде.

Да какая, в принципе, разница?

…Правда, красиво.

Злата весь чип на своем цифровом фотоаппарате исщелкала.

Кадры, кстати, классные получились.

Я даже пошутил, что если у нее с переводами не задастся, я ее к себе фотокором пристрою.

Будем вместе по командировкам ездить, ага…

На это она, правда, только вздохнула.

– Странно, – говорит, – как мы все-таки мало о вас знаем. Ведь это – Кавказ, да?

– Кавказ. Вон там, по правую руку, – знаменитый Большой Кавказский хребет. А у нас за спиной, километрах в ста, – гора Фишт, та самая, к которой древнегреческие боги Прометея приковывали. И орел клевал ему печень. С тех пор у нас, у русских, печень – самое уязвимое место.

Она смеется.

– Да нет, у русских не печень больная, а самолюбие. Такое больное, что вы ради него можете даже печенью с кем-нибудь поделиться, хоть с Прометеем. Просто у нас все думают, что Кавказ – это война, а здесь очень мирно и красиво…

…Я морщусь.

Вообще-то я не должен ей этого говорить.

Но и не говорить – не имею права.

Потому что ей жить в этой стране.

– Знаешь, Золотой, почему это место называется Красной Поляной?

Она жмет плечами.

– Наверное, потому, что здесь очень красиво, – говорит, улыбаясь. – Красный, красивый. Я все-таки славист, хоть и чешка, не забывай, милый.

– Если ты спросишь у местных, они так и ответят. А еще будут долго велеречиво рассказывать, какие здесь красивые красные папоротники. Знаешь, что такое «велеречиво», девочка?

Она внимательно смотрит мне в глаза.

– Знаю, – кивает коротко. – Я читала русскую литературу восемнадцатого и девятнадцатого веков. А теперь расскажи, почему на самом деле Поляна называется Красной. Пожалуйста.

Я сутулюсь.

– Здесь, – говорю, – жил адыгский народ. Сачи. Или сахи. Я не настолько силен в исторической филологии. Знаю только, что и город поэтому Сочи называется. И еще тут была война. Наша война, русско-кавказская. Тяжелая, мутная. Здесь до сих пор есть деревня и речка со смешным названием Херота. Мы, когда в студенческие годы тут отдыхали, очень над этим названием смеялись. А оно, оказывается, означает всего лишь «десятая рота». Где «Х» – латинское «десять». Рота тут так долго стояла, что название слилось в одно слово, так бывает. И вот, когда та война подходила к концу, здесь, на поляне, зажали в кольцо остатки народа сачи. Мужчин, женщин, детей, стариков. Перевалы были перекрыты, и уходить им было просто некуда. Да и как тащить детей и стариков в горы…

Злата продолжает смотреть мне в глаза.

Жестко.

Требовательно.

И я от этого – еще больше сутулюсь.

– Солдаты не стали с ними драться, – вздыхаю, прикуривая. – Чтобы не нести, как сейчас сказали бы, неоправданных потерь. Их просто расстреляли из пушек. Картечью. Всех. Поляна была красная от крови, местная речка, Мзымта, текла кровью до самого Черного моря. Это место долго считалось проклятым, потом – ничего, заселили. Сейчас здесь мир. Уживаются русские, армяне, грузины, греки. Даже эстонский поселок есть, они в конце девятнадцатого века сюда переселились. Удивительно спокойные межнациональные отношения. Даже когда всю страну в девяностые трясло на этой почве, здесь все было тихо и гармонично. А вот народа сачи больше нет. Вообще. Те, кто случайно уцелел, бежали в Турцию и там полностью ассимилировались. Но таких было немного.

Злата знаком просит у меня сигарету, и мы теперь уже вдвоем пытаемся прикурить.

По смотровой площадке гуляет легкий, но настойчивый ветерок. Да и руки немного дрожат, если честно.

Наконец получается.

– Это – страшно.

Я киваю:

– Страшно. Но вполне обычно. Не только для России, но и для всей Европы. Горцы всегда и везде были бичом равнинной цивилизации. Нищие, злобные, принципиально не желавшие цивилизоваться. Что наши, что те же шотландцы или швейцарцы.

– Но их хотя бы не уничтожили.

Я криво усмехаюсь.

– Горские кланы никогда не были чем-то единым, – говорю твердо. – И выжили только те из них, кто смирился. Остальных – вырезали под корень. Везде. Иначе не получалось. Даже здесь: Российская империя не нуждалась в этих землях, они были абсолютно гиблыми – болота, малярия. Их только в начале двадцатого столетия кое-как осушили, а до тех пор поселенцев сюда отправляли, почитай, на верную смерть. Кавказ тогда считался хуже Сибири. Кто мог – бежал куда угодно, хоть на каторгу. Но и не воевать с горцами империя не могла. Потому что они непрерывно убивали и грабили всех своих соседей. Спускались с гор, грабили, резали – и убегали обратно, считая, что их никто не достанет. Такой вот образ жизни. По-другому они не могли, не умели и – не хотели. И тогда генерал Ермолов двинул сюда войска…

– И убил их всех, – кивает Злата.

– И убил их всех, – соглашаюсь. – А потом, во времена последнего русского императора, здесь, в прибрежных болотах, научились выращивать эвкалипты и уничтожили малярию, превратив эти земли в рай. Теперь тут мирно и очень красиво. Есть, кстати, заповедник, зверья полно: медведи, олени, косули, волки. Даже кавказские туры сохранились. Люди очень радушные живут, вне зависимости от национальности. Олимпиаду вон собираются проводить…

Злата вздыхает, и мы медленно спускаемся со смотровой площадки в небольшой ресторанчик при Императорском домике.

Мне говорили, что там готовят изумительный шашлык из дичи.

Наврали.

Мясо оказалось жестким, волокнистым и неприятным на вкус.

Зато все остальное, включая общую атмосферу и радостный звонкий смех моей постепенно отошедшей от «исторического потрясения» девочки было просто замечательным.

Она даже меда местного накупила.

Горного, каштанового, черного и чуть горьковатого.

Родителям, говорит.

В Чехию.

Хоть там и своего меда достаточно, но такого – дикого, чистейшего – у них все-таки не водится.

Заодно и вопрос с сувенирами решился.

А потом мы еще долго гуляли по горам и я ей показывал, как цветут по весне эдельвейсы…

…Обратно летели поздно вечером, бизнес-классом.

Родная редакция расщедрилась.

Злата, естественно, устроилась у окна – ей все было интересно.

Ребенок, ей-богу, ребенок.

Я раскрыл ноут, нашлепал по клавишам пару страниц текста и задремал.

А что?

Самое лучшее времяпрепровождение в этих летучих железных ящиках.

Но – долго поспать не удалось.

Девочка растолкала.

В непритворном ужасе.

– Дан! Дан!!! – толкает меня в плечо. – Посмотри вниз, там какая-то катастрофа!

Протер глаза, перегнулся через нее, вгляделся в иллюминатор.

Обычная ночь, изредка – редкие тусклые огоньки.

– Ну и, – зеваю, – где ты катастрофу увидела?

– Как где? Там же темно! Наверное, что-то случилось с электричеством!

Я тихо смеюсь.

Это тебе, милая, – не Европа.

Над которой лететь – будто над новогодней елкой.

– Золотой, – говорю, – милая, ты сейчас летишь над самой большой в мире по территории страной. А народу у нас живет столько же, сколько в Японии всего на трех островах умещается. Сто сорок с небольшим миллионов человек. Это еще что! Вот мы с тобой как-нибудь в Сибирь слетаем. Или на Дальний Восток, если «Луч» в этом году в первую лигу не вылетит. Возьму тебя туда обязательно, просто чтоб посмотрела. Так вот там будем часами лететь, а внизу – вообще ни одного огонька! Тайга…

Она смотрит на меня одновременно с ужасом и восхищением.

– Я, – качает головой, – кажется, понимаю, почему ты не такой, как другие. И твои друзья тоже. Чтобы жить в такой стране и не сойти с ума – надо быть особенным!

Я улыбаюсь, глажу ее по щеке тыльной стороной ладони.

– Ты тоже станешь такой же, как мы, – говорю. – А сойти с ума я тебе просто не дам. Не позволю. Ни за что. Потому что ты мне и такая нравишься. А пока – можно я посплю? А то мне ночью за компьютером сидеть, материалы в номер готовить.

– Можно, – обнимает меня и кладет голову на плечо.

Я только улыбаюсь в ответ.

И – немедленно засыпаю…

…Злата улетала восьмого.

В праздничек, так сказать, ага.

Как ножом себя друг от друга отрезали.

Но – все понятно.

Университет-то ей надо закончить.

Так что переедет она в Москву даже не после нашей свадьбы, а в лучшем случае после чемпионата Европы.

Придется потерпеть.

Приехал домой, поиграл с котом, покормил его, бедолагу.

Дождался ее звонка из Праги.

Выяснил, что долетела нормально.

И – заснул…

…Просыпаться утром в гордом одиночестве было немного не по себе.

Отвык, блин.

Ну, ничего.

У мужчины, чтобы легче переносить одиночество, есть футбол.

Ну, и работа, разумеется.

А мне еще и с котом повезло.

Ходит, трется…

…Вскочил, сделал положняковые ежеутренние сто отжиманий, покачал пресс, постучал по груше в маленькой комнате.

Порядок.

Теперь можно и в душ.

Тут-то он мне и позвонил.

– Привет, – говорит, – шакал ротационных машин.

– И тебе здорово, Серег, – отвечаю настороженно.

Он, хоть и распустил свою когда-то легендарную «Флинтс Крю», самую знаменитую хулиганскую банду за всю историю московского «Спартака», в которой был последним топ-боем, но до сих пор многие вещи в движе… гкхм… скажем так, координирует.

– Короче, – усмехается, – у тебя на вечер сегодня никаких планов нет?

Я задумываюсь.

– Да нет, в принципе, – осторожничаю, – такого, чтобы совсем срочно, нет. А что случилось-то?

Он вздыхает.

– Ну, тогда подъезжай на Сухарь, – зевает. – Часикам к восьми. Общий сбор: мы, кони, мусора. Будем про сборную думу думать. Короче, сам понимаешь.

– Хорошо, – говорю, – буду.

– Тогда пока, – усмехается.

Я сажусь на стул, подвернувшимся под руку полотенцем пот вытираю.

Вот тебя и признали элитой, Дэн.

Круче теперь – только кручи.

Общий сбор, где будут только реальнейшие топы.

От всех московских команд.

И ты – со своим свиным, во всех смыслах этого слова, рылом.

Ты же этого хотел, думаю.

К этому стремился.

А радости почему-то – никакой.

Одна, сцуко, ответственность…

…Собрались в тот вечер все-таки не на Сухаре.

Кони с динамиками решили, что собирать общак в мясном пабе будет – неправильно, что ли.

Нашли нейтральное место неподалеку.

Да нам-то какая разница?

Нам, татарам, что водка, что пулемет.

Лишь бы с ног валило…

…Не могу сказать, что атмосфера в заведении царила уж совсем доброжелательная.

Это только в книжках старые враги к друг другу ничего, кроме уважения, не испытывают.

В жизни все чаще, увы, – по-другому случается.

Я, к примеру, как этого стоса с конской «Ярославки» увидел, чуть про сборную не забыл – так убить хотелось.

Прямо на месте, ага.

И, судя по его глазам, наши чувства были взаимными.

Но – сдержались.

Оба.

Дело есть дело.

Да и страна у нас с ним одна на всех, как ни крути.

Расселись, пива заказали.

Не все, разумеется.

Особо упертая часть публики свято блюла православный Великий пост, поэтому, кривясь и отплевываясь, потягивала минералочку.

Ну-ну, господа.

Хотя – каждый дрочит, как он хочет, конечно.

Просто – не надо перебарщивать.

Вы же, блин, русские футбольные хулиганы, а не монахи. С такими рожами, как у вас, в святые не записывают, да и в рай только по спецпропускам доступ выдают.

Так что – не фига в мою сторону косяка давить, типа, с осуждением.

– Короче, парни. – Серега отхлебывает пиво, и густая белая пена застывает у него на верхней губе, прямо под носом.

Он досадливо вытирается.

– Короче, – продолжает, – тут бритиша на связь выходили. В Австрии, похоже, разобраться у нас с ними вряд ли получится.

– Это еще почему? – спрашивает кто-то из мусарни.

Все хмыкают.

– Понимаешь, стос, – кривится тот самый «варриор», который приходил тогда к нам на Сухаревку, – Австрия – страна маленькая. И чересчур, блин, цивилизованная. Не успеешь забиться, как тебя уже повинтили и в участок волокут. А ты только ножками сучишь по асфальту между двумя здоровенными, блин, альпийскими полицейскими. Или по брусчатке там, какая, на хрен, в принципе, разница.

Все – молчат.

Думают.

Кое-кто пивасик шумно лакает.

А что?

Есть резон.

Мы хотим жить полной грудью, а не в австрийском околотке штанами лавку полировать.

Бритиша – тоже, думаю.

Засада, однако…

– И? – прикуривает сигарету Мажор. – Есть предложения?

– Есть, – кивает Серый. – У нас, у сборной, товарняк в Румынии двадцать шестого марта. Бритиша готовы привезти состав. И – решить все вопросы раз и навсегда, что называется.

Опять тишина.

Тут уже я не выдерживаю.

– Что-то, – говорю, – парни, от этого замута реальным говнецом попахивает. Сегодня у нас какое? Девятое? Сроку всего – две недели, кого мы соберем-то? Визы, паспорта, деньги. Прочая хренотень. По-моему, это просто тупая подстава.

– Есть такие мысли, – кивает мой враг из Ярославки, неожиданно со мной соглашаясь. – На «слабо» пробивают островитяне, похоже. Замутить хороший состав в такие сроки – просто нереально. А они сами стопудово не один день, и даже не один месяц к этой мудацкой шняге готовились. Уверен.

– И что вы предлагаете? – кривится Серега. – Думаете, я эту байду сам не просчитываю, что ли? Понятно, что подстава. И то, что так поздно сообщили, – подстава. И то, что в Румынии мутят, – тоже. Эти гребаные цыгане русских терпеть не могут, и любая фигня нам в минус пойдет, к бабке не ходи. А тюрьмы у них там, блин, вряд ли по гуманным нормам гребаного Евросоюза, блин, благоустроены. Ну и что? Они, сцуко, наверняка и другое продумали: что будет, если мы сольемся. Мало, думаю, не покажется.

Я прикрываю глаза.

Ну конечно.

Весь хулиганский движ старой доброй Европы будет извещен о том, что русские зассали выходить против англичан.

Почва-то уже наверняка подготовлена.

Неприятно…

…Плюс, если основа туда, в этот сраный Бухарест, так и не подтянется, представляете, на ком эти клоуны будут удаль свою показывать?!

Ага.

Все правильно.

Все, сцуко, правильно просчитали.

Сволочи.

Никуда не денешься.

– Надо ехать, – добиваю одним глотком пинту и ищу глазами официанта, чтобы заказать следующую. – По-любому надо. Не хочется, а придется. Всем, кого успеем собрать.

– Похоже, что так, – цедит мой личный вражина. – Они, похоже, суки, именно на это и рассчитывали. Так что лирику – в сторону, давайте соображать, кого набрать сможем. Хоть с бору по сосенке, хоть как. Позориться – ваще неохота. При таких раскладах понятно: скорее всего они, суки, – положат нас. Вопросов нет – всё пидарасы островные крепко продумали, похоже. И жалеть – точно не станут. Никого. Ни при каких обстоятельствах. Чтоб без иллюзий – будут добивать и лежачих. А лечь, похоже, – все-таки придется. Хотя и посопротивляемся, конечно. Но хоть, если уж и ляжем, так чтоб не совсем позорно…

– И еще, парни, – вздыхает ему вслед динамик из «Кэпиталс». – Как ни крути, а нам, всем здесь присутствующим, – лично ехать придется. По-любому. Отмазы – не принимаются. Потому что кроме нас – все одно некому.

Все молчат.

Понятное дело.

Я тоже крепко задумался.

Он, вражина мой, конечно, немного преувеличивает.

Бритиша хоть и конченые уроды, но цивилизованные.

Однако шанс оставить свои кишки где-нибудь на бухарестской мостовой вполне реален.

А у меня – свадьба двадцать шестого апреля.

И невеста беременная.

А я даже, сцуко, не знаю пока, кто там у нее в животе – мальчик или девочка…

Да что там я…

У всех свои резоны еще немного пожить.

Но…

– Надо, так надо, – выдавливает сквозь зубы Али.

И все тут же начинают шуметь.

Пиво заказывать, по плечам друг друга хлопать.

Все.

Решение – принято.

Глава 28

Из паба, так получилось, выходили вместе с Егором из «КБУ».

Их – «КБУ» в смысле – тоже на общак подтянули, хоть и не бойцы они уже давно.

Просто олдовые стосы, из «бывших».

Мы их, конечно, уважаем и даже во многом считаем своими.

Но – не более того.

Обычно у них – своя свадьба, у нас – своя.

Но у них есть деньги, и возможностей оказаться в Бухаресте соответственно куда больше, чем у нашего молодняка.

Значит, должны быть в теме.

По-другому не получается.

Он мне и предложил на Сухарь заскочить, еще пару-тройку пинт вылакать, не в такой нервенной атмосфере, что называется.

А почему бы и нет, думаю.

Пошли, сели.

Пивка заказали темного, закуски.

Потом подумали и водочки триста грамм к заказу добавили.

А что?

Злата в Праге, кота домработница до отвала, надо думать, накормила.

Она у меня – хорошая.

А у Егора – настроение.

Значит, пуркуа бы и не па?

Короче – вздрогнули.

Сидим, за жизнь трындим.

Водку селедкой закусываем, пивком полируем.

Хорошо.

Тут он вдруг на секунду задумывается.

– Знаешь, Дэн, – говорит, – а ведь если мы соберем более или менее серьезный состав – англичане в Бухарест стопудово не приедут. Сольются.

– Это еще почему? – удивляюсь.

– Да они вырожденцы. Это раньше бритиша были – огонь, а теперь… Только и умеют, что орать, крутить факи да швыряться пустыми пивными бутылками. Н-да. И съебывают при виде единственной женщины-полицейского. Говно, короче. Самое обыкновенное.

Я задумываюсь.

Егор, он ведь вместе с Мажором в Лондоне учился.

С тех пор и дружат.

Так что он знает, о чем говорит.

Три года там без малого прожил.

– А если не соберем?

– Вот тогда, – усмехается, – жди гостей. Тогда – стопудово пожалуют. Так, чисто поглумиться.

Сидим.

Думаем.

– Да и хрен с ними, – жму плечами. – Чего сейчас-то этим говном голову забивать. Давай лучше еще водки закажем, а? А то что-то я разогнался. Не хочется останавливаться…

…Приезжать на выезд в невраждебный Питер было как-то непривычно.

Слишком много воспоминаний.

Довлеющих, так сказать.

На тему: битиё определяет сознание.

Вот здесь – они нас накрыли.

А вон в том тупике наша самая громкая за последние годы победа зарегистрирована.

При трехкратном бомжовском перевесе.

А тут – встречают, блин, чуть ли не с цветами.

Хлопают по плечам, улыбаются.

Рассказывают, сколько народу смогут поднять в Румынию.

Пипец, как странно все это, наверное, со стороны выглядит.

Даже напросившийся со мной ехать Илюха, Жекин младший братец, охренел от такого приема, а он всю историю наших с этим рассадником бомжатины отношений только со слов старших товарищей изучал.

А я – на собственном горбу.

В прямом смысле.

Как инвалидом тогда не стал – сам до сих пор понять не могу.

Год после той драки ходить заново учился, даже академку в универе брать пришлось.

Но тем не менее, тем не менее.

Удивительно, даже сам город болотного газа после этого самоочевидной ненависти не вызывает.

Нормальный такой город, как выясняется.

Дома, площади.

Красиво.

И сами бомжары какие-то непривычно не гнусные.

Офигеть можно.

Посидели в пабе на Невском, вместе пивка попили.

Обсудили, как будем координироваться.

На мячике пошизили, но тут уже каждый за себя, разумеется.

Но без фанатизма.

А чего там фанатеть?

Игра-то, показанная нашим великим клубом, – традиционный в последнее время унылый кал.

Постояли в оборонке, впереди – без шансов.

Просто ноль.

Хорошо еще, что хоть вничейку отскочили…

…Переночевали в гостишке, похмелились вместе с Илюхой и парнями из красно-белого Питера, погуляли по городу, к знакомым заехали.

Потом совместили обед с ужином, да и отправились на вокзал потихонечку.

Али с Мажором и Серегой уже там, на вокзале, были.

Причем, судя по телефонным звонкам, – в невменяемом состоянии.

Бойцы вспоминали минувшие дни, блин.

С питерским хулиганьем, разумеется.

Теперь – все в зюзю.

Питерские, просто уверен, – точно такие же.

Хорошо еще, что мы в СВ билеты взяли, а то три пьяных рыла в одном купе я бы, пожалуй, не выдержал.

А так – один Мажор, остальные в соседнем.

Илюха, в восторженном состоянии от питерских красот и немереного количества пивасика, к своим ровесникам в плацкарт отправится, теленок молодой.

А Гарри даже не храпит.

Совсем красота.

Парни из «КБ» Питера, естественно, – провожают.

А как иначе?

Братья, считай.

Даже удивительно, насколько выезд в этот сраный город может проходить благодушно и без эксцессов.

Хотя и скучновато слегонца, конечно…

…Тут-то я эту странную эсэмэску и получил.

«Call me. R.».

И – длинный номер телефона, начинающийся с +44.

Ого, думаю.

R – это Ричард.

Дик.

«Челси».

«Хедхантерс».

Наши легендарные, можно сказать, союзнички.

Те самые.

А это уже более чем серьезно.

И – номер левый.

Значит, боится палева.

Надо звонить.

Причем – не со своего телефона.

Веселуха…

…Нашел на вокзале пару подозрительных личностей, поманил одного в сторонку.

– Ну? – спрашивает.

– Сим-карта, – отвечаю. – На оператора – плевать. Один звонок.

Он кивает.

– Не вопрос. Аппарат нужен? Пацаны только что лоха пощипали. За тыщу отдам.

Смотрю на него внимательно.

– Нет, – хмыкаю, – дружок. Ты меня неправильно понял. Мне нужна только симка, причем не сильно паленая. Плачу на месте, но если какая подстава, – тебе лучше и не рождаться, всасываешь?

Он усмехается.

– Не пугай, – говорит. – Пуганый. Денег сколько?

Называю цифру, он соглашается.

– Жди здесь.

И убегает.

А я неторопливо закуриваю.

«КБ» Питер неподалеку тусуется.

И Илюха своими размерами и колоритным личиком интеллигентное местное население распугивает.

Так, на всякий случай.

Не успел половину сигареты выкурить, как продавец нарисовался.

Хороший у них тут сервис, думаю.

У нас бы, в Москве, сабж сначала раз десять проверился.

А тут – «деньги – товар – деньги».

Известная марксистская формула.

А теперь – можно и в поезд, думаю.

Тронемся – позвоню.

Отправил молодого в плацкарт, предложив, если что, заходить не стесняясь, – да и с богом…

…Захожу в купе, обнаруживаю там на удивление трезвого Мажора.

И – бутылку водки на узком купейном столике.

– О, – радуется, – Дэн! Нарисовался, блин! Вовремя, вовремя. А то этих срубило совсем, спать уже улеглись. Даже выпить не с кем.

– Давай попозже, старина, а? – прошу. – Хоть подождем, пока поезд тронется. И – вот еще что.

Показываю ему эсэмэску от Дика.

Он трезвеет окончательно.

– Та-а-ак, – говорит. – Сим-картой, надеюсь, озаботился?

Киваю.

– Тогда – нормуль. Поезд тронется, и звякнешь. А пока пойдем-ка, покурим.

– Пойдем, – соглашаюсь. – Заодно и с парнями из «КБП» попрощаемся. А то вы с Али настолько общением с вражинами увлеклись, что со своими даже толком и не поздоровались.

– Есть такая шняга, – признает. – Надо пойти, извиниться, наверное…

…На самом деле прощание затянулось так, что мы еле в вагон успели запрыгнуть.

Отдышались, потом Гарри разлил водку по выпрошенным у проводницы стаканам, пока я симку в аппарате менял.

Ровно по половинке.

Выпили.

Опять отдышались.

Закусили малосольными огурчиками, которые нам питерские парни в дорогу выделили.

Есть там у них один стос, дюже знатно огурцы солит и прочую разную овощную шнягу.

Сам, лично.

Пальчики оближешь…

Наконец я набрал присланный мне по эсэмэске номер с лондонским международным кодом, заранее зная, кто там должен поднять трубку.

Длинные гудки.

Потом – чье-то прерывистое дыхание.

– Hello, – усмехаюсь. – Do you recognize me?

– Тебя трудно не узнать, – фыркает он в ответ на своем ужасном уличном кокни.

Самое интересное, что когда ему надо, он отлично общается на нормальном английском языке.

Университетское образование, как-никак, по слухам, у человека.

Но в таких ситуациях, по неведомым мне причинам, разговаривает исключительно на этом чертовом диалекте.

– Я так понял, ты о чем-то хотел со мной поговорить? – спрашиваю.

– Да, – говорит. – Есть тема. Но сначала ответь мне на один вопрос, чувак: ты, говорят, недавно женился? Это правда?

– Пока нет, – смеюсь. – Но уже очень и очень скоро. В конце апреля. Кстати, если выберешь время, подскакивай ко мне на свадьбу. Адрес тебе известен.

– Вот ведь удивительно, жизнь, несмотря ни на что, все продолжается и продолжается. Даже у вас, в России. А что ты так торопишься? Ведь в последнюю нашу встречу, насколько я помню, у тебя даже девушки постоянной не было. Это так?

– Так, – подтверждаю. – Но у меня есть причины. И много. Самая главная – моя невеста, которую я очень люблю, беременна. И у ребенка должен быть отец, сам понимаешь. А почему это тебя так волнует?

– Именно потому, – кашляет, – что я тоже считаю, что у ребенка должен быть отец. И поэтому прошу тебя не ездить в Румынию.

Мы с Мажором, который тоже, естественно, все слышит, – мгновенно подбираемся.

– Не понял, – удивляюсь. – Ваши нас вызвали. Я что, должен бегать? Ты меня за кого принимаешь, чувак?

– Я тебя принимаю, – чеканит, – за того, кто ты есть. То есть за своего старого товарища. Поэтому и предупреждаю. «Наши», как ты их называешь, – едут туда не драться. Они едут туда конкретно убивать. Никакого fair play, старина. Ножи, кастеты. И металлические прутья у их румынских союзников, с ними уже договорились. Возможно, даже огнестрельное оружие. И куча ублюдков с севера, овцеебов в куртках из ослиной кожи, которых я бы и в кошмарном сне не стал бы считать «нашими». Там будет ад, стос. И тебе, думаю, не стоит туда торопиться.

– Там еще будут и мои друзья, брат, – вздыхаю. – Впрочем, ты и сам все прекрасно понимаешь.

– Понимаю, – усмехается. – И не сильно надеюсь тебя отговорить. Мне достаточно очистить свою совесть, предупредив. И передай парням: Лондона там не будет. Не только «Челси», но и вообще Лондона. Только несколько неорганизованных ублюдков из «Вест Хема». Ну, и «Миллуол», разумеется. Но я прокляну тот день, когда «Миллуол» кто-то начнет считать настоящим Лондоном…

…Вот, блин, и поговорили.

Я разобрал телефон, сломал «левую» симку, вышвырнул обломки в вагонный сортир.

После чего сделал несколько глубоких, сильных затяжек, за полторы минуты убив сигарету до фильтра, и вернулся в купе, к Мажору.

Пипец, думаю.

Вот теперь, Дэн, ты знаешь, какие они – настоящие, непридуманные неприятности.

Глава 29

Мажор разливал водку, когда я вернулся.

Пальцы его при этом ощутимо подрагивали.

Выпили без тостов.

Задумчиво захрустели огурчиками.

– Пойдем, что ли, покурим? – спрашивает.

– Да я, в принципе, только что, пока симку в сортир сплавлял. Но почему бы и нет. Похоже, не накурился.

Гарри хмыкает.

– Я тебя, – говорит, – очень хорошо понимаю.

Пошли, подымили.

Молча.

Я свою сигарету даже до середины не выкурил.

Горчила, зараза.

И Злате звонить почему-то совершенно не хотелось.

А ведь – обещал.

Вернулись в купе, накатили еще по маленькой.

И опять – молча.

Потом зачем-то в окно оба уставились.

Проплывавшие там грязно-серые пейзажи Ленинградской области, не иначе, захотелось получше рассмотреть, ага.

– Парней бы надо предупредить, – вздыхаю наконец.

Гарри хмыкает.

– Успеем, – чешет упрямый бритый затылок. – Какой смысл сейчас на трубе зависать? Приедем, соберем общак. Вопрос-то, сам понимаешь, – не тривиальный.

И – опять в окно смотрит.

Чего он, там, интересно, не видел-то?

Речку, которую мы только что проехали?

– А этих? – мотаю головой на стенку соседнего купе, где сейчас безмятежно храпят ничего не подозревающие Али с Серегой.

Гарри опять грустно усмехается.

– А этих – когда проспятся. Сейчас все одно ни хрена не поймут, счастливчики. А из меня весь алкоголь испарился на хрен. И новый не берет почему-то, такая вот загогулина.

Снова молчим.

Думаем.

– Сербы, – спрашиваю наконец, – как думаешь, подтянутся?

Гарри кривится.

– Не думаю, – говорит, – знаю. Они и так собирались, когда про бритишей прослышали. И наши братья из «Делие», и гробари «Партизанские». С ними «кони» уже созванивались, с гробарями. А когда инфу от Дика туда закинем, так вообще, думаю, пол-Белграда подымется. Да и провинция тоже в стороне стоять не станет, верняк. Лишь бы пустили. Единственное, что хреново, о fair play в этой ситуации придется забыть, потому как резня пойдет обоюдная. «Балканский стиль», сам понимаешь. Они там, у себя, и друг друга-то не жалеют, а зарезать пару-тройку каких-нибудь йоркширских овцеебов, так вообще – галимое удовольствие. Представляешь, что после этого начнется?

Я молча разливаю водку по стаканам.

Бутылка, кстати, заканчивается.

Надо бы еще одну купить, думаю.

Оказывается, не надо.

Потому как Гарри, порывшись в сумке, еще один баттл оттуда извлекает.

Запасливый, блин.

Я вот, к примеру, – не озаботился.

– Даже, – вздыхаю, – представить страшно. Местная цыганская полиция сербов хрен остановит. Да и наши, уверен, озвереют сразу после первой крови. Мало, чует мое сердце, никому не покажется.

Мажор только согласно кивает.

– Расклад – самый что ни на есть наихреновый, – говорит. – Либо зарежут, либо посадят. Если же еще и румыны присоединятся – все, пиши пропало. Такой беспредел начнется – хоть святых выноси. Даже и не знаю, что делать…

– Что-что? – ворчу. – Выпивать пока что. А то ты прав – не берет ни хрена.

Выпиваем, снова идем курить.

За окном тамбура медленно проплывают ко всему на свете равнодушные северные пейзажи.

Серые избы, серое небо, серый изгиб мелкой речушки, серый снег в черных проплешинах.

Это – твоя родина, сынок.

Докуриваем.

Возвращаемся.

Снова наливаем, теперь уже из новой бутылки.

– Может, тебе и вправду остаться, Дэн? – смотрит на меня исподлобья Мажор.

– Это еще почему?! – вскидываюсь.

– Потому, – ворчит. – Не забывай, у тебя Злата беременная. Так что ты, орел, теперь не только за себя отвечаешь.

Прижимаюсь к холодному оконному стеклу разгоряченным, в испарине, лбом.

Аргумент, конечно.

Но, увы, – недостаточный.

– Ты и сам, – усмехаюсь, – не так давно третьего родил. И что, не поедешь?

Молчит.

Жует нижнюю губу.

– Давай, – говорит, – еще по одной, что ли.

– Давай, – соглашаюсь со вздохом.

Ой, нажремся мы с ним сегодня, думаю. Это она, зараза, ведь только сейчас не берет.

А потом – как накроет…

…Тем не менее – выпиваем.

– Я поеду, – спокойно говорит Гарри. – Но у меня, брат Данька, извини, совсем другая история. Во-первых, я элементарно старше. Пожил уже, в смысле. И видел своих детей. Носил их на руках. Они знают, кто их отец, если что. Во-вторых, я уже обеспечил свою семью, и если со мной что случится, ни жена, ни дети не будут бедствовать по-любому. Понимаешь? Ты же – совсем другое дело, старик. Так что подумай, не отвечай пока, прошу. Просто подумай – оно тебе надо? Никто из парней тебе слова худого не скажет, обещаю. Клянусь даже, можно сказать. Ну, короче, – сам понимаешь.

Я – молчу.

Ох, как это, черт возьми, соблазнительно.

И ведь правда никто ничего не скажет.

Кроме меня самого, к сожалению…

…А за окном все то же самое.

Кино, блин.

Про что-то предельно серое.

Нет, так все же нельзя, думаю.

– Ну, что, давай махнем? – предлагаю. – Потом пойду, еще одну сигаретку выкурю.

– Махнем, – спокойно соглашается Гарри. – А потом иди, покури. Только, извини, один. Мне что-то не хочется.

…Вышел в тамбур, выкурил сигарету.

Постоял, прижавшись лбом к стеклу.

Закурил следующую.

Голова – пустая, как барабан.

И сигарета, сука, горькая.

Просто курить невозможно.

А – хочется.

Добил эту заразу в две затяжки, фактически через силу. Зачем-то еще раз в окно уставился, автоматически вытащил третью, постоял.

Потом зачем-то сломал ее и сунул в переполненную тамбурную пепельницу.

Странно, думаю.

Они их не чистят совсем, что ли?

Только что ведь, блин, отъехали.

Совсем недавно.

Еще и остановки-то ни одной не было…

…Вернулся в купе, уселся на свою полку.

Гарри сидит, по-прежнему в окне что-то разглядывает.

Потом медленно поворачивается в мою сторону.

– Ну, что решил? – спрашивает.

Молчу.

Гляжу ему прямо в глаза.

Улыбаюсь.

– Ну и дурак, – вздыхает, разливая водку по стаканам.

Уже так, чуть-чуть.

На самое донышко.

– Тогда давай выпьем, – говорит и кивает в заоконную муть. – За нее, блин, сам понимаешь. За Россию. И за то, чтобы нам хоть на этот раз хоть чуточку повезло.

Я тоже гляжу в окно.

Там, кстати, как-то повеселее становится.

Поселок какой-то проезжаем.

Дети носятся, дома стоят.

Тетки ходят с сумками.

Мужики перед одним из домов старенькие «жигули» ремонтируют.

Один руками машет, что твоя ветряная мельница.

Ругается, наверное.

– Давай, – говорю, поворачиваясь к Мажору. – Можно и за нее…

Эпилог

…Телефон, сцуко, пиликал все настойчивее и настойчивее.

Твою мать!

Мне же работать надо!

Писать!

В понедельник вечером Злата приезжает, через неделю – свадьба, а у меня с материалами – просто кирдык.

Полный.

А во вторник уже – первая программа на радио.

Запуск.

К нему сценарий нужно прописывать, насчет гостей в студии соображать, роли для них распределять, вопросы придумывать.

А в четверг – сдача номера, где я – выпускающий.

А дедлайн по статье, которую я сейчас делаю еще для одного вполне себе симпатичного, но чужого пока для меня издания – в среду.

Деньги нужны.

Короче – отстаньте, блин!

Ну пожалуйста.

Я же даже на выезд не поехал, в Нальчик.

А как хотелось!

Парни-то, небось, там уже зажигают в полный рост под южным высоким небом, а я, в лучшем случае, выжатый как лимон, доберусь завтра вечером до паба трансляцию по «плюсу» зазырить.

А скорее всего тупо доплетусь до ближайшей палатки, куплю пива с фисташками да устроюсь дома – в тапочках у телевизора.

Тьфу…

…Нет, продолжают названивать.

Плюнул в сердцах, глянул на определитель номера.

Нет.

Кто-то незнакомый.

Придется подойти: вдруг что-нибудь важное.

Мало ли.

Я сейчас, в связи с будущей семейной жизнью, столько работы набрал – у самого крыша подтекает: журнал, радийка, статьи на фрилансе.

Пресс-релизы какие-то из одного дружественного PR-агентства подкинули, хорошо еще, что это говно даже писать особо не надо, достаточно грамотно скомпоновать источники.

Но все одно – тьфу.

Кошмар.

Мог и забыть уже, что с кем-то значимым договаривался.

Вот он и названивает, чтобы напомнить.

Хотя – вроде как ночь уже на дворе.

Половина второго.

– Алло, – говорю со вздохом. – Я вас внимательно слушаю.

– Это хорошо, что слушаешь, – хмыкают в трубке. – Наконец-то. А то Али с Мажором уже отчаялись до тебя дозваниваться, ага. Я один такой упорный оказался. Это Егор, из «КБУ», если еще помнишь. Чем занимаешься?

– Работаю, – говорю удивленно. – А что?

– Один? – интересуется.

– Нет, блин, – не выдерживаю, – с Кондолизой Райс, епта! В полвторого ночи, ага. Обсуждаем, сцуко, реальную геополитику и мировые цены на нефть и прочие энергоносители! Она специально, блин, для этого прилетела. Ты можешь русским языком сказать, что случилось?!

Он вздыхает.

– Ты Интернет не открывал сегодня вечером? – спрашивает.

Я сглатываю.

– Еще раз говорю – нет. Я – работаю.

– Ну, так открой, посмотри. Полчаса, думаю, тебе на это хватит. А мы с парнями за это время к тебе доберемся.

И – «пи-пи-пи» в телефонной трубке.

Отключился, типа.

Не, это просто охренеть можно, товарищи!

Русским же языком сказано!

Работаю, отцепитесь!

…Подошел к окну, закурил.

Нет – выбешивает вся эта байда, все-таки.

А потом – задумался…

…Что-то тут не то, соображаю.

Не стали бы они меня вот так, тупо, без дела дергать, не те люди. И не тот уровень.

Парни серьезные.

И вправду, что ли, Интернет глянуть, вдруг действительно что значимое случилось, раз уж советуют?

Хотя после той шняги с англичанами я уже ни во что не поверю.

Ну их на хрен.

Говорить даже не хочется…

…Глянул, на всякий случай, трубку мобильного.

Ни хрена себе!

Аж восемнадцать непринятых вызовов!

Али, Мажор, Никитос, Жека.

Тот самый Серега из «ФК».

Несколько незнакомых.

Вася из «ГФ».

Охренеть!

Походу и вправду что-то серьезное, думаю.

Надо пойти, глянуть…

…Короче, когда парни приехали, я был уже почти полностью в теме.

Открыл дверь, пожал руки, проводил в гостиную к дивану. Водрузил на стол бутылку виски и пару баттлов коньяка.

– Не выяснили, – спрашиваю, сразу, без предисловий, – трупы с нашей стороны есть?

– Нет, – кривится Егор, – но один вроде очень тяжелый. Из огнестрельного в брюхо засадили, врачи говорят – печень в клочья. Плюс поджелудочная. И крови много потерял. Но, будем надеяться, выживет. Клиника в этом райцентре, конечно, говно полное по оборудованию. А вот врачи, говорят, хорошие. Практики у них много. Чурки там не только приезжих режут, но и друг на друге время от времени отрываются. Дикие люди, дети гор…

Обхватываю голову руками.

– Этого еще не хватало, – скриплю зубами, – на своей же земле…

Гарри грустно кривится.

– Это с каких это пор Кавказ нашей землей стал, Дэн? – спрашивает. – Наша земля – Москва. И окрестности. А Кавказ – это зверье.

Я вздыхаю.

– Ты не прав, Мажор, – вмешивается Али. – Кавказ – наша земля. Ее наши предки кровью поливали, чтоб мы там спокойно жить могли. Тот же Лермонтов. А мы ее просто тупо просираем. Если уже не просрали. Да какая, в принципе, разница! Сейчас нужно не философию тереть, а думать, что делать в сложившейся ситуации.

Все кивают.

Напряг, конечно, нереальнейший.

Кстати – еще ничего не закончилось.

А, чует мое сердце, – только начинается.

– Для начала, – разряжает немного ситуацию Никитос, – думаю, надо тупо успокоиться. А то вон Данила бутылки на столик поставил, а стаканы и лед забыл. Ну, да и хрен с ним, со льдом. Стаканы-то где у тебя, лишенец?

– Можно подумать, сам не знаешь, – ворчу.

– Знаю, – говорит. – Не раз тут пивал. Но спросить-то по-любому обязан, так?

– Так, – соглашаюсь. – Все так, Никитос. И никак иначе. Тащи. Кто из парней пострадал? Знакомые есть?

Называют имена, ники, фамилии.

Вот ведь, блин!

– Как все было на самом деле, выяснили? – интересуюсь.

Парни кивают.

– Да как обычно, – хмыкает Егор. – Оплатили автобус, поехали. В самом Нальчике решили не палиться, сняли частную гостиничку в Приэльбрусье. Типа курорт. Никто ничего и не мутил. Хотели тупо отдохнуть, попить водки, а завтра спуститься в Нальчик, пошизить на секторе. Даже на игру дубля не поехали. Пересечений никаких не планировали, сам понимаешь – Кавказ…

– И что дальше?

– Дальше, – прерывает наш разговор Никитос, – выпьем. За то, чтобы все парни оттуда живыми вернулись. Там по окрестностям до сих пор, похоже, пальба стоит. И не холостыми. Недавно созванивался.

Он уже не только стаканы притащил, но и разлил, оказывается.

– Понятно, – вздыхаю. – Ну что, парни, вздрогнули?

Чокаемся, выпиваем.

Я – сигаретку закуриваю.

– И что дальше? – спрашиваю у Егора.

– Дальше конкретная херня началась, – тоже прикуривает, разгоняя сиреневый легкий дымок здоровой, как у землекопа, ладонью. – Они в кабаке перед подъемником бухать уселись. Многие – пьяные, естественно, в дымину. Продолжить решили. А за соседним столиком местная кавказская мерзота заседать устроилась. И на улице тоже. Мрази черножопые. Ну, слово за слово…

– Понятно, – вздыхаю. – В принципе, ничего нового. Все как всегда, одно за другим. Закон подлости и поиска неприятностей. Чисто по-нашему, хули тут говорить. А стрельба с чего началась?

– Ну, – пожимает плечами, – сначала просто так помахались. Для общего, так сказать, оздоровления ситуации. Кто там прав, кто виноват – хрен сейчас разберешь, сам понимаешь. Но наши-то по-любому на кулаках пореальней будут. Вынесли их, короче. А те сгоняли вниз и вернулись с подмогой. И – со стволами. Автобус на хрен сожгли, стрельбу устроили. У нас – двое с огнестрелами, один – с ножевой. Тяжелый, правда, – только один. Костя, ты его знаешь, наверное. Молодой совсем парень еще, чуть ли не первый выезд у него. Жопа, короче. Сидят ща в гостинице, забаррикадировались. Местные по окнам палят, ментов там – днем с огнем не найдешь, чего уж про ночь говорить. Причем не исключаю, что кто-то из ментов по окнам ща и стреляет. А завтра сам же будет показания снимать. Кавказ, хули…

Молчим.

Никитос пока по следующей разливает.

Боже мой, думаю.

Когда же все это закончится?

– Хорошо, – вздыхаю, наконец. – В чем мою роль видите?

Парни переглядываются.

– В твоей основной профессии, Дэн, – поднимает глаза Али. – Там сейчас всякое случиться может, сам понимаешь. И скорее всего местные попытаются выставить виновными в этой шняге наших парней. Мы, разумеется, все будем свои возможности включать. Ножнин, начальник службы безопасности клуба, уже на ногах. Спасибо ему, кстати, реальным мужиком оказался. Я тоже кое-кого во властных структурах напряг, чтобы на контроль взяли, не без этого. Парни сейчас деньги вовсю собирают. Задача – вытащить всех. Без исключения. Но наших сил может оказаться мало. И тогда – придется палить из всех калибров. И пресса тут – штука не последняя.

– Так о чем спич? – удивляюсь. – Только отмашку дайте, когда «стрелять», да и вся недолга. Делов-то!

Молчат.

Мнутся.

– Понимаешь, Дэн, – со вздохом говорит Егор, – это Кавказ. А значит – «высокая политика замирения». Тебе это может карьеры стоить, старый. А может, и не только карьеры.

Молчу.

Бледнею.

Потом закуриваю.

Кончики пальцев, сцуко, вполне ощутимо подергиваются.

– Вам как щщи крошить? – интересуюсь как можно спокойнее. – Всем сразу или в порядке живой очереди? Вы меня за кого, блин, держите?! За суку?!

– Тише, тише, – поднимает руки Али. – Дэн, успокойся, ну тебя нах!

Егор – тот аж к стенке отскакивает.

Видимо, есть в моем лице сейчас что-то – ну совсем эдакое.

Нехорошее.

– Успокойся, Данил, – продолжая поднимать открытые ладони вверх, размеренно говорит Али. – Не о том спич, что мы тебя за кого-то неправильного держим. А о том, что похоже, шутки на хер заканчиваются. Это тебе не в фестлайне постоять, пусть и с угрозой для здоровья. И даже не бритишей в пражском пабе на хрен вынести…

Тишина.

Я докуриваю сигарету, тушу ее в пепельнице и тут же тянусь за следующей.

– Это – Система, – глухо продолжает Глеб, глядя прямо перед собой и, похоже, никого и ничего не видя. – Именно так, с большой буквы. А мы никогда не были врагами Системы, врагами нашего государства. И не хотели становиться. Я лично и сейчас не хочу. Но если Система начнет убивать наших с тобой братьев, даже исходя из каких-нибудь самых высших и правильных побуждений, то рано или поздно она доберется и до нас. И тогда нам придется уходить в леса. Просто не будет выбора, понимаешь…

Молчим.

Напряжение такое, что ща повернись не так – рванет.

Я – прикуриваю.

Просто чтобы успокоиться.

Потянуть время.

– Считаешь, это предрешено? – спрашиваю через некоторое время.

Али отрицательно мотает головой.

И тоже закуривает.

Дым лезет ему в глаза, он морщится, разгоняет его тыльной стороной ладони.

– Надеюсь, – кривится, – что нет. Еще раз – мы не враги Системы, не враги нашего государства. Более того, мы, наверное, его самые преданные, хоть и не очень формальные союзники. Просто потому, что привыкли делать свой выбор сами. И за государство «болеем» точно так же, как фанатеем за свой клуб или, скажем, за сборную. Свободно, осознанно и – до конца. В дни побед и в дни поражений. Даже когда не просят и не приказывают. Но и бить себя только для того, чтобы боялись другие, мы тоже никому не позволим. Даже своей державе, прости уж меня за пафос. Такая херня.

– Ну, – усмехаюсь, – тогда давай не будем гнать волну, чтобы совсем уж говном не захлестнуло. А просто порешаем конкретные задачи во вполне конкретной, хоть и откровенно говенной ситуации. Причем по мере их поступления. К примеру, прямо сейчас предлагаю разлить. Для начала. Чтобы, повысив градус внутри организма, снизить, так сказать, градус дискуссии. Принимается?

– Эк ты завернул, – ржет Серега. – Надо будет запомнить. Потом перед парнями похвастаюсь. Интеллектом, блин.

Все улыбаются.

А потом – начинают ржать.

Как подорванные.

И – разливают, раз уж мое предложение принято.

– А если серьезно, – пытаюсь отдышаться после серьезной порции коньяка, – то нужно немного подождать. Сначала завтрашней игры, а потом – понедельника. Завтра перед игрой у нас будет более полная, практически точная информация, что и как там было на самом деле и что реально грозит парням. Сейчас у нас только лирика и эмоции, так?

– Ну, наверное, так, – осторожно соглашается Егор.

Остальные – просто кивают.

Я делаю знак рукой, и Никитос начинает наливать по следующей.

Нормалек…

– Стоп! – вдруг говорит кто-то сдавленно.

Удивленно оглядываюсь.

Жека.

А он-то что?

Молчал, молчал…

– По-моему, – выдавливает сквозь зубы, уткнувшись в пол, – ты сейчас херню сказал, Дэн. Полную.

Интересно, думаю, что это он там на полу разглядывает?

Но теперь – на него смотрят уже все.

Пристально.

– Не понял, – выгибает бровь домиком Али. – А в чем тут, собственно говоря, херня, а, молодой? Ты это, старайся выбирать выражения. Не на базаре, блин.

– Не на базаре?! – медленно поднимает глаза.

А они у него – абсолютно белые.

Почти без зрачков.

Бешенство.

– А где?! – и голос, блин, ледяной. – Сидите здесь, херню какую-то буровите: Система, интересы государства Российского. А наши парни там сейчас умирают. В эту самую минуту. Так, на секундочку.

Мажор встает, делает шаг вперед, наклоняется.

Но – Жека поднимается сам.

Смотрят друг другу в глаза: внимательно, пристально.

Кто кого «переглядит», была у нас в детстве такая забава, припоминаю.

Здесь, похоже, – ничья.

– И что ты предлагаешь? – ледяным голосом интересуется Гарри. – Прямо сейчас в Нальчик подрываться, черножопых гасить, так, что ли?

Жека ухмыляется.

– А зачем нам Нальчик? – дергает нижней губой, типа, улыбается. – Я тебе и в Москве пару мест рыбных покажу, если сам не знаешь, разумеется.

– Ты Манежку, что ли, имеешь в виду? – догадывается Никитос.

Все правильно, думаю.

На Манежной площади, прямо у стен Кремля, в последнее время черные полюбили собираться.

Молодежь.

Хамят, матерятся.

Прохожих задирают.

Лезгинку танцуют, – но это так, мелочи.

Многие – на футболках с надписью: «Свободная Ичкерия».

И так далее.

– И Манежку тоже, – усмехается недобро Жека. – Да и еще кой-какие охотугодья для развлекухи имеются. Повеселимся, короче.

Все молчат.

Думают.

Потом Гарри отрицательно качает головой.

– Я – пас, – говорит. – Потому как это – война. Причем – война гражданская. На чистых руках там вопрос не решишь. Значит: ножи, кастеты, арматура. Возможно – стволы. Будет кровь. Реальная кровь, красная. Я такую видел уже, доводилось. И парням это – вряд ли поможет. А вот жесткач в Москве – по-любому, блин, гарантирует. Плюс сделает черных – реальными потерпевшими. А значит, расколет и наших. Ты хочешь потом биться с русскими парнями в армейской форме, стос?! Стрелять в них из-за угла, потому как в лоб государственную машину тебе не победить при любых раскладах?! Революционер хренов! А потом еще придется бить головы русским людям, которые встанут на защиту черных на каких-нибудь, блин, митингах. Ты к этому готов?! По другому-то, один хрен, не получится. Надо что-то придумывать. Потоньше. И поумнее.

Жека внимательно обводит нас всех тяжелым, пристальным взглядом.

И – все понимает.

Вернее – ему кажется, что он все понимает.

Хотя на самом деле – он просто пипец как тупо ошибается.

– Понятно, – кривится. – Я думал, что тут только один Мажор. А вы все мажоры. Декаденты. Бизнесмены, журналисты, менеджеры. Элита хренова. Вы не войны боитесь. Вы – за себя боитесь. За свои нагретые в московском комфорте задницы. Вам – и так хорошо, без войны. Да вы знаете, кто вы все?! Вы!..

Задыхается.

Снова поднимает глаза, светящиеся белым, как снег, бешенством.

– На войне всем плохо, сопляк, – неожиданно хмыкает Али. – Ты там просто еще пока не был. И – не дай тебе бог. Я, когда с Афгана вернулся, три дня боялся на улицу выйти. Сидел в маминой квартире у окна, привыкал: к людям, к машинам. К каплям дождя на стекле. К сирени под окнами. Но та война была далеко, а эту ты что, в мой дом притащить решил? Так знай – я против. И ничуть этого не стесняюсь.

Жека – осекается.

Тут с Али не поспоришь.

Все знают про его два звездчатых шрама: один под правой ключицей, другой – на левой груди, возле самого сердца.

Ему тогда повезло, сам рассказывал.

На миллиметр в сторону – и «двухсотый»…

…Так что Жека на несколько мгновений замолкает.

А потом – отрицательно качает головой.

– Я тебя уважаю, Али, – цедит сквозь сжатые зубы. – И всех остальных парней уважаю. Если что не так сказал – простите дурака. Но если Костя умрет, я все равно сделаю то, что решил. А с вами или без вас, мне, уж простите, – без разницы.

И уходит.

Забыв закрыть за собой входную дверь.

Из подъезда сразу же тянет холодом и еще чем-то трудно определимым.

– Ну, что делать будем? – тяжело спрашивает Серега. – Это уже ни хрена не шутки.

Все молчат.

Потом кто-то прокашливается.

Егор.

Тот самый КБУ-шник.

– А пока ничего, – усмехается. – Потому как Костя будет жить. Я, пока вы тут разборы чинили, с людьми по эсэмэс списывался непрерывно. С Ножниным, с Мосфильмовским, с теми, кто в больницу поехали. Так вот. Состояние у парня тяжелое, конечно. Очень. Но жить – будет. Врачи ручаются.

И еще Никитос на нас всех как-то загадочно начинает посматривать, отрываясь, наконец, от мобильного.

– Я тут тоже списался кое с кем. Жендос ваще ни разу не прав получается, хоть и брат он мне практически. Он же что, оказывается, волну-то гонит. Илюха там в гостиничке оборону вместе со всеми держит. Братан его младший. Вот Жека и переживает. Мешает личное, так сказать, с общественным. Но виду – не подает. Типа, за идею беспокоится.

Я жую нижнюю губу, потом вздыхаю.

– Не прав не он, – тру внезапно покрывшийся испариной лоб, – а ты, стос. Нет в нашей жизни такого: личное, общественное. Мы ж не политики. Простые русские парни, какие есть. Я, к примеру, не за абстрактные идеалы дерусь. А за тебя, за Али, за Мажора. За «КБУ-шников» тех же, чтоб они свой интеллектуальный глум могли на все наши головы спокойно выплескивать. Типа прививки от пафоса. За Жеку за того же. Да, пожалуй, и за Илюху. Как он там, кстати?

Никитос смеется.

– Так в том-то и дело, – ржет, – что в порядке. Если б не в порядке был, тогда бы я и беспокоился. Списывался с ним только что. Знаешь, что этого гоблина больше всего беспокоит? Главное, говорит, – чтобы мама не узнала…

Хихикаем все вместе.

Напряжение еще, конечно, не отпускает.

Но – все-таки, все-таки…

– Узнаю брата Колю, – мотает головой Али. – Илюху, в смысле. Не первая история с ним такая. В прошлом году в Казани он в клубе ночном так, побузил слегка. Ну, и пришлось отмазывать, потому как самого Жеки на выезде тогда с нами не было. А за этой тушкой тяжелой – глаз да глаз. Пристукнет еще кого, по общему жизненному недопониманию. Так вот, выкупаю его у ментов, в участке. Все чин-чинарем, довожу до гостиницы, отправляю в номер баиньки. А он меня за пуговицу – хвать, и не отпускает. Пришлось потом перешивать, кстати, сцуко. Пуговицу, в смысле. На «Стоун Айленде», на секундочку. Он этот металлический кругляш просто как резинку жевательную размял, двумя пальцами, причем во что-то совершенно невообразимое.

Смеемся.

– И что дальше, – со смехом интересуется Егор, – когда ты его от пуговицы оторвал?

– Да, – прикуривает Али, – я и сам охренел, врать не буду, оттого что дальше было. Говорит, ты себе даже не представляешь, дядя Глеб, как я тебя люблю и уважаю…

Теперь мы уже не смеемся.

Ржем.

Как ненормальные.

Назвать Али «дядей» – это уже вообще за гранью.

– Так вот, – затягивается невозмутимо, слушая наш задушенный ржач, Али. – Ты, грит, не представляешь, дядя Глеб, что я для тебя сделать готов. Хочешь, – убью кого-нибудь, ты только покажи. Рукой только махни, я все сделаю. Только ты умный, дядь Глеб, сделай так, чтобы мама ничего не узнала. И Женька. А то мама у нас строгая очень. И Женька тоже ругаться будет…

Мы продолжаем по инерции смеяться, но я уже чувствую, как бегут у меня по спине первые холодные мурашки осознания.

А ведь этот – и вправду убьет, понимаю.

Без гнева, без жалости.

Добродушный ушастый гоблин Илюха.

Ласковый среди своих, как теленок.

Над ним парни из-за этого вечно глумятся.

Убьет.

И даже не будет спрашивать, за что.

Просто потому, что дядя Глеб попросил.

Или, допустим, – дядя Данила.

А мы ему потом за это футболку «Я русский» подарим.

Ага.

Которую он просто как орден носить будет.

Не снимая…

…Я поднимаю глаза и вижу, как на меня с тяжелой насмешкой в глазах смотрит Али.

Он-то как раз, – колет меня острой болью, – все понимает.

И – уже давно.

Ему просто было важно, чтобы и до меня, дурака, доехало.

– Даже если и так, – вздыхает Мажор, – все равно что-то делать надо. На тоненького проскакиваем. А у нас еще в этом году выезд в Грозный, так, на секундочку. Любой эксцесс – и может та-а-ак полыхнуть… Мало не покажется. А мы все-таки обычные футбольные хулиганы, а не бойцы народного сопротивления. Менеджеры и студенты, если уж на то пошло. Не спецназ, короче.

Молчим.

Кто-то недоверчиво хмыкает.

Если драка начнется на нашей территории, еще неизвестно, кто круче, что называется.

Все правильно, думаю.

Все – абсолютно правильно…

– А это уже, – откликается Егор, – ваши проблемы. Потому как и люди ваши «полыхнуть» могут. Мои-то все повзрослее. И с головой дружат. А вот вам работу с личным составом, чует мое сердце, придется чутка по-другому налаживать. Есть такое мнение.

Али кивает.

– Ладно, – прикуривает сигарету. – С этим – пока проехали. Хоть и вправду, на тоненького. С Жекой нужно будет потом поговорить, конечно. Когда он и сам слегонца остынет. А пока у нас еще и текущие проблемы остаются. Так что продолжай, Дэн. Ты на «понедельнике» остановился, мне кажется.

Молчу.

Вспоминаю.

После Жекиной эскапады и Глебовой «ничего не значащей баечки» многое из головы вылетело.

Ага.

Вспомнил, слава богу.

Тьфу ты, мать…

– А в понедельник уже будет понятно другое, – продолжаю, стараясь казаться невозмутимым. – Кто и как начнет заряжать СМИ и какая волна где пойдет. Если она пойдет. И мы будем иметь точный расклад. Ну – относительно точный. Илюха, опять-таки, по возвращении подробности рассказать сможет. Да и остальные. Тогда и начнем действовать – уже по-настоящему. И – ни в коем случае не сраться, как Али говорит, с Системой. Зачем? Система – неоднородна по-любому. И с ней не сраться надо, а играть. В наших и в ее собственных, кстати, интересах. Потому как мы совсем не враги дела государева. А как раз наоборот. И неважно, понимает ли этот тупой и простейший факт само «дело». Мы-то – понимаем. А это и есть на сегодняшний момент – самое главное.

– А сейчас конкретно что делать? – спрашивает Серега. – Как думаешь?

– Сейчас, – зеваю, – разобраться с текучкой. Собрать денег для пострадавших. Держать руку на пульсе. Егору – заняться общением с Ножниным и вообще клубом, он среди нас всех – самый лояльный и позитивный. По-хорошему, так ему вообще туда на работу устроиться бы неплохо, на какую-нибудь непыльную должностенку. Мне – подготовить почву в СМИ завтра и послезавтра. Не уверен, что нам это потребуется, но если придется выступать публично, одного моего «штыка» маловато будет, пожалуй. Но, слава богу, в пишущем, говорящем и снимающем цеху не я один такой вменяемый. Есть с кем переговорить, определить степень готовности, так, на всякий случай. Али – продолжать «напрягать структуры». И – ждать.

Гарри кивает, соглашаясь.

– Расклад, пожалуй, понятен, – говорит. – А прямо сейчас-то что делать станем? А то мне как-то беспокойно. Правильно моя бабушка в детстве говорила, самое худшее – ждать да догонять…

– Сейчас будем пить! – неожиданно ржет Никитос. – Я, по крайней мере, именно это и собираюсь делать. Причем прям здесь. Если Дэн нас всех, разумеется, отсюда не выставит. А то мало ли что.

Я усмехаюсь.

Осторожно так.

Самым краешком губ.

– Да куда ж я вас выгоню-то, оглоедов, – вздыхаю. – Пейте мою кровь вместе с моим коньяком, пока Злата из Праги не приехала. Вот потом, боюсь, – будет уже сложнее…

…Напряжения, туго звенящего в воздухе, словно одинокий комар в летний вечер где-нибудь на даче, – как не бывало.

Кто-то, гляжу, уже даже байки начинает рассказывать.

Кто-то – абстрактно рассуждать о роли русских в становлении белой европейской цивилизации.

Кто-то – опять наливает.

Они, не очень на меня рассчитывая, еще и свое с собой привезли, оказывается.

Я встаю, иду на кухню и прижимаюсь горячим лбом к холодному оконному стеклу.

В последнее время помогает.

За окном – ночь и тишина.

И только редкие фары торопящихся куда-то в ночи автомобилей.

И – дождь разумеется.

Колючий, злой.

Весенний.

Куда ж без него.

– Что грустишь, Данька? – спрашивают у меня неожиданно за спиной.

Я оборачиваюсь.

Ну, конечно.

Али.

Кто же еще.

– Ты спецом сейчас про Илюху рассказал?

– Спецом, – кивает. – Чтобы у тебя, брат, никаких иллюзий не возникало. В смысле, с каким человеческим материалом работать придется.

– Мне? – усмехаюсь.

– Тебе-тебе, – ржет, – кому же еще? Мне уже уходить пора, сам понимаешь. На ВИП куда-нибудь или вообще на дачу к телевизору. К жене и к котам. Или к Егору в «КБУ», если возьмут. Они там – парни непростые, сам понимаешь. А из твоего Жеки, извини, только фюрер хороший выйти может. Легко. Но фюреры нам на хрен не нужны. Это ведь проще всего – быть фюрером. Научить людей думать своей головой – куда сложнее. А ты… Ты, кстати, обратил внимание, что именно тебя сегодня парни больше всего слушали? Уже не меня. Тебя.

Я качаю головой.

– Да кто мы такие, – жадно затягиваюсь, – чтобы принимать такие решения, Глеб? И не только за себя, за людей! За живых, между прочим! Кто?

Он тоже прикуривает сигарету, достав ее из пачки, небрежно брошенной на здоровенный кухонный подоконник.

Морщится, разгоняя сиреневые клубы ядовитого сигаретного дыма.

– Мы? – переспрашивает. – Мы с тобой – нормальные русские мужики. Те самые, что испокон веков жили на этой земле. Пахали землю, писали книги. Воевали, если придется. В том числе, кстати, и на Кавказе, так что – тоже ничего нового. Ездили в Европу учиться чему-то хорошему. Иногда даже жен оттуда привозили, детей с ними рожали. Сейчас ко всей этой байде только один футбол, понимаешь, и добавился. И ничего более. Как там, кстати, Злата? Какой у нее месяц?

– Третий, – вздыхаю, – заканчивается. Послезавтра прилетает, потом свадьба сразу почти…

– Насчет свадьбы, – смеется, – помню. Инга уже весь мозг измучила и мне и себе. Насчет подарка. Я говорю, что лучше деньгами, ребята-то молодые, им это нужней. А она – ни в какую. У них, у женщин, мозг, в отличие от нас, совсем по-другому устроен. Хрен разберешь без стакана…

Смеемся уже вместе.

Негромко.

– В свадебное-то путешествие поедете куда? – интересуется, раздавливая окурок в пепельнице. – Решили?

– Сначала коротко к ее предкам заскочим, в Прагу. А потом – в Италию, в Рим. Хороший город…

Али кивает.

– Хороший, – соглашается, – я его тоже люблю. Там на фори Империали, если к Колизею лицом стоять, такая ресторация одна классная имеется! Ух! Я тебе потом адресок дам, если захочешь. Обязательно моллюсков там закажите, в белом вине, не пожалеете. И таглиатели с морепродуктами. А пока – пойдем к парням, выпьем. А то смотри, как хохочут!

А там и вправду: Никитос такое в лицах изображает, что народ уже просто лежит.

Только Егор с Мажором о чем-то над рюмочкой философствуют.

То ли Англию вспоминают, где вместе учились, то ли еще что.

Им есть что вспомнить, думаю.

Это блин, мои друзья.

Идиоты великовозрастные.

Я хлопаю Али по протянутой им ладони, он меня – по плечу, и мы с облегчением идем к журнальному столику, где по нам пара рюмок уже, сцуко, давненько соскучилась.

Пора, похоже, и выпить.

Крепко выпить.

Чтобы напряжение отпустило.

Как совсем недавно в Румынии…

…Мы там первые двое суток по углам и щелям сидели, как тараканы. Готовились умирать.

С честью, разумеется.

Мы же – русские.

Мы, типа, – не сдаемся.

Ага.

Даже всю дорогу из аэропорта сверяли визуальные впечатления с предусмотрительно скаченными из Интернета распечатками карт города Бухареста: просчитывали пути отхода, то да се.

О сопровождающем любой выезд веселье – с пивом, девками, глумом и легким разгильдяйством – речи быть не могло.

Из гостиниц, считай, – и не вылезали.

Страшно.

Ни информации, ничего.

Вообще.

Где эти англичане бродят – совершенно не ясно.

Скаутов не пошлешь, у румын – тоже не спросишь.

Чужая страна все-таки, причем враждебная, а нас и полутора сотен не наберется, и союзников – ни единого.

Поляки нам на уровне сборных – не союзники.

А автобусы с сербами погранцы на границе Евросоюза тормознули.

Потом, правда, отпустили, но пасли после этого так, что помочь нам сербы ничем бы не смогли, даже если б наизнанку вывернулись.

Не с боем же сквозь вооруженных до зубов румынских ментов пробиваться.

Хотя эти – могли, конечно.

К счастью – не понадобилось.

Хотя – какое там, на хрен, счастье…

…Два дня липкого, сковывающего страха, отчаянной бравады, неприкрытой тревожности, вынужденной трезвости, непрерывного стресса, шараханья по углам и передвижения мобами не менее пятидесяти человек закончились, во-первых, бездарным поражением нашей сборной от румын, а во-вторых, жесточайшим глумом так и не приехавших в Бухарест англичан.

Нас просто – тупо выставили на посмешище.

Перед всей Европой, так, на секундочку.

Типа – а чего вы так напряглись-то, парни?

Какая, на фиг, Румыния?

Вы ваще кто такие?

Русские?

Ну, так и сидите у себя в России.

Медведей гоняйте, снег чистите.

Вас никто и не хотел.

Больно надо.

Так, поглумились парни слегонца.

А вы – и поверили.

И – чуть не обосрались со страху…

…Все-таки у этих проклятых островитян есть то, чего пока нет у нас.

Опыт.

Отягощенный весьма своеобразным и довольно жестоким чувством юмора, ага.

Лично меня так серьезно по носу уже давно, блин, сцуко, не щелкали.

Больно и обидно.

И – очень унизительно.

Все-таки, наверное, Злата права, и у нас, у русских, самое больное место – это вовсе не печень, а слишком развитое самолюбие…

…Вот тогда мы, оно конечно, с Али и нажрались.

До зеленых соплей, бессвязной речи, слюнявых пьяных поцелуев и обоюдного плача в жилетки.

Давно такого не случалось.

Начали на продуваемой всеми возможными ветрами, промозглой и холодной площади перед бывшим дворцом местного диктатора Чаушеску.

Как полагается – с водки.

Потом поехали к расположенному в центре города водохранилищу. Какой-то мудак из наших сдуру сказал, что там, наверное, красиво.

Ага.

Красиво.

Грязь, серость.

В общем, все сообразно настроению. Пришлось – пить дальше.

Ну, и продолжили.

А закончили в каком-то грязном румынском шалмане, где холодный, всегда льдисто-спокойный и разумный Али пьяно и расхристанно танцевал под визгливые, немелодичные цыганские скрипки, Мажор мрачно глушил гнусную местную ракию, запивая ее не менее дерьмовым местным пивом, а я просто тупо сдерживался, чтобы по-детски не разреветься от переполнявшей меня обиды и хмурого, какого-то осеннего утреннего опустошения.

Такое обычно с дичайшего бодуна бывает.

Когда все не так, все настолько не так, что начинаешь понимать господ гвардейских офицеров, которые именно таким туманным и седым утром предпочитали пускать в аристократические, побелевшие от первой седины виски тяжелые пистолетные пули.

Потом, правда, уже под утро мы немного протрезвели и чуть-чуть подуспокоились.

Типа, ну и чего?

А ничего.

Добро отзовется, суки.

Мы пока – только-только выходим на эту сцену, так что попытка взять очередной барьер временно не засчитывается, господа всеразличные европейцы.

Злее будем, что называется.

А скоро финал Лиги чемпионов – у нас, в Москве.

И туда, уже совершенно точно, будет вынуждена приехать хотя бы одна британская команда.

Вот тогда – и побеседуем.

А потом будет еще и чемпионат Европы.

И – очередные еврокубки.

И – отбор к мировому первенству.

Мы к вам, уж извините, если че, – и сами приедем, не волнуйтесь. Такой уж мы беспокойный народ.

Тревожный, можно сказать.

Молодой, веселый и непоседливый.

Искренне обожающий всеразличные, блин, путешествия и развлечения.

Content

Дмитрий Лекух
Я русский

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог