Александр Маркьянов

Сожженные мосты

Часть 1.

Вам, может быть, одна

Из падающих звёзд,

Может быть, для вас,

Прочь от этих слёз,

От жизни над землёй

Принесёт наш поцелуй домой.

И может, на крови

Вырастет тот дом,

Чистый для любви…

Может быть, потом

Наших падших душ

Не коснётся больше зло.

Мне страшно никогда так не будет уже,

Я — раненное сердце на рваной душе.

Изломанная жизнь — бесполезный сюжет.

Я так хочу забыть свою смерть в парандже.

Лишь солнце да песок

Жгут нам сапоги,

За короткий срок

Мы смогли найти

Тысячи дорог, сложенных с могил,

Нам с них не сойти.

И может быть, кому

Не дадим своей руки,

Может, потому,

Что у нас внутри

Все осколки льда

Не растопит ни одна звезда.

Мне страшно никогда так не будет уже,

Я — раненное сердце на рваной душе.

Изломанная жизнь — бесполезный сюжет.

Я так хочу забыть свою смерть в парандже.

Звезда. Гр. Кукрыниксы. Сожженные мосты

Какое общение может быть у праведности с беззаконием?

И что может быть общего у света с тьмой.

Это из Библии. Книги книг. Но есть и другая, новомодная поговорка. «Да, он сукин сын, но он наш сукин сын». Такова современная политика.

А ведь Господь есть. Господь все видит. И карает. Каждый из нас получает по делам его.

В двадцатые годы Персия окончательно потеряла свою самостоятельность, шахиншах Персии стал вассалом русского царя. Долгие годы Персия развивалась под русским вассалитетом — и, занятые своими Восточными территориями, мы не обращали на Персию никакого внимания. Да, наша разведка достоверно знала о творящихся беззакониях, о возведенном в ранг государственной политики насилии над подданными — но мало обращала на это внимания, исходя из принципа «все-таки он наш сукин сын».

Первый звонок прозвенел во время событий в Бейруте — большое количество боевиков было заброшено в Бейрут с территории Персии. Тогда еще можно было что-то исправить — но снова не обратили внимания, не погасили пожар, пока он тлел малыми угольками.

Потом стало слишком поздно…

30 мая 2002 года.

Воздушное пространство над Персией

Лена появилась как раз кстати — только я начал вспоминать. Два искрящихся хрусталем бокала на серебряном подносе…

— Мы только что пересекли границу, господин контр-адмирал. По традиции, пересекая границу нужно выпить шампанского…

Два бокала — весьма деликатный намек…

— Я подумала, что русский офицер не станет пить в одиночестве… — сказала она, словно читая мои мысли.

Эх, Лена, Лена… Еще как станет, дай только волю. Жизнь — она не итальянская мыльная опера. Жизнь — это жизнь…

— Конечно, не станет. Присаживайтесь…

Кресла в самолете были обтянуты белой, такой шершавой, специально выделанной кожей. Белая кожа и черное африканское дерево, гладкое настолько что похоже на пластик. Не знаю, чей это самолет — но в ссылку меня ссылали с почетом, это точно….

Я поднял столик — кресла в этом самолете разворачивались на триста шестьдесят градусов, а в обычном положении устанавливались vis-a-vis, а между ними можно было поднять столик, тоже из черного дерева. Очень удобный самолет, даром что раньше был бомбардировщиком…

— Леночка… — я улыбнулся как смог, хотя на душе было совсем не весело — вы можете открыть мне военную тайну…

— Вам — смогу, господин контр-адмирал…

Лена… Напрасно ты так на меня смотришь. С одной стороны, конечно… сорока нет, и уже черные орлы на погонах, вкупе с эмблемой Морского генерального штаба… а с другой стороны… не стоит, в общем.

Знаете, для чего современным женщинам нужен мужчина? Для того чтобы родить ребенка. «А воспитать я его смогу и без тебя!» — теперь для воспитания ребенка и вообще для совместной долгой и счастливой жизни мужчина не нужен. Перевернулся мир — если раньше дама шла в аптеку и покупала бутылёк с серной кислотой — чтобы щедро плеснуть ею в лицо коварному соблазнителю, то теперь… теперь хоть мне в аптеку иди.

За средствами контрацепции, твою мать!

— Чей это самолет?

Лена рассмеялась. Звонко так.

— Ну… вообще то этот самолет приписан к Собственной, Его Императорского Величества канцелярии… Но большего я вам не могу сказать, господин контр-адмирал, извините…

Бокалы тонко зазвенели, коснувшись друг друга, словно в мимолетном поцелуе…

— Вас не понравилось шампанское?

— Шампанское мне понравилось. Кристалл-Роедер[1] восемьдесят четыре, я прав?

— Восемьдесят шесть. Ошиблись всего на два года…

— Но я не любитель…

Лена улыбнулась.

— Знаете… Первый раз вижу офицера который столь …

— Всегда что-то бывает в первый раз Леночка…

— А расскажите мне про службу, господин контр-адмирал. Вы должны были совершить что-то воистину выдающееся, чтобы в таком возрасте… Обычно адмиралы — это уже старички… хм… я не хочу ничего сказать…

Ну и что тебе рассказать, моя принцесса? Как пахнет залитый кровью, заваленный трупами Бейрут на пятые сутки уличных боев? Или про выжженный изнутри адским пламенем Шмеля полицейский участок в Белфасте, где все что осталось от находившихся там людей — это черный, жирный пепел, прибитый струями пожарных шлангов к полу?

— Ну… есть разные способы продвижения по служебной лестнице. Например, если великая княжна залетела от тебя, то тебя хоть и сошлют в ссылку — но непременно дадут приличные должность и звание. Считай, с царской кровью породнился, как-никак…

Ну и зачем я это сказал? Что вообще происходит со мной в последнее время? Каким же подонком я стал…

22 мая 2002 года.

Академия Морского генерального штаба. Санкт-Петербург, Суворовский проспект

Да возвеличится Россия

Да сгинут наши имена

Девиз, который вот-вот станет и моим девизом. У офицера Генерального штаба, неважно сухопутного или морского нет имени. Нет права на место в истории. Место в истории есть только у России, у империи которой мы служим…

Академия Морского генерального штаба находилась на Суворовском проспекте, в здании напротив обычной Академии Генштаба и музея Суворова, который она организовала и который она содержала. В таком вот расположении двух академий — напротив друг друга, через улицу, словно в зеркале отражалась старая как мир вражда армии и флота, которую никому и никогда не удавалось погасить. Россия — страна, прежде всего континентальная, от контроля морского судоходства почти не зависит — поэтому, через улицу найдется немало горячих голов, которые будут с пылом и жаром, достойным лучшего применения доказывать, что Россия вовсе не нуждается в мощном океанском флоте, достаточно такого, который смог бы защитить ее берега. А отразить атаку чужого флота — британского или североамериканского, например — можно береговыми установками противокорабельных ракет, налетами реактивных самолетов-ракетоносцев, атаками кастрированного прибрежного флота, да ядерным оружием на крайний случай. А высвободившиеся в результате сокращения флота казенные средства нужно направить на усиление наземной армии.

Большую глупость себе и представить нельзя. Сильный флот нужен для того чтобы не было наземной войны, это аксиома. Читайте Мэхена[2]. И Колчака. Они все сказали, я повторяться не буду.

Кстати про адмирала Колчака. Последним, что он успел сделать в жизни — добился таки создания отдельной Академии Морского генерального штаба, по праву теперь носящей его имя. Это славное дело было не первым, которое он сделал в своей долгой и героической жизни — но безусловно нужным и заслуживающем того чтобы оставаться в памяти поколений. Поэтому теперь напротив музея Суворова гордо стоит музей Колчака — человека, в одиночку создавшего новый русский флот и заложивший основу военно-морской науки двадцатого столетия.

Это нельзя не помнить, это преступно не помнить. После позора Цусимы от русского флота мало что осталось — если у вас есть корабли и есть команды — это не значит, что у вас есть флот. Русский флот появился лишь в двадцатом году, когда адмирал и командующий Черноморским флотом Александр Васильевич Колчак первым в мире осуществил на практике комбинированную воздушно-морскую десантную операцию, в считанные дни выведя из войны Турцию и не допустив прорыва британской эскадры в Черное море. Эта операция стала первой в мире, в ходе которой был высажен столь массированный десант морской пехоты. Эта операция стала первой в мире, когда часть береговых батарей была нейтрализована и не смогла вести огонь по десантной эскадре силами русских добровольцев из морской пехоты — это была первая в мире операция морского спецназа, господа! Эта операция стала первой в мире, когда активно использовалась палубная авиация — расположенные на гидрокрейсере "Румыния" самолеты использовались не только для корректировки огня главного калибра линкоров — но и — опять-таки впервые в мире — для бомбовых ударов по критически важным целям. Захват Константинополя — тогда он назывался Стамбул — был проведен столь быстро и решительно что подошедшая к проливам британская эскадра напоролась на минные постановки и шквал огня неповрежденных (благодаря захвату их спецназом) турецких береговых батарей. Потеряв три броненосца, с тяжело поврежденным флагманом-линкором британцы были вынуждены позорно отступить. Именно эта операция, искусно задуманная и ювелирно выполненная, стала первым шагом в ужасном Восточном походе русской армии, закончившимся штурмом Багдада. Если бы не гений Колчака — проливы до сих пор были бы чужими, на Ближнем Востоке был бы неизвестно кто, а русский флот в Черном море — бессмысленным.

Именно Колчак, на основе осмысления результатов Константинопольской десантной операции написал библию современного моряка — книгу «Война на море». Именно он, став главнокомандующим русским флотом — первым в мире стал делать ставку не на линкоры, а на связки авианосец-линкор. Именно он придумал современный строй авианосного ордера. Именно он заложил основы минной войны на море — в искусстве планирования минных постановок равных ему не было[3]. Именно он создал теорию современных десантных операций.

Наконец, он создал академию. В которой я сию минуту защищаю свой скромный труд. Прошу любить и жаловать, как говорится…

На флоте я считаюсь человеком крайне опасным. Вольнодумцем, сумасшедшим, предлагающим свои теории вместо того, чтобы следовать начертанной на скрижалях истине. К тому же с мохнатой лапой наверху — дед начальник Главного оперативного управления Морского генерального штаба. И с подозрительно быстрым продвижением по службе. И — со скандальной репутацией, которую я заимел последний год благодаря петербургским борзописцам, живописующем высший свет. В общем и целом — человек, от которого лучше держаться подальше.

Ну и черт с ним.

В оппоненты мне выставили капитана первого ранга Борзых — невысокого, улыбчивого толстяка, теоретика и штабника за всю жизнь не командовавшего ни одним крупным кораблем. Сейчас, видя, как он стремится угодить и нашим и вашим — и меня надо критиковать, ибо мои предложения, высказанные в дипломной работе просто возмутительны, и в то же время переборщить нельзя, ибо МГШ я должен успешно закончить в любом случае… мне даже жаль беднягу стало. Вон как пот с чела поминутно вытирает…

— Господин Воронцов… Вам не кажется, что высказанные вами соображения… не дают сто процентного эффекта?

— Поясните, господин Борзых. Что вы имеете в виду?

— Смотрите… Предлагаемые вами методы действий в особый период — диверсионные группы, активное внедрение в экипажи, использование абордажных команд для внезапной атаки на стоящие в порту суда — все это хорошо. Но какова гарантия того, что эти меры — сработают? Гарантии по сути никакой, не правда ли?

— Хорошо. Возьмем так называемое «ракетное превосходство». Главный калибр наших ракетных кораблей — ПКР «Москит». Да, на сегодняшний день при ее скорости полета над водой в две и восемь скорости звука, перехватить ее существующими средствами противоракетной обороны очень затруднительно. При массированном залпе — и вовсе невозможно. Но это сейчас. А что будет в будущем? Как вы считаете — случайно ли североамериканский ВМФ лихорадочно проводит испытания перспективных комплексов на базе идей компании "Metal Storm", у которых теоретическая скорострельность достигает миллиона выстрелов в минуту? Да, рано или поздно мы найдем способ обойти и это. Но поймите меня правильно, я вовсе не предлагаю забыть про ракетное превосходство тем более — оно у нас есть. Я предлагаю новую, нетрадиционную наступательную стратегию с применением сил специального назначения, когда часть сил противника выводится из строя еще до непосредственного соприкосновения с нашим флотом. Взгляните на новейшие авианосцы САСШ типа «Рональд Фолсом». Да, они напичканы электроникой. Да, на них мощнейшее авиакрыло. Да, они могут получать данные о целях со спутников и передавать их на находящиеся в полете самолеты в реальном режиме времени. Все это есть. Но давайте посмотрим на это с другой стороны. Корабль почти беззащитен против действий хорошо подготовленной абордажной команды! — я включил лазерную указку, вызвал на экран разрез новейшего атомного ударного авианосца — смотрите, здесь все переборки легкие. Во многих случаях прочные люки с кремальерами и вовсе отсутствуют — экономия, снижение веса. То же самое с новейшими британскими кораблями — о ближнем бое сейчас мало кто задумывается, все предпочитают останавливать противника на дальних рубежах. Но что делать, если остановить не удастся? Тогда эти корабли, на которые потрачены миллиарды, мало чего стоят…

— Господин Воронцов… — капитан Борзых вложил в произнесение моей фамилии всю иронию и желчь, какую только смог — как же вы доставите абордажную группу на борт идущего в авианосном ордере авианосца? Одного-двух человек — это я еще представляю, хоть и с трудом. Но целую команду… Поясните нам.

— Охотно поясню, господин Борзых… — я взял мел и начал набрасывать условными знаками на доске походный строй кораблей — предположим, это у нас будет британский авианосный ордер, идущий походным порядком…

22 мая 2002 года.

Санкт-Петербург, Большая морская. Императорский яхт-клуб

Извозчик, уже давно сменивший лихого рысака и скрипящую рессорами коляску на авто марки «Ауто Юнион» лихо подкатил к парадному Императорского яхт-клуба, где у меня должна была состояться встреча с дедом. Дед членом этого клуба был, я — «молод еще»… Помимо этого — репутация у меня была… несколько подмочена прессой. Как минимум в ближайшее десятилетие писать на визитной карточке «И. я-к.» мне не грозило.

— Примите, любезнейший…

Настроение у меня было хорошее. Хотя экзаменационные результаты сразу не объявили, я чувствовал — прошел. Хотя бы потому, что моя тема — абсолютно новая, не пережевывание старого с бесконечным поисков новых смыслов в трудах классиков — а именно попытки найти новое, найти пути дальнейшего развития скорости.

Поймите, как и почти во всех сферах человеческой деятельности, в искусстве вооруженной борьбы имеет место треугольник: мощность-скрытность-скорость. Если два параметра идут в одну сторону — третий непременно идет в другую. Моя задача, равно как и задача нескольких других энтузиастов развития флота — исследование путей повышения скорости, этой ахиллесовой пяты флота. Вода — такая среда, которая сама по себе задает параметры движения и параметры реагирования на угрозу — слишком велика плотность среды, слишком велико сопротивление движущимся в ней телам. Если же нам удастся нарастить этот параметр — за счет использования экранопланов: полусамолетов-полукораблей, за счет использования скоростных носителей на подводных крыльях или воздушной подушке, за счет использования беспилотных боевых платформ, запускаемых с подводного положения субмаринами — это изменит облик флота кардинально.

И настроение у меня было приподнятым. Я даже не огорчился, когда извозчик как минимум десять минут катал меня просто так — чтобы счетчик щелкал. В таких случаях обычно не дают на чай. Я — дал…

Взбежал по ступеням парадной лестницы, бросил на чай дородному швейцару, встречающему гостей у дверей…

— Николай Карлович изволят пребывать в большой гостиной…

— Спасибо…

* * *

Дед и в самом деле пребывал в Большой гостиной — так называлось в клубе место где можно было не только посидеть, но и легко перекусить, а также ознакомиться с содержимым винных подвалов клуба, которые и по своему разнообразию и по качеству представляли несомненный интерес для любого энолога[4]. Вокруг деда сидело несколько человек, все в форме и все из МГШ, почтительно внимая патриарху — дед любил говорить и любил учить. Несмотря на его преклонный возраст — замены ему на посту начальника Главного оперативного управления МГШ так и не находилось…

— Виват, господа! — один из офицеров заметил меня — поприветствуем новорожденного офицера Морского генерального штаба!

Захлопали…

— Да бросьте… Еще ж результаты-то не известны. Рано праздновать…

Утихомирить народ удалось только после того, как на всех столах оказалось по бутылке шампанского — начинаем праздновать. Уж в чем-чем, а в праздновании своих достижений: званий и наград — русскому офицеру мало равных находилось. Хорошо, что тут морскую воду[5] не подают — а то бы пришлось…

Улучив момент — дед мигнул мне, легким кивком показал на двери, ведущие на второй этаж — понятно…

От желающих поздравить новоиспеченного офицера МГШ мне удалось отделаться не сразу, шампанского по этому поводу было выпито тоже немало, от полагающегося в таких случаях спирта я решительно отказался, отговорившись тем, что не стоит праздновать сдачу экзамена, пока не оглашены результаты. И, сделав смущенное лицо, направился в сторону якобы ватерклозетов…

Дед ждал наверху, в одной из комнат, где шумел маленький фонтан — комнаты шепотов, в них можно кричать друг другу в ухо самые сокровенные тайны Империи — и из-за шума водопада подлый ворог не услышит. По крайней мере, пока не появились компьютерные программы распознавания голоса с системой автоматического подавления шумов — все было именно так и не иначе…

На столе, на серебряном подносе стояла бутылка «Краг» — одной из самых дорогих марок шампанского в мире. Пенистая жидкость искрилась в бокалах…

— Давай! — дел встал, воинственно вытянув руку с бокалом, как будто со шпагой — за нового представителя династии Воронцовых-флотоводцев. Долгие лета, великие победы!

— Да возвеличится Россия, да сгинут наши имена… — процитировал я.

Дед скривился.

— Я тебе говорил, что твоя разведка вкупе с диверсиями ничего хорошего в плане службы не принесут. Какая это служба — как лягушке под водой плавать, от всех хоронясь? Послушал бы меня в свое время — служил бы, как все нормальные люди служат. Сейчас, наверное, твой первый корабль обмывали бы…

— Как-никак, кап-раз[6] мне дали…

— Да брось! У тебя в личном деле то и дело читаешь — «без права ношения», «без права оглашения», «за заслуги, которые не могут быть поименованы в приказе, но которые тем не менее…». Геройствуешь втихую!

— Кто-то должен геройствовать и так.

— Геройствуй… Геройствуй… Давай — за Русский Флот.

До дна… Шампанское показалось легким, даже не пьянящим — веселящим…

— Что дальше думаешь?

— Не знаю… — искренне ответил я.

Дед покачал головой.

— Ты знаешь… Устроить тебя в МГШ — пара пустяков. Но ты ведь там ни с кем не сработаешься. Там заслуженные люди, тебе же как типичному представителю молодежи, что на мнение старших, что на старые заслуги — положить и забыть. В атташат[7], чтобы подальше отсюда — тебе тоже нельзя, сам понимаешь почему. Вот и думай…

— А что тут думать?

— Да подумать никогда лишним не бывает…

Я помрачнел — понятно, о чем пойдет речь. В таких вопросах дед отличался деликатностью поднятого с берлоги медведя.

— А ты не хмурься! Не хмурься! Честь то она одна!

— При чем тут честь? Ты меня что коварным соблазнителем выставляешь?

— Да каким тут коварным соблазнителем… Если газеты почитать — не те что сейчас а за несколько лет — тут еще вопрос возникает, кто из вас коварный соблазнитель. Как бы Государь не разгневался…

— Ты считаешь, род Воронцовых недостаточно…

— То, что считаю я, не имеет никакого значения. Важно — что считает Государь. И как он ко всему к этому отнесется. Такого скандала в благородных кругах еще не было, всем кости будут перемывать — не один год.

— Пусть попробуют…

— Попробуют. И еще как попробуют… — вздохнул дед — ты мало знаешь двор и почти не вращаешься в высшем обществе. И правильно — офицеру там делать нечего. В высшем свете есть очень злые и гадкие на язык люди. Для них истинным наслаждением бывает укусить другого человека, причем, чем больнее получается укус, тем для них лучше. Иногда мне кажется, что это не люди, а самые настоящие бесы, наслаждающиеся чужим страданием. Многие из них, при всей показной роскоши — в долгах как в шелках, выродившиеся отпрыски некогда великих династий. Они считают для себя позорным даже отслужить в армии. Они предаются всем видам греха, какой только существует. Наркомания, мужеложство, дети… Но эти люди опасны, потому что они формируют то что называется «мнением высшего света». И даже Государь не может его полностью отринуть.

— Неужели Государь будет слушать эту мразь…

— Увы… Государь честный человек, это несомненно. Но он заложник традиций, на традициях держится спокойствие и власть. А значит — заложник и этой всей мрази…

* * *

Из клуба я вышел, когда солнце уже пошло к закату. Темнело, над весенними питерскими улицами мокрыми белыми шарами горели фонари…

— Сударь, не хотите завтрашнюю газету?

Это тоже было этакой … традицией. Вечером, можно было запросто купить завтрашнюю, еще пахнущую свежей типографской краской газету. Обычно так продавали газеты желтой прессы, нормальные издания считали такую практику ниже своего достоинства. Бывали случаи, когда некто неизвестный, прочитав такую вот газету, звонил в редакцию и выкупал за две цены весь тираж — своего рода заработок, схожий с шантажом. Разносили их пацаны, продавали за три цены…

— Получите, милейший… — я дал полрубля, развернул газету и …

…

Первая полоса. Великая княжна Ксения, из одежды на которой самое крупное — морская фуражка. Роскошная цветная фотография на всю страницу. Что было написано дальше — даже пересказывать не хочу…

Разум включился секунде на пятой — до этого было только одно, затмевающее все желание — добраться до дома, взять лежащий там автомат и …

А потом включился рассудок. Рассудок офицера, годами действовавшего под прикрытием, четыре года проведшего в Белфасте, где взрывы и пожары являются неотъемлемой повседневностью бытия…

Так… За час можно добраться до Кронштадта. Там — не может быть, чтобы не нашел никого из однокашников. Однокашников, имеющих доступ к спецскладам. Адрес типографии — здесь же, по закону адрес типографии, где напечатано то или иное печатное издание обязательно указывается. Тираж начнут развозить не раньше двенадцати ночи. Тираж всегда развозят ночью.

Типография… Одна искра — не говоря уж о брошенной в склад готовой продукции морской, не гасящейся даже в воде спичке — и все. А для того, чтобы раздобыть такую спичку — даже до Кронштадта добираться не надо.

И еще нужен кнут. Потому что на таких даже пулю жаль тратить. И потом. Что по закону в таких случаях полагается? Телесное наказание. Вот вам и будет — телесное наказание…

Но это потом…

Я аккуратно свернул газету, положил в карман…

— Извозчик!

28 мая 2002 года.

Царское село. Александровский дворец

Собственно говоря — я такого не ожидал. Ожидал полицейской кареты, даже речь придумал в свое оправдание — но никак не ожидал «Руссо-Балта» с гербами на дверях…

«Руссо-Балт» подъехал к нашему, фамильному воронцовскому особняку рано утром — солнце было еще не палящим — оно было робким и нежно-розовым, оно только еще пробуждалось ото сна. И Петербург в эти минуты был… он словно застрял на границе бытья и небытия, яви и нави. Такое бывает еще в белые ночи…

— Капитан первого ранга Воронцов?

Я с трудом принял вертикальное положение.

— Он самый.

— Извольте проследовать.

Понятно…

Старший — с невыразительными чертами лица, крепкий — принюхался, едва заметно скривился…

— Сударь… Извольте привести себя в порядок. Мы подождем…

Не нравится? Ну и …

Примерно на пятой минуте поездки я понял, что мы едем не в дом предварительного заключения Кресты. Хотя бы потому, что в Кресты на «Руссо-Балтах» не ездят.

А когда до меня дошло, наконец куда мы едем — я аж побелел от ужаса, хмель как рукой сняло. Предстать… в таком виде… достойном пьяного забулдыги, но никак не русского флотского офицера… да все предки в гробах не по разу перевернутся…

Подъехали мы не к парадному — к черному входу любимого Государем Александровского дворца. По темным, неприметным лестницам, по узким коридорам мы шли и шли, открывали двери. В трех местах нас остановили для проверки документов, в двух — обыскали. Такого, какое происходило в девятнадцатом веке — когда Каракозов запросто подкрался к Государю на дальность пистолетного выстрела — больше такого просто не могло быть.

Но и террористы сейчас другие — не то что неудачник Каракозов, который и стрелять то толком не умел.

— Извольте ожидать сударь…

Я огляделся. Темные, бесконечные ряды книг, многоярусные полки из дорогих пород дерева. Несколько старых, рассохшихся стульев, пара столов, лампа под зеленым абажуром…

Попал…

* * *

Государь появился в библиотеке быстро, я прождал всего минут пятнадцать. Как и обычно он был в простой казачьей форме без знаков различия — почему то он любил эту форму даже больше чем синюю — военно-воздушных сил, где он служил.

— Ваше императорское величество! — я искренне надеялся, что о моем состоянии Государь не догадается.

— Присядьте.

Я остался стоять. Государь тяжело опустился на стул…

— Знаете, князь… — с какой-то едкой горечью в голосе проговорил Государь — я мечтал… в свое время… чтобы у меня было много детей… Трое мальчишек как минимум. Трое братьев. К сожалению… после Ксении врачи сказали, что детей у нас больше не будет. Тяжелые роды…

Я молча стоял навытяжку перед Государем. Слушал — в ужасе. То, что я услышал сейчас — не знал никто. Впервые я понял, насколько устал этот человек, вынужденный отвечать за целую Империю, насколько тяжек тот крест, который он несет ежедневно и ежеминутно. И насколько Государь постарел. Выглядел он на экране еще более чем… но теперь мне стало понятно что все это ухищрения гримеров и не более…

— Присядьте же, капитан… не стойте навытяжку… не на строевом смотру…

— Ваше…

— Сядьте!

Я сел — единственный стул был напротив.

— Ваше императорское величество… Во всем виноват я и только я… Готов понести любое наказание…

— Ай, бросьте! — раздраженно махнул рукой Государь — не надо этого сейчас! Я прекрасно знаю кто и в чем виноват! Я прекрасно знаю о ваших чувствах к Ксении еще с детских лет. И я прекрасно знаю, как моя дочь умеет манипулировать людьми. К сожалению, я не смог ей дать такого воспитания, какое следовало бы дать… и Мария тоже с этим не справилась. Николая я тоже не смог воспитать… но его воспитал кадетский корпус. А вот для девочек у нас нет… кадетских корпусов… и Смольный[8] ничего хорошего дать ей не смог… Если кого и наказывать — так наказывать надо меня… Что дальше собираетесь делать?

Я молча опустил голову.

— Она отказалась?

— Так точно.

— Тогда — да поможет нам всем Господь…

Посидели. Молча.

— Вот что… сударь. Выбор был у вас. Выбор был у нее. К сожалению… что сделано то сделано… И виновата в том что теперь на нас льется грязь со всех сторон, что мы стали посмешищем … моя дочь. Увы… она так и не научилась ценить отношение людей к ней… и не поняла, что искренние чувства дороже всего на свете. Если вы останетесь здесь… будет только хуже. Я имею в виду… ту историю… с кнутом… и с пожаром.

— Ваше Императорское Величество, если позволять каждому подонку…

— У нас есть суд… — перебил меня Государь — правда, не всегда хочется выносить туда… свое грязное белье. А еще у нас есть свобода слова…

— Свобода правды, ваше императорское величество. Но не лжи.

— А кто отличит одно от другого? В наше поганое время правда сливается с ложью. Правда — это то, что крикнули громче. Да и… следующий раз ведь и пистолет возьмете. Все эти борзописцы… они горой друг за друга. Вы едва не убили одного из них… сожгли типографию… теперь они от вас не отстанут… добьются вашей крови хотя бы из вредности…

Государь снова замолчал, будто что-то досчитывая в уме… принимая какое-то решение.

— Относительно вас, князь… Поздравляю с успешным окончанием Академии. Надеюсь, вы поймете, почему я вас прошу не присутствовать на общей церемонии…

— Так точно, Ваше Величество…

— Второе. Сегодня я подписал рескрипт. Первое — вам присваивается звание контр-адмирала Российского флота… не перебивайте, прошу вас. Второе. Начиная с завтрашнего дня вы назначаетесь посланником Российской империи при дворе его Величества, Шахиншаха Персии. Это ваше официальное звание и ваше место службы.

Я молчал, осознавая…

— Не слышу!

— Служу России и престолу!!! — вскочив, гаркнул я, как полагается по уставу.

— Вот так. Не кричите. Я еще не все сказал, князь… Как думаете, почему посланником назначаетесь вы, при том что у вас отсутствует опыт дипломатической работы?

— Не могу знать, Ваше Величество…

— Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство… — процитировал петровский указ Государь — мало найдется фраз, схожих с этой по разрушительному воздействию на умы. Если не можете знать — попробуйте догадаться…

* * *

Персия… Если это не ссылка — то что? Персия… Вассальное государство, персидский шахиншах является вассалом Российского императора. Довольно развитое в промышленном отношении, имеет собственную промышленность, налаженную в основном русскими инженерами и на русском оборудовании. Энергетически полностью независимо, имеет огромные запасы нефти и газа. Все добытое продает Российской Империи для глубокой переработки. Восемь атомных станций, двадцать энергоблоков, в основном последнего поколения. Армия слабая… в основном ориентированная на подавление возможных беспорядков. Есть министерство внутренних дел с подчиненными им силами и силы безопасности. Три базы русской армии, на каждой из них — по усиленной дивизии плюс база Черноморского флота в Бендер-Аббасе. Присутствие русской армии оплачивается как фактор безопасности страны и стабильности режима. Есть так называемые «туземные части»… Выгодное стратегическое положение, выход к Персидскому заливу. Нестабильная граница с Афганистаном, через нее постоянно просачиваются исламские экстремисты. Они есть и в самой Персии и считаются угрозой режиму шахиншаха. В отличие от Российской Империи нормального взаимодействия с мусульманскими общинами и духовенством наладить так и не удалось, часть населения относится к правящему режиму враждебно.

В целом страна считается довольно спокойным местом службы, даже престижным. Дело в том, что с давних времен за службу на Восточных территориях капает полтора оклада, за службу за границей — два. Поэтому… желающих на мое место достаточно…

В чем же все-таки дело? Там что-то происходит? Ваше официальное место службы — намек на то, что будет и неофициальное?

Отсутствует опыт дипломатический работы… Это верно. Но назначаюсь именно я. Значит, есть какой-то опыт, которого у меня есть в достатке. Какого? Агентурная разведка? Силовая разведка? Организация специальных операций? Или по дипломной работе — «Нетрадиционные способы нейтрализации авианосного ордера противника»?

* * *

— Там что-то происходит…

— Близко…

— Что-то, связанное с военными. Опять Британия, Ваше Величество?

— Возможно. Я подозреваю, что без Британии и здесь не обошлось. Думайте — для чего мне нужен человек, которому я могу полностью доверять?

Вопрос был настолько интересным, что я даже не оценил с ходу сказанное Государем — человек которому я могу полностью доверять. Это была одна из высших аттестаций, которую можно было получить в государстве. Личное доверие монарха. Это дороже любых званий и орденов, это заслуживает того, чтобы быть высеченным на фамильном гербе.

И на могильной плите тоже…

Кажется, понял…

— Происходит что-то, во что замешаны наши? Русские?

— В точку. Просто великолепно. Вы помните про Каху Несторовича? Помните, что тогда произошло?

Еще бы забыть… Те похороны не забудешь. И произошедшее тоже.

Каха Несторович погиб в Багдаде восьмого сентября две тысячи первого года в результате террористического акта. Вместе с ним погибли еще двести сорок человек, теракт произошел на церемонии официального вступления в должность генерал-губернатора Междуречья. Каким-то образом на территорию дворца, где проходила официальная церемония, проник смертник, обвязавшийся поясом с октолом. Должность генерал-губернатора дается обычно особо заслуженным людям, которым пора на пенсию и нужно что-то необременительное. Выйти на пенсию, пожить как человеку, Кахе Несторовичу так и не было суждено….

— Помню…

— Все подумали тогда, что эта должность дается исключительно в знак признания заслуг, как пенсион. На это и рассчитывалось. Меньше года назад, господин Цакая сидел на том самом месте, на котором сейчас сидите вы. И говорили мы о том же самом. Очевидно, кто-то раскусил истинный замысел — сразу. И решил прервать игру в самом начале.

— Каков же был замысел, Ваше Величество?

— Замысел? Замысел был в том, что хотя бы понять, что происходит. Несмотря на проведенную в Бейруте зачистку, спокойнее не становится. Террористическая война продолжается — Тегеран, Багдад, Иерусалим. Снова Бейрут — террористическая сеть там восстановилась подозрительно быстро. Все это не просто так. И мы снова вынуждены начинать с самого начала…

Вот так вот… Кровь пролитая в Бейруте оказалась пролитой напрасно. Хотя нет — пролитая за Родину кровь напрасно пролитой не бывает.

Никогда…

— Приказывайте Ваше Императорское Величество.

— Приказывать я вам не могу. Хотя бы потому что не знаю, каким именно должен быть приказ. Приказал бы, если бы мог. И не только вам. Пока что я могу вас просто просить…

Государь махнул рукой.

— Будьте настороже. Будьте всегда настороже. Ваша задача — понять что происходит. Как только поймем — сможем действовать. Я надеюсь только на одно — что мы сможем понять до того, как будет слишком поздно. До того, как польется большая кровь. Слишком много ее пролито за последние годы…

— Кому я буду подчиняться?

— Никому. Действовать будете из Тегерана — но в зону ваших интересов должен попадать весь Восток. Из Тегерана — потому что там спокойнее и потому что там есть для вас вакантная должность. Информацию будет от вас принимать тайный советник Путилов Владимир Владимирович. Но и ему вы не будете подчиняться. Подчиняться вы будете исключительно собственной совести. Я бы просил Вас навестить господина Путилова как можно быстрее. А потом — отправляться к месту службы. Времени у нас очень и очень мало…

22 мая 2002 года.

Персия. Дорога на Исфахан

А все-таки Бог есть…

В последнее время модным стал атеизм. Безбожие. Люди отрицают Бога, отрицая тем самым и те моральные устои, которые поддерживаются его властью. Конечно — верить никого не заставишь, а неискренняя вера еще хуже безверия. Но задумывался ли кто-нибудь, что способен натворить человек без Бога в душе — и неважно как этот Бог будет называться. Иисус, Аллах или Будда — какая разница как назвать…

Господь един. Едина и правда его. Едины и заповеди его — не убей, не укради, не соверши злодеяние. В последнее время находятся люди, с именем Бога на устах убивающие людей — небесный суд вынесет им приговор, даже если они избегнут суда земного. Я в это верю. Потому что иначе — нельзя.

Но иногда чаша терпения Господа нашего переполняется нашими злодеяниями. Напомнить, что тогда бывает?

«И третий Ангел последовал за ними, говоря громким голосом: кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое или на Руку свою, тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем. И дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его.»

Шахиншах Персии был незаурядным правителем, истинным правителем Востока — мудрым, хитрым, жестоким. Но и старшим среди нас, начальникам народа, будет суд по деяниям их, и тем суровей будет приговор, чем выше они стояли. Никто не свободен от заповедей Божьих, и никто не избегнет гнева его, и возмездия по делам своим.

Вот так…

* * *

Это был просто удивительный день — светлый, солнечный — но в то же время нежаркий. Солнце словно щадило землю, иссушенную почти двумя неделями засухи. Ни малейшего дуновения ветерка, все как будто застыло. Застыло в ожидании…

Первым шла полицейская машина. Светло-зеленый, полубронированный русский внедорожник «Егерь» с форсированным мотором ходко шел по трассе, завывая сиреной и сгоняя на обочины тех, кому не повезло ехать в этот день тем же маршрутом, что и шах. На всякий случай, в крыше был прорезан люк, а в люке был установлен крупнокалиберный пулемет со щитом. Случаи, когда охранявшие шаха бойцы Гвардии Бессмертных открывали огонь по зазевавшимся, не успевшим убраться с дороги водителям уже были.

Вторым ехал броневик. Это был уникальный броневик, сделанный для охраны шахиншаха в Священной Римской империи. Обычный русский бронетранспортер, какой служил основной машиной прикрытия раньше, не подходил — слишком тяжел и тихоходен, из-за него весь кортеж шаха был вынужден тащиться со скоростью девяносто километров в час. И тогда в Священной Римской империи на моторных заводах Даймлера заказали бронетранспортер сделанный на основе шасси магистрального грузовика. Его пришлось разрабатывать заново, ни один из существующих кузовов бронетранспортеров на это шасси не вставал. Разработали — этакий шоссейный бронетранспортер, с неважной проходимостью, но способный поддерживать «крейсерские» сто сорок. Безумно дорогой — но у шахиншаха Персии деньги водились.

А дальше…

А дальше, один за другим, вытянувшись на дороге стрелой, шли восемь совершенно одинаковых черных бронированных «Руссо-Балтов» без номеров, постоянно тасуясь в красивом дорожном танце на скорости сто сорок километров в час. Восемь лимузинов — это было больше, чем у Русского Императора, обходившегося в таких случаях пятью. Но Восток — это не Россия, здесь и восьми может не хватить…

Замыкали колонну два грузовика, тоже бронированных, скоростных на шасси Даймлера, битком набитых бойцами Гвардии Бессмертных — личной охраны шаха. В целом, шаха при его обычных поездках по стране только в кортеже охранял чуть ли не батальон.

В одном из лимузинов, укрытый сантиметрами брони, взирая на несущийся навстречу мир — его мир — наслаждаясь кондиционированной прохладой, в одиночестве сидел средних лет человек, в полувоенной форме, с позолоченным пистолетом на поясе. Со стороны могло показаться, что человек спит, он сидел, закрыв глаза — но он не спал. Он — думал…

Война шла больше двухсот лет. Северная империя — и южная империя. Персы — и русские. Великая игра, как это потом назвали британцы. Все больше слабела Оттоманская империя, Блистательная Порта, все больше слабели и они — персы. В двадцатые годы не стало ни Блистательной порты ни Персии в таком виде, в каком они были до этого.

В отличие от блистательной Порты Персии удалось сохранить независимость. Свергнув шаха, на персидский престол взошел генерал казачьей бригады Ага-хан. Генерал русской казачьей бригады — она стояла в Персии еще с 19 века, возглавлялась русскими инструкторами, и служила великолепным средством обеспечения русских национальных интересов в Персии. Так на свет родилась династия Пехлеви, сменившая слабых и коррумпированных Каджаров.

Первое, что сделал Ага-хан — обратился к русскому императору с просьбой принять Персию в свой вассалитет, что и было сделано. Персия формально сохранила свою независимость, война обошла ее стороной.

В восьмидесятые история повторилась — почти в точности. Один из старших офицеров персидской казачьей бригады поднял мятеж. Непонятно, что было тому причиной, непонятно почему русский царь позволил этому свершиться. Пожилого и, как потом выяснилось, смертельно больного раком шахиншаха Мохаммеда Резу, последнего из династии Пехлеви казнить не решились — посадили под домашний арест, где он благополучно и скончался от рака через некоторое время. А на шахский престо взошел Мохаммед Хусейни, полковник Персидской казачьей бригады и основатель династии Хусейни[9].

Первым делом Мохаммед Хусейни посетил Петербург и бросился в ноги русскому императору. Возможно, его целью было вымолить себе прощение, возможно — не допустить, чтобы и его также свергли, как сверг шаха он сам, возможно и что-то иное. Как бы то ни было — стороны быстро достигли соглашения. Персидская казачья бригада разоружалась и расформировывалась. Вместо этого на территории Персии на постоянной основе расквартировывались части Русской армии. Они, а также вассальный договор, где черным по белому была прописана обязанность России защитить Персию в случае вторжения извне, должны были защищать целостность и ограниченный суверенитет Персии. Все сошлись на том, что новый шах поступил мудро — содержать армию в стране, где армия служит не инструментом защиты, но инструментом политической борьбы, где всего за столетие сменилось две царствующие династии, и обе — по воле армии — лучше кормить расквартированную на своей территории чужую армию. Вернувшись, Хосейни для верности расстрелял многих персидских офицеров.

Того же, что на самом деле задумал Хосейни никто не мог даже предположить. Это был первый ход в длиной, бесконечно длинной интриге. Государство со слабой армией никем не воспринимается как опасное, способное чему-либо угрожать. И напрасно. Потому что армию можно назвать и по-другому — суть ее от этого не изменится.

Немалые деньги и силы были перенаправлены с финансирования армии, способной бороться с врагом внешним на армию, способную бороться с врагом внутренним. Народ — вот главная опасность для шаха!

Безопасность шаха обеспечивали сразу несколько структур. Жандармерия — по сути та же армия, только без тяжелого вооружения и обращенная против своего народа. Обычная полиция. САВАК — Министерство государственной безопасности, тайная полиция. Наконец отобранная, преданная лично шаху Гвардия Бессмертных, подготовленная по нормативам спецвойск. И все это было направлено против персов. И против политических противников.

Сам пришедший к власти в результате государственного переворота, новый шах был настоящим параноиком в вопросах обеспечения собственной безопасности. Переворота, покушения, вооруженного мятежа он боялся смертельно. И возможно, поэтому он был до сих пор жив.

Все офицеры армии, гвардии и жандармерии были разделены на тройки, в обязанности каждого входило следить за другими членами своей тройки. Если один из них участвовал в подготовке переворота или покушения — казнили всех троих. К каждому офицеру иногда подходили и предлагали совершить покушение или поучаствовать в мятеже. Тот, кому это предложили, обязан был в тот же день донести. Кто не донес — исчезал бесследно. В стране вообще был культ шпиономании, процветало и ширилось доносительство. Доносили все и на всех.

Все ключевые посты в стране занимали близкие и дальние родственники шаха. Им прощалось все — жадность, глупость, жестокость — пока они были преданы. Полнейшей, рабской, собачьей верности требовал от своих подданных шах, те же кто хоть на секунду задумывался, кто осмелился говорить — исчезали. Без следа.

Да многих их тех, что жадным взором смотрел на престол, уже нет. Но предатели — остались. И, рано или поздно они поплатятся. Все — поплатятся…

Сейчас шах ехал в Исфахан. Ехал по отличной скоростной трассе, построенной двадцать лет назад русскими инженерами. И то, что он собирался открывать там — завод по производству удобрений — было построено тоже русскими инженерами. И это хорошо. Но — до времени. А как придет время — история повернет свой ход, как было не раз. И последние — станут первыми…

Колонна въезжала на мост, когда это произошло. Мост этот был не через реку, мост был через ущелье. Внизу, по бетонному желобу, искрясь, протекала вода — это была система ирригации тоже разработанная русскими и дающая возможность снимать по три урожая на этой прежде нищей и бесплодной земле. Мост был простой, бетонный, на четырех огромных опорах. И когда кортеж шаха несся по мосту, а головной Егерь успел съехать него — все четыре опоры вдруг дохнули дымом и пламенем, словно там, внизу разверзся ад…

От синхронного подрыва всех опор моста содрогнулась земля…

Шаха спасло чудо. Автомобиль, в котором он ехал, постоянно менял свое место в кортеже — и сейчас он по странному, прихотливому велению судьбы был первым из восьми. Это его и спасло — опытный водитель, почувствовав, как содрогнулась земля, больше по инстинкту, приказывавшему убираться как можно быстрее с места нападения, со всей дури врезал по газам. И восьмилитровый, восьмицилиндровый мотор-монстр под бронированным капотом выдернул машину с рушащегося моста. Мост какое-то время — может секунду, может две, постоял на искореженных взрывом бетонно-стальных остатках того, что было когда то его опорами, словно раздумывая что же делать дальше. А потом мост медленно, в клубах пыли и дыма начал оседать, проваливаться вниз, проваливаться очень медленно, со странным звуком, похожим на стон.

Шах протянул руку к микрофону, потому что иначе общаться с водителей, отделенным от шаха бронированной перегородкой было невозможно.

— Стой!

Водитель послушно затормозил, машина пошла юзом — но тут же выправилась…

Шах сам, не дожидаясь пока подбежит охрана, вышел из машины, жадно втянул ноздрями воздух, улавливая едкую смесь запахов — взрывчатка, пыль, дым…

— Ваше Сиятельство, нам следует уезжать! Они могут попытаться еще раз!

Смерив подбежавшего лейтенанта из Гвардии пустым, бессмысленным, мертвым взглядом, шах направился к обрыву, рукотворному обрыву, созданному за несколько секунд несколькими тоннами взрывчатки. Поняв, что кроме него, командовать немногими уцелевшими телохранителями — девять человек считая тех, кто в броневике и водители, лейтенант начал расставлять людей так, чтобы отрезать этот участок шоссе от дороги и обеспечить хоть какую-то безопасность. Снеся, смяв по дороге пару легковушек, бронетранспортер развернулся, встав поперек дороги и направив ствол скорострельной автоматической пушки на скопление машин. Остальные солдаты рассыпались по обочинам, направив винтовки во все стороны, чтобы обеспечить периметр.

Шах неспешно подошел к тому месту, где серая лента дороги обрывалась, посмотрел вниз. Поднятая взрывом пыль еще не осела, но внизу, среди искореженных обломков моста уже можно было различить раздавленные машины и несколько черных, разбросанных словно игрушки, раздавленных бетонными плитами бронированных лимузинов, в одном должен был ехать и он сам.

— Хорошо…

Лейтенант Табриз из Гвардии, почтительно державшийся на несколько шагов от шаха, держащий наготове свое оружие едва заметно вздрогнул, когда услышал это…

А потом шах опустился на колени головой к Мекке — и начал читать Фатиху…

28 мая 2002 года.

Санкт-Петербург. Здание Собственной, Его Императорского Величества канцелярии. Третий отдел

Собственная Его Величества Императорская канцелярия располагалась в самом центре города, в старинном, с колоннами здании. Когда то раньше здесь же располагался и третий отдел, в те благословенные времена вообще в Империи было потише да и преступники были не такими изощренными. Ну, посудите сами: типография — целое здание. Это сейчас: принтер в каждом доме, скачал с британских сайтов инструкцию по организации массовых бесчинств или листовки с клеветническими материалами — и печатай, сколько влезет.

И самое главное — материалы то и в самом деле клеветнические могу честью офицера поклясться. То и дело опровержения печатаются, с цифрами и в интернете материалы есть. Скачал — так ты проверь, правда это или нет, прежде чем эту гадость печатать. Но нет — запретный плод как известно сладок. Есть отроки, которых хлебом не корми — дай сделать что-то запретное. А эта дорожка, как известно, скользкая…

Третий отдел СЕИВК располагался в неприметном, совсем недавно отстроенном семиэтажном здании на окраине. Хотя строить его начали еще до того как В.В.Путилов стал главой сего почтенного ведомства, они удивительно походили друг на друга — человек и здание. Серый, скучный бюрократ. Не подумайте плохого — такие люди тоже нужны, такие вот неприметные бюрократы (раньше их называли «письмоводители») как раз и двигают работу, делая ее изо дня в день, без фанфар и почестей. Но как мы с этим человеком сработаемся — не знаю.

Кабинет В.В.Путилова был на третьем этаже. Все в здании — и ковровые дорожки и унылые дешевые двери и одинаковые костюмы попадающихся мне навстречу людей несло отпечаток неизбывного канцеляризма.

Ладно…

— Капитан первого ранга Воронцов — сухо отрекомендовался я секретарю, представляясь пока старым званием — извольте доложить о визите.

— Сейчас…

Господи… Она ж еще наверное Николая Второго помнит…

В приемной меня продержали десять минут — хотя готов был поклясться, в кабинете никого не было. Еще один старый добрый бюрократический трюк…

— Господин Воронцов, прошу вас…

Наконец то…

Владимир Владимирович не поленился встать из-за стола, с любезной улыбкой, которая ровным счетом ничего не значила, пожал мне руку.

— Господин Воронцов… Рад знакомству. Известная вам персона совсем недавно изволили телефонировать насчет вас…

— Благодарю! — кивнул я — и я бы предпочел приступить сразу к делу. Не далее как завтра я намереваюсь вылететь на новое место службы. Поэтому я бы предпочел получить задание прямо сейчас, не откладывая.

— Как вам будет угодно сударь… — В.В. Путилов, судя по голосу, немного обиделся, счел это обычным гонором флотского офицера, а возможно так оно и было на самом деле — но дать вам задание будет не так просто.

Путилов потер лоб, затем сунулся в один из ящиков старомодного стола, вытащил толстую папку, плюхнул на стол передо мной.

— Для начала — извольте ознакомиться…

Секретно.

Собственная Его Императорского Величества канцелярия

Третье отделение

Его превосходительству Тайному советнику

Путилову В.В.

Срочно. Лично в руки

N А4247-ВК/00

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

Настоящим сообщаю, что 22 апреля сего года исправник Али Магади установленным порядком сообщил по радиосвязи о том, что около пивного завода, принадлежащего подданному Его Величества Лейбовичу А.Ф., собирается толпа, имеющая явно погромные намерения. В соответствии с Уголовным уложением, законом РИ «О полицейских чинах и справлении полицейской службы», дежурным по городу, квартальным исправником М.Алиджани было принято решение о направлении к месту скопления людей казачьей сотни под командованием подъесаула Сивцова. По прибытии подъесаул Сивцов доложил, что около завода собралось не менее одной тысячи человек, настроенных явно погромно и имеющих в руках холодное оружие, палки и камни. В ответ на приказ подъесаула Сивцова разойтись по домам, из толпы закричали, что не уйдут, пока не сожгут принадлежащий Лейбовичу завод, производящий пиво, слабоалкогольные и прохладительные напитки, что Лейбович принимает на работу одних жидов, что работающие на заводе жиды наполняют мочой пивные бутылки и продают их как пиво, что Лейбовича надо повесить на заводских воротах. После чего собравшиеся начали кидать в казаков камни. В ответ подъесаул Сивцов приказал казакам сотни применить в отношении бесчинствующих спецсредства — гранаты с пластмассовой шрапнелью и газовые гранаты.

В этот момент по казакам сотни Сивцова был открыт одиночный снайперский огонь со стороны складов, расположенных за спиной бесчинствующих, примерно в четырехстах метрах от завода Лейбовича. В результате этого подхорунжий Слепых и старший урядник Кобыла были убиты, а сам подъесаул Сивцов тяжело ранен.

Ответным огнем казакам сотни удалось подавить снайперские точки, толпа во время боя рассеялась. В районе складов, с которых велся огонь, казаками сотни был обнаружен труп неизвестного с огнестрельным ранением головы, опознанный позднее как исправник Али Магади, а также кровь и следы волочения. Никого более обнаружить не удалось.

Проведенная экспертиза обнаружила на теле и одежде исправника Магади следы пороховых газов, неопровержимо доказывающих, что Магади стрелял в казаков вызванной к месту беспорядков казачьей сотни. Сам Магади был убит пулей калибра 7,62, выпущенной из одной из снайперских винтовок казачьей сотни.

По указанным выше фактам департаментом собственной безопасности начато служебное расследование, результаты будут донесены отдельно спецдонесением.

Остаюсь верным Его Императорскому Величеству

Полицеймейстер г. Багдад

Ибрагим Аль-Бакр

Интересно, интересно…

Наскоро пробежал еще несколько подобных же донесений. Везде сценарий один и тот же, разве что полицейских исправников на месте стычки не оставалось. Возможно, их там и не было, а возможно…

— Ваше превосходительство, надеюсь, Вас не затруднит приказать принести карту Багдада. Желательно полицейскую, с указанием мест расположения полицейских, жандармских и казачьих подразделений…

Пока несли — ознакомился с оставшимися бумагами — скорее не ознакомился, пробежал по диагонали…

Принесли карту. Позаимствовав из письменного прибора, стоящего на столе у начальника третьего отдела, я начал привязываться к карте, нанося на нее отметки, где произошли те или иные инциденты. Обычная штабная работа, нудная и на первый взгляд не нужная — но позволяющая многое понять. Путилов с интересом наблюдал за моей работой.

— Что скажете, сударь? — спросил он, когда я нанес последнюю точку и отошел, чтобы полюбоваться делом рук своих.

— Ничего хорошего. Готовится вооруженный мятеж.

— Вот как? Что заставляет вас так думать?

— Все очень просто. Расположение мест, где все это произошло. Видите? Накрывает почти весь город. Равномерно, что очень важно, во всех районах. Ваши аналитики не сумели обработать информацию, которую получили оперативники. Это проверка, понимаете. Кто-то устраивает то тут, то там инциденты и проверяют реакцию. Кто прибудет на место, в какое время, какими силами, какие действия будет предпринимать. Они отслеживают маршруты выдвижения сил правопорядка к различным точкам города, планируют, как в час Ч они блокируют их либо в казармах, либо на улицах. Кто-то готовится — и готовится очень серьезно.

Владимир Владимирович покачал головой.

— Нам надо было сразу привлечь вас.

— То есть ваши аналитики не уловили закономерности.

— Уловили. Но на это им потребовалось три недели. И то они представили доклад, где этот вариант фигурирует как «один из».

— Проблема в том, что они не служили в армии, тем более в частях Командования специальных операций. При подготовке операций применяются одни и те же методички, и один профессионал всегда узнает почерк другого профессионала.

— Не лукавьте, князь. Проблема с кадрами родилась не по моей вине. Скажите — вот вы бы готовы были пойти сюда работать? Хотя бы сразу — ко мне товарищем[10].

Я отрицательно покачал головой — только этого еще не хватало, в жандармерии работать. Предки в гробу перевернутся.

— Вот видите. И никто не идет. Считают ниже своего достоинства, ниже чести русского офицера работать в жандармерии. А между тем — это тоже работа и ее тоже кто-то должен делать. Если в загранке еще удается собрать людей, то здесь…

— Ваше превосходительство, каким образом я должен собирать информацию? Я так полагаю — есть какая-то агентурная сеть, не правда ли…

— А как вы работали в Бейруте? Забыли?

Хотелось бы забыть… но такое — не забывается до самого смертного одра.

— Да, я могу дать вам выходы на жандармскую и мою собственную сеть осведомителей. Да, я могу вам написать рекомендательное письмо. Но стоит ли? Если существующие системы безопасности не дают информацию — то стоит ли их использовать?

Поразмыслив, я пришел к тому же выводу — не стоит. Если существующие сети добывания информации скомпрометированы, если где-то идет утечка — то верхом глупости будет новому человеку продолжать пользоваться дающей сбои системой. В этом случае один агент, но не скомпрометированный не учтенный в своих расчетах противником стоит дороже целой агентурной сети…

— Вы правы, не стоит… — признался я. Вопрос номер два — какого рода информация наиболее интересна вам.

Путилов тонко улыбнулся.

— Знаете, князь, с дворянами тем более потомственными в чем-то очень сложно, в чем-то очень легко. Когда я отправляю человека на работу за границу — он пишет мне подробный план, чего он намерен добиться, на нескольких листах. Завербовать источники там-то там то, наладить канал передачи дезинформации, и так далее тому подобное. Потом приходится проверять — действительно ли человек работает или пьет горькую на чужбине. С дворянами не так. Его Величество не просто так остановил свой выбор на вас — хотя есть немало людей более искушенных в оперативной работе. Поэтому — никакого задания я вам давать не буду, ни письменного, ни устного. Я поделился с вами той информацией, которая у меня есть на данный момент. Я предоставлю вам — в разумных конечно пределах — ресурсы, если у вас возникнет в них нужда. Во всем остальном — вы вольны действовать так, как подскажет вам ваша офицерская честь и ваш долг перед Родиной.

Несмотря на то, что вариант действий был наилучшим — без мелочного контроля — все равно, отчего-то мне стало неприятно.

— Вопрос третий. Как я должен передавать вам информацию?

— Вопрос своевременный.

Путилов порылся в одном из многочисленных ящиков письменного стола, перебросил мне через стол нечто, сильно напоминающее флэш-карту для хранения данных.

— Система шифрования последнего поколения. Ключ на 2048 бит. Подсоединяете к любому персональному компьютеру, отправляете по стандартной почтовой программе все, что считаете нужным. Процедура связи — там же. Уничтожать ничего не надо, система сама позаботится об уничтожении. Восстановить информацию без второй, точно такое же карты — невозможно, сложно даже отследить факт передачи зашифрованной информации. Не теряйте. И удачи вам, господин Воронцов…

27 мая 2002 года.

Персия, Тегеран. Голубой дворец

Генерал гвардии Тимур, назначенный на эту должность меньше недели назад, выбрался из черного штабного лимузина, остановившегося в паре сотен метров от парадной лестницы. Одернул китель, мельком осмотрел себя — шах не любил разгильдяйства. Взяв под руку кожаную папку, широко зашагал по ведущим к мраморным ступеням парадного входа дворца, отчетливо ощущая как перекрестье оптического прицела, наверное, не одного — замерло на нем. Да, те люди, которые сейчас целились в него, они были его подчиненными — но если поступить приказ или он сделает нечто подозрительное — они застрелят его так же легко, как хозяйка сбивает газетой муху со стены. Никогда и никого шах не наказал за излишнее усердие в охране собственной персоны, что бы этот человек не сделал.

Генерал Тимур шел на прием к шаху, тая в душе страх. Страх — вот чего было в избытке в этой стране. Страх — вот орудие власти, универсальное, не дающее сбоев. Кем бы ты ни был, какого бы ты положения не достиг — однажды ночью ты мог пропасть точно также, как до тебя пропадали другие. Это было уже нормой. Не видеть, не говорить, даже не помнить. Никто в Персии не знал, кто будет следующим, на кого упадет взгляд диктатора. Никто не мог чувствовать себя в безопасности никто не мог знать, есть ли за ним вина — или нет. Персия не была единой страной, в ней были две страны. Дневная страна — жила, трудилась, чему-то радовалась, чем-то огорчалась. И ночная — где над людьми всевластно довлел страх, где каждый боялся ночного стука в дверь. До рассвета доживали не все — а те кто дожил — радовались новому дню и продолжали жить. И надеяться — что доживут до следующего рассвета.

На первом же посту охраны генерал Тимур сдал свое оружие — роскошный русский «Орел» с перламутровой рукояткой. Это было обязательным правилом для всех: ни один человек в присутствии шаха не мог быть вооруженным. Один из предшественников Тимура вбил в голову охране, что это правило относится ко всем очень просто: когда у него не потребовали сдать пистолет, он достал его сам и расстрелял наряд. Единственным вооруженным человеком в шахских покоях всегда был сам шах — его пистолет назывался «табанья» и имел сакральный смысл: считалось, что убийство из него угодно Аллаху. Не раз и не два шах применял его, один раз даже застрелил посмевшего спорить с ним министра. Это было что-то типа высшего суда и табанья олицетворяла собой самую большую власть, какую только мог иметь смертный на земле — власть над жизнью и смертью.

По дороге к шаху его останавливали еще три поста — причем на постах стояла как гвардия, так и люди САВАК — и дважды его подвергали тщательному обыску. Пронести что-то в кабинет диктатора при таком режиме было решительно невозможно.

Шах был в комнате с картами. Это была совершенно особенная комната, одна из стен ее представляла собой искусно выделанную рельефную карту всего мира, вторая — такую же карту — но самой Персии. Там же были и другие карты вкупе с трудами по военному делу. Непонятно почему — но шах любил эту комнату, быть принятым именно в ней на придворном языке означало знак доверия и одобрения. Впрочем, генерал Тимур занимал должность начальника САВАК всего несколько дней — меньше недели — и прогневать шаха ничем не успел.

Войдя в кабинет, генерал поклонился в пояс, как это и было предписано придворным этикетом. Шах — как всегда в своей темной, полувоенной форме смерил его взглядом.

— Я рад видеть вас, генерал — шах не любил норм придворного этикета и в таких случаях сразу переходил к делу — я надеюсь, вы пришли чтобы обрадовать меня. В последнее время мои министры меня больше огорчают, чем радуют.

— Я пришел чтобы порадовать вас, Светлейший… Предатель Кожомжар развязал свой поганый язык и все рассказал!

Кожомжар, точнее генерал Кожомжар еще несколько дней назад был одним из тех, при упоминании которого начинало трепетать сердце любого перса. Начальник тайной полиции, предшественник генерала Тимура, он жестокой рукой подавлял даже намеки на волнения в пределах принадлежащих шаху земель, его люди вели активную работу на всем Востоке, на самой сложной, персо-афганской границе, и еще Аллах знает где. Но уделяя внимание делам закордонным, он забыл про внутренних врагов шаха, а они не преминули воспользоваться его оплошностью, совершив покушение на Светлейшего. Волей Аллаха Светлейший остался жив — а вот Кожомжара в живых уже не было. Сам генерал Тимур арестовал его и сам лично присутствовал при пытках, чтобы ничего не упустить. И теперь пришел рассказать Светлейшему о последних словах умиравшего Кожомжара.

— Кожомжар и впрямь оказался предателем! Это он сказал исламистам о маршруте вашей поездки, и он же достал для них столько взрывчатки! Это он предал вас, Светлейший!

Шах потер выскобленный бритвой подбородок, усмехнулся в усы.

— Какой же смерти заслуживает этот мерзавец…

Генерал Тимур опустил голову.

— Увы, Светлейший. Этот негодяй заслуживает таких мук, какие не приходилось испытывать ни одному смертному. Но я виноват, я недосмотрел, и этот сын шакала умер от пыток…

На самом деле Шах об этом знал. Еще одной линией его обороны были люди, которых он вербовал лично. Это были офицеры среднего звена, каждый из них был чем-то обязан шахиншаху, и каждый из них был предан ему. Еще — у каждого была большая семья, и каждый знал, что его предательство означает мучительную смерть не только для него самого — но и для всей его семьи. Один из таких офицеров присутствовал при пытках Кожмжара и передал шаху все, что тот успел сказать.

— Но есть еще семья этого предателя… — напомнил Тимур.

— Да, да… Надеюсь их тоже взяли?

— Немедленно, светлейший. Предателю даже на том свете не скрыться от вашей карающей руки…

— Это так.

Шах не сказал ничего про семью Кожомжара — это значило, что их всех необходимо уничтожить.

— Но то, что Кожомжар умер, не успев рассказать всего — это плохо…

Генерала пробил холодный пот. Он знал, что эти слова означают…

— Скорее всего, он был не один. Я надеюсь, вы выявите сообщников этого шакала, Тимур? Ведь это ваша работа.

— Всенепременно, Светлейший. А что делать с теми, кого Кожомжар назвал как своих пособников? Мы знаем, где они живут и…

— Об этом я тебе скажу сам, Тимур, когда придет время. Никогда не следует торопиться с местью…

Шахиншах дал понять, что аудиенция окончена — но генерал Тимур не уходил. Шах вопросительно поднял брови.

— У вас что-то еще?

— Да, Светлейший, есть еще одно. Мои люди разузнали еще кое-что про нового русского посла, агреман[11] на которого испрошен царем Александром…

— И что же?

— Это очень опасный человек! Очень!

Шах слегка склонил голову, что означало, что он внимательно слушает.

— Опасный? В каком роде опасный, мой верный Тимур?

Генерал Тимур достал из папки, с которой шел на доклад несколько листов бумаги…

— Князь Александр Воронцов, представитель потомственного дворянского рода Воронцовых. Действующий контр-адмирал Российского флота. Из родственников в живых только дед, адмирал флота, начальник Главного оперативного управления Морского генерального штаба. Отец и мать погибли в Багдаде во время массовых беспорядков, последняя должность отца — генерал-губернатор Междуречья. Окончил Санкт-петербургское морское училище, затем Академию Морского генерального штаба. В Санкт-Петербурге заканчивал разведфакультет, военно-учетная специальность «разведчик-снайпер». Проходил службу в составе специальных подразделений флота, специалист по диверсионным операциям. Участник боев в Бейруте, награжден за них боевым орденом. После Бейрута место службы неизвестно в течение целых четырех лет. Затем неожиданно всплыл в мировых СМИ как человек, предположительно предотвративший покушение на президента САСШ, был ранен, лечился в Северной Америке, в госпитале ВМФ. Потом был вывезен в Российскую империю, предположительно награжден североамериканским правительством. Поступил в академию МГШ, менее месяца назад защитил труд «Нетрадиционные способы нейтрализации авианосного ордера противника», на диссертацию наложен гриф секретности. По данным полученным из неофициальных источников, поддерживает дружеские отношения с наследником престола цесаревичем Николаем. Входит также в возглавляемый цесаревичем «клуб молодых офицеров», в котором обсуждается развитие армии, флота и нетрадиционные методы ведения войны. Больше информации нет.

Закончив, генерал Тимур поклонился, выказывая этим повиновение шаху…

Шах встал со своего места, прошелся по комнате. Остановился перед картой, долго смотрел на нее, потом провел пальцем по острым отрогам Кавказского хребта…

— Кысмет[12]… А как же быть с первоначальной информацией? Не далее как три дня назад ты мне докладывал, Тимур, что царь Александр просто ссылает любовника своей дочери. Как же быть с этим…

Тимур похолодел. Никогда не знаешь, когда шаха посетит гнев — а когда он его все-таки посетит достаточно самого малого чтобы лишиться головы.

— Это и в самом деле так, Светлейший… Но в этом может быть и другой смысл, я счел что не вправе скрывать такое от царя всех царей[13]…

Шах повернулся от карты, посмотрел на Тимура своим только ему присущим взглядом — пронзительным и пустым.

— Ваше Сиятельство прикажет…

— Нет! — резко оборвал своего слугу шах — ни в коем случае. Агреман мы на него все равно не сможет не дать, это было бы оскорблением Его Величества Александра. Пройдет еще много времени Тимур, прежде чем ты начнешь постигать всю глубину отправления власти. Как только новый посол вступит на нашу землю — установите за ним наблюдение. Возможно, есть что-то такое, о чем не знает даже царь Александр — и если это так мы откроем ему на это глаза. Я сам приму нового посла и только тогда решу, что делать дальше. А теперь иди!

29 мая 2002 года.

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов». Пункт временной дислокации. Рейдовая группа пластунов Донского казачьего войска

— Господин сотник, мы на подходе! Две минуты! — прозвучало в наушниках.

Сотник Петр Велехов оторвался от созерцания окрестностей в иллюминаторе.

— Круг сделай над местом, прежде чем на посадку идти!

— Есть!

Вертолет слегка склонился вправо, пошел по широкой дуге над местностью. Казаки все как один пересели на левый борт, приникли к иллюминаторам.

Холмистые склоны, покрытые лесом, в основном хвойным и смешанным. Сверкающие на солнце ленты речушек. Узкие, плохо замощенные ленты дорог.

— Хреново будет здесь работать! — балагур и болтун, здоровенный хорунжий Певцов выразил общее мнение.

Еще бы не хреново. В таком лесу — видимость метров двадцать в лучшем случае. Густой лес, валежника полно — скрытно не походишь. Если есть травяной подрост — растяжку поставить за милую душу. Плюс еще то, что они здесь чужие, а те кто шарится по лесам — свои…

Лагерь располагался на вершине холма…

Это был обычный, укрепленный казачий полевой лагерь. Двадцать километров от Ченстохова на юг. Два ряда колючей проволоки, отгораживающей большое, примерно с гектар пространство, ровными рядами расставленная бронетехника и транспорт, несколько расчищенных и покрытых быстросъемными стальными плитами площадок для посадки вертолетов, вышки по углам, дозоры. Однообразное многорядье жилых модулей и палаток, кишащий в лагере народ — его было не так много, видимо, все «на территории».

Проклятая граница…

Это было одно из самых хреновых мест службы, какое только можно было придумать. Место, где почти сходятся границы трех империй — России, Австро-Венгрии и Священной римской Империи. Невозможно нормально ни дежурство на такой границе организовать, ни техническими средствами ее перекрыть. С воздуха толком не видно ничего, один лес — даже вертолеты как слепые ходят. Вариант что-то сделать только один — все-таки перекрыть границу датчиками движения и минами — то и другое местные научились обходить. И шарахаться по этим лесам рейдовыми группами, пытаясь остановить текущую рекой контрабанду.

Контрабанда…

Контрабанда здесь была всегда, на границе ею заняты целые семьи, целые поселки. Контрабанда — это образ жизни, это не преступное, а даже благородное по местным меркам дело. В контрабанду идут с малых лет, даже играющие в лесу и возле дорог пацаны имеют сотовые телефоны и стоит только увидеть казаков — сразу сообщают взрослым об активности властей. Соответственно, из пяти засад четыре оканчиваются впустую.

Контрабандой тащили все, что только можно. Оружие, спирт, сигареты, наркоту. Больше всего спирт. Что спирт, что сигареты в Российской Империи были обложены большой пошлиной, поэтому риск имел смысл — тащили и через горы, и через таможенные посты, в тайниках на машинах. Но это еще полбеды — бедой было оружие и наркота. И того и другого в последнее время стало подозрительно много.

А еще начались обстрелы. Лет десять назад такого не было — чтобы обстреляли таможенный или казачий патруль. Если попались — сдавались, благо за контрабанду максимальный срок — три года каторги. А сейчас, как повысили до пятнадцати лет — так и началось. Хотели как лучше, а получилось… неважно, в общем.

Вот их перебрасывали в числе прочих — самую настоящую рейдовую группу казаков-пластунов Донского казачьего войска — на усиление, имеющимися силами не справлялись. Не справлялись с потоком контрабанды через границу, даже вместе с таможенниками.

— Снижаемся! Готовность!

— Принял!

Сложновато будет, сложновато… Даже когда задачу ставили — про рельеф местности такой не довели.

Поднимая винтами бурю, вертолет медленно снизился до предельно малой — а потом как бы рывком притерся к посадочной площадке. Пилот двигатели глушить не стал — оно и понятно, его задача — довезти их и обратно, в ППД. Бортмеханик отодвинул в сторону люк, выбросил легкую алюминиевую лесенку, огляделся.

— На выход!

Один за другим, казаки-пластуны подхватили свое снаряжение, пригибаясь, прошли к люку. Их группа была чисто разведывательная, она не готовилась для боя и поэтому в ней было только четверо пластунов, а не шестнадцать, как в разведывательно-боевых группах. Командир — сотник Велехов, из Екатеринодара, крепкий казачина, много лет оттрубивший, как его отец и дед, на Восточных территориях (там и сотника выслуживший) и приобретший там несходящий, въевшийся в кожу загар. Пулеметчик — хорунжий Певцов из крупной станицы Вешенская, отпахавший срочную в десанте, самый здоровый из всех, неунывающий балагур, шутник, забияка, не дурак и выпить — а впрочем, какой казак дурак выпить?! Он таскал на себе пулемет ПКМ, три коробки по сто, и еще одно отделение его безразмерного рюкзака было сделано как хранилище заправленной в пулемет ленты на пятьсот патронов. Пятисот патронов, выпущенных очередями, хватало в любом случае — или чтобы оторваться, или наоборот — подавить противника огнем. Певцов был главной огневой силой отряда. Снайпер — единственный в группе пластунов русский, хорунжий Петров, старовер из Сибири. В казаки он попал случайно, из армии сосватали и ни разу об этом не пожалели. Петров учился у мастеров своего дела, в особом учебном центре, он умел передвигаться так, что мимо проползет — не заметишь при свете дня, он умел ждать выстрела на позиции несколько суток. И стрелял — дай бог каждому. Последним был самый молодой — радист, урядник Чебак, тоже из Екатеринодара, но из пригородов. Только три года как срочную отслужил, ну и… в поле ветер, в ж…пе дым, как говорится.

Такая и была — первая отдельная разведывательная пластунская группа Донского казачьего войска. Первая — не только по номеру.

Последним покинул вертолет командир, сотник Велехов, перед тем как спрыгнуть на землю, хлопнул по плечу пилота вертолета — спасибо мол, что довез. Пилот в ответ показал большой палец, что на слэнге означало «удачи».

Спрыгнув на рифленую сталь посадочной площадки, сотник, пригибаясь, перебежал подальше от рвущего воздух несущего винта, машинально перечитал тюки с имуществом — не забыли ли чего в вертолете. Потом махнул рукой.

Вертолет грузно оторвался от земли, покачиваясь, пошел на взлет…

— На месте, охранять имущество — скомандовал сотник — не разбредаться, не болтать. Я до штаба.

Оставишь имущество без хозяйского присмотра хоть на несколько минут — поминай, как звали. Казаки — они такие.

— Приказный, стоять! — приказал сотник, чуть отойдя от посадочной площадки — где тут у вас штаб квартирует.

— Налево, господин сотник, вон в ту улицу — показал молодой приказный весьма легкомысленного вида — и до конца. Три большие палатки рядом.

Охраны у штаба никакой не было — видимо, считали, что внешнего периметра охраны достаточно. У одной из палаток стояла группа младших чинов и двое офицеров, они курили, один рассказывал что-то размахивая руками, офицер недобро матерился, поминая всех святых. По незнакомому сотнику мазнули взглядом, но честь не отдали и разговор не прервали. Обстановка была совсем не армейской.

Откинув брезентовый полог, сотник вошел в среднюю палатку.

Обставлена изнутри палатка была довольно пристойно — складные стулья, две походные кушетки, карта на столе, еще одна на чем-то, напоминающем мольберт, только больше по размерам. На двух столах — аппаратура связи.

Среднего роста, крепкий, усатый, немолодой полковой есаул поднял голову на вошедшего. Глаза у него были красные от хронического недосыпания.

— Сотник Велехов… — отрекомендовался вошедший — первая отдельная разведывательная группа пластунов. Прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Есаул потряс головой, будто отгоняя комаров. Дошло — только через несколько секунд.

— Да… сотник… вчера насчет вас телефонировали из Екатеринодара. Помню. Сколько человек с вами?

— Трое, господин есаул.

Есаул скривился как от зубной боли.

— Трое? — переспросил он.

— Так точно.

Есаул помолчал.

— Вот козлы, хвитина им в дыхало… — устало выругался он — просто паразиты и все.

Есаул устало покачал головой, заговорил будто сам с собой.

— Ведь доводил, граница не перекрыта. Нет, шлют четверых… — на этом месте он махнул рукой и закончил уже громче — садитесь, сотник…

Сотник пододвинул себе стул.

— Значит, довожу обстановку вкратце. Точнее тебе замбой скажет, и с таможни человек, у них здесь хоть какая то разведка агентурная есть. Это мы как котята слепые. Вот здесь — карандаш в руке есаула очертил большой круг по обе стороны границы — порядка как не было, так и нет. Что с той стороны, что с этой поляки. Краков — типичный польский город, только по ту сторону. Весь город контрабандой живет, там одного спирта — эшелонами завозят. Мы здесь на усилении стоим, агентуры никакой, просто выставляемся секретами — и все. Еще патрулируем — кое-как. Таможенники — не лучше. Оттуда — ходят каждую ночь, кто-то и по две ходки сделать успевает. Со стороны Римской империи — оружие идет, тоже немало головной боли. И чем дальше, тем больше — вот здесь на днях спиртопровод замаскированный обнаружили. Только с нашей стороны — четыре версты длиной. Сколько они успели спирта перекачать — неизвестно. Говорят — и тоннели подземные есть, и по ним добро идет.

— Подземные тоннели? — сотнику показалось, что он ослышался.

— Именно, сударь, именно. Подземные тоннели.

Сотник присвистнул.

— Это сколько ж надо труда чтобы это все выкопать…

— Копают целыми деревнями. И выкапывают.

— А обстрелы, господин есаул?

— Обстрелы… Обстрелы — это новая мода. Лес, сами понимаете. Как это говорится — руки с ногой не оставили? Вот и тут так. Обстреливают чаще всего издалека, просто чтобы мы остановились, вызвали подмогу — а они тем временем смоются. Особых потерь нет, но досаждает изрядно. Еще через границу то и дело каторжники просачиваются.

— В какую сторону?

— И в ту и в другую. Ихние — к нам, наши — к ним. Там дел натворил — шасть через границу сюда. Здесь натворил — туда ушел. Эти тоже могут дел наделать. Он трусливые, но если прижать… Крыса, зажатая в угол бросается на человека.

Сотник кивнул, соглашаясь.

— Господин есаул. Хотелось бы — хотя бы кратко — по задачам группы.

— По задачам группы. Конкретно задачи будет ставить замбой[14], подъесаул Чернов. И еще … есть у нас офицер связи от таможни, на нем агентурная работа с агентами таможенного управления. По необходимости будем придавать вас, потому что по селам в одиночку ездить… можно и пропасть без вести. На пятерых уже не сунутся. А так, если кратко. Задача один — поиск в нашей зоне ответственности складов с оружием и контрабандой, троп переправки контрабанды, взлетно-посадочных полос легкой авиации, схронов и тому подобной дряни. Задача номер два — реализация агентурной информации. У контрабандистов большие деньги — есаул немного помолчал, потом продолжил — и я не могу никому доверять. Информация утекает как через сито, в полиции на них работает каждый второй, тем более что полицейские — все местные. Я хочу сделать нечто вроде оперативно-боевой группы. Куратор от таможенников со своей агентурной сетью и вы. Чем меньше народу, тем меньше риск, что кто-то растреплет. Узнали что-то — сходили на реализацию, для полноты эксперимента не докладывая даже мне. Посмотрим, что получится. Задачи ясны?

— Вы упомянули о взлетно-посадочных полосах. Тут что — и самолеты летают?

— Не самолеты. А дельтапланы. По ночам. Каждый мотодельтаплан от пятидесяти до двухсот пятидесяти килограммов груза берет, а за ночь не один рейс можно сделать. Двести кэгэ — четыре бочки-пятидесятки со спиртом как раз, а тихий — с пятидесяти шагов уже не услышишь. И взлетает — с пятачка. Вот и прикиньте — сколько такие вот дельтапланеристы за одну ночь денег зарабатывают. Здесь все на деньгах, в приграничные села зайдите. Больше половины нигде не работает — у каждого дома по две-три машины стоят, дома кирпичные, двухэтажные, заборы тоже кирпичные. Мужиков мало — кто на каторге сидит, кто по ту сторону границы товар принимает. Кто-то и здесь — отдыхает или товар ждет. Вот так вот.

Сотник изумленно покачал головой. Про то, что на границе орудуют контрабандисты он знал — но про то, что творится такое — и ведать не ведал…

Видя это, есаул по-доброму улыбнулся.

— Да не вешайте нос раньше времени, сотник. Я тут уже третью командировку кувыркаюсь — и нормально. А если бы я взял все то, что мне предлагали — наверное, самым богатым человеком на Дону был бы. Сейчас вас на довольствие поставим — и отдыхать до вечера. Сегодня в двадцать часов — оперативное совещание офицерского состава, там вас представим офицерам части. Оружие вы свое привезли?

Сотник первый раз сталкивался с тем, что оперативное совещание проводят не утром, а вечером, под ночь, считай. Но ничего говорить не стал.

— Так точно.

— Это хорошо. А машину я вам дам. Даже две дам. У меня тут с техникой нормально.

— Как насчет вертолета, господин есаул? — решил наглеть до конца сотник.

Есаул мрачно посмотрел на нового подчиненного.

— Дяденька, дай закурить, а то так жрать хочется, что переночевать негде? Так, что ли?

— Виноват!

— Вот-вот… — есаул немного задумался — в разумных пределах, обеспечим, конечно. Но заявки заранее подавать, а то всем «вчера» надо — на всех не напасешься. Понял?

— Так точно.

Есаул пошарил на столе, нащупал рацию.

— Витренко? Ты где ходишь там? Ко мне зайди.

Через несколько минут в кабинете появился толстяк — видимо всем зампотылам[15] на роду написано быть толстыми — в новенькой форме и с роскошными запорожскими усами.

— Сотник Витренко, зам по тыловому — представил своего зама есаул — а это сотник Велехов. На усиление к нам прибыл.

Офицеры кивнули друг другу.

— На все виды довольствия поставь на сегодня, их всего четыре человека. Посели поближе к воротам, им часто выезжать придется. И дай две машины. Небольшую, и … у тебя тот «Выстрел»[16] с ремонта пришел?

— Так точно.

— Ну, вот его и дай. Да ты не колотись, сотник. Машина новая совсем, просто подорвалась, ее на ремонт отправили. Пока ремонтировали — мы новую успели получить. Новую же я у людей отнимать не буду — а отремонтировали нормально.

Подорвалась?!

Этими словами есаул хотел успокоить сотника, мол с машиной мучаться не придется — но получилось так, что только больше обеспокоил.

— Егерь тебе на повседневные разъезды, а Выстрел — если куда с группой усиления надо будет ехать, или откуда чего вывезти. Да и бронированный он как-никак.

— Вас понял — механически ответил сотник, думая о своем.

— Тогда — вставай на довольствие и отдыхай до вечера. Осматривайся. Завтра — с утра у меня… И да… финаттестаты начфину сдай. Третья палатка, спросишь хорунжего Краснова.

* * *

Сотник Витренко хозяйствовал в большом, отделенном отдельным рядом колючей проволоки быстровозводимом ангаре. Тут же, рядом был мехпарк — просто навесы для техники, не более того. Зимой, наверное, тут не сладко — не Сибирь, но все же.

Сначала с размещением разберемся или как?

— С размещением.

Сотник достал толстый, засаленный гроссбух, с преувеличенно важным видом его полистал — тыловики любят строить из себя центр вселенной.

— В третьем модуле места есть, тебе как?

— Там народа много?

— Как раз четыре места свободные. Могу палатку дать — просторнее, но…

Ага…

— Не надо палатку. Модуль нормально.

Витренко записал что-то в гроссбухе, захлопнул его.

— Матчасть сегодня будешь принимать — или до завтра терпит?

— А чего тянуть? Разместимся, пожитки бросим — и примем.

Сотник Витренко покачал головой, будто недовольный чем-то.

— Как вам будет угодно. Идемте.

Модуль был не новый — но в хорошем состоянии, судя по внутренностям — крыша не подтекала. Вместо настежь открытой двери — легкий полог, против насекомых. Кондиционера нет, душно. Велехов с тоской вспомнил Аравию — там в каждом модуле кондиционер и баллон с водой стоит. Потому как жарко…

— Которые?

— Вот эти четыре.

Конечно же, у самого прохода. Так всегда и бывает — последними занимаются места у самого прохода — беспокойнее всего здесь спать, люди ходят, да и слышно все через дверь. Для пластунов же — в самый раз. Может, придется выходить из модуля ночью, да и не думают те, кто дальние места занимает, что может придется покидать модуль под обстрелом.

У каждого — примитивная кровать, свет, наподобие штурманского, с одной стороны — деревянный шкаф для личного имущества, с другой — железный, запирающийся — для оружия. Как и во всей армии — у казаков оружие старались держать поближе к солдату, Восточные территории научили жизни.

— Размещаемся. Пять минут.

Привычные к кочевой жизни казаки справились и быстрее — раскидали часть содержимого рюкзаков, заперли оружие в сейф — с пулеметом наперевес целый день таскаться — не самое легкое занятие.

— Теперь за матчастью — решил сотник.

Неспешно прошли к мехпарку, народу по пути попадалось мало — видимо, все в полях. Встречные офицеры на новеньких не обращали никакого внимания.

— Многие спят еще — пояснил Витренко — по ночам в поле ходят, днем спят. Правда, в последнее время и днем таскают контрабанду, обнаглели совсем.

Откуда-то тянуло дымом…

Сотник Велехов хмыкнул — но ничего не сказал.

Мехпарк охранялся всего двумя казаками, Витренко махнул им рукой и прошел, на остальных они и вовсе не обратили внимание — в форме и ладно. Все было по-простому, на Востоке меры безопасности намного строже.

— Так… — Витренко сделал вид что задумался, а может и в самом деле задумался — машину пожалуй, эту берите…

«Егерь», в который сотник Витренко ткнул пальцем, стоял вторым от выезда. С виду — нормальный, не ушатаный, хотя проверить надо.

— Певцов, Чебак — проверьте машину. Двигатель погоняйте.

— Есть!

Ключи от машин висели совершенно открыто, на гвоздике, на столбах, поддерживающих пологи. Без ключей, флажком — нельзя, угонят на выезде и на запчасти разберут и не посмотрят что армейская машина.

— А «Выстрел» где?

— Дальше…

Выстрел ждал их на противоположной стороне мехпарка — зеленый, носатый, угловатый. Броневик сопровождения, не бронетранспортер — но в таких условиях он даже полезнее будет.

— А пулемет где?

Положенного крупнокалиберного пулемета на турели не было.

— А зачем он вам — простецки ответил сотник Витренко — АГС же есть. Пулемет у вас свой есть, поставите вместо крупняка.

— Э… нет. Так не пойдет. Ты зачем машину разукомплектовал? Что положено — то и давай.

Сотник Велехов знал, что если не выцыганить что положено сразу у зампотыла — вообще потом никогда не получишь. В Аравии легче, там можно трофеями разжиться хоть и редко. А здесь еще неизвестно.

— Так зачем он вам? Вас же четверо всего.

— Четверо — не четверо — неважно! Мне куда АГС твой? В лесу он — нахрен нужен? А НСВ — на два кэмэ достать может, и в лесу дерево пробьет, и в городе — стену кирпичную. Давай, сказал, пулемет.

Витренко махнул рукой.

— Посмотри — потом подъедешь, дам я тебе.

— Посмотрю — потом пойдем на склад, и дашь мне пулемет. Может, машина еще кому нужна будет — и зачем она без пулемета?

Не дожидаясь ответа, Велехов подошел к машине, медленно обошел ее по кругу. Хоть и отремонтировали — а все понятно. Машина поймала даже не фугас — а самую настоящую мину. Не противотанковую, после противотанковой на списание только — но противотранспортную. А это — тоже не сахар с маслом. Поймала правым передним колесом, водила видать цел остался, хотя и контузило наверняка. Еще в четырех местах на кузове — следы обстрелов. В одном месте — серьезная пробоина заделана, интересно из чего били. Интересно, интересно…

Сотник привычно открыл водительский люк, забрался в машину, огляделся. В десантном отделении порядок — но пулеметов, конечно же, нет ни одного. В комплекте к этой машине два ПКМС идут, их можно и со станка использовать, и как ротные. Ничего удивительного — машина формально ничья, и чтобы пулеметы не тиснули? Щаз…

Велехов попытался включить внутреннее освещение — без толку. Уже понимая в чем дело пытался завести машину, повернул тумблер, раз, другой, стартер зажужжал, прокручиваясь — без толку…

Ну как же. Еще и аккумулятор свежий тиснули…

Глядя на мрачное до предела лицо Велехова, выбирающегося из десанта, сотник Витренко примирительно поднял руки.

— Ладно. Пошли до склада — там все.

По пути попались Певцов и Чебак.

— Ну?

— Нормально, вроде… — ответил Чебак.

— Вроде — у тещи в огороде! — разозлился Велехов — ты двигатель погонял на режимах? Если в дороге заглохнет — тебя до рембата бегом отправлю!

Не понимая, с чего это так психанул командир, молодой урядник Чебак сделал озабоченное лицо…

— Да погоняли, погоняли. Семьдесят тысяч машина прошла, движок с полтычка завелся. Не стучит, не дымит, не троит — нормально.

— Вооружение?

— Дашка[17], старше меня, но ухоженная. Ствол новый, ковровский.

— Добро. Броня?

— Нету…

Велехов повернулся к Витренко.

— Броников еще дашь. Значит, Певцов, заводите машину — и к складу. Чем таскать на горбу — довезем в одну ходку что получим.

— Есть!

На склад сотник Витренко запустил одного только Велихова — любой разумный зампотыл понимает, что если солдат попал на склад — то не тиснуть что-нибудь он не может. За спинами ровно пыхал выхлопом «Егерь»…

— С чего начнем?

— С крупняка начнем.

Прошли мимо заполненных в несколько этажей стеллажей с разным военным имуществом в самый дальний угол склада. Там, на расстеленной на полу ветоши стояли целых три «крупняка» — Дашка, НСВ[18] с оптикой и совсем новый КОРД[19], тоже на станке, но без оптики. Как на выставке, честное слово.

— Давай. Грабь раз пришли.

Грабь… Три пулемета зажал — грабь… Вот ведь клещ…

Велехов быстро прикинул. Если пулемет предполагается не носить на горбе — а возить, то лучше всего — конечно же Дашка, ДШК. Она тяжелее и темп стрельбы у нее меньше — а при таком патроне и то и другое дает повышенную точность. Но одна Дашка у них есть уже. НСВ — хорош тем что на нем оптический прицел, но если в лесу шарахаться — тут и без оптики справишься. Вот в Аравии, в пустынях и нагорьях он бы без разговоров НСВ взял, именно за оптику, а тут — еще вопрос. Последний — КОРД, самый современный, у него ствол очень живучий, при стрельбе его не ведет. Оптики нет, хотя можно и поставить. Но у КОРДа есть одно неоспоримое преимущество — его можно снять с турели и использовать без станка, ни один другой пулемет такого калибра использовать так невозможно. ДШК у них не мобилен, а если этот пулемет будет за ними записан — то при случае, они могут устроить где-то засаду, без брони но с крупняком. Четыре человека — как раз хватит вытащить пулемет с лентами на позицию и его обезопасить. Да, точно.

— КОРД беру — отрезал сотник — теперь обычные пулеметы где? От «Выстрела», который вы разукомплектовали.

— Да зачем он тебе. Один же есть, в турель поставишь.

— Один. Надо как минимум два. Один по одному борту поставим, другой — по другому. Мне что — прикажешь под огнем пулемет с турели на турель переставлять?

— Ну, тогда хоть один. Все равно у тебя один есть, второй бес с тобой, дам. У тебя же четыре человека только.

Сотник подумал.

— Давай один. Но тогда еще четыре броника дай, на окна в Егере повесить… и саперных зарядов еще дай.

— Заряды то тебе зачем?

— Надо.

— У тебя же сапера в штате нет.

— Я и есть сапер. Нештатный. Подумай сам — набредем на схрон или аэродром тайный. Что с ними делать? А так — подорвем и все, чтобы не было больше. И аккумулятор не забывай, аккумулятор надо.

Так, наседая внаглую, помимо пулемета и аккумулятора сотник Велехов получил еще один ПКМС, два ящика с тротиловыми шашками, бухту детонирующего шнура ДШ-А, несколько электрических машинок для подрыва старого образца. Вот как надо — сам себя не обеспечишь — никто не позаботится.

Погрузив все в машину, доехали обратно до мехпарка. Вчетвером сменили аккумулятор на выстреле — и машина радостно взревела мотором, приветствуя своих новых хозяев. Поставили КОРД, ПКМС тоже поначалу поставили, но потом сняли. Велехов решил держать его при себе в шкафчике с другим вооружением и брать по надобности.

Проверили люки и крепления для пулеметов — на этой модели броневика десантные люки в крыше откидывались «наружу», превращаясь в своего рода щит, прикрывающий бойца от дороги. Десантироваться неудобно — но есть ведь еще большой люк в корме и люк, ведущий к сидению водителя. А это — как раз при обстреле, чтобы прикрываясь люком отстреливаться в ответ из штатного, либо установив пулемет — из пулемета. На Востоке бывает и все шесть пулеметов ставят — машина как еж, ощетинившийся стволами, получается.

Вернулись — залегли «на боковую». Хороший солдат засыпает сразу, как только представляется возможность — никогда не знаешь, когда такая возможность представится в следующий раз…

* * *

Вечером, в двадцать нуль-нуль по местному времени, состоялось оперативное совещание офицерского состава части. Началось оно с представления вновь прибывшего, потом есаул Дыбенко долго и с удовольствием костерил последними словами казачье — опять обнаружили в расположении спирт. Казаки такого никогда не упустят — но случаи, когда подсовывали метиловый спирт, и люди из-за этого слепли, или вообще намертво травились — были и не раз.

Спирт, конечно же, из трофеев, утаили. Поэтому и решили: не может быть, чтобы он был паленым. Но в том то и дело что бывает в жизни — всякое.

Потом доложили о ходе выполнения поставленных задач, об обстановке в секторах ответственности, распределили новые задачи. Велехову пока ничего не дали и это правильно — надо несколько дней чтобы с обстановкой ознакомиться, разведке без этого — никак. Заканчивая совещание, есаул еще раз — для закрепления — в сильно нецензурной форме объяснил, что с кем будет, если он опять найдет в расположении части спирт.

После совещания, сотник поймал взгляд своего непосредственного начальника, замбоя, подъесаула Чернова. Тот едва заметно кивнул. Отошли.

— Куришь? — спросил Чернов, доставая сигарету из пачки дорогого, не пайкового «Князя Владимира».

— Нет.

— Что так?

— А в засаде попробуй — три дня без курева? Проклянешь все на свете, лучше уж вообще не курить.

Подъесаул расхохотался, едва не выронив подпаленную сигарету.

— Продуманный, ты, сотник. Ничего что я на «ты»?

— Да нормально. У нас поговорка бытует: «вы» — это вы…у, выдеру, высушу.

— Оно так. Здесь первая командировка?

— Верно.

— А крайняя где была?

— Крайняя… В Аравию мотался. Вышки охранял, нефтеперегонные заводы. Местную гвардию обучал.

— И как?

Сотник сплюнул.

— Жить можно. Но хреново. Правда, два жалования платят. Жарко, ажник дышать нечем, от солнца солнечный удар — запросто. Всякой дряни полно — змеи, скорпионы, многоножки. Лихорадку — тоже запросто подхватить. Воду во многих местах — пить нельзя, не вскипятив.

— А вояки местные?

— Вояки? Тяжко с ними. Пять раз в день все бросают — встают на намаз, Аллаху молиться. Ураза — днем не жрут, ночами нажираются. Рамадан — вообще небоеспособны. Там где офицер нормальный, следит за всем — там боеспособные части. А где офицеру все до лампочки — вооруженный сброд.

— Да? А говорили — есть нормальные специалисты.

— Это если одиночки. Есть — нормальные, даже очень нормальные специалисты, те кто училище закончил а еще лучше те, кто с детства в русском кадетском корпусе обучался. Вот те — нормальные специалисты, но они специально стремятся с русскими служить, а не со своими. А кого так набирают — лучше бы не набирали…

— Понятно…

Подъесаул выпустил густой клуб дыма, понаблюдал, как он медленно уплывает в расцвеченное мириадами звезд небо.

— А здесь что?

— Бардак полный здесь, вот что… — подъесаул смачно выругался.

— Слушай, Дмитрий… — спросил Велехов — если здесь такой бардак, почему здесь мы в командировки мотаемся? Почему нас нанимают? Почему регулярной армии нету?

Чернов посмотрел на него недоумевающе.

— Понятно… Хорошо, доведу раз не знаешь — в двадцатые годы был подписан Берлинский мирный договор. По этому договору каждая из договаривающихся сторон обязана была отвести регулярные воинские части от границы не менее, чем на восемьдесят километров, создав пограничную демилитаризованную зону. Но разрешались части народного ополчения и таможня. Вот мы, казаки — и есть части ополчения, иррегулярные части вроде как. Наемники. С той стороны то же самое — ландвер[20] стоит, вояки так себе. Тут и так — скандал на скандале и Австро-Венгрия и Священная Римская Империя и Британская Империя требуют признать казаков частями регулярной армии. Мы — не признаем, потому что мы и впрямь ополчение. Вот и мотаемся по командировкам. Хорошо хоть техники вдоволь дали, потому что в оперативном штабе Круга тоже не дураки сидят. Количество частей ополчения в приграничной зоне ограничено, а вот техники — нет за исключением артиллерии и самолетов. Когда договор мирный подписывали — ничего и не было кроме артиллерии и самолетов. Вот поэтому нас так мало тут, а техники нам дают сколько надо, за исключением артиллерии, потому как тут — мирные селения. В технике мы не ограничены.

— Понятно… — сплюнул на землю сотник.

— Тебе матчасть выдали нормально?

— Нормально, проверили.

— Сколько тебе времени надо, чтобы ознакомиться с обстановкой?

— Трое суток.

Подъесаул усмехнулся.

— Извини — сутки. Потом нагружу сверх всякой меры. Людей совсем нет, каждый человек на счету. У нас тут и так — считай наш есаул это весь штаб, остальные все боевые. Я и сам в поле хожу. Сектор нашей ответственности видел?

— В три раза больше чем мы закрыть можем, если принять во внимание рельеф.

— То-то и оно. Здесь, чтобы границу перекрыть ночью надо посты в десяти метрах друг от друга ставить. Так что иди, отдыхай. Пока можешь.

Сотник остановил вопросом уже потушившего сигарету Чернова.

— Дмитрий… а что там Дыбенко про какого то таможенного офицера говорил? Что-то связанное с агентурной разведкой.

Чернов остановился.

— Не было его пока. Он перед нами не отчитывается, просто в курс ставит. Прикомандированный. Будет — познакомлю. Пойдем — я карту тебе дам, для работы.

30 мая 2002 года.

Аэропорт Мехрабад. Тегеран, Персия

Экипаж был опытный — приземления я даже не почувствовал. Просто в какой-то момент взвыли моторы, переходя на реверс — и самолет начал замедлять скорость…

Тегеран…

Это не Багдад, город тысячи и одной ночи, город-сказка на русском Востоке, город — центр, город почти что столица, город — штаб-квартира всех работающих на русском Востоке компаний, город, утопающий в нефтяных деньгах. Это не Бейрут, загадочный и манящий, стремительно отстраивающийся, блистающий великолепием побережья с его небоскребами, бульваром Корниш, яхтенными стоянками. Тегеран был своим — и одновременно чужим, современным — и одновременно древним, привлекательным — но где-то и опасным. И стоило мне только ступить на трап, как я уловил, буквально кожей почувствовал что-то недоброе. И дело не в предостережении Путилова, что не стоит воспринимать этот город как свой. Просто здесь и в самом деле что-то было… такое.

По статусу посланнику Российской империи не полагалось ездить на автомобилях нерусского производства — и я не удивился, увидев у трапа длинный, черный, словно облитый стеклом «Руссо-Балт». Почти точно такой же лимузин возил государя. Многие задавались вопросом — как мастерам «Руссо-Балт» удавалось достичь такого эффекта при окраске? Открою секрет — пятнадцать слоев краски, после нанесения каждого идет полировка. В результате — достигается эффект глубины окраски, машина и впрямь смотрится как облитая стеклом. Но стоит это дорого, и позволить себе такую роскошь может далеко не каждый. «Руссо-Балт» стоит дороже даже британского «Роллс-Ройса».

Рядом с лимузином стояла полицейская машина — внедорожник, зелено-белого цвета. Несколько полицейских стояли у трапа и как один — с оружием…

Стоило мне сойти с трапа — как ко мне чуть ли не кинулся еще один персонаж — невысокий, рыжий, явно не перс.

— Ваше превосходительство? Меня зовут Варфоломей Петрович, Кондратьев Варфоломей Петрович, до вашей аккредитации исполняю обязанности посланника. А так я торговый атташе и одновременно второй секретарь. Как долетели, как погода в Петербурге? Знаете, я четыре года уже в Петербурге не был, моей супруге противопоказан сырой климат и даже отпуска мы проводим не в России. Прошлый раз мы ездили на Маврикий, там…

Господи…

Видимо теряю квалификацию, что-то отразилось на моем лице — потому что господин Варфоломей Петрович Кондратьев резко замолчал. Господи, кто имя то ему такое предложил дать оно же устаревшее, сейчас так младенцев не называют. Еще был Акакием назвали, как у Гоголя…

— Варфоломей Петрович… Мы должны пройти какие-то процедуры при въезде в страну, как я понимаю, это нужно сделать здесь не свободный въезд…

— Да… я взял на себя смелость захватить таможенного офицера, он вон в той машине. Извольте ваш паспорт, ваше превосходительство.

Паспорт мне выдали новый — даже не в зеленой, дипломатической, а в коричневой обложке. Такие были только у чиновников по внешним сношениям — в ранге не ниже Чрезвычайного и полномочного поста, а внутри Российской империи — как минимум надо было дослужиться до тайного советника. Тиснение на обложках выполняли настоящим золотом.

Буквально выхватив у меня паспорт из рук, господин Кондратьев поспешил к полицейскому внедорожнику, заговорил что-то на незнакомом мне языке со скоростью пулемета. Да… фарси мне надо будет учить, чтобы хотя бы на бытовом уровне объясняться. Без этого задание будет выполнить проблематично, а вот попасть в ловушку — наоборот, проще простого.

Таможенные формальности заняли на удивление много времени, я то помышлял, что с дипломатическим паспортом проблем будет меньше. Наконец, Варфоломей Петрович подбежал с паспортом ко мне.

— Покорнейше прошу простить… Здесь ужасная бюрократия. Фарда, пасфарда[21] — их любимые слова. Но зато сразу визу и на выезд тоже поставили…

О как!

— А что здесь есть и виза на выезд?

— А как же? И на въезд и на выезд…

Первый раз с таким сталкиваюсь. Обычно визы ставятся только на въезд. А чтобы ставили и на выезд — впервые сталкиваюсь.

— А что, и подданным такие визы ставят?

— Подданным то, как раз и ставят. По Венской конвенции дипломатический персонал перемещается беспрепятственно, но лучше все-таки поставить. Мало ли, наткнешься в аэропорту на какого-нибудь… вчера от кетменя. А нервные клетки они не восстанавливаются, знаете ли…

— Может быть, поедем в посольство? Признаться, здесь жарко.

— Да, да, конечно, ваше превосходительство…

«Руссо-Балт» был, конечно же, «Руссо-Балтом». Восьмилитровый мотор и гидропневматическая подвеска, на которую специально купили лицензию. Летишь будто, а не едешь.

Первым делом я поднял стекло отделяющее салон лимузина от водительского места — я сильно удивлюсь, если водитель машины посла не завербован местной службой безопасности. Равно как и весь технический персонал посольства.

— Варфоломей Петрович… я имею небольшое дело до вас.

— Весь внимание.

— Видите ли… Я не имею никакого опыта в представлении интересов страны. Тем более в ранге чрезвычайного и полномочного посла. Честно говоря, меня тяготит повседневная работа. Если бы вы согласились исполнять ее как исполняли раньше… тем самым вы бы заслужили мою признательность и солидную прибавку к жалованию. Надеюсь, что это просьба с моей стороны не будет сочтено за дерзость….

— О, ничуть… — торговый атташе даже обрадовался — мне это ничуть не в тягость, ваше превосходительство. Я даже буду рад продолжать исполнять те же обязанности что и раньше… со всем уважением к Вам, конечно.

Первая проблема решена. И решена как нельзя лучше. Общеизвестно, что должностью посла часто награждают родовитых людей либо людей, кого надо отправить в почетную ссылку, подальше от Санкт Петербурга. Готов спорить на червонец, что про мои петербургские похождения знает все посольство. А меня здесь воспринимают именно как сосланного в почетную ссылку. Поэтому моя просьба совершенно нормальна и ожидаема. А я тем самым выиграю время — для исполнения других, тайных поручений его потребуется немало…

Проскочив на скорости ворота, ведущие в VIP-терминал машина, сопровождаемая полицейским внедорожником, выскочила на отличную, шестиполосную — по три в каждую сторону — бетонную автостраду, ведущую в город. Случайно или нет — но в Тегеране было три аэропорта — и все три располагались как минимум в двадцати километрах от города.

Машин было немного — грузовики, автобусы, обычные легковушки. В основном белого цвета, что ожидаемо — жара. Ехали довольно быстро места на дроге хватало.

На обочине мелькнул громадный плакат, настолько огромный, что я даже удивился — высотой по меньшей мере с четырехэтажку.

— Что это? — я указал пальцем за окно.

— Это… Это тут везде. Белая революция, через полтора месяца очередная годовщина. Главный государственный праздник страны, три дня не работают.

— Белая Революция? Что это означает?

— Белая Революция — это главное событие в жизни всего прогрессивного человечества в двадцатом веке. Благодаря Белой революции слабый и продажный режим Пехлеви был свергнут и к власти пришел царь всех царей шахиншах Хоссейни. Да святится, да пребудет, да здравствует в веках и все такое прочее…

Ирония русского дипломатического работника мне была хорошо понятна. Нормальный человек не станет себе воздвигать плакат в четырехэтажку высотой.

— Собственно говоря, шах Хоссейни и в самом деле немало сделал. До него Персия просто продавала России нефть и газ, а все что нужно — закупала, тем и жила. Теперь шах старается строить какую-никакую промышленность, здесь даже автомобили по лицензии производятся. Атомные реакторы есть, сталь варят, удобрения делают. Только нефть по-прежнему нам продают, потому что такие условия договора. А мы здесь просто поджариваемся как на сковородке…

— А чем в основном посольство занимается?

— Ну, в основном — обслуживание торгового обмена. Есть аппарат главного военного советника, все контакты по армии — на нем. Здесь народ особенный, русские купцы понятия «фарда» не понимают. А суда здесь нормального нет, перс перса не осудит никогда. Ну, когда приходит время вмешиваться — вмешиваемся. Только осторожно. А то недавно к шаху вошли с жалобой, что кто-то из местных товар не поставил и деньги не вернул. Денег так и нет, а купчину этого через пару дней безо всякого суда казнили. Еще недавно скандал был — партию рефрижераторов задержали, всего то на пять суток — а крика то было крика… Так что тут осторожнее надо быть. Вот это вот строительство, промышленность развивающаяся — и есть Белая Революция. Есть программа развития, она так называется. Каждые пять лет шахиншах обращается к народу, на тему что сделано и что сделать еще предстоит. Неплохо, на мой взгляд.

— Неплохо — согласился я — а как тут дела с мятежами, с терроризмом? Я слышал, тут спокойно…

— Спокойно… как в морге. Это в прямом смысле. Хватают по одному подозрению. Двое разговаривают — один потом обязательно донесет, о чем бы ни был разговор. Но иногда схватить не успевают — вы понимаете, о чем я?

— Понимаю…

— Недавно совсем было, на днях. Взорвали мост, по которому должен был ехать шах, он сам едва уцелел. Об этом — ни слова. Ни в одной газете, ни на одном телеканале.

— Шах жив?

— Жив… а вот директор САВАК пропал вместе со всей семьей. И никто даже вопросов не задает — был человек, и нет человека…

— И кто теперь директор?

— Генерал Абумаджид Тимур. Раньше отвечал за контрразведку.

— А предыдущего…

— Здесь в таких случаях даже не судят. Пропал человек — и все.

Тегеран вырастал на горизонте — загадочный, почти европейский, судя по безликим квадратным корпусам серого бетона.

— Что здесь производят?

— Да много всего. Это не Китай. Шах умный человек, он развивает не пошив, извините, трусов. Здесь есть собственные авто, собственные корабли, собственные железнодорожные локомотивы. Многое выпускается по лицензиям — но есть и свое. Недаром шах огромные деньги вкладывает в атомную энергетику — здесь у Атомспецстроя целый город построен.

— Город?!

— Ну, да. Екатеринбург-300 называется. Восемь с лишним тысяч постоянных жителей плюс те, кто вахтовым методом работает.

— И сколько уже построено?

— Двадцать реакторов введено в строй. Из них — десять тысячников[22], два — полуторатысячники. Есть шесть строящихся, четыре полуторатысячники — вот и считайте.

Я примерно прикинул. По уровню энергообеспеченности Персия превосходила любой регион Российской империи — а возможно и всего мира.

— Зачем столько? Куда девать свободные мощности?

Кондратьев зевнул.

— Не знаю. Они платят — Атомспецстрой делает. Линии высокого напряжения протянули, продают. На Востоке ведь кондиционеры у всех. Летом — потребление вырастает лавинообразно, возможности купить свободную мощность всегда рады. Ну и… промышленность развивается как-никак.

Оно так…

На въезде в город стоял полицейский пост. С танком! Я даже не думал, что они где-то еще сохранились[23]. Самый настоящий «Богатырь-6», старый, с нарезной пушной калибра сто пять миллиметров если по иностранному мерить. Если по-нашему — выходит четырехдюймовка. Еще два пулемета — оба крупнокалиберные, пятилинейные. Неповоротливая, но опасная машина, особенно если против слабовооруженного противника.

— Откуда это здесь?

— Скупили. Здесь вся военная техника наша, кое-что не продаем, конечно, а вот такие вот раритеты — продаем только так. Шах скупает.

Последние танки были сняты с вооружения ведущих армий мира в середине семидесятых. Проблема была в том, что появились современные средства уничтожения танков непрямой наводкой — с вертолетов, управляемыми снарядами с гаубиц, управляемыми боевыми элементами крупнокалиберных РСЗО[24]. На смену танкам пришли универсальные шестидюймовые и восьмидюймовые гаубицы и штурмовые самоходки.

— Не все значит продаем?

— Не все, конечно. Самолетов здесь нет кроме наших, боевых вертолетов — тоже. Современные РСЗО и гаубицы тоже под запретом. Но старая техника — все равно ее девать некуда, а против народа и против террористов ее хватает. И еще — парады устраивать. Здесь очень любят парады, наши дивизии тоже участвуют.

Разумно…

Пост проскочили без досмотра, в то время как остальные вынуждены были ждать на жаре в своих машинах. Проверяли документы сплошняком, где то и машины обыскивали. Представить такое на Восточных территориях было сложно…

— Почему такие меры?

— Чрезвычайное положение. По случаю покушения на Светлейшего. Очередного.

Очередного?

— Очередного?

Варфоломей Петрович вздохнул.

— Очередного. Конечно, все это только слухи — но за последние пару лет было как минимум три покушения и заговора. Все заговорщики естественно уничтожены, об этом запрещено не только говорить — но и думать. Только нам, дипломатам можно об этом говорить потому как иммунитет…

Мы въехали в город — скорость движения сразу снизилась, машин в городе было много. Не только легковых, но и грузовых, а также спецтехники. Наличие таких машин на улицах — верный признак того, что город строится и развивается. Для такой толчеи двигались довольно быстро, во многих местах были построены двухуровневые развязки вместо перекрестков, еще в каких-то местах — тоннели. Кое-где и строилось. Тоннели здесь строить одно удовольствие — не то, что в стоящем на болоте Петербурге.

— Куда сейчас?

— В посольство. Ознакомиться с обстановкой — я посмотрел на календарь в часах — завтра, кстати выходной. Как раз будет время обустроиться…

Кондратьев с жалостью посмотрел на меня.

— Какой выходной… Выходные послезавтра начинаются.

— То есть? — не понял я — разве не в пятницу выходной?

— Нет. Шах запретил. Выходные — как в Европе, суббота и воскресение, у многих только воскресение и все. Религиозные праздники праздновать запрещено.

Мда-а-а… В Империи — несмотря на все связанные с этим проблемы — к югу от Босфора и в Казани выходной день — пятница. А здесь — получается, за Европой тянемся. Ох, напрасно. И тому что мост взорвали в этом случае — удивляться не стоит. Нельзя так с верой, если эта вера искренняя. Европейцами здесь все равно никто не станет — а вот дополнительное раздражение в общество это вносит.

* * *

Посольство Российской Империи при дворе шахиншаха Персидского располагалось на улице Императора Александра Четвертого[25], названной так в знак уважения величайшему императору Руси. Ирония судьбы — рядом с нами, на соседнем участке располагалось посольство Великобритании. Нехорошее соседство, особенно учитывая то что меня в Великобритании знают как облупленного. Остается надеяться, что британские дипломаты способны любезничать даже с людоедом — шпиона и террориста как-нибудь перенесут.

Само по себе посольство (точнее представительское здание, здание основного аппарата, здание аппарата главного военного советника, представительство Атомстройэкспорта, представительство Русгаза, другие представительства находились в специально построенных зданиях в других местах) больше походило на богатую виллу, где-нибудь на Юге. Например, на наш, Воронцовский дворец в Одессе, только размерами побольше и парк тоже побольше, и даже с арыком. Парк, огороженный чугунной оградой, и впрямь был хорош — вековые сосны и платаны, посыпанные речным песком и мелким красным щебнем дорожки лужайки, беседки. Тот самый арык, из которого как я узнал, можно было даже пить.

Само здание — старинное, конца позапрошлого века постройки, о виду недавно капитально отремонтированное. Сильно портили вид отсвечивающие позолотой окна — их поставили для того, чтобы солнце не нагревало своими лучами, и этим самым все безнадежно испортили. Превратили в этакий новодел. Про себя я подумал, что окна надо заменить. Позор…

Кабинет посла находился на втором этаже и представлял собой последовательность четырех комнат — присутствие[26], где никого не было, сам кабинет посла, еще один кабинет с двумя столами, в том числе шахматным, вроде как предназначенный для переговоров в приватной обстановке. И последняя маленькая комнатка с холодильником, парой кушеток и всем прочим, что необходимо, если хозяину кабинета потребуется остаться на ночь.

На столе — слой пыли, на ежедневнике — прошлый год. В одном из ящиков стола я обнаружил две пустые бутылки «Столового вина N 5»[27] и одну полную. Бутылки я немедленно выкинул. Код сейфа мне сообщили, сам сейф был старым и сиротливо пустым. В общем и целом — предыдущий посол работой себя не утруждал…

Грязь в кабинете — непролазная, надо сказать, чтобы убрали. Карандаши даже не заточены. Окна тоже нуждаются в том, чтобы их помыли.

Выглянул в окно — только чтобы увидеть мелькнувшую по дорожке серую тень. Кошка — видимо, в парке их немало, прикормились. Люблю кошек — тихие и умные животные. Таким же подобает быть разведчику.

У Кондратьева я истребовал местный справочник по органам власти и дипломатическим представительствам. После чего, найдя перо и чистый лист бумаги, начал выписывать посольства и составлять график визитов…

30 мая 2002 года.

Варшава, Царство Польское. Гданьская набережная

Космы седого тумана, окутывавшие город ночью отступали под настойчивыми ударами солнечных лучей, прятались в извилинах старинных улиц, ныряли в лениво текущую Вислу, опасливо прижимались к древним кирпичным стенам зданий центра города. Над Варшавой вставал рассвет.

Среди тысяч экипажей — почему то автомобили обычно здесь называли именно так, хотя мы в дальнейшем будем называть как привычно — так вот, среди тысяч экипажей, заполонивших в этот утренний час улицы древней Варшавы ярким пятном выделялась алая открытая «Мазератти», которую уверенно и даже лихо вел высокий, светловолосый человек. Он выделялся среди всех своим ростом, выправкой, изумительными, темно-голубыми глазами, некоей небрежностью в манерах — не одной варшавской паненке обещалось потерять покой в этот день. Чтобы описать его парой слов, и при этом сохранить идеальную точность следовало бы сказать — истинный ариец. Слава Иезусу[28], в этом благословенном мире слова «истинный ариец» не имели такого жуткого смысла, какой они имеют в некоторых других. И молодой граф Ежи Комаровский, поручик лейб-гвардии Варшавского гусарского полка при дворе Его Величества Императора Российского Александра, значения этих слов тоже не знал.

Молодой граф Комаровский служил в Санкт Петербурге вынужденно — служба в Гусарском, Его Величества полку не считалась среди польских аристократов престижной. Все дело было в отце молодого графа — в свое время он совершил нечто такое, после чего сыну ничего не оставалось как идти на службу к русскому императору. В Виленском крае, как называли это место русские национал-патриоты, или в царстве Польском, как говорили патриоты польские места графу Комаровскому не было.

В Санкт Петербурге граф Комаровский прослужил без малого три года — и город ему понравился. В первую очередь — графа радушно принял питерский высший свет, во всех петербургских салонах он был желанным гостем. Молодой красавец поляк, поручик лейб-гвардии гусарского полка, из состоятельной и титулованной семьи — желанная добыча для любой незамужней петербурженки. Для замужней кстати тоже, потому что чем-чем, а благочиньем в семейной жизни Санкт-Петербург никогда не отличался. Граф Комаровский в свою очередь не отказывался от благосклонности ни тех ни других — но сердце его по настоящему никому не принадлежало. Вот из-за одной такой истории, в которой дама сердца оказалась-таки замужней, граф Комаровский и вернулся в Варшаву — ему дали двухмесячный отпуск в полку, поправить здоровье.

Сейчас младший граф Комаровский катил через громадный, возвышающийся на Вислой как призрак мост Александра Четвертого — подарок великого русского императора одному из столичных городов. Официально назывался он «мост дружбы» — но все его так и звали — мост Александра Четвертого. Польская шляхта тот мост ненавидела — считалось что он обезображивает облик старой Варшавы — но как бы то ни было — шесть полос движения в каждом направлении плюс второй этаж предназначенный для поездов задачу пересечения Вислы, особенно в часы пик сильно упростили. До того как построили мост — в час пик пробки стояли аж до проспекта Войска Польского.

Позади недовольно загудели, граф вернулся из заоблачных высей на грешную землю, ловким маневром пришпорил горячего итальянского скакуна, сменил полосу…

Графу Ежи не хватало Варшавы. В этом смысле — кто бы что не говорил — он был патриотом своей страны и своего народа. Нигде он не чувствовал себя так как в Варшаве. Перезвон старых трамвайчиков в центре, подпирающие небо острые шпили костелов, зловещие стены замков на берегу Вислы, одуряющий запах свежего хлеба в булочных по утрам. В Варшаве было нечто такое, чего не было в надменно-аристократичном Петербурге, нечто такое, что заставляло сердце любого поляка трепетать от радости. Немного похож на Варшаву был Киев, и если был бы выбор — граф Комаровский служил бы там. Но — по негласному распоряжению по военному министерству в Киеве не было ни одного польского офицера. Были везде — в Петербурге, в Москве — а в Киеве не было. По известным причинам…

За то время, пока граф Ежи служил в Петербурге — более русским и менее поляком он не стал. Но своего отца он понимал и поддерживал. Воевать с Россией смысла не было, поднимать восстание тем более. Такие восстания уже были, закончились они большой кровью — польской, русской, результата же не было никакого. Просто русских было слишком много и русские умели хорошо воевать. Но русские были и великодушными, они даже сделали Варшаву одним из столичных городов. Молодой граф Комаровский был как и его отец имперцем, он понимал что случись даже Польше обрести независимость, она станет всего лишь маленьким, мало чего значащим государством, зажатым в тиски между Российской Империей на Востоке и Священной Римской Империей германской нации на западе. Речь Посполитую не воссоздать — слишком сильны соседи, за счет которых ее предполагается создавать. А раз так — лучше довольствоваться тем, что есть и гордо служить в армии самого большого и сильного государства в мире.

Сейчас Ежи Комаровский ехал к отцу. Старый граф Тадеуш служил в аппарате генерал-губернатора и командовал Виленским военным округом (был еще Варшавский, Польша по военным округам была поделена надвое), будучи генералом от артиллерии русской армии. Такая старая система военного управления территориями сохранялась сознательно — ради обеспечения единоначалия в армии и лишнего напоминания полякам, что они все-таки вассалы.

Штаб Виленского военного округа располагался на Гданьской набережной, прямо у самого моста, напротив Зоологического сада. Когда построили мост, припарковаться нормально стало и вовсе невозможно. Вздохнув, граф Комаровский свернул в совершено другую сторону и нашел место для парковки едва ли за километр от нужного ему здания. И то — место он захватил едва ли не силой, втиснувшись на него как только от тротуара отъехала старенькая Варшава, под возмущенный гул клаксонов водителей. Припарковался он лихо, и будь рядом полициянт[29] — не миновать бы ему штрафа.

Умная машина, подчиняясь нажатию кнопки подняла над водительским местом многослойный тент, мигнула фарами, вставая на охрану. Небрежно бросив пульт сигнализации в карман, граф Комаровский неспешно зашагал по тротуару в нужном ему направлении, наслаждаясь как классической музыкой неспешным говором его соотечественников. Польской речи в Петербурге ему тоже очень не хватало…

Это девушку он заметил, когда до нужного ему места оставалось метров триста. Вспоминая потом то что произошло он так и не смог воскресить в памяти момент, когда она появилась перед ним. Просто как из воздуха — только что не было — и вдруг на тебе…

В первую очередь, граф Комаровский, как тонкий ценитель женской красоты, конечно же обратил внимание на фигуру девушки. Понаблюдав секунд десять за плавным колыханием бедер под коротким летним красным платьем (как шутили остряки в гусарском полку «Производит плавные движения бедрами, провоцирует своим присутствием, понимаешь…») граф пришел к выводу, что он будет последний глупец[30], если не воспользуется дарованным ему судьбой шансом…

А посему граф слегка поднажал, догоняя девушку. Как и он — она шла к зданию Виленского военного округа — а возможно и за расположенной за мостом Цитадели — мрачной ставки русского генерал-губернатора Варшавы. И еще у нее была сумочка, большая такая кожаная сумочка, даже сумка, совершенно не подходящая к ее платью…

И графу Комаровскому это стало сильно не нравиться. Сумка эта.

Возможно, если бы он служил в каком другом полку — он бы и внимания на это не обратил — сумка как сумка. Но он служил в полку, расквартированном в Санкт Петербурге и приписанном к русской Гвардии. А это значит — ему, как и всем его сослуживцам давали краткий трехмесячный антитеррористический курс. Полк, как и все полки Русской Гвардии, расквартированной в Санкт Петербурге часто привлекался к обеспечению безопасности важных, государственного значения мероприятий. Пусть только в качестве оцепления — но все равно, основы борьбы с терроризмом они должны были знать, поскольку какие-то инциденты можно было предотвратить в зародыше. Таких безумных случаев, как с Александром Вторым Освободителем, когда террорист наносил во дворец столько взрывчатки, что шестьдесят человек при взрыве погибло, или когда один бомбист бросил бомбу — и никто не воспрепятствовал царю подойти к раненым, никто не воспрепятствовал второму бомбисту бросить в царя еще одну бомбу — такого больше повториться было не должно.

Граф Комаровский на сумку внимание обратил. Слишком тяжелой она ему показалась, судя по тому, что на ремешке она почти не покачивалась и ремешок оттягивала сильно.

Девушка шла, не обращая на него внимания — а он наблюдал за ней уже внимательнее. И кое-какие приметы, для неопытного глаза незаметные, выделял. Например — кроссовки — это с таким то платьем и на такой-то девушке! Вполне возможно, что кроссовки она надела потому, что в туфлях на шпильках невозможно бегать. А возможно — еще почему, может просто ей наплевать как она выглядит. Да нет, не наплевать… И эта сумка.

Так, забыв про желание посетить отца, граф Ежи прошел за девушкой мимо здания штаба Виленского военного округа, нырнул под мост — там было продолжение набережной. И, когда впереди закрякала сирена, оповещающая о проезде особо важной персоны, а девушка резко ускорила шаг, перейдя почти на бег, он понял, что пора вмешаться.

Девушка была спортивной, тренированной — но с поручиком русской лейб-гвардии ей, конечно, было не тягаться. В несколько скачков граф Ежи нагнал девушку, обхватил ее так чтобы блокировать ей руки и с возгласом «Пшепрашем, пани»[31] увлек ее в темноту, к гигантским, упирающимся в берег опорам моста…

В следующий миг у графа посыпались искры из глаз — девушка молча и с недюжинной силой врезала ему коленом промеж ног, да так что граф еле на ногах устоял.

— Ах ты курва! — в этот момент кроме этого нелицеприятного выражения больше графу ничего не пришло на ум.

— Москаль, пся крев![32] — прошипела девушка.

Графу ничего не оставалось, как применить удушающий прием, девушка слабо трепыхнулась, но почти сразу обмякла. Женщина, даже очень хорошо тренированная в рукопашном бою против мужчины не выстоит…

Придерживая ослабевшую, полузадушенную даму одной рукой, граф быстро обшарил сумочку. И нашел то, чего он и опасался найти — автомат «Инграм» М-11 под патрон девять-курц с длинной обоймой и две новейшие осколочные гранаты.

Ежи, не суйся…

Усилием воли граф подавил слабый глас разума, как это делал почти всегда. Как и многие поляки при принятии решения граф в первую очередь советовался со своим сердцем, а с головой частенько и вовсе забывал посоветоваться…

— Бастард[33]! — девушка довольно быстро пришла в себя.

— Граф Ежи Комаровский, к вашим услугам! — отойдя на пару метров, и держа сумочку в руках, поклонился граф. Им начало овладевать то самое злобно-веселое настроение, под которым совершают разные безумства.

— Эй, ты! Оставь пани в покое, а не то кишки выпустим!

Граф Комаровский резко обернулся. Двое, с ножами, оба молодые и видно что оба — не бандиты. Просто пытаются сойти под бандитов и спасти безнадежно проигранную партию. Ну, хорошо — поиграем!

Граф Ежи резко размахнулся — и забросил сумочку вместе с гранатами и автоматом в Вислу. Затем осторожно двинулся вперед.

— Бегите! — резко сказал он по-русски — и в этот момент бандиты бросились на него. Как он и рассчитывал — русская речь сорвала их с места.

Возможно, будь он простым полициянтом или офицером местной безпеки[34] — и лежать бы ему под этим мостом с выпущенными кишками и перерезанным горлом. Но в русской армии всем, даже младшим чинам, давали САМБО и САКОНБ[35], а желающим вместо простонародного САМБО — Сават. Несмотря на то, что время рукопашных схваток и холодного оружия давно кануло в прошлое — знать это считалось нужным.

И поэтому граф в нужный момент резко ушел влево, пропуская мимо себя нож, подножкой сбил с ног одного и оказался лицом к лицу со вторым. Тот сделал бестолковый выпад вперед, провалившись всем телом — граф поймал вооруженную ножом руку, захватил ее и прижал к телу, а правой рукой нанес прямой удар по сонной, мгновенно выбивший сознание из бестолкового противника. Отпустил, развернулся, чтобы оказаться лицом к лицу со вторым — но тот, бросив нож, уже улепетывал со всех ног из-под моста…

Девушка молча ждала, она даже не пыталась убежать. Только сейчас, чуть отойдя от горячки рукопашной схватки граф понял, насколько она красива. Такие совершенные создания рождались только в аристократических семьях — и даже родинка на щеке была всего лишь еще одной гранью очарования.

— Пойдем! — было не до политесов, граф просто схватил ее за руку и бесцеремонно потащил за собой. Она подчинилась, и даже не попыталась сопротивляться. Так, полуведя, полутаща ее, граф дошел до оставленной им машине, слава Деве Марии, она все еще стояла на месте и даже без подсунутой за стекло квитанции штрафа за неправильную парковку. Припавший к земле хищный итальянский стальной зверь приглашающе мигнул фарами.

— Хорошо москали платят за предательство…

— Неплохо — согласился граф Комаровский — ты еще моего дома не видела. Тоже москали за предательство подарили. Садись!

Лихо стартанув с места, граф вывернул на Зигмунта Слонимского, потом, с нарушением правил ушел на широкую, забитую машинами Маршалковскую. Пусть его лежал в один из тихих варшавских уголков — парк Императора Александра Пятого, разбитый на деньги его Величества рядом с ботаническим садом. Там можно было спокойно поговорить, без назойливого внимания любопытной публики.

Найдя место для парковки граф как всегда лихо заправил туда свою машину, прижав недовольно взвизгнувший тормоз в последний момент. Изумительно крешендо восьмицилиндрового итальянского форсированного мотора оборвалось на полуслове.

Девушка просто сидела и смотрела перед собой. Казалось, ей было все равно, что с ней будет, какова будет ее судьба.

— Как ты думаешь, что ты делаешь? — спросил граф.

Девушка не ответила.

— Кто дал тебе автомат и гранаты? Ты что, собиралась стрелять?

— Ты можешь делать со мной все что хочешь. Можешь меня избить, изнасиловать, повесить — но я все равно ничего не скажу.

Матка боска[36]…

— Что, не терпится, чтобы тебя изнасиловали? Зачесалось? Ты из-за этого стрелять пошла?

Какой-то реакции граф все же добился — в виде пощечины, которую он без труда перехватил.

— Шумовина[37]…

— Иезус Мария… Сначала я ублюдок, а теперь еще и подонок. Слишком много за один день. Ты собиралась стрелять в русского генерал-губернатора? Но для чего?

— Тебе не понять! Ты продался москалям!

— Продался москалям? А ты с ними борешься! Великолепно! Как думаешь, что случится, если ты застрелишь генерал-губернатора? Пришлют другого — вот что случится! А тебя повесят! Бывала когда-нибудь на экзекуции?! Веревка, люк под ногами, палач. Конвульсии. Иногда перед исполнением приговоренному специально ломают руки вместо того чтобы связывать. Ты этого хочешь?

— Я не боюсь!

— Ты не боишься. А твои друзья? Те, кто пытались тебя выручить? Один из них попытался меня зарезать и не продержался против меня даже пяти секунд. Второй вовсе — побежал стирать штаны. Они — боятся?

— Это их дело.

— Да нет. Это — и твое дело тоже. Крепость цепи равна крепости самого слабого ее звена. Если твои друзья только и могут что удрать с полными штанами, выйдя вдвоем против одного поручика лейб-гвардии — как же ты с такими трусами освободишь Польшу?

— Ты поручик лейб-гвардии?

— Хвала Иезусу, наконец, ты это поняла. Граф Ежи Комаровский, поручик Его Величества, лейб-гвардии Польского гусарского полка.

— А ты не родственник…

— Родственник. Граф Тадеуш Комаровский, генерал от артиллерии, командующий Виленским военным округом — мой отец.

— Теперь понятно. Яблочко от яблони — так говорят москали? Предатель и отец тоже предатель! Подмоскальники!

— Шановна пани, может, вы соизволите представиться?

— Графиня Елена Ягодзинская! — с вызовом произнесла девушка, причем имя свое она произнесла на русский манер, Елена, а не Хелена.

Вот оно как…

— Так вот… пани графиня… Извольте выйти вон из моей машины! Я могу стерпеть оскорбление в свой адрес — но никогда не буду терпеть оскорбления в адрес моего отца!

Графиня Елена замерла от неожиданности, потом открыла дверь «Мазератти» и выбралась наружу, каждую секунду ожидая, что ее остановят. Танцующей походкой пошла в сторону Ботанического сада, потом — не удержалась — повернулась и показала совершенно неприличный, бытующий только в простонародье жест. Потом повернулась и бросилась бежать…

— Вот курва… — непечатно выразился младший граф Комаровский, посмотрев на хронометр на запястье. На встречу с отцом он безнадежно опоздал. И его жалким оправданиям — мол, предотвращал террористическое покушение на генерал-губернатора — угадайте с одного раза, поверит отец или не поверит?

30 мая 2002 года.

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Поднялись с самого утра — если на ознакомление с сектором всего один день, то этот день следует потратить с максимальной пользой. Быстро развесили бронежилеты на окна, уложили в багажнике все имущество — включая «лишний» ПКМС.

Поехали…

Выехали на длинную, укатанную грейдером и посыпанную щебнем дорогу, ведущую к КПП части. Сделано кстати умно два кольца обороны — внешнее и внутреннее. Внутреннее — намного выше внешнего. Если кто-то атакует периметр — сначала ему придется прорываться под огнем через первую линию инженерных заграждений, а потом наступать на вторую — снизу вверх по голому полю и под огнем. Сотник мог дать руку на отсечение, что под деревья между первой и второй линиями обороны заложены заряды, да и на поле тоже мин кинули и растяжек наставили. Оборонились, в общем.

— Петро… — хорунжий Петров положил руку на плечо — смотри! На пять часов, воздух.

Сотник посмотрел в распахнутый настежь люк в крыше — и через несколько секунд всмотревшись до рези в глазах обнаружил в светлеющем небе небольшую точку.

— Разведывательный беспилотник.

— Так точно…

Серьезно работают. Возможно и ударный — одну управляемую ракету он может нести.

На укрепленном КПП — бетонные блоки, ДШК и бронетранспортер в капонире — пропустили сразу подняли шлагбаум, даже документы не проверили.

— Несерьезно как то… — выразил общее мнение Чебак, когда отъехали.

— Мабуть[38], на обратном пути проверят — сказал сотник — сейчас то что проверять.

— Куда, командир…

Велехов развернул карту, примерно прикинул.

— Сейчас давай направо. В километре отсюда — дорога на Катовице, налево. Вот и прокатимся для начала туда — до самой границе. Только проселками.

— За пулемет встать?

— Пока отставить пулемет.

* * *

Дорога на Катовице была, причем приличная — бетонная и в три полосы в каждом направлении. Но они не стали на нее выезжать — а вместо этого пошли параллельно, проселками. Впрочем и проселки здесь были — не такие как на Дону — хорошие, выровненные, почти без колей, во многих местах — гравием засыпанные, А где — и с асфальтом…

— Хорошо живут… — проговорил Чебак.

— Европа… — подхватил Певцов.

— Рты зараз закрыли! — пристрожил сотник — не на прогулке. Продолжать наблюдение, нам тут потом на брюхе ползать.

И в самом деле Европа — даже лес какой-то не такой, не говоря уж про дороги. Поля — тоже чистенькие, ухоженные. Дорога — как новенькая. Но никто такому не завидовал. Казаки — люди простые. Живем на Дону — как предки жили, Государю служим. В командировки вот ездим, платят хорошо, выслуга опять же день за два. На Дону — курени[39], скот, земля. Казачий круг сам делами вершит, самоуправление, кто хочет — к сохе, кто хочет — к винтовке. Кто хочет от дел отойти — у того земля, паши — не хочу. Чего ж еще надо. А то, что дорога гравием не посыпана — так и бес с ней, с дорогой. Проехать можно — и добре. Если кто жизни учить придет — так ведь казаки и в Берлине и в Париже и в Багдаде побывали. Надо — еще где побываем, в Лондоне там или в Вашингтоне, если не понял кто.

Дорога петляла по лесу, то бросалась вниз, то вверх. В некоторых местах до деревьев — рукой подать, огонь откроют — ахнуть не успеешь.

— Внимание! — Петров что-то услышал, насторожился.

Защелкали предохранители, патроны в патронники все дослали, выезжая из части. Здесь — не шутки.

Что происходит — стало понятно парой десятков метров дальше по дороге. Они выскочили на верхнюю точку холма, дальше была ложбина — и в этой ложбине попыхивал солярным дымком такой же как у них «Выстрел», а рядом притулился зеленый, полноприводный АМО. На «Выстреле» у пулемета дежурил казак. Стоявшие у машин казаки целились в них — тоже услышали, но как увидели «Егерь» — оружие опустили.

— Чебак… — сказал сотник сидящему за рулем старшему уряднику — на месте стой. Бдительность не терять, может это ряженые.

Это тут бдительность теряют, а как на Восток в командировку скатаешься — всех и вся будешь подозревать.

— Понял.

— Бдительность не терять — повторил строго сотник — если что — уходишь за скат, и оттуда начинаете работать.

— Есть.

Сотник вышел из машины — он сидел на правом переднем сидении, рядом с водителем. Поудобнее перехватил автомат, не торопясь, приглядываясь, пошел вперед.

— Здорово дневали, казаки… — поприветствовал он по-свойски казаков.

— И вам здравия, господин сотник — раздалось нестройное…

— Старший кто?

Невысокий хорунжий шагнул вперед.

— Хорунжий Суздальский. Кубанское.

Понятно, соседи…

— Сотник Велехов. Донское. Сломались, что ли?

— Никак нет.

— А что?

— Да нычку нашли, господин сотник. Опять спирт[40], тонны три и стволы. Вывозить надо.

— Не ваш же вроде сектор?

— Наш — не наш. Информация поступила — на реализацию сходили. Если бы через штаб как положено — тут этого спирта уже не было бы.

Ага, и еще спирт найденный государство за хорошие деньги принимает. Зачем соседям информацию отдавать?

— Оно так. Сходим?

Хорунжий зачем то взглянул на часы.

— Зараз можно…

Сотник повернулся к машине, сделал знак рукой — «нормально»…

Идти было непросто — от дороги местность резко уходила вверх, так резко, что приходилось не идти, а карабкаться, цепляясь за кусты. Почва тоже была больше частью песчаная, нормальной опоры ногам не дающая. Так и карабкались, цепляясь руками…

Круча уступила место ровной местности — тут было что-то типа плато на холме.

— Господин сотник…

— Да?

— Видите?

Велехов проследил за пальцем хорунжего, примерно прикинул. Кора дерева повреждена, вроде как цепляли сюда что. Но не растяжку же…

— Растяжка?

— Никак нет. Тут лебедку крепили, вот кора и повредилась. Из проезжающих — кто будет так, как мы в гору карабкаться? И не наткнется никто, по крайней мере, случайно. А так — машину под горку подогнал, лебедку переносную зацепил за дерево — она тут в схроне была вместе со всем — и все. Надо — спускай спирт в машину, надо — поднимай из машины и ныкай. Такая лебедка до пятисот килограммов зараз тянет. Мы считай по этому повреждению на коре схрон и нашли.

— Ясно…

Схрон был всего шагах в двадцати от обрыва. Нечто входе крытой землянки с хорошо замаскированным входом. Можно что угодно хранить. Или даже кого угодно — если людей через границу переправляешь. Сейчас вход в землянку был разрыт, а рядом стояли три казака с автоматами и …

Га… да никак баба…

Баба стояла над ямой и писала что-то, видимо протокол, а казаки молча стояли рядом.

Не обращая внимания ни на казаков, ни на бабу, сотник подошел к расселенной на земле плащ-палатке, взглянул. Шесть стволов. Все — германские, фирмы Эрма, но под наш калибр 6,5 — не казацкий, а пехотный. Все — новенькие, в заводской смазке еще, на одном из автоматов — цейсовский оптический прицел. Недешевое оружие, видно, что новое совсем. И не гражданское, самое что ни на есть армейское, не уступающее тому, что есть у казаков.

— Что шесть стволов тут было? — спросил Велехов, обращаясь к казакам.

— Так точно, господин сотник. Бывает и больше.

Сотник присвистнул.

— Не мешайте мне!

Не обращая внимания на раздраженный женский голос, сотник встал на колени у входа в нору, начал ощупывать пальцами землю, пытаясь понять, насколько она утоптана и как долго пользовались схроном.

— Вы кто такой вообще!?

Сотник убедился, что схроном пользовались изрядно, вся земля утоптана на входе как асфальт. Потом неторопливо встал на ноги, отряхнул форменные шаровары.

— Сударыня, тот же самый вопрос я могу задать и вам. Кто вы такая и что вы тут делаете?

— Я Эмилия Кристич, майор таможенной службы Польши! — возмущенно, с вызовом проговорила женщина.

О как! Аж Польши…

— А я сотник Донского казачьего войска Петр Михеевич Велехов. В Виленском крае — название «Виленский край» сотник выделил голосом нарочно — нахожусь в служебной командировке от Донского казачьего войска.

Слова «Виленский край» вызвали ожидаемую реакцию — женщину всю передернуло, она пошла красными пятнами, но глянулась на стоящих рядом казаков, на с интересом наблюдающего за всем за этим хорунжего, и ничего говорить не стала.

— Как бы то ни было — вы мешаете составлять мне протокол изъятия контрабанды! Отойдите от ямы, вы все следы затопчете!

— Да тут уж как стало слонов пробежало. Ладно, ладно, не буду мешать…

Вместе с хорунжим пошли обратно, к машинам.

— И не совестно вам, казакам — бабе подчиняться?! — спросил сотник.

— Так мы ей и не подчиняемся, господин сотник — ядовито ответил Суздальский — это прикомандированный таможенный офицер из вашего сектора.

Сотник чуть не выпустил из рук ветку, за которую держался — если бы выпустил, так бы и полетел кувырком на дорогу. С чувством выругался последними словами…

* * *

— Что такой смурной, командир? — спросил Чебак.

— Неважно. За дорогой смотри…

Лес кончился, остались только засеянные рожью и хмелем поля, перемежаемые перелесками. Местность по-прежнему была холмистая, дорога ныряла то вверх то вниз.

Навстречу попался еще один «Выстрел» — видимо, бронетранспортеров тут не было, казаки ездили только на таких машинах. Оно и правильно — топлива процентов на тридцать жрет меньше несмотря на то что двигатель — такой же как у легкого бэтра. Казаки сидевшие не на броне, а за открытыми люками помахали руками, Велехов и остальные помахали им в ответ.

Проехали деревню — небольшую, аккуратную, с замощенными брусчаткой тротуарами. Деревня как деревня — небольшая, богатая, около некоторых домов стоят маленькие трактора, около всех — машины причем в основном новые, германо-римские — граница рядом. Пара вездеходов «Штайр», австро-венгерских, на остальной территории Империи почти не встречающихся. Неспешно фланирующая улицами домашняя птица, гуси на маленьком пруду.

Поражало другое. Все, кто был в это время на улице, все, даже дети прекращали делать то, что они делали и провожали казачий внедорожник взглядами, в которых доброты не было совсем. Все, от мала до велика…

— Попали мы, командир… — снова не сдержал язык за зубами Певцов.

Сотник думал — и не мог понять. Что им надо? Ну, ладно, они контрабанду через границу прут — мы их ловим. Но откуда ненависть? Он бывал на границе с Японией, там тоже контрабанду прут — но такого чтобы китайцы и японцы их ненавидели — не было. Попался — попался, надо отвечать. Не попался — не попался. А этим что надо? Неподлеглость[41] Польши? И что это даст, эта самая неподлеглость? Вот, приграничная полоса — целиком на контрабанде живет. А как неподлеглость будет — так кому нужна будет вся эта контрабанда?!

А с Краковым что делать? Это польская земля, она в составе Австро-Венгрии. Ну, будет неподлеглая Польша — что за Краков воевать? Так австро-венгры только этого и ждут, Польшу они с большой радостью в свой состав целиком включат.

Бля…

Сотник прозевал момент, когда прилетела первая пуля, он задумался и потерял бдительность сам. Только через секунду он понял, что значит резкий звук и пробитая пулей дыра в стекле, как раз с его стороны. Но тело действовало уже на автомате.

Сидевший за рулем Чебак пригнулся к рулю и что есть силы, дал по газам, так что машина буквально прыгнула вперед. Вот что значит боевой опыт — дилетанты в таком случае обычно давят на тормоз до упора.

— К бою!

То ли показалось — за ревом мотора было не расслышать, то ли и в самом деле — пролетела еще одна пуля, но на этот раз с машиной казаков она разминулась…

Внедорожник ввалился в поворот, нехорошо ввалился — с левой стороны колеса разгрузились, поднялись в воздух, попадись камень на пути — перевернулись бы нахрен. Если бы встречная машина — то же сами бы угробились и людей угробили. Но нет — «Егерь» устоял на траектории, и встречных машин тоже не было.

— Стоять!

Чебак резко ушел влево, затормозил. Всех качнуло вперед.

— Проверим. Первая группа — Певцов, Петров. Вторая — я и Чебак. Певцов — в машине оставь сюрприз, разряди Дашку.

— Есть!

— Есть!

Если не оставить в машине сюрприза и не разрядить ДШК — есть вероятность того, что кто-нибудь обойдет их да и врежет им в спину из их же пулемета.

— Чебак — доставай ПК из багажника. Нет, я сам. Рацию не забудь.

— Есть!

На четверых — два пулемета, есть снайпер. Хорошо было бы вверх на машине подняться и там и проверить или на огневую позицию встать — да тут на машине не протиснешься.

— Удаление между группами — на визуальный контакт, перебежками — вперед!

Сам сотник перебежал к ближайшему дереву, увалился за него, выставив ствол ПК.

— Пошел!

Дождался, пока мимо проскочит напарник…

— Есть!

Сотник подхватился и побежал дальше…

— Петров — доложи по поляне. Остальным — занять позиции, не высовываться пока.

Снайпер — он шел последним, осматривался довольно долго…

— По фронту чисто — наконец доложил он.

Трава — следы скроет. Вчетвером — ни хрена не найти…

И снова — выстрел, пуля прошла от сотника настолько рядом, что он почувствовал дуновение ветра ею поднятого. Сотник повалился там же, где и был, пошел по-пластунски. Чуть ниже загрохотал, выплевывая свинцовую смерть ПКМ.

— Соболь[42], я его держу! Держу!

— Принял, работаю!

Протяжно бухнула СВДМ и сразу — еще раз…

— Соболь — всем. Кажется, сделал. Дистанция триста пятьдесят, от меня на два часа. Держу сектор.

— Город — принял. Соболь, Певец — на месте, прикрывайте сектор. Чебак…

Что должен был сделать Чебак — было непонятно, потому что заработали разом автомат и пулемет, снова щелкнула снайперская винтовка.

— Доклад! — всполошился сотник.

— Еще один, тот же сектор. Тоже готов.

Сука. Снайпер и прикрытие, первый и второй номера. Все? Или еще есть?

— Чебак, доложи!

— По фронту от вас, держу сектор.

— Иду к тебе.

Ползя на брюхе аки гад ядовитый, сотник дополз до Чебака, устроившегося за какой-то валежиной, толстым стволом упавшего дерева.

— Держи пулемет. Я один пойду. Развернись и прикрывай Певца и Соболя — чтобы в спину не зашли.

— Есть!

— Певец, Соболь — держите сектор. Чебак вас прикрывает.

— Есть.

Автомат сотника — «Коробов» с подствольным гранатометом и простенькой оптикой висел на ремне за спиной, Велехов перекинул его вперед, зацепил за ремень — чтобы ползти и автомат за собой тащить. На всякий случай, хлопнул рукой по кобуре с пистолетом — на месте…

— Все, я двинул…

Ползти было сложно — лес сильно захламлен, трава еще и сучки — бесшумно не получается. А трава дает возможность скрыть растяжку — что тоже не есть хорошо. Не всегда растяжка дает четыре секунды жизни — иногда запал модифицируют для мгновенного взрыва.

Поэтому приходилось ползти медленно, тщательно осматривая и ощупывая все перед собой.

И поэтому Велехов остался жив. И заметил.

Заметил он леску — специальную, почти незаметную — но с ночи выпала роса. И леска была видна — толщиной с паутинку.

Велехов осторожно, одним пальцами раздвигая траву, пошел по следу. Шаг, другой — для него шаг теперь — это пара десятков сантиметров, на которые он переползает зараз. Еще шаг, еще…

— Твою мать!

Сотник вскричал это в голос, потому что сбоку, почти рядом с ним шлепнулось что-то тяжелое и он, не рассуждая и не мешкая, покатился вниз по склону. Шансов почти не было, в таких ситуациях рядом с тобой может шлепнуться только одно. Но именно что почти — граната попала в какую-то ямку, которой на неровном лесном склоне полно и взорвалась там, а Велехов вдобавок скатился еще и ниже по склону. Глухо ахнуло, сотника осыпало землей и ветками, ударила снайперская винтовка — раз, другой третий. Понятно — Соболь его не видит, но прижимает огнем, давая возможно сотнику разорвать контакт и укрыться. Не дожидаясь второй гранаты, сотник достал из гранатного подсумка РГОшку, дернул за кольцо и бросил вверх, чуть погодя добавил еще одну, прикидывая чтобы бросить чуть дальше и левее. Бахнуло, стегануло осколками по веткам — в отличие от старых гранат РГО взрывается от удара от землю. Еще раз выстрелил из снайперской винтовки Соболь…

— Командир, готово. Минус три.

Не доверяя Соболю — мало ли сколько там их осталось сотник достал еще одну гранату, дернул за кольцо бросил. И тут громыхнуло так, что на мгновение свет в глазах померк, а прямо над ним пронесся настоящий стальной град осколков, в щепу разнося стволы…

С хрустом, очень медленно повалилась срезанная градом осколков молодая сосна, ее ствол лег совсем рядом с головой контуженного и очумевшего сотника.

Через несколько секунд Велехов пошевелился. Голова раскалывается, круги перед глазами — но руки-ноги вроде целы…

— Твою мать… — прохрипел сотник, откашливаясь…

Остро, едко воняло сгоревшей взрывчаткой, белый дымок плыл по лесу…

Снизу донесся хруст, кто-то бежал и бежал быстро. Сотник схватился за автомат, поразившись тому, как трясутся руки…

— Господин сотник, это Чебак! Не стреляйте!

Хорошо хоть предупредил…

Чебак подбежал, плюхнул рядом пулемет, упал на колени.

— Господин сотник, что…

— Нормально… — Велехов откашлялся, голова по-прежнему кружилась…

— МОНка[43]?

— Она, зараза… Сдетонировала от близкого взрыва… Сядь, не мельтеши.

Сотник нащупал на поясе фляжку, с трудом — не с первого раза — открутил крышку, хлебнул. Затошнило — чуть наизнанку не вывернуло, но Велехов усилием воли заставил себя проглотить воду. Второй глоток пошел легче…

— Скажи… Соболю и Певцу… пусть сидят, где сидели. Мы проверяем сектор.

— Есть…

В голове бабахали салюты, но соображать уже соображалось. Тошнило. От осознания того, сколько железа пролетело и в какой близости — делалось худо.

— Короче… Идем туда, где МОНка рванула. Вряд ли они одну за одной поставили. Прикрывай меня.

— Есть…

Шаг, затем еще один. Место, где взорвалась мина было хорошо видно — они ее поставили тыльной стороной к дереву и привалили какой-то дрянью. Велехов дошел до дерева, выглянул — и увидел двухсотого. А чуть дальше — лежал еще один…

— Чебак. Наблюдаю двоих двухсотых. Что у тебя?

— Ничего.

— Соболь — Чебаку. Смотри ниже по склону — дерево с развилкой. Муравьиная куча — от нее левее. Я через оптику наблюдаю. От тебя — метров тридцать.

— Сейчас… вижу. Город — наблюдаю двухсотого.

Скорее всего — все. Или нет.

— Чебак — ложись!

В команде пластунов приказы выполнялись не задумываясь. Поэтому Чебак где стоял там и упал — а сотник вскинул автомат и дал короткую очередь выше по склону. Отсек на тройке[44] — и сразу спрятался за ствол.

Ответного огня не последовало. Если бы за площадкой наблюдал снайпер — скорее всего у него бы не выдержали нервы.

— Чебак — вставай. Шмонаем. Прикрывай.

— Есть…

Сотник сделал шаг, второй к трупам — осторожно готовый в любой момент метнуться в сторону, упасть, огрызнуться огнем — и замер.

— Японский бог…

Рядом с одним из двухсотых лежал «Шмель». Твою мать, «Шмель»! Здоровенная дура, двадцать два килограмма весом, два выстрела. Каждый выстрел — как гаубичный снаряд от шестидюймовки. А тут их — два. Вот сейчас бы как этот гаврик врезал из «Шмеля» — потом бы не опознали…

Один из трупешников — тот рядом с которым лежал «Шмель» — был одет в черную форму без знаков различия. Какой-то комбинезон, похожий на прыжковый, хрен его знает. Второй, лежавший чуть дальше, был одет в гражданское и серая куртка на спине побурела от крови, а от головы и вовсе осталось — лучше не смотреть даже…

Сотник размотал с пояса длинную веревку, со стальным сердечником и кошкой на конце. Этому он научился в крайней командировке, в Аравию — иногда духи или минировали трупы, или перед тем как подохнуть доставали гранату, из последних сил выдергивали чеку и наваливались на нее, чтобы не было преждевременного срабатывания. Этакий сюрприз кяфиру[45], который тело будет ворочать и осматривать. Один казак так остался без головы, так что урок запомнили все и надолго.

Перевернул первого — лицо гримом измазано, черная шапочка на голове. Дыра в грудной клетке — от винтовки, еще одна рука повреждена и сильно — это, кажется пулемет. Правая! Так вот почему он из Шмеля не врезал! Ему пулеметной очередью руку зацепило, он в шоке был и с левой не выстрелил — а потом его Соболь в край вечной охоты нахрен отправил. Вовремя, ох вовремя — еще бы пара секунд — и врезал бы он по нам.

На груди была кобура, притянутая ремнями, сотник отстегнул клапан, выругался еще раз. Валлонский Р-90, новейший пистолет-пулемет, весит немного, стреляет очень даже изрядно. Где же они берут то такое…

Пистолет-пулемет был целым — почти. Кажется, осколок чиркнул по пластиковому корпусу, но механизм не повредил — просто царапина.

— Чебак!

Перебросив сторожащему с пулеметом Чебаку трофей, сотник направился дальше, перевернул второго, тоже кошкой.

Этот — гражданский по виду. Одежда неприметная, темных и серых тонов. Лифчик[46], самопальный похоже, на четыре магазина к штурмкарабину Токарева. Сам штурмкарабин Токарева, с гражданским пластиковым ложем сплошным, с пистолетной рукояткой, с оптикой — рядом валяется. Приклад в хлам, ложе повреждено прицел кажется тоже, про железо — непонятно. Три гранаты — понятно, почему три: было четыре — одну бросил. Все три — РГДшки[47]. Башки совсем нет, вся куртка в крови.

Бросил еще раз кошку, подтащил автомат. Ремень оказался целым — забросил автомат за спину, повернулся к Чебаку.

— Сходи, снайпера пошмонай. Осторожно — растяжки. Иди, как они шли.

— Понял… — Чебак пошел вниз.

— Соболь, Певец — поднимайтесь. Осторожно.

— Есть.

Сам сотник присел там, где только что занимал позицию Чебак. Там лежал трофейный пистолет-пулемет, Велехов покрутил его в руках, приложился. Прицел в порядке, работает, магазин полный.

— Ни х… себе… — выразился Певец.

— Ты там дальше посмотри — устало сказал сотник — и пошмонай, я карманы не шмонал. Осторожно только.

Соболь тоже привстал, глянул на площадку. Глаза сразу зацепились…

— Ё…

— Вот-вот. Вовремя ты его осадил. Еще бы немного — и он бы из этой штуки со всей дури по нам врезал.

Соболь покачал головой.

— Я видел, он приподнялся, что-то на плече было у него. Но такое… Это что же здесь творится, командир?

— Спроси что полегче.

— Командир, лови — Певцов прыгнул к ним сверху, бросил на колени какую-то небольшую штучку — узнаешь?

Еще бы не узнать — пульт подрыва!

— Ты охерел? — вызверился сотник.

— Нормально. Я батарейки вынул — в футбол играть можно.

— Как бы твоей башкой не сыграли потом. Где взял?

— У черного, в кармане. И пистолет — там же.

Певцов с гордостью показал пистолет. Пять — семь, под тот же патрон что и автомат.

— Это что они тут взрывать собирались?

— Хорошо что не нас. Скорее всего — фугас где-то на дороге. Надо саперов вызывать.

— На нас что ли?

— А нахрена тогда не взорвали?

Вопрос…

— Командир!

Все повернулись к поднимающемуся вверх по склону Чебаку, в руках он держал длинное снайперское ружье.

— Все чики — чики. Еще один двухсотый, чистый. Голова развалена. Вот это — рядом с ним валялось.

Такое оружие сотник видел в репортажах из далекой жаркой Африки. Да еще когда на срочке выезжали на совместные маневры с парашютистами Священной римской Империи. Вот у них и были — винтовки Erma PSG — полуавтоматические, точные и очень дорогие.

— Это что тут — спецназ был? — спросил сам себя Певцов.

— Помолчи — оборвал его сотник — понимать много будешь. Чебак — где рация?

— Господин сотник, я когда к вам побежал, я ее там оставил…

— Где там? Ты что, совсем охренел в атаке? Нет, вы посмотрите на него — он рацию зараз оставил и побежал!

Чебак повинно опустил голову.

— Винтовку оставляешь здесь, пулемет тоже — и мухой за рацией!

— Есть!

Чебак побежал вниз, чуть не падая.

— Мы и в самом деле… — проговорил Петров, это было для него необычно, потому что в жизни он предпочитал молчать — как рвануло, мы подумали, хана казаку.

— Казака на такое не возьмешь. Но эти гаврики и впрямь на чего то нацеливались…

— Слушай, командир… — сказал Петров — ты помнишь, как в нас первый раз выстрелили?

— Ну?

— Из чего стреляли?

Сотник припомнил — получалось хреново, башка ныла по-страшному.

— Из токаревки, так ведь засандалили?

— Мабуть и так. И что?

— А вот что. Двое — одинаково одеты, спецы — без вопросов. И оружие спецовское. И рожи… что-то мне подсказывает что сильно не местные. А третий… левый, какой-то, словно вообще не при делах был, так, мимо шел. Сечешь?

— Проводник?!

— Сечешь. Значит, не сильно шарахнуло.

— Так он выходит…

— Выходит. Чебак перед поворотом тормозить стал. На машине пулемет, сама машина казачья. Вот он и шарахнул — без спроса. Эти стали отходить — и нарвались…

— Странно. Не похожи эти, в черном, на тех которые нарываются.

— Мы местных реалий не знаем. Спроси при случае — что полагается делать при обстреле, если идешь не в колонне? Зуб даю — по возможности увеличить скорость и проскочить место обстрела. Вот они отходили — и не парились особо на этот счет. Снайпер прикрывать сел, эти двое дорожку топтать пошли. Сколько нас в «Егере» могло быть. Ну, человек семь — по максимуму. Кто же мог знать, что мы такие отмороженные, что машину остановим и вчетвером рванем на прочесывание лесного массива. Они — не ожидали, поэтому и легли. Так, если б нас ждали — подпустили бы поближе, сначала бы из «Шмеля» обоими зарядами вжарили, потом бы добили тех, кто трепыхается. Снайпер, опять-таки поработал бы. И свалили бы, а мы бы тут лежать остались.

Сотник прикинул — а по-другому и не получалось.

— Голова… — похвально сказал он.

Снизу, запыхавшись, вернулся Чебак, с рацией.

— Господин сотник, рация.

— Вижу. Теперь штаб мне дай.

Чебак развернул рацию — она была новой, антенна представляла собой нечто вроде раскладывающегося круглого веера на подставке. Не то что старые модели, у которых для работы надо антенну на ветку забрасывать.

— Ковыль, я Город. Ковыль, я Город, прошу связи.

— Город я Ковыль, принимаю отчетливо.

Чебак протянул гарнитуру связи сотнику.

— Ковыль, я Город. Нахожусь… не знаю где нахожусь, рацию на сигнал поставлю. Атакован снайпером, уничтожил группу духов, в количестве трех. Потерь не имею.

— Город я Ковыль. Вы под огнем?

— Никак нет. Но предполагаю наличие фугаса, заложенного на дороге. Собственными силами обнаружить не могу.

— Принял, Оставайтесь на месте. Посылаем подкрепление воздухом, на подлете обозначите себя. Одна красная, как поняли?

— Понял, одна красная.

— Верно, конец связи.

Сотник вытер пот со лба.

— Чебак, Петров — выдвигаетесь к машине. По прибытию вертушки дадите сигнал — одна красная. Певцов — со мной.

— Есть!

* * *

Вертолет прибыл довольно быстро — услышав шум вертолетных лопастей снизу, от дороги как и было условлено — пустили одну красную. Вертолет пошел на снижение, прямо на дорогу Чебак и Петров тормознули едущих по дороге поляков — вообще ездили тут мало, проселок как-никак, развернули обратно.

Прибыли в полном составе — Дыбенко, Чернов, еще четверо саперов под командованием хорунжего Богаевского, несколько казаков из числа отдыхающих смен. Наскоро переговорив с хорунжим Петровым, Дыбенко и Чернов стали выдвигаться вверх по склону.

Есаул, поднявшись к месту подрыва, наскоро огляделся, заметил изрешеченные шрапнелью стволы деревьев, присвистнул.

— Повоевали…

— Так точно! — поднялся сотник.

— Ты не такточничай… — осадил есаул, моментально въехал в тему — сильно?

— Никак нет. Верхом прошло, волной шиндарахнуло только.

— Шиндарахнуло говоришь… В ПВД врачу покажешься, как прибудем. А это — с этих что ли снял?

Есаул указал пальцем на составленные рядком стволы…

— С них…

— Бардзо добре карабин[48]… — Чернов легко подхватил тяжелую Эрму, приложился — давно таких не видел.

— Там еще круче… — сотник кивнул назад.

Есаул легко поднялся повыше, и через несколько секунд оттуда донеслось сакраментальное «ё…»

Чернов положил винтовку туда, где она лежала.

— Что там? — он кивнул наверх

— «Шмель» — коротко ответил сотник — чуть не попали под него.

Подъесаул покачал головой.

— Кратко — как?

Сотник прикрыл глаза — вспоминая.

— Ехали по дороге, не трогали никого. Тут выстрел, затем еще один — одиночные. Вышли из зоны обстрела, тормознули. Принял решение прочесать массив.

Чернов покачал головой.

— Ты совсем охренел в атаке сотник. Вчетвером — на прочесывание идти? Хоть бы помощь вызвал.

— Пока бы вызывал — они бы ушли. Первым уделали снайпера. Потом уделали еще одного — тот как раз из «Шмеля» готовился вжарить. Думали их двое — снайпер и наблюдатель. Я вперед пополз, нащупал растяжку. Тут третий — затихарился до поры — мне гранатку подкинул. Я вниз по склону ушел и ему парочку в ответ подкинул, да еще и снайпер огнем прижал. Потом третью кинул — тут МОНка сдетонировала. Кратко все.

Подъесаул еще раз покачал головой.

— Ты, Велехов совсем с головой не дружишь.

— Я воевать наполовину не умею — резко ответил сотник.

— То-то и оно. Только учти — тут мирняк кругом. И крошить его направо-налево — тоже не дело как то. У нас основная задача — контрабанду задерживать и контрабандистов вместе с ней.

— Я и не собираюсь.

Есаул спустился вниз.

— Даешь жару, Велехов. У некоторых таких трофеев за всю командировку не бывает. А спарка «Шмеля» в нашем секторе вообще на моей памяти не попадалась. К Егорию[49] представить не могу, сам понимаешь — но благодарность объявлю. Вечером. В жидком виде.

— В виде спирта? — подмигнув сотнику, спросил у своего начальника Чернов.

— Ты меня за босомыжника принимаешь? — деланно обиделся есаул — с последним караваном мне с куреня три четверти горилки прислали и сальца. Вот мы это все сегодня вечером и оприходуем. Велехов, тебе трофеи нужны?

— В смысле? — не понял Велехов.

— В прямом. Трофеи хорошие взял. Если что тебе или твоим бойцам надо — говори сразу, мы это в сторону отложим. Дело житейское, опять же и наград нам не полагается за доблесть — так хоть это берем.

Сотник вытаращил глаза.

— А что, это можно?

— Вообще то нет, но… Сам подумай, по ратному закону трофеи у воина отбирать нельзя. Ты это в честном бою взял. Можешь часть себе взять. Вон, «токарь» разбитый валяется, еще «Шмеля» спарка и фугас мабуть, найдут. Это оформим как положено — за глаза хватит. Только ты что взял — с первым же караваном домой отправь и не свети тут. Наглеть тоже не надо.

— Ну, тогда я все кроме «токаря» и возьму.

— Добре.

На плече у подъесаула зашуршала рация, он склонил голову, щелкнул кнопкой.

— На приеме.

Послушал — говорили недолго.

— Добро. Подними сюда четверых, пусть трофеи и двухсотых вниз спустят.

Потом поднял глаза на сотника и есаула.

— Нашли фугас.

* * *

Фугас еще не выкопали, просто осторожно сняли верхний слой почвы и оставили так. Расположен был фугас на обочине дороги, закопан и вверх похоже антенна выведена.

— Глянь! — Чернов подтолкнул сотника в бок, показал рукой. Сотник проследил взглядом — на той стороне дороги, на ветку кто-то повесил сверкающее эмалированное ведро.

— Мишень[50]?

— Она самая.

— Спецы работали.

— Еще бы не спецы, со Шмелем и с такой снайперкой.

Есаул осторожно подошел к раскопанной саперами яме, неглубокой, заглянул. Присвистнул.

— Килограммов пятьдесят, господин есаул.

К яме подошли и сотник с подъесаулом. Заряд был заложен в какой то мешок, блестящий, припорошенный дорожной пылью — и выглядел он как личинка какого то огромного насекомого. Огромного и злого.

— Нас сейчас тут не отправят на небеса? — нарочито равнодушным голосом спросил есаул.

— Никак нет. Я глушилку включил. Но извлекать не стал, не знаю что делать. Он может на неизвлекаемости стоять.

Дыбенко отошел от ямы.

— Это на кого это они целились… — спросил он, словно размышляя вслух.

— Дальше по этой дороге — пограничная застава, господин есаул. Наверняка на них, к ним колонна раз в неделю ходит. Как раз сегодня идти должна.

— Чего же не идет?

— Не могу знать, господин есаул.

Есаул еще раз подошел к яме, посмотрел на фугас. Потом отошел.

— Рисковать не будем. Хорунжий Богаевский!

— Я!

— С извлечением заряда не рисковать. Уничтожить накладным зарядом. Старший урядник Беликов!

— Я!

— После подрыва со своими — берете машину группы Велехова и возвращаетесь в часть по земле. Соблюдать бдительность!

— Есть!

— Хорунжий Богаевский — действуйте.

— Есть. Всем отойти — дистанция триста метров. Вертолет убрать!

— Как же мы его уберем? — мрачно сказал Чернов — и так еле посадочную нашли, его и сажать то больше негде.

— Тогда… — есаул принял решение — сейчас ставите заряд. Потом перед подрывом мы взлетаем. Хорунжий Богаевский, доберетесь до ПВД с группой Беликова. Место в машине есть.

— Так точно.

Взрыв громыхнул, когда вертолет уже поднялся метров на пятьдесят. Даже не громыхнул — тяжко ударил кувалдой. Они видели из иллюминаторов вертолета, как на месте дороги вдруг в миллионную долю секунды поднялся бурый, изрезанный желтыми просверками столб, как ударная волна пошла в лес, шатая и даже ломая деревья и теряя свою мощь. Потом ударная волна налетела на вертолет, пошатнула его, его повело вправо — но пилот быстро выровнял машину в опасной близости от земли.

— Нормально дало… — прокомментировал есаул.

Подъесаул Чернов рассматривал что-то в бинокль на земле.

— У них все нормально, господин есаул. Дали сигнал.

— Дай бинокль.

Есаул лично глянул в бинокль, поймал в линзы хорунжего Богаевского машущего рукой. Потом передал обратно бинокль, посмотрел в последний раз на висящую над тем местом, где они только что стояли бурую тучу…

— Да, нормально дало — подтвердил он — уходим на точку…

* * *

Вечером, есаул Дыбенко как и обещал, устроил посиделки. И про горилку не обманул — самое то.

У сотника Велехова оказалась контузия средней степени тяжести, фельдшер дал какие то таблетки и рекомендовал две недели покоя. И конечно же спиртное — под полным и безоговорочным запретом. Но какое тут…

На горилку пришли все свободные офицеры базы. Хорунжий Королев, сотник Огнев, сотник Денисов, сотник Агеев. Офицеры уже не в первой командировке, у кого вторая, у кого и третья. Так что после неизбежных в таких случаях здравиц Велехову и поздравлений с удачным полевым выходом, а также после выслушивания не пойми по счету какого рассказа как все было перешли к наболевшему.

К тому — что теперь со всем с этим делать.

— Нет, казаки… — подъесаул Чернов громко опустил на стол пустой стакан — если уже «Шмели» в ход пошли, нахлебаемся мы тут.

— Доложили же наверх — меланхолично ответил Агеев, выцеживая из стакана последнее — наше дело маленькое, пусть думают.

— Вот как по тебе «Шмелем» засандалят, тут тебе и маленькое и большое дело зараз будет! — раздраженно сказал Королев — штаны потом не отстираешь! Пока цацкаемся со всем с этим, нас тут на Луну отправят без билета.

— А что, казаки — надо думать что делать. Если такие расклады пошли…

— По сторонам смотреть надо — мрачно сказал Чернов — и активнее действовать. Вон, тот же Велехов: не смотался, а остановился и грохнул этих гавриков. Так и надо их, нахрен, нечем с ними цацкаться. И по окрестностям пошмонаться, там у местных в каждом доме склад. У кого спирт, у кого стволы.

— Мятежа хочешь? — спросил Дыбенко.

— А и нехай! — с вызовом скачал Чернов — все лучше, чем по лесам шарахаться. Пусть в открытую выходят — тогда и посмотрим у кого очко крепче! Не один раз панов били, и в этот раз наваляем!

— Правильно! — жахнул Огнев.

— Накликаете! — сказал есаул — помолчали бы от греха…

Врезали — еще по стакану, зажевали. Огнев, сидевший по правую руку от Велехова, дыша огуречным рассолом, наклонился к уху.

— У тебя какая командировка?

— Шестая… — тихо ответил Велехов.

Огнев присвистнул.

— Даешь джазу. У меня только третья. Где побывал?

— Да много где. Крайние две — в Аравии, потом на границе с Японией, в Уссурийском крае покувыркался.

Огнев хлопнул по плечу.

— Даешь джазу… — повторил он — ты мне скажи, в Уссурийском крае этом самом — как? Казаки разное гутарят.

— Относительно тихо. Только контрабанду всякую прут — дуром.

— А эти… — сотник Огнев понизил голос — ну эти самые… как их там … в черном все… ниндзя, что ли? Видел?

— Ты слушай больше… — недобро сказал Велехов — тебе и не такого набрешут. Семь верст до небес и все лесом. Нет там никаких ниндзя, слушай больше…

На самом деле Велехов лгал — ниндзя там были. Только дураки и наивные люди считают искусство ниндзютцу утерянным в веках — кому надо тот все помнит. И других всему этому учит. Хорошо учит.

Сотник Велехов об этом знал точно — потому что ниндзя он видел. Мертвого, правда — живыми они не давались. Тогда они в составе усиленной рейдовой группы остановились на ночлег на знакомой заимке. Все сделали, как положено — выставили посты, три человека подвижный пост и еще три человека у пулемета на крыше. Перекрыли все возможные пути подхода — минами, сигналками, датчиками движения. Те, кто просто ложился спать посреди тайги, не предприняв мер предосторожности, имел неплохие шансы больше никогда не проснуться…

Спасло их чудо. Двоих неизвестные сняли чисто, третий же, уже с двумя пулями в голове, падая, нажал на спусковой крючок автомата — и длинная, на весь магазин очередь разорвала ночную тишину леса. Через пару секунд очередь смолкла — зато по темной стене деревьев замолотили два автомата и пулемет тревожной группы, а через минуту по лесу шквальным огнем лупили и все остальные казаки. Еще через полчаса с небольшим на месте была дежурная вертолетная пара.

Под утро, у самых деревьев нашли тело — это было редкостью, обычно не находили ничего — но тут видимо заслышали вертолет и решили не рисковать. Тело как тело — то ли кореец, то ли китаец, то ли японец. Средних лет, невысокий даже по их меркам, жилистый, мышцы как каменные. Ни татуировок, ни шрамов — вообще никаких особых примет. Черное одеяние — просторные штаны и куртка.

На трупе нашли полный набор. Два ножа — боевой и метательный. Веревку, с вплетенными нитями из кевлара и с грузиком на конце — можно препятствия преодолевать, а можно — голову тем грузиком пробить. Сверхлегкий карбоновый лук и стрелы с набором наконечников, в том числе отравленных. Длинная трубка — её можно было использовать как дыхательную для плавания или нахождения под водой — а можно и как метательную, для дротиков. Несколько гранат различных видов. И, наконец — пистолет Тай-Ци калибра 5,6 с интегрированным глушителем, выстрел из которого напоминает тихий шепот — более крупный калибр ниндзя обычно не использовали, предпочитая подбираться вплотную.

Документов, естественно на трупе не было — их никогда не бывало в таких случаях.

Вот таки и разменяли — троих за одного. И говорить об этом — совсем не хотелось.

В модуле открылась дверь, на разгоряченных спором казаков пахнуло ночной прохладой.

— Кто там? — есаул поднял голову всмотрелся — а-а-а-а… Заходи, друже, выпей с нами горилки. Дайте человеку стул.

Казаки подвинули стул к столу, оставили стакан, набулькали мутной, пробирающей до костей, горилки. Вошедший — высокий, худой, темный лицом остался стоять у двери.

— Мне бы с вами поедине… пан коммандер… — сказал он, путая русские и польские слова, как это делали здесь многие.

Есаул потемнел лицом — он и так был на взводе из-за того, что фугас со «Шмелем» нашли, а пришелец стал кем-то, на ком можно сорвать гложущее душу раздражение.

— Послушай, Радован… — сдерживаясь, заговорил есаул — я тебе скажу то же что и прошлый раз, и хочу, чтобы все казаки это послухали. Взрывчатку я тебе не дам и выстрелы к гранатомету тоже не дам, как не проси. У тебя и у четников твоих — у каждого по стволу и так.

— Та у кого же их здесь нет… — сказал тот, кого назвали Радован.

— У кого — не об этом говорим, друже. Говорим — о тебе. И о конаках[51] твоих. Ты — доброго отношения не понимаешь, друже. Ты чету собрал — человек сто, и каждый — ствол незаконный под подушкой держит. Мы на это глаза закрываем. И заметь, ни один казак, ни один полициянт в дома сербские не заходит — живите, как хотите, храните свои стволы. И когда мы тебя с твоими людьми в пограничной зоне видим, в том числе и по ночам — тоже внимания не обращаем. Тебя к столу пригласили — пригласили. Тебе горилки налили — налили. Вот и выпей с нами — у нас вон сотник Велехов теперь служит, он сегодня результат хороший, в первый же день дал. А за взрывчатку не заикайся даже, не буди во мне дурное.

— Та не. Я за другое, пан коммандер.

— За другое… — протянул есаул — сам сказал. Пошли…

Когда есаул вышел с гостем в ночь, сотник наклонился к уху сидящего рядом хорунжего Королева.

— А это кто был то…

— Кто был… — Королев смачно отхватил от бутерброда с соленым сальцом — это … Радован Митрич зовут его. Местный сербский поглавник, тут сербская община большая. Он у них вроде за атамана. Это чета называется…

— А они что… за нас?

— Да вроде за нас. Кое-кто тоже со спиртом хулиганит — но не все. В них другая беда…

Хорунжий наклонился к уху сотника.

— Беспокойный народ… Что ни месяц — на ту сторону идут. Иногда каких то беженцев своих приводят. В Сербии то беда… В Пожареваце[52] концлагерь, самый большой в Европе. Там, в Сербию переселяют венгров, чехов, албанцев — только чтобы сербы опять не взбунтовались. Да и мало кто там остался — в России сербов больше чем в самой Сербии.

— А что есаул на него собак спустил?

— Есаул то… Да Радован обнаглел в самом деле. Несколько дней назад пришел и говорит: дай тонну взрывчатки, друже рус. И выстрелов к гранатомету, впридачу. Его есаул чуть пинками не прогнал.

— А зачем ему?

— Зачем… Знаешь что через месяц будет?

— Не.

— Видовдан[53]. День святого Витта. В этот день в Австро-Венгрии много чего интересного происходит. Много лет назад — я не видел, но отец с казаками за это гутарили, как раз двадцать восьмого июня у австро-венгров какой-то склад военный взорвался, да так что и тут было слышно. Вот, наверное, Радовану и нужна для этого тонна взрывчатки.

— Понятно…

В модуль вернулся есаул, глаза у него были мутными, но на ногах он стоял твердо.

— Сотник Велехов. Выдь на-час[54].

Сотник нетвердо поднялся, встряхнул головой, прогоняя хмель. Горилка и впрямь хороша была — но чтобы гутарить, тут голова свежая нужна. Краем глаза заметил, что без команды поднялся подъесаул Чернов. Оно правильно — замбой должен обо всем знать, что в секторе ответственности своего войска происходит.

Вышли. Есаул с сербом стояли под фонарем, в желтом конусе бесновалась мошкара. Свежий воздух подействовал на сотника чуть освежающе, хотя в голове гудело неслабо. Наверное, после контузии все-таки пить не следовало.

— Расскажи-ка друже Радован казакам, что ты мне рассказал — потребовал есаул — да, кстати. Подъесаула Чернова ты знаешь, а это сотник Велехов.

Серб кивнул.

— Значит, так дело было, други. Мы с четниками заховались на границе в районе Буковице. Дело к ночи было, видно было плохо. И видим — идут. Первыми трое шли, у одного — очки ночные еще у одного — какой-то прибор большой, вроде как бинокль, но больше. И у всех оружие, а форма черная. Мы заховались, не вздохнуть не охнуть хорошо еще у нас там землянка откопана. А следом еще пошли, такие же — и оружие у каждого. С границы шли, и так тихо — как тени, право. Словно есть — и в то же время нет.

— Ты не сказал, сколько их было то…

— Трое, пан коммандер.

— Та не… Дальше которые шли.

— Сорок насчитали.

Есаул вдруг оглушительно захохотал, хлопнул серба по плечу, затрясся всем телом.

— Ну ты дал, друже… Сорок. И как тени. Ну, ты дал… Пойдем лучше горилки выпьем, в самом деле. Сорок, ну ты дал…

Пошатываясь, есаул побрел к модулю. Сотник, несмотря на то что в голове был хмель, понял что серб сильно обиделся. И сам бы он так не реагировал, даже на откровенную глупость — сейчас ты так человека обидел, пусть он и глупость сказал — а завтра он тебе ценную развединформацию не понесет.

Подъесаул Чернов пожевал губами.

— Где говоришь, было… — спросил он.

— У Буковице, там лесной массив начинается — в голосе четника и в самом деле была слышна обида.

— Сорок?

— Сорок, Божьей Матерью клянусь!

— Пойдем-ка…

Обнявшись — непонятно, то ли серб вел их, то ли они серба, они побрели к большой штабной палатке. Стоящий на часах казак увидел их — и пропустил.

— Подожди…

Подъесаул снял с нашейной цепочки ключи, со второго раза открыл сейф, зашуршал бумагами…

— Помоги-ка.

Вместе с сотником они выложили на стол карту, включили освещение над столом. Наверху, на карте сотник прочитал «Рабочая карта коменданта сектора Ченстохов» — и печать.

— Ну-ка, покажи, друже, где это было. Только не рисуй тут ничего.

Серб склонился над картой.

Внезапно сотнику — пусть он был пьяный, но соображать не разучился — пришло в голову, что карта совершенно секретная и подъесаул Чернов, показывая ее командиру сербских ополченцев, совершает должностное преступление. И делает он это нарочно — чтобы серб, который не выпил ни капли, запомнил обстановку. Но говорить насчет этого сотник Велехов ничего не стал — мало ли как надо, может так и должно быть. Тем более что Чернов — старше по званию.

— Вот здесь.

— Точно?

— Точно здесь.

Чернов потер небритый подбородок — в армии можно было носить усы, но не бороду и это было сущим наказанием для казаков.

— А скажи-ка друже… Ты оружие хорошо рассмотрел?

— Темно было…

— А все-таки. Что у них было?

— Ну, много чего. Автоматы были, снайперские винтовки. Пулеметы тоже были.

— А гранатометы?

— И они были.

— А странных гранатометов не заметил?

Серб задумался.

— А знаешь, друже… заметил.

— Какие?

— Ну… обычно автомат несут и сзади на рюкзаке гранатомет одноразовый. Или два, если нести сможешь. А тут… пара человек было только гранатометы и все. Большие такие… По два они были… да, по два.

Чернов и Велехов мрачно переглянулись, хмель выветрился совсем.

Потом, отправив серба и заперев обратно в сейф рабочую карту, Чернов и Велехов вышли из палатки, и Велехов не преминул спросить.

— А то, что мы ему карту показали… нормально?

Чернов долго думал, прежде чем ответить…

— Конечно, ненормально. Но тут нас все ненавидят. А этот хоть какой-то — но союзник. Да и он подбрасывает информацию, по лесам ведь четники много шарахаются. Не всю, конечно — ему тоже здесь жить. Ты не говори никому…

— Могила — заверил Велехов.

02 июня 2002 года.

Персия. Зеленая зона

На удивление быстро Его Светлость Шахиншах Персии соизволили меня видеть — меня и мою верительную грамоту[55]. Моих слабых познаний в искусстве дипломатии, тем не менее, хватало, чтобы понять — это не входит в обычные рамки. Иногда послы работают без вручения грамот по несколько месяцев и больше — чтобы потом вручить грамоты на общей церемонии. А тут…

Нет, сначала — обо всем по порядку. Начнем с того как я устроился.

Как послу мне полагались две машины. Это официально. На первой я уже покатался — «Руссо-Балт», здоровенная и крайне неудобная, особенно в тесноте улиц старого города машина — но шикарно. Представительская машина. Второй — более скромный бронированный «Хорьх-седан», девятьсот тридцатой серии, выпуска девяносто восьмого года, в топовой версии с двенадцатицилиндровым мотором. На ней по идее меня должны были возить на работу и по делам, потому что разъезжая на «Руссо-Балте» разоришься на одних только заправках.

К машине прилагался шофер. Звали его Вали, у него была хитрая, продувная физиономия, он хорошо разговаривал по-русски. Упоминал, что он еще стучит? Стучит, стучит, не без этого. Явно подсунут контрразведкой страны пребывания. Но пока я ничего противозаконного не делаю, так что — пусть стучит. Потом разберемся — кому он стучит и зачем он стучит. Если узнаю, что еще куда-то стучит, например в британское посольство — сдам без жалости пусть местные разбираются с ним. Если стук в контрразведку страны пребывания — это неизбежность как дождь, то британцам — это уже перебор.

Такое состояние дел с транспортом меня конечно же не устраивало. Нужен был внедорожник типа русского «Егеря» или североамериканского «Додж» или «Студебеккер». Про британские и слышать не хочу, ибо я патриот и вообще британское на дух не переношу. Обязательно купленный на подставное лицо и стоящий где-нибудь за пределами Зеленой зоны чтобы полиция не установила над ним контроль.

Как послу, да еще послу императора с сеньориальными правами в отношении Персии мне полагалась бесплатно вилла. Конечно же, в Зеленой зоне — черт, никак не могу запомнить это. Зеленая зона. Вилла о трех этажах, требующая как минимум пять человек прислуги, пригодная для того что проводить дипломатические рауты человек на сто приглашенных и прочее, и прочее и прочее. Есть еще одна проблема, кстати, коли уж я заговорил о раутах. Обычно на всех приглашениях на мероприятия написано «с супругой». Ну и где мне взять супругу, скажите на милость? Не обзавелся я супругой к моим то годам. Придется что-то срочно придумывать, иначе моя дипломатическая карьера потерпит сокрушительное фиаско, едва только начавшись.

Расскажу, коли уж к слову пришлось. Желая нас оскорбить — а может, просто у них так принято, Содом и Гоморра в одном флаконе и прямо через дорогу — британцы назначили нового посла. Альтернативного сексуального выбора. Содомита то есть. Нет, у него была супруга, официальная — но так то у них давно чисто дружеские отношения с супругой были. На вручение верительных грамот он прибыл, как положено, с супругой — а вот на бал, который давал Государь в честь Переезда, он посмел явиться не с супругой, а… с супругом. В дверях его не посмели остановить — но Государь, едва увидев это, развернулся и покинул бал, не желая находиться в одном зале с таким вот альтернативно ориентированным послом. Следом бал покинули почти все аристократы — те, кто дорожат своей честью. Бал был сорван, а в западных газетах поднялась очередная буря — про ущемление прав и беспрецедентные гонения на всякие меньшинства в России. Посол же честно отработал два месяца и покинул Российскую Империю, понимая, что здесь ему ничего не светит…

В общем — с супругой что-то надо делать. И — срочно.

А еще — надо бы снять виллу в городе, за пределами зеленой зоны. Небольшую такую, какую снимают делегированные представители крупных купеческих домов, налаживающие поставки сюда или поставки отсюда. Там же можно оставить машину.

Вечером я только в спальне нашел три радиозакладки. Жучка, если быть точнее. Один в телефонной трубке, второй в люстре, третий в розетке. Ну классика, господа, классика! Хоть бы придумали чего поинтереснее, право слово. Или хотя бы не доставали меня всем этим ведь понятно что я все это добро обнаружу, и говорить лишнее в доме не буду. А если взыграет во мне вредность — и я все это добро демонтирую и утоплю в ватерклозете, что будете делать? Поберегли бы хоть дорогостоящие оперативно-технические средства.

Первую ночь мне не спалось совсем вторую — уже получше. Первым делом я нашел для сна самую безопасную, на мой взгляд, комнату — на втором этаже, перед ней не было балкона. Гостевая, кажется, комната — ну, мне наплевать.

Утром проснулся от немыслимой духоты в комнате — вышел из строя кондиционер. Шайтан — коробка, без нее здесь летом жить нельзя. Даже в самых нищих домах есть эрзац — кондиционеры, представляющие собой простейший пластиковый короб с жалюзи, простейший вентилятор, большой кусок поролона, капельницу и бачок с водой. Вода капает на поролон, вентилятор прогоняет воздух — и получается, что вроде как воздух становится более влажным им прохладным. У меня же установлена более солидная машина, североамериканский «Прайс-Вестингаус», и где мне его чинить — я не представляю.

Короче говоря, проснулся из-за поломки кондиционера я весь в поту и настроение хуже некуда, душ его лишь ненамного поднял, а перспектива самому заниматься фраком, в каком я вечером должен явиться в шахский дворец, привела меня в совершеннейшее уныние. Приведя себя в порядок после душа, я отправился по комнатам, желая найти что-нибудь похожее на утюг.

Вышел, прошел несколько метров и… остановился.

В доме кто-то был.

Шум доносился снизу, из гостиной — будто кто-то там ходил, особо и не скрываясь. Черт, Вали должен появиться через час, именно такое время я ему назвал. Больше никто меня здесь не знает, и я не знаю никого. Неужели — воры залезли? Внаглую? В Зеленой зоне? Или контрразведчики вконец обнаглели?

Скользнув обратно в комнату, первым делом я обзавелся оружием — свой личный «Браунинг» армейской модели я держал под подушкой. Привычная прохладная сталь в руках дала чувство уверенности. Теперь что бы не случилось — просто так меня уже не взять. Первым делом добрался до пистолета, вторым — надел штаны. Взяв на изготовку пистолет, я медленно пошел по коридору, прислушиваясь к тому, что происходит внизу.

Большой зал располагался в доме так — в него можно было зайти с парадной лестницы, сам он был такого размера, что бал можно устраивать и наверх, на второй этаж — на антресоли, как иногда выражались — вели две лестницы по обе стороны зала. Эти антресоли представляли собой своего рода балкон, с которого можно было просматривать весь зал. И простреливать — тоже. С него же, с балкона шли коридоры, ведущие к комнатам второго этажа, в том числе и к той, в которой я провел ночь. Перила балкона были достаточно массивными, ими можно и прикрыться…

Внизу дверь была открыла настежь, стояли какие-то чемоданы… Знаете как у Крылова — корзину, картину, картонку, и маленькую собачонку впридачу. Вот и тут так же — чемоданов столько, что за ними можно укрыться, как за баррикадой.

Около чемоданов — дама. Темные волосы, короткая стрижка, светлые брюки и пиджак, сильно похожий на мужской. Такая же, под мужскую, по последней моде рубашка. Короткая стрижка, большие противосолнечные очки в золотистой, а возможно и золотой оправе.

Увидев меня и пистолет у меня в руках, дама ничуть не смутилась.

— Алекс! Иди немедленно сюда, помоги мне! Я что, сама должна все это таскать?!

Господи…

Просек сразу. Обычно, если в какую-то страну внедряют агента, вместе с ним посылают и даму — якобы его жену. Оперативная пара, это так называется. Часто по выполнении поставленных задач оперативная пара превращается в самую настоящую. Вот и мне, ничего не сказав, и ни о чем не предупредив, прислали «жену».

Засунул пистолет за пояс, спустился вниз. Мельком глянул — ну, конечно. «Руссо-Балт» на подъездной дорожке и улыбающийся (ухмыляющийся?) Вали. Правильно — у них для развода надо что-то там три раза сказать — и свободна. Уходишь в том, что есть на тебе. У нас при разводе твоя ненаглядная оттяпает как минимум половину имущества, и еще заставят платить алименты.

Моя жена, улучив момент, прижала мне палец к губам. От нее пахло какими-то духами, терпкими и почему-то неприятными.

— Ты что здесь — пил без меня?!

С ходу — и семейная сцена…

— Малыш, я уже прожил немало лет, и сам решаю, что мне делать.

— Я тебе уже говорила, не называй меня так!

Ненавижу феминисток в брюках! Ненавижу!!!

— Слушаю и повинуюсь…

Вещи мы перетащили в одну из комнат — прислуги пока не было, пока будем обходиться так. Без прислуги не обойтись, это будет выглядеть подозрительно — но и нанимать ее нужно будет по минимуму. Лишних глаз хватает — а прислуга, работающая в домах посольских работников, после работы всегда пишет рапорт. Или отчет.

Пока таскал вещи — предварительно в голове нарисовал психологический портрет моей «жены». Не самый лучший, кстати — ни Смольный, ни Бестужевские курсы не заканчивала, зато закончила разведшколу. Возможно, имеется и второе образование — скорее всего актерское, очень хорошо вживается в роль. Тридцати нет точно, амбициозна, нетерпелива, как и все представители молодого поколения (к коему я себя уже и не отношу). Явные задатки лидера, способна на риск, феминистка, болезненно реагирует на любые попытки (или то, что она считает попытками) ограничить свою независимость.

В общем и целом — намучаюсь.

От жены я отделался просто — дал ей денег, ключи от «Хорьха» и отправил ее купить все что нужно для дома. Денег дал намного больше чем требуется. Хочешь отвлечь женщину и избавиться от нее на какое-то время — отправь ее по лавкам. Или на шопинг, как говорят британцы.

На работу отправился на «Руссо-Балте», Вали по-прежнему улыбался, но так ничего и не сказал. Доехали быстро, в Зеленой зоне машин было немного.

Только зашел в кабинет, уже вычищенный — явился Варфоломей Петрович. В одной руке папка, переполненная, в другой — какой-то конверт. Сияет, как медный грош.

— Что-то произошло?

Вместо ответа Варфоломей Петрович выложил передо мной большой, формата А4 конверт из плотной бумаги с какими то причудливыми зверями на гербах…

Их превосходительству

Князю Воронцову А.В.

Их Сиятельство, Шахиншах Персидский Мохаммед имеет честь пригласить их превосходительство г-на Воронцова на церемонию вручения верительных грамот в соответствии с принятым в международном общении протоколом завтра 03.06.2002 г. в 13.00 в Голубом дворце. Просьба прибыть вместе с супругой.

Мохаммед

Все правильно. До тех, пока я не вручил верительную грамоту, меня нельзя считать послом, я частное лицо. Другой вопрос, что я прибыл только что и…

— Слишком быстро, не так ли?

— Это знак особого уважения к Вам и к государству, которому вы представляете, ваше превосходительство.

Эх, Варфоломей Петрович… На самом деле это может иметь чертову тьму смыслов, и ни вам ни мне не суждено их разгадать. Ни вам, ни мне.

— Как я понимаю, я должен явиться во фраке и при полном параде.

— И с супругой, ваше превосходительство, с этим надо что-то придумать или, по крайней мере, предупредить принимающую сторону, дабы не попасть в неприятное положение. Дело в том, что их Сиятельство будет принимать вас по всем правилам протокола, с супругой, но если вы будете один, вполне возможно…

— Придумывать нечего. Моя супруга прибыла не далее как сегодня утром. А вот фрака у меня нет, и если вы мне подскажете, где его можно раздобыть в этом городе — я буду вам чертовски за это признателен…

* * *

Как и любом цивилизованном городе магазин — ателье, где можно было купить, взять напрокат или сшить фрак, в Тегеране было, называлось сие заведение «у Иакова» и находилось оно меньше чем в километре от нашего посольства, на углу улицы Александра Четвертого. Поскольку Хорьх находился в безраздельном владении моей жены — пришлось для поездки за фраком ехать на совершенно не подходящем для ежедневных разъездов «Руссо-Балте».

Места для парковки рядом с ателье, тем более для лимузина не было.

— Вали, покатайся вокруг… Если будет место — паркуйся. Если нужно будет, я тебя вызову…

— Да, Искандер-эфенди[56] — уважительно ответил Вали, переиначив мое имя на местный манер.

Дверь машины я открыл сам, не стал утруждать водителя. На звонок в дверь почти сразу появился худенький, невысокий паренек в кипе, типичный еврей.

— Вы говорите по-русски?

— По-русски здесь все говорят — ответил подросток — заходите, мы рады гостям…

Впустив меня, подросток дверь запер. Интересная у них торговля — запирают двери…

— Мне нужен фрак. Хороший фрак, самый лучший.

— Может господину будет угодно присесть? Сейчас я позову дедушку, он как раз занят шитьем. Это одна минута.

Усадив меня в старое, но шикарное кожаное кресло подросток исчез где-то в глубинах лавки, оставив меня осматриваться по сторонам.

Лавка как лавка. Обычная портновская лавка с манекенами, с примерочными, вход в которые перекрывают тяжелые бархатные шторы. На столе, за которым видимо должен стоять приемщик заказов — портативный компьютер-ноутбук последней модели, из дорогих, в титановом корпусе. Не вязалось только одно — довольно толстая щеколда, на которую закрывалась стальная дверь и стальные же ставни-жалюзи, которые не видны были снаружи, но видны были изнутри. Ни в одном петербургском ателье такого не было.

Недобрые знаки. Город, где торговцы так оборудуют свои лавки, не может считаться безопасным.

Исчезнувший в глубинах лавки подросток вернулся с невысоким, толстеньким, круглым как колобок евреем, голова которого напоминала бильярдный шар, настолько она была гладкой, круглой и лысой. Ермолки — головного убора, который любят носить евреи, на нем не было — зато был расшитый причудливыми узорами жилет.

Еврей вопросительно уставился на меня.

— Варфоломей Петрович отрекомендовал вас как лучше портного в этом городе… — решил начать с рекомендаций я. И не ошибся, портной буквально расцвел…

— Из русского посольства… как же, как же… Друзья Варфоломея Петровича — наши друзья… Для друзей Варфоломея Петровича вход всегда открыт. Я Хаим, старый еврей, который умеет немножко шить, а вот этот халамидник[57], который пока и иголку не научился в руках держать — это Натан…

— Александр Воронцов — представился я — если по-местному то Искандер.

— Да ну их, этих местных… отмахнулся еврей — мы сами по себе. А вы как и Варфоломей Петрович в посольстве работаете.

— В некоем роде. Мне нужен фрак. Самый лучший, какой только есть.

— Минуточку, минуточку… — засуетился портной — Натан, ты где ходишь, биндюжник! Где мой сантиметр! Где он!

— Вот он… У вас на шее, дедушка…

— Халамидник! Иди, иди, посмотри, осталась ли у нас италийская ткань… Самая лучшая, кажется еще были два рулона.

— Извините… — я уже был вынужден поднять руки, потому что меня бесцеремонно обмеряли сантиметром со всех сторон — но вы немного не поняли. Мне нужен фрак напрокат. Потом возможно я закажу пошить, но…

Договорить мне не дали…

— Господин хороший, как так можно. Старый Хаим живет на этой земле не первый десяток лет, но такого никогда не видел. Ну, у меня иногда берут напрокат фраки всякие халамидники, желающие произвести впечатление на даму, но такому господину как вы не пристало носить вещи, сшитые по чужой мерке. Никакая встреча, никакая дама не стоит того чтобы так не ценить себя. Вы не думайте, для друзей Варфоломея Петровича старый Хаим Вейцман отложит все другие заказы…

— Увы, но вряд ли вы управитесь до следующего дня.

— Следующий день, следующий день… Любую встречу, какова бы она не была следует отложить, если не готов предстать во всем параде, вы поверьте старому еврею, он много пожил и многое видал. Правду говорил один мудрый человек, по одежке встречают, а остальное уж и не сильно важно…

— Увы, моя встреча не терпит отлагательства. Она назначена в Голубом дворце.

Честное слово не хотел. Любой разведчик знает что такое «маятник» — это когда качаешь ситуацию из крайности в крайность, выводя человека из равновесия. Тут я сказал, даже не подумав — и результат поразил меня. Старый портной Хаим из Тегерана с ужасом отшатнулся от меня, едва не выронив из рук сантиметр…

— Успокойтесь, сударь… — недоуменно сказал я — что с вами?

— Вы… русский?

— Русский — я все больше не понимал.

— Русский? — переспросил Хаим — на самом деле русский?

— И в самом деле русский. Чистокровный. Возможно, во мне течет малая толика других кровей, но как минимум на три четверти я русский, это несомненно.

— Но… осмелюсь спросить, что вы собираетесь делать в Голубом дворце…

— В Голубой дворец меня пригласил Его Светлость, Шахиншах Мохаммед. Я должен вручить ему верительные грамоты. Я новый посол Российской Империи при дворе Их Светлости Шахиншаха Мохаммеда, только что прилетел из Петербурга.

Вот теперь я уже целенаправленно наблюдал за реакцией — и она мне снова не понравилась. Ужас, не наигранный, а самый настоящий страх был в глазах старого еврея, страх, который мне едко доводилось видеть. Страх, и какая-то … обреченность, что ли. Такое последний раз я видел несколько лет назад в Белфасте…

А при моих последних словах мелькнуло еще и отчаяние…

— А… как же… осмелюсь спросить… Варфоломей Петрович… Он ведь…

— Варфоломей Петрович был временным посланником я же — чрезвычайный и полномочный посол. Верней, буду им с завтрашнего дня. Я пока не вручил верительные грамоты. Но русское посольство будет работать, как и работало. А вы, получается, подданный его Величества, Императора российского Александра?

— Нет… — еврей как-то осунулся — увы нет. Я надеялся, что хотя бы Натан… но что теперь об этом говорить…

Можно было бы конечно на этом и закончить разговор. Можно было бы не обратить внимания. Но любой разведчик — он прежде всего исследователь. Исследователь зла, мерзости предательства, смерти. Да у нас такой объект исследований, другого нет. Любой хороший разведчик — это свой среди своих, он не имеет права наблюдать со стороны. Он должен жить одной жизнью с жителями той страны, где он ведет свою невидимую войну, он должен делить с ее жителями все радости и печали, он должен жадно познавать непознанное — и тогда истина откроется ему. Так истина, иногда светлая, иногда страшная, ради которой он послан — и именно так он должен познать эту истину, собрать ее по крупицам и донести, донести этот бесценный дар, этот сублимат познания до тех, кто его послал на чужбину ради этих крупиц истины.

Три-два-один…Спокойствие, только спокойствие… Три-два-один…

— Послушайте, Хаим… Если Варфоломей Петрович не смог помочь вам, то возможно смогу помочь я. Расскажите, что вас так тревожит и мы попытаемся вместе найти выход из вашего положения…

Хаим немного помолчал — было видно, что он боится даже просто рассказать. Потом решился…

— Варфоломей Петрович обещал сделать паспорт для Натана. Русский паспорт. Мне все равно уже никуда не деться отсюда, я стар и скоро умру. Пусть хотя бы Натан познает, что есть на земле жизнь без страха…

На миг меня охватило бешенство. Вот сволочь…

Проблема эта к сожалению была во многих дипломатических представительствах. Люди, потерявшие честь и совесть начинали придумывать для себя дополнительные источники заработков. Этим трусам было страшно предать — и они начинали либо возить контрабанду, либо торговать русским подданством. За право получить русский паспорт они брали огромные взятки, не гнушаясь иногда отнимать у людей последнее. Существовали квоты на прием в подданство и существовали определенные цензы, прежде всего имущественный и образовательный для тех, кто желал стать подданными русской короны. Но никаких взяток за право получить русское подданство, никаких выплат сотрудникам посольства конечно же не предусматривалось…

— Натан ходит в гимназию?

Хаим недоуменно уставился на меня.

— Да, в девятый класс.

— Я вижу, он любит компьютер…

— Да, он даже программы на нем умеет составлять.

— Сколько ему лет?

— Шестнадцать. Без четырех месяцев.

— В таком случае, если он хорошо учится, умеет работать на компьютере — он может получить русское подданство без всяких взяток. Через четыре месяца вы должны прийти вдвоем в посольство и написать челобитную[58] на имя Его Величества. Думаю, Его Величество захочет принять в подданство столь умного и многообещающего молодого человека, тем более, если я добавлю к этой челобитной несколько строк от руки.

Еврей странно посмотрел на меня.

— Видно, что вы приехали только что, Ваше высокоблагородие.

— Разве ваш внук не имеет право избрать себе подданство?

— Имеет. Только после этого он не проживет и суток. И я тоже.

— Почему же? — не понял я.

— То, что Натан попросил подданства Русского Императора сразу станет известно. У САВАК шпионы везде, может нас слушают и сейчас, и тогда за мной придут не далее как сегодня вечером. Попросив русского подданства, Натан смертельно оскорбит Светлейшего Шахиншаха, а Светлейший не из тех, кто терпит оскорбления.

— Но разве закон… — кое-что из местного Свода Законов я успел прочесть, самое основное.

— Для САВАК нет законов. И для Светлейшего нет законов. Законы написаны для нас, для смиренных рабов его. Те, кто приходят по ночам, меньше всего думают о законе…

Дела…

— И что вам обещал Варфоломей Петрович? — осторожно поинтересовался я.

— Варфоломей Петрович обещал, что сможет сделать паспорт в обход официальной процедуры, он говорил, что в каждом посольстве есть запас бланков паспортов. Но что теперь говорить об этом, Ваше высокоблагородие… Давайте, закончим примерку…

Слишком много болтает Варфоломей Петрович, ой много. В иные времена язык бы быстро окоротили и не посмотрели что дипработник. Бланки паспортов, чистые и все что нужно для заполнения лежат в сейфе резидентуры при посольстве, это нужно в критических ситуациях, если нужно кому-то дать приют в посольстве на законных основаниях, например, провалившемуся резиденту. Ноги бы оборвать за длинный язык!

Но раз слово сказано…

— Господин Вейцман… — начал я — мне с трудом верится в то что вы мне только что рассказали, но думаю что я смогу вам помочь…

Старый еврей-портной, как-то странно всхлипнув, словно обиженный маленький ребенок, выпустив из рук сантиметр, схватил мою руку и прижал к губам…

Господи…

На выходе я обнаружил Вали — сколько он тут торчал — неизвестно. Сказал ему, что завтра надо будет сюда заехать, по дороге во дворец и забрать фрак. Вали ответил всегдашним «Как прикажете, Искандер-эфенди», это у него любимая фраза. Но на Востоке не стоит этим обольщаться, на Востоке показная вежливость и радушие — как кинжал, прячущийся в широких рукавах халата…

Интересно, он что— то слышал — или нет?

Тот короткий отрезок времени, пока «Руссо-Балт» неспешно пробирался узкими, обсаженными деревьями улочками Зеленой зоны, я использовал для того, чтобы обдумать все, что я видел и слышал за то время, пока я находился в Персии.

Выходило невесело…

Местная власть не только не пользовалась поддержкой значительной части населения — но и находилась с ней в состоянии войны. Сам монарх — лично его ни разу не видел — является типичным диктатором, а его режим несет все черты держащейся на штыках тирании. Население, или по меньшей мере его часть, запугана и лишена элементарных свобод, от рождения присущих каждому человеку. Из страны невозможно выехать, действуют визы на выезд, в России их никогда не было. Невозможно сменить подданство, потому что за это тебя убьют. В стране явно неспокойно — иначе бы лавочники не использовали стальные ставни и стальные двери с засовом. И этот режим является вассальным, по отношению к России, то есть априори дружественным.

Наверное, кто-нибудь сейчас радостно завопит — ну вот! А в Российской империи, тюрьме народов разве не то же самое?!

Успокойтесь. Не то же самое.

В Российской Империи принят и действует Свод Законов Российской Империи, и ему подчиняются все, включая самого Государя. Каждый подданный от рождения наделяется рядом неотъемлемых прав и свобод, которые закреплены в нескольких манифестах. И то, что в Северной Америке, например этими правами гражданин наделяется в соответствии с Конституцией, а в Российской Империи подданный одаряется этими правами от лица Государя Императора (взамен он должен вести добропорядочную жизнь и действовать к пользе Государства Российского — так записано в одном из манифестов) — сути не меняет. Права эти не декларативные, они есть на самом деле в обеих этих странах.

В Российской Империи официально считается, что долг Государя перед народом, который он правит — обеспечить порядок, стабильность и некий минимальный жизненный уровень каждому из подданных. Это тоже не простые слова — в стране существуют сотни учреждений и заведений, в том числе больниц и страстоприимных домов имени Его Величества, все это финансируется не из государственного бюджета, а из казны Государя. Что же касается жизненного уровня — в стране он достаточно высокий, если сравнивать с любой другой страной. Даже село пребывавшее еще в начале века в нищете сейчас ничуть не уступает городу. Да и скажите — а где, в какой стране на селе не было нищеты?

Здесь же, судя по тому, что я успел увидеть, услышать и узнать, власть держится на принуждении. Конечно, не только на принуждении — жизненный уровень здесь достаточно высокий и государство развивается — но все равно по отношении к подданным местный монарх регулярно применяет насилие.

И в этом — ничего хорошего нет.

* * *

Вернувшись домой, я обнаружил свою «жену» в самом что ни на есть благорасположении. Хоть и опыт семейной жизни у меня отсутствует напрочь, дошло сразу — это так на нее покупки подействовали. Учтем на будущее.

Полчаса я потратил на то, что с умным видом сидел на диване и смотрел на дефиле мод, которое мне устроила Марина. Марина — так звали мою жену, о чем она мне любезно сообщила, написав свое имя на листке бумаги. То же самое имя было и в паспорте.

Кстати, посмотрев на паспорт, я понял, что Владимир Владимирович поступил как нельзя более умно, залегендировав наличие супруги. Если верить штампу в паспорте — в законном браке мы состоим всего лишь несколько дней. Легенда налицо — публичный скандал с великой княжной, поспешный брак, дабы прикрыть скандальную ситуацию и ссылка оскандалившегося придворного в Персию в качестве посла. Ай да Третий отдел — вот как работать надо…

Там же лежал и мой паспорт — еще один, тоже с отметкой о браке. Старый, который в Персии я нигде еще не предъявлял надо немедля отправить обратно с грузом дипломатической почты: если кто увидит, что в моем паспорте отсутствует отметка о законном браке — будет весело.

Кстати про дефиле…

Дефиле, как я уже говорил, растянулось на полчаса. За это время мне были продемонстрированы девять новых платьев, сначала я естественно рассыпался в комплиментах, потом меня это утомило. Всегда удивлялся, что дамы могут находить в бесконечных показах мод, в сравнении различных дизайнеров, в выявлении тончайших нюансов и оттенков стиля, в ахах и охах. Но видимо привыкать придется и к этому.

Кстати, вкус у моей «жены» есть и весьма неплохой. Из девяти платьев семь — арабского покроя, причем нового стиля. Согласно хадисам[59], дамы должны носить одежду, закрывающие тело с головы до пят, в том числе прикрывающую лицо паранджу. Но по новой моде ткань вроде бы как и прикрывала, и в тоже время нет, потому что она была прозрачной, вроде тончайшей сетки, заставляющей воображение дорисовывать картину по мельчайшим увиденным штрихам. Всего за один вечер я стал большим поклонником искусства арабских портных.

После дефиле мы перебрались на кухню, где я обнаружил, что про то что мужа надо еще и кормить, Марина благополучно позабыла за другими хлопотами. Впрочем, как она меня заверила, двух слуг она уже наняла и познакомилась с совершенно очаровательной супругой посла Итальянского королевства, чья вилла находилась как раз напротив нашей. Отметил про себя, что надо познакомиться с послом — хорошие отношения с Итальянским королевством важны, потому что их флот в Средиземном море превосходит наш. По количеству кораблей, естественно, не по качеству и выучке команд.

Пока я занимался готовкой, Марина притащила тетрадь и ручку, желая пообщаться, так чтобы это не уловили те, кто нас слушает. Пообщаться и в самом деле стоило.

— Ты и вправду адмирал, как мне сказали? — написала она, что-то мило болтая для отвлечения внимании слухачей.

— Да — ответил я — а ты кто по профессии?

— Технический специалист. Была раньше. — написала она.

— Где училась? — писать было сложно, надо было не только писать, но и следить, чтобы на плите ничего не пригорело.

— В САСШ. Массачусетский технологический. — написала она.

Вот что-что — а такого я точно не ожидал. Массачусетский технологический — по уровню не уступаем нашему МГУ и Инженерной Академии. Просто так туда учиться не ездят.

— Ты североамериканка?

— Нет, русская. Но выросла в Северной Америке. Мой отец долго работал в торгпредстве, там я и в колледже училась.

А скорее всего — и не только в торгпредстве, но и в другом ведомстве. Дочь пошла по стопам отца. Семейная династия шпионов.

— А почему захотела заниматься оперативной работой? — сковорода, на которой жарилось мясо угрожающе шипела …

Марина немного подумала, грызя кончик ручки.

— Хочется приключений! — написала, наконец, она.

Дама девяносто-шестьдесят-девяносто ищет приключений на свои вторые девяносто… Так, кажется.

Но надо было заниматься чем-то одним. Или готовкой или общением, в столь необычной форме. Да и надо проверить кое-что, а лучший способ проверить противника — вывести его из равновесия.

— Как насчет маленького приключения этой ночью? — написал я.

— И не мечтай!!!

Просто очаровательно…

Вообще, по-хорошему, женщин в разведке вообще быть не должно. Не женское это дело — разведка. Но женщины в разведке бывают. И делятся они на два типа. Первый — это ласточки[60], дамы полусвета. Вся их задача — лечь с нужным человеком в постель и расколоть его. Постель — лучшее место для того, чтобы развязать язык мужчине, особенно если он еще и пьян. Не раз и не два часовое удовольствие оборачивалось в лучшем случае навсегда сломанной карьерой в худшем — виселицей.

Вторая категория дам в разведке — их немного, но они есть — это как раз любительницы острых ощущений и приключений. Если честно их даже жаль. Они идут в разведку, потому что в разведке работал кто-то из родственников, или потому что увидели какой-то фильм, или просто считают что здесь можно послужить Родине. Однако они не представляют, какая грязь их ждет. Кто-то ломается и уходит. Кто-то остается — но становится жестокой и циничной тварью. Это правда, правда которую предпочитают не говорить вслух.

И Марина, похоже, относится как раз ко второй категории. Закончила школу и еще не успела постичь, узнать всю эту грязь.

Плохо…

— Все готово… — произнес я первые слова за двадцать с лишним минут.

Жалел я Марину ровно до того как пришло время опочивальни. Из соображений конспирации легли мы в одной комнате и в одну постель, но жена моя на ночь включила записи… не знаю, где она даже взяла их… но звучало это все весьма страстно. Заснуть мне удалось не сразу, только после того как я дал себе твердый зарок — при любом удобном случае закрутить интрижку с какой-нибудь представительницей местного высшего света. Назло…

02 июня 2002 года.

Австро-Венгрия, Вена. Международный аэропорт Швехат

Из всех ныне существующих великих держав можно было выделить Австро-Венгрию. Хотя бы по тому удивительному факту, что она считалась великой державой и никто, никто даже не задумывался над тем, чтобы оспорить сие высокое звание, многое дающее, но к еще большему — обязывающее. Это было удивительно — но к названию Австро-Венгрия удивительно логично добавить было «империя» даже несмотря на то что империей эта страна давно не была.

Подумайте сами. Россия — без вопросов, первое по величине государство мира. Североамериканские соединенные штаты — за ними полконтинента Северной Америки и весь континент — Южной. В Южной неспокойно — но на то и империя, чтобы справляться с этим. Священная римская империя германской нации — за ней весь африканский континент за исключением небольших владений итальянцев на севере континента и мощной дружественной Бурской конфедерации на юге. Плюс — пол Европы. Великобритания — это Канадский доминион, Австралийский доминион, Индийский доминион. Япония — почти два миллиарда жителей, огромные владения на континенте. Даже Россия с ее исторически очень мощной армией — побаивается Японии и не желает лишний раз злить южного соседа. Италия… ну, тут тяжелый случай. Королевство — не королевство, но Сомали, Абиссиния и Триполитания — как-никак колониальные владения, очень даже неплохие. А вот Австро-Венгрия…

Небольшая страна, с востока подпирает Россия, с запада — Священная римская империя. Территория небольшая, колоний и вассалов нет, один крупный морской порт — Дубровник. Дуалистическая монархия, которая на протяжении всего двадцатого столетия не сделала ни для страны, ни для мира ничего выдающегося.

И, тем не менее — это была империя.

Небольшой, реактивный, темно-синий «Хокер-Сидли 125» как раз покинул воздушное пространство Священной Римской Империи и теперь приближался к старой столице старой империи — к Вене. Город оперы и тихого торжества, город удобства и достоинства. Если молодость лучше всего было проводить в Нью-Йорке, зрелось — в Москве, то старость лучше всего было встречать именно в Вене. В Вене, кстати, находилась самая большая русская колония — колония эмигрантов, политических беженцев, покинувших страну из-за зверств романовского режима. Сейчас они тихо коротали свои дни в Вене, меняли квартиры, опасаясь выстрела из-за угла и боясь признаться даже самим себе, что никому они, в общем-то и не нужны. Пригласи такого эмигранта на ужин — только не забудь заплатить и за своего гостя — и он хоть целый вечер будет развлекать тебя рассказами о полицейской диктатуре, по вековой отсталости темного русского народа, о безжалостной, перемалывающей людские судьбы машине русской монархии. Если вы купите ему выпивку — то это освежит ему память еще больше, и он расскажет вам, как его лично пытали в застенках русской жандармерии. Но те, кто сидел в этом самолете, летели в столицу Вены совсем не за тем, чтобы выслушивать весь этот бред. Хотя к восточному соседу дуалистической монархии эта их поездка имела самое непосредственное отношение.

Пассажиров было двое. Первый — лет сорока, высокий, худощавый, одетый в строгий костюм-тройку, с узким загорелым лицом, на котором красовались ухоженные усики и короткая мушкетерская бородка. Глаза этого джентльмена постоянно бегали по сторонам, будто он что-то украл и теперь опасался полиции, а руки не могли найти себе места. В полете этот джентльмен налегал на самое дорогое шампанское, какое только было в баре и теперь он с трудом держал себя в руках. Иногда он с опаской поглядывал на своего спутника.

Его спутник был намного старше его — за семьдесят. Дешевый костюм, из тех что продают по каталогам со скидкой, не подходящая по цвету рубашка, открытое приветливое лицо, добрые глаза. В полете этот человек ничего не пил и не разговаривал с попутчиком — как только взлетели, он включил ноутбук и погрузился в работу.

На попутчика старик внимания не обращал — не потому что не хотел, а потому что человек этот внимания не заслуживал. Это был предатель, причем — предатель глупый. Два года назад резидент отдела специальной документации МИД в Вашингтоне, Станислав Калановский, почувствовав, что над головой сгущаются тучи, решил бежать. Бежать он решил не к североамериканцам, а к своим хозяевам — британцам. Те завербовали его восемь лет назад на весьма распространенном пороке. Калановский очень любил играть в карты и, что самое прискорбное любил отыгрываться. Вот и «отыгрался» — на казенные деньги. Недостачу помог покрыть старый друг, британский бизнесмен, волею случая оказавшийся в Вашингтоне проездом. Потом оказалось, что и этот долг придется гасить. Только не деньгами.

Когда почувствовал что дело плохо — ушел. Ушел не с пустыми руками — прихватил всю документацию, какую только мог. Конечно, списков агентуры у него не было — но и того, что попало в руки, хватило для оплаты тридцати сребреников. Потом, поскольку Калановский был поляком, а поляков в Британии не хватало — его запихнули в Делегатуру Варшавску, подрывную террористическую организацию «польских патриотов», существующую на деньги британской разведки. Сначала Калановский согласился с радостью — мало ли, может судьба даст шанс стать героем-освободителем Польши. Потом дошло — дошло тогда, когда он вышел из небольшого отеля, снятого на подставных лиц — там проходило нечто вроде «годового собрания акционеров». Вышел, кликнул такси и… очнулся в больнице. Сказали, что взорвался газ. Так он, волею судьбы стал первым человеком в польском национальном сопротивлении.

Обращались с ним довольно бесцеремонно, несмотря на то что он происходил из польского дворянского рода. Вот и сейчас — ночью вытащили из постели, в одном из сильно охраняемых «стерильных»[61] особняков в графстве Эссекс и отвезли на ближайшую базу королевских ВВС. Полет на дребезжащем армейском вертолете сквозь ночь был недолгим. Самолет приземлился в спецсекторе аэропорта Хитроу, потом минутная поездка на небольшом тягаче для перевозки тележек с почтой — и вот уже Хокер-Сидли. Человека, который ждал его в самолете, Калановский знал — до ужаса хорошо. И был несказанно рад тому, что человек этот его ни о чем не стал спрашивать.

Старик же все время полета работал. Работа его заключалась вовсе не в том, что он читал электронную почту, давал какие то срочные и обязательные к исполнению указания другим людям. Перед отлетом он скачал к себе в компьютер всю информацию, которая у него была по интересующей его проблеме — и теперь он сидел и думал, вызывая на экран и просматривая то один кусок информации, то другой. Его интересовал Ближний Восток. Но раз за разом, он возвращался все к одному и тому же досье, перечитывал его, смотрел фотографии. Пытался понять.

Одна из таких фотографий сейчас как раз была перед ним на экране монитора. На ней был изображен средних лет человек, подтянутый, по возрасту от тридцати до сорока, с незапоминающимися чертами лица, в темном костюме. Человек сходил по трапу самолета, изображение было несколько размытым, потому что снимали с предельно большого расстояния — два километра, используя самый мощный объектив, какой только был в распоряжении группы.

Контр-адмирал флота Российской империи, князь Александр Воронцов. Посол Его Величества Императора Российского Александра при дворе Его Светлости, Шахиншаха Персидского Мохаммеда.

Неужели пронюхали…

С этим человеком первый раз старик столкнулся несколько лет назад. И проиграл. Проиграл схватку, которую по всем законам игры должен был выиграть. Он предусмотрел все, просчитал ходы всех игроков. Он нашел самого лучшего исполнителя в мире. И все равно — проиграл.

После проигрыша — старик сел за анализ. Проигрыш иногда ценнее выигрыша. Она учит — в то время как победа не учит ничему, только доставляет чувство самоуспокоенности и соблазняет почить на лаврах. Поражение тоже опасно — если не сделать выводов и с ходу полезть отыгрываться. Поэтому, старик сначала сел собирать информацию и анализировать.

На это у него ушло четыре месяца, но ни один день не был потрачен впустую. Потому что он понял причину поражения. Он сел играть против системы, он до самого последнего момента представлял своим противником именно систему — в то время как его противником был человек. Пусть хорошо подготовленный — но все же человек. И он, пытаясь его переиграть, уподобился автомобилю, гоняющемуся за комаром.

Понял он и кое-что своем противнике. Князь не был профессиональным разведчиком, и он играл свою игру не как профессиональный разведчик. Он был одиночкой и делал то, что считал нужным, он действовал намного более дерзко, чем позволил бы себе действовать профессионал, и он постоянно выигрывал, навязывая противнику предельный темп игры. Бюрократическая система не может играть в предельном темпе, это издержки устойчивости — устойчивость дает и инерцию, невозможно не инерционную систему, которую легко сделать с места одновременно сделать и устойчивой.

Значит — против князя должен играть один человек.

Вообще то он уже забыл про него — по всем возможным канонам для разведработы князь Воронцов никакой ценности не представлял. Он был засвеченным разведчиком, и в том, как он легко пошел на то чтобы засветиться и перед британцами и перед североамериканцами — в этом тоже был секрет его выигрыша. Действительность подтверждала аналитические расклады старика — князь Воронцов поступил в Академию Морского генерального штаба — значит, в будущем собирается служить на флоте, пользуясь протекцией деда. Возможен был и другой поворот событий — старик с удовольствием читал «желтую» петербургскую прессу, с удовольствием перемывающую косточки великой княжне и ее кавалеру. Старик даже заказал справку о том, при каких условиях в Российской Империи возможны морганатические[62] браки. Но несколько дней назад ему в кабинет принесли справку и несколько фотографий. Старик прочитал их — и ему стало настолько плохо, что остаток дня он работать уже не смог.

Тегеран… Неужели кто-то что-то понял?

Старик был мудр и опытен, он давно не верил в совпадения. Тем более — в такие. Если на должность посла в Тегеране, городе на который он ставил очень многое, назначают послом опытного разведчика — это не просто так. И с этим надо что-то делать — возможно, даже уже спасать то, что еще можно спасти…

— Судьба… — тихо проговорил старик по-русски.

— Что, простите? — взметнулся Калановский.

Старик не ответил.

В прошлом году он избавился от самого своего страшного соперника. Соперника, которому была известна тайна. Тайна, которая вообще была известна только им двоим — да еще безымянному сейфу где-то в лондонских подвалах. До самого конца старик не был уверен, что ему удастся выиграть. Шла игра — стратегическая игра, и старик не было уверен в том, что его соперник не знает о ней и не попытается помешать, просто из чувства ненависти. Но выиграл — с помощью доверенных людей соперника удалось убрать от руководства спецслужбами, а потом смертник, обвязанный поясом с пластитом, довершил дело. Остальное — прошло как по маслу, и результаты были даже лучше, чем это планировалось.

Но судьба — та самая проклятая судьба, которая есть только у русских, и которая видимо тайно подыгрывает им — в очередной раз передернула колоду карт. И теперь человек, которого его старый соперник признавал достойным, по странной гримасе судьбы был назначен послом. Проклятье, послом. А кем на самом деле?

Неизвестно…

Нет, надо играть. Нельзя останавливаться…

Поглощенный мыслями, старик даже не ощутил того толка, когда шасси легкого реактивного самолета коснулось посадочной полосы.

Самолет был маленьким, сервиса в нем не было никакого — один пилот и все. Зарулив на стоянку в спецсекторе, он выбрался из кабины, молча откинул люк и выдвинул трап. Путешествие закончилось.

Старик выбрался первым, огляделся по сторонам — их уже ждали. Два черных седана «Штайр» — лицензионные «Бенцы» стояли нос к носу, образуя букву V в нескольких метрах от самолета, несколько человек в одинаковых темных костюмах стояли возле машин. А у самого трапа, раскинув для приветствия свои коротенькие жирные ручки стоял ни кто иной как полковник Рудольф Добель. Глава иностранного отдела Хаупткундшафтштелле[63].

Старый извращенец…

— Здравствуй, друг дорогой — полковник весь аж светился от радости, хотя старик на это не обращал никакого внимания.

— Доброго здоровья и тебе — сухо ответил сэр Джеффри Ровен, резво, через две ступеньки несмотря на возраст спустившийся с трапа.

— А я не верил, пока сам не повидал. Говорят — сам сэр Джеффри вернулся. Ну, теперь мы им покажем всем класс работы…

Да уж… только тебе и показывать…

Полковника Рудольфа Добеля сэр Джеффри знал еще по прежним временам, и никаких добрых чувств к нему не испытывал. Кокаинист, педераст, обжора — просто омерзительный человек. И просто удивительно, как при таком образе жизни у него не сгнили мозги.

— Помнишь Остбанхофф[64]?

— Стараюсь забыть — сухо сказал сэр Джеффри — мой спутник, ты его знаешь.

— Да, конечно, конечно…

По тому, как тепло обнялись глава австро-венгерской разведки и глава польской экстремистской организации сэр Джеффри заподозрил неладное и в отношении Калановского. Педераст педерасту — друг товарищ и брат.

— Мы так и будем тут стоять, пока нас не сфотографируют или все-таки уедем отсюда? — осведомился сэр Джеффри.

— Да, да, конечно… — засуетился Добель, переваливаясь с ноги на ногу, заспешил к машинам — прошу, господа…

* * *

В Австро-Венгрии сэр Джеффри до этого был два раза и старался больше не бывать — только по долгу службы, как сейчас. Несмотря на почтенный возраст, он никогда не определял себя как человека старого или даже просто пожилого. Поэтому ему нравились города, брызжущие энергией — Нью-Йорк, Варшава, Москва. А здесь, в Вене на всем лежала печать какого-то застоя. Благородного увядания. Болота. Не вонючего, а такого, как на картине. Благородно изумрудного цвета и с лягушками. Омерзительными надо сказать, лягушками.

— Ты ведь у нас в новой штаб-квартире не был? — Добель сел на переднее сидение «Штайра» и теперь ехал, повернувшись своим омерзительным, багровым от нездорового образа жизни и излишеств лицом к собеседникам — такое здание построили, просто ах… И не знает никто, старую то штаб-квартиру мы сохранили. Там даже актеров специальных наняли, а русские их фотографируют. Вот ведь смех…

Идиот…

— Рудольф, на твоем месте я бы не был так уверен насчет русских — проговорил сэр Джеффри — те, кто недооценивал русских, плохо кончили.

— Да брось.

Машина свернула с короткого, широкого шоссе ведущего из Швехата, города-спутника Вены в саму Вену, шоссе было очень коротким, но широким и отлично выделанным.

— Это дорогу мы тут построили. Хорошая дорога, она потом на курорты уходит. Я там был… надо бы и вам курорты посетить ах…

Да заткнешься ты или нет…

— А вот и здание наше новое…

Серая коробка офисного здания и в самом деле мелькала за рядом тополей ухоженного регулярного парка.

Серый «Вандерер»-такси, стоящий на обочине вдруг мигнул фарами.

— Останови! — резко потребовал сэр Джеффри.

Добель недоуменно взглянул на британца, но отдал команду и оба «Штайра» остановились у обочины, сразу за «Вандерером». От такси к «Штайру» заспешил какой-то невзрачный господин, охрана Добеля сразу взяла его в наблюдение.

— Кто это?

— Это… — сэр Джеффри улыбнулся — один хороший человек. Его звать Мечислав Генрихович, он раньше занимал высокий пост в русском МВД. А теперь он работает со мной. Надеюсь, ты не обидишься на меня, что я не предупредил, что нас будет трое?

На Добеля жалко было смотреть.

* * *

Кабинет Рудольфа Добеля располагался на втором этаже невзрачного, серого, большого здания без видимой усиленной охраны и с вывеской какого-то акционерного общества над входом. «Заводы Штайр», кажется, крупнейшая австро-венгерская монополия, если не считать «Шкоду», производившая почти все — от стрелкового оружия до автомобилей. В приемной — секретарь мужеска пола, в кабинете — какие то цветы, дающие омерзительно приторный запах, мешающий думать. Вместо канцелярских или обычных стульев — глубокие кожаные кресла. Хорошо, что хозяин этого кабинета не перенял омерзительную привычку некоторых венгерских аристократов — красить губы женской губной помадой красного цвета. И без этого — хотелось блевануть.

Подали чай, с влитой в него толикой коньяка — это немного примирило сэра Джеффриа с окружающей его действительностью.

— Нам нужно немного подкорректировать план — заявил сэр Джеффри, стоически выслушав все словоизлияния собеседника.

— В каком роде подкорректировать? Все идет более чем.

— Более чем? А как вы объясните потерю двух человек из оперативно-боевой группы?

Сэр Джеффри с наслаждением наблюдал, как Добель растерянно заморгал глазами — на то что сэру Джеффриу было известно о провале, он никак не рассчитывал.

— Послушай, Руди… — начал сэр Джеффри — не рассчитывай на то, что тебе удастся от меня что-то скрыть. Оперативные группы готовят инструкторы из SAS, они в курсе всего. В вашем изрядно подгнившем королевстве не нашлось даже нескольких десятков парней, поднаторевших в искусстве тайной войны, чтобы подготовить группы. А ты сейчас пытаешься от меня что-то скрыть. До добра это не доведет, мы либо работаем вместе, либо — не работаем. Если мусор замести под ковер — он никуда не денется он останется там лежать. Итак — я внимательно тебя слушаю, старина. Кто, когда и как…

— Да на выпускном завалились… — досадливо сказал Добель — если раньше на сербов охотились, то сейчас решили за границу сходить. Сходили.

Сэр Джеффри помрачнел.

— Что за идиотская выходка? Ты хоть понимаешь, что это демаскирует основную операцию? Какой придурок это придумал?

— Ваши же инструкторы — злобно огрызнулся Добель, но сэр Джеффри не дал ему перейти в наступление.

— Инструкторы? Какого черта, полковник? Кто командует операцией — мы или вояки? Инструкторы — они всего лишь инструкторы они должны подготовить оперативно-боевые группы. Кто позволил им вмешиваться в деятельность по планированию операций? За ними что — вообще нет никакого контроля? Они знают только то, что им нужно для подготовки, и они могут принимать решения на основании ограниченной информации. Официально мы готовим спецподразделения для ликвидации сербской проблемы, для охоты на четников, лезущих через границу и совершающих диверсии. Поэтому они и приняли решение вывести курсантов на «экзамен» через границу. А вы должны были отменить, твою мать, операцию! Кто погиб?

— Трое… Верней двое, проводника можно не считать — расходный материал. Среди поляков таких придурков тысячи, их потом все равно придется уничтожать.

— А SAS?

— Группа была в нескольких километрах, обеспечивала пограничный коридор и поддержку. Когда началось — они не успели пройти это расстояние — появилось много русских. Тем более что все уже закончилось…

— Кто это был?

— Казаки.

— Казаки?

— Четверо казаков, по словам наблюдателя — хорошо подготовленные. У них — обошлось без потерь.

— Получается, что они обнаружили группу?

— Неизвестно.

Сэр Джеффри помолчал размышляя…

— Как бы то ни было — останавливаться смысла нет. Больше — чтобы такого не было. Дезинформационное прикрытие операции прежнее — готовим античетнические группы. Калановский остается здесь с вами, нужно набрать дополнительные группы из польской эмиграции. Лишним не будет. И еще. Мне нужно перебросить человека на ту сторону. Быстро и чисто.

— Кого?

Сэр Джеффри показал пальцем на того человека, который поджидал их в «сломавшемся» таксомоторе.

— Вот его…

02 июня 2002 года.

Междуречье, город Багдад. Район аль-Кадимия

Великий Багдад…

Город тысячи и одной ночи, город с тысячелетний историей, город не раз подвергавшийся набегам завоевателей — и восстававший вновь. Когда то давно здесь правили величайшие правители древности — Ашурбанипал и Навуходоносор, наводившие ужас на подвластные им земли. Кого здесь только не было — арабы, евреи, османы. Там, где тысячелетия назад были сады, к началу двадцатого века были зловонные болота, там где жили славящиеся своим умением на весь мир ремесленники — к началу двадцатого века жили забитые неграмотные феллахи, под жестоким управлением османских визирей. Недолгое правление британцев ни к чему не привело — британцы не любили чужие земли, они любили только свой маленький остров, подвластные же им земли жестоко грабили.

Первая мировая война изменила все, раз и навсегда перекроив карту Востока. Армия генерала Корнилова окружила и разбила британско-североамериканский экспедиционный корпус под командованием Монтгомери как раз в районе Багдада, после чего город пал[65]. За эту победу генералу Корнилову был пожалован титул генерал-фельдмаршала, а ключи от города Багдада были преподнесены русскому императору. Генерал-фельдмаршал Корнилов как раз и стал первым генерал-губернатором Месопотамии — огромной, завоеванной русской армией территории, объединенной в единый регион с управлением из Багдада.

С тех пор в Тигре утекло много воды, очень много. Разрушенные мосты и паромы сменили современные, коих в городе было двенадцать. На месте нищих мазанок и трущоб возвели заводы и современные дома. Город сильно разросся — Тадж Басе, когда то небольшой город-спутник к северу от Багдада теперь был его пригородным районом. Сильно изменился и сам регион — теперь на месте болот вновь цвела пшеница и, как и пять тысяч лет назад она давала по три урожая в год. Но самым большим достоянием региона была нефть — черное золото. Ее добывали не так много, как можно было бы — поддерживали цены на мировом рынке, дешево никто не продавал. Но и того, что продавали, хватало, чтобы в Багдаде и несколько других городах побережья кварталы небоскребов ничем не уступали Москве.

Не всем это нравилось — что тогда что сейчас. Долгие тридцать лет на Востоке шла вялотекущая война. Британцы так и не смирились с потерей целого региона и потерей нефтяного крана, и год за годом лили масло, чтобы не затухали угли ненависти. Они и не затухали — год за годом Россия хоронила своих сынов, павших в безумной — но не бессмысленной! — войне. Не бессмысленной, потому что Россия не ушла с этой земли, это была русская земля, и жертвы были принесены не напрасно.

Но кое-кому это не нравилось и сейчас…

Район аль-Кадимия раньше, до прихода русских и масштабного строительства шестидесятых-девяностых годов был районов окраинным, сейчас же это был почти центр города. Этот район был еще старой, малоэтажной застройки — жилые усадьбы и кондоминиумы, максимум в три этажа высотой. Вглубь района жилье ценилось больше, потому что район выходил на проспект Арбаасх Таммуз[66], крупнейшую магистраль города. Проспект был широким и очень шумным, движение тут не затихало ни на минуту, ни днем ни ночью и даже шумопоглощающие экраны, которыми он был огорожен жителей крайних к дороге домов от шума не спасали…

Тяжелый, носатый, уродливый броневик АМО идущий на скорости около девяноста километров в час по крайней слева полосе, направляясь на выезд из города, внезапно повернул влево, снес таранным бампером ограждение шоссе, смял большой щит шумопоглощающего экрана и, как разъяренный носорог, рванулся вниз по засыпанному щебенкой откосу. Ограждение шоссе как раз и было рассчитано на то, чтобы машина не могла вылететь с трассы — но на удар восемнадцатитонного грузовика оно рассчитано не было. Надсадно ревя дизелем, машина с легкостью преодолела отделанную бетоном канаву для стока воды, вдребезги разнесла припаркованную в неположенном месте старую легковушку и выскочила на один из проулков, ведущих вглубь квартала. Цель была совсем неподалеку…

Совсем неподалеку, над старым центром города, над излучиной Тигра в районе Жардии, над самой рекой неподвижно висел вертолет. Черный, потому что никакого другого цвета у покрытия, частично поглощающего лучи радиолокатора не было. В черное были одеты и находившиеся в вертолете бойцы — спецподразделение, в котором они служили, входило в состав казачьих войск. В него отбирались казаки, проявившие себя на срочной службе и выразившие желание подписать контракт на двадцать лет. У этого подразделения не было названия, по документам оно проходило как «группа 300». О тщательности подготовки в этом подразделении говорил тот факт, что боец окончательно зачислялся в состав группы и получал допуск к операциям любой категории сложности через пять лет, после начала службы, все предыдущие пять лет он проходил обучение и мог работать только в обеспечении тех или иных мероприятий. Таких подразделений было немало как в полиции, так и в армии, потому что злодеи не унимались.

Всего бойцов в десантном отсеке вертолета было двенадцать. Двенадцать — число очень удобное, оно делится без остатка на два три, четыре и шесть, и поэтому командир может скомплектовать группу так, как этого потребует обстановка. Вот и их было двенадцать — почти одинаковых, безликих, ибо лица скрывались за пуленепробиваемым прозрачным забралом титанового шлема. Им было жарко, день в Багдаде вообще выдался жаркий — но они на это не обращали никакого внимания. Они ждали…

— Цветок, я Старший. Приступаем.

— Вас понял, Цветок выдвигается на исходную. Три минуты.

Развернувшись на месте, вертолет полетел низко над рекой, едва не задевая брюхом ажурные конструкции мостов. Зеваки на широких, облицованных камнем набережных Тигра услышав шум винтов, поднимали головы — но сфотографировать идущую на предельно низкой высоте машину не успевали.

* * *

Дом, который и являлся главной целью специальной операции «Лилия» находился как раз в районе аль-Кадимия. Он был арендован на длительный срок, и за него было заплачено наличными. По данным, которые дал один из арестованных этой ночью боевиков, именно в этом доме находился штаб исламского комитета, районной первички запрещенной экстремистской организации «Воинов Междуречья», одного из ответвлений Аль-Каиды. Аль-Каида была обезглавлена в ходе дерзкой операции русских спецслужб несколько лет назад в Бейруте — но деятельность свою не прекратила. Потому что это была система, система поддерживаемая и финансируемая извне. В любой системе каждая деталь взаимозаменяемая, на место одного встает другой и все продолжается.

Что такое исламский комитет? Исламский комитет — это первичная организация района, первичная структура исламского подполья. В него входят глава комитета, он же подпольный судья, мулла, руководитель боевой организации и несколько его подручных — исламских экстремистов, локальный руководитель исламской разведки и локальный руководитель исламской контрразведки. Исламская разведка и контрразведка на более высоком уровне объединены в «Комитет шариатской безопасности», который отдельным именным указом объявлен вне закона. Еще в исламский комитет обычно входил меняльщик — агент Хавалы[67].

Эта структура была как бы параллельной властью, она пыталась подменить собой власть. Судья разбирал споры между правоверными, которые те не могли и не хотели выносить на суд закона. Кровная месть, неуплата калыма за жену — во всех этих случаях мусульманин мог искать правды только у такого вот подпольного судьи, потому что законом и тот и другое строго запрещалось. Мулла толковал Коран — совсем не так как это делают в мечети, объяснял правоверным, что все их беды от жидов и русских. Он также собирал закят наличными — внесение пожертвований любой религиозной конфессии наличными считалось уголовным преступлением, разрешены были лишь безналичные пожертвования и продажа предметов культа (свечей, религиозной литературы) в местах скопления верующих. Естественно собранные таким образом деньги шли на нужды террористов, боевых ячеек, имевшихся при каждом исламском комитете. Боевые ячейки совершали террористические акты, но не только — некоторые считали что они еще помогают верующим, служа как бы отрядами самообороны. Меняльщик и агент Хавалы тоже были не лишними — они незаконно обменивали валюту, золото, помогали отмывать деньги. Обычно агент Хавалы служил также и скупщиком краденого.

Исламских комитетов в районе обычно было как минимум два — шиитский, контролируемый Хезбаллой и суннитский, контролируемый Аль-Каидой. Спецслужбы делали все, что поссорить эти два комитета — и нередко это удавалось, лилась рекой кровь, и правоверный поднимал руку на другого правоверного, обрекая себя на адские муки…

Как и все, этот исламский комитет охранялся. Охранялся пацанами, которые сидели в разных точках квартала. Они занимались своими делами, но у каждого был сотовый телефон и при малейшей опасности они должны были предупредить старших. Это давало несколько минут, чтобы скрыться. Самое страшное — что дети охотно на это шли, втягивались в дела таких вот исламских комитетов. Для них это было нечто вроде игры в «казаков-разбойников», они не понимали что происходит на самом деле и в чем они участвуют. И хорошо если они прозревали до того как успевали совершить что-то непоправимое — такие прозревшие тоже были и их было немало.

Когда один из натягивающих цепь велосипеда пацанов увидев ревущий дизелем броневик, перескочивший водосточную канаву, он схватился за телефон, уже понимая, что опаздывает…

— Ахмад-муаллим, здесь казаки!

Но было уже поздно — промчавшись мимо, обдав пылью порскнувших на обочину пацанов, броневик снова повернул — и таранным бампером на скорости снес глухие ворота одной из вилл, проломившись во двор…

— Пошел!

В бронированной коробке кузова открыла дверь — и один за другим из броневика посыпались на землю казаки. Первый из спрыгнувших короткой очередью отшвырнул бросившегося к машине большого, мохнатого пса…

Зазвенело стекло, небольшой, тяжелый, похожий на яйцо предмет выпал на замощенный щебнем дворик…

— Граната!

Казаки упали за укрытия — кто-то за машину, тяжело бронированную, кто-то — за ступени. Один успел только упасть на землю, отпрыгнув как можно дальше и закрыв голову руками — больше он ничего сделать не успевал. Над Аль-Кадимией рвал лопастями раскаленный солнцем воздух вертолет с группой прикрытия на борту.

Громыхнуло, осколки рванули воздух, полоснули по стенам, по броне. Зазвенели стекла.

— Вперед!

Громыхнуло еще раз, намного глуше — один из казаков, высунувшись из-за тупого носа АМО, бросил большой черный цилиндр светошумовой гранаты, ювелирно попав в то же самое окно, из которого только что бросили гранату по ним. Двое казаков, из тех что были ближе к двери, бросились вперед, первый из них с разбега вышиб хлипкую входную дверь. Следом шли остальные.

— Небольшой тамбур — дом старой еще постройки. Голые, обшарпанные стены, несколько стоптанных чувяков у стены. Еще одна дверь.

— Вакеф ална батуха!!![68]

Что человек думает в последнюю секунду жизни? О чем вспоминает? О том что не успел сделать? О тех, кого ему будет не хватать там? Мы не знаем…

Но я могу рассказать, что увидели вломившиеся в дом казаки в последнюю секунду своей жизни. Они увидели большую комнату с голыми стенами, нежилую. Они увидели расстеленный посредине ее роскошный ковер. Они увидели по пояс голого человека, голова у которого была повязана черной повязкой, на которой белым были вытканы изречения из Корана.

И они увидели два армейских зеленых ящика, стоящих по обе стены комнаты. И провода — они змеясь, выходили из ящиков и собирались в высоко поднятой руке сидящего на ковре по-турецки человека, голова которого была покрыта черной повязкой с арабской вязью на ней.

— Аллах Акбар! — произнес человек.

И нажал на кнопку детонатора…

03 июня 2002 года.

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

АМО ровно забухтел дизелем, тронулся с места. Проехал пару десятков метров, повернул налево, ровно пошел по дороге. И тут тормознул — да так, что на казаков едва не посыпались какие-то ящики.

— От бисов сын… — выругался Чебак.

— Тихо!

— Внутренний КПП. Еще внешний будет — спокойно сказал Петров, наблюдая за происходящим через дырочку в борту…

Это была первая по-настоящему разведывательная операция, которая затеяла группа Велехова. Ведь хороший пластун не рыщет по лесам взад-вперед в поисках непонятно чего. Хороший пластун сначала узнает, где лежит то, что нужно искать, потом тихо выдвигается к месту, тихо это берет и тихо смывается. Это только в дурном синематографе весь этот нехитрый процесс сопровождается взрывами и стрельбой до неба.

Целью была небольшая деревенька, между Люблинецом и Мужковом, верней не сама деревенька, а то что в ней находилось. Даже не так — то что должно было в ней находиться по здравому размышлению. Как раз в таких вот деревеньках, почти нам самой границе находятся промежуточные склады спирта и прочей контрабанды. Замаскированные склады. Поскольку, режим особого положения на этой территории не действовал, казаки не могли вламываться в дома и обыскивать их без ордера. Вот если в лесу кого поймали или бесхозный спирт в землянке нашли — дело одно. А в дома — без ордера не моги. А ордер подписывает прокурор. А прокурору — нужны доказательства. А какие тут могут быть доказательства. В любом случае, ордер будут пару дней вписывать — за это время можно не склад со спиртом небольшой — целый винокуренный завод с места на место можно перевезти.

Но совсем другое дело — если, к примеру, казаки, патрулируя, наткнулись на людей, грузящих в машину бочки со спиртом, или водку, не казенную, а самопальную — тут дело другое. Тут, получается — застигли на месте преступления, и задерживать, а равно конфисковать «паленый» спирт и водку казаки имели вполне законное право. На этом — и решили сыграть.

Сыграть решили без особых изысков. Гнали в любой деревне приграничной, куда ни ткни пальцем, поэтому и искать не надо было. Взяли первую попавшуюся удобную с точки зрения возможности выдвижения к деревне.

Проблема была как раз в выдвижении. Точнее — в скрытом выдвижении. Везде, где были казаки — у пункта временной дислокации, на маршрутах патрулирования — были люди. Как дети, так и взрослые. У каждого — сотовый телефон. Заметили что — позвонили — телефоны, куда стоит звонить в таких случаях, знали все. За это даже не платили денег, звонили бесплатно, только чтобы насолить проклятым москалям. Поэтому, все передвижения казаков были под постоянным контролем, за исключением леса, и стоит только какому-нибудь доброхоту заметить их на подходе к деревне … на операции можно было сразу ставить большой и жирный… крест. Никакого спирта уже не найти. Да и не дураки контрабандисты чтобы днем орудовать. Загрузят машину ночью — да и пойдут проселками в обход контрольных постов на дорогах. На одну дорогу — десять проселков, из десяти проселков максимум на один можно было выставить временный КПП. А если учесть, что как минимум в четырех случаях из пяти этот временный КПП заметят местные жители и сразу позвонят, куда надо…. Понятно, в общем, да? Что вы сказали? Минировать дороги? Да вы с ума сошли, это же территория Российской Империи, какие тут могут быть мины на дорогах. Иногда саперы выезжали, перекапывали такие проселки канавами. И то — со скандалом, потому что сразу выяснялось, что ближайшей деревне эта дорога нужна, чтобы ездить на поле или за лесом. Частенько — погнали экскаватор дорогу перекапывать — а там уже пикет. Женщины, дети с яйцами с гнилыми овощами, иногда и с камнями. Те ямы, которые все же удавалось выкопать, закапывали всей близлежащей деревней. Вот так и шла эта война, где задерживали в лучшем случае один литр контрабандного спирта из пяти и то если повезет.

Но они собирались работать совсем по-другому. Так, как до сих пор здесь, в этих контрабандных краях не работал никто.

Выдвигаться на точку они решили с колонной. Два «Выстрела» — головной и замыкающий — и четырнадцать абсолютно одинаковых АМО, армейских транспортных грузовиков. Такие вот колонны возили со складов на пункты временной дислокации все имущество, необходимое в процессе службы — только кое-какие продукты покупали на месте. Все остальное — завозили.

Вот, когда один из АМО подъехал на разгрузку у хозяйства Витренко — они вчетвером и начали его разгружать. Если кто и следил — вряд ли заметил что по окончании разгрузки грузчики остались в полупустом кузове.

Проверка прошла быстро, к документам особо не прикапывались. Свои — и проезжайте. Снова зафырчал дизель, АМО тронулся. Снова остановился…

— В колонну встает. Еще одна ходка — и остановятся.

Ночью колонны старались не гонять — мало ли…

Снова тронулись — теперь уже колонной. Завоняло солярным выхлопом, многоголосье работающих двигателей заглушило все остальные звуки. Сотник внимательно смотрел на часы — ориентироваться нормально было невозможно, точку сброса рассчитывали по часам…

Пошли…

В нужное время замыкающий колонну Выстрел чуть отстал — и это дало возможность бойцам Велехова одному за другим соскочить на дорогу и уйти в придорожные кусты. Как раз был крутой и глухой, непросматриваемый поворот колонна снизила скорость до тридцати в час. В «Выстреле» «ничего не заметили»…

— Строиться! — подал команду сотник, когда гул шестнадцати больших дизелей затих, растворился вдали.

Быстро и тихо построились. Четыре человека — минимум для разведвыхода, но тут не война — достаточно. Пулемет, бесшумная снайперская винтовка, два автомата. Рация.

— Певец — в голову колонны. Соболь — замыкающим. Дистанция — на пределе визуальной видимости. Сохранять тишину, все команды подаю рукой. Направление — юго-запад. Марш!

* * *

К деревне они подошли, когда солнце скрылось за лесистыми, мрачными горами и землю окутала тьма. Ночная тьма, любимая подруга контрабандиста сестренка удачи. Вот сейчас и посмотрим — кому же она улыбнется.

Точку для организации поста наблюдения сотник выбрал на склоне. Чем хороша была эта деревня — с юга ее подпирал невысокий, но крутой холм и с его вершины было очень удобно наблюдать за самой деревней и за дорогой, льнувшей к селу в ее прихотливом изгибе. Как будто с вертолета наблюдаешь, доминирующая над местностью высота, пусть и всего сто с небольшим метров.

На высоте, конечно же, кто-то уже побывал. Более того — они едва не столкнулись с предыдущими наблюдателями. Как раз в одном месте, там где ухнуло дерево они устроили свой наблюдательный пункт где и пребывали весь день, наблюдая за дорогой или окрестностями. Стоило только увидеть опасность — низко летящий над лесом вертолет, машина таможенного корпуса или казаков на дороге — как через минуту об этом знала бы уже вся деревня. Таких наблюдателей частенько ловили, обычно это были пацаны. Ну и что с ними сделаешь? Тем более, что они не делают ничего противозаконного — просто сидят. На время операции задерживали, потом давали пенделя и отпускали. Все по-простому.

— Чисто … — прошипел прямо в ухо залегшему на вершине сотнику Певец.

— Чисто — через некоторое время подтвердил и осмотревшийся Соболь.

Пользоваться связью сотник запретил — у местных, как достоверно было известно, были современные мультичастотные сканеры и работали они круглые сутки. Контрабандистов недооценивать было нельзя.

— Выставляемся! — решил сотник — Соболь наблюдение, остальные охранение.

Соболь кивнул, начал устраиваться на толстом, уже обжитом и еще не до конца высохшем древесном стволе, остальные бесплотными призраками растворились в лесу…

И чего только не придумают теперь. Раньше пластуну все помощники — терпение, опыт да зоркий глаз. Многие пластуны вырабатывали ночное зрение не хуже кошачьего. А теперь… а теперь есть такие дела как ночные прицелы и тепловизоры, от которых не укроешься. И любой, более-менее выучившийся дурак может их применять. Пропадает пластунская профессия….

Ночной лес жил своей жизнью — шебуршалось зверье бесшумно парил над лесом высматривая добычу филин. Стрелки часов, едва заметно светящиеся зеленым в темноте медленно ползли, отмеряя минуту за минутой. От безделья клонило в сон.

Заскрипел какой-то местной птицей Соболь — что-то нашел, что-то высмотрел. Сотник медленно пополз к нему.

— Что?

— В центре… — прошипел Соболь, передавая винтовку — у костела.

Зеленый свет ночного прицела неприятно резанул сотника по глазам уже адаптировавшего свои глаза к ночи. Окрестности в ночном прицеле выглядели как будто погруженные в мутный зеленый сумрак донской заводи. Казаки нынче были не те, что в начале века — сотник например, имел за плечами краткий курс подготовки легких водолазов, три месяца занимался на высокогорном озере Балхаш. Потом, когда судьба давала возможность побывать дома — занимался подводной охотой на Дону, один раз чуть не попал на обед сому[69]. Поэтому, такую картину, какая сейчас предстала перед ним в прицеле, сотнику хорошо знал…

Изображение чуть плыло, как это и было в ночных прицелах — там картинка преобразуется, это тебе не оптика. Перед глазами плыла узенькая мощеная улица пригожие, обнесенные заборами дома по обе стороны, площадь. Шпиль невысокого, разлапистого костела…

Вот те на…

— Вот ведь богохульники… — негромко сказал сотник — это придумать же надо, в божьем доме спирт хранить.

Жизнь в поселке кипела — верней не в самом поселке, на площади. Сам то поселок уже засыпал, то тут, то там гасли желтые прямоугольники окон. А вот на площади кипела жизнь — трое, подогнав к костелу большой крытый грузовик, торопливо надрываясь, таскали в него и грузили небольшие квадратные емкости. Сотник уже достоверно знал, что это такое — пятидесятилитровые канистры со спиртом. Сейчас загрузят машину и отправят ее дальше.

— Тонн шесть в машине… — прошептал Соболь — куш неслабый…

Да уж и в самом деле куш неслабый. По казачьим традициям, полученное от казны вознаграждение шло на кошт, но и тем, кто непосредственно дал результат — перепадало немало[70]. Государство спирт принимает по пять целковых за литр, если нормальный и по целковому — если метиловый или еще какой непригодный. Если они всю машину собираются грузить то выходит…

Неплохо выходит…

Сотник негромко каркнул вороном, вороны по ночам не летают — но тут вряд ли кто слушает. Общий сбор…

— В центре поселка машина. У костела. Спирт тонн шесть. Делаем так. Выдвигаемся мы трое, работаем пэбэшками[71], остальное — на край. Соболь, выбирай позицию.

Соболь осмотрелся в прицел.

— Сто метров левее по дороге. На крыше.

— Собака?

— Успокою.

Сотник подумал.

— Чебак — подстрахуешь. Потом присоединишься к нам, но не светись — сработаем я и Певец. Ты — сиди тихо. Рабочий план — вяжем этих, кидаем в кузов и тикаем. Либо до ППД, либо до первого поста, там и сдаем все. По дороге забираем Соболя. Я и Певец в кабине, Чебак и Соболь — в кузове. По машине не стрелять, полыхнет — сгорим зараз. С этими — осторожнее, Соболь — если что вали, но не наглухо. Живыми брать треба.

— Есть!

— Тогда — с богом, казаки…

Теперь шли двумя парами, как и предстояло работать: Город и Певец первыми, Соболь и Чебак вторыми. Город и Певец, как идущие первыми забросили за спину свое основное оружие, достали пистолеты, накрутили на удлиненные стволы длинные трубки глушителей. Опустили на глаза приборы ночного видения. На каждом пистолете был лазер, работающий в невидимом невооруженным глазом режиме — а в очках лазерный луч был виден, он словно шпага пронзал пространство. Как на учениях, или за линией фронта во вражеском тылу. Хотя земля эта — своя.

Взвыла собака — одна, затем другая. Собачий перебрех покатился по селу — собаки не могут молчать если слышат лай сородичей. Город поднял сжатую в кулак руку, затем растопырил пальцы — все мгновенно присели, укрылись на местности.

— Подождем, пока утихнут — одними губами прошептал он на ухо Певцу, тот согласно кивнул.

В крайнем от околицы села доме открылась дверь — пышущий желтым прямоугольник на черном фоне стены. Разбуженный спросонья поляк какое-то время оглядывался, пытаясь понять, не забрались ли в хозяйство воры, потом чем-то кинул в мешающую спать собаку. Собака взвизгнула и замолкла…

Желтый прямоугольник погас…

Сотник указал рукой направление — вперед.

Огородами решили не идти — и в самом деле собаки, может у кого собака на ночь отпущена с цепи. Проблем не оберешься. Ломанулись улицей, внаглую — перебегая от столба к столбу, избегая желтых конусов света от горящих вовсю фонарей. На Дону по ночам без дела свет не жгли. А тут — Европа…

Чебак показал знак опасности — и сам мгновенно упал на землю. Его примеру тут же последовали остальные…

— Еще Польска не сгинела[72]… — донеслось негромкое…

Человек, который шел по улице в такой поздний час вовсе не был пьяным или загулявшим. Наоборот, он шел ходко не шатался от выпитого, посматривал на дома. Сотник приготовил пистолет, хотя понимал, что нарвутся — и наглухо его валить нельзя. Идет человек — и идет, преступления же в этом нет. По башке рукояткой пистолета и связать, наверное, так…

Разгадка была простой — человек остановился около богатого, двухэтажного дома, что-то поднял на земле, резко распрямился, размахнулся рукой. Едва слышно звякнуло окно.

Через несколько секунд в одном из окон второго этажа призрачно мелькнул огонек свечи, потом открылась форточка — и из нее что-то выбросили, что-то, что едва слышно звякнуло о камень. Человек огляделся по сторонам подобрал выброшенное и полез через высокий, каменный, ограждающий дом забор.

Понятно… к паненке своей пошел.

Они ждали еще минут пять, прежде чем убедились, что все тихо и их никто не заметил. Потом пошли к площади, прежним порядком.

* * *

В любом польском поселении есть площадь. Так же как и в казачьих куренях — в русских поселениях площадь не обязательна, а тут она есть всегда. Вокруг площади крутится вся общественная жизнь села, тут обязательно есть костел, есть каварня[73], есть и присутствие[74] местное. Сама площадь обычно круглой формы, обрамленная каменными домами, замощенная камнем и аккуратно убираемая. Европа…

Выйдя на площадь, Певец и Город пошли в разные стороны, как бы обхватывая ее. Ни присутствие ни каварня уже не работали — это тебе не трактир, где до утра шумят. Только фонари, чьи кованые чугунные столбы красиво обрамляли площадь подобно стражникам, берегущим ее покой, светили мертвенно-бледным светом, и вокруг них вертелась мошкара.

Шаг. Еще шаг…

Машина была уже совсем рядом, так рядом что чувствовался запах соляра, тяжелые шаги по мостовой, запаленное дыхание — трое мужчин носили что-то тяжелое, стремясь перетаскать все что нужно как можно быстрее.

Сотник откинул с глаз уродливый прибор ночного видения, подождал, пока глаза немного адаптируются к темноте. Проверил пистолет.

— Здорово вечеряли, панове! — улучив момент, сказал Велехов, ступая вперед и выходя из-за кузова машины — никак винокурите здесь…

Один из грузчиков, самый молодой выронил из рук тяжелый, пятидесятилитровый пластиковый бочонок со спиртом себе на ногу и заполошно взвыл.

— У… матка боска…

— Руки в гору[75]! — негромко, но внушительно сказал сотник.

Второй, постарше — у него в этот момент не было в руках ничего, он только что бросил бочонок в машину, сместился влево, рука змеей скользнула за спину…

Хлоп…

Лязг затвора был слышнее, чем выстрел, десятимиллиметровая тяжелая тупая пуля врезалась в правую руку, напрочь перебив кость…

— И-ы-ы… — взвыл поляк, хватаясь за искалеченную руку, кровь из которой мгновенно пропитала рукав.

Третий бухнулся на колени.

— Нэ пуцай! Нэ пуцай! Ми слю цивилы, цивилы, нэ пуцай![76]

С противоположной стороны с таким же пистолетом в руках выступил из тени Певец, красная точка лазерного прицела плясала на спине третьего…

— Ты серб?

— Арнаут! Арнаут[77], нэ пуцай!

— Руки в гору! Второй — вяжи их!

Пока сотник держал контрабандистов под прицелом, Певец осторожно приблизился, заковал в наручники сначала того что выл, стоял на коленях потом того кто уронил канистру себе на ногу. Пошел к третьему.

— Осторожно! У него ствол!

— Бросай оружие! — крикнул Певец, стоя сзади так чтобы контрабандист не мог его видеть…

Здоровой рукой контрабандист осторожно достал из-за пояса пистолет, отбросил. Глухо стукнул о брусчатку металл.

— У… москальско семя!

— Мы казаки! Руки держать в виду!

Сыто лязгнули раз за разом наручники, защелкиваясь на запястьях.

— Проверь подвал.

— Есть! — Певцов развернулся, пошел к подвалу…

— Все едно мы вас вобьем, москальско семя… — злобно сказал раненый — це польска не сгинела…[78]

— Не надорвись… — спокойно посоветовал сотник — как с каторги выйдешь, милости просим за добавкой…

— Пан казак, пан казак… — зачастил второй — деньги возьми… диты малы, есть просят. Пусти Христом-Богом прошу.

Сотник не ответил — контрабандисты, бандиты всякие как припрет — еще и не такое скажут. Навидался.

Тенью скользнул из-за костела Певцов.

— Чисто. В подвале — тонны три еще.

Велехов прикинул.

— Грузим этих! Живее!

— А ну — встать! — рыкнул Певцов, поддал одного ногой, тот взвизгнул как баба.

Сотник повернулся, достал фонарь, задел красный светофильтр — мигнул несколько раз — Чебаку и Соболю. Чебаку — немедленно сюда, Соболю — быть готовым…

Через несколько секунд подскочил Чебак — прятаться было нечего и он перебежал прямо через площадь, не таясь.

— Помоги с погрузкой! — сотник был немногословен — Певец, как закончишь, запри подвал в костеле. Будто все сделали — и уехали.

— Есть!

Сам сотник прошел к кабине, держа пистолет наготове распахнул дверь — чисто! Нет никого. Сама кабина — удобная, даже со спальным местом. Оружия, конечно же, нет — им через посты, а потом по дорогам ехать, оружием светить не годится.

Легко забросил себя в кабину — гражданская машина садиться проще, чем на БТР. Коробка обычная, механическая, ключи… нет ключей.

Зараза…

Выскочил из машины, едва не столкнувшись с Чебаком.

— Погрузили — не дожидаясь вопроса, доложил он.

— Добре. Пошмонайте по карманам — ключей нет.

Ключи нашлись быстро — тот, кто уронил на ногу канистру и сейчас мучался болью, был водителем, а грузил сам — для скорости.

— Стрелять только в самом крайнем случае — напоследок дал напутствие сотник тем, кто оставался в кузове, сидя у самого борта, на пленных — один трассер и костром полыхнем.

— Есть… — досадливо отозвался Певец, которому совсем не нравилась идея ехать в кузове, сидя на бочках со спиртом. Но приказ есть приказ.

— Вот так…

Машина завелась с первого же поворота стартера, сотник аккуратно снял стояночный тормоз, выжал сцепление, врубил передачу и медленно, стараясь не слишком шуметь двигателем, тронулся, объезжая площадь по кругу…

— Фары здесь где… — сказал он сам себе.

Нашел, включил — узкий, неяркий световой поток разрезал тьму, на фарах у машины стояли армейские маски. Видно было хреново.

— Да и бис с ними — выругался сотник, выключая фары и опуская на глаза ночной монокуляр. Машину с прибором ночного видения он последний раз лет пять назад водил — но в этом нет ничего хитрого, только ехать потише. Лощеные польские домики плыли в зеленой мути прибора…

Тормознули их на дороге километрах в десяти от села. Пост казаки организовали справно — за поворотом дороги, причем поворотом глухим, непросматриваемым. Если не знаешь что там пост — влетишь и развернуться не успеешь. Едва большой, тяжело груженый ФИАТ на малой ввинтился в поворот — как луч прожектора безжалостно высветил его, а из мегафона металлически громыхнуло:

— Стоять! Заглушить двигатель!

— От бисовы дети! — выругался сотник, прожектором ему резануло по глазам и капитально засветило ночник, отчего в глаза ему как песком сыпануло. Это ладно, пройдет, а вот если матрица ПНВ не выдержала перегрузки…

ПНВ — вещь дюже дорогая…

— Выходить из машины с поднятыми руками!

Сотник осторожно открыл дверь, выбрался наружу, подняв руки.

— Свои, браты казаки! Велехов с Донского! Сектор Ченстохов!

— У них оружие! — крикнул кто-то за стеной света.

Прожектор погас.

— Отставить!

Двое, с оружием подошли к машине.

— Огнев, ты что ли? — спросил сотник.

— Я. Ты пошто по команде не доложил? Могли бы и врезать.

— По команде доложишь — результата не будет. Информация как сквозь решето текет.

— Взял? — Огнев кивнул на машину.

— Взял. Тонн пять с лишком.

Огнев присвистнул.

— Богато.

— Так и ты не зевай. Там под костелом — подвал, в нем еще тонны три спирта. Как раз «Выстрелом» твоим и вывезешь. Давай, бери машину и вперед, мы пока на пост встанем. Я тебе Чебака дам, он покажет.

— Так мы ж и зараз! — обрадовался Огнев.

03 июня 2002 года.

Персия. Голубой дворец

На самом деле, этот дворец назывался как-то по-другому, но все звали его «Голубой дворец». Голубой — потому что крыша его была изумительного, изумрудного цвета.

Сам дворец находился почти в центре Тегерана и был на удивление небольшим. Никакого сравнения с русскими роскошными дворцовыми комплексами, типа Царского села или Константиновского дворца. Он был даже меньше — если считать только основное здание — чем дворец Воронцовых на Черноморском побережье.

Но отделан дворец был и изнутри и снаружи просто роскошно…

Снаружи — превосходная, филигранная резьба на стенах, роскошные двери из черного дерева с отделанными золотом ручками, изумрудного цвета крыша, почти сливающаяся с распахнутой настежь синью неба. Внутри — золото, мрамор, черное дерево, роскошная парча с золотым шитьем. Картины великих мастеров, в основном европейских — на стенах, явно подлинники. Не хватало только знакомого запаха «русской кожи»[79], а так — закроешь глаза, и можно представить, что ты в московском или екатеринбургском дворцах Его Величества.

Дворец стоял посредине роскошного регулярного парка, с каштанами, с подстриженными британскими газонами, с кустами, с асфальтированными дорожками. Парк был большим и роскошным и занимал не меньше гектара площади.

Придворных у дворца было немного, на удивление все — в строгом, неприметном, европейского покроя платье[80], мой фрак смотрелся даже слишком роскошно и дорого. Ни одного человека с бородой, зато многие носят небольшие, аккуратные усики, подражая Их Сиятельству. А так — все, как и должно быть при дворе владетельного монарха.

Марина умудрилась одеться довольно прилично, на европейский манер, даже цвет ее платья гармонировал с цветом фрака, который сшил мне старый портной Хаим, просидев над ним всю ночь. В машине она держалась молодцом — но было заметно, что она волнуется. Явно — не из дворян, и для нее это появление при дворе — первое.

Нарушая дипломатический протокол, их Сиятельство, шахиншах Мохаммед, царь царей ждал нас не в зале, где и должна была проходить церемония вручения верительных грамот — а на ступенях дворца. Рядом с ним была блондинка лет тридцати пяти — его вторая жена и большая, черная лохматая собака, породу которой я так и не смог определить. Блондинка была его второй женой, звали ее Сорейя и до замужества она работала стюардессой. У нее это тоже был второй брак — первым ее мужем был директор национальной авиакомпании, но три года назад он скоропостижно скончался, и менее чем через неделю состоялась новая свадьба. Насколько мне было известно — от первого брака у царя всех царей было два сына, от второго детей пока не было.

Царь всех царей производил впечатление странное. Среднего роста, подтянутый, с аккуратными усиками на белом, совсем без загара лице, с проседью в волосах. Одет он был в нечто напоминающее военную форму — брюки гражданского покроя и защитного цвета френч, без наград и знаков различия. Черный шейный платок — единственная экстравагантная деталь костюма. Ремень, на котором висела простая черная кобура с пистолетом. Запоминались глаза — неопределенного, серо-синего цвета, липкие какие-то, словно старающиеся забраться к тебе в душу…

Тонкостей дипломатического этикета я не знал, но шахиншах шагнул ко мне первым.

— Я рад приветствовать посланника Белого Царя на нашей земле, свидетельствую, что все мы — его верные слуги, да хранит его Аллах.

Шахиншах чуть склонил голову.

— Да хранит Всевидящий Аллах Вас, Ваш народ и Ваш престол — ответил я заранее заготовленной фразой.

Церемония летела ко всем чертям, верительную грамоту следовало вручать в зале, но шаниншах протянул руку — и мне ничего не оставалось, как передать ему папку с грамотой прямо тут, на ступенях дворца. Не глядя, шахиншах передал ее кому то из мгновенно оказавшихся позади придворных…

Дальше произошло то, чего я никак не ожидал — по протоколу, после вручения верительных грамот, следует угостить гостей шампанским в зале, и дальше уже приглашенные беседуют о своем. А глава государства в это время проводит краткие рабочие встречи с вновь аккредитованными послами. Но шахиншах улыбнулся и сказал на чистейшем, почти без акцента русском.

— Думаю, нашим супругам найдется, что обсудить, ваше превосходительство. Есть что обсудить и нам…

И направился вглубь парка, прочь от дворца, сделав мне знак следовать за ним. Мне ничего не оставалось, как подчиниться…

Никто из придворных за нами не последовал…

* * *

Шахиншах остановился, когда мы зашли уже довольно далеко и дворец скрылся за деревьями — парк и впрямь был большим. Здесь, в укромном уголке, высаженные каштаны и кипарисы образовывали своего рода тупик и здесь же был устроен небольшой ручей с водопадом не знаю, естественный или искусственный.

— Я рад видеть вас послом при моем дворе, князь Воронцов… — задумчиво сказал шахиншах, трепля пальцами холку увязавшейся за нами собаки, и прежде чем я успел что-то ответить — предостерегающе поднял руку, требуя тишины.

Пели птицы, звенел ручей. Казалось невероятным, что в паре сотен метров от нас шумит, живет, работает миллионный город….

— Вы не возражаете если я буду звать нас Искандер, мне так проще.

— Ничуть, Ваша Сиятельство.

— Я в самом деле рад видеть вас, князь… По протоколу это полагается говорить всем аккредитованным при моем престол послам, и я говорю это, но редко бываю искренен. В вашем случае я говорю это от чистого сердца, я и в самом деле рад вас видеть…

Светлейший помолчал, молчал и я…

— Вам известно кто был вашим предшественником?

— Князь Юрьевский, я полагаю…

— Именно так… Старая, проспиртованная развалина… Говорят, он раньше работал в разведслужбах вашей страны…

Князь Юрьевский и в самом деле возглавлял третий отдел Собственной, Его Императорского Величества Канцелярии несколько лет назад, до того как его спровадили в отставку и назначили вместо него бывшего резидента Путилова, вдвое моложе Юрьевского и не в пример более работоспособного…

— Видите ли… ваше высокопревосходительство… Я правильно к вам обращаюсь?

— Совершенно правильно, Ваше Сиятельство. Позволю себе отметить, что вы прекрасно знаете русский язык.

— Это и в самом деле так — шахиншах погладил неподвижно сидящую у его ног собаку — я учился в вашей стране. Почти все высшие офицеры Гвардии заканчивали ваши военные институты и знают русский язык. Но позвольте, я продолжу… Видите ли… Несколько лет назад я обращался к Их Величеству, Императору Александру с просьбой прислать в качестве посла специалиста по разведке. Мне нужен был совет и помощь со стороны такого человека. Их Величество прислал князя Юрьевского, и меньше года мне хватило, чтобы окончательно разочароваться в нем.

Еще бы… Три бутылки крепкого столового вина — это совсем не то, что должно быть в столе посла.

— Но теперь их Величество, Император Александр вспомнил про своих верных вассалов и прислал Вас. И мне по-прежнему нужна помощь, господин Воронцов. Мне и моему престолу…

Я лихорадочно подбирал слова. Что это — провокация? Разведка боем?

— Ваше Сиятельство… При разговоре с Их Величеством Императором Александром, имевшим место до моего нового назначения, мне было дано понять, что я направляюсь в качестве посла и не более того….

— Но вы же являетесь специалистом по разведке? — резко спросил шахиншах Мохаммед.

— Это так, Ваше Сиятельство, я и в самом деле какое-то время работал в разведывательных структурах. Однако, в последние несколько лет я не имел к разведке никакого отношения, проходя обучение в Академии Морского Генерального Штаба. Кроме того, я не специалист по агентурной разведке, я скорее специалист по диверсиям и партизанской войне. Смогу ли я быть полезным Вам в таком качестве, Ваше Сиятельство…

— Вам известно, что произошло совсем недавно?

— Осмелюсь напомнить, что я прибыл в Вашу благословенную страну всего три дня назад.

Шахиншах улыбнулся — понимающе…

— Сейчас с вами должен был разговаривать другой человек, князь. По крайней мере — так решили заговорщики, которые несколько дней назад взорвали мост, по которому я проезжал. Волей Аллаха я остался в живых и смог покарать подлых изменников. Но… я не могу быть уверенным в том, что семена заговора не прорастут вновь, не дадут свои ядовитые всходы через несколько месяцев или даже лет. У нашего народа есть поговорка: «Я и мой брат — против моего двоюродного брата, я и мой двоюродный брат — против всего мира».[81] Это поговорка содержит в себе великую мудрость, ваше высокопревосходительство. Нельзя доверять никому кроме самых близких людей. Я назначил начальником САВАК генерала Тимура и щедро одарил его — но могу ли я быть уверенным в том, что он не предаст меня, как предал его предшественник?

Шахиншах помолчал, возможно, ожидая, что я что-то скажу — но я продолжал молчать. В этом случае выигрывает тот, кто молчит. Сказанное слово — твой господин, не сказанное — твой раб. Тоже мудрая поговорка.

— Мой старший сын Хусейн недавно вернулся из Великобритании, где проходил обучение военному делу в Сандхерсте, в пехотном училище. Мой младший сын, Мохаммед сейчас учится в России, в Академии Генерального штаба. По его возвращении домой он станет министром безопасности, за Хусейном останется армия…

Ох, как умно… Армия за одним сыном, спецслужбы и наиболее подготовленные части — Гвардия Бессмертных — за другим. Получается этакое шаткое неустойчивое равновесие и ни один из сыновей не сможет выступить против отца. Ох, как умно…

— Хусейну всего двадцать девять лет. Он верен мне, верен престолу — но он не способен полностью выполнять возложенные на него обязанности военного министра. Я прошу Вас — не приказываю, а именно прошу — стать другом, старшим товарищем моему сыну Хусейну. Научите его тому, чего знаете сами, удержите от безрассудных, свойственных молодым поступков. Этим вы заслужите мою вечную признательность…

Интересное предложение. Даже более чем интересное если учитывать обстоятельства. Если Хусейн учился в Сандхерсте — значит, он успел пропитаться британским духом, и ориентирован как раз на нее. С геополитической точки зрения это предельно опасно. Шахиншах Мохаммед не вечен и именно у старшего сына есть все шансы занять трон, который когда-нибудь опустеет. Если он будет сориентирован на Британию — Российская Империя имеет все шансы потерять вассалитет, а Британская Империя получает шанс утвердиться в регионе, получить прямой доступ к Персидскому заливу, запасы нефти и газа, угрожать нам как на суше, так и на море. Этого допустить нельзя ни в коем случае. Если же наперсником молодого наследника будет именно русский посол — шансы на такой сход событий резко уменьшаются. Задача любого хорошего посла — предвидеть развитие событий на годы и десятилетия и работать именно на будущее, завязывая знакомства и связи, которые будут полезны еще долгое, очень долгое время. Если то, что мне предложено не работа посла — то что же тогда работа посла?

— Ваше Сиятельство, я почту за честь оказать принцу Хусейну всю возможную помощь и научить его тому, в чем опытен сам.

Шахиншах улыбнулся.

— Персия отныне ваш второй дом, господин Воронцов, для вас и ваших потомков…

— Благодарю…

Договоренность мы скрепили по-русски, рукопожатием, собака не сводила с нас глаз, умных и внимательных. Это что же за порода такая, в ней килограммов под сто. Бросится — охнуть не успеешь…

— Перс волнуется… — с улыбкой заметил Мохаммед — он очень любит меня и только от меня принимает пищу.

— Перс, Ваше Сиятельство?

— Так я его зову. Это помесь туркменского алабая и собаки — спасателя. Он очень спокойный и верный. Верность — это большая редкость в наши проклятые дни, князь…

— Это так…

— Пойдемте… Я познакомлю вас с принцем Хусейном, я вызвал его во дворец специально для этого…

— Ваше Сиятельство…

— Да?

— Не стоит. Предупредите его, и я сам отдам визит ему. Через два или три дня — по своим делам мне надо навестить Багдад. Думаю, для будущей хорошей дружбы будет лучше, если мы познакомимся сами…

Шахиншах потер гладко выбритый подбородок.

— Возможно, вы и правы…

Вечером моя жена выгладила мне сорочку на завтра, а фрак убрала в футляр и повесила в шкаф. Семейная жизнь начинает налаживаться. Хоть в каких-то аспектах. Поссориться что ли, для записи, чтобы не слушать на ночь то, что она включает…

03 июня 2002 года.

Варшава, Царство Польское. Штаб Виленского военного округа

О том, что дело дрянь, молодой граф Комаровский догадался еще не войдя в кабинет — в присутствии, в котором обычно не протолкнуться — ни единого человека. И это — в понедельник, когда все со свежими силами — на службу выходят! И в кабинете — тишина, обычно начальственный рык отца из коридора слышно.

Морально подготовившись к очередной взбучке, граф Ежи Комаровский толкнул дверь…

Отец сидел в своей любимой позе, развалившись в кресле и повернувшись к окну — но почему то не курил, как это делал обычно. Мало кто знал, что даже просто сидение в кресле выпрямив спину причиняло этому поистине железному человеку боль. Во время мятежа восемьдесят первого года, тогда еще полковника Тадеуша Комаровского эвакуировали с пылающих улиц Варшавы вертолетом, с восемью пулями в теле. Одна из них сидела рядом с позвоночником, да настолько близко, что даже санкт-петербургские врачи не рискнули ее доставать. Она и до сих пор сидела там, рядом с позвоночником напоминая о группе инвалидности и полной негодности к строевой службе. Врачи запретили отцу даже стоять больше тридцати минут в день — сейчас он вспоминал об этом с усмешкой…

Возможно, отец не курил потому что в кабинете он был не один. Рядом, у приставного стола примостился невысокий, худощавый человек, посверкивающих круглыми линзами простых, без оправы очков. В отличие от отца, не признававшего никакой другой одежды кроме мундира, этот был одет в гражданский серый костюм.

— Поручик лейб-гвардии Его Императорского Величества Польского гусарского полка Ежи Комаровский по вашему приказанию явился! — на одном дыхании выговорил уставную фразу молодой человек, приняв стойку «смирно».

Молчание. Черт, молчание хуже всего — лучше бы сразу…

Затянувшееся молчание нарушил отец, старый граф Тадеуш.

— Почему не доложил по команде, сукин ты сын!?

Странно, но в голосе отца отчетливо проскакивала какая-то непонятная… гордость? Да, гордость!

— Не могу знать о чем вы, господин генерал от артиллерии!

— Не знает он… — проворчал отец тяжело поднимаясь со стула — не знает. Ничего. Сейчас тебе мозги то тут вправят… А мы с тобой потом на эту тему поговорим.

Шаркая ногами отец пронес свое высохшее, но все еще сильное, мосластое тело к двери, как то странно крякнул — и вышел. Граф Ежи остался наедине с незнакомцем.

— Присаживайтесь, поручик… Разговор долгий у нас…

Голос незнакомца был каким-то монотонным и нудным — такой голос обычно вырабатывается у учителей и университетских профессоров, читающих одни и те же лекции по тысяче и более раз и знающие в них наизусть каждое слово.

Граф Ежи присел — но не напротив незнакомца, а у самого края стола, разрывая психологически комфортную для разговора дистанцию, и вынуждая своего собеседника принимать неудобную позу. Теперь для разговора ему надо было либо поворачивать стул, либо самому поворачиваться на стуле влево, чтобы не терять контакт с собеседником. Незнакомец заметил этот маневр — а в русской Гвардии учились даже такому! — и понимающе улыбнулся.

— Молодой человек, а ведь ваш отец прав. Следовало доложить по команде, тем более было о чем докладывать.

— Сударь, я не имею чести знать вас, в то время как вы меня знаете. Прежде чем начинать разговор — извольте представиться.

Неизвестный кивнул головой.

— Вполне разумное требование. Полковник Цезарь Збаражский.

Молодой граф Комаровский мгновенно прикинул — собеседник превосходил его не только по званию, но по родовитости. В Польше, или в Виленском крае этому придавалось очень большое значение, еще большее, чем в России. В России русское дворянство было больше клубом по интересам, имеющим собственные морально-этические нормы поведения, несколько отличающиеся от норм остального населения Руси Великой. Дворяне были сильны тем, что помогали друг другу, дворяне имели большие шансы при устройстве дел, потому что Дворянский банк кредитовал под ставку несколько меньшую, чем любой другой банк — проблем с мошенничеством не было потому что. И все. А вот в Польше, где шляхта[82] до сих пор не потеряла влияние, громкое имя и родовитость значили намного больше, чем в России.

Что же касается Збаражских — то предки этого полковника были воеводами, когда еще польские жолнеры[83] подавляли возмущения в Москве, а не донские казаки — в Варшаве.

— Господин полковник! — граф Ежи начал подниматься с места, но полковник Збаражский жестом оборвал все это.

— Полноте, молодой человек. Не разочаровывайте меня, вы ведь так хорошо начинали. Тянущийся во фрунт поручик — совсем не то что бы хотелось мне перед собой видеть сейчас, граф Комаровский.

— О чем вы сударь? — смешался граф Ежи.

— О графине Елене Ягодзинской, с которой вы имеете честь быть знакомы, граф не так ли?

— Никак нет, господин полковник! — ничтоже сумняшеся отрапортовал Ежи.

Полковник Збаражский хлопнул в ладоши. Один раз.

— И это похвально. Честь дамы стоит защищать. Даже если эта дама едва не взорвала гранатами кортеж генерал-губернатора Варшавы.

— Сударь…

— Не надо, граф. Я понимаю, честь дамы превыше всего. Кстати — вы добавили мне некоторые неудобства. Выбросили в реку оружие, и потом его пришлось искать водолазам, причем ночью — а это само по себе опасное мероприятие. И вдобавок вы сорвали важную вербовочную операцию. С чем я вас и поздравляю, граф.

— Вербовочную операцию?!

— Именно.

— Вы хотите сказать…

Полковник Збаражский предостерегающе понял руку.

— Не надо. Не надо приписывать мне слова, которые я не произносил. Я мог сказать вам только то, что имею право сказать. Это понятно?

— Я понял, сударь — помолчав, сказал граф Ежи.

— Вот и хорошо. Вы должны знать, что мы работаем и работаем не зря. Практически в каждой подрывной группе у нас есть свои информаторы. Если бы этого не было — Польша давно бы утонула в крови.

Граф Ежи утвердительно кивнул.

— Молодой человек, скажите, что вы думаете про графиню Елену? Только честно? Она красивая, ведь так?

— Ничего… — буркнул граф Ежи, досадуя что, наверное, все что он думает написано у него на лице.

— Да бросьте. Мне тоже когда то не было и тридцати лет. В этом нет ничего плохого. Скажите вот что — вы бы хотели продолжить знакомство?

— Почему вы спрашиваете? — мгновенно насторожился граф Ежи.

— Если я спрашиваю, значит, на то есть причины — спокойно ответил полковник Збаражский — И я могу их вам назвать. Графиня Елена вступила на очень скользкую и опасную дорожку, на дорожку терроризма и антигосударственной деятельности. Эта дорожка ведет к беде — на виселицу, под пули, в могилу. Графиня Елена красивая женщина, и должна заниматься любовью, а не тем чем она занимается сейчас. Так будет лучше для всех — и для государства и для нее самой. Возможно и для вас, если вы примете мое предложение.

— Сударь ни я и никто из моей фамилии не работал, не работает, и не будет работать на жандармерию.

— Похвальный принцип — не обиделся полковник — только я представляю здесь не жандармерию. Я представляю здесь Главное разведывательное управление генерального штаба. Военную разведку. И мы бы были очень заинтересованы сотрудничать с вами, граф Комаровский. Это такая же служба Родине, как и любая другая в армейских рядах.

— ГРУ? Почему ГРУ занимается делами, которыми пристало бы занимать полиции, господин полковник.

— Возможно, потому что полиция не может или не хочет ими заниматься. Возможно, потому что в Польше до сих пор не отменено военное положение[84].

— А почему вас так интересует судьба графини?

— Возможно потому что я поляк. Возможно потому что я родственник Ягодзинским, хотя и дальний. Но больше всего меня интересуете вы, граф. Прежде всего, я бы хотел дальше работать с вами. Тем более, что с местным подпольем вы уже познакомились.

— Это плюс или минус?

— Скорее плюс. Но это как разыграть. Итак — я жду вашего решения, граф. Скажу сразу — если вы скажете «нет» — мы просто направим благодарность командованию вашего полка. Вы предотвратили террористический акт, проявив личное мужество — за это вы заслуживаете повышения по службе. Если же вы скажете «да» тогда…

Полковник Збаражский порылся в кармане, достал какой-то билет, черный, с золотой каймой по краю.

— Это билет на бал. Состоится девятого, его дает Царь Польский Константин, в своем загородном дворце. Графиня Елена будет там.

Билет лег между ними на стол — как манящий кусочек будущего. Будущего заманчивого — но одновременно и дышащего холодом опасности.

Граф Ежи посмотрел на полковника, будто в его бесстрастном лице можно было прочитать ответ на стоящий перед ним вопрос. Потом на билет, соблазнительно сверкающий золотой каймой. Потом снова на полковника. И взял билет…

04 июня 2002 года.

Тегеран

Никогда не рассказывай свои планы Всевышнему — он рассмеется. И никогда не давай название дню — пока не прожил его до конца.

В посольство я прибыл с рассветом, в семь часов утра. Зафрахтованный вертолет — североамериканский «Белл-222» дожидался в аэропорту Мехрабад: посольству вертолет не полагался, приходилось каждый раз фрахтовать машину у одной из прокатных контор, какие были при каждом уважающем себя аэропорте.

А с утра надо было разгрести накопившиеся дела — верней, продолжить их разгребание, потому что следовать стилю работы старика Юрьевского я не собирался…

И еще надо было подумать. Крепко подумать.

Что происходит?

Лучшая оборона — всегда нападение. А врагов надо держать к себе так близко, как только это возможно, ближе, чем друзей.

Неужели шахиншах раскусил меня? Неужели понял? Или — донесли?

Стоп, стоп, стоп…

Что и когда шахиншах мог раскусить, если меня посылали в Персию, нацеливая на наши Восточные территории? На возможный заговор там. Кто мог донести — если ничего и не было, по крайней мере, пока?

Как бы то ни было — надо играть дальше.

Переполох внизу я уловил не сразу, просек только когда услышал, что сразу несколько человек зашли в присутствие. Успел только встать, когда открылась дверь…

В кабинет шагнул высокий, даже можно сказать долговязый молодой человек, по крайней мере выше меня ростом, простоватое, гладко выбритое лицо, бледно-голубые глаза, соломенного цвета волосы. Типичный древний перс — потому что древние персы, жившие до нашей эры, были именно такие, голубоглазые и светловолосые[85].

Те, кто пришел с этим человеком, остались в присутствии, не решились идти дальше.

— Чем обязан?

— Сэр, мое имя Хусейн Хосейни… Я взял на себя смелость не дожидаться вашего визита и первым отдать его…

Странно — но почему-то Хусейн сразу мне понравился. Было в нем что-то… простое. Даже придворный этикет у него каким-то свойским получался. Дружеским — видимо сказывается прививаемая в британской армии неформальность, культ неформальности. То, что русские офицеры считают за панибратство.

— Князь Александр Воронцов, Чрезвычайный и полномочный посол Российской Империи при дворе шахиншаха Персидского Мохаммеда Хосейни — полностью отрекомендовался я, протянул руку. Хватка Хусейна была истинно военная, до судороги в пальцах…

— Рад знакомству, сударь… — принц Хуссейн по-мальчишески улыбнулся.

— Вы отлично говорите по-русски. Где вы этому научились, вы же учились в Великобритании?

— В Персии русский знают все. Русский, английский и арабский — эти языки я учил с детства, по каждому из них у меня был преподаватель. Скука страшная, сударь…

Да, похоже, этому молодому человеку и впрямь требуется наперсник. Бери ношу по себе, чтобы не падать при ходьбе — так, кажется. Контрразведка и Гвардия Бессмертных — ноша пока совсем не по нему.

— Осмелюсь спросить, не собираетесь ли вы посетить Багдад в ближайшее время? — спросил принц.

— По странному стечению обстоятельств как раз собирался.

— Удивительно — но я тоже…

Кортеж у принца Хосейни был внушительным. Более чем…

«Руссо-Балты» как отцу, ему не полагались по чину и по должности. Их заменяли внедорожники «Датсун-Патруль»[86], собираемые на заводе в Исфахане по лицензии. Несколько внедорожников Патруль, бронированных, окруженных вооруженным до зубов бойцами Гвардии Бессмертных ждали перед посольством, бесцеремонно перекрыв всю улицу. Возглавляли и замыкали колонну внедорожники той же марки, но рейдовые, опоясанные каркасом жесткости как на авто для ралли-рейдов и с двумя-тремя пулеметами на турелях. В городе они смотрелись совершено дико, как дико смотрится и любая военная техника в городе.

— В этом есть необходимость? — иронически указал я на рейдовые машины, перекрывшие улицу и ощетинившиеся пулеметами во всем стороны.

— Здесь неспокойно, сударь… — ответил принц — не так давно заговорщики пытались убить моего отца, но хвала Аллаху он остался жив и невредим…

— Правильнее будет «цел и невредим» — автоматически поправил я.

— Цел и невредим… — повторил принц — русский язык довольно сложный, даже если учишь его с детства. Он мне еще тогда не нравился, и арабский тоже…

— Получается, вам нравился английский?

— Английский — простой язык… — задумчиво сказал принц — он более однозначный, чем русский. Даже в арабском языке нет такого разнообразия, как в русском. В русском можно сказать то, о чем ты думаешь, десятью разными способами…

— Тогда начнем с самого простого. Вся охрана, которая тогда была с вашим отцом, не помогла ему, его действительно уберег лишь Аллах. Никакая охрана не спасет, если найдутся профессионалы, которые решат вас убить. Поэтому, думаю стоит взять на следующий раз две или три неприметные и хорошо бронированные машины для повседневных поездок по городу. Скрытность защищает лучше, чем открытая демонстрация огневой мощи. Начнем учиться русскому, Ваше Высочество?

Принц поморщился — было видно, что он не привык, чтобы с ним так разговаривали — но потом пересилил себя и улыбнулся.

— Возможно, вы и правы. Тем более что мой отец предупредил меня, что вы правы всегда…

— Хотелось бы, чтобы это было так…

Когда мы вышли за забор посольства — к нам осторожно приблизился Вали, поклонился едва ли не в пояс, то ли мне, то ли принцу.

— Вали, я уезжаю с их Высочеством. Переложи мой багаж в его машину.

— Будет исполнено, Искандер-эфенди…

— Пока я не вернулся — ты в распоряжении ханум[87].

— Слушаюсь, Искандер-эфенди…

Вали бросился к «Руссо-Балту», сопровождаемый напряженными взглядами охраны.

— Забавный малый… — заметил принц.

— Да, мой водитель… — небрежно сказал я, размышляя, знает его принц или нет. Наверняка нет — хотя всякое может быть в этой жизни…

* * *

Ехали совершенно по-хамски, никогда такого не видел. Нигде и никогда в Российской Империи такого не позволялось. Для проезда кортежа Государя дорога перекрывалась заранее только в дни больших торжеств, до этого дорожная полиция едва успевала перекрывать движение, заметив приближающийся кортеж. И то — Государь не любил причинять неудобства своим подданным и часто летал по делам на вертолете. А тут — полиции перекрывала движение заранее, везде где бы мы ни ехали были большие пробки. На больших транспортных развязках одна или две машины с охраной останавливались и целились в водителей, ждущих, пока проедет кортеж. На сей раз я ничего говорить не стал — принц меня просто не поймет. Для него все это — в порядке вещей. Может быть, в будущем удастся доказать ему, что нельзя жить, плюя на тот народ которым правишь. Государь должен жить благу и пользе не только престола о государства, которым он правит — но и к благу всех своих подданных.

Вертолет в аэропорту ждал нас — не один, а целых три. Все три — «Сикорские», причем гражданские, девяносто второй модели. И это мне не понравилось…

У фирмы «Сикорского» есть две линейки продукции — гражданская и военная. Гражданская продается свободно в любую страну мира — вертолет, это такой же товар, как и любой другой, только стоит дорого. Боевые же машины, хоть и были частично унифицированы с гражданскими — но все же попадали под специальный экспортный режим, а для их покупки требовалось намного больше документов, включая конечник[88] и письмо на имя министра обороны от властей страны-покупателя.

В некоторые страны, включая и Персию, боевые машины продавали под специальным контролем — только транспортные, и в строго определенном количестве. Здесь же налицо был обходной маневр — купили гражданские транспортные версии вертолетов без спецконтроля и переделали их. И хотя переделка не слишком то критичная — наверное, сделали бронирование кевларовыми матами, это несложно и поставили три пулемета — два обычных в иллюминаторах и крупнокалиберный в самодельной рампе десантного отсека — все равно налицо обход ограничений. Если они обходят ограничения в этом — следует задуматься насчет того, в чем они обходят ограничения еще?

Два вертолета уже прогревали двигатели, третий стоял неподвижно — видимо, запасной…

— Прошу! — принц гостеприимно пропустил меня вперед.

Изнутри вертолет был отделан роскошно — по уровню «Салон». Всего восемь кресел, обитые роскошной белой кожей, ковер на полу, дерево…

— Скажите, Ваше Высочество… Как вы узнали о том, что я собираюсь в Багдад? — спросил я, устроившись поудобнее.

Принц хмыкнул.

— Нет ничего проще. Все полеты с любых аэродромов страны находятся под контролем. Вы взяли напрокат вертолет, заполнили полетный план. Все эти планы подлежат передаче в САВАК. Вот и все…

И в самом деле просто…

— Наверное, стоит отказаться от брони…

— Я уже предупредил, что вы можете не полететь — с обезоруживающей простотой сказал принц — взял на себя такую смелость. Прокатная фирма не предъявит вам счет…

Вертолет начал раскручивать лопасти, но в салоне этого почти не было слышно — звукоизоляция была на высшем уровне, можно было разговаривать вполголоса. В салоне, отделенном легкой перегородкой от кабины экипажа были только мы двое, часть нукеров охраны осталась на земле, часть — набилась в вооруженный вертолет, который должен был прикрывать наш полет…

Тот же день.

Персидский залив

Проклятый Багдад…

Город, в котором погибли мои отец и мать — их убил исламский фанатик-смертник. Отец застал еще конец войны, ни одна пуля не смогла пометить его — но смерть таки догнала, забрала то, что ей причиталось. Город, в котором погиб действительный статский советник Каха Несторович Цакая, которого я мог считать свои наперсником в мире разведки. По какому-то злому року судьбы он погиб точно так же, как погиб мой отец и на той же самой должности — генерал-губернатор Междуречья. Теперь в этот город летел я.

Смерть забирает лучших…

Единственным человеком, которому я мог доверять в этом городе, был Володька Голицын, памятный еще по играм в Крыму. Один из пяти поросят, служащий теперь в полку казачьей стражи, расквартированном в городе. Если предаст и он — то больше никому и ничему верить будет нельзя…

Проклятый Багдад…

Вертолет пока шел над землей, удивительно чередующий бурые, спаленные беспощадным солнцем пространства — и буйную зелень рукотворных оазисов с мелькающей то и дело геометрической правильностью городков. Но Персидский залив уже был на горизонте, он не синел, а скорее бурел. Грязная нефтяная мелководная лужа, чем только не загрязненная. Танкеры, несмотря на строжайший запрет, сбрасывали в залив балластную воду[89] из танков перед погрузкой. Несмотря на все усилия русских инженеров, вода из Тигра шла грязной — никак не удавалось нормально наладить мелиорацию, плодородный слой почвы потихоньку смывало в Тигр и дальше — в Персидский залив. В общем — Персидский залив был явно не тем местом, где стоило бы строить дорогие курорты на берегу. Байкал чище на два порядка…

Вертолет резко изменил курс — так что даже я почувствовал.

— Ваше высочество, почему так летим?

— Огибаем платформы по добыче газа. Над ними летать запрещено — собьют. Потом пойдем прямо над Тигром — мне почему то нравится летать над реками.

Я это запомнил. Собьют… интересно.

— Где вы учились, ваше превосходительство?

— Просто Александр… или Алекс, так принято в Британии. Можно Искандер, это по-вашему. Санкт-петербургский морской корпус, потом академия Генштаба.

— Понятно… — принц скривился.

— Если я услышу про сухопутных крыс, ваше высочество — титул и уважение к принимающей стороне не остановят меня.

— У вас это тоже есть? — оживился принц.

— Еще как. Бывают дни, когда в комендатуре плюнуть некуда. А как Сандхерст?

Принц немного подумал.

— Ничего хорошего.

— Вот как? — удивился я — мне показалось, что вам нравится Британия.

— Не во всем. Вы знаете, что в британских военных училищах до сих пор не отменены телесные наказания[90]?

— Слышал…

— На первом курсе наказали и меня — придрался один из офицеров. Я никогда этого не забуду.

Я кивнул.

— И не стоит забывать. Честь — она одна.

Вот тебе и британское влияние. Первое, что приходит в голову наследному принцу Персии, когда он вспоминает свое обучение в Сандхерсте — это воспоминание о порке и перенесенном унижении. Осторожнее в этих вопросах надо быть принимающей стране, осторожнее.

— Но я отомстил, и восстановил свою честь!

— Вот как? И как же?

— У этого офицера был автомобиль. Потом его не стало…

О как! Тоже многое говорит о характере человека. Недаром предупреждают — не болтай! Даже из внешне невинной болтовни делаются далеко идущие выводы.

В вертолете повисло молчание, разбавленное только мерным рокотом турбин.

— Вы наверное хотите знать, как бы я поступил на вашем месте, ваше высочество? Не знаю, в России такого нет и быть не может. Возможно, поступил бы точно так же…

Тут я покривил душой. Скорее всего, открыто подошел и ударил бы, дал бы пощечину. И потом ушел бы из училища.

— Они говорят — чтобы повелевать, надо научиться подчиняться.

— Это верно. Но телесные наказания — это бесчестие…

И тут остановились турбины…

Турбины остановились одновременно, на этой модели Сикорского их было две, происхождение свое они вели от военных образцов и славились надежностью. Но тут они остановились — моментально, неожиданно. Просто привычный, давящий на нервы гул, разбавленный хлопаньем винта, вдруг исчез — и наступила странная, оглушающая тишина…

— Держитесь!!!

Вертолет еще летел по инерции, но уже начинал заваливаться на нос.

В два прыжка я оказался у перегородки, отделяющей пилотов от салона, там была дверца — я почти выломал ее, открывая…

— Авторотация! Быстрее!

Какая к чертям авторотация — оба пилота уже возносили молитвы Аллаху. Проклятые арабы, сколько с ними в армии, на флоте намучались. Если русский борется за жизнь до конца — то эти начинают Аллаху молиться.

В носовом остеклении вертолета уже ничего не было видно — только стремительно приближающаяся бурая вода залива. Бурая настолько, что сразу понятно — мелководье и недалеко от берега.

Успел включить авторотацию — хотя было уже катастрофически поздно, вертолет падал с безумным креном. Последнее — вырубил электропитание, «вырубил массу» — так говорят пилоты. Мы падали носом вперед — самое плохое, первым по воде ударит винт, осколки в разные стороны полетят, остается надеяться, что вертолет бронированный. Выправлять было уже поздно.

— Держитесь!

Вертолет с размаху ударился об воду, кувыркнулся — но полный кувырок не дали сделать врезавшиеся в воду лопасти несущего винта. Конечно, они не выдержали — лопнули с чудовищным треском — но дело свое сделали.

Меня бросило на борт вертолета, с размаха, в глазах потемнело от боли. Но я успел сгруппироваться, и даже не потерял сознание. Люки вертолета были задраены, сам вертолет провернуло, он лежал на боку и быстро, поразительно быстро тонул. Хотя воздушный пузырь в салоне еще сохранялся, но то скорее плохо — несколько метров вниз и давление воды просто не даст нам открыть аварийные люки.

Черт…

Полуидя, полуползя, перебираясь как обезьяна по салону, верней по тому, что от него осталось — два кресла сорвало с крепления, одним из них накрыло принца, я добрался до аварийного люка. Рванул — и …

Ничего…

— Твою мать! — со всего голоса заорал я.

Старая добрая поговорка, бытующая среди нижних чинов, помогла и на этот раз — со второго рывка, такого, что чуть не оторвались пальцы — люк отошел и вода хлынула в салон грязным бурым ливнем…

— Ваше высочество!

В таких случаях никогда не следует выбираться из вертолета сразу — вы просто не сможете это сделать, вода врывается внутрь под давлением, она просто не пустит вас. Надо немного подождать, пока давление вне салона вертолета и внутри него сравняется — и только тогда выбираться. Если же запаниковать — смерть.

Выругавшись, двинулся вперед. Отшвырнул кресло — принц был жив, он вцепился в кресло и даже не отстегнул ремень безопасности после удара об воду. Мертвенно-бледное лицо и исполненные безумия глаза. Он тонул, знал что тонет — и не делал ничего, чтобы избежать своей участи.

Сунулся рукой в бурлящую воду, нащупал застежку ремня как раз в тот момент, когда голова принца скрылась под водой. В ушах шумело — врывающаяся в корпус вертолета вода все больше и больше сжимала остатки воздуха.

Рывком поднял принца с кресла, как следует, встряхнул.

— Приди в себя! Надо выбираться!

Принц ничего не ответил — он смотрел на меня и в его глазах была та же самая паника…

— Пошли! Вдохни глубоко и задержи дыхание! Вдохни и задержи дыхание, иначе не выберешься!

Принц истово закивал, так что кажется немного — и голова оторвется.

Воздуха становилось все меньше, он пах бензином, водорослями. Был еще какой то запах — противный такой, сырой. Времени оставалось все меньше — несколько секунд и воздуха в корпусе не будет вообще.

— Готов?! Не вдыхай, пока не будешь на поверхности — иначе умрешь!

На сколько мы уже погрузились? Пять метров? Десять? Больше?

Принц судорожно хватанул ртом воздух…

— Смирно! — заорал я на английском.

Подействовало — принц автоматически встал по уставной стойке, прижав руки — и я, присев и обхватив его, толкнул вверх, в люк. На какой-то момент он застрял — даже холодом по душе прошлось, но нет. Еще толчок — и Хусейн покинул злополучный вертолет.

Мне воздуха уже не осталось — но мне он и не был особо нужен. Одно из развлечений училища — кто дольше всего продержится на дне бассейна без воздуха, только на том, что есть в легких. Из нас, будущих диверсантов, меньше пяти минут не было ни у кого.

Погрузились мы на удивление неглубоко — я это понял, как только сам прошел люк и глянул наверх. Чуть-чуть, совсем немного — но солнце еще пробивалось сюда, в эту толщу воды. Здесь оно не светило — просто вода выше была чуть светлее, чем внизу, там, куда медленно погружался вертолет. Метров семь, восемь — для диверсанта-подводника пусть и бывшего это не глубина, даже декомпрессия не нужна. Да и какая ко всем чертям декомпрессия…

Принц!!!

Принца я нашел, когда перед глазами уже поплыли разноцветные круги — просто ухватился за одежду. Принц тонул, как я и опасался, воздуха он явно попытался хватануть — на глубине. Перехватившись поудобнее, я начал подниматься вверх, к Солнцу, таща за собой и наследного принца Персии…

Вынырнул — как пробка, жадно хватанул воздух, до боли в глотке — раз, другой, третий. Хорошо то как! Когда живешь — просто живешь, на службу ходишь, бумаги пишешь, тебе это и неведомо, каким счастьем может быть простой глоток воздуха.

Перевернул принца — скверное дело. Не дышит. Ну и как мне прикажете реанимационные мероприятия в воде проводить, если начну — не удержимся на воде, утонем.

Вертолет!

С вертолета, того самого вооруженного Сикорского заметили нас, он шел на предельно малой, направляясь прямо к нам. Едва брюхом на воду не садится — этак то он нас под воду загонит…

— Выше! Выше! — заорал я, замахал рукой. Удивительно — но пилот вертолета меня понял, взял повыше. Но все равно низко — уже сейчас вода рябью покрылась…

Вертолет навис над нами подобно громадному шмелю, от воя турбин можно было оглохнуть, вода покрылась рябью и начала двигаться — зависшая машина выдавливала воду из-под своего брюха…

Тогда я еще не был достаточно осторожен. Произойди это месяцем позже — я бы уже десять раз подумал, стоит ли в такой ситуации привлекать внимание вооруженного вертолета, рискуя получить пулеметную очередь сверху. Или все-таки стоит доплыть до берега самому? Но и доплыть в этой ситуации, с принцем на руках я не смог бы.

Сверху сбросили трос — обычный трос. Кое-как прицепил к нему принца — на конце был крюк, сделал что-то вроде петли, пропустил подмышками, чтобы охватывало туловище. Сам повис на руках, цепляться было уже не за что. Секунда другая — и трос пошел вверх, унося нас из этого дерьма…

Экстренные реанимационные мероприятия в вертолете дали эффект, когда я уже перестал надеяться. Принц внезапно закашлялся, извергая из себя воду, которой он наглотался, потом что-то сказал на фарси, на своем родном языке. Начальник охраны — как я и предполагал, никто из охраны толком реанимировать в таких ситуациях не успел — бросился к своему подопечному, а я устало привалился к борту вертолета, несущегося над Тигром.

Ноги не держали…

Какого черта произошло? На кого было покушение? На меня? Смешно — кто я такой, чтобы на меня вот так вот покушаться? Я ж только что верительные грамоты вручил. Да и потом — кто мог знать, что я полечу именно на этом вертолете, это же вертолет принца Хоссейни.

Значит — покушение было на него. Остается только один вопрос — как.

— Искандер… — принц Хоссейни прокашлялся и теперь судорожно хватал воздух, поддерживаемый с обеих сторон офицерами охраны, которые так толком ничего и не сделали — Искандер, скажи, у тебя есть брат?

— Нет, сударь, брата у меня нет.

— Теперь есть…

04 июня 2002 года.

Международный аэропорт. Багдад

Когда то давно, когда только стали строить аэропорт — его вынесли за пределы города, вместе с резиденцией генерал-губернатора Месопотамии[91] и казармами казаков. Там же построили то, что потом стали называть «русский двор» — городок, где жили только русские, огражденный стеной. Сейчас же получалось так, что самолеты заходили на посадку прямо над дворцом губернатора, а рядом с аэропортом, губернаторской резиденцией и русским двором высилась мрачная твердыня тюрьмы Абу-Грейб, из тюрьмы превращенной в нечто вроде дома предварительного заключения. Как это называлась — следственная тюрьма. Здесь уголовников не было — одни исламские экстремисты. Поскольку в стороны расти было некуда — здание тюрьмы росло вглубь, прирастало подземными этажами. В тюрьме вели следствие, пытали, вешали, расстреливали — хорошее соседство для резиденции генерал-губернатора? На мой взгляд, очень хорошее — тот, кто занимает это место и эту должность не должен забывать, к чему приводят его приказы и распоряжения. «Черные воронки» — машины, свозящие людей в этот ад, не дадут ему забыть. И никому не дадут забыть. Да, это зло, согласен. И я даже не могу утверждать точно — меньшее ли это зло, по сравнению с тем злом, которое причинят исламские экстремисты, если не бороться с ними. Для того, чтобы узнать это точно — надо развалить страну. Тогда узнаешь точно.

Несколько машин ждали нас — несмотря на то, что до резиденции генерал-губернатора — километр-полтора. Две группы людей и две группы машин. Несколько шикарных удлиненных внедорожников «Егерь» — «Руссо-Балты» полагались только посольским учреждениям, «для создания должного мнения о величии Государства Российского». А здесь, на Восточных территориях лимузины считались излишеством, поэтому придумали то, что иностранцы ехидно называли «русский лимузин». «Егерь» на длинном шасси, вмещающий в армейском варианте целое отделение пехоты, а в представительском — роскошь его салона ничуть не уступала «Руссо-Балту». Хитрость была в том, что такие вот полноприводные машины не считались лимузинами, и не попадали под понятие «расточительство», с которым жестоко боролось Министерство Двора. Кто хотел шиковать — шиковал, но не за счет казенных денег.

Вторая группа людей была намного меньше первой — явно персидский консул и его приближенные. Три машины, в том числе и «Руссо-Балт». Гости с точки зрения «расточительства» превосходили хозяев.

Мы, конечно, привели себя в порядок, как смогли — но что сделаешь с одеждой, в которой ты искупался в грязной, вонючей луже. Только что просохли немного.

Багдад с воздуха впечатлял. Собственно говоря — такого не было ни в Москве ни в Санкт Петербурге. Все средства, ассигнуемые на дорожное строительство, шли на строительство, а не на латание дыр в уже существующих дорогах — дороги, построенные здесь, лежат по пятьдесят лет. Весь город был причудливо разрезан белым бетоном трасс, дороги были широкие и современные, строились они по прямой, в отличие от многих других городов, где улицы извилисты и тесны. Тесные и извилистые улицы сохранились здесь в немногих местах. От аль-Кадисии, и Аль-Харитхии с одного берега Тигра — район аль-Харитхия был назван так потому что в начале прошлого века здесь охотились британские сахибы, и до аль-Вадара и Аль-Рустамии на другом, на полуострове — сплошной лес небоскребов, один выше другого. Центр города теперь был отрезан от остального Багдада каналом Александра Четвертого[92], который брал свое начало в Тигре в районе Аль-Мулла Альван и впадал в него же в районе Ат-Тувейты. Этот район назывался «Русский город» и имел еще один аэропорт — имени Александра Пятого[93]. В случае мятежа этот район было легко оборонять — как раз из-за прорытого канала. По Тигру ходили артиллерийские бронекатера с башенными установками от шестидюймовых гаубиц — и как бы кому этого не хотелось, на металлолом их не разрезали.

Если заборы крепкие — то и соседи хороши.

С вертолета можно было видеть, что творится на улицах. Уличная торговля — оживленная как и во всех городах Востока, огромное количество машин — на Востоке предпочитали внедорожники самых разных видов, много народа на набережных. Прогулочные теплоходы на Тигре, полные народа, почти нет полиции. Устремляющиеся ввысь минареты и спорящие с ними своей роскошью золотые луковки православных куполов. Кажется просто невероятным — что находятся люди, которые хотят уничтожить все это. Чего они хотят? Паранджу на всех женщин? Массовые казни неверных на площадях перед мечетями? Запрет смотреть телевизор? Где-то я читал, что мусульман-ортодоксов жутко возмущает то, что правоверные носят, простите, трусы. Сложно придумать что-то безумнее требования не носить трусов.

Но эти люди, для того чтобы их голос был услышан — взрывают и убивают. Здесь, как и по всему Востоку до сих пор не искоренены исламские комитеты. В Багдаде, максимальное влияние они имеют в районе Ишбиля[94]. Очень простое решение — если ты беден и необразован, обвинить во всем русских. А бедны и необразованны в этом районе люди, потому что родители запретили им ходить в бесплатную русскую школу — в их понимании, никакой иной школы кроме медресе, где преподает мулла, сам совсем неграмотный — быть не может. До сих пор в этом районе детей вывозят в школы на бронированных автобусах, некоторые семьи заставляют отдавать детей в школу…

Шасси вертолета коснулись земли, первыми выпрыгнули телохранители, образовали нечто напоминающее охраняемый периметр — после того, как они ничего не сделали для спасения жизни Наследника, им надо было показать свое усердие. Первым вышел из вертолета я, вторым — принц Хусейн. Направились к встречающим, на ходу принц Хусейн раздраженно сказал что-то на фарси своим нукерам и они остались на своих местах.

Среднего роста, подтянутый загорелый мужчина с седоватой щеточкой ухоженных усов на загорелом лице и глазами, черными как маслины шагнул нам навстречу. Одет он был в генеральскую форму, на боку — кавалерийского образца шашка.

— Князь Теймураз Абашидзе, генерал от кавалерии армии Его Величества, генерал-губернатор Месопотамии, честь имею[95]… — церемонно представился мужчина.

— Граф Александр Воронцов, контр-адмирал флота Его Величества, посол Его Величества при дворе Их Светлости Шахиншаха Персидского, честь имею — представился по всей форме и я — со мной наследный принц Персии, их Высочество Хусейн Хосейни. Прибыли с неофициальным визитом в Ваши земли.

— Милости просим — отозвался князь.

Рукопожатие было крепким и быстрым — типичным для кавалеристов. Такого же рукопожатия удостоился и принц.

— С вами что-то произошло по пути сюда? — осведомился князь.

Одежда наша и впрямь недвусмысленно свидетельствовала об этом.

— Ваше превосходительство, наш вертолет остался лежать в водах Персидского залива — не вдаваясь в излишние подробности, ответил я.

— В таком случае, господа, я буду рад, если вы, прежде чем продолжить свой путь, воспользуетесь моим гостеприимством…

Тот же день.

Дворец генерал-губернатора

Дворец генерал-губернатора, как я уже упоминал, находился прямо рядом с аэропортом и представляло собой весьма занимательное зрелище. Дело в том, что располагался он на территории крупной военной базы, и по ним был оборудован трехэтажный (кто-то говорит что есть еще два замаскированных этажа) командный пункт. А двухэтажный дворец с колоннами как бы прикрывал его сверху.

Служебное жилье, в общем.

Я переоделся в один из костюмов, любезно одолженных генерал-губернатором — благо, по росту и по комплекции мы почти один в один. Принц Хусейн выбросил превратившийся в тряпку костюм и надел новый, ему его привезли из консульства, парадный, несколько неуместный в данном случае — но все же лучше, чем тот который искупался. Сейчас мы сидели, втроем, подобно плантаторам из романов про старую добрую Британию, и ждали пока нам принесут вина.

Вино нам принесли — не в бутылке, а в огромном палестинском зире[96] из глины. Насколько я помнил — у рода Абашидзе большие земельные владения в Палестине. Оно и неудивительно — с игровых то денег[97].

Князь ловко раскупорил кувшин, наполнил три больших сосуда — не бокала, а именно сосуда кроваво-красным вином.

— Извините, господа, рог[98] вам предложить не могу.

Вино было просто изумительным — лучшим, что я пил за всю свою жизнь. Густое как кровь, бордово-красное, с сухим, очень простым и сильным вкусом.

— Изумительно. Ваше превосходительство, это самое лучшее вино, какое я пил за всю свою жизнь. Его стоит поставлять ко двору.

Князь Абашидзе подмигнул.

— Вы совершенно правы, сударь.

— Это с ваших виноградников?

— И тут вы правы. Только где?

— В Грузии, где же еще.

Князь развеселился как ребенок.

— А вот и не угадали, сударь. Это вино с моих новых виноградников в Палестине. Моя супруга пестует это хозяйство уже двенадцать лет, и это первый урожай, который удался. Это больше ее заслуга, признаться, чем моя?

— В Палестине? — изумленно вымолвил принц Хусейн.

Его можно было понять — вино из Палестины относилось к категории худших.

— Именно, молодой человек, именно! — назидательно поднял палец генерал-губернатор — вот что получается, когда за дело берутся настоящие виноделы. Там большинство земель заняли евреи, но они никогда не были и не будут виноделами! А мои виноградники расположены в местечке Хирбет Истамбулие, не самом лучшем надо сказать для лозы — но даже там получается делать такое чудное вино.

— И в чем же секрет?

— Секрет? Секрет в том, что не надо мелиорировать и поливать землю, как это делают сыны Сиона. Для того, чтобы получался такой виноград, нужно чтобы лоза страдала, чтобы ей не хватало воды. Тогда он получается насыщенный. А у евреев — пусть урожай и больше в три раза, чем у меня — но виноград получается — одна вода. Вот они и гонят из него дешевое пойло, а из выжимок — водку. Потому что ничего другого с виноградом делать они не умеют! Кстати, я послал несколько бутылок нового урожая в подарок Его Величеству — князь вдруг перескочил на другую тему.

— Думаю, Его Величество оценит подарок.

— Я тоже так думаю… А вы… с инспекцией? Или просто?

Я расхохотался — кажется, даже искренне.

— Помилуйте, сударь, какая инспекция. У меня нет прав вас инспектировать. Под вашим началом служит мой друг детства, Владимир Голицын, я решил проведать его, если мое место службы так близко оказалось от места его службы. А Их высочество, принц Хусейн и вовсе следует по своим делам, просто он любезно согласился подвезти, так сказать, меня до Багдада, вот и все. Никакой инспекции…

Когда я это говорил — я внимательно наблюдал за князем — реакции человека, часто непроизвольные, могут сказать гораздо больше о том что мы на самом деле думаем и чувствуем, чем сотни и тысячи слов. Так вот — когда я упомянул Голицына — князь на мгновение недовольно нахмурился. На принца реакции не было никакой.

— Господин Голицин в это время находится здесь. Минус второй этаж, вас известны здешние порядки?

— Думаю, что нет. Минус два — это второй подземный?

— Да, сударь, именно. Второй подземный, его вы найдете там.

— Второй подземный… Есть необходимость? — как бы впроброс спросил я.

— В чем?

— Прятаться под землей, ваше превосходительство.

Князь Абашидзе понимающе улыбнулся — как же, поверил он мне что я не с инспекцией…

— Сейчас уже нет. Просто… раз там все налажено, какой смысл переносить?

— Это верно — я поднялся на ноги — тогда, с вашего позволения…

Тот же день.

Штаб казачьей бригады. Уровень «минус два»

Уровень «минус два» — это значит, минус второй этаж. Минус один — общевойсковики, минус два — это казаки, минус три — это объединенный штаб группы войск на Востоке, запасы и огромный склад оружия и боеприпасов на длительном хранении, вроде как последний резерв. Про «минус четыре» и «минус пять» я вам не говорил.

Под землей было… как и везде бывает под землей. Мрачно, прохладно, у всех без исключения кто попадался мне навстречу озабоченные, смурные лица. Давит на плечи тяжесть земли и бетона, давит, однозначно.

На первом этаже мне выписали временный пропуск. Пока дошел до места, предъявил семь раз, считал специально. И это несмотря на то, что тот, кто ставил здесь караульную службу — знал что делает. Мина, пронесенная на третий уровень, камикадзе, который может походить на русского, а может и быть русским — и рванет так, что в Санкт Петербурге слышно будет.

Решил сделать сюрприз. Давно ведь не виделись.

Сделал…

Первое, что мне бросилось… не в глаза, в нос — это был запах. Несвежий такой запах пищи, перебиваемый острой вонью сивухи.

Здравствуйте…

Вообще, насчет этого в армии, среди офицерства единого мнения на это нет. Кто-то относится снисходительно, особенно здесь — мол, что в том такого, что человек немного выпьет. Или не немного. Кто-то наоборот борется. На флоте с этим строго — офицерам и нижним чинам в паек входит красное вино, что же касается «смирновочки», «столового вина N 21» — под строжайшим запретом. Даже один пьяный или похмельный член экипажа на корабле, особенно в походе — я уж не говорю про бой! — может таких дел натворить!

И я себе не позволял. Воспитание сказывалось, наверное. Столовое вино, шампанское по праздникам — и все. Точно также не позволял себе Его Величество и все это знали — при дворе с этим было строго, даже аскетично. Вообще, русский двор конца двадцатого века отличался от русского двора конца девятнадцатого почти во всем.

Господа офицеры, твою мать!

Господин офицер здесь был только один — в неуместном в повседневном бытии парадном мундире, он полулежал, полусидел в кресле, положив ноги на стол, как ковбой в дурном американском синематографе и издавал затейливые рулады носом. Он спал…

Я закрыл дверь, молча сел напротив и стал ждать, ничего не говоря. Было больно и горько смотреть на своего друга, и во что он превратился. И с этим надо что-то было делать — друзья на то и есть друзья, чтобы помочь оступившемуся, иногда даже и против его воли.

Минут через тридцать спящий в кресле офицер зашевелился, что-то бурча под нос. Какие то бумаги полетели на пол, он с трудом снял ноги с стола, потом придал себе вертикальное положение держась за тот же стол — и только тогда увидел меня.

— А вы кто такой… сударь?

— Тот же самый вопрос я мог бы задать и вам, светлейший князь Голицин — кто передо мной!?

Офицер подошел ближе, даже чуть склонился, пытаясь рассмотреть меня.

— Поросенок[99]… — лицо его просветлело пьяной, полудетской радостью — один поросенок пошел на базар, второй поросенок…

— На поросенка больше похож ты, Володя — я вынужден был его поддержать, потому что рассматривая меня он потерял равновесие и едва не упал.

— Да брось… — Голицин тяжело оперся о стол — ну, выпил немного, так что ж с того. Служба здесь такая.

— Служба?! Какая служба, Володя? Ты офицер — и это твоя служба?

Голицын тяжело махнул рукой, будто весила она тонну.

— Много ты понимаешь. Здесь такой бардак — только это и остается…

Меня уже несло. Потом, анализируя, почему я завелся с ходу, для меня это не свойственно, вообще то, понял — из-за этой гребаной катастрофы в Заливе. Нервы были на взводе, и требовалось сорваться. Вот и сорвался — на мало повинном в моих бедах Голицыне. Хотя и невиновным его тоже нельзя было назвать.

— Ты русский офицер, прикомандирован от Гвардии! Ты служишь здесь, чтобы в твоей стране не было этого бардака! Твою мать, посмотри на себя! Ты пьян, хотя не пробило и полудня!

Сорвало и Голицына.

— Ты посмотри на себя!

— Мне нечего на себя смотреть!

— Тебе есть на чего смотреть герой газет Санкт-Петербурга!

Перчатки нынче в лицо бросать не принято, поэтому я просто дал пощечину. Сам не знаю зачем — просто одно на другое наложилось. Все одно к одному.

— Извольте прислать секунданта, сударь!

Сразу пожалев о том, что сделал, я развернулся и вышел. Захлопнул за собой дверь…

С минус второго этажа поднялся на первый, оттуда вышел на солнце — здесь оно было восточным, не согревающим, а желающим испечь тебя заживо. Огляделся по сторонам, посмотрел на взлетающий вдали с аэропорта Аэробус-340 — скорее всего на Берлин или Вену. Осмотрелся по сторонам — база как база, кругом казаки, техника, каждый своим делом занят. Кроме меня — я не делом занят, я дела творю. Одно только что сотворил — и черт его знает, как из него буду выбираться. И с чего я так завелся? Друг, называется.

— На вас лица нет…

— Хусейн, я же просил не называть меня на «вы» — не оборачиваясь, ответил я — вспомни старую добрую Британию. Там такой формы обращения, «вы» нет вообще.

— Увы, я вырос в королевской семье и требования этикета мною впитаны, можно сказать с молоком матери.

— Этикет не заменит дружбу. Согласен быть моим секундантом завтра?

— Уже?!

Я тяжело вздохнул, досадуя на собственную глупость и непонятную вспыльчивость.

— Уже…

04 июня 2002 года.

Шук-аль-Джабар. Оружейный магазин

Магазин, навестить который мне посоветовали по моей надобности был средний по размеру, из неприметных — оружие как раз и следует покупать в таких. Это своего рода таинство, оно не терпит суеты, метушливости. Оружие — непременный атрибут каждого уважающего себя свободного человека, только имеющий оружие свободен по-настоящему. Что же касается принца Хоссейни — то его я взял с собой без задней мысли — как мой секундант на предстоящем поединке он вполне мог присутствовать…

Магазинчик находился в районе Шук Аль-Джабар, универсального рынка, еще двадцать лет назад располагавшегося за городом, а теперь стоявшего на самой окраине. Чтобы добраться до него от резиденции генерал-губернатора, надо было ехать по Аль-Рус[100], потом повернуть на аль-Иттихад и ехать как раз до самого рынка. Рынок будет по левую руку, а магазин — разлапистое одноэтажное здание европейской архитектуры с постоянно задернутыми шторами на окнах — на правом. Очень необычной была дверь магазина — сначала шла массивная, фигурная решетка, по виду чугунная, а потом уже — сама дверь.

Дверь оказалась закрытой, пришлось звонить в расположенный тут же, на двери дверной звонок. Пока я звонил, принц с беспокойством посматривал на оставленный нами «Руссо-Балт» — рынок как раз одно из тех самых мест, где могут угнать и «Руссо-Балт».

Наконец, после пятого или даже шестого звонка, у двери появился хозяин сего почтенного заведения. Но открывать дверь он не спешил.

— Чем обязан? — донеслось из-за двери.

— Желаем купить — сказал я, не уточняя конкретно, что именно — князь Абашидзе изволили дать свою рекомендацию…

Вообще то, покупать я не имел права. Дело тут было вот в чем — дворяне имели право купить оружие по своей надобности, но я то как раз и не мог доказать что я дворянин. Для этого нужно было представлять жалованную грамоту. В Петербурге есть несколько оружейных магазинов, где обычно отовариваются офицеры и аристократия, там владельцы знают постоянных покупателей в лицо, как знали их отцов и дедов и прадедов. Там отец, как приходила пора, приводил сына в магазин за руку, вот и все и ничего предъявлять было не надо. Но в том-то и была проблема, что меня здесь никто не знал, офицерского удостоверения личности, по которому я мог бы купить что мне нужно, у меня с собой не было, жалованной грамоты тем более. Поэтому…

Поэтому придется выкручиваться.

Хозяин открыл первую дверь, внимательно рассмотрел меня через кованую решетку. Очевидно, я произвел хорошее впечатление, потому что для нас открылась и вторая дверь-решетка.

— Прошу, господа.

Владелец магазина был хотя и похож на араба — невысокий, полный, с вьющимися волосами без малейших признаков седины — но по-русски он говорил без малейшего акцента. Арабы не могут избавиться от своего акцента и ошибок, если с детства учили сначала арабский, а потом только русский. Все дело в том, что из шести гласных русского языка в арабском имеется соответствие только по трем, причем «а» произносится как «э», а «и» часто путается с «о». Мягкого знака в арабском языке нет вообще. Араба по этим признакам отличишь без особого труда, а этот говорил по-русски очень чисто.

Значит — русский, скорее всего с Кавказа. Поселенцы здесь все друг для друга были русские.

— Сударь, вероятно, вы хотите приобрести хорошее ружье для харитхии[101]… — вежливо спросил хозяин магазина, когда мы оказались в полутемном зале.

— Отнюдь… Мне нужен хороший пистолет. Не револьвер, а именно пистолет. Длинноствольный и самой лучшей выделки, какой только у вас сыщется. А еще лучше — пару.

Услышав слово «пару» хозяин понимающе кивнул.

— Прошу сюда, господа.

Проходя в соседний зал, хозяин включил свет, высвечивающий полки с товаром и оставляющий в полумраке сам зал. Вот теперь то я понял, почему Абашидзе рекомендовал обратиться именно сюда.

Существует четыре вида дуэльного оружия. Старое, капсюльное, под дымный порох — пуристы[102] настаивают на использовании в дуэлях исключительно его. Они и охотиться то норовят с дульнозарядным оружием да с рогатинами, выходя с ними на медведя и крупного кабана. Но я к традиционалистам не отношусь. Есть однозарядные крупнокалиберные пистолеты переломной схемы под револьверные и даже винтовочные патроны. Оружие для дуэлей более чем подходящее — все равно больше одного патрона в дуэльном оружии быть не должно, а мощность патрона делает смертельным почти любое попадание. Но у меня рука заточена не на это оружие, у него своеобразная развесовка, вес почти целиком приходится на ствол и наклон рукояти не соответствует привычному мне пистолетному.

Значит, остается одно из двух — либо пистолет, либо револьвер.

— «Маузер» образца пятого года есть? — с надеждой осведомился я.

— Есть сударь, но не в паре. Прошу.

Пистолет увесисто, солидно лег на подсвеченное снизу стекло. Старый, неказистый — но от того более ценный.

— Какого года выпуска?

— Тридцатого. Спортивная серия. Оригинальный патрон, с длинным стволом. Сертификат подлинности прилагается.

Господи, даже древесина на ручке старая, оригинальная. Воронение чуть сбито — но именно чуть, не больше пары тысяч выстрелов. Это же надо тут такое найти…

— Цена?

— Полторы тысячи золотых, уважаемый.

Попав на арабский базар, всегда торгуйся Торговец всегда выставит цену в несколько раз. Даже если у тебя есть деньги — все равно торгуйся. Купив без торга, ты оскорбишь торговца.

— Уважаемый, это же самая настоящая лихва! Побойтесь Аллаха!

Торговец понимающе улыбнулся.

— Сударь, я принадлежу к армянской христианской церкви, и Аллах простит меня за это.

— Но как же то, что сказано в Библии? Умножающий имение свое ростом и лихвою соберет его для благотворителя бедных[103]. Разве вы не чтите то, что написано в Ветхом Завете?

— Сударь, клянусь всеми святыми, этот товар стоит цены, которой я назвал!

— Господь свидетель, никто не даст за него больше пятисот золотых.

— Тысяча двести — эту цену я даю только потому, что их превосходительство, генерал-губернатор не забывают о бедном торговце Ашоте…

Я решительно отодвинул пистолет.

— Поистине, генерал-губернатор будет зол, узнав какую цену вы ломите за товар. Лучше я выберу себе то, что и собирался выбрать.

Выбор здесь был богатый — все всяких сомнений. Конечно — дуэльное оружие производить строго запрещено. Так его и не производят! Но скажите — а для чего, если не для дуэли предназначена вон та великолепная пара пистолетов «Кольт-Питон» с восьмидюймовыми стволами, отличным воронением, рукоятями, смененными на заказные из дорогих пород дерева и выложенные в ящик из мореного дуба, изнутри выложенный красным сафьяном. Или вон та пара — «Смит-Вессон», на самой большой и массивной рамке под сорок четвертый калибр, да еще с тяжелыми спортивными стволами — но перестволеные вручную русскими оружейниками под триста пятьдесят седьмой? Уж точно не для самообороны от грабителей в переулке.

Но меня привлекло кое-что другое…

— Вот эти покажите, если не затруднит…

В память о Североамериканских соединенных штатах у меня было два пистолета — свой и подарочный. Подарочный мне подарили сотрудники Секретной службы на тайной церемонии. Увы, я как русский офицер не мог принимать никаких наград от североамериканского правительства, учитывая еще и требования секретности. Но как дворянин мог принять подарок — и принял. Это был револьвер «Смит-Вессон Бодигард», такой же, какой в пятидесятых-шестидесятых годах использовали сотрудники Секретной службы в своей работе, с рамкой из легкого сплава и скрытым курком. В отличие от тех револьверов, которые продаются для частных лиц, этот был из партии, выпущенной для Секретной службы, и имел уникальную нумерацию, а так же надпись «Property of the US Government». С давних времен в аристократических родах России, чьи представители служат престолу, есть традиция — коллекционировать трофеи, добавляя к коллекциям вещи, взятые в военных походах и «предприятиях». Вот и этот револьвер занял свое место в ряду трофеев мужчин рода Воронцовых. Надеюсь, что не последнее пополнение…

Второй пистолет в память о Северной Америке я купил сам — уже для себя. «Кольт-1911», гениальное творение Джона Моисея Браунинга, доработанное оружейниками Корпуса морской пехоты Североамериканских соединенных штатов, чьи мастерские располагались на базе в Куантико. Тоже просто так не зайдешь в магазин и не купишь — но с недавних пор в Северной Америке у меня есть друзья. Из крупного калибра, если не считать «Браунинга» этот пистолет в последнее время стал моим любимым, отдача у него была не такой резкой, как у штатного «Орла».

Почти точно такую же пару пистолетов в ящике из красного дерева выложил передо мной на прилавок армяно-иракский торговец. Тоже «Кольт», тоже Хартфорд, только сделанный в спортивном варианте. Пятидюймовый ствол, благородное воронение, никаких новомодных покрытий. Конечно же оружейная сталь, никаких легких сплавов — увесистая вещь. Длинная, массивная прицельная планка со спортивным регулируемым прицелом. На щечки рукоятки классического образца пошел тот же материал, что и на ящик, в котором оба эти пистолета уложены. Серебром мелькают на глубокого синего цвета бархате подкладки шестнадцать патронов.

— За все — тысяча золотых.

Теперь всплеснул руками армянин Ашот.

— Аллах свидетель, вы меня грабите. Только из уважения к вашему выбору — две тысячи за все…

А при чем тут Аллах, господин армянско-подданный?

— Сударь, это две цены. Из уважения к вашему уважению и умению выбрать товар — тысяча двести.

Сошлись на одной тысяче шестистах золотых — бешеные деньги, считай полмашины, если не роскошествовать. Но дуэльное оружие дешево никогда не стоило, а исторический «Маузер» — тем более. Хочешь дешевле — в подворотне тебе дешевую японскую дрянь за десяток золотых продадут. Магазин она отстреляет, что потом будет — Аллах его знает.

— Сударь…

Я повернулся к Хусейну.

— Да?

— Позвольте мне заплатить. Пусть это будет подарком.

Я покачал головой.

— Хусейн, сколько раз — ко мне можно на «ты» мы не на приеме. Что же касается подарка — дарить дуэльную пару не просто плохая примета, а очень плохая.

Хусейн немного подумал.

— Но в ваших традициях мужчина может отблагодарить за что-то другого мужчину, подарив ему оружие?

Я пожал плечами.

— Может.

Хусейн прошелся мимо длинной витрины я внимательно наблюдал за ним. По тому, как человек выбирает оружие, тоже можно кое-что сказать.

— Вот эту извольте…

Еще один плюс в моих глазах. Даже большой плюс. Случись дарить мне — выбрал бы то же самое. Не самое дорогое — здесь есть английские пары ружей, ценой с небольшое поместье. Но смертельно опасное для того, кто попадет на прицел. Скорее спортивная, нежели снайперская винтовка ручной работы, «Мастеръ Тимофей Болотниковъ въ Туле». Классическое ложе из африканского черного дерева, твердое настолько, что вполне можно спутать с пластиком — тем более цвет черный. Длинный, толстый ствол холодной ковки из шведской стали. Обычный затвор, типа Маузер, три боевых упора. Длинный, очень длинный, старого образца прицел большой кратности — не меньше двадцати четырех увеличение и длиной сантиметров сорок. Маленький телескоп. И патрон — триста тридцать восьмой калибр, один из лучших для стрельбы на предельную дальность. Винтовка весит килограммов девять, дульного тормоза никакого, сошки тоже не предусмотрены, из таких винтовок стреляют, подложив под цевье мешок с песком.

— Сударь. Соблаговолите принять в знак моей вечной дружбы — немного напыщенно сказал Хусейн.

Я взял винтовку в руки, приложился — как влитая. Хоть и не предполагал… вот и еще одно пополнение к коллекции…

— Ваше Высочество, в таких случаях у русских принято отдариваться…

Провел пальцем по стеклу витрины, выбирая. Выбрал. Наш, родной штатный «Орел», но переделанный, как раз такой, каким пользуются профессионалы из спецвойск. Старая гвардия считает, что новомодные «Браунинги» и плевка не стоят по сравнению с этим. Рукоятки из твердой резины, а не из дерева как на штатном, прицел — три точки, тритиевые вставки, особой формы, чтобы не зацепиться за одежду, при быстром извлечении пистолета из-под одежды. Вместо воронения — особый состав на основе какого-то пластика, за ним не нужно ухаживать и он выдерживает даже многодневное пребывание в кислоте. Удлиненный, десятиместный магазин вместо восьми, тяжелый, пятидюймовый ствол, флажок предохранителя увеличенного размера под обе руки. Десять на двадцать пять Маузер, патрон, которым не раз останавливали медведя.

— Ваше высочество — решил не оставаться в долгу я — думаю, это спасет вашу жизнь вернее, чем телохранители, которыми вы себя окружаете. Этот друг не способен предать!

Обалдевший армянин назвал сразу нормальную цену и даже не сделал попытки торговаться. Видимо, он только сейчас понял, каких посетителей привела судьба в его магазин…

Расплатились чеками, я — Офицерского общества взаимного кредита, Хусейн — Банка Персии. И у меня и у него чековые книжки… слегка потеряли свой вид в результате пребывания в воде, но торговец на это не обратил никакого внимания.

05 июня 2002 года.

Месопотамия, Багдад. Аль-джазира

Аль-джазира[104] — так звали местные этот островок, примыкающий к району Абд Аль-Аввад, промышленному району и, как ни странно — к стадиону, на котором гонки верблюдов проходили чаще чем гонки лошадей. Был он небольшим, заросшим какой-то невысокой местной растительностью и заброшенным. Но самое главное — что он был совсем рядом с городом, даже в черте самого города, в том самом районе где (на берегу, разумеется) традиционно стартовала харитхия. И никому до этого острова не было никакого дела.

Еще одним неоспоримым достоинством было то, что на стадион часто хлопали выстрелы стартовых пистолетов, и никто на выстрелы не обращал никакого внимания…

Ровно без двадцати минут семь по местному времени я и принц Хусейн вышли из машины в районе Джамиль-Вади. Перед тем, как идти на небольшую пристань я запер взятую напрокат машину, огляделся по сторонам. Город уже жил — из-за жары на Востоке принято рано вставать, а рабочий день заканчивается в час дня[105]. По мостам через великий Тигр нескончаемым потоком, подбадривая себя и соседей истеричным гудением клаксонов, текли сотни машин, по Тигру уже плыли баржи, на улицах открылись лавки и магазины. День еще не утвердился в своих правах, Солнце только вставало, одаряя город своими первыми лучами за сегодняшний день. Если бы не эти, вынимающие душу гудки — здесь сигналили по делу и без — было бы тихо…

Несколько лодочников терпеливо ждали у пристани. Вместо лодок у них были обычные для этих мест келеки — этакие плоты, деревянный каркас и сто-сто пятьдесят наполненных воздухом мехов, поддерживаемых всю эту конструкцию на плаву. Поверх каркаса был устроен пол, а на полу — прикреплены скамейки для сидения. Этот плот не изменился за сотни лет, такими или почти такими плотами пользовались еще при Навуходоносоре, и единственным напоминанием о том что на дворе двадцать первый век было то, что теперь плотогон управлял сией конструкцией посредством мотора на вертлюге — на длинном стальном валу был укреплен винт и поворачивая вал с винтом то в одну сторону, то в другую плотогон добивался того, что плот плыл туда, куда надо.

К нашему появлению плотогоны отнеслись весьма безучастно. Тот, кто в восторженных тонах расписывает деловые качества и умение торговаться арабов — не видел ни русских ни евреев.

— Аль-джазира — сказал я, продемонстрировав катеньку[106].

Один из плотогонов приглашающее махнул рукой.

* * *

Путешествие было недолгим — примерно полтора километра, плотогон ловко правил лодкой, насвистывая какую-то местную популярную мелодию. Судя по тем взглядам, которые он бросал на чемоданчик из дорогих пород дерева, который я держал в руках, араб обо всем догадался. Но ничего, никаких эмоций по этому он не проявил. Арабы вообще к этому относятся философски, а культура поединков, что рукопашных, что с оружием у них просто отсутствует. У арабов никогда не было стилей рукопашного боя, сжатый для нанесения удара кулак был чужд арабской культуре. Когда то давно, когда только организовывали гимназии, и арабские пацаны сидели в одних классных комнатах с русскими — с этим возникали проблемы. Русские пацаны с детства привыкали мутузить друг друга, и мутузили почем зря, несмотря на наказания. Мутузили они и своих арабских одноклассников — в те времена было за что. А арабы не знали, как ответить. Потом конечно выровнялись — и арабы драться научились, и русские пацаны поняли, что мутузить безответного — нехорошо, не по-пацански. Да и поутихло с тех времен.

Верней, мы думаем что поутихло…

Нас уже ждали. Всего трое — Голицин, невысокий человек в гражданском, судя по всему доктор и еще один казак, из нижних чинов. Между прочим, это было унижение — значит никто из равных ему, никто из аристократов не согласился быть секундантом князя Голицына, представителя одного из лучших родов России.

Уже спрыгивая с келека на песок берега, я понял, что Голицын и сейчас пьян.

— О император Нерон, идущие на смерть приветствуют тебя! — насмешливо вскинул он руку вверх в непонятном жесте.

Его секундант подошел к нам.

— Сотник Тимофеев, Кубанское казачье войско.

— Принц Хуссейн Хосейни, наследник престола Персидского! — огорошил своим титулом мой секундант.

Наступило секундное замешательство, разорванное высоким, громким голосом того же Голицина…

— Принц принцу завсегда рознь.

— Сударь… — начал Хусейн.

— Оставьте — отрезал — давайте покончим с этим. Доставайте монету. Мой орел.

Сотник бросил монету. Выпал орел…

— Заряжайте, господа. Думаю, господин Голицын не сможет сам зарядить. Для равенства пусть и мой пистолет зарядит мой секундант.

Голицын что-то напевал.

Зарядить пистолеты нынче просто. Вставляешь магазин, досылаешь патрон в патронник, достаешь магазин. Все. Это раньше — порох, да пули…

— Условимся, господа — шестьдесят шагов от барьера. С места.

Я пожал плечами.

— Согласен.

Шестьдесят шагов от барьера — по меркам прошлым это было много, когда-то и с десяти шагов стрелялись. Но и оружие нынешнее — не чета тому. С шестидесяти шагов я попаду из хорошего пистолета в любой глаз, на выбор.

— Бросаем?

Второй раз бросил принц Хусейн — и для меня вышло неудачно. Стрелять придется вторым. Правда придется ли? Голицын хороший стрелок — но когда трезвый. Сейчас же, витая в облаках алкогольного дурмана…

— К барьеру, господа. Правила напоминать имеет смысл?

Голицын смотрел веселым, удивительно трезвым взглядом — если не считать этой самой неуместной и неуемной веселости.

До чего дожились то…

Повернувшись друг к другу спиной у брошенной казачьей шинели стоим — и слышим, как бьется сердце другого из нас. Я — точно слышу. Мы с Володькой… да лет тридцать уж точно знакомы. Дожились до дуэли…

— Расходимся.

Шаг за шагом — по речному, нетвердому под ногами песку. Кровь свирепо колотится в висках, каждый шаг — как удар метронома. Пистолет — на согнутой левой руке, поддерживается правой — чтобы не задрожала правая, когда придется стрелять.

Черта… Даже отсюда вижу, как гуляет мушка на пистолете Голицына — он и в самом деле вдребезги пьян. А держится так — потому что привык.

Выстрел гремит, когда я устаю ждать — и пуля берет настолько левее, что это уже не смешно. Даже не чувствую ее смертельный полет, поднятую ею воздушную волну. В дамских романах обычно пишут «волосы шевельнула» или нечто в этом роде.

Оба — и Хусейн, и незнакомый мне сотник качают головой.

Эх, Володька, Володька…

Отвел назад затвор пистолета — и короткий, толстенький, бочкообразный патрон выскочил мне на ладонь — тяжеленький, блестящий. Подбросил его на ладони, раз, другой — да и закинул со всего размаха в неспешно текущий Тигр. Блюмкнув метрах в двадцати от песчаного берега островка патрон ушел на дно. И черт с ним…

— Возвращаемся, Ваше высочество…

— Сударь! Я требую удовлетворения! — ударил нам в спину высокий, негодующий голо Голицына.

Не оборачиваясь, я ускорил шаг к ждущему нас плоту — келеку.

— Сударь…

Я обернулся. Слов уже не было — подходящих слов. Хотя нет — были. Простонародные, так разговаривали только нижние чины — но как нельзя лучше подходящие к этой паскудной ситуации.

— Да пошел ты!

05 июня 2002 года.

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов». Дорога

Они возвращались в ПВД — очередная «набойка» на склад со спиртом оказалась туфтой. Или не туфтой, просто не успели. Землянка была там, где и показал на карте осведомитель, и следы свежие — тоже там были. А вот результата не было — ни спирта, ни стволов.

Бывает, конечно, всякое, и в работе разведчика большая часть это ожидание, часто бесплодное — но настроения пустая ходка казакам не прибавила. Хорошо, не было с ними «бешеной польки» с ними не было — осталась в близлежащем селе и даже не попрощалась. Верней, попрощалась — хлопнув дверью.

А сейчас казаки возвращались — досыпать, и готовиться к очередному ночному выходу.

— Господин сотник — за рулем в этот раз был Певцов.

— Ну?

— А бабе этой, ей его надо?

— Которой?

— Ну… майору этому. Таможенной службы.

— У нее и спроси. Меня то что спрашиваешь?

— Ну, она… то ли смотрит… как бык на красное… а то нормальная вроде.

— Психованная она. Больная головой.

На обочине стоял человек, в шляпе и с кошелкой усиленно махал рукой. Почему-то именно кошелка привлекла внимание Велехова.

— Ну, тормозни около этого…

Егерь затормозил на обочине, подняв облако пыли. Сотник, сам еще не понимая, что привлекло его внимание, вышел из машины, поправил автомат, пошел навстречу странному путнику с кошелкой…

— Добри дан, пан сотник.

Человек поднял голову — и сотник осознавал, что видит перед собой Радована. Того самого Радована, командира сербских четников.

— И тебе добре… Подвезти али как?

— Подвези, коли можешь. Только не в тут сторону.

— А в какую надо?

Серб поднял кошелку.

— Вон там, за поворотом — съезд с дороги в лес. Поклон[107] тебе там, рус.

— Поклон, говоришь… Это хорошо. А кланяться то кто будет?

— Да ты не бойся, пан сотник. Мы к русам — други навеки.

— Навеки. Ну, пошли в машину, тогда.

Это была проверка. Если бы впереди была засада — серб ни за что не согласился бы сесть в машину, чтобы погибнуть вместе с остальными. И серб ее прошел — спокойно подхватил кошелку, пошел к машине.

— Грибам вроде не сезон… — с намеком сказал Велехов.

Серб отодвинул полог на кошелке.

— Поесть[108] несу.

Каравай хлеба, аппетитно пахнущее соленое мясо…

— Угощайтесь, други.

— Да нет… Мы до базы потерпим… — за всех отказался сотник.

Зря? Это только кажется. До тех пор кажется, когда собственными глазами не удивишь то, к чему это может привести. Например, не увидишь вырезанный экстремистами блокпост, солдаты на котором в знак дружбы бутылку приняли от кого-то из местных. Вот как увидишь — головы отрезанные рядком в пыли лежащие… так до костей проберет, век будешь помнить, что ни есть ни пить не пойми что нельзя.

— Сворачивай.

Сотник кивнул, Петров повернул руль и машина, съехав с ведущей по окраине поля ухабистой дороге в лес, на едва заметную тропинку. Трясти перестало, но двигатель начал работать натужнее — дорога уходила в гору.

— Мы тут пройдем?

— Пройдешь, рус. Мы же прошли…

Подниматься в гору пришлось чуть ли не километр. Верней, не в гору — подъемы сменялись спусками, по ободранным ветвям и колее становилось понятно, что дорога используется. Сотник нервничал — случись что даже машину в такой тесноте не развернешь.

— Долго еще?

— Скоре, рус. Вон там видишь?

За стеной деревьев что-то мелькало. Правильные геометрические формы — таких не бывает в лесу.

— Машина стоп! — скомандовал сотник.

Певцов остановил машину.

— Дальше пешком пойдем.

— Как скажешь, рус… — пожал плечами серб.

Покидая машину, сотник сделал незаметный знак, означающий «быть настороже и занять место у пулемета». Мало ли…

— Пойдем тут, рус… Срежем путь — серб прошел, не проломился а именно прошел через придорожный кустарник, канул в лес как рыба — в воду…

Радован действительно умел ходить по лесу — почти как казаки. Тихо и быстро сразу было видно, что местный лес он знал.

— Осторожно! Сюда не вступай! — предостерег он в одном месте своего спутника.

Что там было — сотник предпочел не спрашивать.

Идти пришлось совсем немного — полянка была рядом. Прямо в лесу, ухоженная, чистенькая, даже валежника на ней не было. По центру — черная клякса кострища. Размер — сотник прикинул, как раз чтобы обеспечить посадку среднего транспортного вертолета, вряд ли это простая случайность. Машина — небольшой развозной ФИАТ — полуторатонка, старый. Как он сюда проломился… а вон дорога, почти незаметная даже, выходит из чащи под острым углом, специально прорубленная. Грамотно сделали, молодцы, кто-то изрядно учил диверсионной премудрости.

Около машины стояли двое, молодые…

— Добри дан[109], рус — поздоровался молодой, высокий и крепкий, с длинными волосами парень стоящий у машины.

Сотник внимательно смотрел на серба.

— Доброго дня и тебе…

— Это мойе… — Митрич запутался, подбирая слова — син… сын брата…

— Племянник.

— Да, да. Тачно. Племянник. Его Божедар зовут. А это моя Драганка.

Сотник изумленно пригляделся, и вдруг понял, что стоящая чуть поодаль, в камуфляже, с измазанным камуфляжным гримом лицом — женщина! Точнее даже девушка — молодая, коротко постриженная, форма мешком висит — но все же девушка. И глаза сверкают, ну сущий чертенок.

— Добри дан, рус… — голос у девушки оказался молодым и звонким.

Сотник смотрел на них — на изгнанников, на людей у которых нет родины. Они не выглядели какими то несчастливыми — наоборот, оба они, и Божедар и Драганка весело и открыто улыбались. Потому что рядом были русы, казаки, воины с оружием в руках как и у них те, кто приютил их в тяжелую годину, дал им землю и попытался дать Родину. Но Родину человеку, увы, может дать только Господь.

И Божедар и Драганка выглядели так, будто служили в регулярной армии, хотя на деле это было не так. Они были четниками — среди конаков самое почетное — быть четником. Все сербы учатся стрелять — от мала до велика, в том числе и женщины. Слишком часто сербов били в предыдущие века слишком много сыновей и дочерей этого народа сложили головы молодыми. Четники — это не просто отряд самообороны сербской общины, это шанс на выживание народа в целом. И они, эти двое молодых людей, были горды тем, что служат своему народу, служат с оружием в руках.

А оружие в руках было — у обоих. Молодой серб держал на ремне, перекинутом через шею старый, но мощный пулемет РП-46, тот самый, который был до пулемета Калашникова, с воронкообразным пламегасителем на стволе и лентой, которая укладывается в матерчатый мешок. Машина, несмотря на возраст — надежная и убойная, патрон то тот же самый, что и у ПКМ, ну а то что потяжелее ПКМ и надежность поменьше — так что с того. Вон, бычок какой — пулемет на себя навьючил, коробки с лентами, еще пистолет Браунинг на ремне — и улыбается.

Драганка судя по всему была снайпером. Об этом говорили и ее манеры — держаться чуть подальше от основной группы и ближе к подбирающимся к полянке кустам, и камуфляж — большая накидка поверх стандартного камуфляжа типа «леший», которая Драганке была явно велика. И оружие — перестволенный штурмкарабин Токарева, в зеленой пластиковой ложе с пистолетной рукояткой, с сошками и с хорошим оптическим прицелом. Возможно, даже законный, карабин-то. Еще пистолет — такой же Браунинг.

* * *

На самом деле, сербы были вооружены ничуть не хуже, чем к примеру вооружены казаки на Дону. Казак ведь человек прижимистый, скопидомный, за ненужную в хозяйстве вещь гроша ломаного не даст. Поэтому, и к оружию у казака подход особый. Зачем тот же автомат в хозяйстве, если стоит он дорого, а толку от него нет? Это если на Восточных территориях — тады да, еще можно подумать, а на Дону чего с автоматом делать? Вот ружьишко доброе купить, серых[110] бить и на дудаков[111] ходить — дело другое. А автомат?

Нет, когда приходит пора на действительную идти — тут, автомат конечно справляют. Потому как традиция, еще деды и прадеды Государю со своей справой ходили служить. Сейчас еще послабление вышло. Раньше как — шашка, да конь да справа казацкая. Сейчас справа осталась, конь… да какой сейчас конь. То раньше галопом да на рысях, а сейчас, чего только нет. Машины разные, с оружием, самолеты, вертолеты какие-то, прости Господи. Старики до сих пор, как только этот самый вертолет к станице подлетает — крестятся, а молодые на государевой службе на нем летают, с него прыгают и по веревкам спускаются. И все это теперь за казенный кошт, в том и послабление. Ну а шашек теперь тоже нету, автоматы вместо них да пулеметы. Это уж — займи да купи, потому как традиция. А как человек службу справил, вернулся — оружие он с собой приносит, и оно ему всю жизнь служит. Если не пропьет где…

Вот и лежат на чердаках казацких куреней еще такие же РП-42, есть и «максимки» старые, и ППД и Федоровки, и дегтяри. Все от отцов и от дедов осталось — но все справное. И попробуй какой лихой человек к станице подойди.

А тем, кто дальше остался, службу уже Кругу справлять, по командировкам да ПВД[112] мотаться — тем и вовсе просто. По уложению о справлении казачьей службы им все — оружие, справа вся, еще что надо — все за казенный кошт полагается. Верней даже не за казенный кошт — а за счет казачьего Круга, который их в командировки и отправляет…

* * *

— Чего в армию не идешь, добрый молодец? — весело спросил молодого серба сотник — там тебе чего получше дадут, да и закон нарушать не будешь, своим пулеметом то.

Божедар хотел что-то ответить, но дядя перебил его.

— Как придет время — Божедар обязательно пойдет на службу, клянусь. Это наш долг, перед приютившей нас Россией. Этот долг перед вами нам никогда не отдать, но мы можем отплатить хотя бы этим.

Сотник удивился.

— Тю… тебе сколько лет то, казак…

— Осьмнадцать… — ломким баском проговорил серб — но ты не думай, рус, я на ту сторону уже шесть раз…

Дядя цыкнул на племянника и тот пристыжено замолчал.

— Чего мы тебя позвали, рус… Мне есаул тогда не поверил, а я истину[113] тогда говорил. Мы вот тут одного в лесу нашли… тебе хотим показать. Давай, Божедар!

Божедар откинул задний борт фургончика.

— Смотри, рус…

Сотник подошел поближе — видно было плохо, брезентовый тент над кузовом не пропускал солнечный свет. Поэтому Велехов достал из разгрузки фонарь, включил его, повел лучом по внутренностям кузова — и обомлел…

В кузове лежал боевик. Верней — труп боевика. В точно таком же черном обмундировании, что и те, которые заложили фугас на дорогу несколько дней назад…

— Где вы его взяли?

— Где взяли… Я уж и не помню, рус… — простодушно ответил Радован.

Сотник недобро прищурился.

— Ты мне тут не начинай. Помогаешь — так помогай! Такой же бандит чуть три дня назад колонну на дороге не взорвал. И меня чуть не вдарил. Где нашел?

Серб кивнул головой.

— Хорошо. Тебе, рус — скажу, есаулу не сказал бы. Мы на самую границу ходили, опять в то самое место…

— Подожди — перебил сотник, достал из кармана на разгрузке портативную рацию — Чебак! Ко мне!

Подбежал Чебак. Бежать, косясь взглядом в сторону кустов и кое-кого, кто там в этот момент стоял было сложно — но подбежал он быстро, и даже не споткнулся при этом ни разу.

— Ё… это тот? — спросил он, глянув на распростертое в фургоне тело.

— Тот, а может и не тот. Двухсотого обшмонай и доложи — громко приказал сотник и, резко убавив звук, добавил — и глаза свои бесстыжие не пяль по сторонам.

— Есть! — гаркнул с усердием Чебак и шумно полез в кузов.

— Давай! — приказал сотник — конкретно. Где и как.

— Там же, только чуть севернее. У самой границы. На вторую ночь они появились. Человек десять. Я идиот приказал одного живым… Ну и…

Серб не договорил, махнул рукой. Помолчали.

— Много? — спросил сотник.

— Да двоих… — с досадой и болью проговорил серб — с Братиславом, считай, с четырех годин знаемся… Разбередил ты мне душу, рус…

— Ну, звиняй… — с досадой проговорил Велехов — кто ж знать то мог.

— Да ты то тут не причем, рус. Сам чету повел, самому и отвечать.

— Только этого?

— Только этого. Еще одного зацепили, но он ушел. Вон, Драганка его зацепила в тот раз. Они этого пытались утащить — да мы не дали. Но они не пойми, как нас нашли, только мы приготовились, они первыми — да со всех стволов…

— Опять шли?

— Нет. По-моему — ждали кого то.

Сотник с досадой выругался — происходящее нравилось ему все меньше и меньше. Все указывало на то, что в игре появился новый игрок. И это тебе не местные винокуры и контрабандисты. Приграничная зона, так ее.

— Слушай, Радован. А сам то ты что думаешь?

Серб хитро глянул на русского.

— Та вы ж и сами…

— Да брось…

— Ну, добре. Неладное что-то деется. Очень неладное. Это вы за колючей проволокой живете, а мы в селах живем. Мы здесь никогда желанными соседями не были. Но в последнее время что-то недобро совсем. К Драганке подошли двое, сказали — соседи сербов вырезали, и мы вас вырежем. Оба пацаны еще, в гимназии с ней учатся, в последнем классе. А что у взрослого не уме…

— То у пацана на языке… — закончил сотник.

— И я о том же. Беда, чувствую, будет. А ты пан сотник, на Божедара смотришь волком, потому как пулемет у него.

— Не положено.

— Положено, не положено, а случись что — так если нет, то и ляжешь без чести.

— Если что, бегите к нам в расположение. Вместе отбиваться веселее.

— То мы знаем. Хвала вам за это — серьезно сказал серб.

— Ну, а насчет этих что скажешь? — сотник кивнул на кузов — я ведь за них спрашивал.

— Насчет этих. С той стороны приходят. Раньше их не было тут, совсем таких не было. А теперь есть. Это не контрабандисты, они контрабанду не носят. Беда говорю, будет.

Сотник прикинул.

— Ты ведь на тут сторону ходишь?

Серб не ответил.

— Ну так вот. Эти… они с той стороны, гнезда у них там. Если увидишь, узнаешь что — не таи, скажи. Найдем, как отблагодарить.

— Молвлю… скажу.

Сотник кивнул.

— Чебак! Ты что там застрял!?

— Сейчас, господин сотник.

Чебак выскочил из кузова машины, вид был у него весьма бледный. Оно и понятно — жарко и приванивало уже изрядно.

— Ну что?

— Чисто.

— То есть?

— Пустые карманы. Ничего нигде нет. Деньги есть, а ничего другого нет.

— Деньги?

— Да — Чебак протянул сотнику пачку — австро-венгерские кроны. А документов никаких нет.

Сотник взял деньги из протянутой руки, молча передал сербу.

— Еще что?

— На одежде все нашивки с изготовителем — спороты. Очень аккуратно спороты, не ножом, даже остатков не осталось. Я не удивлюсь, если их там никогда и не было.

Сотник повернулся к Радовану.

— Оружие у него было? Да говори, мне оно ни к делу.

— Было. «Штайр», австро-венгерский, глушенный. Добрая штука…

— Добро. Надо этого гаврика перегрузить в нашу машину, мы его к себе увезем. Его предъявить надо, дальше пусть разбираются.

Радован пожал плечами.

— Зачем тебе машину гадить? Божедар и привезет к вечеру.

Сотник немного подумал.

— Добре. Только пусть пулемет спрячет, нечего с ним ходить. До вечера жду. Чебак, за мной.

Когда Велехов и Чебак углубились в лес, направляясь к своей машине, Велехов негромко, чтобы не услышал серб, заметил:

— Шею себе не сверни.

— Чего-то? — взгакнулся Чебак.

— Того то. Будешь в самоволки ходить — на первом же кругу лично горячих всыплю[114]. Усек? Под ноги смотри!

05 июля 2002 года.

Междуречье, Багдад. Отель Гарун аль-Рашид

Знаете, как бывает. Вроде и правильно все сделал — а на душе так мерзко… что никому такого не пожелаешь. Мерзко, потому что настоящих, с детства, проверенных в деле друзей — не так о много бывает в жизни. Сиюминутных — этих то полно, сколько хочешь. А вот настоящих — их мало и их надо беречь. Когда же ты теряешь такого друга — потом сожалеешь об этом, анализируешь, что ты сделал неправильно, как можно было по-другому.

Хотя как тут по-другому…

Как можно смириться с тем, что твой друг, аристократ по крови, вместо того, чтобы честно служить Родине и Престолу — тихо спивается, превращается в животное? В свинью, без чести, без совести, с одним только устремлением — выпить.

Жестко? Да, жестко. А как иначе? Если такого человека жалеть, если скрывать, если обзывать его пагубную привычку какими то другими, не такими страшными словами — человек так и перестанет быть человеком. Чтобы не превратиться в свинью — надо сначала понять, что ты в нее превращаешься.

— Что же делать…

Сказал вслух, хотя не хотел — просто думал. Как помочь другу, который скатывается на самое дно, который рано или поздно попадет под суд офицерской чести — это в лучшем случае, и с позором вылетит из армии.

Так ничего и не придумав, я пошел вниз. Ужинать. К руке словно прилип, бездумно крутился в пальцах тот самый серебристый патрон сорок пятого калибра.

Отель «Гарун Аль-Рашид» был построен каким то русским товариществом на вере на самом берегу Тигра, в районе Аль-Кадисии, на излучине — на другом берегу высились здания Багдадского политехнического университета, одного из лучших в мире центров, где преподавали дисциплины по добыче полезных ископаемых и их глубокой переработке. Отель о тридцати шести этажах был не самым высоким зданием в Багдаде — но одним из самых крупных. Там где нефть — там и деньги. Большие деньги.

Ресторан на первом этаже был как и сам отель — шикарным, даже слишком. Здесь собирался весь свет Месопотамии — русские, арабы, евреи. Зона мира — все весело раскланивались друг с другом, а русских в основном сопровождали арабки. Кстати — из тех, кто здесь работал или служил, многие возвращались домой с женой-арабкой. Русские женщины — они хоть и коня на скаку остановят — но точно так же и подгулявшего мужа… скалкой. Арабка такого себе никогда не позволит, для арабской женщины мужчина — господин.

Привлекла внимание одна дама — даже не сумел определить ее национальность. Весьма рискованно для Востока одетая, с идеальной фигурой, все время, пока я был в ресторане, она просидела одна, вежливо отвергая ухажеров, приглашения на танцы, не приняла посланную кем-то из шейхов на стол бутылку очень дорогого шампанского. Вела она себя очень необычно — иногда женщины такого типа появляются на Востоке, чтобы… заработать. Но если бы она была здесь именно с этой целью — бутылку шампанского она бы не отвергла. На какой то момент мне показалось, что она смотрит на меня — именно показалось. С чего бы такой даме, как эта смотреть на такого как я — тем более что я без мундира. Меня же тут никто не знает.

Покончив с большой порцией плова, я поднялся наверх. В унынии. Почему-то накатило — именно здесь и сейчас, накатило, так что хоть стреляйся. Вспомнились все те глупости, которые я совершил в своей жизни — с Юлией, Ксенией. С Мэрион, которую я просто бросил в Белфасте, исчезнув. С Марианной, которую я тоже по факту бросил.

— Сам заслужил… — пробурчал я в лифте.

Вот так вот. Теперь я живу с женой, которая мне не жена и которая, ложась в постель, включает эротические охи-ахи на магнитофоне. Это для тех, кто будет потом прослушивать записи из нашего дома, который нам и не дом, и нашпигован аппаратурой. Жена-не жена, дом — не дом, работа-не работа и награды — не награды, в сейфе и без права ношения. Вот и все мои активы, нажитые в жизни. Это если не считать счетов, на которых за четыре года моей «спецкомандировки» текло жалование со всеми надбавками, и которые до сих пор дают мне возможность жить, как я хочу, не обращаясь к семейным фондам. Иллюзия независимости.

Стал примерно прикидывать, вспоминая однокашников — тех, кто не погиб. Тех, кто не обзавелся супругой и хотя бы одним наследником — не припомнил.

Ах, да… У меня тоже скоро будет… наследник.

От этого стало еще хреновее. Получается: сын — не сын. Или дочь — не дочь, не знаю кто там будет.

Хоть ствол в пасть — и…

С такими вот, невеселыми мыслями я потерял бдительность — мою старую спутницу, не покидавшую меня никогда. Подошел к двери номера, меланхолично что-то насвистывая, повернул ключ, зашел, щелкнул выключателем — свет не зажегся. И прежде чем я сообразил, что это все значит — кто-то ловкой борцовской подсечкой свалил меня на пол, навалился сверху…

И слетел — потому что САМБО против борцовских приемов дает весьма действенную защиту. Слетел, ахнулся об стену, не издав при этом ни звука. Было темно как в печке, нормальный захват сделать было нельзя — просто ничего не было видно — как хвататься, за что. Схватился — сам не пойми за что рванул, стараясь подгрести под себя — и услышал знакомый, правда придушенный голос.

— Тихо. Тихо, поросенок. Это я, Голицын, узнал?

Господи…

— Какого черта ты творишь?! — возмутился я.

— Говори тише. Здесь у стен есть уши.

— Что?!

— Здесь у стен есть уши, совсем дурной?! Не понимаешь?

— Понимаю.

— Лежи и слушай. Я включил скэллер[115], лазерных систем у них точно нет. За гостиницей следят со всех сторон, понял? Я едва пробрался.

— Кто?

— Неважно. Ты и в самом деле подумал, что я пью?

— Ты был пьян как свинья.

— Я вынужден. Я для всех всего лишь крепко пьющий русский, который только и думает, что о новой порции выпивки. Если бы я был кем-то другим — меня бы уже убили.

— Зачем тебе это?

— Молчи и слушай — скажу быстро все что знаю. Здесь скоро начнется. Я думаю, еще в этом году. Они хотят устроить мятеж…

— Кто?

— Офицеры.

— Какие к чертям офицеры?

— Армейские. Полицейские. Все. Я сам не знаю, кому доверять и кто в заговоре. Я думаю, в заговоре и кто-то из русских.

— Что они хотят?

— Отделения. Они хотят собственного государства, которое объединит все народы Востока. Это сепаратисты.

— Исламисты?

— Нет, сепаратисты. Это заговор офицеров.

Еще лучше…

— Ты что-то знаешь?

— Я хочу знать, что знаешь ты. Зачем ты здесь?

Эх, поросенок…

— Я здесь из-за этого. Большего сказать не могу. Один ты не справишься.

— И вдвоем мы тоже не справимся. Это слишком далеко зашло.

— Кто в заговоре?

— Многие. Аль-Бакр — точно. Те офицеры из местных, кто служит здесь — под подозрением каждый.

— Губернатор?

— Не знаю. Может быть.

Зачем губернатору то — при его деньгах? Хотя следом за деньгами идет власть — и каждый человек, у которого много денег может захотеть еще и власти.

— Откуда ты знаешь?

— Мне предложили. Я — согласился.

При этой схеме кое-что теряло смысл. Если в заговоре Аль-Бакр — зачем тогда кто— то проверяет степень готовности казаков, зачем отслеживает маршруты выдвижения полицейских сил? Аль-Бакр это и так должен достоверно знать — по должности.

— Ты — в деле?

— Точнее?

— Поможешь мне?

— В чем?

— Разоблачить их. Надо взять их разом, иначе все теряет смысл. Один, двое — и оставшиеся начнут, пока не взяли их.

— Как ты будешь их разоблачать? Кого ты будешь разоблачать? Ты знаешь хоть одного?

— Нет. Но знает кое-кто другой.

— Кто?

— Одна дама. Она подойдет к тебе внизу. Верь ей.

— Какая еще дама? Что она знает?

— Многое. Она помогает мне. Она из Хаганы.

Услышанное меня поразило настолько, что я стал говорить громче.

— Из Хаганы?! Ты в уме?!

— Говори тише! Другого выхода нет. Больше опереться не на кого. А она тобой заинтересовалась и хочет встретиться. Верь ей.

— Она меня видела?!

— Да.

— Где?

— Неважно. Верь ей, понял?

На столике резко, пронзительно, хрипло затрещал телефонный аппарат, мы оба вздрогнули. Затем я встал на колени, добрался до столика, наощупь нашел трубку.

— Слушаю.

— Господин Воронцов?

— Верно.

— Нижайше просим прощения, это администрация отеля, меня зовут Хусейн. В отель проник грабитель, сейчас мы проверяем все номера. У вас все в порядке?

Вот это работа!

— Да у меня все в порядке. Я принимаю душ, никакого грабителя не видел.

— Еще раз покорнейше просим просить. Служба безопасности проверяет все этажи, мы бы хотели вас попросить не выходить из номера в течение ближайшего часа.

— Хорошо.

— Просим прощения за доставленные вам неудобства. Надеемся, что пребывание в нашем отеле будет для вас приятным.

Вот это работа. Пять баллов!

Положил трубку на рычаг, от души выругался. Нащупал выключатель у двери, повернул его — и номер залил рассеянный, очень приятный для глаз свет. Света не было только в прихожей.

Голицина в номере уже не было. А вместо него на столике у кровати лежал второй пистолет из дуэльной пары…

06 июля 2002 года.

Междуречье, Багдад. Река Тигр

Ночь я спал… ну, вы сами понимаете. Беспокойно спал, все никак не мог решить — либо у моего старого друга Володьки Голицина белая горячка и врагов он теперь видит в каждом встречном, либо и в самом деле все настолько плохо. Как бы то ни было, что-то надо было предпринимать и предпринимать срочно. Заговор среди офицерского состава армии и полиции, удар изнутри — самый опасный из всех возможных.

В крайне дурном настроении спустился вниз, в ресторан. Спросил кофе и поджаренного хлеба, больше ничего в горло не лезло. День обещал очередной температурный рекорд, даже стекла ресторана отеля покрылись испариной от разницы температур.

Сразу даже не понял, как она подошла, подумал что официант с заказанной мной чашкой кофе, третьей по счету. Только уловив запах духов, удивленно поднял голову — на стуле рядом с моим уже сидела она.

— Не возражаете? — приятным, слегка с хрипотцой голосом спросила незнакомка.

В другое время я бы и не возражал. А вот сейчас возражал — и очень сильно.

— Сударыня… В столь ранний час в ресторане достаточно свободных столиков и еще больше мужчин, которые с радостью составят вам компанию. Что же касается меня — то увы, я связан узами брака…

Дама рассмеялась, как будто я сказал что-то по-детски смешное.

— Столь приятно встретить мужчину, который способен хранить верность супруге, даже когда ее нет рядом, это сейчас такая редкость. Вы мне напоминаете одного моего знакомого, я вас еще вчера заприметила…

— И кого же позвольте спросить…

— О… вы его наверное не знаете. Один очень милый джентльмен, мы с ним не столь близко знакомы, как мне бы того хотелось… У него есть скверная привычка называть близких друзей «поросёнок»…

Ударная волна хлестко врезалась в панорамное окно ресторана — и оно мгновенно за долю секунды рассыпалось, лопнуло одновременно в тысяче мест серебристым водопадом осколков. И стена раскаленного воздуха подхватила эти осколки, со скоростью курьерского поезда врываясь в зал — и не было на этом свете силы, способной остановить ее.

Я сидел лицом к остеклению в глубине ресторана — и поэтому успел среагировать. Первой была вспышка на улице, даже не вспышка, это нельзя было назвать вспышкой. Просто часть улицы в миллионную долю секунды закрыло бурое, стремительно расширяющееся облако — а когда ударная волна достигла остекления отеля — я уже падал со стула, зацепив рукой и оказавшуюся рядом незнакомку…

Сознание вернулось через пару секунд: миллионы цикад пели в ушах, медный привкус во рту и острый запах взрывчатки… Кто-то уже выл, не кричал, а именно выл на нестерпимо высокой ноте. Не сразу я понял, что это сработали десятки сигнализаций машин, которые уцелели при взрыве, и теперь словно кричали, оплакивая беду…

Хагана, чтоб тебя…

— Пошли!

Поднялся на ноги, почувствовал острую, режущую боль в ноге — но сейчас не до этого и не до всего остального. Незнакомка была цела, она ошеломленно смотрела на меня, и в глазах ее плескался черный и вязкий как нефть ужас…

— Вставай, пошли!

Таща ее за руку — не до церемоний, я бросился к черному прогалу служебного выхода — он был закрыт ширмой, но ширму сорвало ударной волной. Под ногами хрустко ломалось стекло и фарфор, официант медленно съезжал по стене, невидящими глазами уставившись перед собой и оставляя на стене широкую алую полосу — поднос с напитками он так и не выпустил из рук, держал перед собой…

— Сюда! Давай!

Я не знал ни расположения подсобных помещений ресторана, ни где находится положенный по нормам запасной выход — просто пер напролом. Пробежали каким-то узким коридором — света не было, после взрыва свет сразу же погас. На пути попался какой-то стеллаж с посудой, потом коробки, потом еще что-то. За спиной что-то кричали, я даже не понимал, на каком языке…

— Налево…

— Что?

— Налево… Выход…

Толкнулся в дверь — и вывалился на в тесный и узкий, освещенный тусклым красным светом аварийных ламп коридор — протиснуться по этому коридору было сложно из-за идущих по нему труб. Слева — ведущие вверх ступени — видимо сюда, в этот коридор спускалась одна из аварийных лестниц, ведущих с верхних этажей.

— Какого беса вы это сделали?

Незнакомка недоуменно уставилась на меня, по лбу ее медленно текла тонкая багровая струйка крови, роскошная шевелюра спуталась колтуном.

— Какого беса ты это сделала, ответь!

— Что?!

— Какого черта вы устроили этот проклятый взрыв?!

— Это не мы! Это не мы!

— Тогда кто? Кто?!

— Не знаю.

Наверху стукнула дверь, раздались голоса, громкие, встревоженные. Топот по лестнице началась эвакуация.

Вот именно сейчас то и можно кое-что прояснить. Если Голицын прав и слежка за отелем действительно ведется — в такой суматохе можно ускользнуть.

— Куда ведет этот коридор, ты знаешь?!

— На задний двор. Там мусор… привозят продукты.

Ни говоря больше ни слова я потащил незнакомку за собой.

Дверь, как и положено аварийному выходу была открыта и мы выскочили на задний двор отеля прежде, чем те, кто спускался по лестнице увидели нас. Двор — какие то контейнеры, запах невежей пищи, небольшой развозной грузовичок. Несколько арабов, небритых, в синей рабочей униформе — поденные, дешевые рабочие, они не контактируют с клиентами и тут отельеры экономят как могут.

— Приведи себя в порядок. Зеркальце есть?

Не обращая больше на свою случайную спутницу внимания, я начал приводить в порядок себя. Отделался, можно сказать, испугом — только один относительно большой осколок стекла вонзился в голень, в мышцу — не знаю, как угораздило. Кровило неслабо — но не смертельно, возможно даже само затянется. Весь пиджак и брюки были испачканы и изорваны, лицо покрыто какой-то дрянью. Мелкие осколки изрезали одежду, кое-где дотянулись до кожи — но смогли ее только порезать. Больно, саднит, чешется — но это тоже не смертельно. В волосах тоже полно стекла.

Вытер как смог платком лицо, потом с помощью этого же платка соорудил что-то типа повязки на голени.

— Есть где спрятаться?

Незнакомка внимательно изучала себя в зеркало, выглядела она так… как я себя в тот момент чувствовал.

— Есть. Меня, кстати, зовут Руфь.

— Отлично. Так есть где спрятаться?

— Это далеко.

— Наплевать…

— Вам помочь, эфенди?

Один из арабов, молча наблюдавших за нами, решил приблизиться и спросить. Я в ответ наградил его таким взглядом, что все вопросы разом отпали.

Со всех сторон к отелю уже спешили люди, завывали сирены каре скорой — их пропускали к месту взрыва первыми, быстрее даже чем полицию и казаков. Остро, едко пахло взрывчаткой, даже здесь.

— Опусти голову. Ни на кого не смотри, иначе тебя запомнят. Иди спокойно.

В спешащей, толкающейся толпе мы потерялись уже после нескольких шагов, до нас не было никому дела — все спешили удовлетворить свое любопытство. Людей всегда притягивает беда — не удержался и я, обернулся, бросил взгляд. Столб дыма — что-то горит, выбитые стекла, синие всполохи сирен, крики.

Эпицентр беды…

Кто-то что-то спросил — я не ответил, прошел мимо, никак не реагируя. Взгляд метался по сторонам, я искал, как нам выбраться отсюда…

Есть!

Протиснулся к тротуару, не спрашиваясь, открыл дверь такси. Водитель — черноусый араб, несмотря на такую жару напяливший на себя нелепую безрукавку поверх рубашки — повернулся, что-то залопотал.

Деньги…

Одной из моих привычек, выработанных в Белфасте, было всегда иметь при себе приличную сумму денег. Обязательно наличными, потому что любые электронные транзакции очень легко отследить. Жизнь под прикрытием — это жизнь, при которой в любой момент может получиться, что придется скрываться в том, что есть на тебе и с тем, что есть при тебе. Эта привычка осталась у меня и по сей день.

А посему, араба-таксиста я вдохновил на подвиг очень просто — пятидесятирублевой бумажкой. Такую сумму таксисты зарабатывают за целый день.

— Говори куда ехать.

Руфь назвала район Аш Шулах, и у меня немного отлегло от сердца. Для того, чтобы добраться туда не нужно было пересекать Тигр по мостам — а мосты это первое, что перекроют при террористическом акте.

— Поехали! Быстрее!

Араб кивнул и развернул машину так, что у меня в жилах кровь застыла. В Российской империи самые наглые водители живут в Москве — это если не считать востока. На Востоке большинство просто не обращает внимания ни на светофоры ни на знаки — правит машиной как верблюдом и стремится втиснуться в каждую щелку, даже рискуя свернуть себе шею.

— Что там произошло?

Руфь повернулась ко мне.

— Не знаю. Я правда не знаю. Я должна была только подойти к тебе и познакомиться и все — клянусь.

— Мой друг — поросенок. Ты его хорошо знаешь?

— Да.

Из этого «да» можно было сделать любые выводы. Насколько я помню Голицына — он не пропускал ни одной юбки, участие понравившейся ему дамы в опасной террористической организации не заставило бы его дать задний ход. Интересно — кто кем манипулирует в той связке — она им или он ею?

— Ты давно его знаешь?

— Три года.

Довольно давно.

— Он помогает вам?

— Нет. Мы помогаем друг другу.

Без обид — но имея дело с евреями я бы не стал так говорить. Из всех народов евреи лучше всех умеют переворачивать складывающуюся ситуацию в свою пользу…

Проскочили! — наше такси проскочило в числе последних через развязку с шоссе Абу Грейб, там уже стоял бронеавтомобиль и еще одна машина. Обернувшись, я увидел, как казаки и полицейские перекрывают движение.

Запираем конюшню, когда все лошади уже разбежались…

— Включите радио — сказал я водителю, встретившись с ним взглядом.

На новостную программу одной из местных FM станций попали почти сразу.

И мы прерываем передачи для экстренного сообщения. Буквально пятнадцать минут назад мощный взрыв прогремел у отеля Гарун-Аль-Рашид в районе Аль-Кадисиии. Работающие на месте происшествия корреспонденты сообщают, что место взрыва оцеплено полицейскими и казачьими частями, идет эвакуация из отеля и прилегающих к нему зданий. Точное число пострадавших от террористической атаки неизвестно, но речь может идти как минимум о десяти погибших. Полицеймейстер города Багдад, господин Ибрагим аль-Бакр обратился к жителям Багдада с просьбой воздержаться в ближайшие дни от посещения мест массового скопления людей.

Водитель что-то затараторил на арабском.

— Он боится, что мы террористы и у него будут неприятности с полицией — перевела Руфь.

Делать нечего — пришлось расстаться еще с одной пятидесятирублевой купюрой. Чтоб я так зарабатывал!

* * *

Таксист высадил нас на улице Москвы — так называлась улица, идущая параллельно шоссе Абу-Грейб, на мосту, идущему через небольшой, мелководный, заключенный в бетонные берега канал, отделяющий район Аш Шулах от района Шах Хамид. Избавившись от нас, таксист рванул с места там, как будто за ним гнались джинны.

Улица — оживленная, чуть заморенная утренней жарой. Зеленые изгороди, чистые тротуары, беззастенчиво показывающие на нас пальцами дети, детский смех из канала — в такую жару проложенные во многих районах города каналы для местной пацаны одно только спасение.

— Куда дальше?

Теперь уже Руфь взяла меня за руку и решительно потащила за собой.

— Подожди… мы не туда идем… нам надо через мост.

— Ты думаешь, я совсем с ума сошла, чтобы называть таксисту, половина из которых стучит полиции, настоящий адрес?!

И вправду…

Шли мы довольно долго — нужный нам дом находился на самой границе жилого сектора — за его забором был поросший деревьями и кустарником подземный резервуар, а еще дальше — электростанция Ум аль-Маарлик, одна из нескольких, питающих электроэнергией город. Через забор, которым была окружена территория подземного резервуара можно было перемахнуть в один миг, а для того чтобы найти там спрятавшегося человека, потребовалась бы целая рота.

Руфь остановилась возле выкрашенного в зеленый «халяльный» цвет глухого забора, условным образом стукнула несколько раз. Дверь почти сразу же открылась.

— Что с тобой?

— Дай мне войти, Авигдор! — нетерпеливо сказала Руфь.

Судя по взгляду, который бросил на мою спутницу молодой Авигдор все сразу стало понятно. Увидев предмет своего обожания в таком состоянии, он сразу забыл про все свои обязанности часового.

— Ты в порядке? Кто с тобой?

— Это свой. Дай пройти в дом. Зеев здесь?

— Да, но… — Авигдор махнул рукой кому-то невидимому — причем повернулся в этот момент так, что стала видна рукоятка заткнутого за пояс пистолета. Тем самым он совершил двойную ошибку — показал мне свое оружие, и показал, где прячется прикрывающий дом снайпер. А ведущая в дом дверь была совсем рядом…

Дальнейшее было простым и привычным делом. Шах вперед, левая рука захватывает за горло, правая со всей силы наносит удар по почке и сразу же, пока противник не опомнился от болевого шока, выхватывает пистолет. Я чуть приседаю, чтобы снайпер не мог поразить меня, не прострелив сначала потерявшего бдительность и за это сразу же поплатившегося Авигдора. Руфь не успевает ничего сделать — точно не оперативница и не террористка, реакции не хватает. Смещаясь вправо, я со всех сил, не выпуская Авигдора из захвата, всем телом наваливаюсь на дверь. Проклятье, дверь железная!

Красная точка лазерного прицела пляшет на белой рубашке, где то в районе плеча Авигдора — снайпер пытается нащупать меня прицелом и у него это не получается. Зато теперь я почти точно знаю где находится снайпер, учитывая расстояние его можно убить и из пистолета — запросто. Но я не стреляю — пока не время.

— Открывай дверь! Быстро!

— Что ты делаешь? — в голосе паника.

— Открывай! Или буду стрелять!

Руфь в панике колотит кулачком по двери…

— Зеев! Открой! Зеев!

Щелчок замка, едва слышный, шаг, второй — и я уже внутри. Красных зайчиков прицела становится уже два, двое с автоматами целятся в меня — но это снова ошибка. На их месте я разместил бы снайперов не по фронту, а положил бы одного у стены, у самой двери. Только с этой позиции, стреляя в спину, снизу вверх, почти в упор он мог бы решить проблему. А по фронту снайперы бесполезны — что один, что два, что десяток. Трепыхающийся Авигдор надежно прикрывает меня от их пуль, а еврей по еврею стрелять не будет, это я знаю точно.

Третий — видимо старший, стоит в нескольких метрах напротив меня. Без оружия.

— Бросить оружие! Бросайте его!

— Спокойно! Не стреляй, давай договоримся!

Полицейский?!

— Бросить оружие! Буду стрелять! Бросайте, или буду стрелять! Бросайте, буду стрелять! Бросайте, буду стрелять!

В подобном случае очень важно давить на психику, не давать опомниться. Истерично быстрая, напористая речь, постоянное повторение одного и того же, безумный вид — действует на психику и еще как…

— Бросить оружие, буду стрелять!

Как ни странно, проблему может решить Руфь — она позади меня. Но она, судя по всему не имеет ни опыта ни желания решать такие проблемы.

— Хорошо! Хорошо. Мы опустим оружие! Не стреляй!

— Бросайте! Бросайте на пол, чтобы я видел! Бросайте иначе я его убью!

— Хорошо! Хорошо! Авраам, Иегуда! Бросьте оружие! Бросьте!

Авраам, Иегуда… Имена то какие. Но, судя по всему, он и в самом деле здесь главный — я бы не подчинился, не бросил бы.

Один за другим, два автомата падают на пол.

— Отбросьте их от себя! Ногами отбросьте! Отбросьте, чтобы я их видел! Отбросьте автоматы ногами, ну!

Все. Теперь ситуация точно под контролем — они уже выполняют мои команды, не дожидаясь подтверждения старшего. Теперь все. А вы думали, господа террористы — только вы умеете заложников захватывать?

— Вперед! Встаньте рядом с этим! Плотнее встаньте! Плотнее сказал!

Когда и эта команда была выполнена — я толкнул вперед трепыхавшегося и уже мне надоевшего Авигдора, снова выигрывая время — ни один из них не мог стрелять, потому что между ними и мной был их соплеменник. Секунда — а больше мне и не было нужно, ствол моего пистолета смотрел на этих четверых — а у них в руках ничего не было. Спорим, что если кто что попытается выхватить — я успею всех четверых положить? Правильно, нечего тут спорить. Не стоит со мной вообще спорить.

— Кто вы такие? — тот, старший, по виду чуть постарше меня, показался мне отдаленно знакомым, но откуда я вспомнить не мог — кто вы такие?

— Успокойтесь — примирительно сказал старший — меня зовут Зеев Кринский, это Авраам, Иегуда и Авигдор. Мы не собираемся причинять вам вред.

— Вы террористы. А террористы всегда причиняют вред.

— Мы борцы за свободу — вякнул один из горе-автоматчиков, не знаю кто-то ли Авраам, то ли Иегуда.

— Вы террористы, а не борцы за свободу. Здесь даже слишком много свободы. Зачем вы устроили взрыв в отеле?!

— Это не мы!

— Не вы?!

— Не мы! Мы слышали по радио. Вы оттуда?

— Отсюда! — передразнил я — если не вы то кто?!

— Наверное, арабы! Мы не стали бы посылать Руфь, если бы хотели взорвать отель!

— Вы еще про Кинг-Давид[116] не забыли? У меня веры вам нет — ни на грамм! Руфь, закрой, черт возьми, дверь! Вы террористы!

И тут я вспомнил — где я мог видеть этого… Зеева. Кринский конечно же!

— Зеев Кринский… Не из Одессы родом?

— Отец. Я родился уже здесь.

Немного отлегло.

— Мой отец хорошо знал вашего отца. Генерал-губернатор Месопотамии Владимир Воронцов, он погиб. Ваш отец, кажется, был ребе[117].

— Да, здесь, в Багдаде…

— А сын стал террористом — подытожил я — рассаживайтесь. Идише херц[118]. Есть разговор…

Напряжение немного спало…

— Мы боремся за свободу, мы, прежде всего, охраняем наших людей от арабских безумцев с оружием и бомбами.

— За прошлый год от рук Хаганы на территориях погибло больше сорока человек, это только то, что достоверно установлено. Это нормально?

— От рук арабов погибло на порядок больше!

— Это вас извиняет?! — иронически спросил я — знаете, Зеев, если вы так говорите, значит, вам надо определиться. Раз и навсегда. Либо вы по ту сторону закона — либо по эту. Посередине — нельзя, либо там либо там.

— Сколько среди погибших русских, скажите мне!

— Да хоть один, Зеев, это неважно. Погибшие — подданные Его Величества, и этого вполне достаточно. Я не хожу в кабак после исповеди, и на исповедь после кабака тоже не хожу. Я убедительно изложил свою позицию?

— У вас кровь… — пришедший в себя Авигдор показал на мою ногу.

— Переживу. Такие же террористы как вы устроили взрыв, убили людей и пустили мне кровь — вот что произошло совсем недавно. Договориться по принципу меньшего зла — со мной не удастся, я не тот человек. Кстати, Зеев, я давно ничего не слышал про вашего отца, как он?

— Никак. В синагогу бросили бомбу. Ему было уже за восемьдесят, но он ухаживал за синагогой каждый день.

— Сочувствую. И тогда вы решили бросить бомбу в ответ?

— Да кто он такой! — вскрикнул один из террористов, самый молодой на вид. Зеев предостерегающе поднял руку.

— Господин Воронцов. Мы уважаем вашу позицию, но извольте уважать и нашу. Еврейский народ две тысячи лет живет, не имея собственного государства. Мы не имеем клочка земли, чтобы хоронить мертвых и жить живым. Вам русским этого не понять.

Может я где-то и переигрывал. Но в таких случаях уважают именно принципиальность. Даже террористы. Если же с ходу юлить и идти на уступки — сам не заметишь, как тебя начнут использовать.

— У вас есть земля. Вся эта земля — ваша, равно как и моя. Никто не запрещает вам жить на ней, ценз оседлости давно отменен. Никто не запрещает вам даже иметь оружие, чтобы защитить себя и тех, кто не может защитить себя сам. Как только мы уйдем отсюда — начнется война, арабы набросятся на вас, а вы — на арабов. И земля, которую вы так жаждете получить, напитается пролитой кровью, которой и без этого пролилось уже немало. Я не могу понять позицию тех, кто подкладывает бомбы и стреляет в спину, и не собираюсь ее понимать, и тем более — уважать. Finita.

Речь моя, это было видно сразу, произвела на собравшихся впечатление — такое, что Зеев долго думал, что же ему ответить, чтобы не проиграть этот словесный поединок. Проиграть в глазах своих же.

— Тем не менее — мы можем оказаться друг другу полезными…

— Это утверждение или вопрос? Вы можете оказаться полезными тем, что расскажете мне, что здесь происходит. Я могу оказаться вам полезным в том, что попытаюсь предотвратить резню. Если начнется резня — вас вырежут первыми. Потому что на каждого еврея приходится по пятьдесят арабов. Такие условия вас устраивают?

Зеев непроизвольно оглянулся на своих, чего настоящий вожак никогда не должен был делать — тем самым он как бы признавал, что его силы, его правды не хватает и искал поддержки. Эту схватку он проиграл. Начисто.

— Устраивают — выдавил из себя он.

— Тогда я вас внимательно слушаю.

* * *

Вечером я вернулся в Тегеран — один, на подвернувшемся вертолете, почти нелегально. Принц остался в Багдаде еще на пару дней. Мне же оставаться было нельзя…

На аэродроме меня встречал Вали, увидев меня, он в изумлении всплеснул руками.

— Вах! Искандер-эфенди, где это вас так?

— Про отель «Гарун Аль-Рашид» здесь слышали?

— Вах-вах-вах… слышали, конечно, беда, большая беда…

— Точно. Еще бы немного и моя драгоценная супруга стала бы вдовой…

— Кстати, про Марину-ханум… — несмело произнес Вали, когда мы уже ехали по автостраде в город.

— Смелей, Вали, смелей… — подбодрил его я — рассказывай.

— Уже два раза я видел Марину-ханум с вашим соседом…

— Которым?

— Напротив… Он тоже посланник, как и вы, Искандер-эфенди…

Я припомнил.

— Граф Арено? Итальянский посланник?

— Да, Икандер-эфенди… Я видел Марину-ханум и его в центре города…

— Что-то было? Где это было…

— Извините, Искандер-эфенди.

— Брось, черт побери, извиняться! Где это было?

— В центре города. Я видел их в одном заведении… А потом они уехали куда-то на машине Марины-ханум.

Вот так то… моя драгоценная женушка… Хоть брак с тобой и есть чистой воды фикция — но позорить себя и свое имя я не позволю, готовься… А этот… граф италийский… наследник Казановы… положительно напрашивается на дуэль.

— Ты что-то еще видел?

Вали замялся.

— Ничего, Искандер-эфенди… Они просто уехали…

Врет! Ну, ладно, того что есть уже достаточно.

— Никому ни слова об этом — я достал из кармана червонец, протянул его Вали — это премия. За наблюдательность. Если еще что увидишь — говори мне сразу. Особенно если увидишь ее с этим подонком графом. Сразу же!

— Слушаюсь, Искандер-эфенди…

* * *

Вечером, как и следовало ожидать, произошел скандал. Марина, конечно же, все отрицала, а я не мог сказать ей всего и не мог привлечь Вали в качестве свидетеля. Однако, сказал я ей прямо, что если увижу ее где-то с кем-то — лучше не знать что будет потом.

Уже вечером я отправил послание господину Путилову, содержащее данные полученные мной в Багдаде, а также общие данные об обстановке в Тегеране и на Восточных территориях в том же Багдаде. К нему я присовокупил список лиц, которые, по мнению Хаганы участвуют в антиправительственном заговоре и готовят мятеж. В конце послания я присовокупил свое мнение о полученной от Хаганы информации. Всего из одного слова.

Бред.

06 июня 2002 года.

Царское село

Пылинка неспешно плыла в воздухе, одинокая и гордая. Она парила в небесном эфире уже неведомо сколько и не опускалась на начищенный до блеска паркет. Ей не было дела ни до чего, ни до солнечного света, струящегося через открытые настежь окна, ни до часов, мерно отмечающих бег времени, ни до человека, подпиравшего скрещенными руками подбородок и сидящего в большой задумчивости над книгой, у приставного столика. Книга была закрыта, а человек этот пребывал в столь глубокой грусти, что узнай кто это — стало бы ему страшно за человека этого, и за судьбу Государства Российского.

Человек этот сидел так уже больше часа…

Лейб-камердинер, старый седой немец, который служил в этой должности более сорока лет, старчески шаркая ногами появился в проходе между книжными полками…

— Ваше величество… — тихо сказал он.

Человек у приставного столика очнулся от своего оцепенения.

— Генрих…

— Ваше Величество… Генерал Путилов изволят ожидать аудиенции уже второй час…

Человек взглянул на часы, не наручные, а те большие, в прямоугольном ящике из красного дерева, с кукушкой, отсчитывающие часы уже без малого двести лет. Болезненно скривился…

— Пусть войдет…

Почтительно кивнув, лейб-камердинер удалился, прямой как палка, сухой как русло вади[119] в жаркую пору. В присутствии, одетый по всей форме генерал Путилов, с папкой в руках подхватился с дивана, на котором он провел уже непозволительно много времени…

Генрих молча кивнул, прошаркал на свое место — он всегда старался находится не далее, чем в соседней комнате от Государя, которого он помнил еще мальчишкой, радующимся подаренному на день Ангела[120] пони…

Генерал Путилов бесшумно прикрыл за собой дверь библиотеки, пошел мимо полок, разыскивая государя. Его он нашел в том месте, где хранились книги религиозного содержания одна из них как раз лежала перед ним с закладкой…

— Ваше Величество… — тайный советник Путилов поклонился, как это и полагается по придворному этикету.

— Уже имеете что-то доложить, сударь? — осведомился государь.

— Так точно, Ваше Величество. Поступили первые данные по известному вам проекту…

Государь вздохнул, будто новость его не обрадовала.

— Докладывайте…

— Так точно. События развиваются быстрее, чем мы предполагали. Странник уже вручил свою верительную грамоту.

— Так быстро?

— Так точно. Более того — зафиксирован интерес известного вам лица к личным данным по князю Воронцову, в том числе по тем эпизодам, с которых не снят гриф секретности. Как и планировалось, мы позволили получить часть данных с грифом, часть достаточную, чтобы делать серьезные выводы, и …

— Вы — верующий человек, тайный советник? — внезапно спросил Государь.

Для Путилова вопрос был неожиданным…

— Ваше Величество, я регулярно посещаю церковь и …

— Я спросил не об этом. Увы, церковь может посещать любой человек, в том числе и тот в чьей душе нет ни капли веры. А в вашей душе есть вера в Господа, Владимир Владимирович, ответьте, будьте любезны…

— Полагаю да… — осторожно ответил Путилов.

Государь пододвинул к себе лежащий на столешнице тяжелый том Псалтыря, раскрыл на месте, отмеченном закладкой, начал читать…

Поутру Давид написал письмо к Иоаву и послал его с Уриею. В письме он написал так: поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер. Посему, когда Иоав осаждал город, то поставил он Урию на таком месте, о котором знал, что там храбрые люди. И вышли люди из города и сразились с Иоавом, и пало несколько из народа, из слуг Давидовых; был убит также и Урия Хеттеянин. И услышала жена Урии, что умер Урия, муж ее, и плакала по муже своем. Когда кончилось время плача, Давид послал, и взял ее в дом свой, и она сделалась его женою и родила ему сына. И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа…

— Ваше величество… — Путилов не знал что сказать.

Государь Александр пожал плечами, что означало высшую степень разочарования в человеке…

— Когда-то давно мой отец сказал мне: Государь в ответе за каждого своего подданного перед совестью и Богом. Долгие годы я несу этот крест. Но кто ответит за мои грехи, скажите, Владимир Владимирович?

Путилов покачал головой.

— Ваше Величество, господин Воронцов — офицер Морского генерального штаба. То, что он делает сейчас — это его долг перед Россией. Иногда кто-то должен жертвовать собой, без этого никак. Поэтому…

— Поэтому он заслуживает хотя бы того, чтобы знать правду! — резко сказал государь — не надо таких громких слов про Россию, особенно сейчас. Именно сейчас они циничны и неуместны. Словами не сокрыть наши грехи.

Наступило молчание, тяжелое, словно грозовая туча…

— Ваше величество, прикажете приостановить операцию по внедрению? Мы пока можем и отозвать Странника и остановить внедрение Харона.

— Нет… — сказал Государь — черт возьми, нет. Продолжайте. Пути назад уже нет. И сделайте все возможное, чтобы Воронцов и этот…

— Харон — подсказал Путилов.

— Харон… смогли уцелеть. Нет такого приказа — уйти и не вернуться. Пока я жив — такого приказа не будет.

— Так точно. — Путилов знал, что когда Император в таком настроении, отвечать следует именно так, четко по-уставному…

— Будь оно все проклято… — проговорил Государь в пустоту, когда за Путиловым закрылась дверь — будь оно все проклято…

Картинки из прошлого.

Весна 2002 года.

Вашингтон, округ Колумбия. Международный аэропорт Даллес

Была какая то ирония в том, что аэропорт в столице Североамериканских соединенных штатов был назван в честь самого успешного директора СРС в Истории. Аллен Даллес Уэлш, директор СРС САСШ, сумевший продержаться на своем посту девять с лишним лет — больше чем кто-либо из его последователей. Конечно, это не сорок восемь лет бессменного правления на посту директора ФБР Джона Эдгара Гувера, самого несменяемого чиновника в истории этой страны, победителя коммунизма и троцкизма — но все же. Аллен Даллес заложил в СРС основы настоящей разведки осуществляемой со знанием дела и на систематической основе (чем и вызвал неудовольствие Гувера, почуявшего опасного конкурента). Все последующие директора (за исключением одного-двух) ничего не добавляли к созданной директором Алленом разведмашине, они только ухудшали и ломали ее. Даллес возможно как никто другой понимал роль и значение трансатлантического сотрудничества и совместной оборонной политики в борьбе против континентальной угрозы — поэтому старик уважал его, уважал, как он уважал в той жизни немногих. И живых среди уважаемых им людей — не было. Мельчал народ, мельчали политики, мельчали и разведчики.

Конечно, могло быть так, что аэропорт был назван в честь брата Аллена Даллеса — Джона Форстера Даллеса, служившего стране на посту Госсекретаря САСШ. Но это было не особо и важно — достойный род, достойные люди.

Старик прилетел в Вашингтон прямым рейсом из Мадрида, рейсом британской авиакомпании Бритиш Эйруэйс. Эту авиакомпанию он выбрал не по причине патриотизма, а по другой, гораздо более прозаической причине — проще было списать командировочные. Самолетом был «Боинг-747» и большей частью в нем летели отпускники-американцы, выбравшиеся на две недели в старушку — Европу, и теперь возвращающиеся домой. Именно поэтому большая часть самолета были переделана под туристический класс — нечто среднее между первым и экономическим. Американцы вообще очень непосредственный и простой народ — поэтому в течение всего долгого ночного перелета через Атлантику кто-то шумел, дети ходили по проходу в туалет, а у старика разболелась голова, и пропало настроение. Да… это тебе не «Веселый Роджер» — рейс «Лондон-Вашингтон», который пустили после того как отменили полеты «Конкордов» из-за топливной неэкономичности, и в котором не протолкнуться было от чиновников…

Международный аэропорт Даллеса был построен по новой моде — не как аэропорт, а как причудливое скульптурно-архитектурное сооружение, крыша которого представляла собой нечто вроде застывшей волны. От основного терминала шли ответвления, «потоки» — что-то вроде длинных застекленных коридоров, расположенных как раз на высоте посадочных люков самолетов. Все обходилось без трапов — самолеты просто подъезжали к этим потокам, выдвигалась гармошка и пассажиры переходили из самолета прямо в здание аэропорта. Очень удобно, если не считать того длинного пути который приходится проделывать с сумками.

Бритиш Эйруейс обслуживалась в относительно новом «коридоре Е» вместе с самолетами канадских, мексиканских и римских авиакомпаний. Этот же терминал был ближе всего к линии легкого метро — но старик проигнорировал его. Для задуманного ему нужна была машина.

Честно пройдя вместе с гомонящими американцами по всему коридору, он вышел к таможенным постам. После террористических актов 9/10 в Североамериканских соединенных штатах наблюдалась настоящая истерия относительно обеспечения безопасности полетов. Везде — по залам, у таможенных постов шлялись «воздушные маршалы», выделить которых в общей толпе было не так уж и сложно: старик насчитал пятерых и бросил. В конце концов, у него не было оружия, он не вез ничего запрещенного, да и опасности не представлял хотя бы потому что вышел из самолета, а не стремился попасть на его борт. Хотя насчет опасности… опасность бывает разная, и в каком-то смысле старик и те бумаги, которые он привез в потертом кожаном нессерере, были смертельно опасны и для этой страны и для всего мира. Однако, служба безопасности аэропорта и служба воздушных маршалов САСШ интересовалась вполне конкретной опасностью — психами с троцкистскими идеями в голове и ножом для резки картона[121] среди носильного багажа. Против той опасности, которую представляли собой идеи, записи и документы старика, они не боролись, да и никто здесь не боролся. Демократия. Свобода мысли и слова.

Выйдя в главный терминал, формой напоминающий лошадиную подкову, старик огляделся — у таможенных постов уже выстроились очереди — с детьми, с сумками — североамериканцы всегда очень основательно подходят к вопросам отдыха. Вздохнув, старик пристроился в хвост той очереди, которая показалась ему короче.

Очередь шла медленно — после тех же «событий» проверяли все как нельзя тщательно североамериканцы ничего не делают обычно, либо спустя рукава либо — со всем усердием. А тут еще поло сумок, и вещи, накупленные североамериканцами в Европе, часть из которых подлежала обложению пошлиной. Надо составлять декларации, а это мало кто умеет без посторонней помощи. В общем — когда очередь дошла до старика, он уже вспотел и устал.

Хорошенькая, молодая негритянка в форме Таможенной службы САСШ вопросительно взглянула на старика.

— Это весь ваш багаж, сэр?

— Да.

Меньше чем по одной большой сумке ни у кого на этом рейсе не было.

— Прошу вас открыть…

Вместо ответа старик молча положил перед ней британский дипломатический паспорт в темно-зеленой обложке.

Негритянка стушевалась, вызвала старшего смены и что-то затараторила ему. Хоть английский и американский языки считают почти синонимами — на самом деле это не так. Из того что сказала эта негритянка-таможенница, старик понял чуть больше половины. Видимо, имел значение и ее акцент, сильный и необычный, старик так и не смог определить, откуда она родом.

Прихватило… То ли из-за жары, то ли из-за усталости, то ли из-за нервов — прихватило, сдавило грудь. Старик полез за таблетками, принял одну, жадно хватанул спертый воздух.

— Сэр, что с вами? Вам плохо? — всполошились таможенники.

— Нет, нет. Все нормально…

Посеревшее лицо старика испугало старшего таможенной смены не на шутку. Если этот британский дипломат тут грохнется в обморок… из-за того что эта придурочная Латиша не пропустила его сразу… если потом пойдут разговоры … так можно и работы враз лишить, а в деле такое напишут…

— Прошу вас, сэр. Вам помочь!?

— Нет, нет. Все нормально…

Виза не требовалась, у Британии и Североамериканских соединенных штатов не было визового режима — но ручную кладь проверить все же стоило и еще был карантин — проверяли на предмет наличия продуктов питания, запрещенных к ввозу в САСШ. Старший смены выхватил из череды сумок кожаный нессерер, протянул старику.

— Все нормально, сэр? Может, вам все-таки помочь? В аэропорту есть врач.

— Нет, не надо.

— Тогда добро пожаловать в Североамериканские Соединенные Штаты.

Пройдя таможню, старик огляделся — и среди десятков свисающих с потолка плакатов и рекламных щитов нашел нужный ему, черно-желтый. Совсем рядом и это хорошо — старик знал, что ему нужно было на воздух…

За стойкой международной прокатной компании «Херц рент-а-кар» стояли девушки, почти все — негритянки и явные латиноамериканки, возможно бежавшие от эскалации войны на родине. В стране стало слишком много негров, мексиканцев и совсем не оставалось старых добрых WASP. Хорошо что очередь перед стойкой была совсем небольшая и обслуживала своих клиентов компания Херц не в пример быстрее таможни…

— Да, сэр… — с отчетливой вопросительной интонацией спросила старика одна из девушек, когда до него дошла очередь.

— Мне нужно что-то небольшое… сформулировал старик — неприметное. Ровно на восемь дней…

Вообще то он собирался здесь пробыть максимум два дня. Но тем, кто потом будет проверять — а старик не сомневался что проверять будут — нелишним будет запудрить мозги и добавить им пищи для размышлений.

— Сэр, у нас есть совсем новые «Шевроле-Малибу». Такая машина вас устроит?

— А постарше и поменьше у вас есть?

Вопрос застал девушку врасплох — она работала здесь шестой месяц и еще ни разу ей не приходилось встречаться с тем, чтобы клиент просил машину постарше. Поскандалить из-за того что машина не новая — это пожалуйста, поэтому Херц держала машины в прокатном парке два-три года, а потом продавала за бесценок. Но так, чтобы требовали постарше…

— Сэр, все что я могу вам предложить — «Хонда Сивик», ей три года. Старше машины в нашем прокатном парке нет.

— Цвет?

— Белая, сэр.

— Превосходно.

— Тогда, сэр, надо заполнить небольшую анкету. Ваше полное имя, сэр…

Старик расплатился не кредитной карточкой, а наличными, британскими фунтами стерлингами, что еще больше возбудило подозрения девушки. Кстати, информация о том. что в САСШ вообще не принимают наличные при аренде машины не соответствует действительности — принимают, никто от денег не откажется — но не преминут сообщить куда следует. Так и эта девушка — менеджер. Выставив на стойку табличку «Перерыв десять минут. Извините», она поспешила к менеджеру и поделилась своими подозрениями. Менеджер выслушал ее, поблагодарил за бдительность, спросил какую машину взял подозрительный клиент и отправил обратно работать. А когда она ушла — снял трубку и набрал номер местного офиса ФБР чтобы поделиться подозрениями. Североамериканские Соединенные Штаты стремительно превращались в полицейское государство…

* * *

Международный аэропорт Даллеса, основной аэропорт обслуживающий Вашингтон, располагался примерно в двадцати пяти милях западнее самого Вашингтона. По меркам метрополии, небольшого острова, это было гигантское расстояние, по местным меркам — ничто, учитывая, что у всех есть хоть какая то — но машина. На машине здесь ездили даже в булочную, и преодолеть двадцать пять миль по отличной бетонной автостраде — да раз плюнуть. Впрочем, старик знал еще одну страну, где так же спокойно относились к большим расстояниям.

Это была Российская Империя.

Машина располагалась на одной из гигантских стоянок севернее аэропорта, старик сразу нашел ее — потому что на стоянке Херца она был такая одна. Никакого обслуживания — тебе дают ключ, называют номер стояночного места, где тебя ждет твоя машина — и вперед. Полный бак, перед возвратом надо либо заправить, либо стоимость бензина включат в счет. Лучше заправить, потому что на заправках бензин даже дешевле. В основном на стоянке прокатных машин были «Форд Торус» и «Шевроле Малибу», встречались также минивэны и внедорожники. По меркам британских островов это были не машины — мастодонты.

Вырулив со стоянки, старик покатил по живописной сельской местности Виргинии в сторону Вашингтона на восток. Дорога была прямая и ровная, машины шли словно строем, выдерживая положенную скорость по круиз-контролю, никто никого не обгонял. Про обе стороны машины мелькали закусочные и заправки, которых здесь было слишком много и которые как-то умудрялись не разоряться, какие-то склады, домики. Не очень то похоже на британскую сельскую идиллию — здесь, даже в сельской местности слишком много бизнеса, слишком много присутствия человека. Типичная черта североамериканцев — на всем делать бизнес.

Проехал Тайсон Корнер — городок, поднявшийся на том, что обслуживал проезжающих из аэропорта и в аэропорт граждан. Тут же проходило и то, что считалось «Большим Вашингтонским кольцом» — единой кольцевой дороги у Вашингтона не было. Городок как городок — здоровенный молл «Уолл-Март» типа «кэш анд керри», участок шерифа, какие то склады, тихие улочки, школа, церковь. Нескончаемый шум машин по дороге. В метрополии тоже было все не так: в маленьких городках не было Уолл-Мартов, там подданных ее Величества обслуживал мясник Джек и молочник Марк, которые даже не спрашивали зашедших в их лавку что нужно а молча выкладывали на прилавок требуемое. Точно также их отцов и дедов обслуживали отцы и деда Марка и Джека. Все здесь было не так, в бывшей колонии Соединенного королевства — слишком много всего, слишком все шикарно — и на всем, если хорошо присмотреться — печать упадка, увядания. Североамериканские Соединенные Штаты проигрывали гонку в будущее с Российской Империей, слишком много денег тратилось не там и не так.

Миновав Кэпитал Белтвей и Долли Мэдисон Бельведер, названную так в честь Долли Мэдисон, супруги второго президента САСШ, что во время войны за независимость скрылась из сожженного британским экспедиционным корпусом Белого дома с документами, старик выехал на Кастис Мемооиал, ведущую прямо в город. Движение, несмотря на то что был не час пик, стало намного плотнее. Слишком много машин, в потоке выделялись огромные правительственные внедорожники, рассчитанные на семь-девять человек, в которых сидели по двое — а то и вовсе один водитель.

Старик размышлял. Он вообще любил размышлять и размышлял всякий раз, как выдавалась свободная минутка. Мозг нельзя оставлять в покое, он постоянно должен быть загружен.

В отличие от других представителей британского истэблишмента сэр Джеффри Ровен не уважал и не почитал традиции. Верней, он их демонстративно уважал и следовал им — но только когда это было нужно и выгодно. На самом же деле он испытывал к своим предшественникам глухое раздражение, переходящее иногда в ненависть.

Как можно было довести державу до такого? Как можно было превратить «Империю над которой никогда не заходит солнце» в то что есть сейчас — всего лишь одну державу в ряду многих, причем не самую великую? Как можно было докатиться до этого?

Ведь вопрос даже не в проигранной мировой войне, началось все намного раньше. Как можно было отпускать на свободу крупнейшую колонию — Североамериканские Соединенные Штаты? Ведь если бы САСШ оставались британской колонией, а не самостоятельным государством со своими, часто противоречащими британским целями — мировая война сложилась бы совсем по-другому. И не Российская, а Британская империя была бы величайшим государством в мире, имея в собственности два континента — Северную Америку и Австралию, Индию, Восток и половину Африки. Вот это была бы держава!

Старик всегда с презрением относился к тем, кто исходил ненавистью к России, кто произносил дерзкие речи в клубах с бокалов выдержанного виски в руках. С презрением он относился и к «историческим реконструкторам» — те любили повернуть историю вспять, порассуждать на тему «что было бы, если бы Британия выиграла мировую войну». Старик называл их историческими импотентами, считая, что лучше творить будущее, чем вспоминать славное прошлое.

И дурак тот, кто считает, что корень победы над Россией — в метрополии, метрополия — это маленький остров в зоне досягаемости тактических ракет Священной Римской Империи. Британия в том виде, в каком она есть сейчас не может противостоять Российской империи, атаковать же русских в лоб — значит подвергнуть страну новому национальному унижению, а учитывая мощь современного оружия — возможно, что и национальному уничтожению. Прошел двадцатый век, век британского унижения — двадцать первый может стать веком британского возрождения, веком объединения потерянных некогда земель под гордым крестом Юнион Джека. Корень победы в геополитической игре — здесь, на североамериканской земле. В бывшей британской колонии за океаном, в одной из самых сильных стран мира.

Старика поражала эта страна, Североамериканские Соединенные Штаты. Какой-то сплав имперской мощи и местечковости, мужества — и детской наивности, железного порядка — и расхлябанности. Он удивлялся, как вообще могла существовать страна, претендующая на имперскость и в которой президент переизбирается раз в четыре года, причем каждый новый должен учиться искусству управления государством заново. Как могут принимать законы конгрессмены и сенаторы, которые думают не о величии страны, а о взятках лоббистов и об интересах своего маленького округа? Как может столь мощная армия столь бездарно действовать в Мексике? Воистину, британцы дали миру урок как надо действовать в колониях — в Индии народа едва ли не столько же, сколько во всех остальных британских колониях вместе взятых, полно исламских экстремистов — но Индия уже который век остается британской колонией и будет оставаться ею навсегда, несмотря на мятежи и терроризм. А как бы вели себя североамериканцы, если бы в Мексике было… ну, скажем, триста миллионов человек, и всех их пришлось бы замирять?

Справа недовольно загудели, старик выправил руль. Он не заметил что задумавшись, начал сходить с полосы. Внимательнее надо, внимательнее…

По Кастис Мемориал справа обогнул Арлингтон. Кладбища видно не было — но старик знал, что там похороны. Там сейчас то и дело похороны — страна воюет. У Арлингтон Бельведер выехал на мост — он шел через Рузвельт Айланд, небольшой остров, где был мемориал Теодору Рузвельту. Тому, первому не Франклину. Все-таки в САСШ были какие-то политические династии…

С моста съехал на Конститьюшн-авеню, прямую и широкую, часто показываемую в местных новостях, поехал вперед. Машин было много — но водители вели себя вежливо, иногда пропускали, даже если по правилам должны были проехать первыми. Проехав особняк Верховного суда, выехал на Мэрилэнд, оттуда на Беннинг. Еще немного — и он будет на месте…

Если раньше, отличием аристократов, рыцарей от простого люда были охота и рыцарские турниры — то сейчас этим отличием был гольф. Забава, придуманная шотландскими пастухами — они закатывали камешки в лунки, используя при этом свои посохи в качестве клюшек — теперь стала самой аристократичной игрой мира. Все в этой игре было аристократично — поля, каждое из которых было настоящим произведением искусства, и которое надо было строить долго, на большой территории, а потом тщательно ухаживать за ним, игровой инвентарь — хороший набор клюшек иногда стоил столько, сколько автомобиль. Сам стиль игры — неспешное перемещение по полю, солидный разговор, тщательная подготовка к удару, никаких надоедающих, кричащих зрителей. Нет жесткого правила по количеству участников — играть можно им вдвоем и втроем и вчетвером, можно и поодиночке, сражаясь с самим собой, со вчерашним днем. В гольф учились играть еще с детства, учил играть отец или семейный тренер хороший инвентарь переходил от отца к сыну. Лучшие университеты имели собственные гольф-поля, и умение хорошо играть в гольф давало пропуск в те сферы, куда не так то просто попасть. Самые живописные уголки мира отдавались под гольф-поля, самые головокружительные сделки заключались на зеленой траве в промежутках между хлесткими ударами по белому мячику.

Нужное старику заведение называлось Лэнгстон Гольф Корс энд Драйвинг Рейндж и принадлежало организации «Вашингтон Гольф энд Каунтри Клаб», находившейся в Арлингтоне, по адресу Норт Глеб 3017. Организация эта имела несколько полей и была одним из «клубов по интересам», членство в которой обязательно отмечалось на визитной карточке аббревиатурой WGCC. Нечто вроде опознавательного знака — для своих…

Старик припарковал свою машину на гостевой стоянке, вышел, не забыв с собой свой нессерер, благо он был небольшим и имел ремень, чтобы можно было его повесить на плечо. Пробежался по стоянке — и заметил в череде лимузинов, среди которых каким-то чудом затесался и «Роллс-Ройс»[122]. Но старика больше заинтересовал черный «Субурбан» с правительственными номерами, и по малозаметным для непосвященных признаков — бронированный. Скорее всего, именно на нем приехал тот человек, с которым он должен был здесь встретиться.

Джон Уайт (старик до сих пор не знал — настоящее ли это имя или вымышленное, легендированное) ожидал его у небольшого магазинчика, где продавали или давали напрокат снаряжение для игры в гольф. Он обоснованно предположил, что старый британский разведчик не потащит в самолет сумку с клюшками и первым делом придет взять снаряжение напрокат. Он оказался прав.

— Сэр Джеффри, старина… — он широко и неискренне улыбнулся и протянул руку — я рад приветствовать вас первым на североамериканской земле.

— Боюсь, вы не были первым, мистер Уайти — сказал сэр Джеффри Ровен — первым была дама из таможни, и мне пришлось ждать ее внимания и благосклонности столь долго, что я едва не умер в очереди.

— Что же вы нам не сказали? — нахмурился Уайт — мы бы вас встретили.

Ага, и еще представители русской и римской резидентур, орудующие в городе. У русских, по слухам здесь только в посольстве пятьдесят человек — а сколько во всяких совместных предприятиях? В представительствах нефтяных и газовых компаний? Хотя нефтяники и газовики предпочитают Хьюстон, там за ними целая «русская улиц». В Росэкспортбанке — государственном банке, дающем кредиты покупателям русских товаров под низкий процент, ниже чем на рынке? Полно!

— Благодарю — сухо сказал сэр Джеффри — я предпочитаю сохранять непоколебимое инкогнито…

— Тогда вы должны нас извинить. Меры безопасности, которые мы предпринимаем после десятого сентября, увы, продиктованы суровой реальностью. Мир все глубже погружается в пропасть терроризма.

— В трясину безумия, сэр. И в этом виноваты наши русские друзья распространяющие коммунизм и анархизм как чумную заразу.

В западном мире считалось, что анархистские и коммунистические группировки находятся под прямым контролем русской разведки, а сам Лев Троцкий, который едва не устроил в САСШ коммунистическую революцию в конце тридцатых, был агентом разведки русского Генерального штаба. На самом деле родственник воротилы с Уолл-Стрит Животовского, Лев Троцкий был агентом совсем других структур.

Как нельзя вовремя появился продавец — разговор грозил перейти с места — и в очень неприятную плоскость.

— Сэр, что изволите? Желаете что-то купить или взять напрокат?

Сэр Джеффри повернулся к своему североамериканскому контрагенту.

— Здесь я вынужден полностью положиться на мнение моего друга. В гольф мне не приходилось играть уже давно.

Американец шутливо погрозил пальцем.

— Знаем мы вас… все прибедняетесь…

— Клянусь, клюшку в руки не брал год, не меньше.

Американский контрагент сэра Джеффри был из числа незаметных, но преданных и компетентных сторонников президента Джека Меллона младшего, бывшего алкоголика и бывшего директора крупной нефтеперерабатывающей компании, которую за время директорства он успешно разорил. Джон Уайт происходил из низов — если судить мерками британской аристократии — но был человеком жестким, непреклонным и умным, из тех, что добиваются всего сами и добиваются кулаками. Он возвышался по службе, меняя посты в разведке и правоохранительных органах на посты в дипломатической службе. В поле внимания британской разведки он попал, когда занимал пост посла в Никарагуа, потом во время государственного переворота в Мексике и бегства президента Суареса с частью национальной казны он почти в одиночку предотвратил революционный взрыв в Мексике, на какой-то момент перехватив управление страной и обеспечив порядок силами морской пехоты САСШ. Страшно было подумать, что могло произойти тогда, страна была заражена левачеством, равно как и большинство стран Центральной и Латинской Америки, и вполне могла случиться троцкистско-коммунистическая революция. То, что творится сейчас — то цветочки, по сравнению с тем, что могли натворить коммунисты со страной с населением сто двадцать миллионов человек.

Джон Уайт входил в число неоконсерваторов. Так с недавних пор стали называть людей, что сочетали в своих политических пристрастиях консервативные взгляды и убеждения с троцкистскими методами достижения целей. Это были выпускники университетов шестидесятых-семидесятых годов, прошедшие через массовые молодежные протесты и выступления, там нахватавшиеся троцкистских, коммунистических и анархистских идей и познавших силу действия. Не разговора, не убеждения — а именно действия, жесткого и однозначного. В их понимании разбитое камнем стекло и подожженная машина более убедительна, чем целый час выступлений на телевидении. И в чем-то — вот что самое страшное — они были правы! Это была группа единомышленников, они начинали с самых нижних ступеней государственной лестницы, продвигались вверх помогая друг другу, медленно и неотвратимо. Потенциал для продвижения у них был и немалый — в Вашингтоне был дефицит людей, которые не боятся действовать и умеют переводить те или иные политические решения в категории конкретных действий, подчас весьма жестких. В команде Фолсома они еще были на вторых ролях — помощник министра обороны, заместитель государственного секретаря. Но их заметили — выделили, благодаря лютой ненависти, которую они испытывали к России и готовности перекраивать мир по своему усмотрению. Президент Фолсом-старший тоже был таким, и он остро нуждался в людях, готовых испачкаться, в том числе и кровью.

Потом, после ухода Фолсома они ушли в тень — бывший вице-президент опасался их, он был директором СРС и знал, к чему могут привести геополитические игры. Знал он и истинную мощь Российской империи — это хорошо показывать по телевизору ролик с медведем[123] в лесу, и совсем другое — если медведь придет на порог твоего дома в виде авианосной группировки на самом краю двенадцатимильной зоны[124]. Лишь под конец первого срока президентства «не выдержала душа поэта», вляпался президент в гнусное и опасное дело, творимое британцами — и поплатился за это. Первый президентский срок оказался и последним.

Тогда то они и вышли на сына президента, излечившегося от алкоголизма алкоголика. Уже тогда умные люди могли видеть, что у Джека Меллона младшего проблемы и большие. Официально ему помог излечиться от алкоголизма местный пастор своей душеспасительной беседой, на деле же он вступил в непонятную секту и какое-то время находился на лечении в специальной клинике. После излечения в его речи начали проскакивать опасные слова — он спокойно, без малейшей экзальтации говорил, что видел Бога и общался с ним. Как раз возле сына президента и собралась группировка неоконов.

Во время президентства Клариджа им и вовсе нечего было ловить. Но властная система Североамериканских соединенных штатов уникальна тем, что уход из власти вовсе не означает невозможности триумфального возвращения. В САСШ существует огромное количество университетов, на которых есть факультеты политологии (политология в САСШ вообще предмет, распространенный более, чем где бы то ни было), разные фонды и общества с непонятными целями и задачами, спонсируемые непонятно кем. Именно в таких вот фондах на таких вот факультетах отсиживались неоконы долгие восемь лет демократического президентства.

Теперь же настало время выйти из тени. Начать резать, кроить. По живому.

— Хорошо… — Уайт повернулся к продавцу — думаю… сэр, вы же хотите взять инвентарь напрокат?

— Думаю, это будет лучшим решением.

— Тогда… Думаю, будут нелишними клюшки «Большая Берта». Все номера. И вуды[125]… той же фирмы. Ну и … «ти»[126] как обычно… Патер предпочитаете прямой?

— Прямой.

Клуб работал идеально, поэтому сэра Джеффри укомплектовали очень быстро. Одежда его пусть и не специальная, для гольфа, тем не менее, для игры подходила. В гардероб пришлось добавить лишь кепку с козырьком и с символикой Лэнгстон — ее сэру Джеффри подарил мистер Уайт.

— Возьмем карт? — спросил Уайт.

Картом называлась электрическая тележка с тентом для передвижения по полю. Ею пользовались немощные старики.

— Не стоит…

Вместе вышли к началу игрового поля, к первой лунке. Сейчас был не уик-энд и не конец рабочего дня, поэтому народа на поле почти не было, а лунка была свободной. По правую руку, в нескольких сотнях метров от игроков, скрытый кустами тёк Потомак.

— Разыграем? — Джон Уайт достал бумажник, а из бумажника достал золотистую монету — прошу!

— Что это? — удивился сэр Джеффри.

— Это сентенарио[127]. Настоящий из Мексики.

— Откуда он у вас?

— Оттуда. Из Мексики. Я снял его с одного парня. Видите, слева небольшая кайма, темная такая. Тот парень не хотел мне его отдавать. Я ношу теперь эту монету всегда с собой — как напоминание о том, о чем забывать не стоит.

Сэр Джеффри прокачал головой. Про Джона Уайта разговоры были самые разные и невозможно было понять — правда это или нет. Но старик не стал бы ставить ни пенса на то что то что только что ему сказал Уайт — ложь.

— Ваша?

— Орел.

Сэр Джеффри бросил, монета упала в траву. Уайт нагнулся за ней.

— Решка — констатировал он с кислой миной — вам везет…

Британский разведчик знал, что североамериканцы ненавидят проигрывать — даже в таких мелочах как право нанести первым удар в гольфе.

Сэр Джеффри установил ти, неспешно поставил на него белый, почти невесомый шарик. Затем достал из кармана старинную подзорную трубу, разложил ее и начал оглядывать поле перед собой.

— Эй, это жульничество! — шутливо запротестовал североамериканец.

— Насчет этого есть в правилах? — осведомился сэр Джеффри.

— Нет, но.

— Значит это не жульничество.

Сэр Джеффри и в самом деле давно не играл в гольф, но в молодости играл, как и все питомцы британских университетов «высшей лиги» и даже, как это принято говорить — «подавал надежды». Уяснив конфигурацию поля, сэр Джеффри решил не рисковать и идти медленно, но верно.

Первая лунка. Около двухсот пятидесяти ярдов, пар три[128].

Первый удар он сделал пятым номером — не слишком далеко, но он и не пытался загнать мяч в лунку первым же ударом. Влетит в ловушку или в бункер[129] — придется повторно вводить мяч в игру, а это — гарантированный проигрыш.

Уайт приложил руку к козырьку.

— Не рискуете?

— Риск — дело неблагородное. Я не знаю поля.

Уайт попытался ударить дальше, долго целился и, наконец ударил. Мяч со звонким щелчком сорвался с места, разведчики взглядом проводили его полет. Судя по выражению лица Уайта — получилось не то, на что он рассчитывал.

— Скверно — озвучил он свои мысли — пойдемте…

Взяв за ручки тележки — больше всего они походили на туристические чемоданы, на колесиках и с выдвижными ручками, два разведчика неспешно побрели по полю. Выглядели вместе они весьма комично — Уайт был большим, почти баскетбольного роста, а сэр Джеффри наоборот — сухоньким и невысоким.

— Как у вас обстоят дела? — спросил Уайт, только чтобы начать разговор — я слышал, Керлинг собирается уходить?

— С чего бы ему уходить… — недоуменно спросил сэр Джеффри — получает неплохое жалование и ни за что не отвечает. Всем бы так работать.

В разные времена в Британской секретной службе существовало различное разделение полномочий между официальным и неофициальным директорами. Все зависело от личных и деловых качеств находящихся на этих постах людей. В отличие от Священной Римской и Российской империй, в Британской гораздо меньше уделяли внимания официальным полномочиям и гораздо больше — неофициальной расстановке сил. В настоящее время в британской Секретной разведывательной службе полностью руководил неофициальный директор, сэр Джеффри Ровен.

— А вас, я слышал, следовало бы поздравить с новой должностью — не остался в долгу сэр Джеффри.

— Это с какой? — подозрительно прищурился Уайт.

— Ну… вы же организуете Министерство безопасности Родины…

Уайт про себя выругался последними словами. Министерство и в самом деле организовывалось, это невозможно было скрыть хотя бы потому что надо было получить согласие Конгресса на выделение денежных средств и иных материальных ресурсов для организации министерства. Но вот про его назначение пока не было сказано ни слова, более того — госдепартамент проводил активную дезинформационную операцию по этому вопросу. Значит, у британцев есть собственные источники в госдепартаменте.

— От Хуанхэ до матушки-Волги все знали секретный план — по-русски сказал сэр Джеффри.

— Простите?

— Это такая поговорка. В девятьсот пятом году Российская Империя воевала с Японией и проиграла. Их кстати мирил Теодор Рузвельт. А пословица эта — о том, что все болтали, и ничего не могло остаться тайной.

Джон Уайт разозлился еще больше. В СРС было засилье людей, знавших русский язык, многие даже на работе говорили только по-русски, практикуясь друг на друге. Что говорить — у нынешнего директора СРС — ученая степень по русской истории. Уайт русский язык не знал, и это закрывало ему многие двери.

— У нас тоже много болтунов — пробурчал Джон Уайт — не мешало бы некоторым попридержать язык. Но как я понимаю, вы хотели поговорить не о моем новом назначении. Тем более что еще ничего не решено.

— Я просто хотел вас поздравить… — с невинным видом сказал сэр Джеффри.

Подошли к тому месту, где лежал шарик сэра Джеффри — отсюда было хорошо видно что шарик Уайта остановился на самом краю ловушки.

— Вам повезло.

— С Потомака дует ветер… — сказал Уайт — но для меня это поле и дующий здесь ветер хорошо знакомы. Поэтому для меня такой удар — промах. Ваш ход, сэр.

Сэр Джеффри начал неспешно готовиться к удару. Снова разложил трубу, осмотрел поле впереди. Даже присел, пытаясь определить кривизну поверхности. Удар — и…

Ловушка!

Поле было коварным — небольшой песчаный бункер прямо перед паттом. Вот туда то и угодил мяч сэра Джеффри.

Североамериканец старался не показывать своей радости — но скрыть ее было непросто. Он и в самом деле радовался — по такой мелочи как неудача в гольфе.

— Бывает… — пожал плечами он, лунок еще восемнадцать, отыграетесь…

Придурок…

В отличие от сэра Джеффри, Джон Уайт выстрелил прилично — его мяч остановился в шаге от лунки. Мог бы даже туда скатиться, был бы «бёрди»[130].

Сэр Джеффри повторно ввел мяч в игру — но на одно очко от североамериканца он уже отставал. На патте оба сыграли блестяще…

— Я бы хотел предложить вам участие в проекте… — заговорил сэр Джеффри, пока североамериканец устанавливал ти, готовясь играть вторую лунку.

— Подождите…

К игре Уайт относился серьезно — оценил ветер, сделал несколько сильных пробных замахов. Наконец, выстрелил. Сыграл и сэр Джеффри — рискованно, как североамериканец — и на этот раз не хуже.

— Великолепно — оценил Уайт — теперь говорите.

Игроки неспешно направились к мячам.

— Есть план. Серьезный план, он может быть реализован только сейчас. Его начали реализовывать мы, довели почти что до стадии практического воплощения. Теперь мы предлагаем вам принять в нем участие — в качестве соинвесторов.

Снова два удара — игроки выбрали одинаковые клюшки и мячи упали совсем рядом, на пате, буквально в шаге друг от друга. Пар этой лунки тоже был три и она была попроще первой. Не было такого количества ловушек и даже кустарника, способного помешать мячу, было немного.

— По моим следам идете — оценил Уайт — каким будет наш взнос?

— Он должен будет состоять из трех частей. Первый — активное участие в пиар-кампании. Думаю, вы согласитесь с моим утверждением о том, что современные войны выигрываются не столько на поле брани. Они выигрываются и проигрываются на экране телевизора и — самое главное — в умах людей.

— С этим невозможно согласиться полностью.

— Почему? В Мексике же вы выигрываете. Если до 9/10 усилия Правительства по обузданию наркопреступности и троцкизма в Мексике поддерживали примерно тридцать процентов населения — то сейчас эта цифра колеблется между шестьюдесятью и восьмьюдесятью процентами.

Слова, сказанные сэром Джеффри были рискованными. «Ищи кому выгодно» — один из основополагающих принципов римской системы уголовного права. А тут — сразу понятно, кому были выгодны эти террористические акты, от которых содрогнулся весь мир.

Уайт покачал головой.

— Это сейчас. Через год этот процент спустится до пятидесяти или даже сорока. Через два года будет столько же, сколько и было — тридцать процентов. Мы оказались неспособными добиться решающего перелома в войне, даже введение в страну дополнительного контингента не сильно нам помогло. Просто стало больше целей для нападения.

Слова Джона Уайта, одного из наиболее компетентных людей в руководстве САСШ в области антитеррористических и антиповстанческих операций, соответствовали действительности на сто один процент. Начиналась эпоха новых войн — доселе невиданных.

Это раньше все, чем мог располагать боевик-троцкист — пистолет, винтовка, примитивная граната. Сейчас ситуация изменилась. Носимая реактивная установка с системой наведения, способная сжечь танк и низколетящий вертолет. Современные системы минирования. Пятилинейные снайперские винтовки, способные поражать одиночные цели на расстоянии до двух километров — от их пули не спасал ни один бронежилет. Ночные и термооптические прицелы — все это было доступно на мировом оружейном рынке, были бы деньги. А у наркомафии они были.

Но это еще цветочки. А как вам такое — создается интернет-сайт. На нем — призывы к братьям, живущим по ту сторону границы — тот есть в Североамериканских соединенных штатах — помочь сражающимся в Мексике против североамериканского нашествия. Тут же — рецепты, как совершить акт саботажа. Тут же — страница, где размещаются интернет-ролики с короткими видео «героев-повстанцев». Смешно? Ничуть — за последний год на юге САСШ — двадцать семь случаев саботажа на железной дороге, три из которых закончились крушениями, больше ста случаев поджогов. Поджигали машины военнослужащих, поджигали их квартиры, которые они снимали рядом с военными базами. Обычно, задачей обеспечения военных жильем занимались частные домовладельцы — они строили рядом с базами целые кварталы домов, арендная плата за которые точно соответствовала довольствию «на поднаем жилья» выдаваемому в вооруженных силах. Теперь, после начавшихся поджогов и погромов многие выражали желание жить на военных базах, а строить там могли только по государственному контракту, а его еще надо объявить и провести. А это деньги и деньги немалые, военная кампания становится все дороже и дороже. И сколько не пытались уничтожить этот проклятый сайт — он просто уходил на другие сервера, «зеркалился». Появлялись новые сайты и форумы, в Youtube все страницы были забиты роликами про Мексику и южные штаты САСШ. Вот подорвали бронетранспортер. Вот обстреляли блокпост. Вот перебили патруль. А вот — саботажника нашли на заводе General Dynamics. В Канаде! На линии по производству «Страйкеров»! Он тупо собирал машины так, что они выходили из строя. А откуда он интересно, такого набрался?

Чума. Самая настоящая…

— В ваших словах не заметен патриотизм, господин Уайт — ехидно сказал сэр Джеффри — ведь ваш президент призвал нацию сплотиться перед лицом угрозы.

Уайт махнул рукой.

— Играем…

Добили на грине — оба виртуозно, снова Уайт чуть отстал по красоте удара, но мячик скатился в лунку, а это главное…

Пошли к следующей лунке…

— Какого рода вам нужен пиар?

— Обычный. Интервью. Передачи.

— Направление?

— Персия. Польша.

При втором названном государстве Уайт с любопытством уставился на британского разведчика…

— Это уже интересно. Можно узнать подробности?

— Пока нет. Могу сказать лишь то, что господин Костюшко[131] был бы вами доволен.

Интерес Уайта был не бескорыстен. В Североамериканских соединенных штатах очень силен лоббизм, лобби определяют очень многое. Особенно в Конгрессе. А у поляков было очень сильное лобби, поляков в Штатах вообще было много. Если операция будет направлена против Польши, верней на отторжение Польши от России — значит, польские лоббисты помогут выбить дополнительные ассигнования на борьбу с терроризмом и на создание Министерства безопасности Родины. Помогут с дополнительными полномочиями доля министерства. В Североамериканских соединенных штатах было восемнадцать специальных служб и правоохранительных органов, о терактах 9/10 не сообщила, не смогла их предупредить ни одна из них. Джон Уайт видел Министерство безопасности Родины этакой «разведкой разведок», организацией, которая будет стоять над всеми прочими службами и, главное — с правом контролировать их и проверять эффективность их деятельности.

Включая и возможность принятия кадровых решений.

Сыграли — лунка была короткой, одним ударом выбили прямо на грин. Североамериканец был близок к тому, чтобы забить сразу в лунку, но — не удалось.

— Не везет…

— Когда-то получалось? — поинтересовался сэр Джеффри.

— Два раза. Сегодня ветер разыгрался…

Снова пошли к мячам.

— На вашем месте я бы не играл с лоббистами — предупредил старик.

Североамериканец смутился — он не ожидал, что его мысли по этому поводу будут так быстро и без труда разгаданы.

— С чего вы взяли?

— Я знаю местную кухню. Лучше чем вы думаете, намного лучше, сэр. Вспомните — кто громче всего кричит «держи вора!».

— Сам вор?

— Именно! Сам вор. Среди тех местных поляков, кто громче всех выступает против России — как раз и надо искать русских агентов.

— Этим занимается ФБР.

— Неужели? — едко ответил сэр Джеффри — Федеральное Бюро Расследований нашло источник финансирования помимо госбюджета?

В словах этих была сермяжная правда — лоббисты горой стояли друг за друга, а все, даже спецслужбы нуждались в бюджетных ассигнованиях. В САСШ сложилась порочная практика, когда зоны ответственности спецслужб пересекались, и они дрались за бюджетные ассигнования подобно дворовым псам, делящим мясную косточку.

— Допустим. Кто финансирует?

Сэр Джеффри недоуменно уставился на североамериканца.

— У вас проблемы с финансированием?

— И еще какие. Вы же понимаете, что мы не можем обратиться к официальным источникам.

— У вас что — нет фондов?

— Израсходованы.

Вот интересно… Это на что же такое они израсходованы?

— Сэр, вы считаете, что мы должны взять проблему финансирования полностью на себя? — официальным тоном сообщил сэр Джеффри.

— Я так не считаю. Но вы понимаете… если мы возьмем шляпу и пустим ее по кругу, мы должны сказать что-то нашим инвесторам.

Хитрый гад…

— Сэр, не все так просто. Если это дойдет до чужих ушей — мы потеряем агентурную сеть.

— Я не прошу от вас конкретики! — раздраженно сказал Уайт — но хотя бы приблизительно, без имен и дат вы можете сказать о чем идет речь?! Играем.

Сыграли. Закатили. Пошли к следующей лунке — она была длинной, пар — четыре. Полно ловушек всех видов — а само поле сориентировано так, что шарик может при неловком последнем ударе приземлиться аккурат в Потомак.

— Операция состоит из нескольких взаимосвязанных этапов — неохотно сказал сэр Джеффри — взаимосвязанных по замыслу, но не взаимосвязанных по местности и по исполнителям. Мы ставим перед собой три задачи, при этом задачи не делятся на «минимум», «оптимум» и «максимум». Первая задача — дестабилизировать обстановку в Российской империи в целом, создать недоверие к дворянам и заставить либеральные партии, в частности либеральное крыло кадетов, поставить вопрос о переходе к конституционной монархии. Если партия кадетов расколется, правые уйдут на монархические позиции, а левые — на конституционалистские, а кое-кто — и на социалистические — это будет огромным плюсом само по себе. Партия кадетов в партийном раскладе Российской империи является ключевой. Она является центристской и сама по себе стабилизирует систему. За кадетов голосуют прежде всего активные профессионалы, жители больших городов, возрастом от тридцати до пятидесяти лет. Сами понимаете, какой это ресурс, это самые активные граждане страны. На прошедших выборах они получили больше голосов, чем монархический союз и перехватили Государственную думу, сформировав крупнейшую фракцию. Но кадеты, при всей их критике власти и требованиях дальнейших реформ, лояльны властям во многих ключевых аспектах. Они поддерживают политику удержания земель, захваченных в начале двадцатых, хотя те никогда не были русскими. Они довольно лояльно относятся к новым затратам на оборону и на разработку новых систем вооружений. Они голосуют против законопроектов о либерализации финансового рынка. Они с большими оговорками поддерживают возможное вхождение Российской Империи в валютный союз. Так что кадеты — те же монархисты, только умеренные. Если нам удастся расколоть или сделать более радикальной эту фракцию — это будет большим плюсом.

— Что это вам даст? — скептически поинтересовался Уайт — у них же абсолютная монархия. Все решения, принимаемые Думой — не более чем доброе пожелание для Императора. Это не то что у нас — президент пьет успокоительные перед каждым походом в Конгресс. И это при том, что сейчас за республиканцами большинство — а что было бы с непокорным Конгрессом?

Сыграли — и снова сэр Джеффри Ровен промахнулся, отстав от своего североамериканского визави еще на одно очко.

— Сэр, вы мне подыгрываете… — довольно осклабился Уайт.

— Ничуть. Я же год не держал клюшку в руках, если не больше.

— Стоило дать вам фору, сэр.

— Не стоило. Я никогда не играю в игры где дается фора. О чем это мы?

— О русской Думе. Смысл тратить силы и время на ее раскол. Я не вижу. Это все равно, что тратить силы и время на раскол членов местного «Ротари-клуба»[132].

— Ошибаетесь, мой дорогой друг — сэр Джеффри одновременно и говорил и готовился к удару — и сильно ошибаетесь. Стабильность государства достигается и утрачивается не сразу. Это молекулярный, очень тонкий процесс, состоящий из множества внешне никак не связанных слов и действий. Вы читали Грамши?

— Нет, кто это?

Стоило ли сомневаться? Вот такие вот люди и правят государством, которое некогда было огромной колонией. Люди, осведомленность которых в тонких вопросах отправления власти ничуть не уступает осведомленности носорога. Думаете, двенадцать авианосных групп вас спасут, если пойдет что-то не так? Как же… Они могут спасти против внешнего врага — но будут бесполезны, если враг гнездится внутри.

Вот почему власть должна передаваться по наследству, явному или тайному. При этом кровное родство вовсе не обязательно — но у власти должен находиться тот, кто готов властвовать, а не тот, кого хорошо «продали» сидящему в кресле «Джо Сикс Паку», пожирающему попкорн из «XXL» упаковки и тупо пялящемуся в телевизор.

А ведь русские читали Грамши. И что они сделают с этими знаниями, если мы их не остановим — знает один лишь Господь…

— Антонио Грамши, руководитель Коммунистической партии Италии — любезно объяснил сэр Джеффри.

Лицо Уайта моментально скривилось — как будто ему кто-то рассказал о дерьме на тарелочке в холодильнике.

— Коммунист?! Проклятые коммунисты, чего только не придумают. Его расстреляли?

— Его посадили в тюрьму. Потом он умер. Но дело не в этом. Сидя в тюрьме, он написал труд, по моему скромному мнению не только не уступающий, но и превосходящий по своей опасности труды Льва Троцкого.

— Вот! Надо было расстрелять этого поддонка, и он бы не успел ничего написать. Знаете… — Уайт перешел на воспоминания — Центральная Америка здорово прочищает мозги, да, сэр. Всем этим правозащитникам, которые стоят на коленях перед учреждениями Департамента Коррекции в те дни, когда там поджаривают плохих парней, вот их бы в Мексику или тот же Сальвадор засунуть и посмотреть что они там будут делать. Клянусь, после первого же часа пребывания на благословенной латиноамериканской земле эти парни будут просить у меня пулемет М60 и побольше патронов. А также веревку — коммунистов вешать!

Непостижимо уму! И это государственный деятель! Больше он похож на вояку из эскадрона смерти. Да, можно говорить все что угодно — но нельзя же в это верить самому!

— На вашем месте, сэр, я бы так не относился к трудам Грамши. Его труды — это оружие, которое могут применять не только и не столько коммунисты. На вашем месте я бы и сам ознакомился с ними.

— Думаю, вы сами меня с ними ознакомите… — проворчал Уайт — играем…

Возможно из-за того, что были упомянуты коммунисты, может из-за сальвадорских воспоминаний — но сейчас неудачно ударил Уайт. В пар теперь ему можно было уложиться, только если очень повезет.

— Черт бы все побрал…

Сэр Джеффри ударил точно.

— Так вот, милостивый государь. Если верить Антонио Грамши, процесс завоевания и удержания власти, а равно и процесс утраты власти — процесс постепенный, молекулярный. Я бы даже добавил — многофакторный. Власть в России невозможно, или, по крайней мере, очень сложно, обрушить в лобовой атаке на нее. За долгие годы правления были созданы множественные защитные механизмы и барьеры. Русские доказали свою готовность лить кровь, вспомните шестнадцатый год, когда восстания подавляли пулеметами и артиллерийским огнем. Но дело не в этом. Никакая власть не может долго удержаться, если сидит на штыках. Не стоит доверяться лишь Марксу. Я больше верю тому же Грамши, который говорит, что власть держится на благожелательном согласии граждан на ее отправление. Ведь согласитесь — в Российской Империи живут такие же люди, как и здесь. Они работают, они платят налоги и пошлины, они ходят на выборы. Если даже они голосуют на выборах за левые партии — все равно тем самым они поддерживают власть, находясь в рамках легального политического процесса. Играем…

Добили. Как и следовало ожидать — сэр Джеффри отыграл одно очко, исправить допущенную им ранее ошибку будущий министр безопасности Родины не смог.

Следующую лунку на поле играли двое, в ожидании сэр Джеффри и Уайт присели на небольшую, чуть кособокую, деревенского вида скамейка.

— Типично британская скамейка… — пошутил Уайт несколько неуклюже.

— Почему же, сэр?

— Ей по виду лет двести…

Сэр Джеффри вежливо улыбнулся. На такие шуточки он уже давно никак не реагировал, ему было не до шуток.

— Так вот, сэр, вернемся к Грамши и к России. Я несколько лет возглавлял там одну из резидентур и знаю, о чем я говорю. Вы никогда не задумывались над символизмом тех определений, которые даются тем или иным странам. Например, Британия прозывается «старой доброй Англией», германцам, которым сейчас нравится величать себя римлянами больше нравится определение «стальная империя». Вы знаете, как называют свою страну русские?

— Нет, сэр.

А что ты вообще знаешь, идиот, кроме устройства «Кольт-1911» и нужной силы тока, чтобы доставить пытуемому максимальную боль, но не убить его?

— Русские называют свою страну «Святая Русь».

Уайт захохотал, приглушенно, в рукав, чтобы никто не слышал — здесь не принято было громко говорить или смеяться — чтобы не мешать игрокам.

— Вот это да… Святая Русь. Однако, замахнулись. Впрочем, мне давно кажется, что русские не от мира сего.

— Возможно, сэр, возможно. Но дело не в этом. Определение «святая» — в этом их сила, но в этом же и их слабость. Для них порядок мироустройства — и власть как важнейший ее компонент — от Бога. Не от людей, а именно от Бога. Да, они могут быть просвещенными людьми, они могут зарабатывать деньги, они могут знать несколько иностранных языков — но внутри каждого русского сидит это: вся власть — от Бога. Миропорядок — от Бога. Русские совершенно открыто говорят — вполне разумные и просвещенные люди, что они вернулись к Господу, к Истинной вере, не поддались на дьявольские искушения — и Господь в награду дал им Иерусалим и дал много других новых земель как истинно богоизбранному народу.

Слова «богоизбранный народ» сэр Джеффри употребил не случайно. За римское наследие и право считать себя истинным продолжателем дела Рима боролись три страны. Североамериканские соединенные штаты совершенно открыто исповедовали концепцию «града на холме», а североамериканский народ считали богоизбранным народом, не имея на это никакого формального права. Священная римская империя германской нации числила свое происхождение от племен готских варваров, победивших Рим и снявших корону с головы последнего римского императора. Наконец, Российская Империя считала себя «Третьим, истинно христианским Римом», а Император Российский среди прочих полноправно носил титул «Цезарь Рима».

Игроки сыграли лунку, настала их очередь. Сэр Джеффри заметил, что после глупой ошибки на предыдущей лунке североамериканец стал явно осторожничать.

Ударили — у сэра Джеффри удар вышел намного лучше, он перебросил мяч прямо на грин, почти к самой лунке. Учитывая, что пар был два — лунку он, можно сказать, сыграл. А вот у Уайта были проблемы.

— Могу вас поздравить…

— Да бросьте сэр, половина поля еще…

— Я допускаю ошибки. Непростительные.

— Исправите. Так вот. Понятие «святая», «святость», накладывает очень существенные ограничения. На самом деле страна, посмевшая себя определять как «святая» и искренне верящая в этом — уязвима как никакая другая. Скажите, что будет, если у вас здесь разразится какой-нибудь серьезный скандал.

— Какого рода, сэр?

— Ну, к примеру, возьмем скандал с Сальвадором. Помните скандал, когда батальон особого назначения сальвадорских коммандос «Алькататль» был обстрелян из деревни, а потом вырезал в отместку всю деревню, двести сорок человек. Там ведь были североамериканские военные советники, правда?

Знает, с…а!

— Ничего хорошего… — по лицу Джона Уайта было явно видно, что вспоминать ему это неприятно, даже с учетом того что дело замяли — кое-кого придется отдать под суд. И вообще — выльется много дерьма, и что самое несправедливое, выльется это дерьмо на головы тех парней, кто просто делал свою работу, защищая всех нас от коммунистической заразы. Но домохозяйке перед телевизором это не объяснить, и если такое всплывает — увы, приходится кем-то жертвовать, чтобы замять дело.

— Ну так вот. А в Российской Империи, если подать все это как следует — это может привести к совершенно непредсказуемым последствиям. Потому от понимания «Власть от Бога» до понимания «Власть от Сатаны» — всего один шаг. Русские не пожелают подчиняться власти, которая творит подобные бесчинства. Русские обвинят в бесчинствах власть, а не конкретных исполнителей. В этом уязвимость монархий — есть конкретное лицо, которое отвечает за все. И это лицо — высшее лицо в государстве.

Джон Уайт снова промахнулся. Разозлился.

— Знаете что сэр. Мы, североамериканцы подходим к делу просто. Без долгих объяснений, без витийствований. Если у вас есть что-то конкретное — я хочу это увидеть, сэр. Прямо сейчас. Мой отец говорил мне — не вкладывай деньги в то, чего ты не можешь пощупать. И он был совершенно прав да, сэр.

— Ну что же…

Сэр Джеффри открыл свой нессерер, вынул фотографию — пока одну только фотографию. Подал ее Уайту.

— Это русский?

— Как вы догадались? — позволил себе колкость сэр Джеффри, которую североамериканец просто не понял.

— Русская военная форма. Военно-морская форма.

— Совершенно верно. Это русский. Контр-адмирал флота Российской Империи, князь Александр Воронцов, ныне посол Его Величества при дворе Шахиншаха Персидского. В некотором роде — ваш коллега.

Уайт вернул фото, настороженно уставился на британца.

— В каком роде коллега?

— Окончил военный институт в Санкт-Петербурге, факультет специальной разведки. Специалист по борьбе с терроризмом и диверсионной деятельностью. Отметился в Бейруте, лично принимал активное участие в боевых действиях…

— Я его откуда то знаю…

— Возможно. Он работал на холоде, у нас в стране. В Северной Ирландии. Четыре года продержался под прикрытием, совершил несколько террористических актов. Имел отношение к убийству моего предшественника на посту директора Секретной разведывательной службы. Потом каким-то образом умудрился спасти вашего президента от пули снайпера в Лондоне, при этом был тяжело ранен сам. Теперь припоминаете…

— Да… Его фото были в газетах…правда не такие четкие как это. Помнится, тогда отношения Британии с нами весьма ухудшились.

— Да, ухудшились — спокойно подтвердил сэр Джеффри и ухудшились только по вине предыдущей администрации, которая сделала совершенно дикие, безумные выводы из случившегося. Правительство ее Величества не имело и не имеет никакого отношения к преступлениям, совершенным Лондонским снайпером, а также к задуманному им покушения на президента САСШ. Предполагать иное было бы наивно, это допустимо для газетчиков, ищущих везде заговоры, но для правительства великой страны — неприемлемо.

— И этот парень сейчас посол?

— Совершенно верно, сейчас он посол. Он закончил академию Морского генерального штаба, получил звание контр-адмирала. Поддерживает отношения с царской семьей, с великой княжной — более чем близкие. Можно считать, что он друг наследника Николая. Более того, он входит в «клуб молодых офицеров», организованный наследником, до отъезда из Санкт Петербурга принимал активное участие в его работе. Не желаете ознакомиться с тем, что придумывают на досуге «молодые русские офицеры».

— Было бы неплохо…

— Сначала сыграем. Там впереди я вижу скамейку. Такие материалы лучше не читать, стоя на ногах.

Сыграли. Ошибка Уайта дала себя знать — счет стал равным. Сэр Джеффри заметил, что проигрывая, Уайт терял хладнокровие, начинал злиться и делать ошибки. Совершенно недопустимое качество для разведчика.

Присели на скамейку, тоже старую и чуть кособокую — сырость от реки не шла дереву на пользу, даже если оно было покрашено. Сэр Джеффри спрятал фотографию, достал прошитую папку с красной полосой по диагонали, протянул ее североамериканцу. Североамериканец раскрыл папку, захрустел бумагами…

— Черт… — сказал он через какое-то время — если бы эти парни были бы здесь, я бы пожал им руку. Как вы достали это?

— Достали как то. Но дело не в этом. Воронцов играет главную роль в разработанной мной компании по дискредитации.

— Дезинформации? — не понял североамериканец.

— Нет, именно дискредитации. Мы должны во что бы то ни стало дискредитировать дворянство и власть, абсолютную монархию, и то на что она опирается. Если мы сделаем это — Россия рано или поздно рухнет.

— И как же вы это сделаете? — заинтересовался Уайт.

— Очень просто. Сейчас князь Воронцов сам того не зная вошел в контакт с моим агентом. Операция по дестабилизации обстановки на Востоке идет полным ходом. Каждый сыграет свою роль. Теперь представьте — мы покажем пленку, на которой будет изображено как князь Воронцов и другие известные персоны, все как один высокородные, ставят людей на колени и расстреливают их.

— У вас есть такая пленка?! — выпучил глаза Уайт.

— Нет. Но обязательно будет. И эта пленка не может не сыграть роль того камешка, который стронет с места лавину. Лицо близкое к царской семье расстреливает людей. Теперь представьте, что это будут евреи. Первую русскую революцию едва не совершили евреи. Почему бы им не свершить вторую?

Уайт немного подумал.

— Идея мне нравится. Не так чтобы… Но нравится. Что там дальше?

— Дальше — задача оптимум. То, к чему мы должны стремиться. Необходимо забрать у России земли, которые не принадлежат ей по праву. Это Польша, которую русские зовут «Виленский край» и арабский Восток. Восток я предлагаю вам.

Североамериканец недоуменно посмотрел на сэра Джеффри.

— Предлагаете нам?! Что это значит?

— Это значит, что нам нужны будут люди и техника. Все что у вас есть. Нам нужно будет не менее трех авианосцев, еще лучше — пять. Все вертолетоносцы и суда морской пехоты, которые у вас свободны в данный момент. Мы сами выделяем под эту операцию четыре авианосца с судами обеспечения. Нам нужно создать в регионе как минимум двукратное превосходство над русскими.

Уайт удивленно воззрился на сэра Джеффри.

— Вы же сами говорили, что это только операция по дискредитации и не более того!

— Операция по дискредитации — это первый этап — терпеливо разъяснил сэр Джеффри — второй этап возможен к реализации только после успешного окончания первого.

— Как вы это себе представляете? Как вы скрытно сосредоточите в районе такую эскадру вторжения? Русский просто выведут туда свой флот и нанесут удар крылатыми противокорабельными ракетами с самолетов, с наземных стартовых комплексов, с подводных ракетоносцев. Там нет глубин и раздолье малым подлодкам, которые у русских тоже есть.

— Ни про какую скрытность не идет и речи. Более того — мы начнем вторжение лишь после того, как убедимся, что нам ничего не грозит. Русских нельзя атаковать в лоб, поднимутся все. Будет то же самое, что было с Наполеоном. Или с нами в двадцатых — нас просто сбросят в море. Дестабилизация обстановки в Российской империи и падение монархии — ключевое условие для приведения в действие второго плана. Давайте играть, нет смысла так сидеть.

Прошли еще лунку — на равных. Вторую — и снова на равных, несмотря на все ее коварство — аж два довольно больших пруда.

— Вы считаете, что в силах сбросить монархию в России?

— Нет, конечно. Ее должны сбросить сами русские — при нашей помощи. Потом мы должны поставить перед ними вопрос — что лучше, воевать с агрессивными исламистами и лить русскую кровь за то, что русским не принадлежит. Или вернуться в свои исконные границы. Конечно, придется им оставить какие-то территории — например Константинополь они не отдадут да нам пока он и не нужен. Освобожденная территория, как я это вижу, поступает под международный протекторат — кстати, мы можем пригласить и новое русское правительство в состав государств-протекторов в качестве полноправного участника. Для обеспечения интересов государств-протекторов на вассальной территории, для подавления мятежей и беспорядков, для обеспечения справедливого распределения имеющихся на международных территориях ресурсов и нужны будут воинские контингенты — ваш, наш, русский. Мы нарежем сектора ответственности так, что воевать с исламистами придется прежде всего самим русским.

— Я так понимаю… — осторожно спросил Уайт — план исламистского восстания уже проработан, так?

— Совершенно вверено. Более того, мы должны будем придумать совершенно неотразимый повод для вторжения. Такой, чтобы не усомнились в праведности наших поступков сами русские.

— И какой же? Я уверен, у вас уже есть какие-то наработки.

Вместо ответа сэр Джеффри спрятал в нессерер одну папку и вынул другую, точно такую же. Отдал ее североамериканцу.

Уайт читал — и сэр Джеффри с удовольствием отмечал, как меняется — на глазах меняется! — выражение его лица.

— Это правда? — тихо спросил он.

— Абсолютная.

Джон Уайт неверяще покачал головой.

— Вы понимаете, что мы должны будем это проверить.

— Проверяйте. Но осторожно. Вы должны понимать, что здесь полно русских агентов. Если русские поймут что нам все известно — они заметут следы.

— Вы хотите сказать, что русские не знают?

— Скажем так… — русские не всё знают. И тем более — не все знают. Знают те — кто должны знать и не более того.

— Я так понимаю, на берегу нас ждет… определенная поддержка со стороны местных — уточнил Уайт.

— Совершенно верно. Поддержка нас ждет. На берегу будут люди, которые… устали от русского господства.

— А как насчет Польши?

— Извините, сэр, но Польша не продается — отрезал сэр Джеффри — там все билеты на сеанс проданы. Тем более — что вы и не сможете оказать там серьезную помощь, корабли и авианосцы там бесполезны.

— Давайте играть — Джон Уайт вернул папку — мне надо все хорошенько осмыслить.

Начали играть. И сэр Джеффри, особо и не стараясь, разделал североамериканца под орех. Это не Джеффри Ровен выиграл, это Джон Уайт проиграл. И бездарно проиграл. Не мог сосредоточиться — и мячи летели куда угодно — но только не туда, куда надо. Вот и вышел сэр Джеффри с поля с двумя очками преимущества — а будущий министр безопасности Родины — с проигрышем и невеселыми думами…

— Вы меня кое-чему научили, сэр — уныло констатировал он.

— Чему же — поинтересовался сэр Джеффри.

— Иногда не стоит всеми силами стараться выиграть. Иногда нужно просто дать сопернику проиграть.

— Вот именно! — назидательно поднял палец сэр Джеффри — вот именно! Это именно то, что мы должны сделать с русскими! Не выиграть у них — а дать им проиграть. Дать им вести игру — и потом поставить подножку в самый решающий момент.

— Сэр… я могу обращаться к вам за советом… если будет нужно.

— О, конечно, конечно… — согласился сэр Джеффри — в любое время дня и ночи. Только телефонируйте.

Совсем придурок. Еще не дошло, что в разведке нет друзей и союзников и не стоит их заводить.

Бар назывался «Девятнадцатая лунка» — точно также назывался бар в любом приличном гольф-клубе. По правилам игры, неофициальным, но почитаемым всеми, за выпивку платил проигравший.

— Что будете заказывать… — моментально появился вышколенный официант, едва разгоряченные игрой игроки заняли столик.

Уайт вопросительно уставился на сэра Джеффри.

— Минеральная вода «Эвиан» есть?

— О, конечно есть. Вам с газом или без газа?

— Без газа.

Уайт немного подумал.

— Я пожалуй выпью виски. Гленфиддич у вас есть?

— Разумеется, сэр.

— Тогда самый лучший, какой у вас есть. Без льда, без содовой, на три пальца.

На три пальца — это значит нажраться в хлам. По североамериканским понятиям, по русским это слону дробина.

— Вы не рассказали про программу максимум, сэр… — вежливо напомнил североамериканец в ожидании напитков.

— Программа максимум это революция. Самая настоящая революция.

— Где? — неверяще спросил Уайт.

— В Российской Империи, сударь. Конечно же в Российской Империи.

Принесли напитки — здесь с этим быстро, персонал вышколен и бегом бегает. Джон Уайт сразу же отхлебнул виски, солидно так, возможно, для того чтобы побыстрее прийти в себя.

— Как вы это сделаете, сэр? Вы считаете, что такое государство можно опрокинуть революцией? Вы серьезно?

— Серьезнее некуда — сэр Джеффри отпил холодной минералки, с наслаждением ощущая ее вкус, вкус горного родника — вот как раз такое то государство и можно опрокинуть революцией. Ваше — нельзя, а Россию — можно. Хотите, скажу, почему?

— И почему же.

— Потому что средний североамериканец, пресловутый «Джо Сикс-Пак» сыт политикой по горло. Когда приходит время выборов — а это происходит часто — он включает телевизор и видит бесконечные «коммершиалз», где кандидатов продают, словно новый сорт сыра в вакуумной упаковке. А потом, после выборов он видит, что ровным счетом ничего не изменилось. Только хуже стало. Единственное на что североамериканцы могут повлиять путем выборов — это на местном уровне — выбрать шерифа, мэра и на этом успокоиться. Вы не задумывались, почему в вашей стране нет ни одной общенациональной газеты[133]? А вот в России такого цинизма и апатии у людей нет. Если людям дать свободу — тем людям, у которых ее никогда не было — они с радостью схватят ее и совершат кучу ошибок. Потом они будут с ностальгией вспоминать о прежних временах, как о временах стабильности и порядка, где был Государь Император и большую часть проблем, свалившихся сейчас на них, решал он. Но это будет потом…

Джон Уайт цедил виски, постигая очередную главу «евангелие от разведчика».

— У вас есть конкретные планы? Исполнители?

— Господи боже мой… Вы никак не можете отойти от бюрократии. Планы, исполнители — что за чушь. Ситуация может меняться по нескольку раз на дню и то что вы разрабатывали месяц может обесцениться за час. Самое главное — наличие ресурсов, исполнителей и методик работы с нашей стороны. Все это есть у вас. Все это есть у нас. Этого пока достаточно. Если мы увидим, что назревает революция — мы подтолкнем процесс в нужном направлении. Нет — и не надо, время еще будет. Революции выносят на поверхность всю ту гниль, что скопилась на самом дне — и с этой гнилью придется работать. Но так даже лучше — работать с гнилью. Она всегда готова продать вам Родину со скидкой…

— Допустим… — будущий министр безопасности родны был осторожен — не скрою, предложения ваши весьма интересны, хотя я еще раз подчеркиваю: давать единолично ответ о принятии их, либо об отвержении я не имею права. Как бы то ни были — в случае их принятия нам нужно будет создать некий координирующий комитет. Черт, чтобы перебросить в зону боевых действий хотя бы одного морского пехотинца нужно сделать чертову тьму вещей. А вы говорите — об авианосных группах и половине корпуса морской пехоты САСШ.

— На этапе принятия решения координация только по этому каналу, через меня и вас — ответил сэр Джеффри — посвящать слишком много людей будет чревато. В случае если решение будет принято — необходимо будет создавать проектную команду, конкретно под этот проект.

— Каким образом?

— Лучше всего это сделать в Британии. У нас есть законсервированные военные базы, иногда мы тайно обновляем на них оборудование, прежде всего коммуникационное. Вашим людям придется отправиться в длительную командировку. У нас гораздо более строгие законы относительно прессы и разглашения секретной информации, и не спорьте по этому поводу со мной. Так будет лучше. Но прежде всего — мне нужен простой и ясный ответ. Да или нет. Пока я его не получу — дело с места не сдвинется.

Когда сэр Джеффри обогнул стадион и вырулил на Индепенденс авеню, то сразу заметил серебристый седан «Шевроле», прилипший к нему и выдерживающий расстояние строго две-три машины. Осуждающе покачал головой — вот придурки. Неужели нельзя было прилепить к бамперу маячок, пока он играл в гольф — и следить, находясь вне пределов видимости. Воистину, этим придуркам не стоило отделяться…

08 июня 2002 года.

Тегеран

Дел за то время пока меня не было накопилась — масса. Такое ощущение, что до моего прибытия посольство просто не работало. Впрочем, это я так — обычная ворчливость из-за вала проблем и «семейных» неурядиц вдобавок.

Первая семейная неурядица (если не рассматривать возможную измену) заключалась в том, что деньги моя дражайшая половина уже умудрилась потратить. Куда — непонятно впрочем, у женщин редкостный талант тратить деньги. Если так пойдет и дальше — я рискую оказаться первым Воронцовым в новейшей истории нашего рода, который умудрился промотать состояние. Все-таки в привольной холостой жизни, как ни крути есть свои плюсы и судьба дала мне шанс задуматься об этом до того, как я приму роковое решение связать себя узами Гименея.

Вторая семейная неурядица заключалась в «Хорьхе», предоставленном в полное и безраздельное владение моей половины. Жалоба заключалась в том, что он… как-то не заводится. Осмотрев его, я пришел в ужас — не знаю, где его гоняли, но уделали изрядно. Это представительская машина, и чтобы обозреть красоты какой-то там горы — его не нужно гонять по проселкам, это я и объяснял битый час. Поздравляя супругу главное — не перейти на крик. Мудрость русских поговорок неисчерпаема. Сошлись на том, что я куплю ей небольшой внедорожник вместо этого неповоротливого слона.

Взамен она мне пообещала (на бумаге, произносить такое вслух, на микрофоны нельзя) что «ночных концертов» больше не будет. Просто очаровательно.

Появилась прислуга, всем этим занимается опять таки супруга. Лишних глаз в доме стало еще больше и риск разоблачения нашего «брака» возрос многократно. Но пока держимся — как на последнем бастионе.

Ну и третья, моя личная неурядица — залечить раны, и попытаться найти разумное объяснение тому, откуда это я явился весь ободранный. Придумывать ничего не стал — так и сказал, что едва не стал жертвой террористического взрыва.

Со всем с этим и с тяжкими думами о предстоящем я с утра выехал в посольство — работы накопилось и там…

Началось внезапно — даже заметить, как не успел. Что-то загремело — как будто палкой провели по штакетнику только громче. Сообразил что это такое только через пару секунд — а сообразив, нырнул на пол, благо размеры пассажирского салона «Руссо-Балта» вполне позволяют. Вали же просто нажал на тормоз и остановил машину посреди довольно узкой улицы.

Выждав секунд тридцать, поднялся с пола машины, выглянул в окно машины, благо что бронированное. Разбитая пулями витрина, притулившаяся у тротуара полицейская машина, с пулевыми пробоинами и спущенным колесом, один из полицейских, видно, что раненый бестолково озирается, держа в руках автомат. Что с другими — непонятно, возможно так и остались в машине навсегда.

— Вали! Поехали отсюда! Поехали в посольство!

Вали кивнул, нажал на газ. «Руссо-Балт» покатился вперед, полицейский, тот, что остался в живых, вскинул автомат — но стрелять по машине с дипломатическими номерами не посмел.

До посольства добрались нормально, правда цветом лица и я и Вали напоминали недавно побеленную стенку. Не каждый день прямо у тебя на глазах орудуют террористы с автоматами. И положительный герой вмешивается в это дело только в фильмах, в жизни ты только и думаешь чтобы смыться да поскорее.

— Вали, расскажи что произошло? — попросил я, когда шофер припарковал машину около ограды посольства не заезжая внутрь.

— Это бандиты, эфенди… — шофера потряхивало, зуб на зуб не попадал — бандиты.

— Какие бандиты?

— Бандиты. На мотоциклах. Стреляют по полицейским. Трах-тарарах — и газу. Попробуй, догони.

— А зачем они это делают?

Такой простой вопрос поставил моего водителя в тупик.

— Не знаю, эфенди… — наконец сказал он — они бандиты и все об этом знают.

В этот момент я принял окончательное решение.

— Послушай Вали, что я тебе скажу, и не обижайся. Больше я решил не пользоваться этой машиной, понимаешь?

Вали помертвел лицом.

— Вы меня увольняете, эфенди?

— Нет Вали, нет. Не беспокойся об этом. Просто эта машина слишком заметная, понимаешь? Если и будут стрелять — то будут стрелять по ней. Поэтому я хочу купить что-то менее приметное, чтобы никто не знал, что это езжу я.

Вали немного подумал.

— Но эфенди Искандер я могу возить вас и на той машине, которую вы купите.

— Не нужно, Вали. Сделаем вот что. Ты будешь возить госпожу Марину, куда она скажет. Я сам скажу ей об этом. А если мне понадобится, чтобы ты меня куда-то отвез — я скажу тебе об этом.

Сделав заговорщическое лицо, я достал из кармана пятидесятирублевую банкноту и вручил ее Вали.

— Все это не просто так, Вали. Я хочу, чтобы ты рассказывал мне каждый вечер о том, куда ездит моя жена, понимаешь. Эта история с графом Арено… Я ей конечно верю, но … ты же мужчина, сам понимаешь, женщинам никогда нельзя верить до конца.

Вали просветлел лицом, схватил банкноту.

— Я все понял, эфенди Искандер. Куда бы не пошла Марина-ханум — я буду следить за ней.

— Нет, Вали этого делать не надо. Если госпожа Марина увидит, как ты следишь за ней — она поймет, о чем мы с тобой разговаривали, и обидится на меня…

— Но как может жена обидеться на мужа? — недоуменно спросил Вали.

— Может, и еще как. У нас другие законы, жены более самостоятельны и могут обижаться на мужчин. Иногда я завидую правоверным, ибо их жены слушаются их беспрекословно. Но увы, Вали я не правоверный. И мне нужно только, чтобы ты запоминал, куда ездила моя жена, и потом рассказывал об этом мне. Если ты увидишь рядом с ней постороннего мужчину, графа Арено или кого либо еще, как это уже было — запомни это и потом расскажи мне как он выглядит и как госпожа Марина вела себя с ним. Ты все понял?

— Все понял, эфенди Искандер. Все сделаю!

Какого-либо разочарования по поводу того что возить меня он больше не сможет, Вали не высказал. Интересно, может он и впрямь простой водитель?

* * *

В здании посольства Кондратьев сначала принес мне на подпись кучу документов, потом кратко и по делу доложил о работе посольства и о шагах им предпринимаемых. Двое нетрезвых русских устроили бузу, и попали в полицейский участок — вытащили, засунули в самолет, депортировали на Родину. Следом пойдет записка, которая дойдет до местного полицейского чина в месте проживания этих обормотов — чтобы внимательнее присмотрелся. Бузить в пьяном виде, тем более в чужой стране — не дело.

У одного из поставщика труб, какого то там товарищества на вере возникли проблемы — местный покупатель не расплатился. Выяснили — товарищество, купившее трубы существует, направили официальное письмо на бланке посольства с просьбой вести себя честно и не задерживать оплату. Обычно это помогает.

Снова задержка с рефрижераторами — и самое главное с рефрижераторами, поставляемыми по государственному заказу. Это уже не лучшим образом характеризует нас. Варфоломей Петрович лично звонил поставщику и прояснял отношения — там ссылались на нестандартные спецификации, но обещали «принять меры».

Вот такова работа посольства — девяносто процентов времени в дружественной стране Персии уходит именно на это — скучная работа по налаживанию и развитию двухсторонних торговых связей. И это правильно, потому что двадцать первый век наступил, экономические связи удерживают страны вместе куда прочнее вассальных договоров. Да и толку от таких вот отношений гораздо больше, чем от тупого принуждения.

Наконец, слово решил вставить и я.

— Варфоломей Петрович, нас обстреляли.

Он даже не удивился.

— Где?

— Недалеко отсюда.

— Кажется, я даже слышал. Не придал значения. Все целы.

— Целы. Варфоломей Петрович, что происходит?

Мой товарищ[134] по посольским делам долго думал, прежде чем ответить.

— Много чего здесь происходит. Попробую объяснить образно — если закрыть крышкой скороварку и поставить ее на огонь — то рано или поздно произойдет взрыв.

— Я понял — сказал я — Варфоломей Петрович, я решил больше не ездить на «Руссо-Балте». Слишком приметная цель.

Кондратьев кивнул.

— Возможно, вы и правы.

— Я хочу купить бронированный внедорожник. И водить его самому. Не посоветуете, где можно приобрести подобный транспорт?

Варфоломей Петрович взял листок бумаги, черканул адрес.

— Здесь. Не вы первый, не вы последний, ваше превосходительство — многие приходят к тому же решению что и вы. Только мой вам совет — не покупайте «Егеря» или «Датсун».

— Почему?

— И тот и другой закупает правительство. Будет печально, если вас с кем-то спутают.

Зазвонил телефон, я поднял трубку, послушал.

— Посол Североамериканских Соединенных Штатов внизу. Видимо, решил отдать визит первым, не дожидаясь моего. Я должен что-то знать?

— Нет. Его зовут Джеффри Пикеринг. Он простой человек, да и задачи перед ним стоят, как и перед нами. Возможно, речь пойдет о долевом участии в модернизации нефтеналивных терминалов в порту Бендер Аббас. Это наш проект и туда, на Аль-Фао тянется труба из Междуречья, чтобы танкеры не заходили в залив, а грузились непосредственно там. Этот проект стопроцентно наш. Тяните время, в любом случае нам вряд ли стоит давать им хоть какую-то долю.

— Я понял. И еще, Варфоломей Петрович… пока поднимается посол.

— Да?

— Кажется… вы обещали русский паспорт одному молодому человеку.

Не давая Кондратьеву возможности смутиться или начать оправдываться, я продолжил:

— Все нормально. Если паспорт готов — занесите его мне, и я сам его вручу. Кстати, спасибо за рекомендации. Они мне очень помогают освоиться в этом городе.

* * *

Посол Североамериканских Соединенных Штатов в Персии, господин Джеффри Пикеринг больше напоминал британца, нежели североамериканца — высокий, худой, с крючковатым носом, средних лет. Костюм дорогой, но одетый небрежно, да еще и пеплом от сигары кое-где засыпанный. Голос гулкий, как в бочку говорит.

— Господин Воронцов, я раз знакомству с вами.

— Я тоже, господин посол — я поднялся, ответил на рукопожатие, кивнул в сторону кресел, переводя общение в неофициальную плоскость — приношу свои извинения, что не смог отдать визит первым.

— Господин фон Осецки интересовался вами…

Я сделал непонимающее лицо.

— Граф Конрад фон Осецки. Чрезвычайный и полномочный посол Австро-Венгерской монархии при дворе Его Светлости, шахиншаха Персии Мохаммеда, дуайнен[135] нашего дипломатического корпуса. Знаете его?

— Не имею чести.

— Не страшно — Пикеринг махнул рукой — со временем узнаете здесь всех. Про вас уже много говорят в салонах, я посылал вам приглашение на прием…

— Приношу свои искренние извинения. Я только вчера вечером прибыл из моей краткой поездки в Багдад.

Пикеринг навострил уши, и это было видно — только непонятно почему. Конкретного вопроса он мне не задал.

— Я к вам по конкретному вопросу, господин Воронцов, вы уж меня простите. Мне нужно ваше содействие в одном очень… щекотливом вопросе.

— Слушаю вас.

— Это касается поставок энергетического оборудования…

Переговоры с послом Североамериканских Соединенных Штатов продолжались два с лишним часа. За это время я успел узнать, что посол Пикеринг и в самом деле простой и бесхитростный человек — это на первый взгляд, на самом деле может быть и не так! Родом из Техаса, не дурак выпить, любит пиво и поджаренное на углях мясо, имеет троих детей, которые остались на родине, поскольку уже взрослые и им надо учиться. Еще я узнал, что местные коммерческие компании — штука в себе и дела с ними вести довольно сложно. Две любимые отговорки — незнание английского и затягивание сроков контрактов. Русских здесь по видимости уважают и боятся, а североамериканцам приходится туго. Тем более что в отличие от русского, североамериканский бизнес более склонен к риску и глобальной экспансии, а отговорки персов для него вообще дикость, учитывая еще, как североамериканцы любят судиться. Договорились оказывать друг другу услуги при необходимости, про трубопровод и нефтяные терминалы разговора не было.

После этого взял «Руссо-Балт» в последний как я надеюсь, раз и направил свои стопы к магазину бронированных транспортных средств.

Магазин этот находился на шоссе Тегеран-Юг в районе парка Туска — это была южная окраина города, и дальше за парком, тянулись сплошные промышленные зоны с их серыми бетонными заборами и непонятными непосвященным надписями на фарси. Здесь же, около парка были и жилые районы, правда, заселенные в основном малоимущими.

Магазин этот представлял собой большой, быстровозводимый ангар армейского образца, только не зелено-камуфляжного, а светло-серого цвета. У самого ангара сиротливо притулилась конторка, на которой висел плакат: «Мы говорим по-русски, We speaks English» и еще что-то кажется на итальянском которым я не владел и на фарси, которым я не владел тем более.

Хозяин сего почтенного заведения дрых как сурок и чтобы разбудить его — пришлось несколько раз сигналить. У нас хозяин подобного заведения уволил бы такого приказчика в мгновение ока — приехали клиенты, а он спит.

Навстречу вышел, судя по золотой цепи на шее и всему небрежно-шикарному виду, сам хозяин, открыл шлагбаум, запустил на территорию. Показал где припарковаться — парковочных мест было всего четыре и одно было занято новеньким внедорожником «Тойота». Возможно тоже бронированным.

— Князь Александр Воронцов, Посол Его Величества Императора Российского Александра при дворе Их Светлости Шахиншаха Мохаммеда — представился я на случай, если русский флаг с имперским орлом на номере машины не был замечен.

— Эндрю Ллойд — открывший нам ворота приказчик вальяжно протянул мне руку, и даже зевнул, подлец! — хозяин сего почтенного заведения. Добро пожаловать в автосалон спецтехники Ллойда.

— Почтенное семейство Ллойда торгует машинами[136]? — не остался в долгу я.

— Не смешно — Ллойд снова зевнул — эту шутку я слышал уже раз пятьдесят. Зачем пожаловали, сударь?

И вправду — русский купец такого приказчика не только бы сразу выгнал — еще бы и пинка отвесил. Для ускорения.

— Вы хорошо знаете русский, но правила этикета, судя по всему, не знаете совсем, сударь — вкладывая в голос максиму сухости и официальности, ответил я — ко мне, например, в разговоре, следует обращаться «ваше превосходительство». Хотелось бы купить у вас автомобиль, а возможно даже и два, если вы не возражаете, сударь.

— Увы, правилам этикета я не обучен — не проявляя никаких эмоций, ответил Ллойд — мы, североамериканцы, простые люди и не смотрим на титулы. А машинами я и впрямь торгую, извольте убедиться…

Автомобили стояли в ангаре (большом, самолетном, для стратегического бомбардировщика не меньше) в четыре ряда на посыпанном гравием полу ангара. Выбор был значительно большим, чем можно было бы предполагать и не уступал подобным магазинам в Санкт-Петербурге. Вот только в Санкт-Петербурге бронированный автомобиль это скорее символ статуса, в то же время как в Тегеране подобный автомобиль — жизненная необходимость.

Представленные автомобили делились на четыре большие группы. Списанные армейские — кому нужны эти уродливые слонопотамы, способные защитить от пулеметной очереди в упор и выглядящие в городском потоке как слон в посудной лавке, было непонятно — но видимо, кому то нужны. Банковские — броневики небольшого и среднего размера специально предназначенные для перевозки ценностей — такие тоже мне не нужны. Бронированные лимузины — престижные, надменно выглядящие, дорогие — как тот, на котором я приехал, и на котором ездить не хотел. Здесь был даже британский бронированный «Роллс-Ройс» и римский правительственного образца «Майбах» — оба стоили за сотню тысяч золотых.

Оставалось последнее. Внедорожники и седаны со скрытым бронированием, незаметные в транспортном потоке. Эти стоят подешевле лимузинов, но все равно дорого. Их делают как раз для таких вот стран, где подобный бронированный автомобиль не роскошь, а средство передвижения. И выбор тут такого транспорта был, причем широким, от экипажа Баварских моторных заводов пятой серии до дорогущего «Штайр-Г» с бронированием седьмого класса.

Примерно прикинул состояние моих финансов, сообразил, что экипаж придется покупать и для «супруги» — решил немного сэкономить. Во втором ряду у самой стены стоял «Шевроле Субурбан», белого цвета североамериканской правительственной модели. При слоновьих габаритах такая машина стоит относительно недорого, неприхотлива к топливу и ремонту, может нести очень тяжелую броню. Как здесь — уровень 6+, то есть выдерживает даже пулеметный огонь. И всего двадцать пять тысяч золотых, которые я при торговле скинул до двадцати одной.

Для Марины выбрал уже упомянутый БМВ-5, немного подержанный, из Европы, с бронированием по уровню 4, то есть выдержит пистолетный патрон со стальным сердечником, но не автомат и тем более не пулемет. Внедорожник моей второй половине совершенно не нужен, потому как за пределами Тегерана ей делать совершенно нечего, а в Тегеране дороги, хвала Аллаху прекрасные.

Автомобиль этот стоил тоже двадцать пять тысяч золотых, и это опять-таки привело меня в уныние — на сей раз цену удалось скинуть до двадцати трех. Причем, если мой автомобиль я смогу провести как служебный, для посольских нужд, то БМВ — так не проведешь, получается — это подарок. С дамами — разорение…

Уже выезжая на свежекупленном «Шевроле» — БМВ я оставил до следующего дня, чтобы его забрала Марина, я обратил внимание на изображение на стене — две скрещенные сабли и надпись под ними на фарси. Не на арабском это я уже понимаю, хотя прочитать не могу.

— Сударь, не соблаговолите просветить, что здесь написано?

— Где?

— Да вот здесь же. На заборе.

Мистер Эндрю Ллойд посмотрел туда, куда я указал пальцем и разразился потоком отборных ругательств.

— Что-то произошло?

— Да ничего страшного. Эти подонки уже днем ухитряются стены пачкать. Придется стирать, это противозаконно — держать на стене подобные надписи. Увидит полиция — неприятностей не оберешься.

— И все же — что здесь написано?

— Здесь написано «Махди[137] грядет». Обычная религиозная муть…

Так я впервые услышал про Махди.

Вечером произошел очередной семейный скандал. Моя вторая половина категорически отказалась ездить с шофером. Даже несмотря на то что один раз на возможной измене ее все-таки поймали. На сей раз удалось настоять — но смутные подозрения стали терзать мою душу. Становлюсь ревнивцем, не имея на это никакого права.

Картинки из прошлого.

Весна 2002 года.

Арлингтон, округ Колумбия. Вашингтонский гольф-клуб

Джон Уайт, бывший посол в Сальвадоре и Мексике и будущий министр безопасности Родины после ухода сэра Джеффри еще какое-то время сидел на террасе гольф-клуба, заказав еще выпивку. Это было уже слишком, даже учитывая его вес — но к правительственным автомобилям с определенными сериями номеров вашингтонские полицейские не очень то цеплялись. Что же касается его физического состояния — способности вести автомобиль свыше трех тонн весом по шоссе общего пользования — в себе Джон Уайт был уверен. Что для здорового мужика две порции виски на три пальца каждая? Слону — дробина.

А вторую порцию виски Уайт заказал для того, чтобы избавиться от неприятного ощущения — что по нему прошлись как по коврику, лежащему у входной двери — и неспешно так, со вкусом вытерли ноги.

— Козел… — тихо сказал Уайт в пустоту.

Умный человек попытался бы вынести из этого разговора все что можно и взять на вооружение узнанное и услышанное. Глупый человек просто бы обиделся и разозлился. Джон Уайт умным человеком не был.

Вот как раз в этом то и была основная, определяющая разница между системой в Великобритании и системой в Североамериканских соединенных штатах. В Британии, как и в других монархических странах не любили перемены и один человек мог занимать одну и ту же должность по несколько десятков лет. Да, в Британии тоже были парламентские выборы. Но там же организовывались — они были при каждом крупном ведомстве — так называемые «комитеты мудрецов», внепартийные организации профессионалов, которые могли дать дружеский совет вновь назначенному руководителю, оградить его от ошибок, а то и вовсе перехватить управление если вновь назначенный откровенно «не тянул». Были пять несменяемых товарищей ключевых министров, обладавшие едва ли не большей властью в свои вотчинах, чем сами министры потому что министры уходили, а они оставались. «Времена меняются — мы прежние» — вот истинный девиз монархий и монархических обществ.

В Североамериканских соединенных штатах «незаменимых людей не было», а свежий взгляд на вещи ценился гораздо больше мудрости и наработанного десятилетиями опыта. Чрезвычайно распространены были «политические отставки» — сказал что-то не так, нашли журналисты какую-то сомнительную сделку с возможным (!!!) использованием инсайдерской информации, совершенную двадцать лет назад, устроил какое-нибудь непотребство твой собственный подчиненный — будь добр, подай в отставку. Надо сказать, что и в Британии подавали в отставку — но только назначаемые, политические руководители, всех несменяемых, всех профессионалов берегли. В России с этим и вовсе было проще — на что-то просто не обращали внимания, после чего то отставка и вовсе совершалась путем поднятия табельного оружия на уровень виска.

И вот Джон Уайт, по сути — мясник, запятнавший себя кровью и в Мексике и в Сальвадоре, человек, планирующий и проводящий разведывательные операции с грацией слона в посудной лавке, готовился встать на должность директора ключевой разведслужбы — Министерства безопасности Родины. И намеревался получить полномочия, позволяющие ему карать и миловать профессионалов из СРС и ФБР. К чему это потенциально могло привести — не стоило сомневаться. И эффективность противодействия Министерства безопасности родины, в которое собирались наверстать под полсотни тысяч человек таким организациям, как британская Секретная разведывательная служба или русское Главное разведывательное управление Генерального штаба или отдела специальной документации МИД РИ, можно было просчитывать прямо сейчас. Близкая к нулю получалась эффективность.

Подавив в себе желание грохнуть стакан о пол и посмотреть, как он разлетится мелкими стеклянными брызгами — это было бы уже скандалом, напиться и бить посуду — Джон Уайт оставил на столе несколько долларов, твердой походкой, несмотря на выпитое прошел к стоянке. Он приехал один на бронированном «Шевроле Субурбан», таком же, как у него был в Мексике. Секретность встречи была такова, что он не рискнул взять с собой даже водителя.

Солидно захлопнулась тяжелая, бронированная дверь, отсекая водителя от внешнего мира, едва слышно забурчал мотор. Вести «Субурбан», да еще бронированный было непросто, часть систем машины не были приспособлены к возросшему на две тонны весу и управлялся он как крейсер, с небольшой задержкой. Но Уайт привычно вывел свой черный крейсер из ряда других припаркованных машин — почему люди паркуют машины одна рядом с другой, хотя полстоянки свободно! — и направил его в сторону Ц-стрит.

Уайт был опытным водителем, хорошо знал в каких местах и в какое время в Вашингтоне образуются пробки и поэтому направил свой дорожный крейсер не в сторону Арлингтона — а в совершенно противоположную. У стадиона Ц-стрит закончилась, здесь Ц-стрит и Индепенденс Авеню сливались в Ист Кэпитол, сразу же переходя в мост памяти Уитни Янг. Кто такой (или кто такая) Уитни Янг — Уайт попытался вспомнить и не смог, да и какая к чертям разница, кто она такая, если ему всего-то нужно проехать по мосту. По обе стороны были стоянки, заполненные автомобилями процентов на десять — но это ничего не значило, когда на стадионе матч, тут яблоку негде упасть…

Уайт вел машину осторожно, не глядя по сторонам на красоты природы, на текущий под мостом Потомак — ему было не до этого, тяжеленный бронированный джип в сочетании с ватным, совершенно без усилия на руле управлением, требовал твердой водительской руки. Того и гляди заденешь кого.

Съехав с моста, по развязке он ушел направо, на Анакостия Фривэй, через пару километров переходящий в Дистрикт оф Коламбия Хайвей, считающийся в этом месте юридической границей между штатом Мэриленд и Федеральным округом Колумбия. Дорога служила разделительной чертой — но это никак не проявлялось, большой Вашингтон давно перерос свои границы, львиная доля чиновников работала в Федеральном округе, а жила в престижных пригородах. С обеих сторон дороги — бесконечные заправки, мотели «Севен-Илэвен», закусочные «Макдональдс» и «Бургер Кинг», поток машин. Дома в пять этажей и выше — большая редкость. Америка…

Он свернул на мост в районе казарм Баззард Пойнт, где по левую руку квартировал вашингтонский офис ФБР, а по правую — морское министерство[138], аналог русского Адмиралтейства. Хороша эта дорога была тем, что пара миль — и ты попадал на Саус-Ист фривей, широкую федеральную трассу, по которой можно было доехать почти что до самого места назначения в Арлингтоне и на которой в это время суток не бывает пробок. Если конечно не произошла крупная авария.

На Баззард-Пойнтс, в бывших военных казармах, где сейчас находился офис ФБР было как всегда многолюдно, стоянки переполнены — это было видно даже с дороги. ФБР не хватало места, постоянно вставал вопрос о постройке нового здания для вашингтонского офиса — но постоянно этот вопрос откладывался из-за недостатка средств. Сейчас, после терактов и необходимости коренной реорганизации правоохранительных органов САСШ об этом и вовсе перестали говорить.

У Джона Уайта, который сталкивался в процессе своей прежней работы с самыми разными правоохранительными органами, сложилось о них свое впечатление и свое мнение о дальнейшей их судьбе. Возможно, оно было неправильным — но его это ничуть не волновало, потому что это было его мнение. Специфика ФБР состояла в том, что эти парни в своей деятельности руководствовались законом и не могли ни на йоту отойти от него. Возможно, в самих САСШ, где уважение к закону впитано людьми с детства это и было хорошо — но вот в Мексике или Сальвадоре, где сытый желудок ценился гораздо больше, закон и необходимость его соблюдать занимали намного меньше места в голове у людей. И тем не менее, ФБР постепенно, исподволь отвоевывало себе все новые и новые функции, оно уже не придерживалось непременного правила, ограничивающего его деятельность только Североамериканскими Соединенными Штатами, оно активно вело оперативно-розыскную деятельность в Центральной Америке и организовывало представительства в Европе. В академии ФБР в Куантико были открыты курсы для иностранных полицейских офицеров, в том числе бесплатные, по разным программам обмена — Уайт подозревал, что таким образом вербуется агентура. Сотрудники ФБР же сейчас составляли костяк, возможно, самого важного правоохранительного органа Северной Америки — АТОГ[139].

Уайту это не нравилось. С терроризмом должны бороться парни, которые не боятся испачкать руки в грязи. Если надо — то и в крови. В ФБР таких не найдешь.

Вторым (кое-кто считал что первым) по значению правоохранительным ведомством в САСШ была Специальная разведывательная служба. К ней у Уайта были самые недобрые чувства, более того — в перспективе он намеревался добиваться от президента его расформирования. Там неправильно поставили работу с момента создания ведомства, и сделал это ни кто иной, как Гувер, желавший получить «то же ФБР только с привкусом элиты». Набрали высоколобых выпускников Гарварда и Йелля, парней в костюмах, с черными шарфами и отвратительной привычкой курить сигареты, ароматизированные гвоздичным маслом. Эти парни, которые вроде как должны были заниматься разведкой, в пятидесятые не нашли ничего лучшего как связаться с мафией и перевалить на нее всю грязную работу. Тогда же они снюхались с крупными монополиями типа Юнатед Фрут, Американ телефон энд Телеграф или строительной Бектал, превратившись фактически в еще один инструмент их служб безопасности — инструмент государственного уровня. Особенно сильные позиции в СРС были у Бектала, хотя они даже реактор не могли поставить правильно[140]. В итоге сейчас СРС занималось непонятно чем, а теракты 9/10 они прозевали полностью.

Сам Уайт работал рука об руку с резидентом СРС в Мексике и он оставил негативное впечатление своей полной некомпетентностью. Не раз и не два его доставляли на машине в посольство, пьяного как свинья. Никакой помощи послу он не оказал и Уайт, как только началось — должен был разгребать горящие угли своими собственными руками.

АНБ… Спутники это конечно хорошо, а Эшелон[141] — тем более. Но если в области перехвата информации был полный порядок, то в области ее использования — провал. Не раз и не два бывали такие случаи, когда АНБ просто брало полученную информацию и садилось на нее сверху как наседка — на яйца. В то время как оперативники были вынуждены работать наугад. Поэтому в будущем Уайт намеревался добиться прямого подчинения АНБ вновь создаваемому Министерству безопасности Родины.

ДЕА. Управление по борьбе с наркотиками. Единственная спецслужба, которая теоретически может много добиться — но только теоретически. В ДЕА работали бывшие копы и сотрудники ФБР, никакого контрразведывательного обеспечения работы не было и в результате это ведомство буквально кишело осведомителями и прямыми агентами наркомафии. Проблема наркотиков переросла из просто одного из видов организованной преступной активности в прямую и явную угрозу национальной безопасности — в то время как правительство САСШ упорно не желало это видеть. ДЕА необходимо было капитально чистить и расширять полномочия — это должна была быть не правоохранительная организация, а спецслужба. Со всеми присущими ей атрибутами, в том числе внутренней контрразведкой, в которой сидели бы контрразведчики, а не такие же копы, призванные следить за своими.

Что касается военных — то тут был полный провал. У всех родов войск была собственная разведслужба — но ни одна из них даже близко не подходила по своим возможностям и мощи к Третьему отделу Генштаба Священной Римской Империи, основанному легендарным полковником Вальтером Николаи[142] и тем более Главному разведывательному управлению Генерального штаба Российской Империи. Русское Главное разведывательное управление занималось не только оперативной разведкой в интересах армии — оно занималось стратегическими и подрывными операциями во всех уголках земного шара, оно имело собственную агентурную сеть, оно имело собственные спутники и собственные эскадрильи разведывательных самолетов. Наконец, в отличие от САСШ, где SOCOM, командование специальных операций было независимым в Российской империи Командование специальных операций напрямую подчинялось ГРУ. Таким образом, у ГРУ были не только разведывательные возможности — но и силовые, спецназовцы могли нанести удар в любой точке земного шара. Это были не отдельные исполнители, не наемники — это была огромная сила, численностью (точной цифры не знал никто) до трех армейских дивизий. Именно такая структура, по мнению Уайта и должна была послужить основой для новой разведывательной структуры САСШ, сочетающей в себе силовую и агентурную разведку, а также нанесение превентивных ударов по террористам в любой точке земного шара.

Однако, такую структуру в составе государственных структур создать было невозможно, и Уайт это понимал как никто другой. Поэтому он, и его коллеги — неоконы планировали задействовать для этих целей частные структуры. в конце концов собрав их в огромный многопрофильный холдинг «Америка Инк». И пусть враги трепещут.

Слабость североамериканцев одновременно была и их силой. Пусть силовые структуры были слабы и забюрократизированы — но существовали мощные частные структуры обеспечения безопасности. Началось все в семидесятые, когда промышленные магнаты САСШ начали выносить производство в страны с меньшей стоимость рабочей силы — в Бразилию, Никарагуа, Сальвадор, Мексику. И уже тогда стояла задача охранять… например бесконечные фруктовые плантации фирмы Юнайтед Фрут в Центральной Америке — черт, там у этих компаний были целые государства в кармане. Правительство САСШ не могло и не хотело решать эти задачи силами армии, для того чтобы направить армейские подразделения в какую-либо страну требовалось решение Конгресса — но задачи стояли и их надо было решать. Вот тогда то и создались частные силовые структуры.

Создавались они двумя путями. Первый — компании создавали свои частные службы безопасности, потом в рамках реорганизации бизнеса выделяли их в самостоятельные юридические лица и пускали в свободное плавание. Так служба безопасности Юнайтед Фрут превратилась в прозаическую «ЮФ Секьюритиз», Юнайтед Фрут Секьюритиз, а служба безопасности Американ Телефон энд Телеграф, АТТ превратилась в претенциозное «ЮС секьюритиз». Интересно кто им право на такое название дал…

Вторая часть частных компаний организовывалась ушедшими в отставку сотрудниками спецслужб и военными — такими были ДинКорп, такой была Блэкуотер. Министерства и рода войск, выходцы из которых организовывали подобные компании явно и тайно их поддерживали, потому что рано или поздно перед каждым вставал вопрос пенсии или отставки — а это был своего рода «спасательный круг». Запасная позиция.

Ключевым в нынешнем раскладе по Мексике был Блэкуотер, компания которая имела собственные ВВС и ВМФ. Эта компания так поднялась примерно за десять лет, и Уайт как никто другой знал, кто помог ей так подняться…

Справа засигналили — Уайт очнулся от размышлений, аккуратно скорректировал курс. Еще немного — и он выедет на триста девяносто пятую федеральную.

Появилось желание узнать по рации у своих людей — куда направился этот проклятый британец. Но Уайт усилием воли подавил в себе его — доложат и так, а проявлять чрезмерный интерес тоже не следует. Мало ли…

* * *

Вашингтон Гольф энд Каутнти клаб в Арлингтоне квартировал в совершенно прелестном белом, викторианского стиля, довольно большом особняке, который на фоне коротко подстриженной зеленой травы, блестящей от того, что ее орошали едва заметные распылители, казался настоящей картинкой из Architectural Digest. По левую руку от особняка на втором этаже была терраса, открытая терраса ромбовидной формы, на которой можно было поставить столы и организовать нечто вроде небольшого пикника с едой и напитками. Именно это и собирались сделать неоконы, пробившиеся во власть бывшие троцкисты из Гарварда. Уайта они послали на разведку, он должен был вернуться с конкретными предложениями, которые и следовало обсудить.

Уровень гостей был столь высок, что собрание охраняла Секретная служба. Несколько человек — неулыбчивых, в черных очках, в дешевых, постоянно не застегнутых пиджаках, с телесного цвета вьющимися проводками, уходящими к левому уху, некоторые с черными дипломатами в которых ждали своего часа короткоствольные автоматы Инграм, стояли на зеленых лужайках, окружающих террасу, вертя глазами по всем сторонам подобно китайским болванчикам. Уайт знал, как организуется защита подобного рода мероприятии был уверен, что где-то неподалеку скрывается, как минимум одна антиснайперская группа, а вон в том стоящем на стоянке у самого въезда «Субурбане» находится группа поддержки. И у этой группы поддержки, скорее всего основным оружием является Миниган, до поры до времени скрытый в салоне броневика. Новый характер угроз заставлял давать новые ответы на них…

Уже у университета Мэрмонт на обочине стояла машина полицейского управления Вашингтона, которой здесь было совершенно нечего делать. А как только он съехал с Норт Глеб на стоянку — выехавшая машина полиции штата перегородила ему дорогу, совершенно не обратив внимания, что на его машине — правительственные номера. В машине, помимо двоих полицейских, на заднем сидении сидел сотрудник Секретной службы, он то и вышел на проверку.

В бронированных машинах зачастую, для простоты конструкции и удешевления стекла делают не опускающимися, так было и на машине Джона Уайта. Поэтому Уайт дождался, пока молодой сотрудник Секретной службы приблизится к машине, сдвинул ручку — и толкнул от себя дверь. Видеть, как этот молодой мудак сразу занервничал, сделал шаг в сторону и отодвинул полу своего пиджака локтем, было настоящим удовольствием.

— Свои, сынок… — сказал Уайт — хорошие североамериканские парни.

Видимо, этот парень работал в Секретной Службе совсем недавно, он и не понял, что машина бронированная.

— Сэр, прошу вас оставаться на месте — предостерег он — и прошу вас предъявить документы.

— Разве это не место общего доступа? — продолжал издеваться Уайт, сам не зная почему, но он получал огромное удовольствие от этой игры.

— Сэр, клуб закрыт на спецобслуживание.

— И Секретная служба обеспечивает пропускной режим? Или ты просто решил подработать себе на пенсию, сынок?

— Сэр, прошу вас предъявить документы — набычившись, произнес молодой человек.

— Спокойно…

Уайт неспешно полез во внутренний карман пиджака, небрежно достал пластиковую карточку с несколькими степенями защиты, перебросил ее парню.

— Это пропуск в Белый Дом — небрежно сказал он — и знаешь, парень, если ты меня не пропустишь прямо сейчас, то тебе потом придется стоять на очереди на бирже труда. Ты не выяснял утром, как у нас обстоят дела с уровнем безработицы?

Парень посмотрел на пропуск, подошел к машине и вручил его хозяину.

— Извините, сэр.

— Ничего. Следующий раз смотри на номера машины — если они правительственные, то задерживать такую машину не стоит.

— Да, сэр.

— Свободные места на стоянке есть?

— Да, сэр.

Из армии что ли.

— Удачи, сынок…

* * *

Все уже собрались на террасе. В полном составе, вся их группа — такое было редкостью. Уровень безопасности, учитывая ранг собравшихся был вполне объясним.

Дональд Миз, генеральный атторней США. Полноватый, седовласый, с усиками, ярый католик, настолько ярый, что его можно было назвать фанатиком. Убежденный сторонник смертной казни, политические противники называли его «палачом» что Дональда Миза ничуть не волновало. После терактов 9/10 предпринял самое широкомасштабное наступление на права и свободы в САСШ. С его подачи правоохранительные органы САСШ теперь могли арестовывать любое лицо, подозреваемое в терроризме, в том числе и иностранного гражданина или подданного и держать его под арестом без предъявления обвинения, без ограничения срока. Такого не было нигде, даже в клеймимой средствами массовой информации за беззаконие Российской Империи, это к тому же было прямым нарушением Habeas Corpus Act[143]. Также, Дональд Миз недавно выступил в Конгрессе с речью, смысл которой сводился к необходимости отмены презумпции невиновности[144] и замены ее на презумпцию виновности по широкому спектру дел, в том числе и не связанных с терроризмом.

Дальше ехать было уже некуда.

Вторым был министр обороны Ричард Нолан. Бывший бизнесмен, председатель совета директоров Нортроп Грамман, член попечительского совета «Бритиш-Американ Аэроспейс». Средних лет, с благородной проседью, с орлиным носом, следящий за собой. Один из немногих людей в Вашингтоне, который умеет одеваться с иголочки и правильно носить пошитый в Лондоне на Сэвилл-Роу костюм. Про Нолана ходили разные слухи, никто не мог точно сказать, что из этого правда, а что — нет. Вполне возможно было, что Нолану тайно принадлежала часть из расплодившихся в последнее время во множестве частных военных компаний. Также не исключалось, что он был в доле с Кевином Лугаром, спецпредставителем Президента САСШ в Мексике, человеком, коррумпированным настолько, что это было уже неприлично. В Мехико отравлялись деньги, поскольку нормальной банковской системы там не было — их отправляли транспортными самолетами (!!!), и куда они потом девались — никто не мог точно сказать[145]. Кое-кто шепотом говорил, что большую часть денег, якобы отправленные в Мексику из федерального казначейства никто даже не грузил в самолеты, их разворовали прямо в Вашингтоне. Одно было несомненно — Ричард Нолан был стопроцентным ястребом и не потому что он ненавидел Российскую империю, а потому что ему надо было зарабатывать на жизнь.

Сам Кевин Лугар приехать не смог — он был занят делами в Мексике. Не забывая, естественно и про свой карман.

Третий — заместитель государственного секретаря САСШ Пол Крейг. Низенький, толстый, усатый, в дешевых очках в роговой оправе — ястреб на сто один процент, фанатик. «Агрессивный патриот» — самое лучшее определение для таких людей. В отличие от всех остальных, он не был особо богат и возможно, поэтому был настолько радикален в своих суждениях и предложениях.

Четвертый — советник президента по вопросам национальной безопасности, Джон Мак Фадден. Единственный за долгие советник президента по НБ, который не имел генерального либо адмиральского звания. В армии он отслужил только срочную службу, потом более десяти лет работал в СРС. Службу в СРС он прервал «по состоянию здоровья», ни он сам, ни СРС не желало озвучивать истинную причину разрыва. Основал «Американский институт демократии», занимавшийся подрывной деятельностью, поддержкой антиправительственных организаций в разных странах мира, стал членом попечительского совета РЭНД-корпорации. Неоднократно высказывался публично о том, что мир станет намного лучше, когда с трона будет свергнут последний монарх и во всем мире наступит демократия. Он сам в соавторстве с сотрудниками своего института издал несколько книг с советами по ведению антигосударственной и подрывной деятельности. В России, в Японии, в Священной Римской Империи данные книги входили в индекс запрещенной литературы. Каким образом этот человек стал советником по вопросам национальной безопасности и что он уже успел насоветовать президенту — то история умалчивает.

Пятый — самый опасный из всех. Джек Мисли, бывший председатель совета директоров Нортон Ойл, ныне вице-президент Североамериканских соединенных штатов. Удачливый бизнесмен в отличие от президента, опытный менеджер и администратор. Официально — не слишком богат, хотя знающие люди говорили, что его состояние приближается к миллиарду долларов. Супруга — председатель совета директоров Кингс Ойл, компании, получившей монопольное право на разведку и добычу нефти в мексиканской части Мексиканского залива. Тайный покровитель нескольких других компаний, организатор головокружительных афер. Так, например, еще в девяностые, когда у власти была демократическая администрация, ему каким-то образом удалось за бесценок скупить огромное количество устаревших армейских машин. Теперь эти армейские машины, модернизированные на принадлежащем ему заводе в Техасе, занимались перевозками для контингента стабилизации в Мексике по заключенному с министерством обороны. Втридорога, естественно, а как иначе. Как и министр обороны, вице-президент был «разъяренным ястребом» только на словах, только потому, что ему надо было зарабатывать деньги.

Были еще несколько человек, которые входили в этот закрытый клуб, в сообщество неоконов, в том числе двое или трое журналистов, пара руководителей непонятных держащихся в тени фондов и ассоциаций — но сейчас их здесь не было. Собравшиеся представляли собой нечто вроде исполнительного комитета неоконов — незаконного, отсутствующего в конституции, ничем не ограниченного в своей власти органа, определяющего политику страны на будущее. Во многих странах их сборище было бы квалифицировано как антигосударственный заговор, но Североамериканские Соединенные Штаты были свободной страной.

Когда Джон Уайт вышел на террасу, министр Нолан ел свежее, только с решетки мясо, да с такой жадностью, будто не ел целую вечность, вице-президент Мисли стоял у ограждения веранды, вглядываясь куда-то вдаль, в сторону университета. Стоило только догадываться, как он заставлял нервничать Секретную службу. Остальные скучковались и что-то вполголоса обсуждали…

Министр Нолан поймал взгляд Уайта, виновато улыбнулся.

— Заставили меня ехать в какой-то гребаный «центр здоровья», там меня неделю морили голодом, давали один йогурт и еще кормили три раза в день какой-то дрянью, вроде проросшей пшеницы. И не сказать, чтобы я стал здоровее — зато карман мой облегчился и здорово…

— Эти парни умеют забираться в карман… — подтвердил и Уайт.

Мисли оторвался от разглядывания пейзажей.

— Как? — коротко спросил он.

Уайт покачал головой.

— Море дерьма.

Собрались — достаточно быстро, всего-то — шесть стульев в круг, даже без стола. Почему-то на подобных собраниях они никогда не ставили стол — насиделись за столами-то. Не вставая со стула, негромким голосом Уайт начал докладывать.

— Известный вам человек прибыл сегодня в Вашингтон, встретился со мной. С момента встречи он находится под постоянным наблюдением, я этой старой крысе не доверяю ни на грамм, от британцев можно ждать всего чего угодно. Кратко — суть британских предложений в следующем. Ими разработана — по крайней мере по их словам, не думаю что они врут — многоходовая операция, направленная на дестабилизацию обстановки в Российской Империи и отторжение от нее части территорий. Прежде всего — это богатые нефтью Восточные территории и Польша. Операция состоит из нескольких этапов, каждый из них будет активизироваться последовательно и только после успешного завершения предыдущего этапа. Первый этап нацелен исключительно на дестабилизацию положения внутри Российской Империи путем организации публичного скандала и публичном обвинении одного из представителей дворянства близкого к царской семье в бессудных расправах над людьми.

— Черт, да этому парню русские похлопают в ладоши — не удержался Крейг — вы что не понимаете, что это варвары?

— Мистер Крейг — опережая Уайта весомо сказал вице-президент — давайте, дослушаем мистера Уайта до конца, потом и выскажемся.

Крейг покраснел и заткнулся.

— Вторая часть плана — вооруженное вторжение на Восточные территории. Это планируется сделать только в случае, если удастся серьезно дестабилизировать обстановку в стране, возможно и организовать вооруженный мятеж. Верней, я не совсем правильно выразился. Планы по организации мятежа есть у британцев судя по словам известного вам господина, план уже готов к реализации. Мы же — морская пехота САСШ и войска ее Величества должны будет просто поддержать мятеж, высадившись с моря. От нас потребуется предоставить в распоряжение британцев четыре авианосные группировки и все части морской пехоты на вертолетоносцах, которые мы сможем собрать.

— Предоставить в распоряжение британцев? — иронично поднял брови вице-президент — очень… самонадеянное требование.

— Операция разработана ими — пожал плечами Уайт.

— Как бы то ни было — этот пункт вызывает у меня серьезные сомнения — заявил Мисли — прошлый раз мы уже предоставили британцам подводную лодку и группу спецназа. Все помнят, чем кончилось? Считаю, что этот пункт должен быть отвергнут без всякого обсуждения. Либо совместное командование, либо наше — но никак не британское. Нет, нет и нет. Впрочем, я забегаю вперед, продолжайте…

— Третий и самый радикальный вариант — дестабилизация обстановки во всей Российской Империи и ее полная или частичная оккупация международными силами. Этот вариант сами британцы считают маловероятным, я отвожу на него пять или менее процентов на успех. Империи просто так не рушатся, хотя британцы более оптимистичны на этот счет.

Уайт замолчал.

— Все? — спросил Мисли.

— Все, сэр.

Неоконы молчали переваривая услышанное.

— Каков будет статус… освобожденных территорий — подал голос Нолан — этот вопрос обсуждался?

— Британцы предполагают международный статус. Какое-то местное правительство, опирающееся на нашу силу.

— Международный статус? — язвительно сказал Нолан — это что такое? Это не более чем отговорка.

— Нечто вроде Ост-Индской компании. С собственными войсками.

— Или мы будем делать грязную работу, а британцы — качать нефть.

Судя по выражению лица Нолана — идея новой Ост-Индской компании с собственными войсками его очень заинтересовала, но он старался, как мог пока не подавать вида.

— Джон… — обратился к нему вице-президент — мы хотим услышать твое мнение. Основанное исключительно на интуиции. И предчувствиях. Они лгут?

Уайт немного подумал.

— Да, сэр. Они лгут.

— В чем?

— Думаю, что они лгут относительно того, что будет на конечном этапе. У нас есть нефть — а у них ее нет. Они каким-то образом попытаются загрести себе всю нефть, сэр. Нам они не оставят ничего.

Вице-президент тяжело вздохнул.

— Вот и я думаю, что они лгут. Джон, покажи всем.

Советник президента по вопросам национальной безопасности достал из внутреннего кармана пиджака пакет из плотной манильской бумаги, достал оттуда несколько карманного формата фотографий, пустил их по кругу.

Когда очередь дошла до Уайта, то внимательно пересмотрел фотографии одну за другой, даже на свет посмотрел. Все они были сделаны с предельно большого расстояния и потом обработаны на компьютере программой редактирования изображения — без этого на фотографиях были бы всего лишь пятна разных оттенков серого. Фотографии изображали разные встречи — в аэропорту, еще непонятно где, на корабле. Двое мужчин, ведущих беседу. На всех фотографиях один из мужчин был хорошо знаком Уайту — именно с ним он играл в гольф менее двух часов назад. Никого из изображенных собеседников он не знал.

— Откуда это?

— Работа АНБ — ответил за Мак Фаддена вице-президент — мы вовремя сориентировали этих ребят и они проделали отличную работу. Джек, расскажи им до конца.

— Один из собеседников — общий на всех фотографиях — это сэр Джеффри Ровен, руководитель секретной разведывательной службы Великобритании. Та фотография, что сделана в городском интерьере — из Токио, она изображает встречу Ровена с генералом Ёшики Иосидой, руководителем японской военной разведки «Кемпетай». Встреча состоялась пятнадцатого февраля сего года. Вторая фотография — изображает встречу того же сэра Джеффри Ровена с генералом Мартином Беккером, руководителем Третьего отдела Имперского генерального штаба. Это военная разведка Священной Римской Империи. Снимок сделан в Киле, на главной базе имперского военно-морского флота. Немного нечетко получилось…

— Как они сумели сделать эти снимки — потрясенно спросил Уайт — туда же не подобраться никак.

— Эти снимки были сделаны из космоса.

— Из космоса?!

Мак Фадден покровительственно улыбнулся.

— Совершенно верно. Основа изображения была получена со спутников и потом обработана специальной программой. Спутники способны очень на многое, сэр, нужно их только правильно сориентировать, а для этого нужна агентурная разведка.

— Но тогда британцы все знают!

— Ничего они не знаю. Мы внесли кое-какие изменения в базовые программы обмена данными в Форт Миде[146]. Теперь информация британцам поступает не вся, а только отобранная нами. Мы считаем, что британцам больше доверять нельзя. И, наконец третья серия снимков — это встреча того же Ровена с неким Рудольфом Добелем, старшим оперативным офицером австро-венгерской разведки. У нее очень сложное название, не буду его произносить — не смогу. Таким образом, вы, мистер Уайт были четвертым и последним по времени высокопоставленным руководителем разведки, которого посетил Ровен за последнее время.

Джон Уайт задумался — информация и впрямь наводила на очень, очень серьезные размышления.

— Почему я? — наконец спросил он — почему не директор СРС?

— Джон, я тебя умоляю — раздраженно сказал Мисли — ему известно кто и за какие рычаги дергает. Кроме того — директор СРС знает его как облупленного и на порог не пустит вместе с его планами…

Сказанное Уайту не понравилось.

— Что вы хотите этим сказать сэр? — тихо спросил он.

Мисли хохотнул.

— Расслабься. Не ищи в моих словах скрытый смысл, его нет. Просто Ровен считает тебя, да и нас всех безмозглыми дураками — патриотами, только и ждущими момента, чтобы кинуться в бой с варварами. Но здесь его ожидает большой сюрприз, да, сэр…

Мак Фадден кашлянул, привлекая внимание.

— Вывод напрашивается следующий. Даже не вывод, а выводы. Первое — Британия действительно что-то готовит и это не дезинформация. Второе — нам открыли только часть правды, и добавили к ней для вкуса и аромата немало лжи. Настоящий план операции намного сложнее и включает в себя гораздо большее число игроков. Лично я считаю, что будет еще один удар по России — с Востока. Население континентальной Японии превысило миллиард человек. Японцам такое количество людей просто ни к чему. В британской Индии тоже наберется семьсот — восемьсот миллионов человек. От восточных территорий России Японию отделяет лишь контролируемый британцами Афганистан, а Британию — и вовсе ничего не отделяет. Я не исключаю, что вся эта людская масса хлынет на русскую территорию на Востоке — особенно когда наши доблестные морские пехотинцы измотают врага — и потеряют немало людей сами. Возможно также нападение с целью аннексии Сибири. Австро-Венгрия понятно — будет претендовать на Польшу. Британия же будет входить в долю на всех фронтах, что я считаю откровенной несправедливостью.

— Рик, ты что-то скажешь? — задал вопрос вице-президент.

Министр обороны, расправившийся с мясом с решетки, судя по всему, жаждал крови.

— Скажу, что с Америкой так нельзя поступать, вот что я скажу. Этот парень слишком хитер. Настолько хитер, что нам всем с удовольствием будет его не хватать.

— Дональд?

— Я предлагаю работать с британцами, но готовить свой параллельный план.

— Крейг.

— Предлагаю работать с британцами. Это лучше чем русские.

Англофил чертов…

И Мисли и Уайт и Нолан подумали об одном том же. Крейг учился не в САСШ, он закончил Оксфорд. Это могло не значить ничего — а могло значить очень многое. Приглашение Крейга на эту встречу было серьезной ошибкой, которую допустил Мисли. Но он ее понял — и больше Крейга на встречу по этой теме не пригласят.

— Четверо из пяти — работать с британцами, но готовить альтернативный план. Я тоже всецело поддерживаю это. Рик, твое слово. Как мы можем действовать?

Нолан пожал плечами.

— Лучше вам скажет председатель ОКНШ[147].

— Далтон? — спросил Уайт.

— Он самый. Этот парень знает свое дело.

В министерстве обороны САСШ существовало разделение полномочий — бюджетом, закупками вооружений, улаживанием дел с Президентом и Конгрессом занимался министр обороны, непосредственно военными операциями — председатель ОКНШ. Сейчас эту должность занимал четырехзвездный генерал от ВВС Майкл Далтон.

— И все-таки? — настаивал вице-президент.

Нолан задумался.

— Уязвимое место Великобритании — зависимость от морских коммуникаций. У нашего ВМФ хватит сил перекрыть Атлантический океан, особенно если перебросить часть сил Шестого и Седьмого флотов по Панамскому каналу на помощь.

— Хорошо — сказал вице-президент — теперь ставим вопрос по-другому. Так ли нам нужен разрыв России на части?

Повисла тишина. Так вопрос не ставил еще никто — Российская Империя была главным, вековечным врагом. Империей зла.

— Что вы хотите этим сказать сэр? — осторожно спросил Уайт.

— Я хочу сказать то, что я сказал. Что приобретут Североамериканские Соединенные Штаты в случае расчленения России? Кто-нибудь может сказать?

Собравшиеся молчали.

— Я скажу — ничего. У японцев — больше миллиарда жителей, чуть ли не полтора миллиарда. У них — семь авианосных группировок. Если они оторвут от России Сибирь — чья это будет головная боль?

— Сэр…

Вице-президент поднял руку.

— Это будет наша головная боль. Они получат территорию и ресурсы. У них сейчас семь авианосных групп и это доставляет нам немало головной боли. Что будет, если у них будет пятнадцать авианосных групп?

— Но Джек, мы ведь тоже получим какую-то зону оккупации в России. И немалую — заметил Миз.

— Великолепно! И что мы с ней будем, простите, делать? Тихий океан будет полностью перекрыт японцами, к тому же у них будет Сибирь. В Атлантике будут британцы и римляне. Важно даже не то, какой кусок мы получим — а то, что мы с ним будем делать! Какой смысл в месторождениях нефти, если мы не сможем спокойно доставить нефть к себе? Какой смысл в разрыве России, если это усилит наших геополитических противников?

— Ты предлагаешь… — начал Нолан.

— Я предлагаю подумать о себе — отрезал вице-президент — в эту игру играют британцы, в ней слишком много игроков. И нам, хорошим североамериканским парням достаются не самые лучшие карты. Какой смысл играть, если нам все равно придется пасовать? Я предлагаю принять как основу следующее. На первом этапе мы действуем совместно с британцами, раскачиваем лодку. Наша цель — способствовать свержению в России монархии и содействовать установлению на ее территории законного демократического правительства, избранного народом с нашей, конечно же, помощью. После того, как это произойдет — наша позиция по вопросу России должна быть изменена кардинально. Мы должны первыми выйти на контакт с демократическим правительством России и заключить с ним договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи. В том числе — и протокол о совместной политике в области обороны. После чего мы должны быть готовыми к тому, что нам придется выступить на стороне России в войне против Британии, Австро-Венгрии и Японии. Но мы сделаем это — и это будет война демократий против отживших свое и сгнивших изнутри монархий. Наша задача — взять под контроль Россию целиком, со всеми ее землями и владениями, и не делиться своими приобретениями ни с кем. Дальнейшие планы будут зависеть от этого — это прямой путь к североамериканской гегемонии на Земле, джентльмены, однозначной и ничем не ограниченной. Уверен, что мы сможем это сделать без единого выстрела.

План объединения с демократической Россией выгоден нам и по другой причине — мы сможем привлечь русские войска к наведению порядка в Центральной и Южной Америке, перебросить туда дополнительные силы и обеспечить наше безусловное господство в этом регионе — прежде всего за счет русских регулярных и иррегулярных воинских формирований. Среди русских есть большое количество мужчин призывного возраста, прошедших локальные конфликты на том же Востоке и знающих как действовать.

Итак, я предлагаю дополнительно готовить план помощи России после установления там демократического правительства и возможный план боевых действий против Британии, Японии и Австро-Венгрии. На первом этапе предложенного британцами плана мы считаем Российскую империю нашим общим противником и прилагаем все силы к свержению монархии. По достижении указанной цели мы разрываем достигнутые договоренности и меняем курс на сто восемьдесят градусов — демократическая Россия становится нашим естественным союзником, монархическая Великобритания — основным противником. Кстати, Ричард, ваше мнение — мы удержимся против коалиции Британии, Австро-Венгрии и Японии?

Министр задумался…

— Это вопрос очень серьезного стратегического планирования… но в отличие от некоторых я не сплю на оборонных брифингах. Скажу так — у нас сейчас двенадцать авианосных групп. У Британии их сейчас десять, у Австро-Венгрии — два эскортных авианосца, у Японии — целых семь. Итого получается девятнадцать против двенадцати — явное преимущество за нашими противниками., особенно на Тихом и Индийском океанах, в зоне действия Шестого и Седьмого флотов Но если нам удастся склонить на свою сторону правительство демократической России — ситуация резко меняется. У русских десять ударных авианосцев, все атомные, в том числе два авианосца дальнего рубежа, самолетовместимостью как минимум в полтора раза превосходящих самый крупный наш авианосец, шесть линкоров, четыре тяжелые субмарины с крылатыми ракетами на борту, не меньше десяти атомных ракетных крейсеров, подводные крейсеры сдерживания и подводные охотники. Если мы добьемся передачи этих сил под оперативное командование Тихоокеанской и Атлантической групп флотов — то наши адмиралы смогут оперировать двадцатью двумя авианосными группировками, в каждой из которых лидером будет ударный авианосец. Это больше, чем когда бы то ни было в новейшей истории, такой мощи не было и не будет ни у одной страны мира. В этом случае ситуацию под контролем мы, безусловно, удержим.

Вице-президент рубанул рукой, как бы прерывания дальнейшую дискуссию.

— Все ясно. Позиции обозначены. Прошу голосовать. Ричард.

Министр обороны сразу утвердительно кивнул.

— За. Пошли кузены к черту.

— Дональд.

Генеральный прокурор долго молчал, но все же решился.

— Против. Старый друг лучше новых двух.

— Джек.

Советник президента по вопросам национальной безопасности долго не раздумывал. Его институт и его наработки будут востребованы как никогда.

— За.

— Пол?

— Категорически против.

— Джон?

Все смотрели на него, на Джона Уайта. При равенстве голосов решением считалось не принятым — а их было шестеро. Все зависело от него.

Он вспомнил, как умело издевался над ним чертов британский аристократ. И принял решение…

— За.

Вице-президент удовлетворенно кивнул.

— И я тоже голосую за. Решение принято четырьмя против двух. Спасибо, джентльмены.

— Черт знает что… — выругался Пол Крейг.

— Решение принято, Пол — жестко сказал вице-президент — надеюсь тебе не надо напоминать о правилах?

— Да пошло оно все к черту!

Пол Крейг резко отодвинул стул, пошел на выход. Никто и не подумал его останавливать, пусть идет.

— Дональд. Что скажешь?

Генеральный атторней Дональд Миз снял дешевые очки, протер платком красные, слезящиеся глаза.

— Ты меня знаешь, Джек и знаешь, что я скажу. Я считаю, что это ошибка, это слишком опасно. Мы рискуем потерять британское расположение и ничего не приобрести взамен. Но мы можем приобрести в свою зону влияния страну, занимающую без малого четверть территории земного шара. Все помнят, как в двадцатые — тридцатые годы Российская Империя была для североамериканских фирм едва ли не основным рынком сбыта товаров. Все помнят, как в сороковых — пятидесятых они закрылись. Если нам удастся поставить под контроль Россию — это будет самое крупное геополитическое достижение Североамериканских соединенных штатов за все время нашего существования. И все-таки это слишком опасно.

Вице-президент улыбнулся.

— Я уважаю твое мнение, Дональд, но…

Уайт встал со своего места, отодвинул стул, стараясь не шуметь.

— Извините, мне надо ненадолго выйти. Прихватило живот.

Вице-президент согласно кивнул.

— И все-таки, я должен тебе напомнить, Дональд, что кто не рискует — тому и не достается шампанское. Геополитика — она и есть геополитика, в ней нет друзей, в ней есть интересы. За последние годы я не могу назвать ничего такого, что нам дала бы дружба с Великобританией — зато я могу назвать как минимум одну президентскую администрацию, которую эта дружба прикончила. Не думаю, что мы теряем что-то важное и ценное для себя.

— Как знать, как знать…

— Я хочу спросить тебя не об этом. Решение принято. Мы должны сейчас действовать единым фронтом. Ты голосовал против, но решение принято — за. И я тебя хочу спросить, Дональд — ты с нами или нет?

— С вами, Джек.

— Ты уверен?

Генеральный прокурор с честью выдержал пристальный взгляд вице-президента страны. Не каждый мог это сделать так, как сделал это он.

— Уверен.

— Вот и хорошо.

На террасу вернулся Джон Уайт, будущий министр безопасности Родины.

— Все нормально?

— Да…

Джон Уайт и настоящий глава Североамериканских соединенных штатов Джек Мисли понимали друг друга не то что с полуслова — они понимали друг друга без слов. Потому-то Уайт и создавал сейчас силовое ведомство, которое должно было поставить под контроль все существующие правоохранительные структуры федерального уровня, за исключением разве что ФБР и превзойти любое из них. Это был свой человек, человек команды и человек Мисли — этим все было сказано…

* * *

Заместитель государственного секретаря САСШ Пол Уильям Крейг, смешно переваливаясь из стороны в сторону, выбежал из здания гольф-клуба, бросился на стоянку, где стоял его автомобиль. Из соображений секретности он приехал на встречу один на своем служебном Кадиллаке, который и ждал сейчас хозяина на стоянке у гольф-клуба. В кармане Крейга была карточка, и когда он приблизился к автомобилю на двадцать метров — тот поприветствовал его, мигнул фарами.

Проклятье!

Чем думают Нолан, Мисли и остальные? Какого черта, мы говорим на одном языке, а теперь будем воевать? А как быть тем, у кого контракты на Туманном Альбионе? Все это променять на какие то сказки про дружбу с варварами?!

Этому не бывать!

Распахнув дверь — так что та чуть не оторвалась — Крейг рухнул на просторное, обшитое кожей сидение, с чувством выругался. Надо было что-то делать, и он знал что. Это была новая модель «Кадиллака», «ДТС лимузин», трехместный, чисто американский передний диван был заменен на два роскошных кресла как на европейских машинах — хотя рычаг автоматической коробки передач — по-прежнему был на рулевой колонке. Зато между передними сидениями теперь разместился роскошный, обшитый кожей подлокотник откинешь крышку — и к твоим услугам радиотелефон. Крейг стукнул кулаком по ступице руля, чтобы хоть как то излить переполняющие его эмоции, затем достал радиотелефон, прощелкал длинный номер, который он помнил наизусть.

— Добрый день, Ройсевич и Лофтмен.

Ответил не женский — а мужской голос, телефон был прямым и хранился в ящике стола самого владельца «Ройсевич и Лофтмен». Это был голос Барди Лофтмена, одного из самых известных лоббистов Вашингтона, совладельца крупнейшей лоббистско-адвокатской фирмы и по совместительству — большого друга сэра Джеффри Ровена и начальника нелегальной станции Секретной разведывательной службы в Вашингтоне. Была и официальная — несколько офицеров связи, сидящих в Лэнгли.

— Это я. Надо встретиться. Как можно скорее.

Барди Лофтмен моментально все понял.

— Когда?

— Как можно скорее. У тебя.

— Хорошо. Приезжай. Я буду на месте еще как минимум два часа.

— Постараюсь в течение часа.

— Жду. До встречи.

* * *

В одном из зданий на Вашингтонской кольцевой — никто не знал, что здесь находится один из офисов «Ройсевич и Лофтман», официальный офис у них был в самом центре Вашингтона, недалеко от здания госдепартамента, Барди Лофтмен, сорокалетний красавец баскетбольного роста, конфидент по меньшей мере двоих президентских администраций и один из самых влиятельных людей в Вашингтоне нажал на кнопку на аппарате отключая связь — поставлено было на громкую.

— Что думаете, сэр?

Сидящий напротив него на стуле сэр Джеффри Ровен оторвался от книги, которую он с интересом читал.

— У нас проблемы — спокойно сказал он.

— Вот как?

— Да. Они отказались. И знаете, что самое худшее, Барди?

— Нет, сэр.

— Самое худшее — это не отказ. Самое худшее — если они придут и скажут, что они согласны. Это будет значить, что у нас очень серьезные проблемы.

* * *

Бросив телефонную трубку обратно и даже не захлопнув крышку подлокотника, Пол Крейг нащупал в кармане ключи. «Кадиллак» в последнее время поддался общей моде — ключи от замка зажигания стали маленькими, чуть ли не из рук выскальзывают. Со второй попытки, Крейг вставил ключ в замок зажигания — и мотор отозвался ласкающим слух, едва слышным рокотом. В рекламе рокот двигателя Кадиллака какой-то придурок додумался обозвать «ласкающим слух как шум прибоя». В «Даймлере», «Бенце», «Роллс-Ройсе», «Бентли», «Майбахе», «Хорьхе» и тому подобных машинах шума мотора не было слышно вообще — но на таких машинах в Вашингтоне никто не ездил. Это означало бы вызов обществу. Передвинув рычаг коробки передач в положение drive, Пол Уильям Крейг вырулил со стоянки, едва не задев рядом стоящую машину.

Шансов у него не было. Совсем. Даже если бы он посмотрел назад и увидел, как стоящий у окна второго этажа Джон Уайт поспешно диктует кому то по телефону марку и номер его машины — все равно это ничего бы не изменило. Может быть — немного отсрочило бы. Но не изменило.

Он выскочил на сто двадцатую дорогу, нарушая все правила дорожного движения, какие только возможно. Со всех сторон недовольно загудели…

Проклятье, проклятье, проклятье!!!

Как заместитель государственного секретаря Пол Крейг стал предателем? Да очень просто — он, кстати, и не считал себя предателем, он искренне считал, что помогает развитию межгосударственных, трансатлантических отношений. Это высшая степень предательства — предавать и даже не осознавать что предаешь — и это высшая из возможных степень профессионализма разведки — вербовать в чужих странах агентов, которые будут предавать при этом искренне веря в то, что они поступают правильно. Что они не продают Родину — а содействуют развитию межгосударственных отношений. Или борются со злодейским режимом, угнетающим народ. Или еще что-то в этом роде.

Его обработали еще в Оксфорде. Стали приглашать на заседания «трансатлантического клуба» на факультет политологии. Там в качестве преподавателей и ведущих дискуссий работали опытные профессионалы — психологи. Молодой Пол Крейг им сразу приглянулся — сочетанием цинизма, не прошедшего подросткового радикализма и «левачества», которое при соответствующей оперативной разработке легко меняется на противоположный знак — «правачество». На выпускном курсе он дал согласие на сотрудничество в формате «трансатлантического клуба» — одной из «крыш» Секретной разведывательной службы. Там же ему внушили лютую ненависть к России — и выпустили в мир, нести свои взгляды и подниматься по карьерной лестнице. Из тех, кого захомутал «трансатлантический клуб» он был не один такой, и все его питомцы всемерно помогали друг другу. Иногда британская разведка подбрасывала что-то, что позволяло им на своих местах заслужить репутацию «провидцев».

Вот так и стал заместитель государственного секретаря Пол Крейг оком британской разведки в стане неоконов. Правда, он кое в чем ошибался — по самоуверенности своей он предполагал, что об этом никто не знает. Об это и правда никто не знал — ни Нолан ни Мисли ни Уайт. Но подозревали. А в таком деле и при таких ставках в игре, действовало только одно старое как мир правило…

Если есть сомнения — сомнений нет!

Крейг вернулся в реальность только тогда, когда по правую руку показались здания огромного молла «Баллстон Коммон Шопинг Центр». Он ехал в направлении шестьдесят шестой дороги — и проехал ее. Он прикинул, что с нее можно свернуть на Вашингтон Мемориал и добраться до места — но для этого нужно развернуться. Так он и сделал — на пристроившийся к нему синий «Шевроле» внимания Крейг не обратил.

* * *

Кастис Мемориал Парквей проходила в тоннеле под Норт Глеб Роад, для того, чтобы выехать на нее, надо было проехать Норт Вашингтон Бельведер и выехать на плохо заметный съезд вниз, на шоссе. Крейг был больше озабочен тем, чтобы там где он собирается в очередной раз нарушить правила дорожного движения не было копов. Машина была частной, он не рискнул брать служебную машину чтобы ехать на встречу. И если копы остановят его и выпишут штраф — досужие журналисты непременно откопают этот факт и перемоют все кости. А еще они узнают, что в это самое время заместитель государственного секретаря должен был проходить внеплановое медицинское обследование в госпитале ВМФ в Бетезде. Сложив два и два, они поймут, что у Пола Крейга была какая то секретная встреча. И начнут копать еще глубже, вцепятся в его шкуру, как свора охотничьих собак вцепляется в ослабевшего от потери крови лося. А другие обвинят его в том, что он потерял бдительность и создал общие проблемы для всех.

Водитель «Шевроле» немного заколебался — это могло быть отрывом от преследования — но все же рискнул и повторил его маневр. Пассажир машины достал телефонную трубку, набрал короткий номер…

— Идет по Кастис Мемориал, северо-восток. Черный «Кадиллак», есть опознание.

— Принял, продолжайте — отозвалась трубка.

Удивительно — но за то время, пока он ехал по Кастис Мемориал, заместитель госсекретаря Пол Крейг вполне даже нашел оправдание тому, что он собирался сделать. Да, те, с кем он встречался меньше часа назад, были его друзьями и он давал клятву поддерживать их всегда и во всем — равно как и они клялись поддерживать его во всем. Но ведь страна важнее! Эти придурки собирались повторить унижение двадцатого года, когда Североамериканские Соединенные Штаты выступили против русских и проиграли. Гробов было немного, не столько, сколько в Британии — но ведь проиграли! Как можно говорить о каких-то сделках с Россией пусть даже и демократической?! О какой демократии вообще может идти речь — эти варвары понимают в демократии не больше, чем людоед — в высокой французской кухне.

Да, родина важнее. Сейчас надо добраться до Барди, поговорить с ним и понять что делать дальше. В конечном итоге — есть масса способов остановить этих недоумков. По Вашингтону рыскает свора репортеров в поисках жареного, стоит только намекнуть одному из них — без указания фамилии — о достигнутых договоренностях, как начнется такой скандал что про все договоренности придется забыть раз и навсегда. Можно будет намекнуть кое на что другое — на делишки Нолана, Уайта и Мисли, на их шалости с инсайдом[148]. Тогда они и вовсе попритихнут, у них голова будет другим забита. Надо будет спасать свою подпаленную шкуру, а не в противоестественный союз с Россией вступать. Да, очень правильное слово — противоестественный. Никак иначе этот гипотетический союз назвать нельзя.

И с этой жизнеутверждающей мыслью, Пол Крейг как следует надавил на акселератор, спеша на встречу.

* * *

Трагедия случилась на сто двадцать четвертой дороге, почти рядом с Джордж Вашингтон мемориал Парквей. Дорога там узкая, две полосы всего, извилистая и опасная, мало кто ее знает и мало кто по ней ездит. Если ехать по ней в сторону Джордж Вашингтон то по правую руку от вас будет поросший лесом холм, а по левую — низенькое ограждение, деревья и овраг, дорога проложена по склону холма и изобилует опасными поворотами. Крейг знал дорогу плохо — но торопился и ехал примерно со скоростью шестьдесят миль в час, когда на одном из поворотов ехавший впереди Кадиллака автомобиль начал резко тормозить. Крейг суматошно крутанул руль вправо, пытаясь обогнать тормозящего придурка — и в этот момент… он даже не понял, как там оказался этот синий «Шевроле», как он очутился справа от него и он этого не заметил. Предпринимать что либо было уже поздно — «Кадиллак» и «Шевроле» ударились бортами с глухим стуком, «Кадиллак» мотнуло влево, а «Шевроле» вправо. Проломив символическое, давно устаревшее заграждение, с душераздирающим скрежетом разрываемого металла «Кадиллак» рухнул вниз. Последнее, что запомнил в своей жизни заместитель госсекретаря САСШ Пол Уильям Крейг — стремительно летящий на него толстый ствол дерева, покрытый серой, шершавой корою.

Автомобиль, который ехал на полосе и вдруг начал тормозить, остановился чуть дальше по дороге от места аварии. «Шевроле» исчез, и преследовать его никто не собирался.

Со стороны водителя опустилось стекло, и рука выставила на крышу небольшую, похожую на перевернутое ведро только меньшего размера полицейскую мигалку, сразу же полыхнувшую синими всполохами беды. Большая часть детективов ездили на гражданских машинах, и только при необходимости ставили на крышу такую мигалку.

— Иди, посмотри…

Недовольно ругаясь последними словами, один из пассажиров машины побежал к тому месту, где ограждение на трассе было проломлено. Второй проводил его взглядом, затем снял с приборной панели микрофон.

— Центральная, я два-тринадцать. Нахожусь на сто двадцать четвертой, рядом с Джордж Вашингтон. У нас тут — десять — пятьдесят три[149], машина проломила заграждение и упала с обрыва.

— Два-тринадцать, я Центральная, вас поняла. Есть ли пострадавшие?

— Центральная, машину не вижу, она упала с обрыва. Напарник пошел посмотреть. Вышлите санитарную машину.

— Два-тринадцать вас поняла. Высылаю санитарную карету.

Положив микрофон, человек, который выставил на крышу мигалку, молча посмотрел на подбегающего к нему напарника.

— Ну?

— Готов.

— Точно готов?

— Точно. Мозги на капоте.

Человек улыбнулся. Снова взялся за микрофон.

— Центральная, я два-тринадцать. Дополнительная информация — один пострадавший, белый мужчина. Скорая не нужна, пришлите кого-нибудь из офиса коронера.

Полиция в Вашингтоне работает быстро, полицейских машин много и полицейские очень мобильны. Не прошло и десяти минут, как рядом тормознул черно-белый крейсер дорожной полиции, из нее вылез дородный, похожий на престарелого боксера-тяжеловеса полицейский, на груди у которого была надпись «Джейд».

— Мюллер. Ты то тут как оказался?

— Хотел кое-что купить. Заодно пообедать. Решил проехать коротким путем, вот, обед насмарку.

— Сейчас…

Джейд сунулся в машину, вытащил два толстых «Кинг-бургера». У него в машине всегда было что-то съестное.

— На, подкрепись.

— Спасибо. А где напарник твой?

— Отстранили. Козлы…

— Вот как?

— Да. Врезал дубинкой одному козлу, который отказывался проходить тест на опьянение и размахивал руками — а у того лапа наверху оказалась. Мать его…

Мюллер передал один из бургеров напарнику — но тот есть его не хотел, положил на крышу машины рядом с мигалкой.

— Что там?

— Не смотри, если не хочешь расстаться с завтраком — предупредил Мюллер.

— Ты прав… Спасибо за совет.

Полицейские всегда обладали долей здорового цинизма — иначе на этой безумной работе было просто не выжить. Иногда не выдерживали и они.

Тяжелый внедорожник остановился прямо рядом с ними, поползло вниз черное, тонированное стекло.

— Офицеры, нужна помощь?

Мюллер улыбнулся.

— Нет, спасибо, сэр. Проезжайте, скоро эту дорогу перекроют.

Водитель внедорожника послушно нажал на газ.

Джейд покачал головой.

— Поеду-ка я и в самом деле перекрою дорогу.

— Хорошая мысль…

* * *

Еще через полчаса на дороге было уже не протолкнуться от полицейских машин, их было шесть или семь и они заняли обе полосы. У самого обрыва стоял черный, мрачный фургон службы коронера — проще говоря, труповозка.

Мюллер и его напарник уже приняли успокоительное, выданное им тем же парнишкой из службы коронера — у него в машине всегда был запас — и теперь стояли около своей машины. Рядом с ними стоял старший по званию полицейский офицер из числа присутствующих здесь — лейтенант Мантино.

— Мюллер, с тобой все в порядке? — спросил он.

— Да, сэр — слабо улыбнулся тот — со мной все в порядке.

— Ты точно можешь описать, что произошло? Если ты не можешь — давай, подождем, если тебе нужен адвокат — только скажи, и мы все прекращаем.

— Мне не нужен адвокат. Все в порядке, сэр.

— Точно?

— Точно. В Мексике было намного хуже, сэр.

— Тогда рассказывай. Как ты здесь оказался, это же не твой район?

— Сэр, я ехал с Кольцевой в город.

— Это понятно — терпеливо сказал лейтенант — вопрос в том, как ты оказался на Кольцевой. Что ты там делал? Ты пойми — те же самые вопросы будет задавать пресса и отдел внутренних расследований. Я не хочу, чтобы ты вляпался в дерьмо.

— Сэр, у меня была встреча на Кольцевой. Один парень сказал мне, что знает два гаража, где разделывают угнанные автомобили.

Проверить эту информацию было практически невозможно.

— И что?

— Мы поехали туда. Проехали в условленном месте — этот парень очень боялся, он должен был быть на машине и дать сигнал. Этот козел не появился.

И это проверить тоже было невозможно. Детектив второго класса Мюллер и впрямь ехал по Кольцевой, это могли подтвердить камеры наружного наблюдения. Приказ поступил ему по телефону, зарегистрированному на третье лицо и давно числящемуся украденным. Этот телефон был при Мюллере — но никакого основания изымать его не было, а вечером Мюллер собирался от него избавиться.

— И что?

— Мы поехали обратно в город. Тут Ник и говорит — глянь, ограждение проломлено. Мы остановились посмотреть.

— Ник?

Напарником Мюллера был молодой, невысокий, рыжий ирландец.

— Все так и было, сэр.

— А как ты увидел пролом?

— Случайно, сэр. Я открывал окно, чтобы выбросить обертку от шоколадного батончика.

Лейтенант улыбнулся.

— Не повторяй это при прессе, детектив. Она съест тебя живьем за это. Полицейский выбрасывает мусор на дорогу во время движения полицейской машины. Просто открыл окно, что-то заметил. И все…

— Так точно, сэр.

— Хорошо. Вы остановились. Дальше?

— Дальше, раз уж Ник это увидел — его я и послал проверить. Он вернулся и сказал, что там машина лежит, разбитая. Я сообщил дежурному.

— Ник, все так и было?

— Да, сэр.

Иного ответа лейтенант и не ожидал — трудная работа приучает копов подтверждать слова напарника всегда и везде. Не всегда в этой работе удается следовать требованиям закона, и тогда плечо напарника становится особенно важным.

— Хорошо. Сидите пока в машине.

Лейтенант пошел обратно, к месту ДТП, к обрыву. По пути мельком глянул на багажник Форда детективов — ни царапины.

Что же тогда не так?

Парень из службы коронера уже выбрался наверх и теперь нервно курил. Рядом стоял еще один патрульный полицейский, слазавший вниз, опытный, ему обычно в пару ставили новичков, чтобы он их учил.

— Что, Син?

Полицейский неспешно выпустил клуб дыма — он всегда курил дешевые сигары, еще с армии. Рак легких его почему то не пугал, и меры, предпринимаемые полицейским управлением для борьбы с курением — тоже.

— Вроде все ясно, сэр. Следователь покопается, но думаю, что он ничего не найдет. Дело вроде ясное.

— Тогда расскажи.

— Один придурок куда-то спешил. Гнал как минимум на двадцать миль в час быстрее, чем следовало бы. Второй придурок ехал еще быстрее и пошел на обгон. Потом почему-то ударил первого придурка в бок, тот не справился с управлением и съехал с дороги.

— Второй придурок?

— Да, сэр. Вы видите, какая здесь дорога. Впереди поворот, причем глухой, непросматриваемый. Похоже, он решился на обгон, потом передумал и боднул Кадиллак в бок.

— Какая машина была у второго придурка?

— Синяя, сэр. Синяя как небо, судя по частицам краски. Он увидел, что натворил и скрылся.

— А почему он передумал обгонять?

— Ясно как божий день, сэр. Он увидел, как кто-то едет по встречной полосе. Надо быть полным отморозком, чтобы обгонять здесь.

— Значит, у нас есть еще два участника ДТП и оба скрылись. А почему?

— А почему бы и нет, сэр? Третий — у него на машине вообще никаких следов не осталось. Его мы никогда не найдем. Второй — испугался того, что натворил и скрылся.

— Понятно — раздосадовано произнес лейтенант, хотя ему ничего не было понятно.

Тогда что же не так?

— Сэр… — протянул Син.

— Да?

— На вашем месте я бы выяснил насчет этого парня. Мы пока не трогали тело, там сейчас все фотографируют и кран нужен — но я бы выяснил.

— А что не так?

— Белый средних лет, хорошо одетый. Дорогой «Кадиллак». Это может быть правительственный чиновник.

— Твою мать… — от души выругался лейтенант, чиновника ему только и не хватало для полного счастья.

Подошел к самому обрыву, присмотревшись, прочитал номер. Подошел к своей машине, достал рацию…

— Центральная, я один-одиннадцать. Прошу информации по автомобилю, черный «Калилллак»-ноль один[150], номер Вашингтон, браво-один-три-четыре-виски-зулу.

Сидевшая в дежурке Дженна, которую знали по голосу все офицеры полиции и которая знала по голосу всех офицеров, рассмеялась.

— Подожди, Рики, дай запишу. Я сойду с ума от этих твоих армейских привычек. Почему в армии предпочитают говорить не так, как говорят обычные люди?

— Не знаю. Возможно, для того чтобы отличаться от обычных людей. Проверь быстрее, хорошо?

— Хорошо, хорошо. Для тебя сколько угодно… Вот это новости…

— Что?

— Автомобиль записан на миссис Дану Крейг.

— И что?

— А то, что мистера Крейга полностью зовут Пол Уильям Крейг, и он работает в Туманном дне[151]. Заместителем государственного секретаря.

Лейтенант Рики Мантино от души выругался.

— Что там? — обеспокоенно спросила Дженна.

— Ничего особенного. Натюрморт с мясом.

Лейтенант вернулся к полицейским.

— Где чертов кран?

— Попал в пробку на кольцевой, сэр. Минут десять еще.

— Тогда… осторожнее там. Не топчитесь как стадо слонов. Вылезьте все оттуда!

Син затушил сигару — у него была мерзкая привычка раскуривать ее не по разу.

— Что-то произошло, сэр? — спокойно спросил он.

— Произошло. Кажется там внизу — заместитель государственного секретаря, черт бы его побрал…

Синий «Шевроле» уже был угнан, его оставили, не закрыв двери не поставив на сигнализацию в районе Форт Тоттена. Через несколько часов эта машина, перекрашенная в черный цвет и с перебитыми номерами, заняла свое место среди нескольких таких же, отправляемых в Мексику, где на угнанных у северного соседа машинах ездила половина населения. Отыскать ее могли лишь по счастливой случайности — а случайности такого рода происходили только в телевизионных сериалах про удачливых детективов. В жизни места таким случайностям обычно не было.

Заместитель государственного секретаря САСШ Пол Уильям Крейг погиб в автомобильной катастрофе потому, что не понял одной простой вещи. Он полагал, что в их группе все оставалось по-прежнему, и можно было не только высказывать свое несогласие — но и активно действовать в защиту своей позиции, привлекая при необходимости и третьих лиц. Но он ошибся и ошибся смертельно. Противоречить будущему диктатору и пожизненному президенту Североамериканских соединенных штатов, не было позволено никому.

* * *

Немного подождав, выпив и закусив, начали разъезжаться и остальные. Купаться в бассейне никто не хотел — а бассейн тут был и знатный, в гольф играть — тоже потому что был рабочий день и они и так потратили немало времени. Все вместе они вышли из здания гольф-клуба, направились к машине, сопровождаемые сотрудниками Секретной службы.

Уже на стоянке, у Джона Уайта в кармане завибрировал его Blackberry[152], с виду обычный — но с системой кодирования, официально сертифицированной АНБ. Уайт прочитал сообщение, состоявшее всего из двух слов, немедленно удалил его. Впрочем, если бы даже это сообщение попало не в те руки — ни один прокурор не решился бы строить обвинение на таком шатком фундаменте, состоявшем всего из двух слов.

Дело сделано.

Мисли чуть сбился с ноги, повернулся — как раз настолько, чтобы увидеть едва заметный утвердительный кивок Уай та, обращенный в пространство. Дело и в самом деле было сделано, еще одним врагом стало меньше.

— Джон.

Уайт чуть вздрогнул, оборачиваясь. Министр обороны Нолан пристально смотрел на него.

Заметил?

— Проедешь со мной?

Министра обороны Ричарда Нолана, учитывая желтый уровень опасности[153] на сегодня, охранялся помимо сотрудников Секретной службы еще и собственным, армейским спецотрядом быстрого реагирования. Это были пять человек, ездившие в отдельном бронированном Субурбане. Как и сотрудники Секретной службы, они были одеты в дешевые костюмы с короткими рукавами[154], носили черные полицейские очки и постоянно оглядывались по сторонам. В отличие от сотрудников Секретной службы каждый из них был вооружен коротким карабином «Кольт-М4 Коммандо», которые они носили в специальной кобуре под мышкой. Все эти люди являлись участниками боевых действий и при необходимости каждый мог противостоять как минимум троим террористам. Такая охрана делала министра обороны Нолана самым охраняемым в САСШ лицом после президента — всех остальных членов кабинета охраняли много хуже.

Сейчас черный «Субурбан» военных сдал назад, давая Уайту место в конвое. Сам Нолан ехал на второй машине — черном, бронированном «Линкольн Таун Кар». В отличие от других членов кабинета, Нолан сохранял приверженность старым добрым «Линкольнам».

Ричард Нолан жил в Джорджтауне, в одном из поселков, небольших и охраняемых одной из его охранно-боевых структур, которой он через подставных лиц владел. Нолан официально был в браке, но с женой отношения у него были плохие, а оба ребенка учились в университете Гарвард. Поэтому, сейчас он жил один, и дом его был нарочито скромным, двухэтажным, с гаражом на первом этаже. Когда их кортеж ехал по тихим, лубочно красивым улочкам, у Уайта в голове возник вопрос — интересно, а у кого больше людей, у Нолана или у армии САСШ? Если взять все структуры, которые тот расплодил — транспортные, охранные, прочие — то сказать сразу было нельзя. Даже военные объекты в Мексике сейчас охраняли частные военные компании, в которых служили те же военные, только ушедшие из армии на гражданку.

У дома Нолана стоял открытый «Порше». Верней, стоял он хитро между домами, так что было непонятно, к кому именно приехали — но Уайт сразу понял, к кому. Заметил он и колыхнувшуюся штору на втором этаже.

Министр обороны выбрался из машины, потянулся…

— Кости затекли, старость… Пойдем, я позвонил чтобы нам приготовили сосиски на гриле. Сосиски на гриле с табаско — черт, когда я приглашаю генералов на уик-энд, они поглощают эти сосиски так, что мне приходится закупать их оптом.

Те, кто хорошо знал изнанку вашингтонской политической жизни в городе, уже начали задаваться вопросом — с чего это министр Нолан так хочет подружиться с боевыми генералами. Ведь работа министра — это бюджет и организационные вопросы, а также контакты с производителями вооружений — но никак не сами боевые действия. Вопрос — на который можно дать не один десяток вариантов ответов.

— Познакомишь? — небрежно заметил Уайт, когда они проходили биллиардной комнатой — она была на первом этаже, за гаражом, и оттуда был выход к бассейну и во дворик, уже манивший запахом поджаренных на гриле сосисок.

— Ты о чем?

— Да о даме, что ждет тебя наверху.

Министр развернулся как балетный танцор, крутанувшись на месте — да так что идущий следом Уайт едва не налетел на него.

— Многие познания умножают скорбь, Джон… — мягко сказал он — ты не слышал такого выражения?

Несмотря на мягкость голоса и обыденность обстановки, глаза министра Нолана совершенно не соответствовали всему этому. Они смотрели жестко и прямо, и в них читалась нешуточная угроза.

Джон Уайт, будущий министр безопасности почувствовал себя неловко — он никак не ожидал такой реакции.

— Что с тобой? — глупо спросил он.

— Со мной ничего. Ты скоро будешь назначен на должность, на которой тебе грозит слишком много знать. И ты уже начал задавать вопросы о моей личной жизни. Мне это не нравится.

— Да брось… Не хочешь говорить — не говори. Но ты пойми, что задавать вопросы — это моя работа.

— Речь не только и не столько об этом. Задавать вопросы — это твоя работа и в самом деле. Но не задавай вопросов о своих друзьях. Не стоит.

Несмотря на поддержку вице-президента, Уайт не знал что делать. С Ноланом ссориться ему не хотелось, учитывая его аппаратный вес.

— Кажется, наши сосиски уже горят — съехал с темы он.

— Ты прав… — поддержал игру и Нолан.

* * *

Сосиски и впрямь были хороши — техасские, из чистого мяса безо всякой сои, возможно даже набитые вручную. Поджаренные на настоящем огне до хрустящей корочки, с небольшим количеством жира. И с табаско — настоящим армейским табаско, обжигающим язык и как нельзя лучше идущем к пышущим жаром, только что с огня сосискам.

Дама так и не появилась в мужской компании, и Уайт больше про нее не спрашивал. Не рисковал.

— Я вот о чем хочу с тобой поговорить … — министр Нолан остервенело рвал зубами горячее мясо — ты ведь скоро станешь царем разведки.

Министр сознательно употребил русское слово «царем» — возможно, желая поддеть этим Уайта…

— Скажешь тоже… Царем.

— Все зависит от тебя — министр не говорил предельно серьезно и давил дальше — вот я и хочу знать, на что ты намерен опираться.

— Для чего тебе это знать? — в лоб спросил Уайт.

— Для того, что у меня есть пара советов. И деловое предложение.

Советы Уайту были не нужны. А вот от делового предложения отказываться было глупо. Нолан слыл вторым по богатству среди неоконов, после вице-президента Мисли. Тому же Уайту до их денег было как до Луны. Все дело было в военных подрядах и в частных охранных компаниях — откаты уже достигали пятидесяти процентов от суммы контракта, а некоторые вещи, нужные для армии закупались по цене, впятеро превышающей рыночную. Один господь знал, сколько народа кормилось на всем этом и сколько перепадало в карман самому Нолану.

— Давай деловое предложение.

— Разведка… — министр наколол на деревянную шпажку еще одну сосиску и обильно поливал ее табаско — разложилась вконец. В том же СРС — толпы бездельников и меньше тысячи полевых агентов, оперативников. Ты никогда не пробовал подсчитать, сколько людей в СРС реально выполняют работу?

— Это я намерен изменить — сказал Уайт.

— Изменить? — Нолан недобро хохотнул — я тебя умоляю. Сними розовые очки. До тебя было полно тех, кто намеревался что-то изменить. Если тебя не подставят собственные работники — тебя просто заклюет конгресс. Комитеты по разведке вцепятся в тебя и будут щипать как гуси, пока ты не сдохнешь всем на радость. Ты просто все время будешь проводить на Капитолийском холме, переходя из кабинета в кабинет и в каждом оправдываясь. Как только наступит время утверждать бюджет — из тебя выпьют всю кровь.

— Что ты предлагаешь?

— То же самое что сделал и я. Коммерциализировать разведку.

Уайт покачал головой — он не был разведчиком, но это звучало дико даже для него.

— Как вы себе это представляете?

— Нормально представляю! Это намного проще! Когда я утверждаю бюджет — я просто ставлю сумму на выполнение тех или иных программ. Нечто вроде грантов. В то же время, если я намереваюсь выполнять работу, используя структуры министерства обороны — я должен представить развернутый бюджет, а затем отчитаться до цента. Черт, на отчетность и на выбивание ресурсов мы тратим больше сил и времени, чем на выполнение самой работы!

— А как быть с режимом секретности?

— Проще простого. Система аттестации — пусть твое же министерство его и проводит. Аттестация зданий, систем шифрования, систем связи, сотрудников.

— А персонал?

— Наберем из того же СРС, из ФБР из военной полиции. Возьмем лучших, на хорошее жалование они пойдут. Так я и сделал у себя. Сейчас я увольняю целые отделы в Пентагоне, там впервые за все время его существования всем хватает места. Единственно что — оставил нетронутым кольцо Е[155]. У нас с генералами негласная договоренность — я даю им доработать до пенсии, они не противятся моим нововведениям.

— Все так просто? — Уайт чуял подвох.

— Все проще, чем ты думаешь — оптимистично заявил Нолан — когда я даю работу той же «Блэкуотер», мои проблемы становятся их проблемами. А деньги бюджета в немалой части становятся моими деньгами. Ты не поверишь, сколько в реальности можно сэкономить.

Судя по слухам — немало.

— А как быть с существующими структурами.

— Потихоньку присматривайся. Кого толкового — бери к себе, предлагай жалование. Кто просиживает кресло — того гони, только аккуратно. По выслуге лет или еще как. Не допускай того, чтобы против тебя настроилось большинство. Давай надежду каждому — даже если надежды у него нет.

Высшая вашингтонская политическая мудрость. Давай надежду каждому, даже если надежды у него нет.

— А ты то тут причем?

Нолан доел очередную сосиску — он вообще ел много и с удовольствием, и оставалось только гадать, как он поддерживает свою форму, пусть относительно — но поддерживает. Возможно, та дама наверху ему в этом помогает…

— Есть две причины. Обе равноценные. Первая — разведка не может быть без силового компонента, равно и силовой компонент не может быть без разведки. У нас очень большие проблемы на уровне принятия решений и их реализации. Принятие решений — с этим мы уже разобрались что делать. Сложнее с реализацией. Нужны профессионалы высшего класса. В СРС их не осталось уже давно, с тех пор как один из предшествующих президентов своим декретом запретил участвовать в убийствах[156]. Они есть в армии, потому что в армии учат убивать и делать это профессионально, это их бизнес. Но военные при проведении операций сравнимы со слоном в посудной лавке — и это еще мягко сказано. Лично я склоняюсь к военным полицейским. Они выходцы из армии и значит умеют убивать. И в то же время они обладают навыками расследований и выживания в предельно опасной среде.

— Ты похоже все заранее продумал…

— На этом живем.

— Но ты не упомянул вторую причину.

— Вторую… Я хочу войти в этот бизнес в качестве компаньона. И не спорь. Если начнешь делать в одиночку — завалишься. А у меня уже немалый опыт, есть подготовленные люди. Поверь — лучше съесть половину сосиски, чем остаться голодным.

И с этими словами министр обороны Нолан вцепился зубами в очередную, поджаренную и политую табаско сосиску.

— Сколько же ты хочешь?

Нолан очаровательно улыбнулся.

— Половину. Да брось, не скупись. Все равно отобьется — ты же знаешь, сколько сейчас выделяют на разведку после 9/10. Эти деньги пойдут впустую — а так, по крайней мере часть из них упадет нам в карман. Не согласен?

— Треть.

— Не торгуйся. Ты же сам не сможешь сделать.

Будущий министр безопасности Родины усилием воли подавил нахлынувшее раздражение. И впрямь — не сможет.

— Половина. По рукам.

Министр вышел проводить его к машине, они пожали друг другу руки и даже обнялись — со стороны это выглядело комично, Уайт был больше Нолана как минимум в полтора раза. Это символизировало организацию единого фронта Нолан-Уайт на поле бюрократических битв…

— А насчет «Порше»…

— Да?

Нолан хитро подмигнул.

— Не болтай никому. Просто я защищаю честь дамы. Она работает на Капитолийском холме и помогает мне в улаживании кое-каких разногласий с конгрессменами. Видишь, на что приходится идти, чтобы защитить свое министерство?

08 июня 2002 года.

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов». ПВД

Хлесткий удар разорвал мутную пелену сна — и сотник, не открывая глаз, повалился с походной кровати на пол, как его учила армия и те шесть командировок, которые он отпахал до этого — честно отпахал! Изнасилованное усталостью и тридцатью часами без сна тело властно требовало своего — но новый удар окончательно выбил из Велехова блаженную истому — и он открыл глаза, по памяти протягивая руку к висящему на тумбочке автомату…

Твою мать, что происходит?!

Новый удар — уже чуть дальше — и почти сразу же глухой хлопок взрыва. Минометный обстрел!

Послышались крики…

Проклиная про себя все на свете, проклиная себя за то что позволил себе расслабиться, сотник напялил шаровары, сапоги, прямо на исподнее накинул лежащую рядом с автоматом разгрузку — и выскочил на улицу…

Горело…

Один из модулей был разрушен прямым попаданием минометной мины в хлам, еще два — повреждены. Горела штабная палатка — кто-то дьявольски точно положил мину по ее разлапистому серому, едва видному в ночи силуэту. Сейчас обстреливали мехпарк — и зловещее зарево на том месте где стояла техника показывало, что обстрел уже дал результаты…

— Всем залечь! Залечь!

— Дым давайте! Хорунжий, давайте дым!

Вдруг прямо на глазах у сотника один из казаков, выскочивший из своего модуля прямо в исподнем и без сапог — но тоже с автоматом, переломился, харкая кровью, и повалился там, где стоял, в разбаламученную казацкими сапогами после вчерашнего дождя грязь. Еще через секунду до Велехова донесся звук, которого он больше всего опасался услышать — звук выстрела из крупнокалиберного — не меньше пяти линий[157]! — ружья.

— Ложись! Всем залечь, так вашу мать! — истошно заорал сотник, богатырским голосом перекрывая шум обстрела, и сам повалился в жирную грязь — всем залечь за укрытия!

Как ни странно — помогло, многие, привыкшие с армейских времен подчиняться командами беспрекословно, повалились на землю.

— К мехпарку! За мной! Певец, Соболь, Чебак! Ко мне! К мехпарку!

Очередная мина вздыбила султаном грязь, визгнули осколки — и снова точно, поразительно точно бьют. А у них нет вообще никакой артиллерии, только броневики, пулеметы да РПГ — все их тяжелое вооружение.

Но и этого немало. Если завести пару броневиков, выехать с расположения, засечь огневые точки да, маневрируя, врезать по ним из пулеметов — тут-то запал у этих гавриков, что их сейчас обстреливают, пропадет окончательно.

Фонтан земли вздыбился прямо у руки сотника, земля плюнула ему в лицо — и только через несколько минут до него дошло, что бьют по нему, бьют прицельно, из тяжелой снайперской винтовки. Но откуда?! До ближайшей горы, с которой можно сюда стрелять — два с лишним километра. Неужели оттуда?!

Невозможно!

Перекатился — наткнулся на кого-то, навалился спиной…

— Атаман, не задави…

Соболь. Голос спокойный — как чай пьет.

— Ты цел?

— Цел. Снайпер бьет, с горы Я примерно засек — но не дотянусь.

— Давай за мной. Где Певец?

— К мехпарку рванул.

— Чебак?!

— Бес его знает…

— Перепорю! Давай за мной!

Выругавшись, сотник поднялся с земли и пригибаясь, петляя как заяц побежал вперед, отчетливо понимая, что как цель он стал на порядок уязвимее. Но если не загасить этих — тогда они будут как в тире лупить пока мины есть. И один Господь знает — сколько так казаков ляжет.

Выскочили к дороге, ведущей из мехпарка к выезду из ПВД, сзади громыхнуло — и тут вспыхнули фары, совсем близко и ослепительно ярко, глухо взревел двигатель…

— В машину!

Певец…

— Соболь! За пулемет!

— Есть!

— Давай к КП и налево сразу выворачивай!

— Есть!

— Чебак где?!

Сидевший за баранкой броневика Певец обернулся, белозубо улыбнулся.

— Дело молодое, атаман…

— Перепорю сучье племя! Гони!

По броне что-то щелкнуло — но видимо уже все, слишком велика дальность, пуля была на излете и пробить выдерживающую пулеметный огонь броню не смогла. Броневик прыгал на ухабах дороги подобно взбесившемуся жеребцу, откинув люк и пытаясь установить в турель ПКМС, Велехов на одном из ухабов приложился так, что в голове ослепительной вспышкой полыхнула боль, а с носа и разбитых губ на подбородок засочилась кровь…

— В креста твою мать!!!

Страшное, богохульное ругательство помогло — тяжелый пулемет встал-таки на свое место в турели, пальцы привычно откинули крышку, нащупали хвост ленты на двести пятьдесят — из коробки…

— Шлагбаум!

— Гони!

С треском — шлагбаум мог выдержать таран грузовика, но не разогнавшегося под горку шестнадцатитонного броневика — их АМО проломился через КПП, стрелять в них не стали — свои все же. В лихом заносе Певец развернул броневик, колеса провернулись в грязи — но в канаву таки не слетел, выправился.

— Гони! Фары выключи, не видно ни хрена!

Фары — коварная штука. Если их включить ночью — то что они освещают видно, зато все остальное, что выходит за грань узких световых конусов, пронзающих ночь, не видно ни хрена. Лучше уж по вспышкам садить, в полной темноте — да и их не так видно.

Оглушительно стукнул — словно кувалдой — короткими ДШК — раз, другой третий. Стоявший за крупнокалиберным пулеметом Соболь — снайпер, в одночасье вынужденный переквалифицироваться в пулеметчика — короткими злыми очередями прочесывал гору, возвышающуюся левее от их пункта временной дислокации. Расслабились — не заминировали, не выставили там заставу, не поставили никакие датчики — вот теперь и огребаем…

— Командир, свои!

Велехов, уже заправивший ленту в пулемет повернул турель до предела вправо — над горой медленно опускались, покачиваясь пьяными звездами, две ракеты — зеленая и красная. Старый армейский способ опознания — свои. Или наоборот — отвлекают внимание, готовятся к отходу? А если и в самом деле свои?! Если по казакам вдарим — сами же себе потом не простим!

— Отставить огонь! Соболь, давай на связь прощупай нашу частоту!

— Есть!

Любой снайпер в числе прочих талантов, должен уметь обращаться с рацией.

Оставив пулемет, Соболь нырнул вниз, в защищенное броней чрево машины, к рации.

Да кто же там…

Решив на всякий случай проверить, сотник взял прицел чуть выше, нажал на спуск — пулемет стуканул очередью, стеганул трассером — норма! Ночью, в прыгающей на ухабах машине запросто можно заправить ленту в пулемет неправильно и в решающий момент схватки остаться безоружным. Теперь же — проверено, пулемет работает…

По ноге стукнул Соболь, сотник наклонился вниз.

— Что?!

— Там Чебак! Он с сербами! Сербы преследование ведут! Просит не стрелять!

— Сукин сын! Пусть к дороге выходит! Пусть к дороге выходит, сукин кот! Певец, давай по дороге!

И снова — тряская гонка-ралли, словно дикая скачка на необъезженном жеребце, только вместо запаленного храпа коня — утробный рев непрогретого толком дизеля…

— Стой!

Певец тормознул так, что всех бросило вперед, а сотник еще раз приложился рукой об пулеметную установку, правда, не сильно. На обочину дороги выскочили двое — плохо было видно кто. Правда, сотник и так догадался.

— Перепорю!!! — обрушился он на лезущего через люк в кузов Чебака — в самоволку пошел сукин кот! Устанавливай пулемет!

— Добра ночь, рус… — молодой, звонкий, девичий голос был как нельзя более неуместен в этом безумии.

— Спрячься и не высовывайся! Спрячься под броню, не суйся наверх!!! Чебак, докладывай!

— Мы обстрел услышали! Радован чету повел, перехватить пытаются! Они бой не приняли, отходят!

— Куда отходят?!

— К границе!

— Пан казак, их перехватить можно! Я знаю где!

— Сиди уж! — сотник ляпнул и сразу понял что зря — добре, показывай! Садись вперед! Соболь, давай за пулемет!

Бронеавтомобиль снова прыгнул вперед, потом соскочил шоссе, перевалился через канаву и рванул, натужно рыча мотором по целине. Видно не было ни хрена — только проклятый лес, какие-то холмы…

— Белград, я Дрина! Мы на правом фланге, отсекаем отход! Не стреляйте!

И подумать только — такая пигалица, и на армейской рации работать умеет.

Снова долбанул ДШК — и по его трассам открыли огонь еще два пулемета. Целей по-прежнему не было видно.

И тут, совершенно неожиданно, словно кувалдой ударили по броне, мотор на мгновение взвыл на немыслимо высокой ноте — и заглох, машина тормознулась почти сразу.

— Из пэтээра бьют!!!

— Покинуть машину! Залечь!

Ощутимо запахло дымом, но Соболь продолжал вести огонь, теперь уже длинными очередями, насилуя ствол пулемета.

— Соболь! Отходим, ё твою мать!

Оторвавшись от своего пулемета, Велехов, не церемонясь, схватил Соболя за шиворот, рванул на себя, потащил вниз — и вовремя. Очередная прилетевшая из темноты пуля со всей силы ударила в пулеметную установку, едва не вырвав ее из креплений…

— Отходим!

Из полумрака бронекузова — в исполненную опасности польскую ночь, ночь рассвеченную пожарами и трассерами. Выпрыгнул — и сразу падаешь в землю. Не заметят — броневик шел по полю, пшеница уже подросла, стебли под полметра. Прицельно стрелять по ним не получится, а от ПТР прикроет корпус бронеавтомобиля. Если же…

— Все целы?

— Да все, атаман… — сдавленно прошипел Чебак.

— Поговори! Если миномет — лезть под кузов! Не высовываться!

— Да есть…

— Ночник есть у кого?

— Нету…

Сходили на охоту…

ПТР по ним больше не стреляла, миномет тоже не работал. Звуки боя в холмах почти уже не были слышны.

Минут через двадцать, когда от земли уже ощутимо стало пробирать сыростью, слева в поле послышалось какое-то осторожное шевеление. Сотник прислушался, потом передернул затвор автомата.

— Стреляю на поражение!

— Не стреляй! Не стреляй, пан коммандер, свои!

Сотник голос узнал.

— Сколько вас там?

— Трое! Трое, Божедар со мной!

— Не стреляй, рус!

Велехов узнал и голос Божедара.

— Подходите! Отбой…

Из темноты вышли сербы, все с оружием. Трое как и обещали.

— Драганка? Ты где?

— Я здесь, ойце[158]… Хорошо все…

Да куда уж лучше…

— Они к границе ушли… — раздосадовано сказал серб — мы за ними пошли. У них там лошади были спрятаны, в лощине.

— Правильно, что не пошли — сказал сотник — в лесу нахватались бы. Потери есть?

Не может быть, чтобы не было…

Не дожидаясь ответа, сотник нырнул в чрево обездвиженного броневика, ползя на четвереньках добрался до рации. Слава Богу, тут у рации два источника питания — от автомобильной сети и независимый. Дымом тоже не пахло — покидая машину, Певец врубил-таки систему пожаротушения. Молодец…

— Дон-четыре, я Пятый! Дон-четыре, я Пятый, выйдите на связь! Выйдите на связь все кто меня слышит!

— Пятый, я Дон-два, принимаю плохо, обозначь себя!

Значит связь в их базовом лагере разгромлена.

— Дон-два я Пятый, подвергся нападению и минометному обстрелу в пункте временной дислокации Дон-четыре. Нахожусь в поле, нуждаюсь в помощи, есть раненые. Ставлю рацию на пеленг.

— Добре, Пятый. Поможем…

Поставив рацию на передачу пеленгующего сигнала, сотник вылез из обездвиженного бронетранспортера.

— Времени сколько? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь…

На часах было четыре часа. Через час начнет заниматься рассвет…

* * *

Вертолетов было столько, что воздух буквально гудел. Семь или восемь, для их посадки спешно как смогли, расчистили запретную зону между внешним и внутренним периметром обороны. Прилетел представитель атамана Донского казачьего войска, прикомандированный к свите генерал-губернатора, прилетел представитель Царя Польского Константина, прилетел лично граф Тадеуш Комаровский, командующий Виленским военным округом. Все это началось с самого утра — едва успели раненых и убитых отправить. У казаков погибли четверо, еще семеро получили ранения разной степени тяжести. У сербов — один погибший и пятеро раненых — несмотря на то, что они ввязались в ближний ночной бой. Отправили вертолетами в госпиталь — всех разом, и сербов и казаков, потому как на одной стороне воевали…

Сотника и его людей пока никто не трогал, им дали возможность привести себя в относительный порядок. Сербов отправили по домам — пока потом с ними ГРУ разбираться будет. Того что произошло здесь еще не происходило и расследование такого инцидента — целиком и полностью компетенция ГРУ.

Приведя себя в относительный порядок, сотник вышел из своего модуля — и едва не столкнулся с молодым, высоким и прекрасно сложенным человеком, с явно военной выправкой. Молодой человек был в гражданском платье, на сотника он внимания никакого не обратил (правда, от столкновения он уклонился весьма ловко), и сотник хотел его обойти и направиться по своим делам — но то, что молодой человек держал в руках, весьма заинтересовало его…

— Прошу прощения…

Молодой человек поднял глаза.

— Сударь…

— Сотник Велехов, Донское казачье войско. Не затруднит пояснить, где вы это нашли?

Молодой человек улыбнулся.

— Граф Ежи Комаровский, поручик лейб-гвардии, вынужденно исполняю роль адъютанта при командующем округом. Вы про это? — он подбросил на руках две необычной формы гильзы.

— Да, пан граф, про них.

— Нашел на склоне. Ходил только что туда с группой. Пока мой отец разбирается с местным командованием — граф кинул на один из модулей, откуда доносился густой бас генерала — я разбирался непосредственно на местности. Прошу!

Сотник взял предложенную ему гильзу, осмотрел. Сделана очень чисто, следы как будто бы от выбрасывателя винтовки с затвором типа Маузера. На донышке — маркировка латиницей. Поражали размеры гильзы…

— Это что за калибр такой? Шесть линий что ли?

— Боюсь, даже больше, пан сотник. Вы слышали про новый пулемет BRG-15, принятый на вооружение в Австро-Венгрии и Священной Римской Империи?

— Мельком…

— Похоже это гильза как раз от этого патрона.

Сотник покачал головой.

— И сколько такой пулемет весит?

— Со станком — килограммов шестьдесят, точнее не помню.

— Так они что — сюда пулемет этот притащили?!

Граф Ежи подкинул на ладони оставшуюся у него гильзу.

— Думаю, что нет. Под этот патрон уже есть винтовки, снайперские и для борьбы с легкой техникой. Точно такую винтовку выпускают заводы «Штайр», в Богемии — «ЧеЗет», и «Шкода», наверное и в Священной Римской Империи что-то делают. Такие винтовки весят восемнадцать-двадцать килограммов и расчет из двух человек вполне способен ее транспортировать. А в экстренных случаях — с ней справится и один человек. Наша «Кобра» уже уступает такой вот винтовке и это печально…

Как ни странно — сотник, поначалу относившийся к хлыщу в гражданском без всякого уважения, постепенно начал менять свое мнение о нем.

— Это все что вы нашли, пан граф?

— Не все, сударь. У нападавших — как минимум четверо убитых или раненых, есть следы крови и использованный перевязочный материал. Но они сумели уйти, не оставили ничего и никого. В приграничной зоне подняли по тревоге все что можно, усиленные патрули казаков и Корпуса пограничной стражи перекрыли наиболее вероятные пути прорыва бандгруппы через границу. Налажено усиленное воздушное патрулирование, поднята на ноги агентура. Но меры эти вряд ли что-то дадут. Нашли позицию миномета, судя по всему восемьдесят два миллиметра. И рядом с ним — еще какая-то аппаратура стояла на треноге. Все забрали подчистую только следы остались.

— Аппаратура наведения?

Граф Ежи кивнул головой.

— Скорее всего. Больше нечему. Вы заметили, как точно положили мины? Одна — по штабной палатке, еще врезали по модулям, по мехпарку. Ночью — поразительная точность.

Заметил!

— Ваш броневик на буксире притащили. Взглянем?

— Взглянем…

Броневик и в самом деле притащили на буксире, зацепили за такой же броневик и вытащили. Сейчас он стоял у самого съезда в мехпарк, примерно там, где они в него сели.

Сотник посмотрел по сторонам — один из кратеров, примерно такой, какой образуется от взрыва минометной мины, был шагах в пяти от брони.

— Точно так. Пытались вмазать и по вам — граф Комаровский заметил взгляд сотника — но промахнулись по движущейся цели.

— Неплохо учат гвардию… — с досадой буркнул сотник.

— Неплохо, сударь — Комаровский на эти слова если и обиделся, то никак этого не показал — на то мы и лейб-гвардия…

Сотник обошел машину, присматриваясь.

Врезали знатно. Мотор у этой модели бронемашины был расположен спереди, радиатор был прикрыт бронежалюзи. Вот по ним и врезали — и пуля прошла через жалюзи как нож сквозь масло, повредив двигатель. Капот был откинут, сотник заскочил на крыло, взглянул на развороченный пулей мотор. Не надо быть механиком, чтобы понять — на капиталку, а то и вовсе — под списание. Весь моторный отсек был залит огнегасящей пеной.

Второй раз выстрелили, целясь в пулеметчика — пуля пробила бронещиток и будь там Соболь — сейчас бы хоронили. Чудом уцелели…

Сотник соскочил с машины, повернулся — и столкнулся в целой комиссией.

— Это сотник Велехов… Ваше высокоблагородие… — есаул был аж красным с лица, видимо попало изрядно — командир отдельной разведывательной группы пластунов, прикомандирован решением войскового атамана… Это он машиной командовал…

— Молодец, молодец… — заговорил густым басом высокий, сухопарый старик с орлиным носом, и по какому то неуловимому сходству, сотник понял, что это и есть граф Тадеуш Комаровский, командующий округом — проявил себя. Запишите — к Георгию представить…

— Ваше высокопревосходительство он ведь не на действительной военной службе, нельзя… — вылез кто-то.

— Цыц! На действительной — не на действительной, какая разница!? Я сказал! Представить к Георгию!

— Господин генерал…

Генерал Комаровский прервал свою речь на полслове.

— Тебе чего казак?

— Разрешите… я ведь не один был… со мной другие казаки были…

Все замерли, ожидая, как генерал отреагирует на такую дерзость — но генерал… рассмеялся.

— Хвалю. Молодец. Найдем, как поощрить. Есаул, подайте список. На награждение… и на выделение дополнительных ресурсов. Рассмотрим…

Когда генерал со свитой пошли дальше видимо осматривать результаты обстрела, откуда то снова появился младший Комаровский.

— Под настроение попал — констатировал он — мог бы и огрести и за себя и за того другого пана, как говорится…

Сотник устало махнул рукой.

Часть 2.

И мы знаем, что так было — всегда

Что судьбою больше — любим

Кто живет по законам — другим

И кому умирать — молодым

Он не знает слова «да» и слова «нет»

Он не помнит ни чинов, ни имен

И способен дотянуться до звезд

Не считая, что это — сон

И упасть, опаленный звездой

По имени — Солнце.

Виктор Цой

«Звезда по имени Солнце»

09 июня 2002 года.

Окрестности Варшавы, Царство Польское. Константиновский дворец

Царство Польское…

Эта территория, не составляющая в итоге и десяти процентов русской территории, головной боли доставляла — как половина, если не больше. Одних восстаний сколько — считайте: восстание (по сути, война) 1831 года, восстания 1863-64 и 1905 годов, варшавский мятеж 1916 года, массовые беспорядки 1931, 1933 и 1951 годов, большое восстание 1962 года, вооруженный мятеж и беспорядки 1981–1982 годов. Польский гонор в сочетании с рецидивами польской державности, когда это не русские брали Варшаву, а поляки Москву, в сочетании с огромным влиянием масонства, в сочетании с враждебной пропагандой католической церкви, которую Государь так и не запретил, хотя его об этом просили, давали такую взрывоопасную смесь, что в Польше спокойно не было никогда. В Польше не было стабильно стоящей власти, впрочем, Польша никогда и не принимала стабильно стоящей власти. С давних времен в Польше властвовала шляхта. Сложно даже дать определение, что такое шляхта. Это военное дворянство, но дворянство это не служило государству и престолу — наоборот, это престол служил шляхтичам. Шляхта избирала короля — в Польше не было понятия «престолонаследие». Шляхта собирала свой орган управления — сейм, и по многим вопросам король должен был обращаться за разрешением в сейм. Шляхтичей было аномально много — если в Российской империи к дворянам относилось два — три процента населения, то шляхтичи в Польше составляли не менее десяти процентов. До развала Польши шляхта не имела воинской повинности, почти не платила налогов, никому и ничему не подчинялась. Стоит ли удивляться тому, что Польша как государство слабое и анархическое, прекратило свое существование, а его части поделили между собой Россия и Австро-Венгрия?

Надо сказать, что в Австро-Венгрии положение поляков было более тяжелым, чем в Российской империи. Только в тридцать седьмом, когда опасно пошатнулся трон венских кесарей, когда Россия едва не вторглась в Австро-Венгрию, было отменено уложение о том, что поляки не имеют право говорить по-польски. Только за одно слово по-польски сказанное полагалось пятьдесят плетей. Прошелся по полякам и адвокат Павелич, имевший большое влияние в государстве — огнем и мечом. Тогда было сожжено больше двухсот костелов, а ксендзов и капелланов не долго думая бросали в огонь. Вот так адвокат Павелич поступал с поляками — и ни Британия, ни Североамериканские соединенные штаты, ни Священная римская империя не сказали по тому случаю ни единого слова.

В Российской империи Польша представляла собой особую автономную область, называвшуюся «Царство Польское», а во главе Царства Польского стоял царь династии Романовых. Варшава была столичным городом и особой территорией, называвшейся Варшавский военный округ. Польша имела собственную монету — злотый, чеканившуюся в Санкт Петербурге на монетном дворе, свой бюджет с большими чем у других областей бюджетными привилегиями, свою конституцию. Кстати, Царство Польское было единственным субъектом Российской Империи, имевшим собственную конституцию — в Российской империи конституции не было, ее заменял ряд царских манифестов о даровании подданным тех или иных прав и свобод (эти права и свободы даровались Его Величеством всем подданным по рождению и были неотчуждаемыми), и об учреждении тех или иных органов власти. Польские гонористые шляхтичи были приравнены к дворянам Российской империи, но рады этому не были, потому что в России дворянство — это труд и служение, а не вечный раскол и рокош.

Особым был и порядок управления Царством Польским. Главой государства — а Польша являлась государством, состоящим в вечной унии с Российской Империей, был Царь Польский, на сей день царь Константин. В военном отношении Польша была разделена на два округа, возглавляемых командующими. Причем командующим Виленским военным округом по традиции всегда назначался родовитый поляк, а командующим Варшавским военным округом — не менее родовитый русский. Однако, часть государственных функций отправлял генерал-губернатор Варшавы, чья власть распространялась исключительно на Варшаву и Генеральный Прокурор, следивший за соблюдением законов Российской Империи и за соответствием польских законов законам российским. Каждый из них имел собственный штат, набранный в основном из местной шляхты — просто чтобы занять ее делом. Шляхетскими же были некоторые военные части, расположенные на территории Польши, но не все, большая часть была исключительно русской. Вся пограничная зона по Берлинскому мирному договору была поделена на сектора и охранялась казаками и полициянтами. И Австро-Венгрию и Священную Римскую империю не устраивало наличие крупных сил казаков на границе, они неоднократно поднимали вопрос о точном соблюдении Берлинского мирного договора и вводе в пятидесятикилометровую зону частей местного ополчения, но Российская Империя категорически отказывалась от такой трактовки. Государя можно было понять — контрабанды в стране и без этого хватало…

Положение Царя Польского в стране было одним из самых двусмысленных. С одной стороны по конституции он был главой государства и неограниченным монархом. С другой стороны — каждый Царь Польский при вступлении на трон подписывал унию с Россией, где добровольно уступал большую часть своих прав и привилегий, а также обязывался во всем следовать российских законам. С другой стороны — часть подданных считали его предателем и чужаком, вторая часть — считала, что лучше такой царь, чем никакой и с удовольствием исполняла придворные обязанности при польском дворе. Часть — такие как молодой граф Ежи Комаровский — и вовсе служили в русской лейб-гвардии и были вхожи в Александровский дворец. После вековечного величия русского самодержавия польское как то… не впечатляло.

Кстати, про молодого графа Ежи.

В первую ночь, после нелегкого разговора с отцом он едва не порвал пригласительный билет на бал. Вовремя одумался, спрятал подальше — на случай если опять накатит. На графа Ежи иногда и в самом деле «накатывало» и он терял рассудок, готов был на любое безумство. Это была не болезнь. Это было польское шляхетство, которое как считали некоторые русские острословы и карикатуристы, само по себе являлось болезнью.

За четыре дня до бала граф Ежи заказал себе новую форму. Бал был не костюмированный, подумав, он решил, что лучшим одеянием для бала будет форма поручика Его Императорского Величества Лейб-Гвардии Польского гусарского полка. В конце концов, допускают же на балы в Александровском дворце в военной форме, какой бы она не была. Почему же здесь не должны пустить?

Всю глубину своей ошибки граф Ежи осознал уже на стоянке, где он приткнул свой красный Мазерати. Автомобиль его, весьма приметный на улицах Варшавы, здесь был… среднего уровня. Были здесь и Майбахи и Роллс-ройсы и Руссо-балты. Был Кадиллак североамериканского посла, чересчур помпезный и чересчур дешевый для такого размера. А вот людей, любящих Россию здесь не было.

Русскую гвардейскую форму здесь не уважали. Уже на ступенях недавно построенного — по Версальским калькам — дворца понесся, мечась между разряженными придворными поганенький шепоток.

Москаль!

Перекатывая каменные желваки, гордо подняв непокорную голову, граф Ежи пошел вперед. Нет, он не москаль, он шляхтич и сам выбирает себе службу. Его отец выбрал службу — и он выбрал. Он служит огромной империи, простирающейся на тысячи верст во все стороны, он служит величайшему самодержцу в истории, чей титул не умещается на странице бумаги, чьи земли не знают края, чья армия не знает равного ей врага. Нигде и никогда на Земле не возникало империи, равной по мощи Российской, никогда и не возникнет. Он был принят в Александровском дворце, лично знал Цесаревича и видел Государя Александра. И не дело местечковой шляхте перешептываться по углам…

Царь Константин, уже пожилой, но все еще неутомимый ходок по прекрасным паненкам, герой варшавских остряков, почувствовал что-то неладное, какое-то напряжение. Он стоял в окружении придворных — танцы еще не начались и он коротал время за анекдотами и сплетнями, перемывая кости представителям местного дипломатического корпуса.[159] Ходили недобрые слухи про царя и молодую супругу посла Североамериканских соединенных штатов…и если бы Император Александр сделал бы все чтобы не измазать грязью ни свое имя, ни имя дамы, то царь Константин не только не пресекал слухи, но и сам не упускал возможности плеснуть масла в огонь…

— Что там? — тихо спросил он.

Граф Священной Римской Империи[160] Валериан Сапега скользнул в толпу, незаметно, как он умел это делать — все выяснит, все доложит…

— Возможно, явился кто-то, удаленный от двора — негромко сказал еще один достойный представитель польского магнатства, князь Священной Римской Империи Людвиг Радзивилл. При польском дворе он служил казначеем не один год, и ударными темпами поправлял свое благосостояние, несколько промотанное своими предшественниками. Злые языки говорили, что Радзивилл поставил спиртзаводы чуть ли не в своих ординатских[161] замках, в подвалах, где ранее хранились более благородные и тонкого вкуса напитки.

— Не хотелось бы. Скандал был бы сейчас не кстати…

Все те, кто сейчас собрался на балу были поляками нового времени — новыми поляками. Из тех, кто ненавидит Россию, но кроме громких речей и какого-то количества денег не готовый сам лично сделать ничего, дабы сбросить москальское иго с Польши. Все они — Жолкевские, Зборовские, Потоцкие, Радзивиллы, Сапеги — все они удивительным образом вписались в жизнь новой, восстановленной после мятежа и массовых беспорядков 1981 года Польши. Понимая, что недалеко и до новых беспорядков, после восемьдесят первого власть сделала иезуитски хитрый ход — расколола сопротивление. Это как чайник — если его поставить на огонь и не давать выхода пару — рано или поздно он взорвется. Ежели выход пару давать — весь пар и уйдет через свисток, никакого взрыва не будет.

Вот и шляхта была тем самым паром, который уходил в свисток. Они собирались при дворе, произносили дерзкие речи, грозили москалям неисчислимыми несчастьями, фрондировали как могли. В Варшаве выходили несколько подпольных антироссийских газет с возмутительными материалами и карикатурами, в том числе и на Высочайшее имя — типографии их никто особо не искал. Этим и заканчивалась освободительная борьба большей части поляков — прочтением запрещенных газет и возмутительными, бунташскими высказываниями. Со шляхтой было еще проще — ибо каждый нашел свое место в этой жизни и терять его не хотел. Поводов для уголовной ответственности было более чем достаточно — подпольное винокурение, участие в контрабанде, скупка краденого, подделка ассигнаций и гербовых бумаг.[162] Уклонение от уплаты пошлин, сборов и податей — любимая статья Уголовного Уложения. Поэтому, подавляющая доля шляхты перешла от реального насилия к очень жесткому условному — демонстративная фронда и произнесение возмутительных речей.

И бал был их территорией. А появление на балу москаля грозило стать искрой, способной поджечь бочку с порохом.

— Не пора, Ваше Величество? — спросил третий придворный, стоящий рядом с королем, невысокий, толстенький Ян Потоцкий, главный церемониймейстер при дворе.

Царь мельком мазнул взглядом по золотым часам «Вашерон Константин», которые он носил на иноземный манер — циферблатом вниз, а не вверх. «Павел Буре»[163] был при этом дворе явно не в фаворе…

— Немного подождем. И Борис где-то шляется…

— Их высочество, цесаревич Борис изволили телефонировать, что задерживаются.

— Хорошо хоть телефонировать додумался…

Из толпы вынырнул Сапега.

— Ваше Величество… на пару слов.

Государь кивнул, они сдвинулись чуть в сторону, к стене, придворные демонстративно отвернулись, хотя не пристало сомневаться в том, что уши они навострили до предела.

— Ваше величество, здесь москаль — негромко сказал Сапега.

Царь Борис недоуменно поднял выщипанные по польской моде брови. Хорошо хоть голову не обрил…[164]

— Москаль?

— Именно, ваше величество, москаль! Молодой человек в форме одного из русских гвардейских полков.

— У кого хватило ума на столь дерзкую выходку?

Сапега немного замялся.

— Говорите же, Валериан — подбодрил его царь.

— Ваше Величество, я этого молодого человека никогда раньше не видел — сказал Сапега.

Царь провел рукой по короткой, «мушкетерской» бородке.

— У него был пригласительный билет? — иронично спросил он.

— Не могу знать, Ваше Величество.

— Извольте выяснить это, спросите у стражи, как москаль сюда попал. Переговорите, узнайте кто он такой и что ему здесь надо.

— Слушаюсь, Ваше Величество… — Сапега снова канул в людское море.

Царь посмотрел на часы. Как некстати… Надо объявлять контрданс…[165] иначе не миновать драки…

— Господин Потоцкий!

— Я здесь, Ваше Величество.

— Извольте начинать. Бориса ждать не будем.

— Слушаюсь!

Главный церемониймейстер двора отвернулся и начал бешено жестикулировать перед оркестром, давая указания. Первые звуки венского вальса, величавые и плавные, поплыли над людским морем…

* * *

Графиня Елена в ожидании начала танцев «тусовалась» с подругами в одном из углов просторного бального зала, нетерпеливо постукивая каблучком о паркет и не слишком обращая внимания на снующих вокруг шляхтичей. Ей было скучно — убийственно скучно, и на бал она пошла только по настоянию родителей, дабы подбодрить «предков». Ей не нравилось здесь — ни начищенный до блеска дорогой наборный паркет, ни ароматизированные свечи, дававший тяжелый, какой-то удушающий аромат, ни вьющиеся вокруг хлыщи. Как ни странно — нрав графини Елены был далеко не шляхетский, и она сейчас с куда большим бы удовольствием оказалась… например в «Летающей тарелке» на Маршалковской, где можно курнуть конопли веселья ради и где почти у всех посетителей волосы раскрашены во все цвета радуги. Она знала и то, для чего послали ее сюда родители — подыскивать жениха. Род Ягодзинских был ни богат и не беден, у них были деньги, но не было собственных земель, на что так обращала внимание шляхта при определении знатности той или иной фамилии. Однако, графиня Елена была потрясающе красивой (по-польски красивая как ни странно «урода»), и можно было надеяться на хорошую партию с кем-нибудь из придворной шляхты…

Сейчас она, прикрывшись веером, вела скучный и ни к чему не обязывающий разговор с подругами. «Вела сольную партию» в разговоре некая Анна Выжелковская, не красивая, но и не дурнушка, любительница сплетен, осведомленная о любовных страстях доброй половины варшавского света…

— Так вот… — Анна на этом месте непристойно хихикнула — князь Ян и решил проследить, куда это ходит ее благоверная, понимаете. Ну и проследил…

— И что?

— Выломал дверь… а там его невеста… с одним старичком…

— В коленно-локтевой позе!

Дамы непристойно захихикали, обмахиваясь веерами. Историю эту уже более-менее знали, про то как некая дама из довольно благородного рода… решила подзаработать немного денег. Старик этот был владельцем доброго десятка отелей в одной только Варшаве и деньги у него водились. Теперь сия дама, известная в варшавском свете как «Натали» была беременна и не знала от кого. Кости тут было перемывать… недели на две точно.

— Князь Ян такой милашка… — мечтательно проговорила графиня Кристина, уже длительная время о нем мечтавшая и теперь готовая ринуться в бой, ибо путь был свободен.

— Хелен?

Графиня Ягодзинская недоуменно посмотрела на сплетницу Выжелковскую.

— А расскажи нам, как у тебя дела с цесаревичем?

— С цесаревичем?

— О, Хелен, не говори, что ты ничего не поняла… — при этих словах сплетница плотоядно улыбнулась — об этом знает пол Варшавы. Как он на тебя смотрит…

— Ты должно быть ошиблась. Ему больше нравится смотреть на мальчиков из «Голубой лагуны»…

— Да брось. Ему надо жениться, он ведь не глупец и понимает, что без супруги не сможет унаследовать польский престол.

— Жениться? — графиня Елена недобро улыбнулась — или замуж выходить?

Увы, это было чистой правдой. Цесаревич Борис был мужеложцем, и об этом перешептывалась половина Варшавы. К мужеложству (истинной мужской любви, как тут иногда говорили) его пристрастил один из придворных: при польском дворе содомиты вообще чувствовали себя очень вольготно и в полном праве. Странно — но никто из шляхты не поднял рокош и не потребовал лишить цесаревича Бориса права на престолонаследие. Польша всегда была более свободной и прогрессивной страной, чем «немытая Россия» и к различным «меньшинствам» здесь относились с пониманием. Нравится заниматься мужеложством — твое личное дело. Собственно говоря — в среде польской молодежи мужеложство давно было не смертным, содомским грехом, караемым публичной поркой, заключением и отлучением от церкви, а неким элитарным развлечением. Среди студентов Варшавского политеха ходила поговорка, что каждый мужчина должен хоть раз в жизни посетить гей-клуб. Зная о такой вольности нравов, в Варшаву нередко переселялись «подданные альтернативной ориентации» или попросту — содомиты — из Москвы, Санкт Петербурга и других русских городов.

Полагать, что русская аристократия с пониманием отнесется к претендующему на престол мужеложцу, было бы глупо.[166]

— Ах, ну какая тебе разница, тем более по слухам он бисексуал… Лично я бы не раздумывала. Тем более, брак с геем хорош тем, что он тебя не будет ревновать к твоим мужчинам и можно будет немного погулять.

— Зато ты будешь ревновать его к своим друзьям. И еще заразишься от него какой-нибудь дурной болезнью.

— Панночки…

Графиня Кристина, еще одна из красавиц польского света заметила что-то неладное…

— Что там?

— Какой-то скандал…

Выжелковская мгновенно растворилась в толпе — разнюхивать…

— Укоротить бы ей язык…

— Да брось. С ней весело, это лучше чем выслушивать нудные признания какого-нибудь придурка…

Выжелковская вернулась быстрее, чем это можно было бы ожидать…

— Панночки… москаль!

— Какой москаль?

— Настоящий москаль! В русской форме!

— Скандал…

— Панночки, он сюда идет…

К москалю, да еще в форме русской гвардии, польские паненки проявили куда больший интерес, чем к увивающимся рядом с ними местным, польским хлыщам. Хлыщи уже надоели вусмерть…

Тем более, что москаль и в самом деле был хорош — несмотря на то что москаль.

Подойдя к целомудренно прикрывшимся веерами дамам, москаль коротко поклонился. Графиня Елена тоже прикрылась веером, чтобы никто не заметил ее состояния…

— Пани… разрешите представиться… граф Ежи Комаровский, поручик лейб-гвардии Его Императорского Величества Польского гусарского полка.

— О… очень приятно… граф… — первой опомнилась Выжелковская — вы ведь не откажете дамам составить нам компанию и защитить нас от несносных нахалов и приставал?

— Почту за честь, сударыня…

Выжелковская полоснула взглядом по своим товаркам и сразу все поняла. Но на сей раз… против своего обычая пока не сказала ничего…

Объявили контрданс, уже все понявшие подруги нарочно встали так, что графиня Елена оказалась как раз напротив москаля. И делать тут было нечего — ее жалкая попытка протиснуться на какое-нибудь другое место была немедленно и безжалостно пресечена…

— Рад вас видеть, графиня… — спокойно сказал граф Комаровский когда они оказались рядом, негромко, чтобы никто не услышал.

— Не могу сказать то же самое о себе… Как вы сюда прошли?

— По пригласительному. Показать?

— Не надо… Вижу русская разведка не теряет времени даром.

— Да бросьте. Какая такая разведка…

— Та, на которую вы работаете.

— Я не работаю, я служу, и место моей службы вы знаете. Память о ваших бездонных глазах привела меня сюда.

Графиня Елена фыркнула как кошка.

— Придумайте что-нибудь получше. Это я уже слышала много раз.

— Увы, но правду не скроешь…

Несмотря на вспыхнувшую ненависть, графиня Елена была вынуждена признать, что москаль танцует неплохо, где-то он этому изрядно научился. И когда один из расфранченных местных хлыщей попытался ее отбить, одним только взглядом она дала ему понять, куда ему следует идти с его попытками…

* * *

Граф Валериан Сапега пробился к интересовавшему его молодому человеку лишь в перерыве между первым и вторым турами вальса. К его облегчению драку еще никто не затеял… по крайней мере Борис пока не появился со своей свитой. Как только появится… драки не миновать, хотя бы из-за прелестной пани Ягодзинской.

Надо было что-то предпринимать…

— Молодой человек… — негромко сказал он москалю почти в ухо — на пару слов.

Они отошли, подговоренный Сапегой лакей встал между ними и залом, чтобы не плодить новые сплетни…

— Молодой человек… — Валериан Сапега говорил негромко, но внушительно — ваш дерзость делает вам честь… но, появляясь в первый раз при дворе… вам не мешало бы представиться вашему Государю.

Молодой человек ожег его взглядом как хлыстом.

— Сударь. Мы, наш род имеет своим сюзереном единственно Императора Российского, коему я имел честь быть представленным. Честь имею.

Опытный царедворец, велеречивый оратор, граф Валериан Сапега непроизвольно вздрогнул, не сдержался. Нужно было иметь немалое мужество прийти на бал в костюме русской лейб-гвардии — но еще большее мужество надо было бы иметь, чтобы произнести те слова, которые молодой человек произнес. В этом месте девять присутствующих из десяти, услышав такие слова, начали бы искать повод для дуэли.

Кто этот человек? Провокатор? Не похож, да и молод слишком. Безумец? Но все варшавские безумцы, могущие предпринять такую возмутительную выходку давно известны, этот же молодой человек не был известен никому из придворных особ.

Но слова были сказаны — и теперь надо было подбирать ответ.

— Ваша Верность престолу делает вам честь, молодой человек — нейтральным голосом сказал Сапега — но ваше воспитание должно подсказать вам, что невежливо являться незнакомцем на бал, не представившись его хозяину.

Молодой человек размышлял какое-то время, потом кивнул.

— Вы правы, сударь. Не соблаговолите ли оказать мне честь и представить меня хозяину сего бала.

— Охотно. Как вас представить.

— Граф Ежи Комаровский, поручик лейб-гвардии Его Императорского Величества Польского гусарского полка.

На лице Сапеги не дрогнул ни мускул — хотя фамилия Комаровский безусловно была ему хорошо знакома.

— Извольте следовать за мной граф…

Придворные тихо расступились перед ними, дали дорогу. Все ждали продолжения спектакля, ибо из таких вот спектаклей и складывается придворная жизнь.

Царь Константин повернулся к ним, протянул руку с недопитым бокалом шампанского — и лакей ловко поймал его на свой серебряный поднос.

— Ваше величество — замогильным, довольно громким голосом провозгласил Сапега — позвольте представить вам графа Ежи Комаровского, поручика лейб-гвардии Его Императорского Величества Польского гусарского полка.

На какое-то мгновение в зале воцарилась тишина — муха пролетит и то будет слышно.

— Рад вас видеть, граф — царь шагнул вперед и по-простецки протянул руку для рукопожатия — добро пожаловать в мой дом.

— Благодарю, Ваше величество… — граф Комаровский пожал протянутую ему руку, склонил голову.

Одной грозы удалось миновать…

Когда граф Комаровский оказался рядом с царем Константином — царь решился. Шагнул ближе…

— Господин граф…

В шуме бала Комаровский его услышал, обернулся.

— Ваше Величество…

— Император Александр ничего не просил мне передать? — закинул удочку царь Константин.

Комаровский отрицательно качнул головой.

— Увы, Ваше Величество, я еще не в тех званиях, чтобы служить конфидентом у Его Императорского Величества Александра.

Царь кивнул головой и отвернулся к своим придворным.

* * *

Если сбираются на горизонте тучи — следует ждать грозы. Увы, но по-другому не бывает, и глупец тот, кто, увидев тучи, собирается в дальнюю дорогу без зонта или плаща.

Цесаревич Борис появился лишь к окончанию второго тура вальса. Увы, то ли пьяный, то ли уже взбодрившийся дозой кокаина, которую в этой среде тоже не считали за грех, а единственно — за развлечение. С ним были семь или восемь человек — его свита, такие как он дерзкие и распутные хлыщи, не имеющие ни малейшего представления о нормах этикета. Верней, представление то они имели, но, взбодрившись абсентом[167] или понюшкой кокаина, о них, увы, забывали. На время.

Свою «даму сердца», верней ту, которую он считал дамой сердца, цесаревич Борис увидел сразу. И москаля рядом с ней увивающегося — тоже увидел…

— Это москаль — озвучил свое наблюдение один из придворных «молодого двора».[168]

Борис недобро выругался.

— Кто-нибудь его знает?

— Нет.

— Нет…

— Нет, милорд…

— Сделать его? — недобро спросил еще один.

— Не надо. Не надо устраивать публичный скандал. Как только он будет уходить, или куда-нибудь выйдет — скажите мне. А пока — следите за ним…

* * *

«Вышел» москаль после третьего тура вальса — на самом деле танцевать вальс, правильно и в переполненном зале было не так-то просто. Это почти что физическое упражнение, пот льет градом, тем более что в зале душно. В общем — освежиться на террасе, заодно и покурить ежели кто курит — самое то…

Граф Ежи не сразу заметил, как вдруг опустела терраса. А заметив, не придал этому никакого значения. Докурив — курил он мало, максимум по две-три сигареты в день, не обычных, а японских, соусированных,[169] пристрастился в свое время и отвыкнуть не мог — щелчком отправил бычок за массивные перила ограды, повернулся…

— Стой!

Человек, торопливо вышедший из темноты, не был ему знаком.

— Ты кто такой?

От человека пахло какой-то мутной дрянью… не иначе конопля.

Что за хам…

— Сударь? — недоуменно спросил граф Ежи, отличавшийся достойным русского, лейб-гвардии офицера воспитанием.

— Ты кто такой? — спросил человек, подходя ближе.

— Сударь, прежде чем подходить к благородным людям с таким вопросом, не мешало бы представиться самому…

Человек остановился — резко.

— Ты меня не знаешь?

— Не имею чести — холодно ответил Комаровский, раздумывая, как такого возмутительного хама вообще пустили в общество.

— Я цесаревич Борис, наследник этого проклятого царства!

Он что — идиот?!

— Сударь. Извольте представиться своим настоящим именем, ибо столь возмутительное и непристойное хамство никак не может исходить из уст наследника престола!

— Ах ты…

Графу Ежи даже не пришлось особо ничего делать. Он просто шагнул в последний момент в сторону, пропуская цесаревича мимо себя, и подтолкнул его, придавая дополнительное ускорение. С коротким криком наследник польского престола врезался грудной клеткой в ограждение террасы, едва не перевалившись через него на ступени внизу и бессильно осел, хватая ртом воздух как вытащенная из воды рыба.

— Честь имею.

Граф Ежи повернулся, чтобы уйти — и столкнулся с уже тремя юнцами.

— Ты… ты что сделал…

По воспитанию юнцы (бывшие одного с ним возраста, но совершенно возмутительного воспитания) ничуть не уступали своему предводителю, осмелившемуся утверждать что он — наследник престола.

Один из юнцов вытащил что-то из кармана…

— Господа, вам лучше уйти с моей дороги… — сказал граф Комаровский, незаметно делая шаг назад и чуть в сторону, принимая устойчивую позицию для боя.

— Граф Мишковский!!!

Внезапно появившийся на террасе граф Валериан Сапега взял юнца, вытащившего что-то из кармана, за плечи, повернул лицом к себе, с размаху хлестнул по щекам. Раз, другой, третий. Двое оставшихся отступили, тот кого назвали «Граф Мишковский» покорно переносил экзекуцию, голова его моталась из стороны в сторону.

— Что вы здесь удумали!? Вон из дворца! Вон, песьи дети!

Ни говоря ни слова, троица задир исчезла с террасы. Граф Сапега подошел к еще не пришедшему в себя горе-драчуну, с усилием поставил его на ноги…

— Вы нажили себе немало опасных врагов за один вечер, граф Комаровский… — иронически заметил граф Сапега.

— Сударь. Тот человек, которого вы пытаетесь сейчас привести в себя — он сказал совершенно возмутительные вещи. Он сказал, что именно он является наследником польского престола, а потом он попытался напасть на меня!

Сапега покачал головой.

— Это и есть наследник польского престола, цесаревич Борис. С его дамой сердца вы протанцевали три тура вальса, и видимо он не нашел другого способа выказать вам свое возмущение этим фактом. И на вашем месте я немедленно покинул бы бал, не дожидаясь еще больших неприятностей. Его Величество царь Константин хорошо принял вас, но у всего есть пределы и надевать русскую гвардейскую форму все же не следует, появляясь в обществе.

Непостижимо уму!

— Господин Сапега, я имею честь служить Его Величеству Императору Александру в Его Императорского Величества лейб-гвардии Польском гусарском полку, и ничто на свете не заставит меня стыдиться своей формы и принадлежности к русской армии, снискавшей себе немало побед на бранном поле!

Царедворец пожал плечами.

— Воля ваша, граф. По меньшей мере, я вас предупредил.

— Благодарю.

* * *

— Поехали отсюда…

Графиня Елена шепнула эти слова ему на ухо, прижавшись на один миг в танце. Как же мало надо, чтобы сердце мужчины пустилось в пляс. В мазурку, например.

— Как?

— Я выйду минут через десять после вас.

— Красный Мазерати, дальний угол стоянки. Тот же самый.

— Хорошо. Жди меня, мой герой…

Ждали его, конечно же, на стоянке. Не могли не ждать, ибо такую породу людей — подлую и коварную, граф Ежи знал хорошо. Такие встречались в кадетском корпусе, и их били по ночам. Кто-то исправился. Кто-то нет.

Тогда, под мостом он действовал инстинктивно обороняясь. Сейчас же он был готов ко всему. А победить готового к бою офицера лейб-гвардии, тем более если противники его либо пьяны либо обкурены — невозможно…

Первый ждал, спрятавшись за массивным, угловатым Роллс-ройсом с заказным кузовом — размеры его были таковы, что за ним и пригибаться особо не приходилось. Он сосредоточил все свое внимание на том, что происходит у входа на стоянку — и не услышал, не заметил как позади, за спиной расступились кусты. Граф Ежи просто приложил его головой о кузов Роллс-ройса, подхватил выпавшую из враз ослабевшей руки железяку, не давая стукнуть об асфальт и привлечь тем самым внимание.

Граф Ежи был удивлен — это еще мягко сказано. Он был лично знаком с цесаревичем Николаем, входил в патронируемый им «Клуб молодых офицеров» и просто не мог себе представить, чтобы цесаревич, набравшись спиртного, нападал на людей, а Россию называл «чертовым государством»… или как там выразился этот хам. Да, конечно, все они были молодыми, и иногда устраивали выходки, в том числе и цесаревич. И пили, тоже такое бывало, и бедокурили — не без этого. Но сразу за этим следовало суровое наказание, обычно удаление от двора и ссылка в армию. Действовало.

А тут? Что же это за наследник такой, куда он приведет Польшу? Больше он себя ведет не как наследник, а как разбойник с большой дороги или набравшийся крепкого пива хулиган с какой-нибудь пиварни.

Пригнувшись, граф крался между машинами, через каждые несколько шагов останавливаясь и прислушиваясь.

Где же он?

У машины! Прямо у Мазерати, машина низкая и за ней спрятаться невозможно. Вот мерзавец то…

Шаг… Еще шаг…

В последний момент негодяй резко обернулся, распрямляясь…

— Сполох!

Больше ничего он крикнуть не успел — граф Ежи простецки угодил носком сапога прямо в промежность, а когда противник, шипя от боли, согнулся — добавил еще и по голове…

Сзади!

Про то, что еще один противник сзади, что он пропустил его, граф понял не сразу. От удара по голове он уклонился — но пространства между машинами не было, и удар чем-то тяжелым, металлическим пришелся по плечу. Зашипев от неожиданной вспышки боли, граф прыгнул вперед, разрывая дистанцию, следующий удар пришелся вскользь, по спине…

Пся крев…

Этот противник… то ли он был не такой пьяный как остальные, то ли просто большой по размерам — но граф его расценил сразу как опасного. И впрямь большой — метра под два…

Шаг в сторону. Еще шаг. По кругу, почти так же, как в учебнике, с фиолетовым штампом «совершенно секретно» на каждой странице, где на сером листе сходятся две человеческие фигурки, черная и белая. Кстати — еще дешево отделался, будь у противника нож, сейчас бы он уже засадил ему в почку или печень.

Противник тоже медленно перемещался по кругу, каждый ждал, пока ошибется другой.

— Ну что, москалина — внезапно заговорил третий — вставай на колени, так и быть, помилую тебя…

— Русский никогда не встанет на колени.

Это была не рисовка и не понты — трудно в это поверить, но граф Ежи Комаровский, давно считавший себя русским польского происхождения, действительно так думал. Он не стыдился ни того что он русский, ни своего польского происхождения — и нечему было тут стыдиться.

Более того — большинство русских, попав в такую же ситуацию, не задумываясь, сказали бы то же самое.

Русский никогда не встанет на колени.

— Ну, смотри…

— Ежи!

Появившаяся на стоянке Елена своим криком отвлекла противника на долю секунды — но графу Ежи хватило и этого. Рванувшись вперед, мгновенно сократив дистанцию, он угостил противника прямым в подбородок, отбил несущуюся к нему железную палку, ударил еще раз и еще. После третьего раза противник неуклюже осел на асфальт, совсем рядом истерически взвыла сигнализация. Отлетевшая палка, кажется, ударила по одной из машин, да так что треснуло лобовое стекло.

Елена подбежала к нему, граф судорожно нащупал в кармане ключи, протянул ей.

— Заводи! Умеешь!?

— Да…

Совсем рядом утробно взревел двигатель Мазерати, не с визгом, как обычный итальянский мотор, а солидно с достоинством и скрытой мощью. За это ценители и уважали Мазерати, итальянский спорткар с берлинскими нотками в голосе.

Граф Ежи оттащил своего соперника, выключенного надежно с дороги, посадил его, прислонив спиной к машине. Надо было сматываться — противоугонная сирена не переставая выла, и через пару минут здесь соберется все местное быдло. Иначе граф Комаровский местное «общество» охарактеризовать не мог.

Едва не задев начальственного вида Майбах, графиня Елена вырулила из ряда машин, затормозила рядом…

— Садись!

Графа Ежи долго упрашивать не пришлось.

Почти сразу граф Ежи пожалел, что пустил даму за руль. По его шовинистическим взглядам, женщине вообще не место за рулем. Тем более такой. Такой в том смысле, что графиня вела машину рискованно, летала с полосы на полосу и жала на газ как сумасшедшая. Так недалеко было и до аварии…

— Осторожнее! — крикнул граф, когда они едва не слетели в кювет, пройденный на скорости километров на тридцать большей, чем стоило бы…

Елена в ответ только засмеялась, истерично и неприятно.

— Здорово! — крикнула она и ревущий поток воздуха унес ее слова.

Графу Ежи в этот момент было совсем даже не здорово.

— Поиграем в корриду?! — предложила графиня Елена, и прежде чем граф успел сообразить что это обозначает — резко повернула руль, вылетая прямо на соседнюю встречную полосу. Истерично взревел клаксон идущего в лоб многотонного грузовика.

Матка боска…

Сворачивать было уже поздно, огненные шары фар грузовика стремительно неслись навстречу. Выход был один — смертельно рискуя, граф Ежи перехватил руль, рывком довернул его дальше, и машина, разминувшись с неминуемой смертью, вылетела на обочину противоположной стороны дороги.

— Тормози!

Графиня по-прежнему давила на газ, Мазерати рвалась вперед словно необъезженный жеребец, рыская по посыпанной гравием обочине и поднимая из под колес настоящие каменные фонтаны. Поняв, что смысла разговаривать с этой психопаткой нет, граф сумел каким-то немыслимым движением, удерживая руль, перегнуться и давануть на тормоз рукой. На какой-то момент мелькнула мысль, что эта психопатка сейчас вывернет руль, и они снова выйдут в лоб какому-нибудь самосвалу. Но нет — знакомо застрекотала АБС и машина, пройдя еще под сотню метров, остановилась…

— Иезус Мария! Ты что, больная совсем?!

Елена снова захохотала.

— Здорово, правда!

Граф молча залепил ей пощечину, такую что голова дернулась.

— Курва матка!

Не в силах сдерживаться, граф выдернул ключи из замка зажигания, выскочил из машины, прошел несколько метров по гравию, дыша выхлопными газами, потом попытался достать сигарету из пачки, но не смог. Руки тряслись…

— Курва блядна…

Совсем больная… Это же додуматься — в лоб грузовику выйти. Ненормальная, лечиться надо. До добра не доведет — то в губернатора стрелять собралась, то на встречную полосу вырулила нарочно. Лечиться надо.

Бросил измятую в пальцах сигарету на обочину дороги, сплюнул. Ну, Збаражский, ну козел… Подсунул…

И что теперь делать?

Так ничего и не решив, граф Ежи направился к своей машине. Гравий хрустел под ногами, сердце немного улеглось, уже не стучало как сумасшедшее…

— Что с тобой?

Уткнувшись в руль, графиня Елена горько плакала.

— Что с тобой? Почему ты плачешь?

— Ты меня ударил…

Господи…

— Меня никто так не был. Меня вообще никто не бил.

А может — и не помешало бы…

— Ну извини… Извини…

Елена продолжала всхлипывать.

— Зачем ты так сделала? Тебе что, не хочется жить?

— А зачем?

Вопрос этот, простой и бесхитростный, поставил графа Ежи Комаровского в совершеннейший тупик. Он просто не знал, что на него ответить и сам не задавался никогда подобным вопросом.

Вопрос этот с его точки зрения был безумен сам по себе, он просто не имел права на существование. Как это зачем жить? Человек просто живет. Он живет, чтобы исполнить свой долг, чтобы продолжить свой род, чтобы принести пользу окружающим и Отечеству своему. Да и в жизни есть немало чего интересного помимо Отечества и долга, стоит только глаза пошире раскрыть. Да, есть люди, которые кончают с собой, есть те кто упорно ищут смысл жизни, считая что в смысле этом есть какая-то непостижимая тайна. Граф Ежи считал таких людей опасными идиотами, смущающими других людей своим бредом.

Но вопрос был задан, и ему надо было что-то отвечать. А отвечать не хотелось.

— Подвинься — нарочито грубо, стараясь скрыть свои чувства, сказал он — скажи, куда тебя отвезти?

— Поехали на мост.

На какой — уточнять не стоило…

* * *

Движение на мосту, несмотря на то что уже наступила ночь, ночь летняя, светлая и обманчивая, ничуть не ослабело. Для графа привычного к Петербургской жизни — это было дико. В санкт Петербурге до сих пор по ночам разводили мосты, несмотря на множество проектов под Невой так и не построили тоннель. Видимо, берегли своеобразие этого удивительного города, русской столицы. Поэтому в Питере по ночам не принято было ездить на автомобиле и вообще находиться на улице. Разве что прогуляться по набережной Невы, проехать на неспешном речном трамвайчике, ходящем и ночью, почитать Пушкина, Лермонтова, Есенина… Летом в Санкт Петербурге были удивительные ночи, видно все было как днем. А тут… ночь, а поток машин по набережной — с моста этот поток казался этакой блестящей, фосфоресцирующей желтой змеей, не имеющей ни начала ни конца — стал едва ли не больше чем днем… Где-то в районе Маршалковской в небо били светящиеся столбы прожекторов — один из ночных клубов именно так привлекал посетителей.

Подняв тент и заперев свою столько на сегодня натерпевшуюся машину, граф неспешно пошел вслед за дамой своего сердца, которая уже взбиралась по довольно узкой стальной лестнице. Наверху, чуть ли не в сотне метров над неспешно текущей Вислой. Мало кто знал про эту смотровую площадку, да и забираться туда было нелегко.

На мгновение мелькнула мысль, что у прекрасной и необузданной пани хватит ума броситься оттуда в Вислу, поэтому граф поднажал, догоняя свою даму. Но не успел — она уже забралась на площадку и сейчас задумчиво смотрела куда то вдаль.

— Здорово здесь, правда… — мечтательно выдохнула она.

Граф Ежи никак не мог понять — когда она бывает нормальной, а когда ей в голову взбредают всякие безумства…

— Здесь холодно…

Граф снял свой китель, набросил на плечи девушки. Та не пошевелилась — она стояла словно статуя.

— Что ты там видишь, вдали?

— Там? Жизнь…

Граф решил, что настало время действовать, но форсировать события не стал. Для начала достаточно просто обнять, что он и сделал.

— Не надо… — сказала девушка.

— Почему же…

— Потому что будет больно.

— Кому?

— Тебе. Мне. Мне, наверное, больнее.

— Почему? Ты неравнодушна к этому…

— Глупец.

По тону, каким сказаны были эти слова, граф понял, что и в самом деле — полный глупец. Промах.

— Тогда почему?

— Потому что у нас нет будущего.

— Будущее творим мы сами — граф искренне так считал, и сложно было найти русского, который считал бы по-другому.

— Ну вот. Ты говоришь как москаль.

— Господи… Ты можешь раз и навсегда забыть это слово! — Комаровский по-настоящему разозлился — москаль! Что значит это слово?! Какой смысл оно несет?! Какую Польшу ты хочешь? Чего ты добиваешься? Свободы? Кто из нас несвободен? Ты или я? По-моему больше ты, у тебя в голове полно всяких глупостей и от них ты не свободна! Не москали делают тебя несвободной — ты сама делаешь себя несвободной! Черт бы тебя побрал!

Граф Ежи отошел в самый угол смотровой площадки, на которой в этот час никого не было. На сей раз прикурить получилось. Так он и курил, сбрасывая пепел в текущую метрах в ста ниже воду, пока не почувствовал легкое прикосновение.

— Извини…

Граф не обернулся.

— Ну, извини… Правда… я не хотела.

— Я москаль.

— Ты… хороший, правда…

Иезус Мария…

Поцелуй вышел просто оглушительный — иного слова не подберешь…

Парой часов позже, когда была уже глубокая ночь, граф Ежи подъехал к одной из высоток в районе Мокотув — там жила его дама сердца. Елена спала на сидении…

— Елена…

В ответ раздалось только сопение…

Делать было нечего — граф осторожно освободил ее от привязной системы ремней безопасности, подхватил на руки…

— Как приятно…

— Ты не спала?!

— Конечно, нет.

Вот чертовка…

— Куда я должен доставить шановну пани?

— Шестой этаж. Апартаменты номер восемнадцать…

Скоро сказка сказывается, а дело делается еще скорее…

У самой двери граф осторожно поставил даму на пол.

— Честь имею, сударыня…

Графиня Елена раздосадовано покачала головой.

— Все москали такие идиоты или только ты?

— Сударыня?

— Я что, сама должна приглашать тебя на чашку чая?

Вы бы отказались? Вот-вот. И я тоже — нет. А молодому графу Ежи Комаровскому после всего им пережитого за день и вовсе отказываться было бы глупо.

09 июня 2002 года.

Вашингтон, округ Колумбия

Времена Шерлока Холмса ушли в прошлое. Безвозвратно.

Сложно даже представить, какими возможностями обладали полицейские следователи в начале двадцать первого века. Что там отпечатки пальцев, что там простенькие экспертизы средины века… А например тотальное слежение с помощью сети камер не хотите? Или экспертизы, в ходе которой всего по паре клеток устанавливают примерное описание подозреваемого. Бывало, конечно, всякое — так, в некоторых подразделениях ФБР, в основном занимавшихся пропавшими детьми и маньяками, на штат взяли экстрасенсов. Но в основном движение шло в правильном направлении и для хитрого преступника оставалось все меньше и меньше лазеек.

А для облеченного властью?

Весь остаток дня лейтенант Рики Мантино был сам не свой — и это еще мягко сказано. После того, как прошла информация о гибели в автомобильной катастрофе заместителя госсекретаря САСШ — все как с цепи сорвались. Почти сразу прибыли три машины с сотрудниками ФБР — они квартировали совсем рядом, в Баззард Пойнтс и сорвались на вызов сразу же, прихватив с собой мобильную лабораторию. Как известно любому офицеру правоохранительных органов САСШ агенты ФБР — «социальные животные»[170] и в этом их сила. Но Мантино, как и подобает потомственному полицейскому офицеру — его отец работал полицейским, дослужился до капитана,[171] а дед был шерифом в небольшом городке в Калифорнии — относился к агентам ФБР с плохо скрываемым презрением. Ну и что — вот приехали они на трех машинах, всех опросили, лазали зачем-то по склону по которому уже считай, стадо слонов прошло, сняли почти всю кору с бедного дерева, и так покалеченного врезавшимся в него Кадиллаком. Весь улов — объявление в розыск синего автомобиля с повреждениями на левом борту. Экспресс-анализ частичек синей краски, найденных на борту черного Кадиллака в мобильной лаборатории показал, что это довольно распространенная краска «Итальянский синий», используемая всеми четырьмя основными автопроизводителями САСШ.[172] То есть, анализ краски не дал почти ничего, розыск автомобиля тоже вряд ли бы принес результат — по мнению лейтенанта Мантино его уже давно угнали и разобрали на запасные части (в этом он был прав, но не совсем — его только перекрасили и перебили номера).

Следом прибыли представители Госдепартамента — эти только совали всюду свои любопытные носы и пытались командовать профессионалами. Своей настырностью, они довели даже агентов ФБР до того, что старший группы приказал им убираться за линию оцепления, если они не хотят провести ночь в участке.

Следом наступила бумажная волокита. Лейтенант Мантино как старший детективов, которые первыми обнаружили место автомобильной аварии вместо того, чтобы заниматься охраной закона был вынужден поехать в участок и заполнить три большие формы. На это, считая дорогу, у него ушло не меньше двух часов — а тут уже и рабочий день кончился…

Ночь лейтенант спал плохо — мешали одолевавшие его мысли. Он не мог понять, что ему не понравилось на месте происшествия. Лейтенант был опытным полицейским, он начинал патрульным потом пошел в академию, стал детективом третьего класса и так, ступенька за ступенькой прошел всю карьерную лестницу прежде чем стать лейтенантом и начальником детективов. Он сам был опытным детективом, он отправил на электрический стул шестерых злодеев и даже был награжден — за поимку одного… существа, охотившегося на маленьких мальчиков. Он видел то, на что не обращают внимания девяносто девять из ста обычных граждан — и именно за это он получал свое жалование. И тут он на что-то обратил внимание — но пока не понял на что.

Понял он это только к утру…

Утром он первым делом отправился в офис Додсон Секьюрити. Это была частная фирма, которую основал непонятно кто, и которая заполучила чертовски выгодный подряд. За государственный счет эта фирма установила на улицах сотни камер наружного наблюдения и получала от государства деньги за их обслуживание. Потом кто-то в мэрии смекнул, что этой фирме можно отдать и подряд на установку автоматических измерителей скорости на дорогах. Все просто, без полицейских и взяток — ты едешь по дороге со скоростью, превышающей разрешенную, камера тебя фотографирует и через несколько дней тебе по почте приходит фотография и квитанция на уплату штрафа. Хочешь обжаловать — твое право, обращайся в суд. Но почти все — платили.

Основной офис «Додсон Секьюрити» располагался в довольно дорогом пригороде Вашингтона — в Арлингтоне и представлял собой обычное, пятиэтажное офисное здание, обнесенное забором, на котором были установлены видеокамеры. На воротах был знак — треугольник и око, почти точная копия масонского знака. Лейтенант этого не знал, он просто подъехал к закрытым воротам, посигналил — и полотно ворот плавно поехало в сторону, пропуская лейтенанта на стоянку…

Вид холла офисного здания заставил лейтенанта покачать головой от зависти — микрофибра, дорогие обои, какая-то инсталляция в углу. Приглушенный свет из утопленных в потолок ламп. Было видно, что фирма не бедствует — и все за государственный счет. В их полицейском участке даже у него, у лейтенанта был деревянный стул и небольшой, грубо сделанный стол, которые изготовили заключенные федеральной тюрьмы.

В одной из стен открылась почти невидимая дверь — и в холл шагнул молодой человек в строго черном костюме.

— Меня зовут Ник. Чем я могу вам помочь, сэр? — заученно сказал он.

— Лейтенант полиции Рикардо Мантино — лейтенант привычно продемонстрировал бляху — мне нужны кое-какие данные с видеокамер на дорогах. Я думаю, что они у вас есть.

— Сэр, у вас есть ордер или что-то в этом роде?

Лейтенант улыбнулся.

— Сынок, ордера у меня нет. Но зато у меня хорошие отношения с бюджетным управлением мэрии, и я лично знаю одного из заместителей мэра. Думаю, это заменит ордер. Позови кого-нибудь из старших, они тебе объяснят.

Заданная лейтенантом задача для привратника была почти неразрешимой…

— Сэр, прошу подождать здесь — привратник показал рукой на удобные кресла в углу холла, разделенные журнальным столиком.

— Я подожду. Но недолго.

На столике лежал свежий выпуск «Уолл Стрит Джорнал» — ему лейтенант не уделил ни малейшего внимания, и свежий номер «Коп магазин» — а вот это чтиво было в самый раз. Видимо, компанию посещали самые разные люди и отдел внешнего пиара — не стоило сомневаться что он здесь есть — продумывал все до мельчайших подробностей. Подкрепился лейтенант и свежевыжатым апельсиновым соком, стоящим здесь же в большом хрустальном графине. День обещал быть жарким и сок был в самый раз. Перед тем, как выпить, лейтенант жизнерадостно отсалютовал бокалом уставившейся на него видеокамере.

Ожидать пришлось минут пятнадцать — зато ожидание было вознаграждено. Снова бесшумно открылась замаскированная в стене дверь — и в холл шагнули сразу двое. Уже знакомый привратник — и очаровательная дама лет тридцати в строгом сером костюме.

— Сэр, меня зовут Джейн — тем же заученно-любезным тоном сказала она — прошу следовать за мной.

— За вами — хоть на край света…

Лейтенант хотел вызвать ответную реакцию — в Вашингтоне было полно лесбиянок и еще больше феминисток, и по его мнению эта дама как раз относилась к одной из этих категорий. Но никакой реакции не последовало — дама продолжала улыбаться как кукла Барби в витрине дорогого магазина.

Поняв, что для шуток здесь нет места, лейтенант пошел за очаровательным проводником.

Коридоры офисного здания, в котором квартировала Додсон Секьюрити были не такими шикарно отделанными, как холл — но все таки чистыми и опрятными. Это кстати типично в духе частных фирм — шикарный фронт-офис и экономия на бэк-офисе. Экономия, экономия и еще раз экономия…

— Я так понимаю, что мне дадут данные…

Дама даже не сбилась с ноги.

— Да, сэр. Нам нужно было просто удостовериться в том, что вы тот, за кого себя выдаете. Мы сотрудничаем с полицией…

— Рад это слышать… — проворчал лейтенант.

Народ стал другим — основные изменения произошли в семидесятые и восьмидесятые. В старые добрые времена, если ты показывал бляху — то любой законопослушный североамериканец отвечал: «Да, сэр, чем я могу помочь вам, сэр». Сейчас же ты предъявлял бляху — и законопослушный североамериканец спрашивал: «А у вас есть ордер или что-то в этом роде?» и хватался за трубку мобильного чтобы позвонить своему адвокату. По мнению лейтенанта виноваты в этом были фильмы и передачи по телевидению — там полицейских как только не поливали грязью, называли садистами и бандитами.

Но они все равно работали…

— Прошу сюда, сэр…

В кабинете, в который они зашли, на одной стене был большой монитор на восемьдесят один дюйм, а вся другая стена представляла собой своего рода фасеточный глаз, с пятьюдесятью или шестьюдесятью мониторами меньшего размера. Здесь же были несколько выдвижных столиков с клавиатурами, а хозяйничал здесь некий молодой человек, лихо разъезжавший по полу на стуле на колесиках. Волосы его были покрашены в фиолетовый цвет, а в ухе было большое кольцо.

— Том, это лейтенант Мантино — представила лейтенанта дама — постарайся вести себя с ним повежливее.

Лейтенант был опытным человеком, и в голосе приведшей его в комнату дамы уловил еще кое-что помимо обычной вежливости. Несмотря на богатое воображение, лейтенант просто не мог представить себе парой эту дамочку в деловом костюме и этого панка. Впрочем — женщины странные существа и лейтенант, прошедший в позапрошлом году через развод, решительно отказывался их понимать.

— Все окей, Марси… — жизнерадостно ответил панк.

— Тогда оставляю вас наедине…

Лейтенант глубоко вдохнул кондиционированный воздух — здесь, в царстве компьютеров он был особенно сухим. У него была двойная проблема — он не дружил с компьютерами и понятия не имел, как ему вести себя с этим молодым человеком. У него в семье было два сына — мало по итальянским меркам, и если бы хоть один из них заявился в дом в таком виде — не миновать бы ему взбучки.

— Сэр, меня зовут Том. Или Томас Крилл Третий, но я все таки предпочитаю Том. А вы, лейтенант…

— Рикардо. Но все зовут «Рики».

— Великолепно. Итак, полиции потребовалась помочь Тома. В чем же она должна заключаться?

— Э… мне надо посмотреть записи с камер.

— С камер? Городских?

— Нет. На дороге. Там ведь есть камеры.

Том улыбнулся.

— Нет. Там нет камер. Там есть устройства, записывающие автомобили и регистрирующие их номера — но только те, которые превышают скорость. Сейчас я бьюсь над тем, чтобы система одновременно отслеживала номера и сверяла их с базой данных на угнанный транспорт — но пока мне не хватает мощности системы. Верней, пока не так — я хочу добиться того чтобы если система регистрирует превышение скорости — она одновременно бы сверяла полученный номер с базой данных на угнанный транспорт, и если номера совпадают — била бы тревогу. А сравнение базы данных по всему транспортному потоку с базой угнанных автомобилей — это дело далекого будущего, для этого нужен компьютер на порядок более мощный чем тот что есть у меня. Неплохо было бы закупить Крей, но на это никто не выделит деньги. Вы понимаете меня, сэр?

Лейтенант ни черта не понял. Но признаваться в этом ему не хотелось.

— Э… извини, сынок, но это редко будет срабатывать. Угонщик может просто снять номер и заменить его на другой, они часто так делают.

Панк задумался всего лишь на несколько секунд.

— Тогда сделаем по-другому, сэр! В базе данных есть не только данные по номерам, но и по марке машины. Сделаем дополнительную подпроверку и будем сверять номера, обнаруженные компьютером и соответствие марки. Для этого конечно нужно сделать… распознание моделей машин, хотя бы примитивное… но я это сделаю! Правда, для этого потребуется еще больше мощности. Но все равно сделаю!

Лейтенанту вдруг пришло в голову, что слова пацана действительно имеют смысл — возможно, он и сам не догадывается какой именно. То что он предлагает, позволит лишить преступников «колес» — а это очень важно. Ведь дело не исчерпывается одними лишь угонами. Предположим, несколько парней решили ограбить банк. Что они сделают? Им нужны будут «колеса», автомобиль чтобы сматываться с места преступления. Они его угонят и сменят номера — на пару дней этого бывает достаточно, а больше им и не надо. Но если система даст сигнал тревоги — то можно будет направить полицейский автомобиль и проверить подозрительную машину прежде чем она достигнет банка. Да, они будут считать что это простой угон, возможно патрульный полицейский не будет готов к тому, чтобы столкнуться в проверяемой машине с командой грабителей банков, вооруженной обрезами и автоматическим оружием. Но это же их работа, не так ли!? Возможно, патрульный погибнет — но он предотвратит ограбление банка и не погибнет какой-нибудь бедняга, просто зашедший в банк обналичить чек. Кроме того — операцию по задержанию подозрительного фургона тоже можно организовать как следует — и никто не погибнет, кроме возможно самих несостоявшихся грабителей. Угнанным транспортом пользуются идущие на дело наемные убийцы, могут воспользоваться и террористы.

Дельные мысли, дельные. Так у бедных копов и работы не останется. Хотя нет — работы то как раз прибавится, проверять подозрительных. А потом плохие парни поймут, что в Вашингтоне надо вести себя прилично.

— Знаешь, сынок… Я упомяну про тебя в рапорте. Не знаю, поможет ли тебе это — но упомяну. А теперь давай посмотрим кое-что. Ты говоришь, что система фиксирует только нарушителей, превышающих скорость.

— Совершенно верно.

— Хорошо. Тогда проверь, не выписывалось ли штрафа на парня, ездившего на автомобиле с номерами Вашингтон, браво-один-три-четыре-виски-зулу. Это должно было быть вчера, примерно в полдень.

— Есть, сэр!

Лихо, по-армейски ответив, панк прокатился по кабинету на своем стуле, лихо развернулся, застучал пальцами по клавиатуре, напевая что-то себе под нос. На большом экране замелькали какие-то фотографии.

— Та-а-ак… Есть! Было, сэр!

— Где? Когда?

— Сейчас… Вот! Его засекли сразу четыре камеры, но штраф мы можем выписать только один, извините.

— Не извиняйся! Где и когда это было?!

— На Кастис Мемориал. Вчера, первая засечка в тринадцать ноль две.

— Где?

— Вот здесь, сэр — панк вызвал на экран карту, пощелкал клавишами — и на силуэте дороги загорелись сразу четыре точки.

— Вот оно как…

Лейтенант задумался. Если заместитель госсекретаря гнал по Кастис Мемориал как сумасшедший — то следует предположить, что он так гнал все время, пока ехал по трассе. Это значит, что он выехал туда недалеко от того места, где была первая засечка.

— Э… а где была первая камера?

— Вот она, сэр.

— Ты не понял Том. Вот у нас первая камера, где произошла засечка — система опознала номер и выписала штраф за превышение скорости. А я хочу знать — где стоит камера, которая стоит перед той, первой.

— Вот здесь, сэр.

Лейтенант примерно прикинул. Между этой камерой и первой, которая выписала штраф, была только одна большая дорога — Норт Глеб Роад. Значит, с большой долей вероятности, погибший ехал именно отсюда — съехал на трассу и погнал как сумасшедший. Интересно, куда он так торопился — ведь его должность, пусть и высокая, не освобождала от обязанности уплатить штраф за превышение установленного скоростного режима.

Все? Нет, не все…

— Э… Том, а можно еще один вопрос?

— Конечно, сэр.

— А вы… отслеживаете и полицейские машины?

Том улыбнулся.

— Вообще то нет, сэр, но… Видите ли, у нас есть список полицейских автомобилей. Для простоты сделано так — камера отслеживает и их тоже, делает снимок, выписывает квитанцию — но уже потом, на отсылке ее сверяют со списком, и если это полицейская машина — ее просто отправляют в мусорную корзину. Видите ли…

— Нормально, сынок. Не надо больше объяснений. Проверь еще одну машину. Вашингтон, дельта-один-один-семь-альфа-виски. То же самое время. На нее есть что-нибудь?

— Сейчас, сэр… посмотрим… есть! Да еще как…

— Где? Когда?

— Пять засветок. Та же Кастис Мемориал, а начались они еще в Арлингтоне.

— Когда?

— Первая — двенадцать пятьдесят две, последняя — тринадцать семнадцать.

— Точно? Ты уверен?

— Уверен, сэр.

— Распечатку мне сделать сможешь?

— Конечно сэр. Одну минуту…

Почти бесшумно заработал новомодный лазерный принтер, выплевывая листки в лоток — держатель.

— Вот так вот… все.

— Спасибо, сынок…

Уже на стоянке, лейтенант Мантино еще раз достал из кармана распечатки, еще раз взглянул. Сверил время…

— Ну и куда же ты так спешил, детектив Мюллер? — тихо, одними губами проговорил лейтенант…

Примерно через десять минут после того, как автомобиль лейтенанта вырулил за ворота, к воротам Додсон Секьюрити подрулила еще одна машина — черный Крайслер 300. Двое мужчин — неприметных, в черных очках быстро прошли в здание — в отличие от шефа полицейских детективов им не пришлось ждать, и Марси встретила их сразу.

Том, воспользовавшись минуткой затишья, решил перекусить, когда в кабинет вошли сразу трое — Марси и эти двое. Они были здесь уже не раз, и Том звал их «мистер Бим и мистер Бом».

— Что на этот раз?

— Нам нужны данные по движению на Кастис Мемориал вчера, примерно в полдень. Все данные.

— Опять?

Том получил истинное наслаждение от того, как эти двое переглянулись. Он не раз пытался вывести их на эмоции, как он это делал со всеми людьми кто к нему приходил — и это ему не удавалось. А вот сейчас он с наслаждением видел и наблюдал — получилось! Совсем неожиданно — получилось!

— Что вы хотите этим сказать, сэр? — вежливо спросил мистер Бом.

— А то что ко мне только что приходил полицейский лейтенант. За теми же данными. И я их ему дал…

Мистер Бим повернулся к девушке.

— Мисс Марси?

— Лейтенант Рикардо Мантино из полицейского управления округа Колумбии. Восемнадцатый участок, начальник детективов.

— Вы его пустили?

— Сэр мы работаем с полицией и не могли его не пустить.

— Какие данные он забрал?

— Его интересовали две машины — злорадно сказал Том — номера Вашингтон, браво-один-три-четыре-виски-зулу и Вашингтон, дельта-один-один-семь-альфа-виски.

Том заметил, что если первый номер не вызвал особых эмоций — то при произнесении второго мистер Бом побледнел.

— Вы дали ему данные?

— Нет, сэр.

— Заверенные?

— Нет, сэр, просто распечатку из системы.

Мистер Бом — он был старшим — повернулся к мистеру Биму.

— Сообщи!

— Есть!

Мистер Бим покинул комнату.

— Вот что. Нам нужен массив данных, как раз тот, что по Кастис Мемориал. Прямо сейчас. И нам нужны данные с ваших мониторов слежения по этому лейтенанту полиции.

— Хорошо, сэр… — кивнула Марси.

В отличие от полицейских, у сотрудников АНБ доступ в этом здании был всюду и Марси это знала. Потому что Додсон Секьюрьтиз как раз и была незаконным филиалом АНБ, осуществляющим слежку за североамериканским гражданами — пока в ограниченном масштабе. Но все было готово и для более масштабных проектов — и Том мог рассчитывать на новенький «Крей» в любом случае. Хотя пока он и сам не знал об этом.

Ближе к вечеру лейтенант Мантино заметил за собой слежку. Отрываться не стал…

Картинки из прошлого

Лето 2000 года

Герат, Афганистан

Располагавшийся на стыке трех границ — Афганистана, Персии и принадлежащего Российской Империи Туркестана, город Герат не мог не стать крупным центром торговли. В Российской Империи он бы еще стал крупным производственным центром, рассчитанным на нужды соседней страны — но в Афганистане этого не произошло. В Афганистане вообще не производилось ничего, чтобы заинтересовало соседние страны, за исключением одного. Белой смерти. Героина.

Но Герат, как можно было того ожидать, не стал крупным центром торговли героином. Все дело было в том, что здесь невыгодно было его транспортировать. Если смотреть на эту часть Афганистана — то путей транспортировки открывалось два: на Персию и на Туркестан. При этом в Персии человека, пойманного с героином, ждали узаконенные пытки, чтобы узнать сообщников — а потом обезглавливание, если наркоторговец до этого не умирал от пыток. В Туркестане на границе стояли русские войска и тех, кто не был убит в скоротечном бою в пограничной зоне, ждало двадцать пять лет каторги. Поэтому, желающих испытать судьбу было немного. Играло свою роль и то что в этой местности шиитов, приверженцев «течения изгоев» в исламе было намного больше, чем в среднем по стране — сказывалась близость Персии, мирового центра шиизма. Король Гази-шах, наполовину пуштун, наполовину хазареец, да к тому же и суннит, знал это — и демонстративно притеснял северо-западные провинции Афганистана в угоду юга и востока, населенного пуштунами. Армия Афганистана, слабая и жестокая целиком держалась на пуштунах, и если бы король посмел ввести какую-то другую политику — на своем троне он продержался бы недолго. Поэтому, основные центры производства и оптовой торговли наркотиками были в Кабуле, Кандагаре и Джелалабаде — а в Джелалабаде держал ставку Джелалабадский синдикат, возглавляемый губернатором провинции и братом короля,[173] принцем Акмалем. Это был своеобразный семейный синдикат — старший брат был легальной властью а младший — нелегальной, причем младший совсем не стремился сбросить с трона старшего брата и объединить две власти в одну. Ему это было совершенно не нужно. Так и существовал в стране «семейный подряд» — травивший своим товаром русских, китайцев, японцев…[174]

Поэтому, город Герат был довольно примитивен, его совершенно не коснулась длань нового времени, длань двадцать первого века что оставила целые новые кварталы в Джелалабаде и Кабуле, отстроенные на наркоденьгах, он был все тем же крупным, застывшим в безвременье афганским городом — с вылепленными из глины лачугами, с дувалами, с пылью и грязью, с богатыми домами которые не смели подняться над землей больше чем на один этаж и растягивались вширь. Что было примечательного в Герате — так это четыре минарета, древние, оставшиеся стоять вокруг давно разрушенной мечети, большая мечеть Маджид Джами и самая настоящая древняя крепость, построенная Искендером Двурогим — Александром Македонским, одним из военачальников которому удалось реально покорить Афганистан, за счет уничтожения большей части его жителей. Иначе покорить Афганистан было невозможно.

В один из душных и солнечных летних дней, в избиваемый беспощадными солнечными лучами Герат въехали две машины. Они въехали в него с севера, по дороге идущей со стороны Персии, переправившись через реку Джуйк-Нау и заплатив на мосту пошлину, собираемую гвардейцами местного губернатора. Местный губернатор, достопочтенный Ага-хан не был столь богат, как тот же принц Акмаль, губернатор провинции Нангархар, ему не преподносили большие чемоданы с золотыми слитками наркоторговцы — в Афганистане золото было самой надежной валютой, если не считать русского рубля и британского фунта — но жить как и подобает жить губернатору ему очень хотелось. Поэтому, губернаторская гвардия в городе по-настоящему свирепствовала, обирая его жителей, накладывая драконовские штрафы по делу и не по делу, облагая платой проезд по мостам и даже продавая воду.[175] В отличие от принца Акмаля губернатор был вынужден покровительствовать хоть каким-то ремеслам, дабы иметь ту овцу, с которой можно содрать хоть шерсти клок. Поэтому гератские ковры были известны даже в Персии, известном мировом центре ковроткачества — не говоря про Российскую и Британскую империи.

Вообще то можно было бы проехать и без дани — машины были из тех, которыми пользовался губернатор и его двор. Это были белые, с тонированными стеклами по кругу Датсун Патруль — дешевые и неубиваемые бронированные армейские внедорожники, выпускаемые в соседней Персии по лицензии. Вряд ли ошалевший от жары и выкуренного утром косяка с дурью усатый губернаторский гвардеец посмел бы стрелять по таким машинам, жизнь дороже — но машины остановились сами и из левого переднего окна головной машины высунулась рука, протянувшая гвардейцу три русских рубля — это было больше чем стоил проезд, можно было и по рублю с машины. Гвардеец принял деньги и сложил их в сумку на груди — сумка представляла собой железный ящик с прорезью, открывающийся только ключом, который был только у начальника гвардии. Еще один гвардеец открыл шлагбаум. Дежурившие на мосту гвардейцы были настолько обкурены, что спроси их через минуту, кто здесь только что проезжал — ни один не смог бы ответить.

Автомобили, въехав в город, сразу же выехали на одну из главных магистралей города — Базар-и-Малик, пересекающую город с севера на юг. Это была одна из двух улиц города, залитая неким подобием асфальта, эта — и Базар-и-Ирак, пересекающая город в направлении «запад-восток». Здесь были сосредоточены все дуканы города здесь же было то, что можно было назвать «цивилизацией» — два караван-сарая, гостиница и бар, в котором подавалось спиртное, и в который под страхом смерти запрещалось заходить всем, кроме губернатора с приближенными, гвардейцев и иностранцев. Здесь же неподалеку был большой (не такой большой как в Джелалабаде но по здешним меркам большой) базар где торговали наркотиками, оружием, рабами и всем, что нужно для жизни.

Проехав казармы гвардейцев на пересечении Базар-и-Малик и Базар-и-Ирак, машины почти сразу же свернули с дороги влево, запетляли по узким, извилистым улочкам старого города, часто заканчивавшимся тупиком. Слава Аллаху, что нужный им дом находился совсем недалеко от дороги — иначе бы они заблудились в местном лабиринте улиц — а заблудиться тут можно было так что потом и костей не найдут.

Целью тех, кто приехал на машинах был довольно большой по местным меркам дом, обнесенный высоким, выше человеческого роста дувалом. Ворота, которыми дувал прерывался в центре были, как здесь это принято, зеленого цвета — но выгоревшими под безжалостным местным солнцем до бледно-серого.

Водитель головной машины не стал сигналить, опасаясь привлекать внимание к себе и к дому — он просто вышел из машины, не глуша мотора, подошел к воротам, постучал в них условным стуком, и когда услышал по ту сторону ворот шорох, громко сказал.

— Аллаху Акбар!

Лязгнул засов, на улице выглянул невысокий, бледный в типичной пуштунской одежде подросток, который упорно пытался вырастить на своем подбородке что-то напоминающее бороду — но для этого было еще не время. В руках у подростка был самый настоящий, русский АК, приклад которого он прижимал к боку локтем, чтобы в случае чего стрелять навскидку. Глаза подростка были странно застывшими — как у системного, находящегося на грани наркомана. Хотя наркоманом он не был.

— Мохаммед расуль Аллах! — сказал подросток — кого ты привел с собой, брат?

— Он ждет — туманно ответил водитель.

Странно — но подростка такой ответ вполне устроил. Он кивнул и скрывшись за воротами начал возиться с массивным засовом. Водитель вернулся в машину.

— Куда вы меня привезли, черт возьми! — раздраженно спросил командир второго корпуса Специальных сил безопасности — этакой эрзац-армии, по документам проходящей как жандармерия — генерал-майор Хусейн Камияб по прозвищу «Бык» — здоровенный двухметровый малый с роскошными усами — поверить не могу, что я поперся с вами в эту глушь, Вахид. Просто не могу поверить!

— Неисповедимы пути Аллаха — загадочно ответил начальник штаба второго корпуса жандармерии Вахид Ахлаги — поверьте, господин генерал, вы не пожалеете о своем решении.

— Черт, я о нем уже жалею.

Как и все почти все генералы, Хусейн Камияб хоть и родился в набожной, почитающей Аллаха семье — но сейчас он был неверующим. Причем — открытым неверующим. Шахиншах умел подбирать себе кадры — он подбирал как раз из таких, кому дорога в рай по меркам ислама была заказана. В шестнадцать лет, юный Хусейн изнасиловал пятнадцатилетнюю соседскую девчонку. Верней, изнасилованием это стало потом, когда все вскрылось — чтобы спасти честь семьи девушки, и так замаранную. Отец девушки поклялся собственными руками отрезать голову негодяю, в течение года развращавшему и насиловавшему его дочь — и Хусейн был вынужден скрываться. Он скрывался два с лишним года, пока не грянула Белая Революция, и пока шахиншахом не стал Хоссейни. Тогда то он, поняв, что это его единственный шанс, записался во вновь создаваемую Гвардию Бессмертных — старую разогнали, потому что в ней могли быть заговорщики и сторонники свергнутого шаха. Потом, в числе прочих, новый шахиншах послал генерала учиться в Российскую Империю, в одно из пехотных военных училищ.

Вернувшись, тогда еще старший лейтенант Камияб стал довольно быстро продвигаться по служебной лестнице. Сказывалось военное образование, полученное в России и личная преданность режиму. Но для того, чтобы стать генералом и командующим корпусом — этого было мало.

Звездный час генерала Камияба настал четыре года назад — когда было предотвращено одно из самых опасных покушений на Светлейшего. Взбунтоваться должна была целая воинская часть — планировалось напасть на новый химический завод, который должен был открывать Светлейший, окружить его бронетехникой во время открытия и открыть огонь. Майор Камияб узнал об этом случайно — один из офицеров проболтался — и немедленно донес в САВАК. САВАК провел проверку, все сказанное майором подтвердилось. Офицеров части казнили — бросили живьем в чан с кислотой на заводе, который они должны были уничтожить — а Камияб был удостоен беседы с самим Светлейшим. Из Голубого дворца майор Камияб вышел уже генерал-лейтенантом и командующим вторым корпусом — а больше командовать было некому: офицеров то утопили в кислоте.

Тогда же Камияб отомстил. Он долго опасался мстить, потому что непонятно, как на это отреагирует САВАК. В САВАК знали о его прошлом — в САВАК знали о прошлом любого подданного Светлейшего — но ничего не предпринимали по этому поводу, справедливо полагая, что с таким прошлым человек будет еще вернее служить режиму. Отец же опозоренной девушки ничего не предпринимал, потому что знал: за умышленное убийство офицера жандармерии по соображениям мести полагалась смертная казнь для всей семьи.

Отомстить удалось не сразу — Камияб долго подбирал офицерский корпус для обезглавленной части. Он знал, что если произойдет еще один заговор — в кислоту бросят уже его, потому что не заметил, не понял, не предотвратил. И поэтому, офицеров он подбирал очень осторожно, до ночи сидел над личными делами, проводил тайные проверки — во время них выявилось еще два предателя, достойных смерти. Восстановление части как боевой единицы заняло почти год — но потом Камияб отомстил. Со вкусом отомстил, есть это вообще такое блюдо, которое вкуснее есть холодным.

Отомстить для генерала жандармерии было проще простого. Они схватили нескольких бунтовщиков в Исфахане и генерал во время допроса намекнул одному — что есть возможность избежать виселицы. Для разных категорий преступников в Персии существовала разная смертная казнь — позорящая, через повешенье[176] и достойная, через расстрел (для офицеров) или обезглавливание мечом (для простолюдинов). Иногда через гильотинирование — мечей не хватало, равно как и палачей, умеющих казнить мечом. И вот генерал сказал — я могу отправить тебя на гильотину — только ты должен выдать еще одного своего сообщника. Ты не говорил про него, опасаясь за свою семью — но мы все знаем, и выдав преступника, ты обеспечишь себе достойную смерть. И назвал имя отца девушки, которую он еще молодым обесчестил.

Дальше было все просто. Удивительно — но старый Камиль и в самом деле был заговорщиком. Когда жандармы ворвались в дом — вместе с ними был один из самых доверенных людей генерала, полковник Вахид Аслаги — и обыскали его, преступление было налицо. Та же самая возмутительная литература, которую держал в кармане кителя полковник Аслаги чтобы в нужный момент подсунуть ее — так вот та же самая литература была найдена и при обыске! Получается, что генерал не изменил присяге и не поставил свои личные интересы выше интересов государственных — а помог изобличить еще одного преступника и предателя.

Тогда же генерал Камияб в последний раз видел Самию. Постаревшая и подурневшая, никому не нужная… Генерал потом не мог поверить, как он мог испытывать к ней какие-то чувства, мучаться от того что их разлучили.

Став генералом, Хусейн Камияб вошел в персидский привилегированный класс — в армию. Армия и службы безопасности в Персии определяли очень многое, если не все — и частный бизнес показательно свободный, на самом деле был глубоко не свободен. Существовала практика, при которой чины из силовых структур делали купцами своих родственников и вели свои коммерческие дела через них — а был и такое, что формально деловыми людьми, владельцами предприятий были свободные люди — но львиную долю дохода они были вынуждены каждый месяц жертвовать в тот или иной фонд. У каждой силовой структуры, у каждого корпуса жандармерии, у Гвардии Бессмертных были свои фонды для «сбора пожертвований», потом расходившихся по рукам «допущенных». «Допущенным» был и генерал Камияб, он отныне мог не опасаться руки мстителя — но все равно он жил в глубоком страхе. В страхе перед неугасимым пламенем адского костра, в котором корчатся грешники.

Это сложно объяснить, мало кто это поймет сразу. Особенно это сложно понять в России. Несмотря на власть и влияние Русской православной Церкви и Духовного управления мусульман — за редким исключением дети в России получали светское образование. Да, мусульманские дети ходили с родителями в мечеть в пятницу, а русские дети ходили с родителями в церковь в воскресение — но в будние дни они ходили в гимназию, чтобы учить стихи Пушкина и Лермонтова, учиться доказывать теоремы и зубрить закон Ома. Поэтому в вышедших из стен гимназии детях не было страха Божьего. Да, они верили в нечто сверхъестественное, они различали, что такое грех и старались греха не делать, они жертвовали на богоугодные дела и отмечали религиозные праздники. Они приходили к батюшке или к мулле, когда им было тяжело и просили совета или утешения. Но страха, не покидающего человека никогда, в них не было.

А вот в Персии он был. Это было проблемой всех стран, где вместо гимназий были медресе, вот почему по приходу на Восток русская власть так боролась за то, чтобы дети ходили в гимназии, а не в медресе. В Персии такая борьба началась лишь при шахиншахе Хоссейни, причем полного успеха не удавалось добиться до сих пор. Генерал Камияб же и вовсе был из того поколения, которое ходило в медресе поголовно — это было выгодно власти, потому что религиозное образование учит покорности и страху. Это глупо — полагать, что в медресе детей учат темные люди, которые сами нуждаются хотя бы в минимальном учении. На самом деле — там учат профессионалы технология обучения отшлифована веками и то, что они преподают — остается с детьми навсегда. Вот и генерал Камияб жил бок о бок со своим страхом, оставшимся в нем еще со времен медресе. По сути, он и против Аллаха то встал вынужденно, и все грехи совершил — потому что не было другого выхода. И сейчас душа его была разорвана на две части — одна из них буквально вопила о возмездии, ожидавшем генерала после смерти, вторая — старалась подавить страх, загнать его в самые темные уголки подсознания.

Вторая явно проигрывала.

Утешением генерала и стал полковник Вахид Ахлаги. Как то странно, незаметно, он стал генералу самым близким самым доверенным лицом — и немало вечеров были проведены ими вместе, за бутылкой русской водки и в тяжелых разговорах. Сначала это были разговоры о службе, о страхе, о заговорах и тайных врагах. Потом это стали разговоры о жизни. А потом — разговоры об Аллахе, для которых водка на столе уже не требовалась.

И апофеозом всего стала поездка сюда, за границу, в Герат — деяние само по себе подозрительное, способное вызвать интерес САВАК. По тут сторону границы генерал еще храбрился — но здесь он уже десять раз пожалел, что согласился на эту авантюру.

Из большого дома вышли несколько человек, у все у них были автоматы. Генерал недобро ощерился, рука его легла на Браунинг в роскошной открытой кобуре из телячьей кожи. Громко щелкнул сдвинутый предохранитель.

— Кто эти люди, Вахид? — подозрительно спросил генерал — почему они вооружены? Куда ты меня привез?

— Мы среди своих, генерал — спокойно ответил полковник Ахлаги — эти люди такие же братья вам, как и я.

— Тогда почему у них оружие?

— Увы, это вынужденная мера, брат. Трудны и неисповедимы пути, которыми каждый из нас идет к Аллаху и не всем дано приблизится к нему хотя бы на ту меру, чтобы почувствовать запах рая. В этом мире властвует Иблис и слуги его готовы на все, дабы убить Истинных Правоверных и пророка их Махди.

Боевики с автоматами встали у дверей — но машину они не окружили и автоматы на него не направили.

— Эти люди охраняют находящегося в долгом сокрытии истинного, двенадцатого Имама. Он сошел в этот город, дабы встретиться еще с одним заблудшим и направить его на истинный путь, ведущий к Аллаху. Пойдем же, брат.

Генерал немного подумал — многое смешалось в его душе: и страх перед Аллахом и страх перед САВАК и страх перед банальным похищением и убийством. Но, в конце концов, он решил, что зашел слишком далеко и обратной дороги у него нет.

— Пошли, Ахлаги. Веди меня.

Они прошли в дом. Прошли длинным, с покрытым плитками из обожженной глины полом, коридором, зашли в одну из комнат. Три двери, голые стены, ковры под ногами, устилающие каждый сантиметр пола. Генерал подозрительно огляделся.

— Что здесь?

— Здесь, брат, тебе предстоит ожидать явления истинного имама.

Генерал снова коснулся рукой кобуры — но ничего не сказал. В конце концов — пистолет у него не отобрали. Доброе русское оружие работы Сестрорецого оружейного завода, двадцатизарядный Браунинг с пятидюймовым стволом. Если даже здесь ловушка — то нескольких человек он заберет с собой…

— Долго ли ждать?

— Имам сам решит, когда явиться. На твоем месте, брат я бы посвятил время, отпущенное имамом на ожидание молитве.

Ахлаги исчез за одной из дверей. Генерал осмотрелся по сторонам, толкнул ту дверь, откуда они зашли в комнату — открыто. Тот же самый коридор, длинный, темный, на удивление прохладный и пустой. Прошел через комнату, толкнул дверь, за которой скрылся Ахлаги — заперто. Подозрительно огляделся — но на стенах ничего не было и на полу ничего не было, и на потолке — тоже ничего не было.

Хотя нет.

Были ковры. На коврах был рисунок — какая-то мечеть, непонятно какая. Но сами ковры были недорогими, генерал сам недавно купил ковроткацкую фабрику и мог отличить дорогой ковер от дешевого ковра. Выругавшись про себя, генерал уселся на ковер и принялся ждать.

Молитву он конечно же не читал. Он просто забыл все молитвы, ибо не молился уже давно. Он просто считал — от тысячи обратно, как это привык делать во время скучных и бессмысленных совещаний в Тегеране, когда только так и можно было скоротать время.

Минута текла за минутой — медленные и бессмысленные.

Где то на «семистах пятидесяти» генералу показалось, что за дверью, откуда они пришли кто-то стоит. Подкравшись — он считал, что крался бесшумно, но это было не так — генерал рванул на себя дверь.

Ничего. Тот же темный, пустой, удивительно прохладный коридор. В комнате тоже было прохладно — хотя ни вентилятора, ни кондиционера в ней не было.

Генерал вернулся на ковер и снова начал считать. Снова — потому что он не смог вспомнить, на какой цифре остановил счет, это было непривычно, потому что генерал обладал хорошей памятью. Подумав, он начал опять считать от тысячи.

Девятьсот девяносто девять… Девятьсот девяносто восемь… Девятьсот девяносто семь…

Внезапно прервав счет, генерал подозрительно уставился на пол. Ему показалось, что там скребется мышь. Он ударил ногой по ковру — и странный звук пропал. Проклятые грызуны…

Он снова не смог вспомнить, на какой цифре начал считать. Снова начал от тысячи.

Девятьсот девяносто девять… Девятьсот девяносто восемь… Девятьсот девяносто семь…

На сей раз, он досчитал до девятисот пятидесяти, прежде чем началось снова. Но это было не мышь. На сей раз генералу показалось, что где-то под полом кто-то поет…

Это был азан — призыв к молитве, слабый, но отчетливо различимый. Очень красивое и мелодичное пение, услада для слуха любого истинного правоверного. Звук был очень слабый — но генерал на удивление хорошо его слышал. Было непонятно, кто поет — мужчина или женщина, иногда казалось что женщина, хотя женщина не может петь азан, это было бы оскорблением правоверных.

Генерал долго смотрел на пол, пытаясь понять, как оттуда может раздаваться пение и кто там может петь — а когда пронял голову, то увидел…

КАМИЛЯ!!!

Его старый враг и его кровник, старый Камиль Доштагери стоял у стены, всего в паре метров от него. На шее был отчетливо виден багровый след от веревки — но сам Камиль выглядел на удивление живым…

— Ты… — прошипел генерал.

— Отступник! Мунафик! Муртад!

Камиль говорил, и генерал это слышал — хотя губы его оставались неподвижными, а рот — закрытым.

— Хочешь избежать кары Аллаха!

— Предатель!

Генерал выхватил пистолет, рывком вскинул его и выстрелил. Безотказный Браунинг дважды грохнул, стреляные гильзы покатились по ковру — и на левой стороне груди Камиля, на его ослепительно белом одеянии вспыхнули две алые розы.

Но Камиль остался стоять.

— Мунафик! Что твоя сила против силы Аллаха, ведь Аллах над всякой вещью мощен! Воистину, прибегаю я к защите Аллаха, и нет мне смерти!

Красные розы на глазах скукоживались, исчезали с белых одежд казненного по приказу генерала мусульманина.

— Ты… тебя нет! Ты мертв!

Камиль покачал головой.

— Не тебе, презренному мунафику, рассуждать о смерти! Аллах решает кого и когда призвать к себе! Ты же будешь низвергнут в ад, и пламя будет тебе достойным наказанием!

Внезапно стало жарко. Очень. Генерал снова опустил глаза — и увидел как из подполья, через ковер пробиваются тонкие, едва заметные струйки дыма.

— Предатель!

Генерал открыл огонь, выпуская в грязного предателя пулю за пулей. Он не мог промахнуться с двух шагов, пистолет выплевывал пули — но они не причиняли врагу и предателю никакого вреда. Даже следов крови не было.

Лязгнул, вставая на затворную задержку пистолет, генерал не замечая этого, продолжал в бессилии, в бессильной ярости жать на курок. Пламя уже пробилось из под пола и плясало светло-желтыми язычками на причудливом узоре ковра. Генерал ощущал его жар — и в ужасе понимал, что Аллах отвернулся от него и что гореть ему в аду вечно.

— Сгинь! Уйди! Сгинь!

Генерал рухнул на ковер и стал кататься по нему в бессмысленных попытках сбить все сильнее разгорающееся пламя…

В нескольких комнатах от этой, дальше по коридору перед большим, плоским, жидкокристаллическим монитором стояли трое. Одним из них был полковник Ахлаги, вторым — невысокий, седой человек в наброшенном поверх камуфляжа белом докторском халате. Третий был молодым — двадцать два — двадцать четыре года на вид, чисто выбритым, темноволосым, с тонким, одухотворенным лицом. На нем было нечто вроде белой накидки из странного, чуть переливающегося в лучах света материала. Все трое внимательно смотрели на экран, смотрели на катающегося по полу в припадке генерала Камияба.

— Воистину, Аллах скор на расплату — холодно проговорил молодой.

— Аллаху Акбар! — синхронно провели ладонями по лицам, имитируя омовение перед намазом остальные двое…

— Ты наполнил мое сердце радостью, брат Ахлаги… — продолжил молодой — признаться, я не ожидал такого скорого действия.

— Это великий грешник, о святейший — проговорил Ахлаги — выслушивая его признания, я удивлялся, как Аллах не поразил его молнией гнева своего! Он обесчестил девушку и убил ее отца. Он грабил людей и отнимал все, что у них было, чтобы наполнить свой карман. Он не расходовал приобретенное на пути Аллаха — но ездил в Индию, чтобы открыть тайный счет и сохранить награбленное. Он пил одурманивающие напитки, запрещенные священным Кораном, он насиловал детей, за последний год он ни разу не встал на намаз. Воистину — тяжела кара его — и она заслужена им.

— Аллах сказал, что спасутся те, кто уверует, какими бы они ни были грешниками до этого — ответил молодой — и каждому грешившему мучительное наказание, но после него они очистятся. Ты хорошо поработал брат Ахлаги, но теперь пришла моя очередь. Мы с тобой рыбаки, Ахлаги. Ловцы человеческих душ.

Ахлаги рухнул на колени и припал к земле, чтобы поцеловать сандалию последнего, двенадцатого пророка.

— Я не достоин сравнения с вами…

— Ты достоин, Ахлаги. Ты достоин, ибо ты твердо идешь по пути Аллаха, и рай будет тебе наградой. Это говорю тебе я, Махди.

Сказав это, Махди вышел из комнаты, следом за ним вышел и человек в камуфляже и наброшенном поверх него белом халате. Полковник Ахлаги остался в комнате один.

Генерал не понял, когда это началось. Он горел и огонь доставал до костей — когда сквозь застилающую взор колеблющуюся игру пламени он заметил, как разверзлась одна из стен. И в комнату ступил…

— Здравствуй, Камияб…

Генерал лежал на боку, не смея пошевелиться — он знал, что если он пошевелится или скажет что-то — пламя вновь набросится на него.

— Встань, Камияб, не бойся…

Генерал пошевелился, потом с опаской встал на колени.

— Ты…

— Я тот, о ком тебе рассказывали в детстве. Помнишь муллу Дадуллу? Ведь именно он нес тебе слово Аллаха, пока ты не встал на путь Иблиса,[177] на путь, пахнущий огнем и серой?

— Вы знаете…

— Я знаю все, Камияб. Мулла Дадулла сейчас один из тех, кто сидит по правую руку Аллаха! Он — из праведников, и там его место.

— Я его не убивал!

— Его убил не ты Камияб. Его убили такие как ты. Те, кто идет не по пути Аллаха, те кто идет по пути злодеяний, те кто преступает. Слуги Иблиса — убили его! Повторяй за мной!

И генерал заговорил, сбивчиво повторяя все, что говорил этот молодой человек в пальмовой накидке. И стены задрожали, отзываясь гулким эхом на грозные слова пророчества…

Тем, кто сделал меня носителем истины, я клянусь, что даже если миру останется жить только один день, Аллах сделает этот день достаточно длинным для того, чтобы осуществилось пришествие моего сына Махди. После появления халифов, тиранических королей и принцев, родится человек моего рода, который переполнит мир справедливостью, как ранее он был переполнен угнетением и неравенством. Махди родится во время, когда между людьми будут ссоры. Он появится в то время, когда выпадет обильный дождь и когда на земле не останется более растений. Он будет одним из нас. После того, как он родится, Иисус, лик Аллаха, снизойдет и будет молиться позади него. Жители неба и земли будут им благословлены. Он разделит богатства с беспристрастностью. А когда его спросят, значит «разделить богатства с беспристрастностью» он ответит: «Всем поровну». Махди, разделяя богатства между людьми, будет действовать справедливо, так что никто не окажется более в нужде. Страх он вселит в сердца врагов его. С помощью Аллаха он утвердится. Под его руководством земля откроется, так что все скрытые в ней сокровища обнаружатся. Его империя объединит Восток и Запад. Аллах сделает свою религию в руках Махди всепобеждающей, вопреки сопротивлению многобожников.

И в это время никого не останется на земле, кроме тех, кто уверовали и кто повторяют, что нет бога кроме Аллаха. Воистину так будет![178]

Генерал говорил, не замечая, что каждое произносимое им слово пророчества совпадает с ударом сердца.

Потом наступила тишина. Только сердце продолжало стучать.

— Ты великий грешник, не так ли, Камияб. Ты не шел по пути Аллаха, ты преступал и шайтан был поводырем тебе на пути жизни твоем.

Слезы потекли по щекам генерала — искренние, впервые за долгое, очень долгое время.

— Да, это так, святейший.

— Ты лгал, предавал, грабил, насиловал и убивал, ты не был предан даже Иблису, которому служил каждый день, и которому посвящал деяния свои.

— Да, святейший.

— Но Аллах, истинный господин наш сказал: спасутся те, кто уверует! Веришь ли ты в Аллаха, Камияб, искренняя ли твоя вера?

— Я хочу верить… — плача, произнес генерал.

— Так поверь. Ведь всевышний Аллах сказал: «Не сравнятся люди с теми, кто расходовал и сражался до победы. Эти выше степенью, чем те, которые расходовали и сражались после этого. Но каждому из них Аллах обещал наилучшее, и Аллах ведает о том, что вы вершите!»[179] Готов ли ты, Камияб, искренней верой искупить грехи твои и встать на путь священной войны — Джихада?! Ведь язычники сильны, победа далека и когда наступит день ее — истинно говорю, велико будет воздаяние тебе, как и всем кто сражался во имя ее. Готов ли ты принять наше братство и стать нам братом?

И генерал ответил.

— Да, готов.

— В таком случае — стены снова завибрировали, многократно отражая эхо — повторяй в точности за мной.

Истинно вручаю тело и душу свою делу святого Джихада, и клянусь идти по пути его, как бы труден он не был. Клянусь хранить печать молчания на устах своих, и клянусь прибегать к такия, когда будет нужда — и да не увидит всевышний Аллах греха в этом! Брат всем братьям моим, клянусь словом и делом, явным и тайным приближать пришествие Махди, и способствовать распространению дела его по всей земле. Пусть все братья будут свидетелями клятвы моей, и да поразит меня кинжал гнева их, если я отступлю от клятвы своей. Аллах мой Бог, Махди мой пророк!

Когда генерал произнес это — он вдруг почувствовал, как все плохое, злое что было в нем — оно сгорело в пламени терзавшем его, исторглось наружу со слезами его. И не осталось в душе ничего кроме веры.

— Поднимись с колен! — сказал Махди — ибо негоже отдавать такие почести всем, кроме всевышнего Аллаха!

— Но разве…

— Я всего лишь раб его, равно как и ты, генерал Камияб. И до победы еще далеко. Помни клятву свою, выполняй обет свой, помогай братьям своим — и всевышний Аллах не оставит тебя милостью своей.

И с этими словами Махди отвернулся, и вошел обратно в стену и стена поглотила его. А генерал остался стоять, оглушенный, растерянный — и слезы жгли щеки его похуже, чем бушевавшее здесь адское пламя.

Через какое-то время — генерал так и стоял молча — открылась дверь и в комнату вошел полковник Ахлаги.

— Пойдем, брат — буднично сказал он — нам нужно возвращаться. Иначе может случиться беда, большая беда.

Генерал позволил взять себя за руку. Вместе они вышли в коридор.

— Это… это был Махди?

— Тише! — полковник огляделся — не стоит произносить вслух имя его. Неверные стремятся уничтожить его, он является только избранным — как явился сегодня нам, брат!

— Но что мне делать? Что мне теперь делать? Что мне теперь делать?!

— Делай то же что и всегда, брат! Помни — неверные уничтожат тебя первым если ты откроешься им! Неверные хотят уничтожить всех нас — и уничтожили бы, если бы Аллах не открывал посредством его их гнусные замыслы! Я помогу тебе, брат, идти по пути его — и не сорваться в пропасть, как когда то помогли мне. Ведь это благо перед лицом Аллаха — помочь брату своему идти к Нему. Пошли к машине!

10 июня 2002 года

Тегеран

Автомобили я заметил, когда только свернул на улицу. Принц стал скромнее — всего четыре автомобиля, причем абсолютно одинаковых. Уже лучше.

Припарковал свой новоприобретенный Шевроле следом за этими четырьмя автомобилями, стоящими в ряд, чем вызвал оживление охраны. Неумеренное оживление — направлять автоматы на машину, которая просто припарковалась рядом и у которой дипломатические номера — перебор явный. Заглушив двигатель, я покинул машину.

Принц Хуссейн вышел мне навстречу.

— Доброго здоровья.

— Доброго здоровья, сударь. Что привело вас в мои скромные владения?[180]

— Желание проведать брата, обретенного мной волей Аллаха.

— Достойное желание. В таком случае, почему друг и брат ждет меня на улице, а не входит в дом?

— Увы, сударь, я бы и рад воспользоваться Вашим гостеприимством, но многие дела и заботы ждут меня. Я бы хотел пригласить вас в одно место. Вы должны там быть, потому что это касается как вас, так и меня в равной степени.

— Что ж, извольте, сударь. Только если уж нам следует куда-то съездить — думаю нам лучше поехать в моей машине. Она достаточно защищена от… жизненных неурядиц.

— Охотно приму приглашение.

Принц коротко и на повышенный тонах что-то приказал своим охранникам — больше всего они походили на борзых во время гона, готовых сорваться со смычка[181] в любой момент. Охрана засуетилась, начала рассаживаться по машинам, мы же направились к моей.

— Интересный выбор, сударь. Я думал, вы купите что-то, что произведено в России — заметил принц, усаживаясь на разлапистое кожаное кресло в Шевроле, которое североамериканцы ставили вместо сидения.

— Я так и хотел сделать. Но меня отговорили.

— Интересно. И почему же?

— Сказали что машины, аналогичные тем которые закупает местное правительство — хорошая мишень для террористов.

Принц сначала не знал, как реагировать, потом рассмеялся — но вымученным, неискренним смехом.

Я так и не мог понять принца Хуссейна, хотя знал его не первый день. По всему — по манере говорить, по манере одеваться по манере поведения, можно было сделать вывод, что он играет какую-то навязанную роль, причем играет ее не очень талантливо. Что все то, что он делает — каждый час, каждую минуту — что это ему не нужно, что это его тяготит и тяготит сильно. Но сделать с этим он ничего не может и вынужден тянуть постылую для него лямку.

И оставался вопрос — зачем? Зачем ему все это?

Ответа на этот вопрос я найти не мог.

— Куда мы едем?

— В Маадар. Это за Рахман-абад знаете?

— Знаю…

Тот же день

Район Месгар-Абад, Тегеран

ППД гвардейского танкового полка

Есть очень хороший, только не всем доступный способ — как распознать диктатуру. Как отличить государство, где власть правит волей народа от государства, власть в котором волю народа угнетает и подавляет. Для того нужно просто посмотреть на расквартирование войск. Если большая часть армии расквартирована рядом со столицей — значит, власть в государстве это держится на штыках и рассчитывает, что в случае мятежа армия подавит его. Если войска расквартированы по всей стране, там где они действительно необходимы — значит, власть правит волей народа и народа не опасается. В Российской Империи около столицы было расквартировано процентов пять от общей численности армейских частей, только Гвардейские полки. В Персии вокруг Тегерана было сосредоточено сорок процентов от всей армии лучшие, наиболее преданные Светлейшему части.[182] В том числе и танковые.

В числе Гвардии Бессмертных были не только части спецназначения и мотострелковые части — но и целый танковый полк. Вооружен он был, за неимением лучшего танками типа «Богатырь-6», снятыми с вооружения в Российской Империи в восьмидесятые и замененными гаубицами и самоходными орудиями. Здесь же эти танки были, со своей пятидюймовой пушкой и довольно высоким силуэтом они уступали вооруженным шестидюймовками русским штурмовым орудиям и восьмидюймовым гаубицам — но другого оружия сюда не продавали. Мало кто знал, что танки эти тайно модернизировали и теперь на них стояли тепловизорные прицелы, системы автоматического поиска целей на поле боя и расчета огневых задач и дополнительные листы металлокерамической брони. Теперь, эти машины если и не могли тягаться на равных с римскими Ягдпантерами и русскими ИТ-152,[183] то, по крайней мере, не были легкой добычей для них. А в самой Персии для них и вовсе было мало соперников.

Поскольку полк относился к Гвардии Бессмертных, танкисты этого полка были гораздо лучше обеспечены, чем солдаты других не гвардейских частей. В Гвардии жалование было не больше чем в других армейских частях — но зато шахиншах поощрял своих гвардейцев другими методами. Бесплатная машина, бесплатная квартира — за беспорочную службу. Обязательно бесплатно — шахиншах знал, как поощрять. Никакие денежные премии, или повышенное денежное довольстве не дает такого эффекта как нечто ценное, что тебе дарит повелитель из своих рук.

Было и кое-что еще. В танковом полку, как и в некоторых других частях Гвардии не было русских военных советников.

Сегодня в полку был объявлен парковый день, по этой причине все офицеры находились в мехпарке, чинили технику. Как и во всех частях Гвардии Бессмертных, весь личный состав этого полка был исключительно офицерским звания начинались с младшего лейтенанта. А как подобает в любой хорошей армейской части — офицеры части колдовали над своими машинами все вместе, не возлагая это на плечи ремонтных служб. Вверенную тебе боевую технику нужно знать, и лучший способ, чтобы узнать ее получше — это отремонтировать ее — своими руками.

Время шло уже к полудню и некоторые ремонтные бригады уже вытирали черные от масла руки в предвкушении посланной Аллахом трапезы, когда на залитую бетоном площадку мехпарка влетел Егерь командира полка — полковника Хабибуллы Айята. За рулем был не его родственник из дальнего велайята,[184] которого он устроил на непыльную должность шофера при штабе — а лично полковник Айят. И вид у него было весьма бледный.

— Строиться по экипажам! — заорал он в мегафон, едва остановив машину.

Проклиная про себя все на свете, офицеры разгибались, вытирали руки ветошью, вставали в строй прямо рядом с ровной линейкой выкрашенных в песчаный цвет машин, навесы прикрывали которых от безжалостного палящего солнца.

Кое-кто уже разглядел человека в штатском на сидении рядом с полковником — и по спине пополз холодный пот, липкие щупальца страха прихватили сердце. Человек в штатском рядом с полковником мог быть только в одном случае и принадлежать он мог только к одной организации.

Несколько человек из числа строящихся поэкипажно танкистов незаметно проверили, на месте ли кобуры с пистолетами. Все они знали, что могло быть, знали, что за одно из малоизвестных покушений на Светлейшего казнили целый пехотный батальон, который в этом участвовал.

А один из выстроившихся у танков танкистов, хладнокровно прикинул, что люк в башне танка у него за спиной открыт, и лента на пятьдесят патронов в совмещенный со стволом пулемет калибра 14,5 заправлена. Пятьдесят патронов, пуля каждого из которых может пробить дом навылет. Он не знал, что произошло — они ничего не сделали — но дешево свою жизнь продавать не собирался.

— Вверенная мне часть построена, эфенди… — доложил полковник, стремясь не показывать, как он испуган.

Неизвестный в штатском брезгливо посмотрел на танкистов.

— К воротам вашей части поданы автобусы. Прикажите своим людям выходить к автобусам поротно.

Все…

Полковник не успел ничего сказать, когда неизвестный добавил.

— И почему они в таком виде, полковник? Грязные… прикажите им вымыть руки и одеть парадную форму. Прикажите им привести себя в порядок!

Сердце, которое только что сдавили холодные пальцы, пустилось в пляс.

— Осмелюсь спросить, эфенди… сам Светлейший соизволил видеть вас?

Штатский посмотрел на полковника Гвардии как на пустое место.

— Эту честь надо заслужить — холодно сказал он — извольте приказать своим людям привести себя в порядок и строиться у автобусов.

Тот же день

Район Маадар, Тегеран

Маадар — мало у кого из персов не замирало сердце при этом слове. Маадар для перса — это ночной стук в дверь, это довлеющий над каждым меч, это пытки и казнь без суда. Это тысячи пропавших без вести людей, о которых не принято даже помнить. Маадар — это ночная столица Персии, днем столицей был Тегеран — а ночью власть переходила к Маадару и каждый неспокойно спал, ожидая стука в дверь. Днем ночная власть никуда не уходили, просто о ней старались не думать — до следующей ночи. Не думать, не видеть, не слышать, не знать, не вспоминать.

Это все мы поняли уже потом, через несколько месяцев, когда спецгруппа лейб-гвардии шестьдесят шестой десантно-штурмовой дивизии ворвалась в крепость Маадар, когда мы увидели ее узников, когда прорвались в ее подвалы, сметая шквальным огнем последних защитников Центра дознания САВАК, который даже свои называли «Центр ужаса». Позже, когда полицейские следователи снимали все новые и новые допросы, открывая все новые и новые ужасы творившегося там, и по всей остальной стране зла. Позже, когда шокированный открывшейся правдой о правлении Хоссейни Государь решил, что Персия должна стать не подвассальной страной, а частью Российской Империи. Он был прав тогда, потому что правление Мохаммеда Хоссейни настолько искалечило души людей — и тех, кто властвовал, и тех кто подчинялся — что кто бы не стал новым иранским шахиншахом — все продолжалось бы. Те кто правил — так и правил бы, кнутом и дыбой, а те кто подчинялся — не посмели бы возвысить голос. Или посмели бы — сметающей все на своем пути волной бессмысленного и беспощадного религиозного бунта. Только правление тех, кто родился и вырос свободными, с осознанием собственного достоинства и прав, с осознанием долга перед Родиной и заповедей Божьих, могло излечить эту страну. Не сразу, но постепенно могло…

Комплекс зданий САВАК в Маадар был выстроен в шестидесятые годы и сильно расширен в восьмидесятые. Поэтому, у него были как бы два периметра охраны — внутренний и внешний, причем внешний был сильно вытянут в сторону от города, захватывая свободные территории. Мало кто мог сказать — за исключением тех, кто здесь работал — что побывал за этими стенами и выбрался оттуда. Но кое-кто выбирался — немного, ровно столько, чтобы рассказать остальным. Шепотом…

От основной дороги, идущей к кольцевой,[185] к центру дознания САВАК вело бетонное, четырехполосное шоссе, упирающееся в глухой забор и глухие стальные ворота, которые не открывались — а отъезжали в сторону, прячась в стене. Глухая, высотой на глаз шесть-семь метров стена с отрицательным наклоном и рядами колючей проволоки поверху, через каждые пятьдесят метров на стене были башенки с охраной, с прожекторами и пулеметами. Что находится внутри, было видно с трассы — ряды одинаковых, угрюмых, бетонно-серых сооружений пяти-семи этажей высотой…

Мы ехали третьими в колонне, нас охраняли — две машины с охраной впереди и две — позади. Никакой пропускной системы я не увидел — когда мы подъехали к воротам — головной внедорожник взревел клаксоном — и через несколько минут ворота стали отползать в сторону.

За воротами был тамбур — некоторое пространство, обнесенное глухой, высокой стеной и еще одним ворота, внутренние. Как в каторжных заведениях — внешние и внутренние ворота никогда не открывались одновременно.

В глухой стене открылась дверь, из нее вышел офицер, пошел к машинам — но увидев что это за машины, увидев принца Хосейни в одной из них, поспешно нырнул обратно, открывать дверь.

— Здесь нужны такие меры предосторожности? — поинтересовался я.

— Нужны. Исламисты уже не раз нападали на центр, даже обстреливали его из минометов.

— Из минометов?

— Да, у них есть даже минометы. Откуда берутся — непонятно, возможно из Афганистана…

Скорее всего, это был намек, причем намек почти неприкрытый. Афганистан был ареной противостояния двух великих держав — Российской и Британской империй. Британия поддерживала «законное» правительство во главе с Гази-шахом — но сил у него хватало только чтобы контролировать Кабул с окрестностями, дорогу на Пешавар и некоторые крупные города. Российская же империя поддерживала повстанцев — пуштунов, поставляя им оружие. И с той и с другой стороны ситуация зашла очень далеко — доходило дело до «ядерных испытаний», которые имели место быть несколько лет назад. Естественно, часть поставляемого оружия расползалась по соседним странам — причем как британского, так и русского.

— Британцы и в самом деле напрасно поставляют в эту страну столько оружия — решил уйти от разговора на болезненную тему я.

Принц кивнул, принимая игру.

— Паркуйтесь вон там.

На парковке уже стояли несколько армейских автобусов, не считая другой техники — но место я нашел…

Для церемоний, во внутреннем дворе спецтюрьмы даже построили смотровую террасу для высших чинов, желающих посмотреть на экзекуции. Терраса была пристроена на бетонных столбах, выход на нее был со второго этажа здания спецтюрьмы, а от солнца она была накрыта белым плотным тентом. Удивительно — но тут было почти что кафе — со стульями, столиками и двумя холодильниками-витринами с напитками.

Во внутреннем дворике тюрьмы уже выстроили солдат — даже не солдат, судя по парадным мундирам офицеров, причем офицеров шахской гвардии. Вот чего бы я никогда не стал делать — так это этого.

— Ваше величество, прошу пояснить, с какой целью Вы пригласили сюда меня — я задал этот вопрос, когда мы еще шли коридором тюрьмы.

Принц улыбнулся — непонятно чему.

— Во-первых я хочу представить вас высшим офицерам гвардии и САВАК. Во-вторых люди, которых сегодня казнят, покушались не только на мою жизнь, но и на вашу. Любой мужчина с удовольствием увидит, как казнят его врагов.

— Речь идет про катастрофу вертолета?

— Именно.

На террасе нас уже ждали несколько офицеров, среди которых выделялся один — выше остальных, поджарый, в форме с иголочки, с короткой, ухоженной черной бородой. На нем единственном не было черных очков, остальные находившиеся на террасе офицеры их надели.

— Генерал Абумаджид Тимур, командующий Гвардией Бессмертных, начальник личной охраны моего отца.

Генерал протянул руку.

— Для меня большая честь познакомиться с посланником Его Величества Александра в нашей бедной стране.

— Ну, не такая уж она и бедная, господин генерал.

Генерал улыбнулся — я уже заметил, что большинство персов очень трепетно к этому относились, и буквально таяли, стоило только хотя бы мимолетом похвалить их страну. Не знаю, чем это было вызвано — русские например, относились к тому, что живут в империи, в сильной и богатой стране совершенно спокойно, без лишней экзальтации.

— Вверяю господина посла вашим заботам, господин генерал — наследник отошел к стоящим небольшой группой офицерам, о чем-то заговорил с ними на фарси.

— Что нам предстоит увидеть, генерал? — спросил я, хотя примерно знал уже ответ.

— О, всего лишь казнь нескольких собак, дерзнувших поднять руку на наследника самого Светлейшего. Насколько мне известно, вы в тот момент были вместе с Его Высочеством и спасли ему жизнь.

— Это получилось случайно, сударь. Я вообще не должен был лететь на том вертолете. Получается, что пригласив меня на борт, принц Хусейн спас сам себя.

— Кысмет! — поднял назидательно указующий перст генерал — Аллах не забрал Его Высочество к себе. Значит такова воля Аллаха, значит, принц не сделал все, что Аллахом предназначено сделать ему на земле. Значит его, и нас ждут новые свершения.

Упоминание Аллаха устами начальника Гвардии, при том, что с правоверными здесь боролись, показалось мне странным — хотя в чужой монастырь со своим уставом… как говорится. Хоть я и пребывал здесь недолго, и не знал фарси — но кое о чем я уже догадался. Люди, правившие этой страной, были истинными мунафиками, лицемерами, они готовы были молиться на телевизор, если это было бы нужно. И это мне не нравилось. Вера — не терпит лицемерия. Если ты не веришь в душе — имей мужество сказать об этом. В той же России были и атеисты, и их права также уважались. Когда же ты веришь без веры… Господь накажет, и неважно кто как его называет. Господь един.

— Откуда вы так хорошо знаете русский, господин генерал? — спросил я, не желая продолжать скользкую тему.

— В наших медресе[186] преподают русский язык. Потом же я общался с вашими офицерами, с Главными военными советниками, и постепенно освоил ваш язык. Он очень труден в освоении, хотя и красив.

— Спасибо. Это и в самом деле так — краем глаза я заметил, что начали выводить приговоренных — а расскажите, что сделали эти люди с вертолетом… Если это не тайна, конечно…

— О… это отнюдь не тайна. Уже не тайна, ибо от нас нет никаких тайн. Начальник базы, где базируется вертолет Светлейшего, оказался экстремистом и решил совершить покушение на Светлейшего. С этой целью он подменил детали в вертолете: вместо новых при очередном ремонте он поставил те, которые уже выработали свой ресурс.[187] Не желаете освежиться, здесь есть отличный лимонад.

Я примерно прикинул — это могло быть правдой, а могло и не быть. Действительно очень похоже на правду. Если бы генерал Тимур начал говорить про взрыв — я бы не поверил сразу, потому что взрыва не было, была именно внезапная поломка, причем очень серьезная. Но возникал вопрос — почему при проведении ремонта не присутствовал никто из офицеров Гвардии, почему списанные детали сразу не уничтожили по акту, в присутствии того же гвардейского офицера. Вопросов была масса и чтобы получить на них ответ — казнить тех, кого сейчас собирались казнить, не следовало бы.

— А зачем они это сделали?

— Потому что они преступники! Они негодяи, они злоумыслили против самого Светлейшего и теперь их ждет достойная, признаюсь, кара.

Исчерпывающий ответ. Значит, мотивов так и не выяснили, скорее всего, и не выясняли. Значит — можно ждать повтора. Если не устранить мотива — повторять покушение будут раз за разом.

Выведенных на плац приговоренных положили лицом вверх и начали привязывать тросами к крюкам в асфальте, будто готовясь четвертовать их. Я предположил, что расстреливать их будут лежа, чтобы не было рикошета — ведь не дай Аллах, расстрельная пуля залетит на террасу. Тогда будет новый расстрел — уже самих расстрельщиков.

— А для чего сюда привезли этих офицеров?

Генерал Тимур покачал головой с таким выражением лица, будто его заставляли объяснять прописные истины.

— Каждый офицер Гвардии должен знать, что если ему доведется злоумыслить на Светлейшего — его ждет ужасная кара.

Где-то зафырчал двигатель, раздался гул — странный, я не смог сразу определить его природу. Заинтересовавшись, я повернулся в сторону плаца — и увидел, как из арки выезжает тяжелый асфальтовый каток…[188]

Казнь я посмотрел до конца — до последнего осужденного, до последнего крика. Осужденных было четверо, и перед каждой казнью командовавший экзекуцией офицер наугад выбирал из замершего под палящим солнцем строя одного офицера — а может и не наугад. Именно он должен был сидеть за рычагами катка, направляя его на несчастного. Один из приговоренных, кажется, умер еще до того, как его раздавил каток — от разрыва сердца.

Сдержался — хотя это было сложно. Сдержался — до того момента, как мы, сопровождаемые офицерами, покинули здание тюрьмы и вышли на стоянку, к машинам…

— Что скажете, Искандер? — спросил меня принц Хусейн и сделал это совершенно напрасно.

— Скажу вот что. Не стоит множить зло без необходимости — отольется. И когда отольется — не стоит тому удивляться. И еще сударь. У меня больше нет брата.

Как ни странно, я угадал. Именно в тот день и в том месте, на плацу внутренней тюрьмы Центра дознания САВАК, когда многотонный вал катка плющил людей, сразу несколько офицеров танкового полка Гвардии бессмертных шагнули за грань. Шагнули за смертельно опасную грань, когда перестает иметь значение человеческая жизнь — что своя что чужая. И приняли для себя решение.

10 июня 2002 года

Северная Индия, Равалпинди

База Королевских ВВС Чахлала

Мало кто из британских солдат не знает Равалпинди. А при слове Чахлала — большая часть выругается и сплюнет на землю.

После массированного ракетного удара русских по объектам в Афганистане и Северном Пакистане в стране поднялся мятеж. Племена, жившие на севере и в пограничной зоне между Индией и Афганистаном, в так называемой «зоне племен» всегда были мятежны властям, всегда злоумышляли против короны. На сей раз восстание было подавлено с большой кровью, потому что инфраструктура для оказания авиационной поддержки была разрушена и впервые за долгое, очень долгое время британским солдатам пришлось сражаться с противником по старинке, «глаза в глаза». А учитывая что мятежники сражались на своей земле, в своих ущельях, британцы были вынуждены атаковать, при том что троекратного перевеса сил «по учебнику» не было… в общем, можете себе представить, во что обошлись такие атаки. Но британцы выстояли. Истинные сыны Туманного Альбиона, внуки и правнуки лихих гвардейцев и улан, они все равно победили, пусть и с болью, с кровью, с гробами — но победили. А победив — стали сильнее, потому что победившая врага армия всегда становится сильней. Тонкая красная линия[189] стояла непоколебимо.

Потом инфраструктуру восстановили. Восстанавливать надо было быстро, очень быстро — потому что русские могли ударить еще раз. Военные власти временно реквизировали у гражданской администрации гражданский аэропорт Равалпинди и создали там базу королевских ВВС Чахлала. А потом, вместо того чтобы строить новую военную базу — рядом построили новый международный аэропорт, а старый так и остался военной базой. Это было разумно, потому что при необходимости военные могли пользоваться гражданскими полосами, а гражданские — военными. Было и еще одно обстоятельство, сподвигшее именно к такому решению, хотя никто и никогда этого не озвучивал. Единая инфраструктура гражданского и военного объектов резко снижала вероятность нового удара по ним — русские в первом ударе продемонстрировали, что не наносят ударом по гражданским объектам. Возможно, наличие рядом с целью тысяч пассажиров удержит их от внезапного удара и сейчас…

Очень быстро, база ВВС Чахлала стала основными воздушными воротами Северной Индии — ибо развитая инфраструктура бывшего гражданского аэропорта позволяла принимать и отправлять военных с комфортом, относительным — но недостижимым на обычной военной базе. В результате, все кому довелось отслужить в Северной Индии за последние семь лет никак не могли миновать эту базу ВВС, они бывали на ней по меньшей мере дважды — при прибытии и при отправлении.

Вот и сейчас, грузный Бристоль-Белфаст, неторопливый четырехмоторный транспортник, рабочая лошадка британской транспортной авиации и самый распространенный самолет на этой базе, грузно бухнулся на полосу, побежал по ней, замедляясь с каждым пройденным метром, потому что пилот включил двигатели на реверс. Сидевшие в темном брюхе транспортника солдаты поморщились — столкновение с землей было жестким.

— Добро пожаловать в ад… — тихо произнес один из солдат, небольшой группой сидящих на больших вещмешках прямо у пилотской кабины. Это был крепкий и жилистый, рано поседевший мужчина в потертом, со старым рисунком камуфляжа обмундировании. Вообще, сидевшая у самой пилотской кабины группы выделялась из общего потока солдат — шотландцев, йоркцев, валлийцев, лесников — которые такие же как этот Белфасты ежедневно переносили сюда. Выделялась составом — четверка мужчин средних лет, в форме со странно невысокими для этого возраста и этой выслуги лет знаками различия. И еще один, пятый — намного моложе их, почти пацан, который старался не выделяться, носил черные очки и почти все время молчал. Выделялось оружие — у троих были не без счета проклятые L85 королевских арсеналов — а североамериканские, куда более надежные и удобные М4А2 с подствольными гранатометами. У четвертого был большой, обтянутый камуфлированной тканью жесткий чехол, в каких обычно снайперы носят снайперские винтовки. У пятого, самого здорового из всей пятерки, рыжего и бородатого, был пулемет L7A2 с матерчатым мешком для ленты. Собственно говоря, офицеры отправлявшие самолет и много чего повидавшие, только глянули — и сразу все поняли. Североамериканское оружие было в ходу в SAS, а люди из SAS были не из тех, к кому можно свободно приставать с расспросами.

Тот, пятый, самый молодой, что провел весь полет смотря в пол и не произнося ни слова, поднял голову и посмотрел на командира группы. Он трусил — трусил уже сейчас — но держался. Потому что с детства знал: трусость недопустима, это все равно, что предательство. Особенно — для него.

— Бывали здесь?

Командир группы усмехнулся.

— А как же… Аж дважды. А вон Шон — тот четвертый раз сюда летит.

Шон, пулеметчик показал фигуру из трех пальцев.

— Зато когда я прохожу детектор при посадке на самолет — он не звенит как сумасшедший.

— У босса не пойми чего больше в заднице: то ли мяса, то ли железа — сказал третий.

— Эй, кто это там заинтересовался моей задницей? И с какой, позвольте полюбопытствовать целью?

— А то ты не знаешь…

Эти грубоватые солдатские шутки, отпускаемые легко и непринужденно, перелетающие словно теннисный мячик от одного солдата SAS к другому немного привели принца Уильяма, внука царствующей особы и наследного принца в чувство…

— Долго еще?

— Да сейчас зарулят, выпустят нас из этой душегубки. Не торопись, парень, наслаждайся последними минутами покоя.

Происходящее явилось результатом довольно значительного, хотя и почти не освещенного прессой скандала в королевской семье. Дела в ней были совсем плохи — фактически принцесса Диана покинула своего мужа, наследного принца Чарльза[190] и жила отдельно от него с двумя сыновьями. Что было этому причиной — сказать сложно, обычно в таких ситуациях виноваты бывают обе стороны. Газеты большую часть вины возлагали на Чарльза, возможного будущего монарха — за его скандальную, почти открытую связь мало того что с особой не голубых кровей, так еще и с замужней женщиной. Ситуация была настолько серьезной — что стоял вопрос о том, что королева должна передать трон не сыну, а одному из внуков. В семье думали, как поступить, газеты изощрялись в остроумии, и уже сейчас было ясно, что короля Чарльза в Великобритании быть не должно, это подорвет институт монархии в целом. Монарх не должен уводить женщин из семьи. И оставался только вопрос: кто из двоих? Уильям или Гарри? Гарри или Уильям?

А пока шли все суды-пересуды, пока отца и мать поливали грязью (хотя, если быть честными, они это заслужили) — в Британии росли два принца. Росли в обстановке скандалов, ссор, дрязг. Но каким-то образом оба они выросли достойными людьми, любящими Британию, ее народ и традиции. Ни один из них не раздумывал, служить ему в армии или не служить. И каждый из них сознательно встал на очень опасный путь.

Принц Уильям выразил желание служить не где-нибудь — а в Афганистане. Опаснее этого не было ничего, разве что попасться на крючок газете Sun. Уговоры матери и даже бабушки — королевы ничего не дали — принц заупрямился еще больше и пригрозил, что если ему не дадут служить где он хочет — он сам пойдет в Sun и все расскажет. Последствия этого могли быть страшными — Великобритания посылает на смерть в Афганистане пацанов, а принцу служить там нельзя. Поэтому — встал вопрос об обеспечении безопасности принца при прохождении им службы. Тем более остро этот вопрос встал из-за его профессии — передовой авианаводчик. Одна из самых опасных профессий в армии — передовой авианаводчик наводит самолеты на цели, находясь на самом переднем краю обороны иногда даже за линией фронта. За ним охотятся все — убей авианаводчика, и эффективность авиационной поддержки частей сразу резко снизится. Вот и придали принцу в группу — у любого авианаводчика есть группа поддержки и охраны — четверых самых опытных оперативников SAS, какие только отыскались в Великобритании. Они должны были защитить наследного принца и возможного будущего короля даже ценой собственных жизней и готовы были сделать это.

Возглавлял группу майор САС Колин МакКлюр. Угрюмый, но в то же время всегда готовый ответить едким словцом на шутку, сорокалетний шотландец, первую свою ходку «на войну» сделавший в составе полка «Шотландских королевских стрелков», один из немногих кто сумел выбраться живым из пылающего Бейрута, не попавшись во время прочесывания и сплошной зачистки, а через несколько месяцев спустя вывезенный едва живым после боев в племенной зоне в Британию — тогда из их патруля в живых остались лишь двое — и все равно вставший в строй. МакКлюр был инструктором по выживанию, он знал проклятую «Черную гору»[191] как свои пять пальцев, он никогда не третировал новобранцев, так как это делали другие — но он давал такие нагрузки, от которых сходили с дистанции почти все. А некоторые — кто не хотел сходить — умирали, было и такое. МакКлюр был истинным сыном шотландской земли — неуступчивым, сильным, воинственным, сделанным из жил и мышц, готовым ночевать на камнях и питаться тем, что есть под ногами. В штабе САС уже задумывались, что они будут делать через пять лет, когда МакКлюра по закону надо будет переводить на штабную работу. МакКлюра инструктировал сам начальник Генерального штаба, фельдмаршал, сэр Питер де ла Бильер — и он знал, что не должен отходить от принца дальше, чем на десять метров. Собственно говоря, в более-менее нормальной обстановке МакКлюр смог бы защитить наследника и один — но в Афганистане обстановка была очень далека от нормальной и здесь никаких гарантий давать было нельзя.

Вторым был тоже шотландец — напарник МакКлюра с давних времен, капитан Энди МакДональд, по прозвищу «толстый Энди» или просто «толстяк». Свои их называли «два биг-мака».

В отличие от уроженца маленькой деревни МакКлюра МакДональд был уроженцем Абердина, успел поработать на гражданке автомехаником, а в армию сбежал от жены после развода. В САС инструкторы всерьез вознамерились его загонять — и каково же было их удивление, когда в тройке прошедших курс и зачисленных в САС оказался и он. Непонятно почему, может из-за слоя жира — но МакДональд не чувствовал ни жары ни холода, он мог переночевать в снегу и не замерзнуть и даже не простудиться. МакДональд был молчуном и отличным, очень терпеливым снайпером. Для снайпера самое главное не умение стрелять — для него главное терпение.

Пулеметчик, здоровенный бородатый капитан Шон О'Доннел был из приюта — его туда упрятали после того, как в машине, где ехали его отец и мать, взорвалась подложенная «провос» бомба. В девять лет он оказался в приюте — не в церковном, а в государственном приюте, потому что церковных приютов на всех не хватало. Непонятно — кто такой умный тогда придумал в знак примирения между расколотыми общинами Белфаста создать общие детские дома и заставлять пацанов из католических и протестантских кварталов расти вместе. Это в Белфасте то! В городе, где пятилетние пацаны уже осваивают тонкости метания бутылок с бензином и камней. Трудно даже представить, что творилось в таких детдомах по ночам. Они дрались. Дрались каждую ночь, дрались до крови — потому что если бы они не дрались — их бы опустили: изнасиловали и возможно кого то убили. Пацанов было примерно поровну, что протестантов, что католиков — и каждый вновь пришедший часто менял расстановку сил кардинально. В спальнях спали вполглаза, всегда назначали дежурных, чтобы враги не подкрались ночью. Потом его выпихнули из «Валлийских королевских стрелков» в САС с напутствием «Заберите от нас этого засранца, пока мы не передумали». Капитан бывал в Британской Индии три раза — больше чем кто бы то ни было из группы. Этот раз был четвертым…

Последний из группы, уроженец лондонского Вест-Энда, ставшего в последние годы не менее престижным чем Ист-Энд, капитан Тимоти Уорхол (нет не родственник того самого художника, как вы могли подумать) пришел в армию после окончания Оксфорда, что было очень и очень необычно. Оксфорд он окончил по наущению родителей — а вот в армию пошел по собственной инициативе. Как и наследный принц, Уорхол не был в британской Индии ни разу, он служил в Северной Ирландии и считался экспертом по городскому терроризму. В группу его включили еще и потому, что подумали: наследному принцу, возможно, будет приятно пообщаться с образованным, закончившим Оксфорд человеком. Но Уорхола обстановка, царящая в САС, уже испортила и вряд ли принц смог бы почерпнуть из этого общения что-то полезное.

Что же касается самого принца — то он окончил училище, потом и курсы авианаводчиков — одни из самых жестоких курсов в британской армии. Со своими «няньками» он познакомился всего два дня назад, перед вылетом из Великобритании — но удивительное дело, они, с их непристойными шутками-прибаутками, с их рыщущими повсюду взглядами, с командами — редкими, но которые надо исполнять беспрекословно — они были для него ближе, чем многие в доме. Дом, замок, в котором мечтала жить добрая половина подданных Ее Величества, он вспоминал с ужасом. Особенно омерзительным был «файв-о-клок», ежедневный чай, подаваемый в пять часов (в семнадцать ноль-ноль, поправил он мысленно себя, не на гражданке уже) в гостиной и на который собиралась вся семья. Это чудовищное, непередаваемое словами лицемерие, это ежедневное выставление напоказ давно разложившегося трупа, в который превратился брак папы и мамы, эти быстрые, острые взгляды друг на друга поверх чашки… Иногда просто хотелось схватить серебряный, уставленный веджвудским фарфором поднос, хватить его об пол и заорать: «Да будьте же вы самим собой»! А здесь все было так… как оно и было. Армия не терпит лицемерия…

Дрогнула, с шумом пошла вниз хвостовая аппарель, горячий, тяжелый, пропитанный неистребимым запахом авиакеросина воздух ворвался в самолет. Принц дернулся — и почувствовал тяжелую руку МакКлюра на своей руке.

— Легче, Алекс! — подмигнул ему Уорхол — твой Афган от тебя никуда не уйдет…

Одной из мер безопасности, предпринятых в этом вояже наследного принца на войну, было то, что по документам наследный принц проходил как Алекс Рид.

— И твой от тебя тоже… — не упустил случая подколоть Уорхола О'Доннел.

— Да пошел ты… Ирландская задница…

МакКлюр дождался пока из объемистого чрева самолета выйдут все, потом вышел сам, постоял на бетонке под хвостом самолета, оглядываясь…

— Босс на воду дует — заметил тот же Уорхол.

— Что-то я тебя под Кандагаром не встречал. Покувыркался бы… — резко ответил МакДональд.

— Да что с вами такое сегодня? — изумился Уорхол.

На самом деле это был страх. Самый настоящий. Боялся не только принц, боялись они все. Только полный придурок или отморозок не будет бояться, ступив на эту землю. Еще не боятся штабные крысы — трепаться в барах про свое бесстрашие. Тут таких было немало — в Равалпинди и окрестностях было полно складов, штабов, мастерских, и процент небоевых штыков никогда не опускался ниже пятидесяти процентов. Вот эти — про бесстрашие любят трепаться, пока не встретят того кто наваляет им по морде и они геройски побегут домой стирать штаны.

МакКлюр решил что безопасно, отмахнул рукой. Четверо оставшихся в отсеке поднялись, закинули на плечо вещмешки. О'Доннел взгромоздил на другое плечо пулемет.

— Здравствуй моя мама… — негромко сказал кто-то.

— А где мой белый лимузин?

— Мне и Шерпа[192] хватит.

— Будете болтать — отправлю бегом до Кабула! — пристрожил МакКлюр.

— О нет, сэр, только не это… — в притворном страхе прикрыл голову руками Уорхол.

— Охальники…

Ни белого лимузина, ни даже примитивного Шерпа им не полагалось — опасаясь террористического акта, никому из офицеров базы не было сообщено о прибытии принца, тем более что база была транзитной. Здесь был только капрал Алекс Рид. И все.

Взвалив на спины неподъемные вещмешки, повесив на грудь личное оружие, солдаты неспешно пошли к основному зданию базы, туда где раньше был зал ожидания. Дорога была долгой — их загнали на одну из дальних стоянок и топать предстояло чуть ли не милю.

Опытным глазом МакКлюр заметил что здесь как не было порядка — так его и нет. Взять те же вертолеты, которые ничтоже сумняшеся носились над летным полем, создавая предпосылки к тяжелой авиакатастрофе. Или взять штабеля с боеприпасами, видимо следующими транзитом. Если раньше боеприпасы эти выгружали на руках — то теперь ни были упакованы на стандартных поддонах как овощ в супермаркетах и выгружались погрузчиком, быстрее раз в двадцать. Но складывались они точно так же открыто и без охраны — достаточно небольшой мины-липучки, поставленной тайным фанатиком-исламистом — и все этот добро разбросает на многие мили вокруг, что-то разбросает здесь, что-то — долетит до Равалпинди и там взорвется. Не хотел бы майор быть здесь, когда это произойдет…

Их поселили в типичной «солдатской гостинице», дали номер на шестерых, узкий, с двумя двухярусными койками и обычными, армейскими, запирающимися на ключ шкафами для оружия. Если верить местному коменданту, рейс до Баграма пойдет только завтра утром. Можно было улететь на вечернем, кабульском гражданском или дождаться армейского рейса на Кабул — он сегодня был — но майор предпочел не рисковать. С обстановкой в Кабуле он не был знаком и знакомиться не собирался…

Когда он вернулся в их «номер» — все уже расположились по кроватям, боссу, конечно же оставили одну из нижних коек. Принц без вопросов занял одну из верхних.

— Самолет только завтра утром — озвучил МакКлюр.

— Еще одна ночь на нормальной кровати…

— Ты это называешь нормальной кроватью?

— Солдат спит, служба идет…

— Сэр…

Все моментально замолчали и принц смутился.

— Я это… Сэр, может, прогуляемся?

— В каком смысле?

— Ну…посмотрим город, съездим на базар…

Офицеры САС мрачно переглянулись.

— Алекс, это может быть опасным делом — сказал МакКлюр — в городе неспокойно.

— Но ведь мой отец был здесь два раза. Почему я не могу? И бабушка была.

Черт…

— Энди… — кивнул МакКлюр. МакДональд поднялся с жалобно скрипнувшей под его весом кровати. Двое офицеров САС вышли в коридор.

— Что думаешь?

— Это может быть чертовски опасно — сказал задумчиво МакДональд.

— Но и он прав. Черт, это его владения. Разве можно считать кого то владельцем земли, если он не осмеливается на ней появиться, черт побери?

— А ты уверен, что это наша земля?

— Не умничай! Тут умных…

— Извини. Тогда как?

— Берем бронежилеты. Пистолеты, гранаты. Помнишь «Мангарай»? Арендуем машину гражданскую и…

Мангарай — так называлась змея, живущая в Афганистане, в переводе: стрела-змея. Змеи вообще чертовски быстрые создания, некоторые из них могут поймать летящую птицу. Но даже среди сородичей мангарай отличался чертовски быстрой реакцией. Для спецназа САС мангарай — это не просто змея.

С сороковых годов двадцатого века пистолет, как личное оружие на поле боя потерял почти всю ценность. Его потеснил уже пистолет-пулемет, а штурмовая винтовка (или автомат как говорили русские) и вовсе вывела его за скобки. Более того, даже те, кому пистолет полагался по штату — офицеры например — при первой же возможности меняли его на автомат. Кобура и пистолет в ней, равно как и полевой бинокль — визуальный признак офицера и отличная приманка для снайперов. Война пошла подлая, жестокая и если еще в Крымскую иногда солдат, взявший на мушку офицера, получал приказ «отставить» — считалось, что офицеры служат в армии, пусть даже и чужой не для того чтобы их убивали простые солдаты — то теперь любой офицер служил самой желанной целью для вражеского снайпера. Поэтому, в современной армии опытного офицера не отличишь от солдата — автомат, складной бинокль в кармане, камуфляж часто даже без погон.

В семидесятые именно САС додумалась до нового использования пистолета. Быстрые и жестокие операции в городах и не только. Пистолет носится скрытно, постоянно на боевом взводе, группа подбирается к цели и…[193]

Операции такого рода, а равно и группы, натренированные на подобного рода операции получили название «мангарай» — так назвали первую, кабульскую операция в районе Майванд, а потом прижилось.

И МакДональд и МакКлюр не раз участвовали в таких операциях — а потому знали, как надо действовать.

— Подожди. Есть идея получше.

МакКлюр сходил — и вернулся уже с Уорхолом и О'Доннелом.

— Предлагаю план. Нужны две машины. Одну возьмет напрокат Мак — гражданскую, какой-нибудь хороший внедорожник. Вторая — возьмешь ты, Энди, бери Шерпа, обязательно бронированного и с пулеметом. Свой MAG — тоже с собой. Тим, ты за рулем. Будете сопровождать нас. Без команды — не вмешивайтесь. Вопросы.

— Куда едем?

— Не знаю — усмехнулся МакКлюр — на месте разберемся.

— Что если «первый» захочет прогуляться пешком?

МакКлюр задумался.

— Оставаться на месте, у пулемета. Если вы покинете машину — будет только хуже. Мы вдвоем справимся.

— Уверен, босс? Здесь есть места, где не справиться и вдесятером.

— Черт, что ты на нервы капаешь! Есть что дельное — предложи!

— Да ладно, босс, я так сказал…

Машины пригнали быстро — в гражданском аэропорту напрокат взяли старый Остин — Метро, командование базы выделило Шерпа со спаркой Виккерса на крыше. Для любой другой задачи этого было бы достаточно — но не для тайного визита члена Королевской семьи в один из самых опасных городов мира. Оставалось надеяться только на то, что информация о высочайшем визитере еще не дошла до слуха пуштунских националистов и исламских экстремистов. При последнем (однодневном) визите члена Королевской семьи в эти края — это был принц Чарльз — произошло два террористических акта за одни сутки. Вертолет, на котором должен был лететь принц, сбили массированным запуском ПЗРК (принц в последний момент решил поехать на машине), а во время выступления перед британскими военнослужащими на базе Чахлала начался ракетный обстрел базы.

Порывшись в вещах принца, МакКлюр нашел кевларовый бронежилет скрытого ношения, который принц, конечно же, надеть забыл.

— О, нет, сэр, только не это.

МакКлюр молча стоял перед принцем, держа в руках бронежилет — и принц отчетливо понимал, что так он может простоять до второго пришествия. Поэтому, принц начал расстегивать куртку.

— Сэр, я понимаю, что вы должны меня охранять, но… не переусердствуйте, ладно. Я все-таки простой солдат его Величества.

— Хорошо, Ваше высочество.

Принц надел бронежилет поверх футболки, сверху начал надевать гимнастерку и куртку. МакДональд, стоявший рядом, протянул принцу тринадцатизарядный Браунинг 1935 — старая модель, которую САСовцы предпочитали всем современным.

— Теперь послушайте меня, Ваше Высочество — МакКлюр говорил тихим и серьезным тоном — там, куда мы направляемся, не просто опасно. Там нет никаких законов. Есть их видимость — но эта видимость зыбка и обманчива. Если взять наобум десятерых людей с улиц Равалпинди — то среди них обязательно найдется хотя бы один, кто мечтает умереть, забрав с собой на тот свет хоть одного солдата армии Ее Величества. Эти люди, не колеблясь, отдадут свою жизнь только за одну возможность убить вас, они ненавидят вас и ждут подходящего момента. Поэтому — не разыгрывайте из себя героя. На войне не бывает героев — по крайней мере, я не встречал ни одного. На войне бывают люди, нашедшие выход из безвыходной ситуации, только и всего. То оружие, что дал вам Мак — это на самый последний случай, если мы все будем убиты. Не смотрите людям в глаза, не заговаривайте с ними не о чем. Не привлекайте к себе никакого внимания, не вмешивайтесь ни во что, что бы ни происходило на ваших глазах. В любую секунду вы должны знать, где находится ближайшее укрытие от пуль. Если начнется перестрелка — бросайтесь туда и падайте ничком, не бойтесь испачкаться, ибо лучше испачкаться грязью, чем собственной кровью. Не высовывайтесь из-за укрытия, пока мы не разберемся с проблемой. Если у нас будут проблемы — я буду вам несказанно благодарен, если вы не прибавите к ним еще несколько. Если мы будем ранены и убиты — бегите со всех ног, не пытайтесь нам помочь, стреляйте в любого вооруженного человека, оказавшегося на вашем пути, будь это даже ребенок или старик. Не жалейте никого ибо они вас не пожалеют — одного из парней, с которым я начинал, убил десятилетний пацан с гранатой. Ищите спасения на крупных магистралях, там много полиции, есть и армейские части. Теперь Ваше Высочество, скажите, после того что вы услышали — вы все еще хотите прогуляться по Равалпинди?

В глазах у принца вспыхнул и пропал странный, мимолетный огонек. Можно было многое говорить про королевскую семью — но одного у нее нельзя было отнять: мужчины королевской семьи отличались храбростью. Во время событий на Фолклендах,[194] дядя принца служил в вертолетной эскадрилье, участвовал в высадке десантов под огнем противника. Аргентинский штурмовик прицепился к Вестланду, за штурвалом которого сидел принц королевской крови, почти всегда это означало смерть — но дяде удалось уйти, опасно маневрируя, спастись самому и спасти десант.

— Сэр, я принял решение.

База Чахлала стояла между двумя городами — спутниками: Виктория[195] и Равалпинди. Викторию строили полностью британцы и строили его по европейским и британским архитектурным канонам, там был своего рода «кусочек Британии на чужой земле», отгороженный рвом и стеной, которые, впрочем, не останавливали полет мин и реактивных снарядов. Широкие и прямые улицы, много зелени, утопающие в зелени сады. Равалпинди же олицетворял собой местный колорит — большой, грязный, опасный, разросшийся словно раковая опухоль город. В этом городе на сегодняшний день считалось спокойно, но спокойно здесь — это когда на улицах не идут уличные бои. Несколько выстрелов из-за угла, брошенная граната — беспокойством здесь не считается, это мелкие неприятности.

Они выехали на большое, восьмиполосное короткое шоссе, связывающее Виктория и Равалпинди. Выезд прикрывал большой, сложенный из бетонных блоков блокпост, ощетинившийся стволами пулеметов. На шлагбауме, откатывающемся в сторону, а не поднимающемся, какой-то умник повесил плакат. «V-R Welcome!».[196] Больше бы здесь подошло «добро пожаловать в ад!»…

Машины на дороге были все как одна — запыленными, старыми, британскими — иномарок не было ни одной, заградительные пошлины действовали во всем блеске. Много грузовиков — несмотря на то что до Пешавара проложена железная дорога, многие предпочитают возить грузы по старинке, грузовиками, потому что в любой момент полотно дороги могут взорвать и тогда груз придет неизвестно когда. Такими же запыленными, обвешанными противокумулятивными решетками были и бронетранспортеры патрулей — Сарацины и Волки.

Принц сидел на заднем сидении. Движение здесь, как и на всех британских территориях было левосторонним — поэтому, принца посадили на правую сторону. МакКлюр ехал на правой стороне, держа на коленях автомат. Как он сказал — скорее обстрел начнется слева, со стороны обочины — и Его Высочеству безопаснее ехать справа. Чуть позади, в Шерпе ехали еще двое. Скорость держали максимально разрешенную — на случай обстрела.

Они решили сыграть роль интендантов, офицеров — хозяйственников. Часть продуктов питания для группировки британских войск закупалась здесь, на месте — и офицеров — хозяйственников, по негласной договоренности не трогали. Они приносили деньги торговцам, торговцы давали долю на джихад. Получалось, что британская армия сама финансировала войну против себя — но хозяйственников не трогали.

Улицы в Равалпинди были богатыми и обманчиво спокойными. Город считался столицей всей северной Индии, автомобилей тут было много, намного больше, чем мест для парковки и улиц. По тротуарам сплошным потоком текли люди, водители истошно сигналили, лезли вперед, не соблюдая никаких правил. Особенно неистовствовали таксисты — половина ездила на таких же Остинах и Морисах, вторая половина — на трехколесных мотоциклах и мотороллерах, все они были окрашены в специфический желто-черный цвет. На мотороллерах же в основном развозили товар, его грузили столько, что оставалось только удивляться, как это вообще можно было везти и не опрокинуться.

И тут же, как навязчивое напоминание о смерти, о поселившейся в городе беде — выбитые взрывом стекла, выгоревший изнутри магазин, щерящийся черным зевом окон, мигалки полицейских машин, стоящий рядом броневик британской армии…

— Хозяин видимо не захотел давать долю на джихад, Ваше высочество… — просветил принца МакКлюр — тогда они показательно расправились с ним, в назидание остальным. Это самый настоящий рэкет.

— Здесь все дают деньги террористам?

— С теми, кто не дает — может случиться то самое, что вы только что имели удовольствие лицезреть, Ваше высочество.

Принц погрустнел.

— Но как же тогда это прекратить?

— Никак. Только уйти отсюда. Но если уйти отсюда, Ваше Высочество — тогда они начнут убивать друг друга. Здесь у всех счеты друг с другом, стоит только уйти нам — начнется гражданская война.

— Есть еще один хороший способ, Ваше Высочество… — отозвался МакДональд из-за руля — надо сбросить сюда нейтронную бомбу. Это решит все проблемы разом.

— Помолчи, шутник… — раздраженно сказал МакКлюр.

Машина свернула с дороги, пошла по более узкой улице…

— Ты куда это?

— Разворачиваюсь. Хватит.

— Подождите — сказал принц — здесь есть базар?

САСовцы переглянулись.

— Есть, Ваше Высочество…

— В таком случае — я хочу его увидеть.

Базар…

Восточный базар — это целый город, это лабиринт, из которого не выведет никакая нить Ариадны, это заработок для одних и разорение для других. Торговец, который торгует золотом, может быть гол как сокол, а просящий рядом милостыню нищий — иметь собственный большой дом. На восточном базаре вас запросто освободят от денег, от стыда и совести. Возможно и от жизни. Всякое бывает на базаре.

Шерп остановился чуть дальше МакДональд сбегал и переговорил кое о чем — после чего они нырнули в базарную толчею, как пловец — в ледяную воду. Автоматы они оставили висеть на боку, притворяясь обычными. Находящимися на отдыхе, даже не слишком трезвыми британскими «томми» — но у каждого в кармане был взведенный пистолет, и рука твердо держала рукоять. Выхватить и выстрелить — меньше секунды.

Принц шел по базару неторопливо и несуетно, дольше всего он задержался на золотых рядах, купил себе какой-то грубоватой работы, но золотой браслет, из тех что нелегально делали в Индии. Заплатил британскими фунтами, их приняли. Потом они прошлись по петушиным рядам — тут продавали боевых петухов, тут же проводились петушиные бои. Около одного такого места, где в клетке убивали друг друга петухи, и где столпилось много народа, принца попытались лишить бумажника — но принц был начеку и бумажник остался у законного его владельца.

Прошлись по рядам, где торговали всяческой снедью, принц купил несколько лепешек с мясом и зеленью, а они, чтобы поддерживать имидж, расспросили нескольких торговцев о возможности оптовых поставок мяса и ценах на него. Так же, купили немного мяса на пробу — опытные военные, покупая что-то для себя из съестного, говорили, что это на пробу — тогда торговцы делали приличные скидки и отдавали лучший товар из имеющегося. Тут если не держать ухо востро — тебе и гниль подсунут.

Из исполненных мухами, криком и вонью не совсем свежего мяса, мясных рядов, они вынырнули в ряды, где продавали велосипеды и всякую рухлядь, принц сделал знак — и МакКлюр оказался рядом.

— Думаю достаточно…

— Прошу за мной, Ваше Величество…

Потом МакКлюр долго ругал себя за то, что повел принца на выход самым коротким путем, мог бы и обойти. Большую глупость сделал. Но что сделано — то сделано…

— Мак! — громыхнуло сзади как выстрел.

МакКлюр повернулся — и увидел МакДональда. И принца, который стоял у клетки с детьми, и которого Мак ненавязчиво придерживал, чтобы тот не совершил глупость.

Майор в мгновение ока оказался рядом.

— Пойдемте, капрал. Нечего здесь торчать.

— Сэр, что это такое? — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросил принц.

— Ничего. Пойдемте.

— МакКлюр, я не сдвинусь с места, пока вы мне не объясните, что именно здесь происходит.

Блестящие бусинки глаз затравленно смотрели на собиравшихся около клетки взрослых, грязные, иногда в нарывах руки вцепились в ржавый металл прутьев. Чуть дальше была еще одна клетка. И еще…

А еще больше был огороженный высоким забором участок рынка, и там были видны покупатели. И товар. Товар стоял в таких же клетках — или прикованный к столбам наручниками.

— Капрал, это дети. Вы что детей не видели?

— Что здесь делают эти дети, МакКлюр?

Твою мать!

— Это местная традиция. Если в семье нечего есть — здесь продают одного из детей. Здесь в семьях очень много детей, по пять — семь человек, если не больше.

— Здесь торгуют детьми? На земле Британской Короны торгуют детьми!?

МакКлюр затравленно огляделся — уже собирался народ. Здесь вообще очень быстро собирался народ: ограбили, убили — через несколько минут на месте не протолкнуться от зевак. Принц сейчас в таком состоянии, что может сказать любую глупость — а местные это не оценят.

— Капрал, я хочу, что вы взяли себя в руки и следовали за мной!

Подскочил торговец — низенький, бородатый, в каком-то халате. МакКлюр раздраженно начал выговаривать ему на его родном языке, торговец почтительно кивал. Он был виноват и сознавал свою вину. За место на рынке надо платить, для торговли людьми был отведен специальный сектор рынка, огороженный — и там плата за место была очень большой. Этот плут видимо попытался сэкономить, и сейчас экономия выходила ему боком. По рыночным законам, за попытку обмана администрации рынка полагалось наказание кнутом.

— МакКлюр, я хочу…

— Смирно!!!

Автоматически принц стал по стойке смирно, это было вбито в подкорку в училище. Там учат сначала выполнять — потом думать.

— Капрал, по прибытии в базовый лагерь получите взыскание! За мной! МакДональд, конвоируйте его! Пошли!

В толпе удовлетворенно зашушукались — видеть, как британец получает наказание, для многих было забавно и приятно.

МакДональд просто обхватил своей ручищей протестующего принца, порывавшегося достать бумажник (хорошо, что в пылу не ляпнул лишнего!) — и вывел его из толпы. Украдкой, кто-то бросил в широкую шотландскую спину камень — но он даже не почувствовал этого…

Когда объявили отбой- принц пропал. Всполошившийся майор нашел его на крыше терминала — туда обычно выскакивали покурить и позагорать, коли была такая возможность. Принц стоял у самого парапета и смотрел в звездное, поразительно яркое небо. Здесь, в высокогорье, звезды были на удивление яркими и большими — в метрополии таких не увидишь.

Заслышав едва заметный шорох осторожных шагов по гравию, принц не обернулся.

— Это были дети, МакКлюр — сказал он.

— Да, сэр… — не нашел лучшего ответа майор.

— Их надо было выкупить.

— Все не выкупишь, сэр. Вас бы разорвали на части — и нас тоже.

— Это были дети, МакКлюр. В двадцать первом веке, на земле Британской Короны торгуют детьми как скотом.

— Сэр, есть вещи, которые не исправишь.

Принц повернулся, его глаза горели ненавистью.

— Не исправишь? Не исправишь, МакКлюр? Кто-нибудь попытался исправить, хоть один человек? Или просто все считают, что достаточно высокого забора?

— Сэр, здесь так живут. Это дети местных.

— Не врите, МакКлюр. У одного из них были голубые глаза, я запомнил. Это тоже ребенок местных?

А чтоб тебя…

— Сэр…

— Говорите, майор, говорите. Надеюсь, у вас хватит чести не врать принцу Короны.

— Сэр, возможно, это был русский ребенок. Иногда такое бывает. Местные не осмеливаются похищать британских детей, они знают, что будет, если кто-то нарушит договоренность. За одного покарают всех.

— Договоренность?! Британская Корона договаривается с торговцами детьми? Чиновники Британской Короны договариваются с работорговцами? Я об этом не знал…

— Сэр…

— Уйдите, МакКлюр. Оставьте меня. Я должен подумать.

11 июня 2002 года

Пограничная зона, граница Канады и САСШ

Как и во многих североамериканских семьях, в семье лейтенанта полиции Мантино было три автомобиля — пусть все три и подержанные. Сам глава семейства ездил на «Краун Вике» — Форд Краун Виктория, рабочая лошадка таксистов и полицейских. Миссис Мантино водила подержанный, но в хорошем состоянии фургончик «Крайслер» и еще у них был большой, черный, сильно подержанный Шевроле Субурбан. Он был куплен на распродаже федерального имущества и переделал так, чтобы таскать прицеп с лодкой или мобильным домом-прицепом. Лодка у лейтенанта была, он любил и охотиться и рыбачить, а вот дома не было — дом в случае чего можно было взять напрокат чтобы отправиться куда-нибудь в путешествие. Сегодня же, лейтенант оставил дома Форд, отцепил прицеп от Шевроле и выехал на нем. Когда завелся огромный V8, скрытый под капотом Шевроле — лейтенант недовольно поморщился. Бензина эта зверюга жрала море и компенсировать горючее ему никто не компенсирует, поскольку он выехал не на записанной за ним служебной машине. Но в такой ситуации, когда за ним слежка — плевать на бензин. Зато в такой машине в транспортном потоке чувствуешь себя намного увереннее, чем на дорожном крейсере от Форда, а если что — можно пойти и на таран, благо машина рамная и с таранным бампером. Лейтенант и сам не знал, что он будет делать — возможно, он прижмет этих козлов, что следят за ним на дороге и задаст им парочку неприятных вопросов. А возможно и нет — как пойдет. Как бы то ни было — сегодня лейтенант был вооружен до зубов. В поясной кобуре лежал служебный Кольт-1911 правительственной модели, в наплечной кобуре — лейтенант ее почти никогда не надевал — скрывался австро-венгерский восемнадцатизарядный Штейр-ГБ. В самом Шевроле в тайнике в водительской двери, который оборудовал он сам, ждала своего часа короткая Итака-37, с пистолетной рукояткой, оставшаяся от отца.

Возможно, все это ему сегодня пригодится…

Лейтенант жил в пригороде — небогато, но банку за свой дом он уже все выплатил. Выехав из своего района, он поехал по кольцевой — сегодня ему нужно было съездить к отцу, а он жил намного севернее, почти на самой границе с Канадой. Грегори Мантино, выйдя в отставку, не ушел из полиции. Он стал шерифом маленького городка на самой границе, доказывая тем самым, что «усилителем закона» можно работать даже если тебе под семьдесят.

Пейзаж менялся. Все окрестности Вашингтона в настоящее время «обустроены» человеком — бесконечные поселки и кондоминиумы на любой вкус и кошелек, какие-то склады, заправки у дороги, площадки, с которых торговали подержанными автомобилями, яркая, навязчивая реклама. Все это бросалось в глаза и чертовски действовало на нервы. Людям была чужда жизнь в большом городе, они просто к ней привыкали. Смирялись.

Преследователей было четверо — на двух машинах. Белый микроавтобус Додж с какой-то рекламой на бортах и небольшой темно-красный седан Форд. Следили они непрофессионально и нервно, приближаясь сильнее, чем это сделал бы сам лейтенант. Возможно, они ночью прилепили маячок под задний бампер служебного Форда, но не подумали, что лейтенант может выбрать для поездки другую машину. Возможно им просто не удалось выспаться ночью — сам лейтенант в молодости не раз следил за кем то долгое время и знал что это такое. Как бы то ни было — лейтенант из просек, хотя попыток оторваться не предпринимал.

Кто это? Внутренние расследования, тихие мушки?[197] Но им то что надо — ведь он не берет взяток, честно не берет, просто потому что если возьмет — потом будет стыдно перед отцом. ФБР? Он пока не имеет никаких общих с ФБР дел, да и с чего следить за ним? Еще кто-то, из тех контор, что расплодились как грибы после дождя после событий 9/10? А этим то что надо?

Как бы то ни было — лейтенант прикидывал — и не нашел никакого повода для слежки, кроме разбившегося заместителя государственного секретаря. И это еще больше укрепляло его в мысли, что с этим делом что-то нечисто.

Дорога тем временем менялась. С шести полос на четыре — но это не главное. Реже стали появляться заправки, придорожные кофейни и рекламные щиты. Почти к самой дороге подступал лес, перемежаясь засеянными фермерскими полями. Судя по всему — для оленей здесь был настоящий рай, оставалось дождаться сезона…

Лейтенант поспорил сам с собой — рискнут ли эти съехать с федеральной трассы, где хоть как-то — но можно затеряться в транспортном потоке и поехать за ним по местной дороге, из залитого гудроном гравия, в небольшой городок, где все всех знают и любой чужак, любая незнакомая машина на виду. И проиграл пари.

Рискнули…

Городок, столь маленький, что нет смысла здесь приводить его названия, угнездился у самой границы, чуть в стороне от Великих озер. Это был лесной край. Здесь была река, и река давала жизнь городку — потому что на реке стояла лесопилка, приводимая в действие силой реки. Раньше на реке просто стояло водяное колесо с огромными лопатками — сейчас оно тоже стояло, но бездействовало, а рядом стояла маленькая гидроэлектростанция, дававшая ток. Потому то лесопилка Марсденов, пусть и невеликая, успешно конкурировала с более крупными — за счет дармовой энергии. И, конечно за счет местной древесины — высшего сорта, почти без сучков. Совсем недавно здесь открыли цех — стали производить так называемую «этническую» мебель. Из некрашеного древесного полотна, почти без гвоздей, никаких ДСП, пропиток и прочего — прочная, функциональная, безопасная для здоровья и очень, очень дорогая. А еще здесь был отель, у самого водопада, куда наведывались по выходным уставшие от жизни брокеры с Уолл-Стрит и лоббисты из Вашингтона. Работы хватало всем.

Город встретил лейтенанта удивительной, почти деревенской тишиной — даже едва слышный отсюда шум работы большой лесопилки странным образом воспринимался как элемент этой самой тишины. Все здесь было неспешно и как-то патриархально — полупустые улицы, новые, довольно дорогие пикапы, на которых здесь ездило население, разросшиеся кусты на участках, прикрывавшие добротно построенные дома — никакого шика и модерна, все основательно, по-рабочему. В городе не было супермаркета — земля принадлежала жителям, часть — семейству Марсденов и когда Кей-Март попытался ее купить — им ответили, что земля не продается ни за какие деньги. Вместо этого, в городке была большая торговая улица, с лавками, где каждого покупателя знали в лицо и обслуживали как родного. Начиналась эта улица с бензоколонки, которая тоже принадлежала не какой-то крупной компании — а частному лицу.

Лейтенант недовольно посмотрел на мигающую на приборной панели лампочку — так и есть, эта зараза сожрала полбака в один присест. В ней и было то только полбака — еще полбака он сжег, когда ездил на рыбалку в прошлом месяце. День порыбачил — и вынужден был вернуться по срочному вызову, оставив друзьям всю пойманную им рыбу. Вот — не так уж много проехал, но вынужден заправляться. Перед тем, как свернуть на заправку, лейтенант подумал, что идея купить на распродаже этого монстра была не такой уж и удачной.

Заправка была довольно большой и основательной. Основательной — это значит, что основное здание заправки было построено не из быстроразборных панелей по типовому проекту — а из кирпича, а навес, прикрывающий колонки был покрыт настоящим оцинкованным листовым железом без единого пятнышка ржавчины. Двери были не стеклянные, а деревянные, основательные. Чуть позади основного здания заправки стояли две машины — четырехдверный новенький пикап Додж и длинный полуприцеп-цистерна без каких-либо надписей на нем с тягачом Кенуорт-900. Над входом в здание заправки красовалась сделанная красками на щите надпись: «У Дейва. Заправиться и перекусить».

Лейтенант аккуратно подвел свой «техасский крейсер»[198] к заправочной колонке, заглушил двигатель, вышел из машины. Потянулся — дорога была достаточно долгой, а вести громадную машину по шоссе, в окружении седанов, которые в полтора раза меньше — нелегкое занятие. Огляделся по сторонам — никого, только парочка школьниц, хихикая, идет по тротуару — весьма, кстати, недурно выглядящих. Видимо, нужно заправлять машину самому, а потом идти в здание и платить — так подумал лейтенант, потому что здесь никогда не был, ни разу не навестил отца. Но он ошибся…

Дверь открылась, и навстречу вышел крупный, средних лет мужчина, в джинсах, рубашке из грубой ткани и крепких армейских ботинках. Лейтенант не удивился бы, заметив на поясе пистолет — но пистолета не было вместо него на поясе висел Ка-Бар.[199] Мужчина на секунду замер, косанув взглядом на дорогу, потом неспешно направился к клиенту.

— Да, сэр… — это было и приветствие и вопрос.

— Полный бак — коротко бросил лейтенант.

— Сейчас, сэр… — Мужчина обошел машину, открыл крышку заправочной горловины, ловко вставил туда пистолет топливораздаточной колонки — неслабо тянет деньги из кармана, не так ли, сэр…

— Неслабо… — согласился лейтенант — а я уж думал, что у вас самообслуживание…

— Это так, сэр. Но если я вижу нового клиента — то выхожу поприветствовать его лично. Здесь мало бывает посторонних людей сэр, тем более из Вашингтона. Кстати — меня зовут Дейв.

— Вы владелец?

— Совершенно верно, сэр, наполовину. Вторая половина у моего брата, но он предпочитает охотиться.

— Лейтенант Мантино, полиция округа Колумбия.

— Э… сэр, а вы не…

— Именно так. Я сын Грега Мантино.

— Сэр, что же вы сразу не сказали… Я Дейв Хеншо.

Рукопожатие владельца колонки было стальным — даже для лейтенанта полиции.

— Сэр, может, выпьете кофе за счет заведения?

— Нет, спасибо, Дейв, я тороплюсь. Не подскажете, где здесь офис шерифа?

— До конца улицы и направо. Одноэтажное здание, а перед ним — груда камней, этакий каменный сад.

— Спасибо, сколько с меня?

— Ровно сорок баксов, сэр. Если что-то нужно — можете обращаться, старого Грега здесь все уважают…

Рискнуть?

— Вообще, то Дейв, кое-что мне нужно прямо сейчас.

— Да, сэр?

— Мой телефон запишете?

— Запомню, сэр.

Лейтенант продиктовал номер сотового телефона — не того, который он постоянно носил при себе. Другого, оформленного на подставное лицо. Любой телефон регулярно дает сигналы в эфир, даже если он выключен, по нему можно запросто отследить человека — это все равно, что носить с собой маяк. Для экстренных вызовов у лейтенанта, как и у всех других полицейских были пейджеры, они не дают никаких сигналов и по ним ничего не отследишь. А телефон лейтенант менял раз в год, благо такие возможности были у каждого полицейского.

— Кажется, ко мне прицепились две машины с плохими парнями, Дейв. Белый Додж-фургон и красный Форд-седан. Кажется, Додж стоит вон там, чуть дальше по дороге. Скорее всего они придут к тебе, после того как я уеду и начнут задавать вопросы. Мне надо, чтобы ты потом позвонил и сказал мне, какие вопросы они зададут, и какие удостоверения покажут. Я не слишком многого прошу, Дейв?

— Ничуть, сэр. Здесь не любят чужих.

— И не говори им, куда я поехал.

— Не скажу, сэр.

Лейтенант немного не угадал — на заправку въехал не Додж, а Форд, вставший чуть дальше так, что с заправки его видно не было. Дейв еще не успел зайти в свою заправку, как услышал за спиной машину.

Из машины вылезли двое. Дешевые серые костюмы, солнцезащитные очки. Раньше, отличительным признаком этой породы людей были шляпы в тон костюма — но после смерти великого Джи[200] шляпы носить перестали.

— Сэр! — крикнул один из этих.

Дейв повернулся.

— Да?

— Извините сэр за беспокойство, вы можете ответить нам на несколько вопросов?

— Нет — спокойно ответил владелец бензоколонки.

Такой ответ сломал подготовленную в голове схему разговора — оба агента были из молодых, неопытных, «необстрелянных», и как вести себя в такой ситуации они не знали. Этот навык — работы с людьми — появляется только после длительной работы на улице. После приобретения необходимого полицейского опыта и чутья, и он более важен для полицейского, чем умение водить машину и стрелять из пистолета. Есть полицейские, которые ни разу за всю свою жизнь не применяют оружие на поражение, но которых уважают другие полицейские именно за умение работать с людьми. Эти же — судя по всему, умели хорошо стрелять, а вот работать с людьми их не научили.

— Почему? — глупо спросил агент, подходя ближе.

— Видите ли, сэр. Если вы прочитаете надпись над дверью — она примерно в двадцати футах от ваших глаз — то узнаете, что здесь можно заправиться бензином и перекусить. Если вам нужен бензин или дизельное топливо, я продам вам все это. Если вы хотите перекусить и послушать музыку — у меня есть хороший, молотый кофе, только недавно испеченный яблочный пирог и Брюс Спрингстин в музыкальном автомате. Но на вопросы здесь не отвечают, тем более людям, которых я вижу в первый раз в жизни. Я понятно выражаюсь, сэр?

Хороший, умный коп в этом случае непременно купил бы бензина, залив его под крышку, топливного бака, выпил бы кофе и отведал бы домашнего яблочного пирога, который в Вашингтоне не купишь ни за какие деньги. Плохой коп достал бы свое удостоверение. Этот явно хорошим копом не был.

Он вытащил удостоверение.

— Сэр, федеральная оперативная группа.

— Что? Никогда о такой не слышал.

— Сэр, мы занимаемся борьбой со шпионажем, анархистами и терроризмом.

Владелец бензоколонки улыбнулся.

— Послушай, сынок. За всю жизнь, которую я здесь живу, я ни разу не видел здесь анархистов. Террористам здесь нечего взрывать кроме водного колеса на реке, а русский шпион может узнать здесь только секреты заточки пил — я слышал, что русские пилят лес, его у них много и возможно, этот секрет будет им в самый раз. Так что если ты планируешь здесь искать шпионов, анархистов или террористов — ты приехал явно не по адресу.

— Сэр, вы отказываетесь с нами сотрудничать?

— Это не сотрудничество. Сотрудничество предполагает, что два человека доверяют друг другу и работают над чем-то вместе. Я вижу вас в первый раз, не доверяю вам и не собираюсь отвечать на вопросы. Если вы собираетесь их задать — то возвращайтесь либо с ордером, либо с кем-нибудь из офиса местного шерифа. Ни в каком другом случае ответов на вопросы вы не получите. А теперь, господа, каждая лишняя минута, которую вы проводите на моей земле, становится серьезным испытанием для моих нервов, которые и без этого напряжены до опасного предела.

Молодой коп несколько секунд стоял с озабоченным видом, пытаясь найти какие-то слова для такой ситуации. И не нашел. Верней нашел — самые худшие из всех, какие только могли в такой ситуации быть.

— Мы вернемся… — пообещал он. При этом он словно невзначай чуть отодвинул в сторону полу куртки, чтобы несговорчивый гражданин увидел торчащий за поясом пистолет.

— Скидка тем, кто покупает больше пятидесяти литров топлива враз — ответил владелец бензоколонки Дейв Хеншо. Пистолет, заткнутый за пояс — господи, кто их так учил пистолет носить, — не произвел на него ни малейшего впечатления.

— Где у вас находится офис шерифа?

— Сэр, путеводитель по городу стоит два доллара.

Когда копы уехали, Дейв Хеншо проводил их взглядом, затем достал из кармана телефон, прощелкал номер.

— Две машины, как вы и говорили, сэр. У них удостоверения копов, какая-то федеральная оперативная группа. Никогда про таких не слышал. Уехали искать офис шерифа.

— Спасибо, Дейв — ответил лейтенант.

— Не за что, сэр. Буду рад вас видеть снова…

Офис шерифа города располагался в тупике одной из улиц и представлял собой невысокое, приземистое, наполовину скрытое разросшимися кустами здание. Лужайка была подстрижена, но небрежно и наскоро. На фоне яркой, зеленой травы выделялись разноцветные камни — голыши, их сюда специально принесли из реки местные жители, устроив здесь сад из камней наподобие японского. Все окна здания были завешены плотными жалюзи, на стоянке перед офисом шерифа — ни одной машины в полицейской раскраске. Два пикапа Форд, больших, из тех что предпочитают фермеры, на вид ухоженных и почти новых.

Додж остановился чуть дальше по дороге, Форд припарковался на стоянке, рядом с двумя пикапами. Двое, которые уже успели испортить отношения с владельцем бензоколонки, не получив от него при этом ни грамма полезной информации, неспешно прошли к офису шерифа. Те, что ехали в Додже, остались наблюдать.

За дверь офиса шерифа была приемная для посетителей — тихая, уютная, отделанная деревом, с каким-то живым растением в большой кадке с землей, с деревянными, довольно удобными скамьями и таким же столиком. В этом городе вообще многое крутилось вокруг дерева и изделий из него. На приеме сидела секретарь — веселая толстушка, что-то тараторившая по телефону. Негромко играла музыка.

Увидев посетителей, толстушка положила трубку.

— Чем я могу вам помочь? — с отработанной улыбкой посмотрела на вошедших она.

— Нам нужен шериф — коротко ответил один из вошедших, так и не снявший в помещении очки.

— Шериф прямо за вами.

Посетители резко обернулись — и увидели стоящего прямо за из спинами высокого и крепкого старика, одетого в охотничью камуфляжную куртку. Ни один из них не заметил, как этот старик подошел и оказался прямо за их спинами.

— Господа…

— Вы шериф округа?

— Да, я, господа. Разрешите ваши документы?

Один из вошедших, тот что не умел разговаривать со свидетелями и любил демонстрировать заткнутый за пояс пистолет, вытащил удостоверение.

— И вы тоже, сэр — обратился шериф ко второму.

Посетители переглянулись, второй достал удостоверение, точно такое же.

— Мы из федеральной оперативной группы, шериф и…

— Господа, я не знаю что такое федеральная оперативная группа. Я знаю, что такое ФБР и не далее как сегодня утром виделся с местным резидентом. Я знаю что такое федеральные и местные маршалы, знаю что такое министерство юстиции — но я ни разу в жизни не слышал про федеральную оперативную группу. Чем вы занимаетесь, господа?

— Шериф, мы занимаемся борьбой с анархизмом, терроризмом и шпионажем.

— Вот как… А Дейва Хеншо вы приняли за шпиона, анархиста или террориста, позвольте полюбопытствовать?

— Простите, сэр, о чем вы?

— Не о чем, а о ком. О Дейве Хеншо, владельце бензоколонки на въезде в город. Только что он позвонил мне и сказал, что два подозрительных человека задавали ему вопросы и угрожали ему оружием.

Посетители снова переглянулись.

— Шериф, мы находимся в оперативной группе федерального подчинения, и имеем право задавать вопросы об интересующих нас лицах.

— И угрожать оружием вы тоже имеете право? Судя по тому пистолету, который я вижу у вас за поясом, мистер, Дейв не солгал. Я никогда не слышал о федеральной оперативной группе. У вас есть ордер, командировочное предписание или что-то в этом роде?

— Нет, сэр, но…

— В таком случае, нам придется узнать, что думает обо всем об этом судья Мориссон. Господа, вы арестованы. Вы имеете право хранить молчание, но если вы не воспользуетесь этим правом, то все что вы скажете, может быть использовано против вас в суде…

— Что за чертовщина здесь происходит, шериф!?

Сбоку открылась еще одна дверь, и в помещение зашел помощник шерифа, такой же похожий на вставшего на дыбы медведя гризли здоровяк, только с полуавтоматическим Ремингтоном двенадцатого калибра.

— Повторяю, что отныне вы считаетесь арестованными. Если у вас есть оружие, а я вижу, что оно у вас есть — медленно, левой рукой достаньте его и бросьте на пол. У вас есть один телефонный звонок на каждого, то есть два телефонных звонка на двоих. Советую воспользоваться этим правом и позвонить. И не делайте глупостей, здесь все охотятся с семи лет, и стрелять умеют.

— Вы за это ответите, мы служащие федерального правительства.

— Оружие, левой рукой — на пол. Живо! Не испытывайте мое терпение, господа.

Поразмыслив, «копы» приняли правильное решение. Сначала один, потом другой пистолеты глухо стукнулись об пол.

— Еще оружие есть?

— Нет, шериф.

Шериф удовлетворенно кивнул.

— Помощник Гастингс!

— Да, сэр.

— Отведите этих двоих в камеру, у нас найдутся ведь пустые?

— Да, сэр.

— Предоставьте им карточки с Мирандой на подпись и возможность сделать по одному телефонному звонку. Если они попросят адвоката — сообщите мистеру Лоуренсу.

— Есть сэр! Господа, прошу пройти! Вон туда, руки держать на виду!

Когда помощник с двумя задержанными скрылись за одной из дверей — за ней была лестница, ведущая в подвал, где были камеры, шериф достал из кармана карандаш, по очереди поднял за спусковую скобу оба пистолета — лицензионный богемский CZ от Кольта и дорогая итальянская Беретта-92, перенес на лист бумаги, который проворно подставила та самая толстушка. Затем спрятал карандаш, достал платок, осторожно подобрал удостоверения.

— Рик! Выходи!

Из-за перегородки, отделяющей холл от рабочих мест помощников шерифа вышел лейтенант Мантино.

— Осторожнее. Отпечатки.

— Да знаю.

В семье, где отец полицейский, сын полицейский, сестра адвокат и еще одна сестра — агент ФБР общаться было нелегко.

— Что это за федеральная оперативная группа такая?

— А черт его знает…

— Ты то должен знать. В городе живешь, не то что мы здесь — в глуши.

У семейства Мантино вот же лет тридцать в этом месте был куплен дом — довольно приличный дом, с участком земли — он был как летний, хотя после перестройки в нем можно было жить и в двадцатиградусный мороз. Когда Грег Мантино вышел в отставку и переселился на природу — потребовался целый год, чтобы местные уговорили его баллотироваться на пост шерифа. Предыдущего шерифа он победил на выборах с легкостью и жители города о своем выборе ничуть не жалели.

— Сейчас, после встряски 9/10 на поверхность много дерьма всплыло. Решили, что система полностью недееспособна, и надо создавать новую. Начали создавать новую — с нуля. Но и старую оставили, на всякий случай. Честно говоря, если меня спросить, какие правоохранительные органы сейчас существуют в нашей стране — я не смогу ответить.

— Интересно, ведали ли отцы-основатели о том, что в начале двадцать первого века в созданной ими стране будет такой бардак…

— Па, там еще двое — напомнил лейтенант — белый Додж.

— Я помню. Сейчас их задержат.

Рик де Ветт и Норманн Фитцуотер были типичными представителями «полицейских последних времен» — как их иногда называли с едва скрываемой иронией. «Последних времен» — потому что то, что происходило в последнее время в САСШ и впрямь напоминало последние времена. Каким-то чудом Североамериканские соединенные штаты из светоча свободы и демократии, которым эта страна была до конца восьмидесятых, превратились снедаемую коррупцией, раздираемую внутренними противоречиями, отягощенную войной, взаимной подозрительностью и даже ненавистью страну. Это произошло незаметно, и, по историческим меркам так быстро, что люди, не утратившие еще дара называть вещи своими именами, сейчас оглядывались по сторонам и с ужасом думали, как же они дожили до такой жизни, и что же произошло с их страной.

Как то незаметно в стране исчезло общество, гражданское общество. То самое общество, которое написало один из самых важных документов в истории человечества — североамериканскую конституцию, которое выиграло войну за независимость против сильнейшей державы того времени которое не покладая рук трудилось, чтобы сделать свою страну богатой и сильной — по-настоящему великой — так вот, этого общества больше не было. Когда люди произносили «We, the people…»[201] — они просто делали это по привычке, не вкладывая в произносимые слова никакого смысла. «We, the people…» — этого больше не было, американского народа больше не было как единой общности людей. Он превратился в истеричное скопище меньшинств, каждое из которых считало себя более «меньшинством» чем все остальные, и каждое требовало для себя особенных прав, зачастую относясь при этом к другим членам общества с нескрываемой враждебностью. Геи, лесбиянки, женщины, евреи, негры, которые больше не желали быть неграми а желали быть афроамериканцами, мексиканцы, которые желали быть латиноамериканцами, но при этом продолжать бросать мусор мимо урны… Каждое из этих меньшинств имело свое общество по защите, у каждого из этих меньшинств были журналы и газеты, где излагалась их позиция. Наконец — теперь при выборах все кандидаты на сколь-либо важный пост вынуждены были учитывать мнение этих меньшинств, в сумме складывающихся в большинство и давать обещания каждому из них. Часто эти обещания взаимоисключали друг друга и поэтому на следующий день после выборов кандидаты о них с легкостью забывали. Меньшинства дробились на еще меньшие по размерам группы, процесс этот был бесконечным. При этом совершенно не защищено было большинство — белые, гетеросексуальные мужчины-протестанты, которые собственно говоря, и создали эту страну. Так, постепенно исподволь, меньшинства разрывали на части общество, растаскивали оторванные кусочки по углам как мыши, сумевшие поживиться на кухне — не понимая при этом, что на очереди — разрыв страны.

Многозначительность — бич Североамериканских соединенных штатов последнего времени. Неоднозначность. Неясность. Подозрительность. Началось это еще в восьмидесятые, после серии скандалов связанных с войнами в Центральной и Латинской Америках и подрывными действиями администрации Фолсома против русских — но после жуткого скандала, связанного с потоплением североамериканской субмарины в Средиземном море и гибелью венных моряков в бою с русскими — подозрительность охватила всех. Если североамериканский президент, глядя в камеру в студии крупнейшего национального телеканала заявляет, что не посылал североамериканский персонал на русскую территорию, а через неделю выясняется что все это гнусная ложь, что затонула атомная субмарина и погибло около двухсот моряков… Если выясняется, что президент, не поставив Конгресс в известность, непонятно ради каких целей вовлек страну в конфликт, чреватый ядерным апокалипсисом — кому тогда можно верить? И чему тогда можно верить? Люди старшего поколения с необъяснимой теплотой вспоминали старые добрые времена — когда президент проводил простую и ясную политику, когда врагами были русские и анархисты, и никто в этом не сомневался, когда в любой части американского континента — что северного что южного, североамериканца встречали с уважением и даже опаской. Сейчас североамериканца часто встречали градом пуль из автомата АК. Сейчас друзья действовали как враги, а враги — как друзья, и ты не верил никому и ничему. Сейчас все думали одно, говорили другое, делали третье, получалось вообще четвертое. Все подвергалось сомнениям, везде искался заговор — поэтому в официальную версию событий 9/10 не поверил почти никто.

От недоверия и исчезновения общества рождалась ненависть. Люди ненавидели друг друга, они жили с этой ненавистью и в этой ненависти. Люди готовы были на все чтобы доказать свою правоту — в последнее время все чаще полицейским приходилось видеть трагедии, суть которых можно было изложить в двух словах: «Ну почему он(а) так настаивал(а) на своем?!». Если уже и родные люди готовы были убить друг друга ради своей правоты — от будущего не стоило ждать ничего хорошего.

На переднем крае вялотекущей гражданской войны были копы. Такие как де Ветт и Фицуотер. Прошли те времена, когда полицейскому для исполнения своих обязанностей хватало старого доброго шестизарядника от Кольта — сейчас в некоторых случаях мало было и штурмовой винтовки. Де Ветт был копом из Нью-Йоркского управления полиции порта, Фицуотер — из пограничного патруля Калифорнии. В Нью-Йоркской полиции порта Де Ветт занимался в основном контрабандой и нелегальными мигрантами, Фицуотер в пограничном патруле дежурил у «стены»[202] и гонялся за теми же нелегалами, которые каким-то образом ухитрялись в «золотой штат»[203] просачиваться. Ни тот ни другой понятия не имели о специфике полицейской работы — и тем не менее работу эту выполняли. Когда осела пыль от рухнувших «близнецов» — в качестве временной меры создали временную федеральную оперативную группу, включив туда представителей более чем двадцати федеральных и местных правоохранительных органов. Раньше временные оперативные группы создавались для расследования больших дел против мафиозных семей, ну а теперь — на нее возложили борьбу с террористическим проникновением. В числе тех, кто должен был прислать своих людей оказались портовая полиция и пограничный патруль. Ну а лучших то понятно дело — никто не отдаст. Вот и откомандировали де Ветта и Фицуотера в распоряжение ФОГ, там сразу поняли, что от таких сотрудников толка не будет, и поставили их на самый простой участок работы. Слежка и затыкание дыр, задания срочные и не особо важные…

Сейчас де Ветт сидел за рулем, Фицуотер сидел рядом, уже выспавшийся и мрачный. Хотелось кофе, но термос был пуст. И бутербродов — тоже не было.

— Норм…

Фицуотер зевнул, так что чуть челюсть не вывихнул.

— Что?

— Скажи… А ты на пляжах Малибу был?

— Был, конечно. Я там спасателем одно время подрабатывал.

— И как там?

— Как-как… Песок, море… Мусора много. Солнце.

— Не… Я про телок.

— Телки как телки… Правда предпочитают купальник без верха.

— И чо?

— Чо-чо?

— Ну… удавалось тебе?

Фицуотер снова зевнул.

— Да запросто. Под вечер многие ищут, с кем бы расслабиться. Там с этим нет проблем, не то, что у вас.

— Да… у нас тут еще те… штучки.

— Я знаю. Восточное побережье…

Стук в стекло прервал сладостные воспоминания. Рик посмотрел — какой-то детина остановил пикап так, что пассажирское сидение было как раз напротив водительской двери фургона. Детина на вид был типичным фермерским сынком.

Стекло Доджа плавно скользнуло вниз.

— Что случилось?

— Сэр, вы стоите напротив моего дома. Мне негде припарковаться.

Агент де Ветт кивнул.

— Сейчас отъеду.

Рука легла на руль и… зловещий лязг затвора помпового ружья обратил его в соляной столб, в камень…

— Управление шерифа! Не двигаться! Сэр, обе руки — на приборную панель!

Фицуотер дернулся — и замер. С его стороны, со стороны пассажира стоял еще один мужчина, направляющий на него Кольт правительственной модели.

— Это ошибка, мы…

— Молчать! Есть кто-то в фургоне?

— Нет, мы федеральные служащие.

— Держать руки на виду! Не двигаться!

Мужчина, стоящий со стороны пассажира дернул за ручку двери, отошел в сторону, не сводя с Фицуотера дуло пистолета.

— Выходим! Без резких движений!

— Парни, мы на одной стороне.

— Разберемся!

11 июня 2002 года

Царство Польское, Варшава

Летающая тарелка

Летающая тарелка — один из самых модных ночных клубов Варшавы обрел свое название потому что и в самом деле там была летающая тарелка. Хозяин клуба, капитально перестраивая полицейский участок, сожженный во время беспорядков 1981 года, сделал этакую… инсталляцию, как модно сейчас говорить. Некоторые торговцы, торгующие авто выделяют свое здание автомобилем, либо въезжающим в кирпичную стену, либо выезжающим из нее. Здесь же было круче — в качестве козырька посетителям служила врезавшаяся в здание на уровне второго этажа летающая тарелка. От дождя, коли тот случался, она защищала несильно — но выглядело круто.

Граф Ежи просто поражался, откуда у его новой подруги берутся силы. Вот уже вторую ночь он не смог нормально поспать и часа, урывая недостающее малыми кусками на службе, отчего даже отец заметил, что он не ходит, а ползает как сонная муха. Елена же, несмотря на то, что они творили по ночам, утром выглядела свежей и отдохнувшей — а сегодня она еще потащила его в этот проклятый клуб. Представить друзьям, как она сказала. В принципе, граф сначала хотел отказаться — но потом все же подумал, что это будет нелишним. Мало ли кто там… подвисает или как там они говорят, в этом клубе и пусть все знают, что место занято. Никогда никто из мужчин рода Комаровских не делил свою женщину с кем-то.

Как и многие заведения в центре Варшавы, Летающая тарелка расположена была на самой обычной улице, довольно широкой, и стоянки там не было, ни охраняемой никакой другой. Да рядом еще и другие, работающие по ночам заведения, были. Поэтому, машины стояли припаркованными в совершенном беспорядке по обе стороны улицы, порой в два ряда, так что ни пройти не проехать. Граф Ежи уже пожал, что взял свою Мазерати — пусть она была здесь как нельзя уместна, но запросто могло статься, что какой-нибудь набравшийся придурок, выезжая на дорогу, заденет ее и помнет кузов. Или у кого-то с сомнительным чувством юмора хватит ума порезать тент. В общем и целом — граф Ежи, выбирая место для парковки (довольно далеко, чуть ли не в двух кварталах от клуба), дал себе зарок оставить эту машину в покое и найти себе что-то попроще и понеприметнее…

Летающая тарелка была похоже на клубы для быдла в Санкт Петербурге, в которых граф Ежи бывал и не раз — бьющие по глазам вспышки стробоскопов даже на улице, двое здоровенных одетых в кожу громил на фейс-контроле (чудовищная безвкусица), бьющая по ушам музыка — под которую только быдло и может развлекаться. В Санкт Петербурге как ни странно, такие клубы любили посещать молодые и не очень дамы высшего света, предпочитая сохранять инкогнито — там они выбирали себе кавалеров помоложе. Граф Ежи тоже бывал в таких — потому что дамы из высшего света были его слабостью, если они ударялись в разврат, то остановить их было невозможно. Но удовольствия от таких клубов он не получал. Потому что не был быдлом.

Слово «быдло» которое кто-то сочтет оскорбительным и даже ругательным, для графа Ежи Комаровского и таких как он не было ругательством и просто обозначало суть человека. Не может ведь ругательством быть название собаки. Собака — она собака и есть. Вот и быдло — люди с низким, недостойным шляхты образованием и воспитанием, с низкими запросами и устремлениями. Человек мог быть богатым, и даже очень богатым — но он от этого не перестает быть быдлом, даже если купит золотой Роллс-ройс или построит «фамильное имение» о пяти этажах. Суть быдла в том, что оно голодно. С детства оно росло голодным, оно не могло получить надлежащего образования и воспитания и теперь, при малейшей на то возможности, оно любыми способами пытается выделиться из серой, быдляческой толпы и показать себя чем то более значимым, чем оно есть на самом деле. Голод и память о пережитом в детстве голоде заставляет его жить жадно и напоказ, постоянно доказывая себе и другим что-то. В то же время шляхта, аристократия, дворяне ничего и никому не пытаются доказать. Они знают себе место и знают себе цену, многие из них настолько богаты, что могут не заботиться о деньгах и посвятить себя служению тому, что они считают праведным. А быдло не служит — быдло жрет. Вот поэтому быдло предпочитает если музыку — то так чтобы стены дрожали, если дом — так о пяти этажах, если машину — так обязательно позолоченную. Это те, кто дорвался. А те кто не дорвался — таких подавляющее большинство — исходят в бессилии злобой и, выбиваясь из сил, тянутся, пытаясь сделать так, чтобы заметили и их. Хотя бы по музыке, гремящей из окна в два часа ночи.

Через фейс-контроль их пропустили не особо и смотря — графиню Елену тут хорошо знали. На первом этаже «Летающей тарелки» была танплощадка, танцпол на втором — бар со спиртным, комнаты для тех, кто хм… хочет продолжить так удачно завязавшееся на танцполе знакомство и, как поговаривали, подпольное казино с большими ставками. Азартные игры на большей части территории Российской Империи были запрещены, и по мнению графа Ежи это было правильно. Поляки азартный народ, разреши им — продуют весь родовой капитал за зеленым столом.

Дверь, ведущая в рай (или ад) отверзлась пред ними — и басы низкочастотников ударили по ушам так, что граф Ежи поморщился. Аппаратура здесь стояла очень мощная — такая, что каждый звук аж в диафрагме отдавался…

Играл рэп. Польский рэп. Весьма своеобразная музыка, польские слова с североамериканским, довольно убогим музыкальным сопровождением. Слова чаще всего были откровенно бунташскими, например как сейчас «Хей, кто поляк — на багинеты», речитатив припева, повторяющийся из раза в раз под буханье низких частот — но студентам Варшавского политеха, которые и были здесь основной клиентурой, именно такая музыка нравилась.

— Пошли, не стой здесь! — Елена потянула его за руку к бару. От бара уже кто-то махал им руками…

Слава Иезусу, их компания находилась на противоположном конце бара от того места, где кучковались содомиты. Довольно большая компания, человек двадцать. Молодые паны и паненки, студенты, вызывающе одетые, довольно развязные. Двое паненок побрились налысо, еще несколько — покрасили волосы в отвратительные, неестественные цвета. Почти у всех в руках бокалы с коктейлями такого же, отвратительно яркого цвета — как они это могут пить? Кричали они так, что перекрикивали музыку.

Двоих граф Ежи узнал — как раз те двое, что попытались выпустить ему кишки под мостом, а потом позорно бежали. Оба были пьяны — но один взглянул ему в лицо — и узнал, точно узнал…

Наскоро перезнакомившись со всеми, граф Ежи заказал напиток — водку с большим количеством льда, чтобы не отставать от всех — но и не напиться, сохранять трезвую голову. Водка по вкусу была явно контрабандной, «подвального купажа». Молодой граф еще раз мысленно проклял полковника Збаражского, предложившего ему такую авантюру. Ничего хорошего, кроме Елены — пока от этой авантюры он не получил.

В компанию — он понял, что все они студенты Политеха — он влился достаточно быстро, атмосфера в Летающей тарелке была дружелюбной и космополитичной, его происхождение и убеждения здесь никого не волновали. Москаль — так москаль, содомит — так содомит. Хозяина заведения волновало наличие денег в карманах клиентов, клиентов волновала общительность и способность выкинуть какой-нибудь номер «на бис». Он как раз успел «домучать» свой бокал с плохой водкой — как Елена потащила его на танцпол.

Танец был откровенно примитивным, для него, польского графа, которого с детства учили мазурке, он вообще был дурацким. Просто дергайся всеми частями тела, стараясь попадать в такт бухающей музыке и не задеть соседа на площадке. А если и задел — ничего страшного…

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — крикнула Елена.

— Кого?

— Священника в борделе! Расслабься!

И пьяно захохотала…

Постепенно граф втянулся в танец — танец был простым, а он был пьян меньше, чем соседи по танцполу и он именно танцевал, а не вихлялся, стараясь не упасть. Ему это даже начало нравиться, когда Елена выбилась из сил.

— Все… Пошли передохнем…

Компания, с которой они «зависали» переместилась в один из углов, обставленных кожаными диванами и небольшими креслами — пуфиками без спинок. Кое-кто из дам уже предпринимали вполне определенные усилия чтобы… поближе узнать своих кавалеров.

Но графа Ежи — он не был пьян, для того чтобы опьянеть ему нужно было намного больше, чем большой бокал сильно разведенной водки, привлекло не это. Его привлек человек, как-то незаметно присоединившийся к его компании, пока они танцевали. Среднего роста, молодой, с простым и неприметным лицом, круглые очки без оправы. Граф попытался вспомнить — ему показалось, что когда они вошли сюда — он уже был здесь, стоял недалеко от двери — но в этом он не был уверен. Заведение было переполнено людьми, а слепящие вспышки стробоскопов делали сколь-либо надежное опознание нереальным.

— У нас новенький… — человек располагающе улыбнулся и протянул руку — Димитрий Ковальчек.

— Ежи Комаровский…

Почему то граф не стал называть ни свой титул, ни произносить «честь имею» что сразу отрекомендовало бы его как офицера. Словно кто-то на ухо шепнул, что это делать не надо.

— Я вас не видел в университете. Вы вольный слушатель?

— Он москаль! — ляпнул кто-то.

Ковальчек нахмурился.

— Рышард здесь нет москалей. Мы все поляки, сколько тебе объяснять?

— Я сейчас прохожу службу в штабе Виленского военного округа — граф Комаровский решил, что скрывать сей факт бессмысленно, все кто надо — об этом знают.

— Вот как? А родились вы здесь?

— Да, в Варшаве…

Человек вздохнул.

— Значит, вы настоящий поляк. А я вот — нет. Я родился в Балтиморе…

— Вот как?

— Да… Мои предки эмигрировали отсюда давным давно. Увы, но если кто-то здесь и не поляк — так это я. Я кстати преподаю в Варшавском политехе, неорганическая химия.

— Ну… — странно, но разговор затянул их, и теперь разговаривали только они двое — каждый, в ком есть капля польской крови может считаться поляком.

— Вот и я так думаю. Признаться не без задней мысли… Не хотелось бы чувствовать себя чужим в Польше.

— Польша гостеприимна к полякам.

— Увы — не всегда…

Потом Ковальчек куда то пропал — вот просто так пропал и все, только что был тут — а потом его не стало. Графа тоже постепенно затягивала местная, бесхитростная атмосфера — и через час он обнаружил себя на диване с Еленой в объятьях, и он с ней черти что вытворял.

— Проклятье…

Елена выпила гораздо больше него, и ей это нравилось.

— Что?

— Поехали домой.

— Зачем? Тебе здесь нехорошо?

— Не хочу устраивать концерт.

— Смотри, как бы я его не устроила.

— Только попробуй.

— А если попробую — тогда что?

— Тогда у меня в машине есть пистолет.

— Хм… ты готов убить ради меня?

— Кто тебе это сказал? А если я грохну тебя в приступе ревности?

Елена улыбнулась — это была ее, только ее особенная улыбка — только губами. На нее тоже иногда находило, и тогда — берегись…

— Не сможешь.

— Хочешь проверить?

— Хочу.

Граф вовремя дал задний ход. В конце концов, он не был сильно пьян, и головой еще соображал — а такие разговоры могли довести до беды.

— Не смогу. Но есть еще одно наказание. У нас в поместье есть конюшня. А там есть хорошие, еще старой работы вожжи для лошадей.

— Звучит соблазнительно…

Граф Ежи с трудом поднялся на ноги — проклятая самопальная водка, от такой немудрено и ослепнуть. Просто поверить невозможно, что в таком заведении ею торгуют. Хотя почему невозможно — здесь явно криминальным душком попахивает. Куда только полициянты с безпекой смотрят, разве что в собственный карман.

— Только попробуй — повторил он — я сейчас вернусь.

В туалетной комнате в одной из закрытых кабинок кто-то громко блевал, еще как минимум в одной — кто-то шумно, нетрезво взвизгивая на весь туалет трахался, возможно те самые содомиты. Граф Ежи сунул голову в раковину, включил холодную воду, зафыркал, содрогаясь от безжалостно хлещущих водяных струй. Немного прояснилось в голове — словно кто-то проявил мутную, еще не готовую фотографию в бачке с проявителем. Граф выпрямился, вытянул руку вперед, а потом попытался достать кончиком указательного пальца до носа — получилось. Значит — можно садиться за руль. Сложно даже представить, что будет, если он разобьет подаренный ему Мазерати.

— Господин Комаровский…

Граф Ежи резко обернулся. Ковальчек!

— Пан Ковальчек…

— Прошу прощения… здесь неподходящая обстановка для общения… могу я вас пригласить в наш дискуссионный клуб? По четвергам ты собираемся на факультете…

— Что за дискуссионный клуб? — граф Ежи трезвел с каждым словом, ветерок опасности приятно холодил кожу.

— Дискуссионный клуб… Просто собираются молодые люди… Говорят о разных странах, о свободе… о Польше…

Вот оно как…

— Сударь надеюсь вы не считаете меня, армейского офицера бунтовщиком и заговорщиком?! Если я посещаю Летающую тарелку — это не значит, что я согласен со всем бредом, который извергается из динамиков.

— О нет… Вы не так поняли. Мы не бунтовщики и не заговорщики. Просто мы общаемся друг с другом, это ведь не запрещено в Польше?

Граф Ежи, чуть поколебавшись взял визитную карточку.

— Сударь. Заверяю вас в том, что если я и приду — то уйду немедленно после первого же бунташского высказывания.

— Это ваше право. Вы ведь жили какое-то время в Санкт Петербурге…

— Откуда вам это известно, пан Ковальчек? — резко перебил его граф.

Вместо ответа пан Ковальчек с улыбкой показал ему на небольшой значок на рубашке. Гвардия, черт…

Разведчик недоделанный.

— Понятно… У вас острый глаз, пан Ковальчек.

— Поверьте, в зале это увидел каждый первый. Здесь смотрят в первую очередь на это. Но мне все равно будет интересно, если вы придете к нам.

— Я не могу обещать вам этого, пан Ковальчек — резко сказал граф Комаровский — засим прошу меня простить…

Машина оказалась на месте, непобитая и с целым тентом. Прохладный ветер с Вислы освежал голову. Движение чуть успокоилось, и выехать на дорогу можно было без томительного ожидания разрыва в сплошном потоке машин.

— Как тебе «Летающая тарелка»? — спросила Елена, сладко потягиваясь.

— Смрад! — коротко ответил граф Ежи.

— Ты прав…

— Зачем же ты туда ходишь?!

Елена хмыкнула.

— Там есть интересные люди… Кстати, как тебе пан Ковальчек? Ты ему очень даже приглянулся…

— В смысле?

— Он педик.

Мазерати резко вильнула — слава Иезусу они выехали на мост, и слева никого не было.

— Что?!

— Ну да… Об этом весь политех знает. Да он безобидный, ты не бойся…

— Курва блядна… — нецензурно выругался граф Комаровский, держа руль левой рукой, а правую вытирая об куртку.

Елена снова расхохоталась.

— Ты из какого века? Все нормально… СПИД через рукопожатие не передается…

— Он что?!

— Да нет… Я пошутила. Но он и вправду нормальный. Не такой как эти… всякие, с ним поговорить можно. Он не пристает…

— К тебе-то он точно не пристанет. Проклятый содомит!

— Ты куда едешь?

— В имение. Вы явно заслужили хорошую взбучку, пани.

— Жду — не дождусь…

11 июня 2002 года

Вашингтон, округ Колумбия

Звонок прозвенел уже под вечер, когда Джон Уайт собирался домой. Ему выделили небольшой кабинет в подвале Белого Дома, больше похожий на кладовку — но многие за такой кабинет отдали бы душу. Сейчас процесс формирования Министерства безопасности Родины не вышел из стадии бумажной работы и сотен бесчисленных согласований — поэтому, у создаваемого Министерства не было офиса, не было офисных работников, и всю работу был вынужден делать, скрипя зубами и чертыхаясь, сам Уайт. А работы было много, министерство вырисовывалось большое, с отделениями во всех крупных городах как у ФБР, с заграничными офисами в посольствах, с мощными представительствами в зонах вооруженных конфликтов. Нечто похожее на русскую глыбу — Министерство внутренних дел, занимающееся в основном контрразведкой, но имеющее и структуры внешней разведки, якобы занимающиеся скрывающимися за границей преступными элементами, а на самом деле — всем, чем нужно. Уайт вообще тщательно изучал опыт Российской Империи, несмотря на то что недолюбливал эту страну. Потому что слово «недолюбливал» с словаре профессионала должно отсутствовать, имеет значение только полезность, а у России с ее восточными проблемами опыта было в избытке.

Один из аппаратов затрещал, когда Уайт уже собрал две стопки бумаг — одну он положил в портфель для работы вечером, дома, вторую он сдаст под расписку офицеру безопасности Белого Дома для последующего уничтожения. Он уже закрыл кейс, подхватил подмышку стопку бумаг для уничтожения и искал в кармане ключи от кабинета, когда зазвонил телефон. Нахмурившись, Уайт бросил взгляд на стол. Звонил правительственный, защищенная линия.

— Уайт — коротко отрекомендовался бывший посол, сняв трубку.

— Сэр, это линия два-ноль, оперативный дежурный. У нас ситуация по коду три-один, приказано доложить вам.

— Так и докладывайте без этих цифр.

— Сэр, задержаны четверо наших людей. Им разрешили позвонить.

— Где именно?

Дежурный назвал место, которое Уайту ничего не говорило.

— Где это?

— Это севернее Нью-Йорка, сэр. На самой канадской границе.

— Какого черта они делали в этой глуши? — Уайт все еще ничего не понимал.

— Сэр, это группа слежения. Объект слежения — сорок один — сорок, подозревается в продаже оружия из конфиската террористическим группировкам. На папке с делом красный ярлык и ваш телефон, сэр.

Уайт выпрямился. Это дело заводил он сам. Лейтенант Мантино, о котором докладывали утром, умудрившийся сунуть нос в самое дерьмо. Поскольку, работу по делу надо было как то оправдать — в папку лег поддельный меморандум, содержащий информацию о том, что один из полицейских офицеров снабжает анархистов оружием из числа конфискованного и подлежащего уничтожению. Это и стало основанием для оперативной разработки — Уайт надеялся за счет слежки понять, на кого этот козел работает, а потом возможно и накопать что-нибудь против него. Любой полицейский офицер думает о своей пенсии и предпринимает все меры к ее увеличению, кто-то знается с дамами легкого поведения, кто-то крышует незаконный бизнес на своей территории — в общем чистых нет. А если у тебя есть хорошее, по настоящему хорошее досье на своего противника — договариваться с ним намного проще. Теперь получалось — что он своими действиями загнал ситуацию в еще большее дерьмо. Наблюдатели арестованы местными правоохранительными службами.

— Найдите им адвоката, пусть немедленно едет туда и посмотрит, в чем там дело. Хорошего адвоката. Выясните, кто там шериф, кто и по какому основанию их задержал, организуйте туда звонок. Через час позвоните мне и доложите.

— Да, сэр…

Уайт сел на стул, угрожающе заскрипевший под его весом, немного подумал. Дело начинает выходить из-под контроля и что-то надо предпринимать. Но Уайт думал не о том, как вытащить своих людей — а о том, как прикрыть свою задницу. Альфа и омега бюрократической игры — ПСЗ, прикрой свою задницу, главный закон Вашингтона, округ Колумбия. И как это сделать — он почти сразу придумал…

Только бы успеть… В Вашингтоне сейчас ужасные пробки…

Офис вице-президента Североамериканских соединенных штатов находится на территории Военно-морской обсерватории, так называемой «Old Naval», что расположена на берегу Потомака, чуть ниже отеля Уотергейт, напротив острова имени Теодора Рузвельта. По вашингтонским меркам эта резиденция была расположена очень удобно — с одной стороны Арлингтон, где наряду с Джорджтауном живет значительная часть чиновничества, с другой — здание Капитолия и Белый дом. Вице-президент со своей семьей и частью аппарата занимал выстроенный для них в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году двухэтажный особняк с мансардой, белый, с крышей из черепицы светло-шоколадного цвета. До того, как вице-президентом стал Джек Мисли, дом этот устраивал всех вице-президентов, которые избирались в стране на этот пост. Джека Мисли он не устраивал, для него он был тесен — оно и понятно, потому что Мисли фактически управлял страной, по крайней мере он полностью держал под контролем военные, противоповстанческие и противотеррористические операции, а также внешнеполитический курс. После событий 9/10 он намного реже стал наведываться в Белый Дом. Кроме того — сейчас, прямо рядом с домом вице-президента строительные части армии САСШ строили укрепленный подземный бункер, способный выдержать ядерный удар. И падение самолета тоже.

Автомобиль Уайта местная охрана хорошо знала, знала и водителя, который возил будущего министра — поэтому пропустили их без проверки. К дому вела асфальтированная подъездная дорожка, еще совсем недавно она была чистой, а теперь она была загажена комками глины и следами протекторов тяжелых грузовиков вывозивших вынимаемый при строительстве бункера грунт. Припарковаться тоже было сложно — прямо у самого дома стоял большой самосвал и рядом — армейский, зеленый экскаватор. Несмотря на вечер, работы на месте будущего бункера продолжались…

На первом этаже, как и всегда, скопились люди, жаждущие припасть к источнику истинной власти в САСШ на настоящий момент. Краем глаза Уайт увидел генерала Томаса Питерсона, одного из тех, кто выступал за «мексиканизацию» конфликта в соседней стране, за полный вывод войск и за защиту североамериканских интересов в соседней стране исключительно силами наемников и набранных по контракту мексиканцев. Питерсон был парией на уровне Е Пентагона, генералы опасались потери своего влияния и бюджетных ассигнований, и гадили Питерсону как могли. А вот сам Уайт по сути был с ним согласен. В приемной были и другие знакомые лица, но Уайт демонстративно не обратил на них внимания — если сейчас вступить в разговор, то это никогда не закончится…

Уайт подошел к невысокому, с лицом картежника и проныры мужчине, бдительно охранявшему ведущую наверх лестницу от посетителей. Рой «Скутер» Льюис, известная в вашингтонском закулисье фигура, бессменный помощник Джека Мисли, получивший за свою влиятельность неофициальный титул «Джек Мисли Джека Мисли».

— Рой… — негромко сказал Уайт — доложи.

— Хорошо сэр.

— Я подежурю тут за тебя.

— Хорошо, сэр.

Льюис пошел наверх, Уайт стал так, чтобы перекрыть ход на лестницу.

— Джон…

Будущий министр посмотрел на подошедшего к нему Питерсона, протянул ему руку.

— Смотрю, здесь у тебя карт-бланш…

— Не преувеличивайте. Без доклада здесь не входит никто.

— Так уж и никто? — усомнился генерал — по крайней мере, одного человека мы знаем точно. Миссис Мисли явно не нуждается в докладе.

Катарина Мисли была еще одним столпом политической конфигурации Вашингтона последнего времени. Ни много ни мало — председатель совета директоров нефтяной компании Галф-Ойл, которая по странному стечению обстоятельств обладала монопольным правом на нефтяные разработки в Венесуэле и в двенадцатимильной зоне мексиканского побережья. Так же она участвовала в работе нескольких малозаметных, но очень важных межпартийных комиссий по выработке внешнеполитического курса страны на перспективу, и запомнилась там крайне агрессивными антибританскими взглядами. Возможно, это было связано с жесткой конкуренцией с Роял Датч Шелл, возможно чем-то еще.

— Если только миссис Мисли…

— Как дела с министерством? — сменил тему генерал.

— Мой шредер[204] не справляется с работой.

— Понятно. Когда ждать?

— Еще месяц, наверное. Почему интересуетесь?

— Нам же налаживать взаимодействие, не так ли?

О как! А ведь генерал на данный момент не имеет никакого отношения к контингенту стабилизации! Получается — что он идет туда командующим? Или кем?

— Мистер Уайт, господин вице-президент примет вас — очень кстати доложил спустившийся сверху Льюис — у вас не больше двадцати минут.

Уайт взглянул на часы — совершенно естественный жест, когда человеку назначают время — но на самом деле он хотел подгадать, чтобы именно на это время пришелся звонок с новым докладом о ситуации на границе. Еще одно бюрократическое правило — привлекай как можно больше людей к принятию решений — чтобы в случае провала отвечали все — и никто конкретно.

Вице-президент сидел в своей любимой комнате, у камина, смотрел в огонь и пил кофе. Он выглядел уставшим и старым — но отнюдь не беспомощным, Мисли никогда не был беспомощным.

— Джон… — сказал он, не отрывая взгляд от пляшущего в каменной ловушке пламени — что там у вас?

— Сэр, я примерно накидал новую штатную структуру. Но в отведенный нам лимит по персоналу мы никак не укладываемся, нужно еще по меньшей мере три с половиной тысячи сотрудников.

Вице-президент покачал головой.

— Почему каждый раз, когда что-то новое организовывается — руководители приходят ко мне и говорят, что им не хватает людей? Поразительно — ни один человек ни разу не сказал, что выделенного штата достаточно.

— Сэр, мы рискуем тем, что министерство превратится в слишком короткое одеяло. И у нас будет открыта либо голова, либо ноги.

Вице-президент поставил недопитый кофе на столик.

— Давайте посмотрим.

Телефонный звонок раздался в самый раз — как раз когда основная работа была закончена, и Уайт чуть потянул время, чтобы не уйти, пока не позвонят. Когда раздался звонок — он чуть не оторвал внутренний карман пиджака, когда лез за телефоном.

— Уайт.

— Сэр, докладываю относительно инцидента. Советник Дронский, адвокат уже выехал на место. Обвинение, которое предъявлено — угроза оружием, скорее всего Большого Жюри оно не выдержит — так сказал советник Дронский. Завтра он подаст петицию в окружной суд с требованием выдать habeas corpus.

И все бы хорошо — да только не хорошо. Если об этом узнает пресса, а у лейтенанта полиции не может не быть возможности шепнуть кому-то на ухо нужную информацию — тогда ситуация просто выйдет из-под контроля. Безо всякого Большого Жюри.

— Хорошо. Доложите о развитии событий завтра утром.

— Есть, сэр.

Нажав на кнопку отбоя, Уайт исподлобья посмотрел — и заткнулся на взгляд вице-президента. Самый могущественный тайный властитель Америки понимающим взглядом смотрел на него.

— Проблемы, Джон?

— Есть немного, сэр… — принужденно улыбнулся Уайт.

— Расскажи.

— Понимаете, сэр… Один полицейский лейтенант из округа Колумбия, он начал расследование по автомобильной катастрофе. Он посетил фирму, занимающуюся организацией наружного наблюдения, и взял распечатки. Сейчас он выехал в глушь, на самую границу с Канадой. Там работает его отец — шерифом. Группа, которая вела за ним наблюдение — в настоящий момент находится в офисе шерифа, в камере, с обвинением в угрозе оружием. Кратко — все, сэр.

Вице-президент кивнул.

— Что планируешь делать?

— Первоначально надо снять обвинение и вытащить людей из камеры. Потом нужно найти что-то, чтобы предъявить этому шустрому лейтенанту или его отцу уголовное обвинение. Что угодно, чтобы дискредитировать их и заставить прекратить расследование.

Вице-президент странно цыкнул зубом, что означало у него высшую степень разочарования в человеке.

— Я ждал от тебя более разумного поступка, Джон…

— Сэр?

— Так ты только создашь себе двух новых врагов и заставишь их продолжать расследование уже по личным мотивам. Их расследование перерастет в личную вендетту. Ты этого хочешь?

…

— Предложи ему работу.

— Что, сэр?

— Что слышал. Найди этого парня и предложи ему работу. Добейся того, чтобы его откомандировали в твое распоряжение. Пусть он станет сотрудником Министерства безопасности Родины. Узнай, какое у него жалование в полиции и дай ему больше. Дай ему бесплатную медицинскую страховку, включающую в себя стоматолога. Застрахуй его жизнь за счет дяди Сэма. Дай ему бесплатное место на парковке.

— Но сэр, если у него будет удостоверение сотрудника Министерства безопасности Родины — он сможет…

— Ничего он не сможет. Ты будешь его боссом. Дай ему работу — и загрузи так, чтобы у его не было время на всякие глупости. Судя по тому, что он сделал — у него пытливый ум и умение складывать два и два. Дай ему работу — и из врага ты превратишь его в соратника. И не делай больше глупостей, ты и без этого сделал уже их вполне достаточно.

12 июня 2002 года

Оперативное совещание Межведомственного антитеррористического комитета

Зона ответственности «Большой Багдад»

Где-то в Багдаде

Межведомственный антитеррористический комитет был создан в Российской Империи незадолго до бейрутских событий, но предотвратить их не смог. Тем не менее — опыт был признан удачным и достойным тиражирования: подобные комитеты были созданы и на местах. Курировал создание комитетов тайный советник В.В. Путилов, бывший резидент в Берлине и нынешний начальник третьего отдела Собственной, его императорского величества канцелярии. Это было хитрым, даже иезуитски хитрым ходом. Конечно, и информацией обменивались, не без этого. Но кроме того — появлялось соперничество, и если раньше генералы и советники получали взбучки за плохую работу без свидетелей, то теперь все взбучки и разносы происходили на глазах у других людей, у коллег. Между «органами» стремительно нарастало соперничество, создавалась некая система сдержек и противовесов.

Но хорошо ли это? Ведь что такое система сдержек и противовесов? По-русски это называется «ни туда, ни сюда», инертная система, не способная быстро реагировать на угрозы. У террористической структуры, построенной по сетевому принципу перед машиной с «системой сдержек и противовесов» есть заведомое преимущество.

Межведомственный антитеррористический комитет Большого Багдада возглавлял лично генерал-губернатор князь Абашидзе. В него также входили полицеймейстер Багдада Ибрагим аль-Бакр, командующий отдельным корпусом Казачьей стражи, атаман Петр Петрович Скопцов, военный комендант Багдада, заместитель командующего военным округом Междуречья, Регионального командования «Восток» генерал от кавалерии Ефим Павлович Бойко и заместитель начальника антитеррористического центра «Восток-2», действительный статский советник Иван Егорович Вархамеев. Все эти люди отвечали за состояние дел в Багдаде, каждый из них имел в своем распоряжении специальные подразделения, проходящие по разным ведомствам, и все эти люди на удивление мирно уживались друг с другом. Уровень взаимодействия был таков, что МАК Багдада иногда ставили в пример на совещаниях, как пример четкой координации усилий и отсутствия межведомственной грызни, столь мешающей общему делу. И никто не задал себе вопроса — а в чем причина такого благообразия и красоты.

Никто и не понял, что все люди, входящие в МАК г. Багдада являлись преступниками и заговорщиками. Все — до единого человека. И взаимопонимание между ними было — идеальное…

— Господа — князь Абашидзе был краток и деловит — основная тема на сегодня террористический акт в отеле Гарун аль-Рашид. Дело, как вам уже известно, на контроле Собственной, Его Императорского Величества Канцелярии, приказано докладывать ежедневно, какая работа проводится по этому делу. Кто имеет доложить?

— Наверное, я, господа — Ибрагим аль-Бакр, полицеймейстер Багдада, статный, седой араб с жесткой щеткой седых усов под крючковатым орлиным носом, прекрасно, лучше чем сами русские говорящий по-русски — прежде всего, особой группе следственного департамента удалось добиться немалого прогресса за последние сутки. Один из задержанных в административном порядке[205] дал показания на группу, предположительно связанную в исламским подпольем. Возглавляет группу некий Асам Хасад, по образованию инженер, в группу входят не менее десяти человек. Сам Хасад есть в списках подозреваемых в террористической деятельности, но не задерживался ни разу.

— В чем конкретно признался этот ваш стукач? — недовольно спросил Бойко — может он сводит старые счеты?

— Никак нет. Мы проверили его на нашем детекторе лжи. Показания подтвердились.

Под «нашим детектором лжи» собравшиеся подразумевали пытку электрошоком. Нечто вроде электрического стула, используемого в Северной Америке, только напряжение регулировалось. Не раз и не два пытки подозреваемых «детектором лжи» заканчивались их смертью, но это никого не волновало. В Абу-Грейб, тюрьме сверхстрогого режима на окраине Багдада творилось и не такое…

— Каковы они, господин Аль-Бакр, выражайтесь яснее — нетерпеливо проговорил генерал-губернатор.

— Задержанный показал, что он является угонщиком машин и угоняет их на перепродажу в страны африканского континента. Несколько дней назад он угнал грузовик марки АМО, принадлежащий службе доставки, желтого цвета, грузоподъемностью шесть тонн. Этот грузовик он доставил в район Аш-Шаб и загнал в один из складов. За грузовик этот ему выплатили четыре тысячи золотых наличными. Адрес склада нам известен, первичная разведка проведена при помощи господина Бойко.

— Господин Бойко?

— Специальная группа криминальной разведки, базирующаяся в аэропорту Аль Рашид провела первичную разведку объекта. Данные переданы для исполнения, уровень опасности мы оцениваем на средний. Склад действующий.

— Хорошо. В таком случае — реализуйте данные.

— Может, понаблюдаем? — предложил Вахрамеев — много чего интересного может всплыть.

— Не нужно. Мне нужен результат и прямо сейчас. Контроль со стороны Канцелярии мне не нужен, информацию реализовать как можно скорее. Господин Скопцов, позаботьтесь…

— Есть!

Обычно, когда произносятся такие вот предложения «позаботьтесь», и не указывается о чем именно или о ком именно нужно позаботиться — жди беды. Так и на этот раз. «Позаботьтесь» — значить позаботьтесь о том, чтобы на месте боя оказались улики, привязывающие это место к совершенному террористическому акту. Террористов здесь не искали — террористов назначали. Иногда, конечно в сети попадалась и действительно крупная и опасная рыба — но чаще всего нет. Стоит ли удивляться тому, что ситуация с терроризмом не улучшалась?

— На реализацию — максимум сутки.

— Есть.

Обычно, генерал-губернатор присутствовал на заседаниях антитеррористического комитета в качестве номинального главы, вел же заседания кто-то из старших офицеров сектора. В Багдаде было не так — князь Абашидзе был реальным главой комитета.

— Доложите. Как продвигается работа по профилактике? Сегодня у нас что — среда? Советник Вахрамеев, доложите.

— Есть. За прошедшую неделю выявлены две новые ячейки. Планируется работа с ними.

— Комитеты?

— Пока ни одного.

— Это плохо…

— Господин губернатор…

— Господин Вахрамеев, работа должна выполняться. Ваша агентурная сеть получает немалые деньги и должна давать информацию, реальную информацию, а не то что они услышали на базаре и что на поверку оказывается пшиком. Ничего не хочу слышать в оправдание вашего преступного бездействия, сударь! У нас есть полномочия действовать так, как мы считаем нужным — при таких полномочиях исламского подполья в моем городе просто не должно быть! Не должно быть, господин Вахрамеев! Доложить мне план активизации работы по выявлению сил и структур исламского подполья не далее чем в пятницу. Привлекайте казаков, армию, кого угодно, черт побери — но сделайте дело.

— Есть.

— Теперь по линии еврейского подполья. Советник Аль-Бакр, слушаем вас!

— Ведется разработка подпольной террористической ячейки Хагана, она в городе не единственная, но наиболее активная. Получена интересная информация.

Полицеймейстер Багдада замялся с продолжением.

— Говорите, сударь, говорите! Что они умышляют!

— У нас есть осведомитель в этой ячейке. Он передал при последнем контакте весьма интересную и ценную информацию. В день, когда был взорван отель Гарун аль-Рашид, известное вам лицо, Зеев Кринский, бандглаварь и руководитель ячейки Хаганы направил некую Руфь Либерман на встречу с неизвестным лицом в отеле Гарун аль-Рашид. Приказ о встрече передало известное вам лицо — князь Владимир Голицын, находящийся на связи с Кринским и Хаганой. Через три часа Руфь Либерман появилась на тайной базе ячейки с человеком, оба они были в порванной одежде и ранены, по-видимому при взрыве. Этот человек, напал на одного из боевиков Хаганы, отобрал у него пистолет, потом захватив заложников, потребовал сложить оружие, что и было сделано. Затем между Кринским и этим человеком состоялся разговор, в ходе которого этот человек…

— Сударь, если вы еще раз произнесете фразу «этот человек», это просто выведет меня из себя — сказал генерал-губернатор — кого привела в дом эта жидовка?

— Этот человек опознан нами как князь Александр Воронцов, посланник Его Величества в Персии, изволивший гостить у вас несколько дней назад.

Произнеся эти слова, полицеймейстер Багдада внутренне сжался в ожидании вспышки гнева, которая неминуемо должна была последовать за этими словами. Но ее не последовало…

— Интересно. Вы уверены в точности опознания, господин Аль-Бакр?

— Настолько, насколько это возможно, Ваше высокопревосходительство.

Генерал-губернатор потер небритый подбородок.

— Все интереснее и интереснее, господа, не так ли? И что было дальше.

— Воронцов обвинил Кринского в террористической деятельности и сказал, что ненавидит террористов и не собирается им помогать ни на каких условиях. Так же он сказал, что их деятельность подрывает общественные и государственные устои, ведет к гражданской войне и краху государства.

— Что, прямо так и сказал? — недоверчиво перебил генерал-губернатор.

— Примерно так, Ваше высокопревосходительство.

— Хм… Лучше бы не сказал и я. И для чего же он тогда встретился с этими людьми, если не собирался им помогать?

— Воронцов обвинил Кринского в террористическом акте в отеле и спросил, зачем они это сделали. Кринский ответил, что это сделали не они и он не знает, кто именно это сделал. Также Воронцов сказал, что знал отца Кринского, бывшего ребе[206] и устыдил его в том, что сын ребе встал на путь терроризма. После чего Воронцов сказал, что только он может им помочь — и Кринский передал Воронцову информацию, полученную им от Голицына. Ту, что мы позволили получить.

Было бы глупо предполагать, что один человек сможет переиграть систему — настоящую контрразведывательную машину, работающую на неспокойной территории вот уже десятки лет. Эту ловчую сеть ткали и налаживали десятки и сотни пауков, пауков без имени, скромных чиновников, никогда не красовавшихся на первых полосах газет и официально получавших орден св. Анны за беспорочную службу только при выходе в отставку. Эта ловчая сеть была смыслом их жизни, она состояла из десятков и сотен личных, маленьких сетей — но складывалась в одну большую, миновать которую было невозможно. Эти пауки все видели, все слышали, каждое неосторожное слово моментально приводило к колебаниям одной из сетей. Большинство террористов и экстремистов были молодыми людьми, это было самое ужасное что в террор шла молодежь. Конечно не вся не большая часть, и даже не столь значительная часть как того кому то хотелось бы — большая часть уроженцев Востока, и русские переселенцы, и арабы — заканчивали гимназию, потом техническую школу или даже университет, получали профессию, начинали работать или заводили свое дело. Они вели честную жизнь и искренне возмущались, когда взрывалась машина или кто-то нападал на казаков — они не могли понять тех, кто это сделал. Но были и другие люди — те, кто наоборот не понимал честно живущих людей, считающих их мещанами и быдлом. Они считали себя воинами на пути джихада, бесстрашно борющимися с государственной машиной — но в этом то и крылась проблема. Как и подавляющее большинство героев — они хотели, чтобы их «героические поступки» были оценены по достоинству. Они говорили о них, они считали, что когда они говорят о них — вокруг только свои и им ничего не угрожает. Но сети были велики, сети были повсюду, сети ткали старые и опытные люди — и для этих людей не было тайн. И поэтому стоило ли было удивляться оцепленному казачьей сотней дому и ночному стуку в дверь?

Но ловчая сеть угрожала не только террористам. Она была для всех — любой мог запутаться в липкой паутине, любой мог неосмотрительно потревожить тончайшую, висящую в воздухе сигнальную нить. Вот и молодой князь Голицын, не представляющий о могуществе сети, в поисках хоть каких-то союзников и источников информации вышел на ячейку Хаганы.

И потревожил нить.

— Какую конкретно информацию передали Воронову эти жиды?

— Всю. Всю что у них была, видимо намереваются передавать и в дальнейшем, используя представителя аристократии, близкого к высочайшей семье для продавливания своих жидовских интересов.

Палка всегда бывает о двух концах. Голицын передал не только ту информацию, которую подкармливали его сверху. Он сумел передать информацию об организации заговорщиков, и о части лиц, входящих в нее. Но суть заговора и смысла существования этой организации он понять так и не смог.

— У вас есть информация по Воронцову? Вы получили его личное дело?

Аль-Бакр замялся.

— Господин Бойко…

Генерал Бойко по привычке встал, прежде чем говорить.

— Ваше высокоблагородие тут такое дело… Дело есть — и одновременно его нету.

— То есть как? — спросил генерал-губернатор — либо дело есть, либо его нет. Выражайтесь яснее, черт возьми.

— Дело есть оно хранится в архиве и ничего особого не представляет. Но я осмелился поговорить со своими бывшими сослуживцами, и они рассказали мне совсем другое про нашего нового фигуранта. То, что не соотносится с делом. А про четыре года службы фигуранта я вообще не смог найти никакой информации, кроме газетных статей из иностранной прессы. Причем непонятно — истина в них содержится или нет. Все свои суждения и информацию, полученную из неофициальных источников, я изложил отдельной запиской, которую вложил в папку вместе с другими документами. Ваше Превосходительство.

— Спасибо — князь Абашидзе подвинул папку с документами к себе — я ознакомлюсь с этим позже. Мы сможем держать это под контролем?

Генерал-губернатор смотрел на полицеймейстера.

— Возможно, ваше высокоблагородие.

Князь Абашидзе уловил нотку сомнения в голосе Аль-Бакра.

— Возможно, сударь? В таких делах нет слово возможно. Или да или нет, решайте.

— Риск слишком велик — честно ответил полицеймейстер Аль-Бакр.

— Тогда с этим надо заканчивать — подвел итог Абашидзе.

В бункере повисло молчание.

— Прикажете провести реализацию, Ваше высокоблагородие? — подал голос Бойко.

— Не сразу и не по всем. Голицына пока оставить в покое, но отрезать от всех источников информации, посмотрим, что он будет делать. Все же он русский человек, пусть и встал на путь измены национальным интересам. Дадим ему шанс, кроме того, запаниковав, он может выйти на того же Воронцова и тогда мы, возможно узнаем, есть ли игра против нас и если есть — то кто ведет ее. Всю жидовскую сеть все ячейки уничтожить, отвечаете вы, Бойко.

— Есть.

— Нет подождите… — задумался князь — переиграем немного по-другому. Попытайтесь взять живыми этих жидов. Особенно — Либерман и этого… Кринского. Мне интересно будет поговорить с ними. Пусть Хашид даст показания на них — что именно Либерман заплатила ему за угон машины, и она же эту машину у него потом забрала. Кроме того — возможно, в рядах нашей организации скоро появится новый соратник — и мы примем его, как принимали других.

Собравшиеся заулыбались — что это значило, было всем хорошо понятно. Ведь их тоже когда-то… принимали, и испытание тоже было. Организация нуждалась в притоке новых членов всегда, и решение князя Абашидзе было, безусловно, правильным.

— На этом — все, господа. Заседание комитета объявляю закрытым. Прошу не забывать о порученных вам делах, господа, и относиться к их выполнению со всем возможным усердием. С нами Бог, господа!

— С нами Бог… — откликнулись остальные…

Князь Абашидзе немного задержался в бункере — он любил здесь немного посидеть. Здесь было тихо покойно, не звонил ежеминутно телефон, от него не требовали одновременно вникать в несколько дел и принимать по ним решения. Это был небольшой перерыв в бесконечной гонке под названием жизнь, и следовало ценить такие перерывы, ибо они были нечастыми.

Немного посидев с закрытыми глазами и отдохнув, князь открыл папку и погрузился в чтение. Читал он быстро, русский знал в совершенстве — и когда закрыл папку, мнение его о его недавнем госте кардинально переменилось.

Это был готовый член организации. Человек, готовый отринуть условности ради достижения высшей цели. Человек, готовый пойти на все ради России, ради ее благополучия и процветания. И если закон мешает карать по совести жидов, арабов, прочую злоумышляющую шваль — значит, ко всем чертям такой закон.

— Первое впечатление всегда самое верное… — негромко проговорил генерал-губернатор Месопотамии

Дневниковые записи

12 июня 2002 года

Кабул

Здесь очень сложно писать, мои письменные принадлежности, почему то вышли из строя. Пришлось занять у МакКлюра карандаш, им и пишу.

Пока жду назначения. Мы перелетели в Кабул, после чего выяснилось, что в штабе то ли не оформили, то ли потеряли какие-то бумаги. Возможно, это связано с режимом секретности, черты бы его побрал. Каждый день предписано являться в штаб, остальное время — я свободен. Пока.

Командует здесь генерал бригады МакМиллан, из шотландцев. Сказал, что знал моего отца по службе, не знаю, может это и в самом деле так, может просто прилизывается. Как же отвратительно порой принадлежать к августейшей фамилии. Постарался быть вежливым настолько, насколько это возможно, записал в блокнот нужды расквартированной здесь бригады.

МакКлюр носится со мной как наседка с яйцом, иногда это надоедает. По его настоянию, мы поселились не на базе — а в гражданской гостинице «Кабул» на предпоследнем этаже, сняв блок номеров. Сказал МакКлюру, что мою безопасность усилит, если кто-то будет спать на коврике перед дверью, чтобы ночью ее не могли открыть. Он обиделся, хотя этого не показал. А вот мне — стыдно и поныне. Дворянин, тем более принц крови не должен так говорить и поступать, это низко и недостойно.

Сегодня проехались по городу. Кабул расположен как будто в кратере потухшего вулкана, только очень большого получается, что со всех сторон горы. Дома лепятся к горным склонам как скворечники. Внизу — более богатые дома, есть европейский квартал, есть и британский сеттльмент, туда мы не стали заезжать. Его окружает стена и его сильно охраняют. Ночью мы слышали несколько взрывов, как потом выяснили — кто-то обстрелял ракетами казармы королевской Гвардии. МакКлюр говорит, что здесь очень опасно, и я ему верю. Вообще, хотел бы я когда-нибудь стать таким как он — но это, наверное, невозможно. Я родился не в той семье.

Заехали на базар — здесь он называется Шар Шатта и расположен у старых крепостных стен, в центре города. Купил гарнитур для Люси и ожерелье для мамы, здесь добывают много драгоценных камней, и здесь есть ювелиры. Вещи грубоватые — но со своим колоритом, надеюсь что подарки им понравятся. Скучаю без Люси, но поговорить пока никак не удается.

Когда выходили — заметил, что оба Мака старательно прокладывают дорогу. Значит это — есть и здесь.

Не выходят из головы те дети, хотел бы забыть — но не могу. Особенно того, голубоглазого. Ему всего лет восемь, как он попал в клетку. Как вообще кто-то может торговать детьми? И как может Корона позволять такую мерзость?

МакКлюр сказал, что русские воюют с нами, они снабжают пуштунов оружием — и поэтому, мы не должны их жалеть, а должны ненавидеть. Я ненавижу русских — но причем здесь их дети? Если мы и воюем с русскими — при чем здесь их дети? Разве может человек чести поощрять торговлю детьми, пусть даже и детьми врага?

Надо обо все рассказать бабушке, когда вернусь. Бабушка должна знать все про эту дикость, про то, что делается от ее имени. Пусть найдут тех чиновников, которые договариваются от ее имени с работорговцами и накажут их. Вообще, очень хочется поговорить с бабушкой, у меня в душе такое смятение…

И хочется поговорить с Люси.

12 июня 2002 года

Царство Польское, Варшава

Здание штаба Виленского военного округа

— Ковальчек, значит…

Полковник Збаражский улыбался на все тридцать два зуба, в своем костюме с иголочки — был чем-то доволен. Граф Комаровский наоборот — выглядел помятым и мрачным.

— Сейчас проверим, кто такой этот… Ковальчек…

У полковника Збаражского при себе был небольшой мобильный компьютер — из тех, которые можно носить в небольшом дипломате и там еще останется место. Маленький, легкий — и в то же время там достаточно места, чтобы носить с собой всю полицейскую базу данных.

— Этот? Подойдите поближе, граф…

Граф Ежи подошел поближе, взглянул на экран. Раскалывалась голова, все от дурной, сивушной водки — не помог даже выпитый утром аспирин. Графиня Елена осталась у них в поместье — университет она решила прогулять, она вообще к жизни относилась поразительно легко. Слово «долг» с которых рос граф Ежи было ей неведомо.

Человек на экране был без очков да на монитор падал солнечный свет из окон.

— Не уверен. На том были очки.

— Но похож?

— Возможно. Он говорил что родился в САСШ.

— Значит, он. Пан Ежи Ковальчек — значит, он ваш тезка. Магистр в области химии, заканчивал Стэнфорд, приехал по программе международного обмена два года назад. Употребляет легкие наркотики. Неблагонадежен.

— Мне сказали что он еще и содомит.

— Содомит? Вот как… Кто сказал?

— Неважно.

Полковник кивнул головой.

— И в самом деле неважно. Тем более — он и в самом деле может быть содомитом, на его родине за это нет наказания. Значит, содомит…

Пальцы полковника забегали по клавишам, внося в наблюдательное дело на Ежи Ковальчека новые данные.

— И что он вам предлагал, господин граф?

— Сказал, что у них там, на факультете химии — какой-то дискуссионный клуб. Собирается молодежь, дискутирует. Этот содомит осмелился предложить прийти и мне.

— Но это же просто прекрасно! Вы обязательно должны там быть, граф.

— Мне там нечего делать. Тот, кто унижает себя общением с подобными людьми — не может считаться человеком чести.

Полковник Збаражский назидательно поднял палец.

— Высшее служение родине, граф — переступить через себя! Переступить даже через свои понятия о чести ради Родины! Вы думаете, что такое разведка? Я бы то же был бы рад работать с высоконравственными людьми, людьми с понятием о чувстве долга. Но увы, такие люди не интересуют противную сторону.

— Вы хотите сказать, что у меня нет понятия о чувстве долга?!

— Я неправильно выразился. Конечно же, он у вас есть. Признаюсь, я удивлен тому, как быстро они вышли на вас, это само по себе — повод для того чтобы задуматься. Но они на вас вышли — и у меня нет другого выхода, кроме того как продолжать игру. Вместе с вами, граф.

— Я не давал согласия ни на какие игры.

— Давали, граф, давали… Вы просто не поняли этого — но согласие дали. В нашем деле вход — рубль, выход… а выхода то и нету. Вы же понимаете все…

— Что, например.

— Например — про графиню Елену. Я рад, что у вас развиваются отношения. Но она по-прежнему настроена бунташно и готова на любые безумства.

В принципе, то что происходило сейчас — это было ни что иное, как вербовка агента, ее завершающий этап. Про это написано целые тома научной литературы — которые нельзя купить на полках — этому учат в полицейских академиях, вербовка — высшая форма что полицейской, что разведывательной работы. И полковник Збаражский был ее подлинным асом, если у его коллег значительная часть агентурной сети представляла собой просто фикцию, чтобы списывать деньги их полицейского рептильного[207] фонда — то у Збаражского сеть была действующей. На полном ходу.

Но кое в чем Збаражский просчитался. Он был профессионалом, завербовавшим за свою жизнь больше двух сотен человек — но среди них аристократов было, всего двое и то — из первого поколения. Как и все профессионалы полковник был чуточку самоуверен, да и время его поджимало — а потому он пошел в атаку раньше, чем как следует присмотрелся к своему потенциальному агенту, чем посмотрел на его реакцию в различных жизненных ситуациях. Его небрежение в этом вопросе можно было бы оправдать спешкой — но в таком деле оправданий быть не может вообще. Он считал, что все люди одинаковы и предел прочности каждого — не слишком отличается от других. Но так можно было считать только тогда, когда ты не рос в семье высокопоставленного польского офицера. Более того — польского офицера, сознательно принявшего решение присягнуть Государю всея Руси и тем самым поставить себя и свою семью против подавляющего большинства поляков. Более того — в семье польской шляхты, в роду из которого вышло немало знатных гусар и воевод. А граф Ежи был как раз из такой семьи. Он моментально понял, куда клонит Збаражский — и холодная ярость поселилась в его душе. Эта ярость на шантажные намеки, на грязь, в которую его пытались затащить. Но он эту ярость — никак не показал, он просто принял решение.

— Что вам нужно от меня? — спросил он, выдерживая тон.

— Помилуйте… я вовсе не предлагаю вам лечь в постель с этим содомитом или даже строить с ним дружеские отношения. Не желаете — ваше право. Я бы только просил вас посетить то мероприятие, на которое вас позвали.

— А потом — донести?

Збаражский скривился.

— У вас удивительно острый язык, сударь.

— Я называю вещи своими именами. Только и всего.

— Сударь. Вы аристократ и служите Государю Императору. Вы помните, слова клятвы, которую приносили на верность Императору? Ну, повторяйте за мной!

… о ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися…

— Я помню присягу! — с вызовом сказал Комаровский.

— Не вижу!

Збаражский внезапно сменил тон. Это называлось «маятник». Кто-то наивно считал, что маятник — это техника стрельбы, но на самом деле это была техника работы с агентурой, с подозреваемыми, с обвиняемыми. Качать из крайности в крайность.

— Сударь, я прекрасно понимаю ваши сомнения. И прекрасно понимаю, о чем прошу. Для любого нормального человека вашего возраста служба — это открытое противостояние силам зла, открытая борьба. Но есть еще и тайное зло — оно во много раз опаснее. Представьте, что было бы — если бы вы не остановили графиню. Елену тогда под мостом, не удержали от гибельного шага. Представили?

Граф представил. Содрогнулся. Он всецело поддерживал смертную казнь для террористов — но не мог представить в петле Елену. А ведь это может случиться — если он не вытащит ее из гнилого болота!

— Представьте себе, что вы сражаетесь — а кто-то бьет вам кинжалом в спину. Представьте себе, что это будет такой вот растленный содомит как Ковальчек. Представьте себе, сколько бед он может наделать, если мы его не остановим. Увы, в нашей стране не законы военного времени, мы не можем его просто взять — и расстрелять. Кто-то должен изобличить его, показать всем его гнилую содомитскую сущность. Кто-то должен спасти Елену и таких как она — детей по сути — от растления которое готовят им ковальчеки, растления сексуального, политического, морального.

— Почему бы просто не арестовать его за содомию?

— Арестовать за содомию? И чего мы добьемся? Ну, высечем мы его — он просто станет героем дня, только и всего. Посидит и выйдет, пять лет не срок. Может, он даже удовольствие получит от того что его розгами хлещут, среди содомитов есть и такие. Завязанная на него сеть поймет, что она в опасности и заляжет на дно. Во и все что будет.

— Елена не должна пострадать в любом случае.

— О Иезус-Мария, граф… — раздраженно проговорил Збаражский — лично я не буду против, если вы хоть прямо сегодня возьмете ее за шкирку, и так за шкирку притащите к ксендзу. Будет еще одна польская семья, а у меня будет меньше головной боли. Если вам так будет спокойнее — можете запереть ее в своем поместье.

— Это проще сказать, чем сделать, господин Збражский… — расстроено сказал граф Ежи — это проще сказать, чем сделать…

12 июня 2002 года

Пограничная зона, граница Канады и САСШ

У каждого семейства должен быть дом. Не квартира, съемная или находящаяся в ипотеке — а именно дом. С участком, полностью в собственности и желательно находящийся в собственности этой семьи уже как минимум два поколения. Чтобы в этом доме рождались и жили, старились и умирали. Чтобы в нем был большой стол, за которым могла бы собраться по праздникам вся семья, и чтобы было большое дерево, к которому можно подвесить качели. Те семьи, у кого нет такого дома — это не семьи, они подобны деревьям — без корней.

У семейства Мантино такой дом был. Пусть его купили не так уж давно — но это теперь был их дом, их родовое гнездо, переделанное под потребности их семьи их же собственными руками.

Чтобы не беспокоить мать — решили поговорить в машине, припаркованной на подъездной дорожке. Это был большой и тяжелый Форд, фермерская модель — на нем ездил отец. На дверях, обклеенных липкой пленкой было название графства и надпись «Управление шерифа». Как только его отца не переизберут — можно будет просто отлепить пленку, и это снова будет обычный пикап.

Они открыли окна — чтобы дышать свежим воздухом, здесь он пах сосной, смолой, рекой и был просто целебным. Разместились так, чтобы смотреть в глаза друг другу. Сын и отец…

— Может хватит?

— Что? — спросил шериф.

— Мама волнуется. Никак не уйдешь на покой. Пока уже, сколько лет то в седле.

— Ты мне зубы не заговаривай. Я еще тебя обгоню сейчас все слабые пошли чуть что — и к врачу а то и к психологу. У вас психолог есть в участке?

— А как-же? По штатному расписанию положено.

— Положено… В наши годы по другому было — зашел в бар, пропустил несколько стаканчиков вот тебе и вся психотерапия. И все — таки — во что ты вляпался? Только честно?

— Да тут и честно не получается. Па а можно я тебе вопрос задам? Только ответь честно.

— Задавай.

— Вот представь себе. Ты вдруг узнаешь о том, что полицейский совершил преступление. Что ты будешь делать?

— А ты в этом уверен?

— В том, что коп совершил преступление? Нет. А как можно быть в этом уверенным до приговора суда?

Отец задумался.

— Но у тебя есть улики? Я имею в виду — ты не придумываешь?

— Я ни в чем не уверен. То, что у меня есть — все это можно истолковывать по-разному. Очень по-разному.

— Ты знаешь, что копы должны держаться друг за друга, решать проблемы, которые у них есть самостоятельно.

— Знаю. А что если это тяжкое преступление?

— Надеюсь, не совращение детей?

— Нет. Убийство.

Отец помолчал.

— Расскажи.

— Рассказать… Ты знаешь про то что несколько дней назад погиб заместитель государственного секретаря САСШ?

Отец махнул рукой.

— Ты шутишь? Я знаю о том, что Вашингтон Нэшнлс[208] выиграли последний матч, причем с солидным перевесом. Я знаю, где в окрестностях можно поймать форель, и где в сезон будет лучшая охота на оленя. Какое мне дело до Пу-Ба,[209] который склеил ласты в Вашингтоне? Расскажи что-то поинтереснее.

— Это — интереснее некуда. Он склеил ласты на сто двадцать четвертой дороге, помнишь еще такую?

— Не он первый, не он последний. Это узкая и опасная дорога, особенно зимой. Ей часто пользуются те, кто хочет срезать путь, а те кто хочет срезать путь обычно торопятся и превышают скорость. Там же — не то место которое позволяет гнать на девяноста милях в час. И что?

— Труп обнаружил коп. Детектив Мюллер, помнишь такого?

— Нет.

— И не должен. Он перевелся к нам с юга.

— Почему?

— Видимо решил сменить климат. Это была не его зона ответственности, он не должен был там находиться — и тем не менее, он там был. Он то и обнаружил труп.

— Ехал мимо и…

— И увидел пролом в ограждении. Решил посмотреть.

Отец расхохотался.

— Сынок… Ты выглядишь уже достаточно взрослым, чтобы не купиться на эту туфту. Ехал и увидел. Когда ты там едешь — ты вцепляешься руками в руль, а глазами в дорогу. Решил посмотреть, надо же…

— Вот я и не купился. Я наведался в одну фирму — она занимается выписыванием квитанций за превышение скорости — и узнал, что детектив ехал не со стороны округа — а со стороны Вашингтона. И какого черта он поехал по сто двадцать четвертой дороге — совершенно непонятно. Ведь получается, что он развернулся и поехал назад, но не по Кастис Мемориал, а свернул на узкую и неудобную сто двадцать четвертую.

Старый шериф, бывший капитан полиции и детектив немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Как произошла авария. Пострадавший ехал в сторону Вашингтона?

— Да.

— И слева обнаружили следы от удара об другую машину. И решили, что это произошло при обгоне — просто парень увидел что кто-то едет по встречной и запаниковал.

— Да.

— И этот парень скрылся. И тот что ехал по встречке — тоже скрылся.

— Да. Откуда ты…

— Оттуда что я без малого пятьдесят лет в этом деле. Вы ведете поиск?

— Да. Просматриваем камеры дорожного наблюдения на Кастис Мемориал изъяли пленку с камеры видеонаблюдения с ближайшей заправки. Понимаешь, сейчас страховые компании требуют чтобы на застрахованных объектах были видеокамеры пусть дешевые но…

— Забудь. Ты ничего не найдешь. Вы тянете пустышку.

— И как же оно было?

— Очень просто. Мюллер ехал первым, за ним — твой Пу-Ба. Третьим ехал неизвестный. Третий начал обгонять, и в этот момент Мюллер затормозил. А третий — столкнул автомобиль второго под откос. После чего третий уехал — а Мюллер немного выждал и сообщил о дорожно-транспортном происшествии.

— Но на машине Мюллера нет следов столкновения!

— Их и не будет. Первый и третий — сработали на сто процентов. Когда перед тобой начинает тормозить машина — ты резко перекладываешь руль. Это и сделал Пу-Ба — он попытался уйти вправо, на встречную. Но там уже был третий, он нанес встречный удар своей машиной и столкнул машину Пу-Ба под откос. Достаточно точно ударить — в правое крыло, и шансов у Пу-Ба нет. А замести следы достаточно просто. Камер там нет. На первой машине следов нет, третью машину либо сдали на металлолом, либо что более вероятно — оставили в дурном районе с ключами в замке зажигания. Второе более вероятно, потому что сдавая машину на металлолом надо все-таки платить и расписываться — а угонщики решают такие проблемы анонимно. Вы никогда не найдете машину третьего.

— А если бы на машине Миллера остались следы? Как они могли быть уверены в том, что вторая машина не заденет бампером первую?

— Никак. Если бы это произошло — Мюллер просто уехал бы. Вот и все.

Лейтенант Мантино молча переваривал сказанное. Получалось еще хуже, чем он думал — но думал, что Мюллер знал о том, что произошло, и знал о том кто это был. А теперь, по словам отца — Мюллер сам мог принимать участие в убийстве. Если это всплывет наружу — детектив полиции убил заместителя государственного секретаря — все это закончится отставкой министра юстиции. И лейтенант Мантино сделал ошибочный вывод — что причины слежки в этом и кто-то просто пытается не допустить разрастания скандала и отставок в правительстве.

— Есть что то еще? — отцовские глаза, строгие и проницательные смотрели казалось, прямо в душу — ты еще что-то хочешь мне сказать?

— Хочу. Этот скандал — он не заканчивается. Сегодня утром я проверил свой ящик в электронной почте. Там лежит письмо, подписанное заместителем министра юстиции. Мне предлагают новую работу.

— Где?

— Министерство безопасности Родины. Новая структура, борьба с терроризмом, анархизмом, угонами самолетов, активные действия против наркомафии и все такое. Как те парни, которых мы вынуждены были отпустить — только на гораздо более высоком уровне. И еще там есть письмо моего капитана. Ему уже известно о приглашении и он поздравляет меня.

Оба мужчины, сидевшие в пикапе знали, что это означает. Это прямой и недвусмысленный намек на то, что предложение следует принять.

— Сколько тебе собираются платить?

— Мне предлагают место в Нью-Йоркском офисе. Двадцать четыре тысячи пятьсот долларов в год,[210] бесплатная медицинская страховка, включая стоматолога, бесплатное место на парковке.[211] Плюс надбавки за работу в опасных условиях.

— Сколько ты получаешь как лейтенант детективов?

— Двадцать две. Иногда бывают надбавки и премии — но наше начальство не слишком на них щедро.

— Соглашайся — сказал отец.

— Из-за двух с половиной тысяч в год?

— Нет. Ты ведь знаешь, у итальянцев не принято, чтобы в семье был только один сын — но у нас получилось так. Ты мой единственный сын — и я хочу, чтобы ты пережил меня…

13 июня 2002 года

Виленский военный округ, тридцать километров от Варшавы

Склады…

Складской комплекс мобилизационного резерва, принадлежащий Российской Армии — один из многих, раскиданных по стране — находился рядом со стратегической магистралью Варшава — Киев и тянулся серым, увенчанным колючей проволокой бетонным забором больше чем на километр. Из-за бетонного забора почти не были видны длинные, заглубленные в землю, приземистые склады…

Один за другим, два бронеавтомобиля свернули с дороги, оказавшись сразу под прицелом дистанционно управляемых пулеметных установок, перекрестным огнем простреливающих все подходы к воротам. Мало того — на дорогу были уложены бетонные блоки, для недопущения силового прорыва в комплекс путем тарана ворот тяжелым грузовиком. Кроме как на Востоке, больше сотник ничего такого не видел…

— Стой!

Броневик остановился, подъесаул Чернов открыл кормовой люк, спрыгнул на землю, с наслаждением потянулся — долгая дорога в десантном отсеке бронеавтомобиля, на жестком откидном сидении была настоящей пыткой. Следом, наружу выбрался и сотник Велехов.

— Оставаться в машине до команды!

С собой они взяли шестерых казаков — как водителей для новой техники, которую им должны были выдать на складе, и как грузчиков, на случай если на складе не найдется своих. И две бронемашины — их пора было сдавать на модернизацию.[212] Взамен получат шесть новых, пришедших с Мурома.[213]

Подъесаул Чернов огляделся, заметил экран новомодной системы контроля доступа на входе. Понятно, никто выходить к ним и не собирается…

— Подъесаул Чернов, сотник Велехов, Донское казачье войско.

На экране появилась какая-то разжиревшая тыловая морда…

— Прошу подождать, господа. Еще раз фамилии, пожалуйста.

— Чернов, Велехов.

Рожа пропала, а через минуту поползли в сторону ворота.

— Четвертый склад, господа. От ворот — сразу налево.

В складском хозяйстве царил необычайный для армейских складов порядок, даже газоны между складами были подстрижены. Туда-сюда сновали люди на каких-то небольших машинках, ездили защитного цвета вилочные погрузчики. С той стороны откуда они заехали, материальные ресурсы выдавались, а с противоположной — принимались, туда был проведен железнодорожный тупик и как раз сейчас тяжелый грузовик АМО, переделанный в маневровый локомотив тащил по сияющим сталью рельсам несколько вагонов.

— Кубыть здесь… — заметил Велехов, показывая рукой на большую черную цифру «4» на воротах.

Здесь уже было попроще — постучали в калитку, она и открылась. Такая же жирная интендантская крыса в не слишком опрятной форме — интересно, интенданты все такие? Как в инкубаторе их выращивают…

— Чернов. Велехов. Донское казачье войско. По распоряжению Борисенко.

Фамилия зампотыла округа вызвала у интенданта должный приступ почтения, он сразу суетливо кивнул и в какой-то момент сотнику оказалось, что он собрался поклониться им в пояс.

— Поручик Дубина… — отрекомендовался он — проходите. Сейчас, одну минуточку.

И сотник и подъесаул с трудом удержались от смешка — фамилия интенданта была говорящей…

— Одну минутку. Я только требование на вас распечатаю…

За воротами ангара уже было царство боевой техники — она стояла длинными рядами, самая разная, большая часть на консервации. Поручику Дубине в этом стальном царстве был отведен лишь крошечный, отгороженный ширмой угол, с компьютером, стулом, столом и полным набором делопроизводителя, включая машинку для уничтожения бумаг.

— Подъесаул Чернов. Сдает две единицы, получает шесть.

— Верно. Сначала сдаем?

— Как желаете.

— Тогда сначала получим. Какие наши?

— Там. У самых ворот, доставили только позавчера эшелоном.

Шесть трехосных бронеавтомобилей «Выстрел» дожидались их — две их них по виду они отличались от тех, которые они сдавали. Такие машины сотник видел на Ближнем Востоке.

— Ключи, документация на них где?

— Сей секунд…

Пока Дубина побежал к себе в каморку, подъесаул подошел ближе к машине, зачем то потрогал крыло. Присвистнул.

— Ты такое видел когда-нибудь.

— Бывало. Это не казачий, а армейский вариант, с усиленным бронированием. Решетки от РПГ — не самодельные, как мы навариваем по необходимости — а штатные, быстрозаменяемые. И дополнительные броневые листы — это, похоже, даже металлокерамика.

— И что держит?

— ДШК. Сам не проверял.

— Неслабо. Похоже тут боевое отделение настоящее…

— Похоже…

Вернулся поручик, принес ключи. Сотник открыл ближайшую от него машину, забрался внутрь, на водительское сидение…

Очень даже неслабо. Здесь штатно идет система ночного вождения для водителя, поставили экран. А перед передним пассажирским сидением — система дистанционного управления боевым модулем… еще один экран, и прицел похоже тоже с ночным каналом, или даже с тепловизором, пока непонятно. Значит — машина может вести боевые действия и ночью. А боевое отделение…

— Ну? — спросил подъесаул вылезшего через некоторое время из машины Велехова.

— Гаразд! Боевое отделение от легкого бронетранспортера, спаренные КПВТ и ПКТ. Система стабилизации в двух плоскостях, модуль вообще дистанционно управляемый. КПВТ с лентой не на пятьдесят как раньше — там непрерывная подача, на все пятьсот патронов. Плюс ночной канал на тепловизоре. Десант меньше, конечно — но восемь казаков поместятся. Я такое только на Востоке видел и то не у всех.

Подъесаул Чернов повернулся к поручику, сияющему отчего то как надраенный медный грош…

— Господин поручик, вы уверены, что ничего не напутали с бумагами? Это армейская техника, нам, казакам такое не полагается.

В ответ поручик Дубина с многозначительным видом показал пальцем на серый, бетонный, в комьях паутины потолок склада с таким видом, как будто именно там скрывалась непререкаемая истина бытия.

— Наверху… — поручик сделал паузу, чтобы это слово звучало как нельзя значительней — решили вооружить вас всем, чем можно. И чем нельзя. Получаете неофициально, распишетесь как за обычные конвойные машины. Потом вернуть — никакие «боевые потери» не принимаются. В каком угодно виде — но вернуть.

В каком угодно, говоришь… Ну да ладно… что у казака к рукам прилипло… не отдирать же с мясом.

— Добро. Расписаться где.

— Вот здесь…

Подъесаул, особо не глядя, поставил подписи.

— Комплектные?

— Конечно как можно…

— Хоть одна некомплектная — приедем снова. Знаю я вас… Как выгонять то их?

— Через загрузочные ворота получается, там сейчас на путях свободно должно быть. И прямо к воротам выезжайте.

— Мы должны еще стрелковку получить новую. Тоже наверху… — у сотника «наверху» получилось с иронией — расщедрились…

— Первый склад у самых ворот — ответил поручик, оскорбленный в своих лучших чувствах таким отношением к верхам…

На первом складу интендант был совсем… других кровей, так скажем. Когда один за другим, шесть Выстрелов, протиснувшись в узкий, засыпанный щебнем проезд между первым и вторым ангарами, остановились у нужного им первого склада, интендант, «лицо материально ответственное» как раз стоял у ворот, прикуривал сигаретку. Но и со спины сотник узнал его сразу.

— Андрюха! Ты что-ли?! — крикнул он, десантируясь из кабины новенького Выстрела.

Интендант обернулся — и лицо его осветила радость узнавания.

— Петро… Вот не думал не гадал… Ты где сейчас…

— Да тут, на границе. Сектор «Ченстохов». А ты то тут что отсиживаешься?

— Да по ранению. Ограниченно годен, твою мать. Вот, нашли и такому работы — штаны просиживать да бумагу марать.

— Да брось. Ты мужик крепкий, работай — и пройдешь переаттестацию. Руки-ноги целы — и ладно…

— Да я бы так не сказал…

Только сейчас сотник заметил несколько неестественно выставленную левую ногу, помрачнел лицом.

— Где это ты так…

— В Рамалле. Подорвались…

— Давно?

— Да и года нет… Вовремя ты оттуда, Петя, вовремя… Считай как ты уехал — так опять началось… не пойми что там. По телевизору не говорят всего.

Стоящий за спиной подъесаул Чернов деликатно кашлянул, напоминая о своем присутствии и о деле, ради которого они сюда приехали.

— Да… Подъесаул Чернов, мой непосредственный командир в секторе. А это майор Крестовский, Андрей, мы с ним на Востоке службу ломали.

— Уже подполковник… — грустно улыбнулся Крестовский — я вообще-то этим хозяйством и командую, вот, сейчас человека подменяю. Что там у вас? Это вам выдать по спецсписку должны были?

— Кубыть нам.

— Ну, подгоняйте. Как повезете, там прилично весом?

— В десант закинем да поедем, чего хитрого…

Этот склад ничем не отличался от того, в котором они только что были — только вместо засыпанной щебнем площадки для техники были длинные стеллажи, заставленные казенными, из доски ящиками.

Пощелкав клавишами, подполковник Крестовский хмыкнул.

— Расщедрились… Хорошо. Вон там тележки, берите и за мной. Тяжело возить придется.

Тележки были такие же как на всех подобных складах — и даже не выкрашенные в зеленый цвет, как это любят в армии. Черные с ярко-желтыми полосами…

Несмотря на протез, подполковник передвигался по складу очень уверенно, на прикрепленные около каждой секции хранения листы с описанием хранимого даже не смотрел, ориентируясь по маркировке ящиков.

— Здесь! — вынес свой вердикт он. Вот эти четыре ящика грузите. Вскройте, проверьте. Подъесаул с сотником быстро вскрыли деревянную крышку…

— Тяжелая снайперская винтовка типа Кобра — прокомментировал подполковник — шестилинейная, казакам не положенная. Но в ваш, и в соседние сектора велено выдать, аж по четыре штуки. Оптический прицел в комплекте, ночной выдам потом.

Подъесаул поднял прицел, весивший никак не меньше двух килограммов, да еще к нему был какой-то прибор с клавиатурой.

— Двадцать четыре на пятьдесят, с встроенным баллистическим вычислителем. К нему приказано дать два боекомплекта на каждую, я выдам четыре, потому как добрый сегодня.

— Сколько в БэКа?

— К этой — сто. Там патрон не пулеметный, вроде как из какого-то медного сплава.

Подъесаул въехал в тему.

— Я, пожалуй, к машинам вывезу, а вы тут дальше набирайте…

Набрали и в самом деле прилично. Несмотря на то, что артиллерия казакам не полагалась — дали автоматический миномет Василек и противотанковый управляемый ракетный комплекс «Метис-М» с термобарическими выстрелами к нему. Дали два полуавтоматических огневых комплекса с РЛС — это нечто вроде станка для пулемета НСВ или КОРД с РЛС разведки типа «Фара». Дали несколько прицелов — ночных и термооптических. Ночные прицелы у казаков были, а вот термооптических почти не было. Слишком дорого, такую роскошь может себе только государство позволить. В общем и целом — теперь можно было воевать, осталось только понять — с кем.

13 июня 2002 года

Кабул, Афганистан

Дворец Тадж-Бек

Опасающийся за свою жизнь король Афганистана большую часть времени проводил в трех местах. Первым был Лондон, где у него был дом и были несколько объектов коммерческой недвижимости и куда он собирался уносить ноги, если что-то пойдет не так. Второе — Джелалабад, мировой центр наркоторговли, полностью контролируемый вооруженными отрядами наркомафии город, где безраздельно правил его брат, принц Акмаль. Третьим местом был дворец Тадж-Бек, построенный на господствующей над Кабулом высоте и окруженный двумя кольцами охраны. Внешнее кольцо охраны обеспечивала армия, второе, внутреннее — Президентская Гвардия. Если вы хотели приблизиться к дворцу — вам нужно было подниматься по узкой, виляющей серпантином дороге, простреливаемой сверху. На вашем пути было три усиленных блок-поста и вкопанные по башню в землю старые британские крейсерские танки, превращенные в ДОТы. Наконец, даже прорвавшись через все эти препятствия, вы попадали на площадку перед дворцом, довольно большую и почти голую, где негде было укрыться от огня из окон дворца. Последним рубежом обороны был сам дворец — в нем была казарма, где квартировал самый подготовленный батальон Президентской Гвардии. Гвардейцы понимали, что сделали народу Афганистана много зла и случись погибнуть монарху — не пощадят и их. Поэтому — в случае штурма они сражались бы до последнего человека.

Однако, человек, который ехал сейчас на бронированном Рейндж-Ровере в окружении еще двух таких же, сопротивления не встречал — потому что он был одним из самых преданных монарху людей. И он был одним из самых опасных людей в Афганистане.

Генерал Шахнаваз Абад на данный момент возглавлял КАМ — ведомство, отвечающее в стране как за разведку, так и за контрразведку. Генерал Абад родился на севере Афганистана, у самой русской границы в Термезе — и его отец был ревностным шиитом, красящим бороду хной. Более того — он был мешеди,[214] равно как и сам генерал Абад — и в этом качестве он снискал лютую ненависть пуштунов-суннитов. Потому-то он и был назначен главой КАМ — монарху нужны были отверженные, проклятые Аллахом и людьми.

Восхождение генерала Абада к вершинам власти началось давно — еще когда он был капитаном афганской армии. В Термезе вдруг начались массовые беспорядки — они здесь бывали часто, но эти были особенно сильные. Прибыв на место с ротой солдат, он обнаружил, что дукан, который держал его отец сожгли, его отцу отрезали голову, его мать изнасиловали до смерти, а его младшего брата посадили на кол. Такие эксцессы между пуштунами-суннитами и прочими народностями Афганистана были не редкостью и монарх этим эксцессам не только не препятствовал, но и поощрял. Спаслась только сестра — отец успел отправить ее к родственникам по ту сторону Амударьи и теперь она жила в России.

Тогда капитан Абад и его люди совершили возмездие. В его роте большинство составляли шииты — но пятерых суннитов — чтобы не помешали — он расстрелял перед строем. Потом они пошли войной по собственному уезду: окружив кишлак, где жили сунниты, они подавляли сопротивление, врывались туда и убивали всех до последнего человека. Так продолжалось шесть суток — а на седьмые их потрепанный в боях отряд окружила втрое превосходящая по численности часть афганской армии.

Капитана Абада ждала смерть — но это он так думал, у афганского монарха на него были другие планы. Король Афганистана удостоил его своей аудиенции — и из дворца он вышел уже майором Президентской Гвардии. Король поручил ему возглавить отряд, который творил такое, от чего возмущались даже британцы. Однажды, подавив в бою сопротивление одного из пуштунских племен, он приказал положить уцелевших воинов племени на дороге и проехать по ним машиной. Другой раз больше ста человек они сбросили живыми в шахту. Потом, когда был выявлен крупный заговор в КАМ в пользу соседней Персии, а главу КАМа генерала Малики заживо сожгли на костре, заставив перед этим собственноручно повесить всю свою семью — полковнику Абаду присвоили генеральский чин и поставили главой КАМ.

На самом деле КАМ, хоть ее мало кто воспринимал всерьез, при генерале была эффективной и опасной спецслужбой. Как и любой другой афганец, заняв видный пост в государстве, генерал Абад набрал в КАМ своих родственников и соплеменников — то есть шиитов с севера. Шииты издревле были одной из самых презираемых групп в Афганистане и теперь, получив из рук власти возможность определять судьбы людей, они не останавливались ни перед чем. Кроме того шииты, вынужденные столетиями жить во враждебной среде, ненавидимые большинством уммы,[215] опасаясь погромов и беспорядков, были прирожденными лжецами и разведчиками. На сегодняшний день генерал Абад мог с гордостью сказать, что раскинутая по Востоку и Северной Африке разведсеть шиитов-нелегалов превосходила сеть британцев и британцы — кураторы КАМ не раз обращались к Абаду за помощью. Естественно, предоставляя информацию и помощь взамен, это были стандартные правила работы разведок, даже дружественных: бесплатных услуг и помощи не бывает.

Генерал Абад оставил машины у ступеней дворца — ступени, ведущие к парадным дверям были невысокими — но широкими и отделанными мрамором, скользкими. На первом посту сдал все оружие, с оружием к монарху проходить было нельзя.

— Где? — коротко спросил он.

— Их величество изволят пребывать в спортивном зале — чуть ли не пополам согнулся один из офицеров Гвардии — прикажете проводить?

— Нет — коротко бросил генерал — я знаю дорогу.

Показное повиновение офицера Гвардии его ничуть не обмануло — точно так же он перережет ему глотку, если поступит приказ. Доверять можно только родственникам. Если нет родственников — то соплеменникам. Если нет соплеменников — тогда сотрудникам и тем, кто тебе обязан. А полностью нельзя доверять никому.

Король в этот момент занимался на тренажере. Король был еще не старым человеком, минувшей зимой ему минуло сорок, и он следил за собой, ежедневно как минимум два часа уделяя занятиям спортом. Для этого в королевском дворце Тадж-Бек был построен настоящий спортивный комплекс с бассейном, кроме того король любил играть в теннис с офицерами британского экспедиционного корпуса в Афганистане. Любил он и другие игры, такие как конное поло — вот только играть в конное поло в Афганистане было негде.

Когда генерал Абад вошел — король не обратил на его нижайший поклон ни малейшего внимания. Его спортивный костюм с британским флагом на спине потемнел от пота — король сосредоточенно терзал велотренажер, не обращая ни малейшего внимания на вошедшего с докладом подданного. Генерал Абад остался скромно стоять у двери, ожидая пока монарх соизволит обратить на него свое высочайшее внимание.

Наконец, король соскочил с тренажера.

— Пятнадцать миль, Абад. На милю больше чем вчера. Черт возьми, это позволяет держать себя в форме.

— Вы отлично выглядите, Ваше Величество — еще раз поклонился генерал.

Король подошел ближе, от него пахло потом.

— Что вы принесли мне мой верный Абад?

— Ваше Величество, увы — но я вынужден огорчить вас, да простится мне это.

— Не переживайте, Абад. Сердце мое наполняется радостью, когда я вижу моих врагов, умирающих от пыток или лишающихся жизни на эшафоте. Говорите.

— Ваше Величество, мои агенты донесли мне об узурпаторе, появившемся неизвестно откуда и обосновавшемся в Герате. Он смеет нагло клеветать на Вас, Ваше Величество, и он спеет заявлять о том, что он и никто другой — двенадцатый пророк Махди, вышедший из сокрытия.

— В Герате? — задумчиво переспросил король.

— Так точно, Ваше Величество, в Герате.

— А как же генерал-губернатор провинции? Почему он молчит?

— Ваше Величество, генерал-губернатора провинции не интересует ничего кроме золота. Верные люди донесли, что по утрам он пересчитывает подношения, а после обеда он напивается как свинья, или ударяется в блуд, да простит мне всевидящий Аллах!

Король пригладил пальцем аккуратные ухоженные усики. Поведение генерал-губернаторов его особо не волновало до тех пор, пока они платили в казну — то есть ему. Но и держать в секрете нахождение на своей территории такого возмутителя спокойствия — тоже не дело.

— Он твой соплеменник, Абад?

— Увы, Ваше Величество, мы единой веры и я преисполнен стыда при мысли об этой свинье, которая каждый день совершает харам.[216]

— Не стыдись, ибо ты исполнил свой долг передо мной и государством Афганистан. Ты навестишь его не далее как послезавтра и скажешь, что он виноват передо мной. Пусть он преподнесет мне в подарок тонну золота в слитках — и меня не интересует, где это презренное животное возьмет тонну золота.

Король помолчал, собираясь с мыслями.

— Что ты знаешь о том несчастном, что называет себя Махди?

Король внимательно смотрел за своим приближенным, он был опытным человеком — и заметил, что в глазах Абада при упоминании «Махди» плеснулся страх. Это нехорошо. Значит, поручать ему убить этого безумца, посягнувшего на привилегии королевской власти, не следует.

— Ваше величество…

— Говори правду Абад. Исполни свой долг до конца.

— Ваше Величество, мои люди доносят, что это — молодой человек не старше тридцати. Что рядом с ним — десятки мюридов, хорошо вооруженных. Люди говорят, что Махди исцелял больных одним прикосновением — а кое-кто говорит, что собственными глазами видел, как Махди поднял мертвого. Говорят, что к нему приезжают люди, Ваше Величество — и часто приезжают.

— Какие люди Абад?

— Ваше Величество, это люди с той стороны границы!

А вот теперь — испугался король. Он не питал никаких иллюзий по поводу того, кто правил по ту сторону границы, прикрывшись русскими щитами. Он знал, что шахиншах Хосейни более сильный, более жестокий и более хитрый правитель, афганская армия не продержится долго против персидской — а у шахиншаха есть армия, только дураки утверждают что нет — и нескольких дней. Особенно — если персам помогут русские. Король со страхом смотрел как на северную, так и на западную границы своего королевства. Он знал, что среди русских есть немало хитрых и умных людей, которых не отличишь от правоверного — а многие из них и впрямь являются правоверными. Он знал, что русские за долгие годы узнали Восток и научились добиваться своего на Востоке. Он знал, что в Казани есть исламские университеты и есть исламские богословы. Он знал, что казанские богословы провозгласили фетву, в которой он сам, король Афганистана и самый авторитетный богослов Афганистана, приближенный монарха Бурхунутдин Раббани признаются действующими не по воле Аллаха, мунафиками и осквернителями ислама. Он знал, что в его королевстве, в Афганистане есть люди, которым известна эта фетва — а эта фетва ни что иное как смертный приговор. Он знал, что русские действуют не только фетвами — через северную границу течет поток оружия, которое попадает к враждебным пуштунским племенам, и с каждым годом обстановка в стране все более обостряется. Теперь мятежные племена уже не бегут в горы, завидев британские и афганские армейские подразделения — они устраивают засады на дорогах и встречают их огнем, огнем оружия, которое им дали русские.

Он так же знал и то, что в Персии — это единственная такая страна в мире — большинство правоверных составляют не сунниты, а шииты. А шииты — из тех людей, которых стоит опасаться.

И король принял решение.

— Жди меня у парадной лестницы, в машине. Скоро поедем!

Слушаюсь, Ваше королевское Величество.

Король уже не слушал генерала — он удалился в раздевалку.

Путь их был недолог — они ехали в крепость Бала-Хиссар, еще одну господствующую высоту. Там, под защитой старых, более чем метровой толщины стен располагался четыреста сорок четвертый полк коммандос, одно из наиболее подготовленных подразделений афганской армии. Его готовили британские инструкторы-десантники — но не САС. Так и было рассчитано — полки коммандос превосходили Президентскую гвардию в численности — но уступали по подготовке. Складывалось неустойчивое равновесие — лучшее, что могло быть для короля.

Четыреста сорок четвертый полк комплектовался представителями пуштунских племен, прежде всего — племени Дуррани.[217] Здесь тоже было неустойчивое равновесие — коммандос были из Дуррани, зато тяжеловооруженные части комплектовались представителями Джадран и особенно ненавидящих Дуррани Сулейманхейль. Дуррани контролировали милицию и коммандос, министр обороны был Джадран, основная масса солдат и офицеров армии была из других племен, в том числе воинственного Джадран. И тут было неустойчивое равновесие — любое племя, рискнувшее сделать какой-то шаг против монарха, автоматически вставало против других племен, поскольку другие племена стали бы подозревать его в стремлении к единоличной власти.

Несмотря на то, что короля не ждали — как и подобает в одной из элитных частей, сориентировались быстро. На плацу в мгновение ока выстроился дежурный взвод, часовые взяли на караул, кто-то включил магнитофон — и над крепостью заиграл афганский гимн, приветствуя владетельного монарха этой земли.

Командующим полка на сегодня был подполковник Башир, строгий и деятельный офицер, учившийся в Сандхерсте, в Великобритании. Британское военное училище не прошло даром — подполковник один из немногих не толкал налево выделяемые на боевую учебу фонды — а использовал их для учебы, заставляя солдат потеть до седьмого пота, как говорится. Но правило «больше пота — меньше крови» — никто не отменял, и полк нес на удивление низкие потери, несмотря на то что постоянно участвовал в боевых операциях против мятежных племен. Король самонадеянно полагал, что этот полк сможет защитить Кабул в случае, если русские вздумают высадить на Кабул десант. Это, конечно было не так.

Увидев въезжающие в ворота крепости черные Рейндж Роверы, подполковник Башир чертыхнулся — его никто не предупредил, но было уже поздно. Он как раз собирался побриться — его ординарец уже разложил все, что нужно для этого: горячую воду, полотенце, выправленную бритву, доставшуюся подполковнику от отца. Но сейчас — времени хватало только на то, чтобы убрать все это и накинуть китель на плечи.

Мельком кинув взгляд в зеркало, подполковник Башир поспешил к королевским машинам…

Король был не один — с ним был презренный шиит Абад. Абад — его ненавидела вся армия, и Башир не был тому исключением, Абад, мясник и мерзавец. Именно люди Абада ходили с диктофонами и провоцировали людей на разговоры — и если кто попадался на эту удочку, то пропадал бесследно. Именно Абад доносил на старших офицеров — это была его привилегия — и те, на кого он доносил, тоже пропадали бесследно. Башир знал, что люди Абада вымогали деньги, угрожая в противном случае донести королю.

И тем не менее — Абад был в силе и с ним надо было быть поосторожнее.

— Ваше Королевское Величество!

Взмахом руки король оборвал слова офицера.

— Не надо этого, подполковник. Поговорим в штабе.

Штаб находился на первом этаже одного из старинных зданий, используемых полком — низкое, довольно просторное помещение, с большим столом с картами, рациями, дежурными офицерами. Башир возблагодарил Аллаха за то, что тот дал ему предусмотрительность — в некоторых частях офицеры по вечерам собирались в штабе, пили спиртное и творили всяческий харам. С женщинами — а кто-то и с солдатами! В его полку — этого не было и не будет.

— Вон! Все вон! — рявкнул Башир.

Дежурные офицеры поспешно покинули помещение. У двери остался Абад и незримая тень короля — офицер охраны из Президентской Гвардии, начальник охраны, ни на секунду не отходивший от короля. Здесь мог быть только он — потому чт то что здесь говорилось было не для ушей простого охранника-гвардейца.

Король удовлетворенно кивнул, прошелся по помещению, как будто осматриваясь. Потом повернулся к подполковнику, осмотрел его — так что у подполковника захолонуло в сердце.

— Когда вам было присвоено ваше звание? — тихо спросил король.

— Год и шесть месяцев, ваше Величество.

Король излюбленным жестом пригладил усики.

— Недавно, совсем недавно… — сказал он, как будто прося совета — вы хороший офицер, подполковник Башир?

Подполковник помедлил, подбирая слова и тон.

— Полагаю, не мне судить об этом, Ваше Величество…

— Скромность, это хорошо. Хорошее качество. Почему вы в полевой форме, подполковник?

— Хм… мы только вчера вернулись с операции, Ваше Величество.

— Но ведь сегодня утром вы могли надеть парадную, как это делает большинство офицеров, не правда ли?

К чему это все…

— Ваше Величество парадная форма не слишком удобна и…

— Вам не нравится форма, подполковник?

— Ваше Величество… Парадная форма — хорошая форма, но она пригодна только для парадов. Нижайше прошу вашего прощения за то, что не смог встретить вас в надлежащем виде.

Король улыбнулся.

— Вы хороший офицер, подполковник Башир. Вы отслужили полтора года подполковником, еще полтора — и я уверен, вы станете полковником Королевской армии Афганистана. Но вы можете стать полковником и намного быстрее, присовокупив к новому званию и мою милость.

— Ваше Величество, ваша милость дороже для меня любого звания.

— Это хорошо. Но звание вы все-же получите, если привезете мне голову одного безумца, посягнувшего на привилегии королевской власти. Этот безумец обосновался в Герате и говорит что — ни много ни мало — сам имам Махди, вышедший из сокрытия! Генерал Абад сейчас расскажет нам поподробнее об этом безумце.

И генерал Абад заговорил. Он говорил — а трое слушали…

Дневниковые записи

14 июня 2002 года

Баграм

Подготовили бумаги по моему назначению — в Баграм, как и было оговорено заранее. Здесь мне предстоит прослужить полгода, потом смена и отдых. Таков закон.

Не знаю, сумею ли я выдержать эти полгода. Должен. Такое слово… должен. Долг — это то, что отличает мальчика от мужа, то, что отличает военного от гражданского. Военный делает не то, что он хочет — а то, что велит ему долг. И присяга.

Баграм находится недалеко от русской границы, здесь опасно, часты обстрелы. Все снабжение — по воздуху, большие караваны приходят раз в неделю. Тут же проходит дорога на Кабул и тут целый день едут грузовики целые караваны. В основном русские, есть индусы, британцев почти нет. Иногда базу обстреливают с гор, если начинается обстрел — тогда воет сирена и надо уносить ноги.

База Баграм — это сухопутный авианосец здесь все строения расположены под землей. Наверху — только взлетные полосы и контрольные приборы. Здесь израсходовано столько бетона, что хватит на небольшой город, если строить его из бетона целиком. Просто удивительно — за что нас так здесь ненавидят.

Меня и мою группу придали к роте королевских уланов, командует ею Генри. Генри — это не имя, а фамилия, так-то он Йен. Уроженец Сассекса, веселый, молодой. Здесь второй раз, был ранен. Выслуга лет здесь идет день за два, поэтому он говорит, что так бы и не уезжал отсюда. Мы с ним поговорили и я, кажется, убедил его — что я простой капрал армии Ее Величества. Если не и здесь начнут воздавать почести — я просто не выдержу.

МакКлюр и остальные САСовцы начали по своей инициативе дополнительные занятия с уланами. С ними со всеми эту пытку приходится выносить и мне. Здесь жарко, пыльно, нечем дышать. Помыться тоже невозможно, приходится беречь воду и обтираться мокрыми полотенцами. Все всегда носят при себе оружие, по два-три раза в день тревоги, большей частью учебные — но при мне была настоящая. По краям поля стоят Голкиперы, когда они начинают работать — рев такой, что закладывает уши. Голкиперы — это такие скорострельные пушки с радарным наведением, они стреляют по минам и ракетам и могут их сбивать. Со всех сторон они прикрыты бетонными блоками, чтобы их не вывела из строя взрывная волна.

Здесь базируются в основном Харриеры, самолеты с коротким взлетом и посадкой, это называется Joint task force Harriers. Чертовски мощная и опасная машина, не истребитель — но она может нести немало бомб и ракет. Здесь в основном используются блоки крупнокалиберных НАР, кассетные и напалмовые бомбы. На складе есть высокоточное вооружение — но как мне объяснили — если использовать его, то никакого бюджета не хватит. Большей частью можно обойтись более простым вооружением, здесь есть даже старые, шестидесятых годов бомбы на двести пятьдесят фунтов. В училище нам говорили, что они сняты с вооружения из-за того что вылежали ресурс и утилизированы. Вот получается, как их утилизируют.

Из эскадрильи Харриеров я тоже кое-с кем оказался знаком. Старина Ник, одиннадцатый граф Уорвик оказался пилотом Харриера. Хоть одно знакомое лицо. Посидели, повспоминали. Как оказалось — обоим не хватает придворных балов, которые мы раньше просто ненавидели. Ник, большой любитель парфорсной охоты[218] признался, что продал бы Отечество за один хороший загон. Договорились, что если кому-то из нас будет хреново — обращаться без церемоний. Хорошо иметь в такой дали хоть одного настоящего друга.

Не хватает Люси. Удалось поговорить только один раз, из Кабула — у нее был счастливый голос. Сейчас переписываемся по электронной почте — но это все не то. Дождаться не могу, когда все кончится.

Боже, как же мне не хватает дома…

14 июня 2002 года

Герат, Афганистан

Посланник устал. Он устал так — что его не держали ноги. Оседлав дешевый мопед, произведенный по ту сторону границы в Британской Индии, он проделал за один день больше сотни километров по опасным афганским дорогам, там где опасаются ездить даже русские. В этих местах было много душманов — не так много, как на термезской дороге, но все же очень много. От душманов хорошо защищала навесная броня и автомат Калашникова, у посланника не было ни того ни другого. Но он вверил себя в руки Аллаха, прибег к Его защите — и добрался до Герата без происшествий, что было неудивительно, ведь Аллах над всякой вещью мощен. Хотя, может быть, причиной столь успешного вояжа было то, что ни сам гонец, ни его старый мопед не стоили в глазах душманов, охотящихся на торговые караваны ровным счетом ничего. Если только как живая мишень — попрактиковаться в стрельбе.

За несколько километров от Герата в мопеде кончился бензин — он должен был кончиться еще давно, но кончился здесь, и бензоколонок на этой дороге не было. Мопед был самой дорогой вещью, которая была у гонца — собственно говоря этот старенький мопед был единственной имеющейся у него вещью, которую можно было назвать ценной. Но он не раздумывая ни секунды оттащил мопед с дороги и побежал, потому что послание, которое он должен был доставить, было важнее мопеда, важнее его самого, важнее этих гор, важнее всего что есть в этой стране. Сказано что Махди появится когда правоверные будут угнетены и рассеяны — и то что он появится на этой, пропитанной кровью земле — величайшая честь для всех, кто населяет эту землю. Значит, Аллах помнит про них…

Падая от усталости, гонец перелез в известном ему месте через стену окружающую старый город — была уже ночь. Когда он добрался до нужных ему ворот — совсем стемнело. Из последних сил он забарабанил в дверь.

Дверь открылась, когда гонец уже начал испытывать отчаяние, полагая, что он ошибся домом и не сможет предупредить имама о нависшей над ним опасности. Но нет — внезапно дверь приоткрылась, гонца втянули внутрь и бросили на землю. Лучи нескольких фонарей, прикрепленных к цевьям автоматов, скрестились на нем, ослепив и пригвоздив к земле.

— Кто ты?

— Я всего лишь нижайший раб Аллаха и пророка его Махди, прибывший из Кабула с посланием — ответил гонец.

Те, кто держал его под прицелом, какое-то время молчали.

— Я его знаю — сказал наконец один из них на фарси — он был здесь.

— Ты не привел за собой засаду, брат?

— Нет, клянусь Аллахом!

— Проверьте! — сказал тот же самый, видимо командир на фарси.

Два фонаря погасли — двое боевиков бросились исполнять поручение. Навстречу гонцу протянулась рука.

— Поднимись с земли брат. Ты можешь передать послание.

— Его я должен передать лишь тому, чье время пришло.

Те, кто хранил покой имама в сокрытии, колебались недолго.

— Ты помнишь о клятве, брат?

— Она пребывает в моем сердце.

— Тогда пошли. Тот, чье время пришло — выслушает тебя.

Его провели коридорами, узкими и темными, привели в ту же комнату, простую, застеленную коврами.

— Ожидай здесь, брат. Тот, чье время пришло, придет и выслушает тебя…

В комнате был накрыт достархан.[219] Простой, даже спартанский — вода в большом кувшине, фрукты, соблазнительно расколотые гранаты, которые утоляют жажду и придают мужчине мужскую силу. Гонец не осмелился дотронуться до фруктов и гранатов — но его пересохшее горло требовало воды — и он утолил жажду, полагая что в том нет греха. Про то, что такое психотропные препараты, сын простого декханина служащий в королевской полиции в Кабуле конечно же не знал…

Утолив жажду, гонец снова сел и принялся ждать в полной решимости прождать столько, сколько потребуется.

— Алла-а-ху Акбар! Алла-а-ху Акбар! Алла-а-ху Акбар! Алла-а-ху Акбар! Ашхаду алля иляха илля Аллах! Ашхаду алля иляха илля Аллах! Ашхаду анна Мухаммадар-расул-уллах!..[220]

Азан. Кто-то пел азан! Непонятно, откуда звучала эта сладостная для любого правоверного мелодия, она просто была, висела в воздухе тончайшей пеленой…

Гонец посмотрел на часы — они были дешевыми, электронными, сделанными в континентальной Японии — и вдруг увидел, что часы встали.

Но раз звучит намаз, а он не знает, сколько сейчас времени — надо вставать на намаз! Он уже пропустил три намаза, но всевидящий Аллах простит его, ведь он пропустил их не по лени или небрежению.

И гонец встал на намаз. Тем более, что в комнате, как и во многих других местах на Востоке была специальная отметка, указывающая направление на Киблу.[221] К счастью — здесь была вода, и он смог совершить вуду, омовение, как это предписывает Коран. Затем он совершил такбирату-ль-ихрам — поднял руки до плеч со словами «Аллаху Акбар». Затем начал читать дуау-ль-истифтах — начальные слова намаза, что-то вроде вводной молитвы. Закончив с вводной молитвой, он прочитал Аль-Фатихат, вводную суру Корана и начал совершать первый ракат.[222]

— Мырат…

Тихий голос послышался ему после того, как он совершил второй ракат и встал для совершения третьего, потому что третий ракат должен был быть совершен стоя. Ему приходилось вспоминать слова раката, потому что мутилось в голове — но это было от усталости, ведь он проделал длинный путь сегодня, чтобы передать весть об опасности.

Он замер, прислушиваясь, но голос больше не появлялся. Подождав несколько секунд, гонец произнес «Аллаху Акбар» и начал совершать третий ракат.

— Мырат…

Голос снова прозвучал, когда гонец закончил третий ракат и совершал ташаххуд, готовясь к завершению намаза. На сей раз он прозвучал так громко — что не было сомнений, что в комнате кто-то есть.

Но в комнате — никого не было.

— Аллах Акбар! — сказал гонец, не дочитав до конца ташаххуд и не завершив должным образом намаз. Он подумал, что где-то рядом — шайтаны.

— Мырат…

Слова прозвучали еще громче, они прозвучали подобно трубному гласу — и не слышать их мог только тот, кто не желал слышать?

— Светлейший Махди? — робко спросил гонец.

— Ты соверил намаз, Мырат… Но чисты ли твои помыслы…

— О, Светлейший, мои помыслы чисты как слеза ребенка…

— Скажи, какую весть ты принес мне, — Мырат… Это весть о нависшей над правоверными опасности?

— О, Светлейший… опасность весьма велика. Ищейки генерала Абада, презренного шиита, да проклянет Аллах его и весь род его, нашли, где скрывается Светлейший и Абад, этот слуга шайтана не преминул донести об этом королю, этому посланцу ада на земле. А король, пусть ослепнут его глаза, приказал своим нукерам найти и убить всех, кто приближает пришествие в Герате, и сделать это не далее как завтра! Вот какую весть принес я, и весть эта правдива…

В комнате, которая располагалась недалеко от той, где находился одурманенный психотропным зельем гонец из Кабула, и в которой было несколько мониторов слежения — снова было многолюдно. Несколько боевиков, в камуфляже и с автоматами, их лица были закрыты платками от пыли. Тот же самый невысокий, жадно смотрящий на экран человек, накинувший белый халат поверх камуфляжной куртки. И еще один — молодой человек, который в отличие от других находившихся в комнате укрывался чем-то, похожим на белый плащ.

— Что скажете?

Низенький, в белом халате оторвался от экрана.

— Он говорит правду — уверенно сказал он, я могу дать гарантию.

— Абдалла?

Один из боевиков с автоматом почтительно приблизился.

— Необходимо уходить, Светлейший, немедленно. Город еще не оцеплен, я это точно знаю — и мы сумеем выскочить.

Молодой задумался.

— Иншалла, мы уйдем — сказал он — но говорю вам, мы еще вернемся. Аллах велик — и он покарает тех, кто смеет поднимать руку на правоверных! Жестоко покарает, не пройдет и полного месяца, попомните мои слова, иншалла.

Пройдя потайной дверью, молодой оказался в комнате, где он жил последнее время — два с лишним года. Покидать ее было жалко, он успел привязаться к этому дому, полному тайн и загадок, к нехитрым вещам, сопровождавшим его все это время. Все это придется бросить. И снова — бежать.

В стене открылась еще одна потайная дверь — и в комнату шагнул еще один человек. Того же роста, на вид того же возраста — хотя на деле второй был на пять лет старше, и даже лица их были неуловимо похожи. Хотя они не были ни братьями ни даже родственниками. Второй был одет в камуфляж и в руках у него был автомат.

— Аллах с нами, Джабраил — произнес первый — Аллах хранит нас, открывая замыслы врагов наших.

Второй нахмурился.

— Полчаса. Не больше. Через полчаса тебя здесь быть не должно.

— А ты?

— Я остаюсь.

— В здании? — испугался первый — не говори глупостей, Джабраил.

— Нет, не здесь. Я потом догоню вас.

— Ты должен быть с нами. Муса приказал тебе.

— Муса далеко. Не бойся за меня брат. Я должен проконтролировать то, что здесь произойдет — лично. Каждый мастер желает видеть плоды трудов своих.

— Это опасно. Ты должен быть с нами.

— Это не опасно. Я уйду отсюда и никто не сможет этому помешать. Мы с братом ушли из Бейрута. А там было куда опаснее, чем будет здесь.

— Тогда — да поможет тебе Аллах, брат.

У афганских сил безопасности шанс был — один-единственный. Действовать точь в точь с русскими наставлениями — полученная развединформация после ее проверки подлежит немедленной реализации! Необходимо было сразу, в тот же день поднимать вертолеты и десантировать четыреста сорок четвертый полк коммандос на Герат. Тогда были хоть какие-то шансы — не слишком большие, потому что под Гератом проходили ходы кяризов, которые мало кто знал — и один из них проходил как раз под домом, где нашел приют вышедший из сокрытия имам. Но все таки шансы были. Но афганское командование решило оцепить город, для чего выдвинуло к нему пятую пехотную дивизию Королевской армии. Тем самым — они могли потерять не меньше двадцати четырех часов, потребных для того, чтобы дивизия выдвинулась в район операции. На самом деле — они потеряли тридцать два часа — когда дивизия получила приказ на выдвижение, выяснилось, что командование дивизии пустило налево все имеющееся топливо, в том числе неприкосновенный запас. В конечном итоге, плохо спланированная операция набрала ход тогда, когда было уже слишком поздно.

15 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Чета

Генералитет с приближенными покинули расположение только к вечеру, и ехать в село на ночь глядя было просто опасно. Поэтому, повечеряв с казаками — настроение у всех было никудышное — сотник завалился спать. А поутру, едва только солнце взошло — отправился в ближайшее село, где и жил Радован со своими четниками.

В село вела одна дорога, от расположения казаков до села было всего чуть больше километра. Сербы жили на отшибе от польских домов, их дома были расположены не так как обычно располагаются сельские дома в России или в и том же Виленском крае — а полукругом, все улицы были не сквозные, а закрытые, заборы образовывали своего рода укрепление, за которым можно было держать оборону. К домам сербов вела всего одна дорога, и на ней у самого въезда стоял вооруженный четнический пост…

Сотник тормознул машину у самого шлагбаума, сербы насторожились но, видя что машина казачья ничего не предприняли.

— Божедар!

На счастье в составе дежурных на въезде четников оказался Божедар, он то и узнал сотника…

— Добри дан, господин казак.

— Доброго дня и тебе. К дяде твоему еду. Он дома?

— Прошао. Он работает, но у него мастерская рядом с домом.

Шлагбаум поднялся…

Серб и в самом деле занимался делом — прямо к дому, вполне опрятному, кирпичному был пристроен высокий кирпичный пристрой с немилосердно дымящей черной трубой, из пристроя доносился мерный стук молота…

Захлебываясь в ярости, залаяла собака, сотник выходить из машины не рискнул — а ну, мабуть сорвется…

Через минуту из пристроя вышел и сам Радован, грязный, весь в саже, красный от огня, голый по пояс и одетый в грязный, прожженный по многих местах кузнечный фартук, закрывающий грудь по шею.

— А… пан коммандер. Добре…

Собака не унималась…

— Да привязан… ланац… цепь сам ковал… проходите…

Внутри пристроя оказалась кузнечная мастерская, прилично обставленная но грязноватая. В очаге бесился раздуваемый огонь, мерно стучал мотор генератора, дающего сжатый воздух для кузнечного очага и для пневматического молота. Но пневматический молот стоял без дела — а вместо него Радован использовал обычную большую наковальню. Около наковальни стоял настоящий богатырь, чем то неуловимо похожий на Радована, только по виду лет двадцати, здоровенный, тоже весь грязный и раскрасневшийся от огня. В руках он держал большую, увесистую кувалду.

— Добри дан, рус… — пробасил он.

— То син… сын мойе. Славомир звать. Он, как и я, ковач… кузнец.

— У нас на Дону «коваль» говорят — заметил сотник.

— Почти как у нас…

Рука у молодого серба была сильной и мозолистой.

— Промысел держите… хорошо…

— Промысел хорошо… — согласился серб — куем помалу… оградку кому… крест скуем если надо…недавно ограду с розами ковали… уметь надо.

— Оружие, я смотрю, тоже куете — сказал сотник без всякой задней мысли, смотря на сложенные, на полках у стены готовые изделия.

— Оружие тоже… серб без оружия не серб…

Сотник внимательно посмотрел на Радована.

— Да брось, друже… Мне без разницы, ножи да сабли куешь — куй. Дело нужное. Лучше чем поляки… у каждого дом почище твоего и нигде не работают… верней кто работает по ночам, а кто уже на каторге сидит. За работу за эту, которую они по ночам справляют. Так что — работай. И оружие мне твое тоже… интереса нет, пока оно по нам не стреляет. Надо пулемет — пусть пулемет у тебя будет.

— Хвала тебе за слова добрые, пан коммандер… На обед останешься?

— Останусь — кивнул сотник — подневалим, потом и поговорим…

На стол собрали быстро, еда была простая, без изысков — картошка, мясо, кислое молоко с накрошенным хлебом и зеленью. Собрались все, даже Божедар прибежал с дежурства. Была и Драганка — готовила она. Без камуфляжа и снайперской накидки она смотрелась куда лучше — как обычная девчонка, которой только минуло восемнадцать…

Перед едой помолились — сербы читали свою молитву, сотник свою. В конце концов — молитва то одна только язык разный…

Подневали, перекрестились перед трапезой на образа. Негромко играла музыка, звучали непонятные слова песни — про «чету» и какого-то там «комитача» — но музыка хорошая, напевная, сотник даже кое-что из слов запомнил. Потом Божедар на пост убежал, Драганка по хозяйству закрутилась, Славомир в кузню пошел. И остался сотник с главой семейства и командиром сербской четы за столом один…

— Погутарим? — свойски спросил сотник.

— Поговорить то поговорим… только вот что я… сказать хочу… пан коммандер. Ты за своего казака… Чебак его кличут… чего доброго за него сказать можешь? Или недоброго?

Сотник пожал плечами.

— А в чем интерес имеешь?

— Да Драганка моя с ним… Боюсь я за нее, без матери растет…

Велехов вздохнул.

— Чего скажу… Казак гарный, у меня других и нет. Действительную с честью отслужил. Курень на Дону хороший, род знатный, семья большая. Два брата у него, старший и младший. Отец в армии остался служить, полковник от артиллерии. Старший брат действительную служит, в морской пехоте, младший в том году пойдет. Выпорю я Чебака, вот те крест на Круге выпорю. Упреждал добром — не ходи в самоволки.

Серб довольно кивнул, видимо характеристика потенциального зятя его очень даже устроила. Оно так и должно быть, породниться с казаками — большая честь.

— Так дело молодое…

— Не только молодое — но и служивое. Порядок должен быть. Ежели службу ломаешь — так и ломай, а не по самоволкам бегай…

— То есть так… — согласился серб.

Наступила тишина — неловкая, когда тема разговора исчерпана, обе стороны знают, о чем они хотят поговорить, и не знают, как перейти к этому разговору.

— Ты вот что Радован… — нарушил молчание сотник — я за твою беду знаю, понимать — понимаю. Помощь мне нужна — ты местный, всех здесь знаешь. А я — как кутенок слепой. А ведь беда грядет…

— Беда грядет — согласился серб — а понимать… Мало кто это понимает, пан коммандер… И вы, русы — тоже не понимаете, хоть и помогаете нам… Нет на свете людей, кто бы это все понимал…

Картинки из прошлого

18 мая 1936 года

Белград, королевство Сербия

Операция «Голубой Дунай»

Дрина!

Вода течет холодная!

А кровь у сербов горячая!

Сербская народная песня.

Белград сражался. Он сражался уже седьмые сутки, когда шансов не было никаких, и из пяти его защитников уже убиты были четверо — но он все равно сражался. Потому что по иному было — никак. Потому что в этом городе жили сербы.

Говоря об истории Сербии надо отметить, что это история борьбы. История угнетений. История поражений, которые не сломили, а только укрепили волю народа. Мало какой народ можно сравнить с сербским, если считать долю страданий, выпавших сербскому народу.

Начиная с двадцать восьмого июня 1389 года, и на протяжении пятисот лет Сербия находилась под игом осман — людей чужой веры и чужой земли. Некогда единое сообщество южных славян — все они до поражения на Косовом поле считали себя славянами и православными — раскололось. За пятьсот лет унижений и издевательств — Европа не пришла на помощь, не изгнала мусульман с европейской и христианской земли не предприняла крестовый поход, хотя христиан резали под боком — единый народ раскололся. Кто-то так и остался православным — сербом. Кто-то попал под влияние католичества — Римская католическая церковь проводила активную подрывную (но не военную!) компанию против османского владычества — этих стали называть хорватами. Кто-то принял чужую веру, и стоит ли осуждать их за это? За пятьсот лет беспросветного ига, когда не остается веры и надежды — сломаться может любой.

Одно иго сменилось другим — вырвавшись из состава Оттоманской Империи, Сербия попала под власть и влияние австро-венгерской. Австрия сама была больна и больна давно — но авторитет венских кесарей был столь велик, что никто не смел посягнуть на ее владения.

Стоит ли удивляться тому, что в сербском народе, вынужденном больше пятисот лет бороться за свободу от угнетения возникли тайные организации, причем тогда когда этого не было почти нигде. Еще в конце девятнадцатого века возникла и оформилась основная сербская террористическая организация «Черная рука». Костяк ее составили армейские офицеры, а возглавил ее поручик Драгутин Дмитриевич. У всех заговорщиков были клички, дали кличку и ему — Апис.

Сложно говорить об этом и еще сложнее давать какую-либо оценку этому. Хотя бы потому что мы предали сербов — когда только вставал вопрос о Мировой войне когда все разумные люди уже чувствовал ее опаляющее дыхание, для России встал только один вопрос — к кому примкнуть. К Британии и жаждущей реванша Франции? Или к основной континентальной силе — Германии и Австро-Венгрии? С Францией мы были связаны договором, взаимными гарантиями — но и с Германией у нас был Бъоркский договор 1907 года.

Война чуть не грянула летом четырнадцатого. В этот день люди из «Черной руки» убили в Сараево эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супругу, чешскую графиню Хотек. Само по себе убийство вызывало много вопросов — первая попытка с бомбой в букете цветов не увенчалась успехом, но эрцгерцог не уехал из города, водитель первой в конвое машины свернул в проулок без разрешения, как раз в тот самый где и стоял убийца с револьвером, у убийц был яд, но он не подействовал ни на одного из них. Тогда то Императору Николаю Второму пришлось принимать тяжелейшее решение — пушки австрийской крепости Землина были готовы к обстрелу Белграда, Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум. Тогда и было принято решение — Российская империя не вступается за бандитов и террористов и настаивает на проведении международного расследования инцидента в Сараево.

Сразу же после этого, в России вспыхнула волна митингов и забастовок — не случайная! Любой ценой британцы и французы пытались вовлечь в войну Россию, им нужна была русская кровь и кровь германская, им нужна была война любой ценой, и дело вовсе было не в Сербии. Британский и французский послы, а также их агенты почти в открытую раздавали деньги организациям бунтовщиков. В те дни не ходили трамваи, в те дни не работали заводы, в том числе Ижорский и Путиловский. Озверевшие от дармовой водки толпы рабочих переворачивали трамваи, строили баррикады. Была и стрельба, были погибшие рабочие, полицейские. Во многих случаях потом выяснялось, что стрельбу открывал неизвестно кто и неизвестно почему. Это были цветочки — ягодки начались в шестнадцатом, когда по приказу Столыпина артиллерия била по центру Иваново-Вознесенска, а в Москве тысячи человек полегли под пулеметным огнем. Это и была революция, даже не революция, нет — кровавый и беспощадный бунт, в котором нет ни цели, ни смысла, ни разума, в котором есть только одно желание — не жить, так как жили раньше, умереть за новое, в чем бы оно ни выражалось. Многие из аристократов тогда ужаснулись разверзшейся перед тысячелетней Русью бездонной пропасти. Поняли, насколько велика ненависть. Ненависть русских друг к другу, к таким же русским — вот что самое страшное. Перемены начались именно тогда.

Государя тогда обвиняли и патриоты, многие в те дни поехали в Сербию добровольцами. Обвиняли в том, что не пришел на помощь братскому славянскому народу. Но и Государя можно было понять — он, самодержец, монарх — как он мог помогать террористам! Как он мог помогать Черной Руке, когда ее руководитель Драгутин Дмитриевич открыто заявил: «Профессия монарха дает слишком много прибыли поэтому монархи должны платить народу высокие налоги своей кровью»?[223] Сами того не понимая, горе-патриоты толкали страну, и без этого разъеденную изнутри уже упомянутой ненавистью на путь, ведущий в пропасть.

Сараевское покушение закончилось ничем. Убийц заковали в цепи и казнили — уморили голодом. Дмитриевич скрылся — его найдут и расстреляют потом, много позже. Расстреляли еще много кого, подавили пару не слишком тот серьезных бунтов — но самого главного, того что на что рассчитывали организаторы сараевского убийства — не случилось…

Мировая война обошла Сербию стороной, все бои шли либо севернее — во Франции, либо много южнее — на Востоке и на Африканском континенте. Как и во все времена, белградский котел находился на жарком огне и с намертво закрытой крышкой. В Сербии можно было оглохнуть от стрельбы — стреляли все, мужчины, женщины, дети, весь сербский народ проводил все свободное время в тирах готовясь к войне. Уже не рассчитывая на предавшую их Россию, сербы связались с куда более опасными людьми — всемирный конгресс масонов двадцать пятого года прошел не где-нибудь, а в Белграде.[224] От пуль сербов погиб молодой император Карл, племянник Франца-Фердинанда в том же двадцать пятом году. Но он был так слаб и настолько ни на что не влиял, что никто особо и не обратил внимания на его смерть, никто не покарал сербов за очередное убийство. Тем более, что и за сараевским злодеянием все явнее вырисовывалась картина его реального организатора — Великобритании!

Но сербская проблема была. Ее пытались решить разными способами. Например, еще при Франце-Иосифе австро-венгры перестали закупать у сербов свиней, рассчитывая на то что это подкосит их экономику. Но это привело лишь к тому, что сербы закупили оборудование для консервирования и стали поставлять свою свинину даже в Североамериканские соединенные штаты. Проблема Сербии была постоянным нарывом на теле Австро-Венгрии, и после того как Франц-Иосиф бездарно упустил германизированную, совращенную младочехами Богемию — второго такого позора венский престол допустить никак не мог.

Решилось все в тридцать седьмом. Опасались только одного — России. Как-то очень вовремя, когда император Михаил был уже при смерти, произошло неудачное покушение на императора Австро-Венгрии Эрнста.[225] В отличие от прочих представителей Габсбургов, предпочитавших «править не правя» этот отличался умом и долей необходимой правителю жестокости. Он наконец то сделал то, что давно надо было сделать — превратил дуалистическую монархию в триалистическую. Но третьими стали не сербы, а их злейшие враги — хорваты. Тогда же возникло усташество — радикальное националистическое движение хорватов, весьма схожее по своим постулатам с итальянским фашизмом. Давно известно, что фашизм возникает там, где государство слабо, а народ унижен. Но здесь было еще хуже — власть не только не препятствовала хорватскому фашизму, но всемерно попустительствовало ему. Приложила свою руку и римская католическая церковь — папа Пий одиннадцатый прилюдно благословил руководителя усташеской организации Анте Павелича на распространение католичества среди заблудших православных сербов. Какими способами это дозволялось делать — поглавник Павелич[226] не уточнил…

Все тридцатые годы на территории Сербии шла война. Про это войну не принято вспоминать, про нее не написано ни в одном учебнике истории — но она была. Война жестокая, тайная, беспощадная, необъявленная. Вся территория между Белградом и Загребом, усташеской столицей была зоной войны. Редкий день обходился без стрельбы, ночью же полноправным хозяином югославянской земли становился ужас. Никто не напишет про те времена правду, никто не вспомнит кто умер под пытками и в чьем подвале, кого растворили в кислоте, кого закопали в безымянной могиле. Правда тех времен лишь одна — погибших были не сотни, и даже не тысячи. Десятки тысяч нашли ужасную смерть в той бойне, и убивали друг друга представители одного народа — но разной верой. Только с мрачными средневековыми временами Реформации и борьбы с ересями можно сравнить те времена — когда иногда в селах не оставалось ни единой живой души…

Но задачи, ставившиеся перед поглавником Павеличем в Ватикане и Вене, так и не были выполнены. Сербы упорно сопротивлялись, отвечая смертью на смерть, пулей на пулю. Весь народ ушел на войну, не видя в ней конца, но алкая победы.

И тогда Габсбурги пошли ва-банк…

— Пуцают![227]

Вот ведь пацаны! По двенадцать лет, а то и десять — и сидят на крышах, которые еще остались целыми с биноклями. Сколько же их полегло под снарядами — ведь когда падает снаряд и рушится дом — шансов почти нет. Но сидят. Не сгонишь.

— Доле! — истошно крикнул кто-то.

Крепость на другом берегу, снаряду всего — то — через Дрину перелететь. Четники едва успели повалиться навзничь, кто где был — как страшный удар сотряс землю, выбил воздух из легких, перехватил дыхание. Восьмидюймовка, главный калибр Землины, крупповские осадные орудия прямой наводкой — по городу в котором и так мало что осталось после семи дней боев. Обстрелы начались еще вчера — когда усташи поглавника Павелича так и не смогли форсировать Саву, хотя пытались и не раз Сейчас то точно смогут — вот только останется ли что-либо на том берегу — вопрос…

— Пуцают!

Содрогается земля, что-то рушится со стоном — как будто погибает живой человек. Совсем рядом…

— Пуцают!

Да сколько же у них снарядов? И сколько они собираются так стрелять? Почему они не выходят в открытый бой! Ведь их же все равно больше в несколько раз. Ах да… боятся… Боятся, потому что сербы намерены как и всегда стоять до конца. И значит — вода в Саве еще долго будет красной. Красной от крови, пролитой за Сербию…

— Пуцают!

На сей раз хрястнуло так, что четник Милан Митрич, пулеметчик одной из чет и впрямь подумал — все. Снаряд, весом с полтонны лег где-то совсем рядом, и от его разрыва земля не просто содрогнулась — она подпрыгнула, ударив в грудь с безумно свирепой силой. Рядом что-то рушилось, хрустко, ужасно медленно, было нечем дышать от гари и пыли, что-то колотило по спине — падало, поднятое разрывом.

Вот и все… Матерь Богородица…

— Митрич! Митрич, где ты?!

Что-то, что навалилось на спину, вдавив его в жидкую, мерзкую грязь улицы, вдруг перестало давить на спину, куда-то исчезло. Милан попытался вздохнуть, от недостатка кислорода уже круги перед глазами, хватанул воздух — и надсадно закашлялся…

— Жив?

— Живе… — слова продрались через пересохшее горло.

— На, испей!

Вода во фляге была теплой и грязной, омерзительно воняющей какой-то тиной — но для пересохшего горла это был бальзам.

— Поднимайся! Сейчас усташи пойдут!

— Живео Сербия! — крикнули совсем рядом.

Слава Божьей матери — пушки Землины не могут стрелять постоянно, от таких снарядов велик износ ствола, орудие при интенсивной стрельбе может даже разорвать. Поэтому так и воевали — сначала обстрел, потом в атаку шли усташи — те, кто к этому моменту оставался в живых. Впрочем и защитников Белграда оставалось в живых уже немного…

Пейзаж по сравнению с тем как Митрич видел его последний раз, сильно изменился — по левой стороне снаряд угодил прямо в дома, оставив на их месте группу дымящихся развалин. Улицу застилал дым — что-то горело.

— А-ха… Они по усташам попали! Живео Сербия!

— Живео Сербия!

Действительно — горели танки. Верней не танки, а танкетки всего лишь с одним крупнокалиберным пулеметом, против настоящего танка такая танкетка продержится дай боже минуту. Но против мирняка для подавления волнений такой танк в самый раз. И эти танки передали хорватам — а два из них сейчас горели, в одном уже сорвало башню, второй был завален обломками рухнувшего дома. Прямо посреди улицы — огромная воронка. Угодили пушкари австрийские, угодили — теперь тут не пройдешь, не проедешь, лучшего дополнения к баррикаде и не придумаешь.

Совсем рядом, перед баррикадой валялся труп — непонятно, серб или усташ. Даже не труп — а что-то напоминающее мешок. Грязный, бесформенный мешок.

— Обходят! Левее обходят!

— За мной!

Дом еще не рухнул, хотя был ранен и ранен смертельно, даже попадания рядом, не прямого хватит. Трещины в полу, в потолке, в стенах. Один за другим четники исчезали в проломе окна первого этажа, придерживая оружие — в основном трофейное, взятое с тех же усташей.

Сломанная мебель, перекошенный дверной проем…

— Танки!

Танков было всего два — но и этого было достаточно, чтобы прорвать, проломить оборону и ввести в прорыв отряды усташей. Они выползли на улицу, выползли медленно, со стороны пригородов. Остановились. А потом одновременно — словно сговорившись — ударили из пулеметов по домам — по тому, что домами еще можно было назвать, и по тому, что можно было назвать лишь руинами.

Чистым и сильным голосом, перекрикивая заговорившие наперебой пулеметы, кто-то из четников запел.

Снова над Родиной ночь —

Сил нет беду превозмочь…

Волчьею стаей враги

Сербию рвут на куски!

— Митрич! Важанович! Ко мне!

Воевода Путник, присев и укрывшись за стеной, досадливо смотрел на улицу.

— Ухоронитесь тут. Вот, возьмите…

Две гранаты. Германские, противотанковые на длинных деревянных ручках. Каждая — тяжелая, не по одному килограмму.

— Последние… Мы их отвлечем… там, дальше. Попытаемся отсечь усташей. А вы… только не смажьте… С Богом, браты…

Танкисты осторожничали. Опыт уличных боев у них уже был, не один и не два танка сгорели от обычных бутылок с бензином. Гранат было немного — но сербы восполняли почти полное отсутствие противотанковых вооружений такими вот эрзац-решениями. И ведь работало!

— Пойдем по улице… — Важанович рукавом вытер чумазое от грязи и дыма лицо, сплюнул на землю.

— Свалят сразу, ты что, брачо…

— Не по этой. По той улице, откуда мы пришли, там сейчас боя нет. Пройдем тихо, потом в подвал и… На, держи!

Важанович протянул Митричу свою гранату.

— Давай, поменяемся. Дай пулемет.

Митрич отдал свой Лигнозе, принял взамен легкий Штейр-Солотурн, трофейный, взятый в бою у усташей, закинул потертый ремень на шею. Пусть и стреляет не винтовочными а пистолетными патронами — но легкий, не то что пулемет. Мельком заметил — на ремне восемь дырок, только неизвестно кто их поставил — может Важанович, может усташ у которого он его отнял. Так обе стороны отмечали количество убитых.

Гранаты были увесистыми, оттягивали руки.

— Я первым пойду. Тебя прикрою.

— Добро.

Прошли тем же путем, когда за спиной снова застучали пулеметы — их пули проламывали по две стены, почти как пушечные снаряды.

На той улице, где они держали оборону, внешне ничего не изменилось — но то только внешне. Все та же полуразрушенная баррикада, все тот же, стелящийся по улице горький, едкий, дерущий горло дым. Все та же воронка от снаряда, все те же развалины.

Но спокойствие это шаткое, призрачное — и оба четника это знали как никто другой. Среди усташей было немало снайперов, не меньше чем среди самих сербов. Отступая, иногда они оставляли снайперов, а иногда и пулеметчиков. Их сейчас только двое. Любые развалины, любой черный прогал окна может дохнуть пламенем, разразиться свинцовым градом — охнуть не успеешь!

— Давай! Я туда побегу. Потом ты.

— Добре.

Пристроившись за баррикадой — как непривычно и страшно быть на баррикаде одному! — Митрич повозился с непривычным, почти невесомым после пулемета Штейером, пытаясь найти правильную прикладку. Ага, если под ложе ладонь положить и держать… и все равно — необычно и непривычно.

— Пошел!

Митрич и не заметил, как его друг уже добежал туда, куда планировал, завалился за рыжий от терзавшего его пламени, обгоревший танк. Танк этот подбили пять дней назад еще при первом штурме — он прорвал линию обороны, но заблудился. Дальше — по классике — пехоту отсекли еще при прорыве, а сам танк пожгли бутылками.

Ей богу, когда стреляют — не так страшно! Потому что когда стреляют — ты по крайней мере видишь откуда стреляют, ты можешь упасть, залечь. А когда вот так… когда не стреляют, но ту словно чувствуешь спиной, головой, всем телом чужой взгляд, перекрестье прицела — так намного страшнее.

— Заметил что?

— Нет. Теперь вон до того окна, дальше этажами пройдем. Я в этом районе лавку держал, все ходы-выходы знаю.

— Добре.

Когда Важанович выскочил, и неуклюже побежал к намеченному им дому — Милану показалось, что на той стороне, в одном из оконных проломов — именно так, не проемов, а проломов, что-то мелькнуло. Он прицелился — но выстрелов оттуда не последовало…

Снайпер?

Важанович уже скрылся в чернеющем небытием проломе окна, он наверное уже занял позицию — но Милан бежать опасался. Тот промельк в окне не давал ему покоя…

Рискнуть? Слишком много раз Милан Митрич видел, как рисковали — и оставались лежать в грязи…

Нет, он рисковать не будет. Кто ждет — не дождется…

Упав на землю, в жидкую черную кашу на месте улицы, Милан Митрич, загребая руками и хватая пересохшим ртом кислый от дыма воздух пополз вперед, стараясь ползти так, чтобы между теми стеклами и им был корпус подбитого танка. Справа коротко хохотнул пулемет, потом еще раз — а он полз, полз и полз, пока не подполз к самым стенам. Здесь дорога шла чуть под уклон и стрелять с первого или второго эта с противоположной стороны улицы было сложно.

Повернувшись, Митрич пополз вперед.

Ползти было больно — чего только не валялось на улице. Осколки кирпича, дерево, разбитое в щепки, куски стекла, об одно из которых он порезался. Но он полз вперед, полз и полз пока не наткнулся на сто-то мягкое, склизкое…

Это было тело. Обгоревшее, разорванное снарядом.

Передернувшись от отвращения Милан снова пополз, полз медленно, на каждый шаг, который в другой, нормальной жизни занимает всего то секунду времени у него уходило десять. Но он полз и полз, по метрам приближая себя к цели.

— Ты что? Я думал — с тобой все… — обеспокоенно спросил Важанович, когда Митрич перевалился в подвал, грязный как черт.

— Не дождутся.

— Тогда пошли.

Здесь уже Митрич прикрывал Важановича — более разворотистый пистолет-пулемет в доме более ценен, чем настоящий пулемет. От стены к стене они шли вперед, прислушиваясь к тому бою, что гремел за стеной.

Что с четой? Может уже никого нет и все бессмысленно.

— Стой! — шепотом сказал Важанович — дальше я пойду. Дай автомат…

Митрич принял привычный уже пулемет, перебросил ремень через плечо. Еще комнаты две и все — они будут на месте.

— Чисто… — Важанович обернулся и…

Словно дракон дыхнул. Лавина огня ворвалась откуда то в комнату, сжирая все на своем пути. Это был не просто огонь. Это было живое, яркое, оранжево-желтое чудовище, оно было голодно и оно жадно лизало каждый уголок этой маленькой разгромленной комнаты, в бесконечных поисках пищи. Дерево, плоть, воздух — все шло в пищу, все было годно…

Все что успел сделать Митрич — это упасть на спину. Лежа на спине, он видел, как дракон ищет его, как он жадно облизывает стены в поисках пищи, как с отвратительным шорохом обугливаются волосы и от нестерпимого жара стягивается кожа на лице. Но у дракона было тоже свое время, несколько секунд — и дракон исчез, так же быстро, как и появился, оставив за собой чадящие стены, завесу дыма и мерзкую, отвратительную гарь…

Гарь от сгоревшего человеческого мяса.

Важанович был мертв, дракон спалил его. Он умер, как подобает четнику и мужчине — не выпустив из рук оружия и лицом к врагу.

Важанович умер. А он остался один. И должен был один сделать то, что рассчитывали сделать они двое.

На улице переговаривались, громко, на его родном языке. Хорваты — это те же самые сербы, только перешедшие в католичество, и язык у них почти не отличается. Просто удивительно, что мужчины этого по сути единого народа с такой ненавистью уничтожают друг друга.

На улице стукнул одиночный — кого то добили. Гавкающая, австрийская речь — а это, похоже, командование призывает подчиненных к порядку. Снова хохот, раздраженный крик. Понятно, что усташи сами не смогут организовать наступление, да еще с поддержкой танков. Здесь кадровые офицеры австро-венгерской армии, они и обеспечивают «Голубой Дунай». Танки тоже австро-венгерские…

Танки шли позади пехоты, поддерживая ее огнем — стандартная в городе тактика, австро-венгры не ценили усташей и боялись за танки. Скорее даже за танкетки настоящему танку такая танкетка с двумя тяжелыми пулеметами на один зуб…

Четник Митрич хладнокровно выждал в выжженной пламенем ранцевого огнемета комнате первого этажа, рядом со сгоревшим трупом своего друга, пока пройдет первый эшелон — усташи под командованием австро-венгров. В промежутке между первым и вторым эшелоном наступления приготовил пулемет с полным диском. И когда перед окном застучал мотор и зашуршали по разбитой мостовой гусеницы — он встал в полный рост и кинул гранату. Промахнуться с пяти метров по еле ползущему танку он не мог.

Громыхнуло, словно молния ударила в танк — и, не дожидаясь, пока австро-венгры, специальный пехотный отряд сопровождающий танки придут в себя, он выдал, особо не целясь длинную очередь из пулемета, свалившую сразу троих — один из солдат как назло решил прикурить у товарища, вместе они и легли. Со стороны улицы открыли огонь четники, воздух наполнился металлом и смертью, кто-то что-то кричал. Он перескочил через низкий подоконник давно выбитого окна, высадил непонятно по кому остатки диска в пулемете и бросил его, прижался на мгновение всем телом к теплому боку остановленного и подбитого им танка. Танк разгорался, боекомплект не взорвался, но попало хорошо — он стоял и мирно дымил, и броня его становилась все горячее и горячее. Бензиновый…

Командир второго танка принял решение отходить — он не мог понять, что случилось с первым танком и наверное решил что они напоролись на противотанковую пушку или динамо-реактивное ружье — по фронту. В этом случае самым разумным было — отойти и прикрыться вторым подбитым танком, а когда станет понятно, что вообще происходит и откуда ведется огонь — тогда уж и действовать.

Взвыв двигателем на высоких оборотах танк двинулся назад, попирая гусеницами истерзанную сербскую землю. Митрич хладнокровно дождался, пока танк не сдаст назад — и со всей силы метнул гранату туда, где билось сердце танка — бензиновый, легко вспыхивающий двигатель.

Рвануло — граната, топливный бак и еще одна граната, которую австро-венгерский солдат закинул за танк, не осмеливаясь идти и проверить что там. Горящий бензин пожирал танки, и нашедшие в них последний покой тела изнутри…

Картинки из прошлого

16 мая 1937 г

Австро-Венгрия, Вена

Яурергассе 12

Посольство Великобритании

Посольство Великобритании в Вене, столице Австро-Венгерской империи располагалась в старинной постройки, трехэтажном особняке на Яурергассе 12. Особняк этот был размеров небольших — зато с хорошей планировкой, в виде четырехугольника с внутренним двором и выездом на улицу через арку. В условиях возможных акций анархистов и масонов такой вот «дом-крепость» был весьма и весьма кстати.

Послом Британской империи в империи Австро-Венгерской вот уже много лет был граф Хантли, бывший генерал армии ее Величества, чудом оставшийся в живых после Багдадского побоища. Когда русская кавалерия прорвала фронт, он поднес пистолет к виску чтобы застрелиться. Но он лишь издевательски щелкнул — в горячке боя генерал выпустил в проклятых русских все патроны и больше у него патронов не было.

Заполонили его казаки. Не срубили сгоряча, перевели в Истамбул только-только ставший Константинополем, а через четыре месяца отправили в тот же Багдад — через этот город производился обмен пленными. Наверное, кто-то из казаков получил за него орден, даже наверняка получил — как же, живьем настоящего британского генерала заполонил.

После Берлинского мирного договора, который многие аристократы прозвали «смирным договором» многие аристократы ушли из армии, не выдержав унижения. Генерал не ушел, он считал что ничего не потеряно и надо готовиться к новым сражениям с русскими ордами. Но генерала скосила не пуля и не шашка — его скосил куда более зловещий враг. Выслуга лет и медицинская комиссия, щедро раздающая заключения «не годен». В знак особых заслуг перед престолом генерал и получил посольство в Австро-Венгрии, одной из самых спокойных стран мира.

Генералу здесь не нравилось. Генерал буквально умирал здесь.

Он просто ненавидел этот город. Город греха и порока, город где студенты учатся до тридцати лет, будучи в содержании у богатеньких дам, город где процветают самые богомерзские пороки и извращения, какие только есть на нашей грешной земле — мужеложство, лесбиянство, содержанство, педофилия. Город опер и парков, город венского шницеля и сахарных тортов. Город чардаша — поганого венгерского танца. Город, где цены таковы, что генерал, весьма состоятельный на родине, чувствовал себя просто нищим. Город, где мужчины, аристократы красят губы красной губной помадой, и это считается нормальным[228] — когда генерал увидел это в первый раз, его чуть не вывернуло наизнанку.

Но генерал служил. Он служил престолу как всегда верно и с усердием, он относился ко всему, что его окружает с известной долей британского скептицизма и самоуверенности. Он просто считал, что это тяготы и лишения воинской службы, и он обязан их претерпевать, будучи слугой Ее величества.

И вот сейчас, уже на старости лет, когда генерал по утрам чувствовал неизбежность подступающей смерти — судьба решила подарить генералу подарок, на который он и не смел уже надеяться. Судьба подарила ему возможность расквитаться с русскими.

Сейчас граф Хантли, сидя в одном из неприметных кабинетов на втором этаже посольства, чье окно было защищено решеткой, причем не внешней, а внутренней и внимательно выслушивал серого, неприметного человека, служащего в Вене резидентом SIS.[229]

— Судя по поступающим, данным русские и в самом деле готовятся всерьез. В Виленском, Варшавском, Киевском, Одесском военных округах отменены все отпуска и увольнительные, офицерам предписано возвратиться к местам службы как можно скорее. По сообщениям агентуры русские сейчас проводят внеплановое техническое обслуживание всей своей техники. На аэродромах Виленского и Варшавского военных округов отмечено скопление сил тяжелобомбардировочной авиации, за последние дни туда перебазировалось не менее тридцати тяжелых бомбардировщиков Сикорского. В Ивано-Вознесенске десантная дивизия вышла к аэродромам взлета, это известно достоверно.

Посол вздохнул.

— Я получил не менее четырех шифрограмм только за утро. Мы готовы, но все зависит от проклятого Эрнста. Что вы можете сказать про него, сэр? Я не так хорошо знаю его, а ваша служба как известно специализируется на слабостях людских.

Резидент тонко улыбнулся, польщенный похвалой.

— Я уже докладывал. Он умен, но слаб духом, об этом известно многим. Его жестокость — от слабости. Он может обстреливать Белград из крепостных пушек, но идти против Российской Империи…

Генерал встал.

— Я поеду во дворец. Немедленно.

Генерал быстро прошел в свой кабинет, надел привычное ему пальто, так называемый trench-coat, в мае было еще не так жарко, чтобы выходить без пальто, да и дождь может полить. Спешно перебрал бумаги, отбирая нужные в планшет — планшет он тоже предпочитал старого образца, офицерский. Задумался — что не взял еще. Вспомнил — достал из стола большую, граммов на триста серебряную, обтянутую кожей флягу, щедро плеснул туда шотландского односолодового виски, немного подумал — и долил спирта из мензурки. Не для себя — для императора.

Все…

Быстро вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь. Спустился вниз по лестнице, толкнул дверь людской.

— Сид!

Старый вояка, уже седой как лунь, но все еще крепкий уроженец Шотландии, бывший его ординарец и телохранитель, не расстававшийся с Маузером, лихо вскочил с походной койки.

— Генерал, сэр! — щелкнул каблуками он.

— Мы выезжаем.

— Есть, сэр!

Когда генерал вышел во внутренний двор — нового образца, увесистый черный Даймлер уже ждал его с открытой дверью…

— Во дворец, Сид. В новый.

— Да, сэр!

Увесисто захлопнулась дверь — все-таки кузовщики Британии — лучшие кузовщики мира. Этот Даймлер был оснащен сделанным вручную на фирме Маллинер кузовом, у которого двери пассажирского салона открывались против движения. Очень, очень удобный и комфортабельный автомобиль.

Мотор работал почти неслышно, Сид крякнул клаксоном, требуя поднять шлагбаум. Машина прокатилась под темной, неосвещенной аркой, выкатываясь на свет, и генерал и его адъютант посмотрели влево — машина выезжала вправо, и надо было посмотреть, свободна ли дорога.

А увидели они там неизвестного молодого человека, среднего роста и хорошо одетого, с искаженной ненавистью лицом. В руке у него было то, что генерал мгновенно опознал как связку гранат.

— Живео Сербия! — двойные стекла, устанавливаемые Маллинером в свои кузова, почти не пропускали в салон уличный шум, но каким-то непостижимым образом и генерал и его адъютант этот крик услышали.

И все исчезло в ослепительной вспышке взрыва…

Картинки из прошлого

16 мая 1937 г

Австро-Венгрия, Вена

Нойебург, Бург-Ринг

Только сейчас император Эрнст ощутил, что такое одиночество…

Если так подумать — он был одинок всю свою жизнь. Он был отбросом — так соизволил охарактеризовать его император Франц-Иосиф в свое время. Отбросом, а мать его была проституткой, так шептались о ней в высшем свете. Да что там шептались — в открытую говорили и слова эти шли, как поговаривали тоже от Франца-Иосифа.

Он вступил на трон, хотя до этого подписал отречение. Верней, отречение подписали за него — Франц Иосиф не желал видеть отбросы на троне. Потому то и выбрали его — выбор кстати был невелик. Страшная судьба была у Габсбургов — почти никто из представителей этой династии не умер своей смертью.

Восходя на трон, он поклялся забыть. Поклялся забыть унижения и насмешки детства, поклялся забыть травлю высшего света. Поклялся забыть — хотя забыть это было невозможно…

Как же быстро все разбежались… Как крысы…

Крысы…

Именно крысами и был весь венский свет — больше сравнивать было не с кем. Содомиты, содержанцы и содержанки, вселенские должники, вертопрахи — кого только не было при дворе. Заживо гниющая армия, которая по-настоящему так и не воевала Бог знает сколько лет. Когда два хищника — Россия и Германия жадно вцепились в Восток и в Африку — австрийская армия, не раз битая еще в прошлом веке скромно стояла в стороне. А император Австрийский Карл, как поговаривают, был больше озабочен, как сделать карьеру своей любовнице в Венской опере, при том, что у любовницы не было ни голоса, ни слуха.

А ведь опасность близка…

Анте Павелич… Практиковавший адвокат, великолепный юрист, хорватский националист и экстремист. Он родился на обильно политой кровью югославянской земле — и стоило ли удивляться тому, что к крови он испытывал большое почтение. Та земля снова требовала крови, она была ненасытна…

Сам Эрнст был в Загребе несколько раз. Он хорошо помнил один момент — когда он вместе с Павеличем вышел на балкон королевского дворца и толпа на площади в едином порыве вскинула руки… ведь они приветствовали не его, их владетельного монарха. Они приветствовали Павелича их поглавника, кровь от крови и плоть от плоти. И отдай Павелич приказ — они растерзали бы его в секунды, подобно львам на арене Колизея…

Негромкий стук в дверь прервал невеселые размышления монарха…

— Кто там? — раздраженно крикнул Эрнст.

В дверь просочился — именно просочился, а не вошел — лакей, согнулся в почтительном поклоне до земли…

— Ваше королевское величество, министр-президент, граф Сечен изволит почтеннейшее просить вашей аудиенции.

— Я пока никого не хочу видеть!

Откланявшись, лакей исчез.

Эрнст в возбуждении прошелся по кабинету. Затем подошел к письменному столу, открыл верхний ящик, достал из него тяжелый, увесистый револьвер Гассера. Тускло блеснули медью в барабане патроны, само ощущение рубчатой рукояти в руке, смертоносной тяжести оружия придало Эрнсту уверенности. Уверенности, которой ему сейчас так недоставало, особенно когда часы неумолимо отсчитывали время, оставшееся до конца ультиматума.

Улыбнувшись какой-то своей мимолетной мысли, Эрнст положил револьвер поверх лежащего на столе листа бумаги, исписанного вручную…

Ультиматум…

Его Императорскому и Королевскому Величеству Эрнсту,

Божьей милостью Императору австрийскому,

Апостолическому королю венгерскому, далматскому, хорватскому, славонскому, лодомерскому и иллирическому,

Королю иерусалимскому и прочая.

Эрцгерцогу австрийскому

Великому герцогу тосканскому и краковскому;

Герцогу лотарингскому, зальцбургскому, штирскому, каринтийскому, карниольскому и буковинскому;

Великому князю трансильванскому;

Маркграфу моравскому;

Герцогу верхней и нижней Силезии, моденскому, пармскому, пьяченцскому и гуастальскому, Освенцима и Заторы; тешинскому, фриульскому, рагузскому и зарскому;

Владетельному графу габсбургскому и тирольскому, кибургскому, горицскому и градишскому;

Князю трентскому и бриксенскому;

Маркграфу Верхних и Нижних Лужиц и Истрии;

Графу Гогенемс, Фельдкирх, Брегенц, Зоннеберг и проч.;

Государю Триеста, Котора и Вендской марки;

Великому Воеводе Сербии (Воеводины),

и прочая, и прочая, и прочая.

Божиею поспешествующею милостию, Мы, Александр Четвертый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский, Государь Псковский, и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский, и всея Северныя страны Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкесских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский, Цезарь Рима,[230] Хан Ханов, Великий Султан Анатолии и Румелии, Император Трёх Городов — Константинополя, Эдирне и Бурсы, Владыка Обеих Земель и Обоих Морей, Покровитель всех правоверных, Покровитель двух святых городов — Мекки и Медины и прочая, и прочая, и прочая, будучи не в силах смотреть на злодеяния великие, именем Христовым творящиеся в хорватской земле, сим заявляем о следующем:

1. Мы готовы принять сербских подданных Их Императорского и королевского величества Эрнста на земле русской без каких либо дополнительных условий. С этой целью, мы предлагаем открыть коридор для беспрепятственного прохода сербов, желающих покинуть земли хорватские до порта Дубровник, где их примут на борт боевые корабли моего Черноморского флота.

2. Начиная с двенадцати часов по Гринвичскому времени, восемнадцатого мая сего года, во избежание новых бессмысленных жертв мы предлагаем превратить обстрел Белграда и прочих населенных сербами территорий.

3. Их Императорскому и Королевскому Величеству Эрнсту дается двадцать четыре часа с момента вручения послания сего, дабы дать окончательный положительный ответ, который надлежит вручить чрезвычайному и полномочному посланнику моему, Светлейшему князю Багратиону. В случае, если ответ не будет дан в указанный срок, либо ответ будет отрицательным, Российская империя объявит войну империи Австро-венгерской, начиная с двадцати четырех часов по Гринвичскому времени девятнадцатого мая сего года.

Писано в г. Санкт Петербурге

16 мая 1937 г.

Александр

Времени не было. Совсем.

Насчет того что произойдет дальше — Эрнст не имел никаких сомнений. Еще в двадцатые годы русские специально приглашали иностранных военных атташе — и они с затаенным страхом наблюдали за исполинскими стратегическими бомбардировщиками типа «Илья Муромец», равных которым на тот момент не было ни у кого. Сейчас в серии были уже новые бомбардировщики, они способны достичь Вены даже с аэродромов под Киевом и обрушить на город свой смертоносный груз. Тысяча тонн бомб каждые сутки. Город за городом, пока все не будет кончено.

Эрнст с ненавистью посмотрел на листок с ультиматумом. Проклятые британцы, как они могли так подставить его…

Оперативный план «Голубой Дунай» — план по ликвидации проклятых бунтарей и заговорщиков сербов был разработан при активной помощи специалистов британского генерального штаба. Он не был привязан к какой-то конкретной дате и был рассчитан на реализацию в тот момент, когда будет умирать русский император Алексей Второй. Бездетный и больной гемофилией император, в последние годы он не выходил из дворца, получив прозвище «Царскосельский затворник». У него не было ни жены, ни детей, он не мог ни править ни радоваться жизни — он просто тихо угасал в роскошном дворце, позволяя править от своего имени совсем другим людям. Вместе с ним уходила из жизни великая династия Романовых, про которую кто бы что не говорил — но она создала самую сильную империю в мире. Империи, которая должна была рухнуть вслед за последним представителем Романовых.

Не рухнула…

Просто удивительно, как быстро договорились между собой русские, возведя на трон уже тяжелобольного Михаила. Ведь сколько сил и денег было вложено в развал России, сколько интриг предпринято. И все — без толку.

И «Голубой Дунай» пришлось отложить. Отложить до смерти императора Михаила, потому что дальше откладывать уже было нельзя. Не получив желаемого в Белграде, Анте Павелич мог обратить свой взор на Вену. И итальянцы, и немцы, возомнившие себя римлянами, и британцы ведут двойную игру — Эрнст это отлично осознавал. Кое-кому очень надо, чтобы Австро-Венгрия стала первым государством в мире, где восторжествуют в полном объеме идеи фашизма. А ведь у Павелича и так слишком много мест в рейхсрате[231] стало…

Но этому — не бывать.

— Да кто там?!

Снова тот же лакей — как хочется взять письменный прибор и запустить им в его лысую голову. Или взять этот бесполезный револьвер и…

— Ваше королевское Величество, министр-президент граф Сечен настойчиво просит Вашей аудиенции.

— Убирайся вон!

Обсидиановый письменный прибор хлестко раскололся о дверь…

Что же делать… Что…

Павелич солгал. Проклятый позер, он обещал, что через два дня после начала «Голубого Дуная» он вступит в Белград, а через четыре — в Великой Хорватии сербы останутся лишь в двух местах — в могиле или в лагере «Пожаревац», прикованными цепями к своим тачкам. Лагерь специально расширили по такому случаю.

А теперь Павелич уже седьмой день не может подавить сопротивление в Белграде, даже при поддержке артиллерии Землина.

Где они? Где все те, кто говорил, что это будет всего лишь карательная экспедиция? Где? Попрятались в норы как крысы?

Эрнст со злобой застучал по золоченой клавише настольного звонка.

— Эй, кто там?

Вошел лакей, несмело остановился у двери, не смея поднять глаз.

— Пусть войдет граф Сечен!

Тучный, ожиревший до безобразия граф Сечен едва протиснул в дверь свою увесистую тушу. Э, как разжирел на казенных то харчах! И на взятках — Сечен брал так жадно, что это было нонсенсом даже для Вены, погрязшей в коррупции от верха и до самого низа.

— Ваше королевское величество! — размер пуза не позволил графу Сечену поклониться своему королю как того требовал этикет.

— Вы виделись с посланником Священной Римской Империи? — его Величество не был настроен на долгую беседу.

— Не далее как сегодня утром, экселленц.[232]

— Вы ознакомили его с текстом ультиматума, предъявленного мне русскими варварами?

— Ознакомил, экселленц.

— Он дал ответ?

— Он его дал, экселленц.

— И каков же он?

Граф Сечен замялся.

— Говорите, Сечен!

— Он сказал, что лучше потерять нескольких подданных, чем империю целиком, экселленц!

Дверь шумно открылась, грохнув по стене, в кабинет не вошел, а ворвался граф Яворский, один из приближенных императора.

— Как смеете вы, граф врываться ко мне… — дрожащим от ярости голосом начал император Эрнст…

— Умоляю, выслушайте, Ваше королевское величество! — граф Яворский бухнулся на колени.

От вида Яворского — белое как мел лицо, наспех застегнутый китель и безумные глаза — Эрнсту стало дурно.

— Что произошло?

— Ваше королевское величество! Посол Ее Величества Королевы Великобритании, граф Хантли убит!

— Что?! Как?! Что вы несете, граф?!

— Это правда! Только что телефонировали во дворец! Он выезжал из здания посольства, когда произошел сильный взрыв! Машина сгорела дотла, никто не спасся.

Ледяная рука наигрывала Рахманинова на мокрой от пота спине.

— Вон! — тихо сказал Эрнст.

— Ваше королевское Величество…

— Во-о-он!!!

Рука метнулась к лежащему на столе револьверу, когда в кабинете уже никого не было…

Сербы! Проклятые сербы! Бич их династии, рок их государства! Сколько крови на их руках, сколько смертей они принесли в этот мир!

Лучше потерять нескольких подданных, чем империю целиком…

Примерно через полчаса император Эрнст, внешне спокойный вышел из своего кабинета в присутствие, нашел взглядом графа Яворского.

— Русский посланник здесь? Пригласите ко мне его!

Русский посланник нашелся удивительно быстро — видимо, в ожидании ответа он так и был во дворце…

Снова зашел лакей, поклонился в пояс.

— Чрезвычайный и полномочный посланник Российской Империи, Светлейший князь Багратион!

Представитель одного из древнейших и самых уважаемых родов России, потомок одного из командующих русскими армиями, геройски погибшего в битве с армиями Наполеона, генерал лейб-гвардии, Светлейший князь Багратион был высоким, сухим, прямым как палка, стариком. На его изрезанном морщинами лице выделялись роскошные, седые, отпущенные по уже устаревшей моде бакенбарды, черные, цыганские глаза его смотрели на императора Эрнста непреклонно и сурово. Войдя в кабинет, старый князь едва поклонился, скорее даже не поклонился — кивнул. На лежащий на столе крупнокалиберный револьвер он не обратил ни малейшего внимания.

— Вы ожидаете ответа на доставленное вами послание, князь? — спросил император Австрии Эрнст.

— Да, Ваше Величество.

Эрнст в раздумьи прошелся по кабинету.

— Зачем вам сербы, князь? Это беспокойные и постоянно умышляющие против престола подданные. Клянусь честью, такие подданные принесут вам больше вреда, чем пользы.

— Того я не могу знать, ваше Величество. Государь приказал мне доставить послание и дождаться ответа на него.

Эрнст надменно кивнул головой.

— И вы дождались его. Высочайшим указом я повелеваю прекратить обстрел хорватских земель и дать коридор на выход из них тем сербам, которые пожелают сделать это в направлении порта Дубровник. Письменный ответ вручит вам мой секретарь не более чем через час.

Светлейший князь Багратион кивнул, не проявляя внешне никаких эмоций.

— Честь имею, Ваше Величество.

Воистину лучше потерять нескольких подданных, чем империю целиком…

Картинки из прошлого

24 мая 1936 года

Порт Дубровник, Хорватия

Сначала было небо. Удивительно синее, без единого облачка, бездонное. Даже больно смотреть — из светло-синего, чем выше, тем боле оно темнеет, окрашиваясь в бездонной выси — это если смотреть прямо вверх и глаза не слепит солнце — в холодный цвет кобальта. Кто знает, что там наверху, в этой холодной выси.

Когда они воевали — не было ни единого светлого дня. Мрачные серые тучи висели над Белградом, дым пожаров застилал небо. Да и они сами поджигали все, что было под рукой. Чтобы прикрыться дымом, не дать артиллерии точно прицелиться.

Горло пересохло, он пошевелился, попытался что-то сказать — и провалился обратно в спасительную тьму.

Следующий раз он пришел в себя… и не увидел неба. Бородатый, чумазый четник склонился над ним, закрывая небо собой…

— Пришел в себя? На, попей, брачо,[233] немного еще осталось…

Холодная вода из фляги обожгла губы, бальзамом пролилась на иссохшее горло…

— Хватит, хватит… Много нельзя. Позже еще дам. К вечеру придем.

— Где мы?

Четник улыбнулся.

— К Дубровнику идем. Еще немного осталось…

К Дубровнику? Зачем?

— А…

— Молчи лучше, тебе не стоит много говорить. Тебя на улице нашли, думали не жилец уже. Но все равно взяли…

— Хорваты… танки…

— Нету танков… Пожег ты танки друже… Оба спалил. Русы за нас вступились, кончилась война. Мы к Дубровнику идем, русы нас принять обещали. Нет больше Великой Сербии друже. Но пока жив хоть один серб — мы не забудем. И не простим…

15 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Чета

Продолжение

— Хватили вы… — проговорил задумчиво сотник.

— Хватили… — согласился серб — моего деда вывезли русские на своем корабле в Одессу. А потом переселили его как и других сербов сюда, прямо на границу с Австро-Венгрией. Но русы дали нам самое главное — они дали нам свободу и оружие. Свобода и оружие дает нам возможность мстить…

— Мстить… Месть — дело хорошее. Только затянувшееся…

— Тебе хорошо говорить пан коммандер. Твой Дон принадлежит тебе и твоим детям — а смекни что будет если его отнимут у тебя?

Велехов попытался представить — и не смог. Он просто не мог себе представить, не мог вообразить как это так — если у него отнимут Дон. Если на его земле будет хозяйничать враг? Это было просто непредставимо, никто даже не думал об этом, потому что этого не могло быть никогда. Никогда…

— Часто ходишь на ту сторону?

— Когда как. Скоро Видовдан… день нашего праздника… — Радован вдруг сменил тему — ты знаешь, что происходит сейчас на месте, где родился мой дед?

— Нет.

— Есть лагерь. Большой. В Пожареваце. Когда русы вступились за нас — каждому был дан выбор — уйти или остаться. Мой дед не мог сделать выбор — потому что он был тяжело ранен и лежал при смерти. Остальные свой выбор сделали. Кто-то ушел к русам. Кто-то остался, сказав, что умрет но не сойдет с родной земли. Пойдем, я тебе кое-что покажу, пан казак…

Вслед за сербом, сотник Велехов прошел обратно в кузню, где Радован, не обращая внимания на притихшего Славомира достал что-то с верхних полок.

— На, поглянь, пан коммандер.

В руках у сотника оказалось странного вида оружие — что-то типа перчатки, но с загнутым, довольно длинным обоюдоострым клинком. Непривычное — рука казака привычна к простому ножу и к шашке — но если приноровиться — очень эффективное оружие.

— Что это?

— Это сербосек. Тех, кто остался, в конце концов разоружили и согнали в Пожаревац. Усташи заказали себе такие ножи — патронов было немного и они не хотели тратить патроны. А потом они начали вырезать сербов этими самыми сербосеками. Нас убивали за то что мы сербы, без разбора, всех мужчин, женщин, детей, стариков, раненых — всех кто серб. Таким ножом, пан коммандер, вырезали почти всех, кто остался. Павелич тогда еще не был министром-президентом — но никто не сказал ему ни слова, когда он вырезал сербов. Остались только мы, те кто сохранил жизнь, потеряв родину. Поэтому мы и ходим туда — поклониться родной земле…

Сотник покачал головой.

— Давай, выйдем на воздух, друже…

Вышли. С севера подувал прохладный ветерок, деловито кудахтая, в земле барахтались куры под присмотром голенастого, старого петуха. За мячом бежали, весело крича что-то на смеси польского, русского и сербского дети, словно утверждая господство жизни над политическим и религиозным безумием, моровым ветром выветрившим некогда благодатный край…

— Ты сам говорил друже… беда собирается. Вот я и хочу знать, чего ждать. По ту сторону границы — что делается?

— По ту сторону… По ту сторону спокойно никогда не было. Несколько лет назад сделали настоящую полосу отчуждения. Датчиков понапихали. Патрулируют.

— Как же вы проходите? — сотник сам был разведчиком-пластуном и знал толк в прохождении подобного рода полос отчуждения. Но он был именно что профессионалом, специально подготовленным к инфильтирации на территорию противника при максимальном уровне противодействия — так это называлось. В армии их учили жестко, даже жестоко — например выбрасывали в незнакомой местности и давали задание пройти к определенному пункту за определенное время. А чтобы веселее было идти — давали ориентировку на сбежавших особо опасных каторжников. Или давали задание проникнуть на сильно охраняемый объект — а охрану не предупреждали. Но как та же Драганка пройдет такую вот полосу… сотник просто себе не представлял.

— Я не за то. Там, в пограничной зоне концентрация крупных сил противника наблюдается? Бронетехника? В последнее время есть усиление?

— И усиление есть. Сейчас каких то наемников к границе подтянули… на нас охотиться. Дюже злые… Лихих людей хватает, если усташей власть в стране.

— Усташей?

— А то. В армии — усташи сплошные. В полиции — тоже. Половина армии даже больше — из Хорватии, офицерский состав — на три четверти.

— Усташей же запретили.

— То на бумаге, друже. Национал-прогрессивная партия Австро-Венгрии — думаешь, это что такое? Это они и есть. Просто под вывеской другой.

Сотник никак не мог нащупать нить разговора.

— Слухай, друже… Вместе сработаем?

— Смотря чего.

— Того. Я матчасть получил новую — заглядение. Но тебе сразу говорю — ничего не дам, и не проси — все на мне записано, отчитываться надо. Сделаем вот как. У меня машина есть… бронетранспортер для работы ночью… спецприцел там, ночью, днем, за стенами, за деревьями — везде сечет. И пулемет — что такое КПВТ знаешь?

Серб кивнул.

— Сам служил, знаю.

— Дом развалит, в лесу любой ствол прошибет. Вот там — как раз такой, это тебе не ДШК. И… ты ведь с подъесаулом Черновым знаешься?

— Знаешься? — озадаченно спросил серб.

— Ну, знаешь его хорошо? Хороший человек?

— Да, добре человек…

Сотник хлопнул кулаком по ладони.

— Казаки все добрые пока спят зубами к стенке… Ну так вот. Сколачиваем группу быстрого реагирования. Мы четверо, подъесаул еще казаков подкинет. Два БТР. Даем тебе раций… пару, связь на нашей частоте… — Велехов подумал и решился — ладно, дам приставку ЗАС…[234] но не дай тебе Бог ее на боевые списать, понял? За потерю приставки ЗАС все будут пятый угол в комнате искать. И работаем. Ты все равно по ночам по лесам шарахаешься. Если увидишь чего интересного с нашей стороны… ты дай нам знать. Неважно контрабандисты или кто — но если тех самых, что в черном ходят зацепишь, тебе особая благодарность выйдет. Ну и… в долгу не останемся. Ежели так удастся спирт захомутать — половина тебе. Казна по пять рубликов за литр принимает, с очень хорошей акции можно каждому по машине справить. А если те что в черном ходят… оружие все что с них — себе забираешь. Тебе оружие лишним не будет?

Серб потер небритый подбородок, размышляя…

— Говоришь складно… пан коммандер. Только я тебе что скажу… За контрабандистов — не проси. Мы тут живем, на нас и так вуйком… волком смотрят. Спалят всех и все. Тут все этим живут… не работают… А вот если кого в черном заметим… тех что с оружием… или кого еще с оружием… сообщим по чести, пан коммандер. Они мне кровники, они наших побили. Вот так скажу…

Сотник протянул руку, серб крепко пожал ее.

— К вечеру засылай людей за рациями. Кого потолковее.

— Божедара пошлю.

— Оружия хватает?

— Запасли, хвала Богородице.

— Тогда по рукам.

Подъесаул Чернов, выслушав гениальный план своего подчиненного, как и подобает опытному командиру с ходу принимать его не стал. Но и посылать инициативного подчиненного по известному адресу — тоже не стал. Приглаживая пальцем аккуратные офицерские усики прошелся по модулю, в котором никого кроме них двоих не было.

— С кем-то гутарил за это?

— Нет — коротко ответил сотник.

— Почему?

Велехов недобро улыбнулся.

— Совпадений много. И обстрел этот мне не понравился… заметили, как точно по мехпарку вложили? Все масксетями закрыто, это должен был быть кто-то, кто не раз здесь бывал и ориентируется даже ночью.

— А Радован?

— А что ему… Увидел — сообщил. С нашего дела — стволами разжился. Я ему рации пообещал, с ЗАС — сказал Велехов и внутренне приготовился к вспышке начальственного гнева.

Которой не последовало. И это еще больше убедило сотника Велехова, что все предельно серьезно, возможно даже Чернов знает что-то такое, что не знает он сам.

— Добре. Еще что тебе надо?

— Экипаж на оба бэтра. Я уж буду бэтром звать, они и впрямь как бэтры. Толковые экипажи обстрелянные. И тревожную группу… не больше отделения.

— Будет.

— Еще бы вертолет… мечтательно проговорил Велехов — боевой…

— От чего нету — того нету…

И тут сотнику пришла в голову идея.

— А и не надо… Достану сам.

— Как?

— Нормально. Выпрошу, а если не выпрошу — то выпляшу. Только результат сначала надо дать, реальный результат…

16 июня 2002 года

Герат, Афганистан

Громыхнуло — в замкнутом пространстве дувалов взрыв получился еще более сильным. Словно какой-то великан ударил молотом по наковальне — Рахимутдин-хан родился в кишлаке, где был кузнец, в детстве подрабатывал в кузнице, слышал, как молот бьет по наковальне. Так же было и тут — только так громко, что ехавший во второй машине Рахимутдин-хан чуть не оглох…

— Аллах всемогущий! — изумленно выдохнул кто-то из штабных офицеров, набившихся как кильки в тесное пространство бронетранспортера.

Громыхнуло еще раз — это взорвались боеприпасы. Сарацин был пушечным — вооруженный старой, еще пятидесятых годов выпуска семнадцатифунтовой британской пушкой. Его борта защищали худо-бедно от пулемета — но даже с дополнительным бронированием не смогли противостоять гранате ПГ-7В, выпущенной из противотанкового гранатомета с расстояния около пятидесяти метров. Почти сразу же взорвался боекомплект — и башню лидера колонны взрыв отбросил на несколько метров, а густой дым заволок все вокруг…

Почти сразу после этого — горохом по броне сыпанули пули. Колонна попала в засаду.

— О Аллах!

Генерал ткнул кулаком в затылок водителя штабного бронетранспортера.

— Назад! Назад! Вывози нас отсюда, сын ишака!

Как только он выберется отсюда — то возьмет местного полицейского начальника и всех его подчиненных и прикажет их распять на крестах. Да, так он и сделает. Этот жирный урод сказал, что в городе тихо, нет ни душманов, ни моджахедов ни пуштунских повстанцев. И он, поверил этой жирной свинье — вошел с бронетехникой в город, чтобы блокировать район операции. И теперь — сидит под огнем в узком проулке…

БТР взревел двигателем, сдал назад, что-то грохнуло — и он остановился. На несколько голосов застучали пулеметы, судя по звуку — не русские, британские Виккерсы. Значит, кто-то в колонне отбивается.

— Господин генерал, горит сорок первый! Мы блокированы!

Еще один взрыв, снова сильный удар молотом по наковальне, который нельзя спутать ни с чем. Подбит еще один БТР.

— Покинуть машину!

Один из штабных офицеров откинув в сторону люк — и со стоном упал на руки своих товарищей, отброшенный точной автоматной очередью.

— Дым! Давай дым, ишак, все сгорим! Покинуть машину!

Кто-то выбросил наружу дымовую шашку, взревел двигатель Сарацина — он был новым, дизельным да еще со специальным устройством дымзавесы. При необходимости в выхлоп впрыскивалось дизельное топливо — и образовывался черный, едкий, вонючий дым, полностью укрывавший машину.

За броней бушевала свинцовая метель, их расстреливали сразу с нескольких точек, в том числе — с пулемета, установленного на расположенном неподалеку минарете — с него простреливалась вся улица. Генерал, который был хоть и ворюгой, но все же потомственным военным смело шагнул в неизвестность, в вонючий, пронизанный свинцом дымный ад, сделал несколько шагов от обездвиженной колонны, рука его нащупала шершавую стену дувала. Вокруг стреляли — но генерал не испытывал иллюзий относительно точности такой стрельбы: сыновья торговцев и национальных меньшинств, из которых в основном набиралась армия — это тебе не пуштуны, они стреляют просто для того, чтобы обрести уверенность в себе, лупят в сторону цели, даже не целясь. Генерал подумал, что лучше всего залечь у дувала от греха — но осуществить эту мысль не успел. Точный одиночный выстрел, посланный откуда то сзади нашел свою цель даже через дым. Рахимутдин-хану показалось, что кто-то сильно хлопнул его по плечу, он обернулся, чтобы посмотрел на наглеца и вдруг понял, что его не держат ноги. Приложил правую, еще не онемевшую руку к груди — и почувствовал теплую, едва струящуюся между пальцами влагу. Больше сил ни на что не хватило — Рахимутдин-хан начал медленно оседать у дувала, оставляя на нем смазанные кровавые следы от окровавленной груди. Он уже не увидел, как заходившие со стороны гор две Канберры[235] нанесли ювелирный бомбовый удар, у подножья минарета полыхнул огонь — и сооружение, которое простояло здесь триста с лишним лет начало медленно клониться книзу, словно подсолнух, подрубленный с нечего делать нагайкой казака…

Основной командный центр был развернут на Базар-и-Малик, у Искандер-цитадели, ближе к полицейскому участку в центре города. Базар-И-Малик перекрыли полностью, по обе стороны от охраняемой территории скопилась огромная пробка. Командовал штурмом генерал Абад, хотя не имел на то никакого права. Несколько его машин он окружил кольцом бронетранспортеров, полицейские заняли позиции за дувалами и на ближайших крышах. Вторая группа — коммандос, на четырех транспортных вертолетах находились в двадцати километрах от города — подполковник Башир отказался высаживать десант до завершения разведки и окружения квартала, где скрывается Махди. Квартал же, судя по поступающей информации, оказался настоящим осиным гнездом шиитов-террористов. Самое плохое — что большинство из них были смертниками.

Рядом с генералом Абадом находился майор британских экспедиционных сил Гарри Миллс, офицер из Гвардейской бригады, командированный в Афганистан на год для получения боевого опыта. Плохо было то, что он сменил предыдущего офицера месяц с небольшим назад, опыта руководства боевыми действиями в Афганистане не имел. Зато имел опыт подавления беспорядков и вооруженных столкновений в Белфасте, и сейчас использовал его, потому что другого опыта не было. Британец вообще не должен был командовать — но генерал Абад по привычке свалил командование операцией, которую сам затеял — на него, на прикомандированного офицера. Это он сделал для того, чтобы потом не отвечать за провал: если Махди будет пойман или убит он скажет, что был на КП и командовал лично. Если же Махди задержать не удастся — он свалит всю вину на британца, а король британцу ничего не сделает. Вот так вот и воевала афганская «армия».

Судя по тому, что было слышно по связи — операция больше склонялась ко второму варианту.

Сейчас, майор Миллс находился у рации, он плохо, в пределах сотни слов владел пушту и совсем не владел дари, потому на рации сидел переводчик, отдавал команды — а Миллс говорил ему какие команды отдавать.

— Что они говорят? Нури, что они говорят? — обеспокоенно спросил Миллс.

— Сэр, они говорят что попали в засаду, колонна попала в засаду и командир убит. Они просят помощи.

— Уточни — где они? Что происходит? Они под обстрелом?

Переводчик затараторил на дари, майор ждал.

— Сэр, они говорят, что их обстреливают из гранатометов. Четыре машины подбиты, колонна блокирована в переулке. Они прижаты огнем к земле.

Майор схватился за голову. Ему хотелось завыть от бессилия и злобы.

— Где они? Пусть назовут свое точное местонахождение, пусть скажут, где они находятся. Нури, говори с ними! Кто работает на их рации?!

Нури снова заговорил на своем птичьем языке…

— Сэр, это один из командиров рот. Остальные офицеры убиты, много раненых. Он не знает, где они находятся. В каком-то переулке.

Выругавшись, британец оттолкнул охранявшего его гвардейца, направился к стоящим неподалеку Рейндж Роверам. Там был генерал Абад.

— Сэр, надо срочно послать резерв на помощь одной из групп. Она попала в окружение! Это нужно сделать прямо сейчас.

Генерал Абад сидел в одной из бронированных машин и ел прямо из большого, медного старинного блюда плов, преподнесенный ему местными жителями в качестве дара. Тут же, рядом сидел генерал-губернатор провинции, он был настолько пьян, что Миллс даже отсюда чувствовал запах. На слова британца он поднял на него взгляд.

— Сэр, у нас нет армейских резервов.

— Есть полиция, есть, черт побери, куча народа, которая сторожит вас! Здесь восемь бронетранспортеров! Пошлите на помощь их.

— Сэр, если я пошлю эти бронетранспортеры — то ни один из нас не доживет до того момента когда сможет возблагодарить Аллаха за новый день. Полиция туда тоже не пойдет.

Майор с трудом сдержался — ему хотелось схватить генерала за остатки его волос и со всей силы ткнуть его рожей в блюдо с пловом.

— Сэр, мы должны предпринять все возможное для спасения попавших в засаду.

— Поздно — равнодушно сказал генерал, вытирая пальцы о форму — слишком поздно. Противник оказался сильнее, чем мы думали. Ашим! Ашим!

К генералу рысью подбежал толстый как бочка адъютант в форме полковника. В Афганистане было так — адъютантами чаще всего служили родственники, и в звании на одну ступень ниже.

— Приказываю подавить сопротивление в квартале. Пусть приданная нам эскадрилья бомбардировщиков возьмет кассетные бомбы и нанесет удар по кварталу. Сигнализируйте Баширу — пусть поднимает вертолеты в воздух. После удара — пусть десантируется. Мне нужна голова этого Махди.

— Вы с ума сошли?! Кассетными бомбами по кварталу! Там же есть гражданские! Там блокирована одна из наших групп!

— Там нет гражданских, майор. Там есть боевики-махдисты, оказывающие сумасшедшее и своекорыстное сопротивление властям. Что же касается попавших в засаду по вашей милости, майор — думаю, их нет смысла спасать. Еще до того, как самолеты достигнут цели — они все уже будут мертвы…

Оттолкнувшись руками от раскалившегося на солнце борта Рейндж-Ровера, майор как пьяный пошел прочь. Вышел на середину дороги — она была относительно свободна. Пошарил рукой в кармане форменной куртки в поисках сигарет. Когда он отправлялся сюда — кое-кто рассказывал ему, что здесь происходит. Он был солдатом армии Ее Величества, он был честным и храбрым солдатом, готовым сражаться с любым, самым жестоким и опасным противником. Он никогда не задумывался на тем, почему у его страны такие союзники и почему — такие враги, он был уверен в том, что если Афганистан их земля — значит, он должен сражаться за эту землю, бок о бок с афганцами, точно так же, как он сражался бы за свою. Но майор никогда не думал, что настанет тот миг, когда он будет ненавидеть своих союзников больше, чем тех, кого он хочет убить. И теперь он пытался понять, как ему жить с этим.

От мечети, расположенной на Дарвази-и-Ирак до того места, где посреди проезжей части стоял майор британской армии Миллс было два с лишним километра — но для него, и его оружия это было не расстояние. В нормальном городе западного типа выстрела с такого расстояния невозможен хотя бы из-за особенностей городской застройки: цель будет закрыта многоэтажными зданиями. Но в Герате, с его одно и двухэтажной застройкой такой проблемы не было: если целиться с минарета, все что происходит на дороге, было перед ним как на ладони. Проблема была в другом: уровень цели. Он остался в этом городе, рискуя получить пулю или угодить в лапы полиции при зачистке не просто так: он искал цель. Его брат, Муса, находящийся сейчас далеко отсюда рассердился бы и сказал, что он совсем не повзрослел. Делать надо только то, что, безусловно, необходимо. И не рисковать понапрасну, ради призрачных надежд.

Но он был немного другим, не таким как брат. Он все время пытался схватить удачу за хвост, он рисковал — но рисковал расчетливо, брат научил его искусству точно рассчитывать свои возможности и возможности противника. Брат копил деньги — а он писал стихи…[236]

О, Аллах!

Дай нам истину — понять

В трудный час

Дай нам силы — устоять

В мире все — искуситель, сатана

Лишь джихад, лишь в джихаде жизнь ясна

Впереди

Ждут жестокие — бои.

Впереди — ждут даджаловы полки

И в огне

Будет долго мир — пылать

О, Аллах!

Будут все к тебе — взывать…

Мы тебя освободим

Богу души отдадим

Взор к Аллаху обратим

Будет наш — Иерусалим

Горы пепла и огня

В храм войдут твои войска

Ты молитвам их внемли

Души в вечность забери

Иерусалим, Иерусалим…

О Аллах

Мир окутан страшной мглой

И война

Вдруг сменяется войной

Страшный век

Век неверия и зла

Лишь джихад

Лишь в джихаде жизнь ясна

Мы тебя освободим

Богу души отдадим

Взор к Аллаху обратим

Будет наш — Иерусалим

Горы пепла и огня

В храм войдут твои войска

Ты молитвам их внемли

Души в вечность забери

Иерусалим, Иерусалим…

Иерусалим, Иерусалим…

Верил ли он в Махди? Как ни странно — верил, хотя знал достоверно, кем на самом деле является человек, которого многие считают вышедшим из сокрытия двенадцатым пророком. Ведь Аллах мощен над всякой вещью и нет в мире капли, которая бы упала на землю, без воли на то Аллаха. Возможно, когда пророк Мухаммед (да будет Аллах доволен им!) писал Коран — он знал, что будет происходить в одна тысяча четыреста двадцать третьем году Хиджры?[237] Наверняка он знал об этом — но не написал в Коране, чтобы заранее не обнадеживать правоверных и не подставлять под удар двенадцатого имама, ведь неверные, узнав о скором пришествии имама, об окончании сокрытия, конечно же, начали бы искать имама, чтобы убить его! Убить, чтобы он не смог объединить под своим знаменем правоверных и сокрушить нечестивые империи. Возможно они: Муса, он, другие люди — те, кто исполняет волю Аллаха, готовя те ступени, по которым пройдет Махди, чтобы воссесть на уготованный ему трон.

Аллах поможет праведным!

Прицельный комплекс приближал лик неверного в камуфляже, увеличивая его в двадцать четыре раза. Нервничает. Весь посерел лицом, судорожно ищет сигареты, чиркает зажигалкой. Боится — хотя не знает что сейчас на прицеле. Может быть, и знает — ведь даже баран чувствует, когда приходит пора подставить глотку под нож, ложится на землю, не ест, не пьет. А это все же человек, пусть и неверный.

Это был британец. В любом другом случае это была бы прекрасная возможность — но не сейчас. Он не видел, кто сидел в РейнджРоверах, но он знал что там нет короля. Собственно говоря — он и остался то здесь потому, что рассчитывал взять на прицел короля, втайне надеялся, что король приедет посмотреть на то, как его люди убивают его врага, посягнувшего на королевские привилегии власти. Нет. Не приехал. Возможно, Иблис бережет его. Пока.

Но кто-то в тех машинах все-таки был. Кто-то, рангом выше чем этот британец, так нервничающий теперь. Вот этот кто-то ему и был нужен. Этот кто-то был умным, человеком, он сидел в бронированной машине и не выходил под выстрел. Но рано или поздно — он все равно выйдет. И тогда…

Аллаху Акбар!

— Абад-эфенди, Абад-эфенди!

Генерал проснулся, сморило на жаре. Протер глаза.

— Что, несчастный?

— Абад-эфенди, с авиабазы передали: самолеты в воздухе. У нас будут только через девять минут.

— Ты передал сообщение Баширу?

— Никак нет… — растерянно сказал адъютант.

— Бегом, несчастный!

Ашим исчез. Он приходился племянником генералу Абаду, был сыном его младшей сестры. Но все равно — скоро придется менять. Мало того что зажрался — недавно генерал узнал, что Ашим берет бакшиш и не отдает генералу долю. А этого — нельзя прощать никому, даже родному сыну — не говоря уж о племяннике. Вот ведь мерзавец! Кем он был, когда Абад взял его к себе? Да никем! И вот так — подло ограбить благодетеля. Нет, надо его поставить в дукан — пусть поторгует, узнает что такое зарабатывать деньги. Месяц в дукане постоит — можно вернуть. Все равно — родственник, не чужого же к себе приближать. Вот только пусть вернет что нахапал.

И еще… надо посмотреть, как самолеты будут проводить бомбометание. Редкое зрелище — тем более кассетными боеприпасами. И сразу восемь машин…

Надо посмотреть. С дороги будет лучше видно.

И с этой мыслью генерал Абад вышел из РейнджРовера.

Та-а-к… А это еще кто такой? Похоже — тот, кого он и ждал, лучше цели уже не будет.

Когда он только готовился отправиться в эту страну — он долго изучал ее. Его задача была крайне важной — стать ангелом-хранителем и одновременно карающим мечом нового пророка — и на подготовку не жалели ни сил ни времени, ни денег. Ни информации. Долгими часами он просиживал около большого экрана. На экране одна за другой появлялась фотография человека, в наушниках звучала его биография. А он запоминал. Он все запоминал — министров, приближенных, губернаторов, командиров дивизий, начальников штабов, полицейских начальников. Людей, про которых достоверно известно что они работают на Британию или на афганскую контрразведку. Он запоминал — чтобы в нужную минуту не колебаться. И сейчас, похоже, такая минута настала.

Генерал Шахнаваз Аббас, уроженец города Термез шестьдесят два года, шиит, семья погибла при погроме, содержит двух жен, один сын от старшей жены, сын и дочь от младшей жены. Приближенный короля, пользуется особым доверием. Жесток, хитер, как и все афганцы доверяет только своим соплеменникам, циничен, волюнтаристичен. Руководитель КАМ — афганской спецслужбы, совмещающей в себе разведку и контрразведку, действует в разных регионах мира, приоритетное направление — Восток и север Африки. Крыша британской Секретной разведывательной службы, налажен активный обмен информацией. Вот это — достойная цель, если его не будет — правительство Афганистана временно ослепнет. Не оглохнет — часть данных будет поставлять королевская полиция — но ослепнет, а это тоже немало. Значит — вот к кому попала информация о сошествии Махди в Герате! И он, конечно же, приехал на место проведения операции, чтобы лично убедиться в ее исходе!

Достойная цель.

Дальномер показывал две семьсот шестьдесят. Один из самых дальних выстрелов в истории, если считать только выстрелы, произведенные в боевой обстановке. Калибр 14,5 — почти шесть линий! — позволяет такой выстрел. Но надо все тщательно просчитать. По движущейся цели он явно не попадет, полет пули займет несколько секунд. За это время она преодолеет звуковой барьер — а это дополнительный фактор нестабильности. Хорошо то, что после пули такого калибра выжить почти невозможно…

Раньше снайперы рассчитывали полет пули по таблицам — если на это было время, а лучшие и вовсе — обладали дьявольской, помноженной на десятилетия опыта интуицией, позволяющей без всяких таблиц сразу взять правильную поправку. Теперь все намного проще — толстые тетрадки с таблицами заменил один небольшой — размером как два сотовых телефона — баллистический калькулятор. Вводишь туда данные — и он сам рассчитает тебе поправку. Теперь для точного выстрела нужно лишь правильно снять данные и обладать достаточной храбростью для того, чтобы выстрелить…

Больше всего его беспокоил ветер. Почти три километра — на этой дистанции ветер может менять свое направление несколько раз, тем более над городом. Прибор, который стоял на крыше минарета и измерявший необходимые снайперу параметры — высоту над уровнем моря, атмосферное давление, скорость и направление ветра — показывал эти данные только в том месте, где находился он сам. А ему нужны были данные на месте цели и по всей трассе полета пули. Снайперы для этого — если позволяет ситуация — привязывают к высоким, господствующим над местностью предметам флажки или просто обрывки ткани, чтобы «видеть ветер». У него такой возможности не было — но тут ему подыграл… то ли сам Аллах, то ли глупость тех, кто прибыл сюда за головой Махди. Эти люди были настолько глупы, что развернули на месте своей стоянки флаг Афганистана, подняв его на временном флагштоке. Этот флаг, колеблющийся под действием воздушных потоков и указал ему скорость и направление ветра.

Немного поискав, он нашел еще один флаг! А потом — еще один! Это была еще одна афганская традиция последнего времени[238] — если человек умирал не своей смертью, то над домом, где он жил, поднимались два лоскута ткани. Зеленый — как свидетельство того, что умерший был правоверным мусульманином. И черный — говорящий о том, что человек умер неестественной смертью и месть за него еще не свершилась. В Афганистане того времени мало кто доживал до таких лет чтобы умереть естественной смертью — поэтому, на трассе он нашел аж восемь флажков, на основании которых прикинул скорость и направление ветра по всей траектории полета пули. Был день, было жарко — поэтому он обоснованно предположил, что существует еще и восходящий поток воздуха от нагретой солнцем земли — не такой сильный, но все же на двух с лишним километрах и он будет влиять на траекторию пули. Он внес в баллистический калькулятор и эту поправку.

Время!

Генерала Абада прикрывали — несколько картинно разряженных гвардейцев, выделяющихся черными комбинезонами, масками и большим количеством оружия — они были просто увешаны им. Но прикрывали его от выстрела через дорогу, от соседних дувалов — но никак не с двух с лишним километров.

Генерал уже стоял — спиной к снайперу, он замер перед штативом, на котором был прибор, позволяющий обозревать местность, что-то типа бинокля, но больше, тяжелее, и дающий панорамный обзор в хорошем качестве. Генерал замер перед штативом, представляя собой идеальную мишень, ближайший охранник располагался так, что с того места, откуда собирался стрелять снайпер, генерал был открыт чуть ли не от груди. Стандартная грудная мишень, да еще не двигающаяся.

На мгновение перекрестье прицела замерло на британце, мелькнула шальная мысль, что можно выстрелить второй раз, убив и его тоже — но почти сразу снайпер отказался от этой затеи. Британец стоял достаточно далеко от генерала, чтобы мгновенно перенести туда огонь, да и стоял он так, что открытыми оставались только голова и плечо. Нет, это уже слишком.

Перекрестье прицела замерло на спине генерала точно по центру. Снайпер несколько раз неглубоко вдохнул — и резко выдохнул, чтобы изгнать лишний кислород из легких. Так получилось, что этому искусству, искусству снайпера, его учили русские казаки — а это были хорошие, прошедшие сквозь огонь и воду учителя. Они говорили: не думай, чувствуй. Забудь обо всем, палец сам решит, когда ему нажать на курок, он сам выберет точное время…

И он выбрал…

Кипящий от негодования майор Миллс растоптал недокуренную сигарету, сразу прикурил еще одну. У него в пачке были отвратительные, балканского табака сигареты — потому что он бросал курить и для этого купил сигареты с самым омерзительным вкусом, какие только нашел. Балканские сигареты были даже хуже тех, что выдавали в пайке нижним чинам — картонная коробочка с королевским гербом, курятся так, как будто наполовину свернуты не из табака, а из соломы. Эти были еще хуже — как будто табак смешали с перепрелыми листьями, они курили такие самокрутки из листьев кадетами, когда денег на нормальные сигареты не было, а почувствовать себя взрослыми хотелось. Кто попадался — тот получал либо наказание розгами, либо наряд на кухню или на туалеты…

Это что — скачки на приз Королевы? Просто омерзительно.

Майор вырос в цивилизованной стране и просто не понимал, как можно наблюдать за массовым убийством людей с такой радостью. Эти негодяи отдали приказ бомбить, в том числе и собственных, попавших в беду солдат — а теперь собрались, чтобы понаблюдать за этим зрелищем.

Со стороны гор донесся нарастающий заунывный вой реактивных двигателей — восемь реактивных Канберр заходили на цель. Промахнуться было сложно — дымы от горящих машин были отчетливо видны, они подпирали небо черными, истончающимися кверху столбами — словно те, кто еще оставался в живых из последних сил держали небо, пока оно не обрушилось им на головы в виде шестнадцати больших подкрыльевых кассет с осколочными и зажигательными суббоеприпасами. Держали — и знали, что не удержать.

Внимание всех привлекали самолеты, все ждали первого захода на цель — и никто не понял, что произошло, и в какой момент это произошло. С треском, слышным даже здесь открылись первые бомбовые кассеты, щедро рассыпая смерть — и в этот момент кто-то заполошно закричал на дари, кто-то, кто стоял совсем рядом. Майор оторвался от зрелища заходящих на цель бомбардировщиков, а когда опустил взгляд — то увидел генерала Абада, упавшего вперед и свалившего штатив с обзорным комплексом, который стоял перед ним. Сначала майор подумал, что тот просто упал — но тут же увидел и остальное — быстро, неправдоподобно быстро растекающуюся по асфальту лужу багрово-черной крови…

В следующую секунду гвардейцы, рассыпавшись, открыли шквальный огонь во все стороны. Миллс сделал нечто более умное и уместное в это ситуации — он сорвал одну за другой две дымовые гранаты-шашки со снаряжения — одна с белым дымом, другая с черным — и бросил их вперед. Ударившись о землю, обе шашки запыхали, исторгая из своего чрева густые клубы быстро заволакивающего все дыма и лишая снайпера обзора. Под прикрытием дыма майор, и еще один из офицеров-афганцев, не потерявших самообладания подбежали к поверженному главе афганской разведывательной службы, потащили его под прикрытие брони бронетранспортеров. Уже там майор перевернул его, увидел входное отверстие от пули — или даже снаряда! — и понял, что все бесполезно. Позвоночник был почти вырван вместе с частью грудной клетки.

Отбомбившись, Канберры взяли курс на командный пункт, прошли над ним в ровном строю, на предельно низкой высоте, оглушая ревом двигателей — словно отдавая дань уважения погибшему от пули снайпера генералу.

— Али! По машинам! Быстрее! Взлетаем через пять минут! Быстрее!

— Так точно, господин подполковник.

Группа коммандос, которую вел сам Башир, заняла исходные в двадцати километрах от Герата — так получилось, что они знали эту местность, она нередко использовалась ими в качестве учебного полигона. Местность выбрал сам Башир — хотя сидели здесь, он и его люди, по приказу Абада. С самого начала подполковник выразил резкое несогласие с планом операции, который выдвинул Абад и его люди. План был примерно такой же, какой они использовали при зачистках местности: окружение на первом этапе и сплошная зачистка окруженной местности. В отличие от Абада Башир ориентировался на молниеносные удары с высадкой десанта, в предложенном им плане успех обеспечивался не за счет окружения — и за счет внезапного и стремительного удара, захвата инициативы в операции с самого начала и уверенного ее удержания во время всей операции. Невозможность отступления для противника обеспечивалась не окружением, а внезапным воздушным десантом, когда коммандос сыплются прямо тебе на голову и уходить уже поздно. Абад совсем недавно побывал с группой офицеров в Североамериканских соединенных штатах, где ему продемонстрировали, как подобные проблемы решают североамериканские зеленые береты. Оцепление зоны проведения операции если и предусматривается — то не бронегруппами, как предложил Абад — а высадкой десанта с вертолетов, при этом возможные подходы перекрываются быстроустанавливающимися ограждениями из колючей проволоки, около которых занимают позиции группы прикрытия — пулеметчик и несколько автоматчиков, прикрывающие заграждения от прорыва. Основная группа в этом случае ведет штурм и зачистку объекта. После этого — эвакуация участвующих в операции сил производится либо теми же вертолетами, с господствующих над застройкой зданий, либо наземным конвоем, который пробивается к месту проведения операции — причем возможные проблемы у наземного конвоя не влияют на скорость исполнения основного замысла операции. При необходимости — десантирующейся группе перебрасывается вертолетами подкрепление и дополнительное снаряжение. Все это было не раз отработано в Мексике — и работало, если в месте проведения операции не оказывалось ПЗРК, либо противовертолетной ПВО, основанной на сосредоточенном огне РПГ. А Абал по сути ставил успех основной операции — поиск и захват Махди — в зависимость от успеха второстепенной — окружения квартала где скрывается Махди силами пятой дивизии при поддержке бронетехники. Спор двух офицеров решили так, как он обычно решался в Афганистане — ты начальник я дурак.

Теперь Башир сидел в командирском вертолете рядом с рацией и убеждался в том, что все таки он был прав. План операции трещал по всем швам.

Махди…

Башир был афганцем и мусульманином-суннитом, он соблюдал нормы и правила шариата как мог и вставал на намаз, когда была такая возможность. Он и своим солдатам не запрещал отправлять религиозные потребности, если это не вставало в противоречие с требованиями службы и боевой учебы. Он слышал про Махди — немного, но слышал, в Афганистане трудно что-то утаить если произошло что-то заслуживающее внимания — об этом на следующий день будут знать все кабульские базары. Он не знал и не хотел знать, настолько Махди свят — он учился в Сандхерсте, неоднократно повышал свою квалификацию в Великобритании и Североамериканских соединенных штатах — и это лишило его даже намека на религиозный фанатизм и слепую веру. Он видел как живут неверные в других странах — а потом возвращался и смотрел как живут правоверные, по пять раз в день встающие на намаз люди в Афганистане. Более того — однажды он побывал в Багдаде, в городе, находящемся под пятой русских оккупантов, держащих в неверии и рассеянии многие миллионы мусульман,[239] и убедился в том, что и находящиеся под пятой оккупантов правоверные живут не в пример лучше, чем правоверные в его собственной стране. Однако — возможно Башир бы и пошел за тем, кто пообещал бы превратить Афганистан в нормальное светское государство, поставив нормальную власть. Махди же, судя по тому, что о нем говорили — обещал погрузить страну в кровавую пучину ультрарелигиозной реакции. А потому подполковник Башир не испытывал никаких угрызений совести, получив приказ взять Махди живым или мертвым.

Судя по переговорам по рации, больше похожим на истерическую перебранку на базаре — одна из блокирующих групп напоролась на засаду в городской застройке и сама была блокирована, а штаб частично утратил контроль над ситуацией. Подполковник ожидал приказа — он мог выделить один или два вертолета на то, чтобы попытаться подавить огневые точки противника вокруг попавшей в засаду бронегруппы с воздуха, а потом высадить десант и провести зачистку. Но приказ на взлет не поступал — а вместо этого по связи запросили бомбардировщики с кассетными боеприпасами. Абад вместо того, чтобы воспользоваться скальпелем — решил воспользоваться топором. Собственно говоря — ничего другого от него ждать не приходилось, про Абада давно ходили слухи, что будь его воля — он бы выбомбил страну до основания, мстя за погибших родителей и соплеменников. Башир, будучи суннитом — не доверял шиитам и знал что от них можно ждать всего чего угодно…

И вот, наконец — приказ взлетать.

Пока его бойцы собирались с постов — он окружил вертолетную площадку выносными постами, чтобы к ним не подобрался кто-нибудь, у кого есть противотанковый гранатомет и нет желания жить — сам Башир выпрыгнул из машины, подбежал к вертолету, который пилотировал командир эскадрильи…

— Дай нам высадиться! Потом вставай в круг! Долби по всему что движется! Групп прикрытия не будет!

Пилот вместо ответа показал большой палец.

Судя по тому, что творилось в эфире, в зоне высадки уже шел бой, там находились крупные силы моджахедов, уже забившие колонну. Поэтому, Башир решил не рисковать и не выставлять далеко от нужного здания группы прикрытия — их просто могли перебить. Будет лучше, если он выставит эти группы в пределах визуального контакта с домом, где находится Махди. Соберет свои силы в кулак — вместо того чтобы распылять их без нужды контролируя враждебную территорию. Есть там, в том доме Махди или нет — в любом случае они смогут отступить и оборонять этот дом как опорный пункт до подхода подкреплений. Все это он изложил командирам отделений, те показали большой палец в знак того что они поняли и готовы исполнять.

Вертолеты оторвались от земли.

Афганистан был не слишком богатой страной, Башир просил Ястребы или Чинуки, такие как у североамериканцев, он летал на них на учебе и убедился в том, какие задачи могут выполнять современные вертолеты с опытными летчиками. Но денег как обычно не было — и ему дали шесть стареньких «Вестланд-Вагон». Раньше они летали по заказам САС и были снабжены дополнительным оборудованием для круглосуточных полетов в условиях нулевой видимости. Но это не отменяло главной проблемы Вестландов — всего один двигатель, приводящий в действие два винта, причем передний — через приводной вал, на котором также терялась мощность. Возможно, в Великобритании мощности и хватало — а вот в высокогорном, пыльном и опасном Афганистане двигатель сипел на предельных оборотах — и десантники, поднимаясь в воздух не знали, долетят ли они до места назначения или грохнутся на скалы. Особенно страшно было в горах — когда все, и пилоты и десант чувствовали, что двигатель тянет на пределе.

На горизонте появился Герат — как и все афганские города низкий, желтый, одноэтажный, грязный. Ни город, ни его жители не стремились к небу — к небу протягивали свои руки только минареты, да столбы дыма, поднимающегося над окруженным кварталом. Самолеты уже прошли над ним и во многих местах полыхали пожары.

Не дожидаясь команды, пилот головной вертушки взял курс на дымы. Плюющийся смертью город плыл перед блистерами.

— РПГ! РПГ слева!

Пилот бросил вертолет вправо, что-то дымное пронеслось совсем рядом, нарушив геометрически правильный до этого строй. В ярости зашелся пулемет, поливая землю.

— Огневые точки не подавлены! — заорал Башир своим, те мрачно кивнули. Возможно, придется высаживаться под обстрелом.

Пересекли дорогу — та почему то тоже была вся в дыму.

— Двадцать секунд!

Вертолет ощутимо замедляет ход, снизу почему-то не стреляют. Возможно, бомбы все же потрепали сопротивление.

— Десять секунд!

Ползет вниз аппарель, бортмеханик, опасно балансирующий на самом краю пропасти, готовится сбросить вниз трос.

— Пошли!

Трос обжигает руки даже через перчатки, земля несется навстречу. Вообще то, с такой скоростью по тросу спускаться запрещено — но сейчас к черту инструкции, каждая секунда, которую ты проводишь на тросе, ты являешься беззащитной мишенью.

Оказавшись внизу, подполковник как простой боец приготовил автомат, откатился в сторону, прикрывая остальных. Было пыльно, дымно, винты вертолетов гнали вниз всю дымную вонь. Все здания, дувалы были основательно посечены осколками, Баширу бросился в глаза невзорвавшийся элемент кассетной бомбы, лежащий впереди на дороге. Опасная вещь — наступит кто-то и эта тварь может рвануть как связка гранат выкосить целый взвод.

По ним никто не стрелял, солдаты — коммандос один за другим оказывались на земле, залегали, прикрывая свои сектора. Они ожидали сопротивления — а сопротивления не было. Вообще. Только в многих местах что-то догорало.

Вестланды, высадив десант, пошли вверх и в сторону — вертолеты попытаются сесть на перекрытом участке трассы, чтобы сэкономить топливо. Они остались одни.

Осмотревшись — полковник помахал рукой над головой — общий сбор офицеров. Он видел, что потерь нет, и высадка прошла как нельзя лучше. Но не понимал — почему.

— Продвигаемся к зданию. Саид — ты со своими людьми займешь позицию вон там, тебя прикроет остов машины. Прикроешь нас от удара в спину.

— Есть, сэр.

Подполковник связался по рации с остальными — все вышли на связь. Потеря была только одна — один из солдат при высадке то ли сломал, то ли вывихнул лодыжку. Все. Башир приказал всем группам продвигаться к зданию.

— Внимание на взрывоопасный предмет — показал подполковник — не наступите. По сигналу — вперед!

Прикрывая друг друга — двое лежат, двое бегут — группа коммандос пошла вперед. В двух местах на улице лежали посеченные осколками трупы, явно это повстанцы — но ни у одного из них рядом не было оружия! Ни целого, ни поврежденного. Значит — кто-то его забрал. Очень плохо.

Небольшой группой — десять бойцов, вторая, такой же численности группа осталась прикрывать тыл — Башир вышел к нужному зданию. Толстенный дувал выше человеческого роста, выбитые взрывом ворота. Снова — ни души.

Еще одна группа вышла правее, подполковник показал условный знак — норма — и получил такой же знак в ответ. Надо идти…

Во дворе оглушительно громыхнула граната — вспышка — и коммандос бросились внутрь, в огражденное дувалом пространство двора. Они были готовы к чему угодно — но не к тому, что увидели.

Никого. И ничего. Никаких следов, что на этот дом и в этот двор упала хоть одна бомба. Черт, здесь даже стреляных гильз совсем нет. Как будто здесь и не было никаких боев.

Один из коммандос крадучись подошел к двери, привязал к ручке веревку, еще несколько выстроились у стены. Первый рванул на себя веревку — и остальные бросились внутрь. Башир молча ждал.

— Башир-хан, внутри чисто, но мы кое-что обнаружили.

Почему то, когда он вступил в здание — ему стало не по себе. Просто не по себе и все.

Он не мог понять, что не так, он не мог понять, что его беспокоит. Потом, он понял — это был страх. Ему просто было страшно.

И страх этот — нарастал с каждой минутой.

Впереди был коридор — темный и узкий. Он прошел по нему несколько шагов — и вдруг ему показалось, что за спиной кто-то есть.

Внезапное нападение противника сзади! Одно из учебных упражнений, которое отрабатывали коммандос — вот и сейчас подполковник, развернувшись и присел, выхватил из кобуры пистолет, включил фонарь-вспышку, надеясь ослепить противника и получить преимущество.

За спиной никого не было.

Он обвел пистолетом стены — фонарь не высветил ничего. Только глинобитные, шершавые стены и не более. Выругавшись про себя, подполковник двинулся дальше. Нервы сдают — а это очень плохо.

Он попытался связаться по рации со своими — но в эфире был сплошной треск. Такого он никогда не видел — рация была современная и могла отстраиваться от помех.

— Где вы? — крикнул подполковник и голос его предательски дрогнул.

— Башир-хан, мы здесь!

Внезапно где то за стеной в несколько голосов оглушительно заговорили автоматы, кто-то заорал не своим голосом — и подполковник с ужасом узнал по голосу одного из своих. Он отшатнулся от глинобитной стены, направив пистолет туда, где раздавалась стрельба.

Топот. Он повернулся, вскидывая пистолет.

— Свои!

Точно — свои. Тревожная группа. Чуть не выстрелил. Мечутся по стенам лучи фонарей, несколько автоматных стволов готовы изрыгнуть огонь.

— За мной!

Пройдя еще немного, они увидели дверь. Подполковник кивнул.

Один из солдат изо всех сил врезал ногой по двери — и они рванулись внутрь, готовые стрелять.

— Дреш!!![240]

И замерли в ужасе.

Непонятно что тут было. Комната… несколько телевизоров, какие-то столы шкафы с оборудованием… Аллах всемогущий! Комната была довольно большой, в ней остро пахло кровью — и на полу, истекая кровью лежали девять бойцов из тех, что первыми проникли в здание. А десятый стоял на коленях, словно собираясь совершить намаз — и держа перед собой в вытянутой руке автомат — за ручку, как пистолет. Подполковник взглянул своему солдату прямо в глаза — он помнил его имя, это бы Имамутдин из новичков — и ужаснулся. В глазах солдата плескалось темное как нефть, мутное, кровавое безумие.

— Не стрелять!

Полковник сделал шаг навстречу своему солдату.

— Имамутдин, брось оружие — попросил он — зачем ты это сделал.

— Они хотят убить меня! — выкрикнул солдат.

— Кто они? Здесь никого нет. Я подполковник Башир, твой командир! Брось оружие!

— Все! Все хотят убить меня! Все хотят убить меня!

О чем идет речь, что вообще произошло — подполковнику так и не суждено было узнать. Почти тонна взрывчатки, заложенная под дом, сдетонировала через десять минут после начала воздействия — и огнедышащий вулкан разверзся в самом центре Герата, содрогнулась от взрыва земля. Так закончилась попытка афганского короля уничтожить Махди — и ничего кроме вреда она не принесла. Несмотря на то, что ни одна газета не рассказала о произошедшем — на следующий день об этом знали по всему Кабулу, а еще через несколько дней — и по всему Афганистану. И многие сделали вывод, что Махди — настоящий, раз Аллах так жестоко покарал за попытку убить его. Власть в Афганистане сильно пошатнулась.

16 июня 2002 года

Испытательный полигон ВВС РИ

Где-то в Туркестане

С самого утра, на испытательном полигоне ВВС, расположенном в Северном Туркестане, там где бескрайняя степь переходит в плоские, серые плиты нагорья, было необычно многолюдно и шумно. Сам то полигон представлял из себя — пять разных взлетных полос — от шестикилометровой бетонки до грунтовой пятисотметровки, два ряда серых, покрытых пылью и нищей, сухой, не дающей урожаев землей ангаров, несколько больших бетонных площадок для техники. Чуть в стороне стояла большая вышка управления полетами с комплексом радарного оборудования, а в нескольких километрах правее, черной полоской на бурой земле виднелось большое кладбище металлолома. Металлолом был в основном военный — остовы танков, гаубиц, боевых машин пехоты устаревших моделей. Все то, что уже не было смысла модернизировать и что по каким-то причинам не отвезли на переплавку. Собственно на переплавку-то как раз отвозили — но первоначально, эти стальные остовы армейскими тягачами и вертолетами-кранами растаскивали по окрестностям, зажигали внутри горелки для имитации инфракрасной сигнатуры от двигателей (использовались дешевые туристические примусы) и проводили по ним бомбометание. Потом изучали характер повреждения техники, а то что оставалось — отвозили теми же тягачами на железную дорогу. Чтобы не привлекать внимание противника — ближайшая железнодорожная станция находилась в пятидесяти километрах на восток, металлолом грузили на остановившийся прямо на путях поезд и точно так же с открытых платформ сгружали контейнеры со всем необходимым. Большая часть строений испытательного полигона была глубоко под землей, там же находилось убежище и подземный пункт управления испытаниями, которым обычно и пользовались. Но сегодня было не до секретности — ждали Государя.

Поскольку мероприятие намечалось государственного уровня — гостей собралось даже больше, чем рассчитывали организаторы демонстрационного показа. Конечно же — как без него — первым, на двух вертолетах, прибыла группа высокопоставленных военных Туркестанского военного округа. Возглавлял ее командующий округом, генерал Дикой, вместе с ним был начальник штаба округа, полковник Генерального штаба Сухомлинов. Вместе с ними прибыли командующие четырех из шести дивизий, расположенных в округе — хотя новая техника непосредственно затрагивала интересы только десантников и авиаторов. Ну, а там где отцы-командиры, там их замы и адъютанты, естественно, кто-то взял и командование полков. В конечном итоге, вся эта рать едва вместилась в два вертолета Сикорского.

Прибыли наблюдатели от всех военных округов страны — обычно это была группа из трех-четырех человек, возглавляемая офицером в звании не ниже полковника. Прибыли наблюдатели от Командования специальных операций. Прибыли и наблюдатели от всех девяти эскадр стратегической авиации, организационно подчиняющихся только Генеральному штабу и имеющих отдельное командование — Стратегическое авиационное командование. Тоже — по два-три человека от каждой эскадры, из всех присутствующих летчики выделялись белыми, шелковыми шарфами, синей формой с золотыми пуговицами (пуговицы покупались за свой счет) и немалым гонором. Оно и понятно — большая часть командного состава ВВС и ВМФ происходила из потомственных дворянских родов, потому как просто в армии служить считалось непочетно. ВВС в начале двадцать первого века в смысле престижности даже выигрывали у ВМФ, потому что Его Величество носил звание полковника военно-воздушных сил. Прибыла группа — самая многочисленная, одиннадцать человек от десятой, подчиняющейся САК эскадре — десятая эскадра занималась стратегической воздушной разведкой в интересах Генерального штаба. В отличие от остальных, представители ВВС посчитали ниже своего достоинства селиться в гостинице для командированных офицером и поселились, кто в гражданских отелях, а кто и вовсе снял квартиру или даже виллу. Кто-то жил даже в Бухаре — от Бухары до полигона было больше часа вертолетом — но соображения престижа и гонора перевешивали робкий голос благоразумия.

Наконец, на полигоне было не протолкнуться от местных, гражданских, которых возглавлял генерал-губернатор Туркестана. Хоть их никто и не звал — но скрыть мероприятие с участием в нем Его Величества было невозможно и они, собрав в толстые папки челобитные, ринулись на полигон.

Все эти многозвездные военные начали собираться на полигоне уже к четырем часам утра по местному времени — а в семь на полигоне было не протолкнуться. В ожидании самолета Государя военные разбились на группы по родам войск, и, смоля сигареты, переговаривались между собой, иногда вглядываясь в стремительно светлеющее небо.

— Нет… господа — начальник штаба Шестой стратегической эскадры, полковник от авиации Танненберг, докурив сигарету почти до фильтра, огляделся и, не найдя в поле видимости ни одной, самой завалящей урны был вынужден сунуть потушенный окурок в портсигар — намучаемся мы с новой техникой, намучаемся. Вот вам крест — намучаемся.

— Это через чего?

— А как с винтовых на реактивные переходили забыли? Года два считай, небоеспособными были. Всю инфраструктуру авиабаз — переделай. ВВП — считай заново построй. Вся номенклатура запчастей по двигательным установкам — новая. Смазочные, топливо — все новое. Техников — всех на переподготовку, а это — года два. Намучаемся, говорю.

— Рано или поздно все равно придется переходить — начальник одного из управлений САК, генерал Тищук махнул рукой, словно отрубая возможные возражения — или мы сейчас перейдем, или потом, но уже с проблемами.

— Не проще ли было новые боеприпасы разработать? До сих пор бомбы свободного падения на снабжении.

— Как будто боеприпасов новых нет. Это тоже деньги.

— А эти все… не деньги? Просто наследник с его молодежью на всем новом зациклен, не факт что это хорошо, господа, не факт.

— Мы тоже работаем.

— Пусть армия сначала испытает все это. Для чего сразу нам-то начинать новую технику принимать? У нас цена ошибки — не в пример выше.

— Армия принимает, при чем тут армия?

— Нет, я все таки не пойму, господа — в чем суть? Получается вместо одного самолета — два, ударный и летающий пост управления. Но ведь ударный самолет уязвим не намного меньше, чем обычный стратег.

— Один пост может вести до четырех бомбардировщиков-беспилотников одновременно. Кроме того — пост сейчас так и так есть, просто он используется как летающий локатор и не управляет самолетами, а только передает им данные.

— А не получится так, что потеряем самолет управления — и потеряем разом четыре ударных. Сейчас хоть один — да прорвется.

— Ну да, а три — собьют. И надо будет операцию по спасению организовывать. Срочную.

— Но задача не будет выполнена!

— Вам, сударь, хорошо собакой работать: любого обгавкаете — без злобы заметил кто-то.

Танненберг не обиделся.

— Нет, ну а что, господа — я не прав? Зачем всем разом то переходить на новую технику? Где горит?

— Кажется, летит… — сказал кто-то. У всех, кто служит в стратегической авиации слух острый, без этого никак.

— Строимся, господа строимся.

К удивлению строящихся офицеров, показавшаяся на горизонте точка, превратилась не в белый, несколько медлительный четырехмоторник представительского самолета, которым пользовался Государь. Точка приближалась к полосе с чудовищной, недостижимой для турбовинтовика скоростью — и самые глазастые уже разглядели «Кобру». Так, из-за характерной формы кабины, чем-то напоминавшей раздувшую капюшон кобру, прозвали сверхзвуковой бомбардировщик Северского С-34. Пройдя на предельно малой и оглушив всех оглушительным ревом турбин, самолет начал заходить на глиссаду.[241]

— Строимся, господа, строимся!

— Где трап! Трап, Бунчук, убью!

— Да на кой там трап?!

— Поговори!

— Включать?

— А Бог его знает.

— Значит, включаем…

Пилот остановил самолет виртуозно — в паре десятков метров от выстроившихся в несколько каре военных. Трап и в самом деле здесь не был нужен — у этой модели самолета бронированный фонарь отстреливался только при катапультировании, а в штатных ситуациях, экипаж поднимался на борт и покидал машину через небольшой люк с лестницей рядом с передней стойкой шасси.

— Наследник…

— Цесаревич!

Хоть это было и не по чину — пока — начальник авиабазы все равно махнул рукой — и над степью поплыли величавые, хорошо знакомые каждому русскому человеку звуки «Боже, царя храни…» в исполнении симфонического оркестра балета его Императорского Величества в Санкт Петербурге.

Это и в самом деле был Цесаревич Николай, наследник престола Российского. В противоперегрузочном костюме, чуть усталый, но хорошо всем знакомый и узнаваемый с первого взгляда — выдавали «романовские» синие глаза.

В последнее время, Государь, озабоченный ростом новых угроз в мире дал Цесаревичу большую свободу в поисках ответов на эти угрозы. Мир менялся — и менялся в далеко не лучшую строну. Обозначить эти изменения какой-то короткой фразой было сложно — но возможно. В новом мире никто никого и ничего не боялся.

Всю вторую половину двадцатого века мир жил в страхе перед атомным апокалипсисом, перед сжигающим дотла Землю огнем, перед Судным днем. Этот страх, родившийся в сорок девятом, примерно до конца восьмидесятых только нарастал. Причем львиная доля этого страха приходилась на развитые страны — в российской империи боялись намного меньше. Все дело было в том, что в странах, где Государь не может сам распоряжаться бюджетом, гражданам (или подданным, в Великобритании и Австро-Венгрии бюджет утверждался парламентом и рейхсратом соответственно) нужно было как то объяснить, на какие такие цели военные ведомства просят все больше и больше денег? Для чего строятся сотни бомбардировщиков, для чего нации нужны ракеты. Апофеозом всего было знаменитое «в лесу живет медведь»[242] Рональда Фолсома и программа СОИ — программа звездных войн. Программа эта (лазерные спутники-перехватчики на орбите и баллистические двухступенчатые ракеты-перехватчики на земле) была введена в полном объеме в строй в девяносто четвертом, из-за нее Североамериканские соединенные штаты стали крупным должником Японской Империи — но снижения уровня угрозы это не дало. В том же девяносто четвертом — синхронно! — Российская империя завершила консервацию последней шахтной установки баллистических ракет. Их место в стратегической ядерной триаде заняли БРВБ — баллистические ракеты воздушного базирования, огромные контейнеры, сбрасываемые с самолетов на высоте восемь-десять километров и там же, в воздухе отрабатывавшие старт. Часть функций сдерживания передали БЖРК — боевым железнодорожным ракетным комплексам, внешне ничем не отличимым от обычных железнодорожных составов. Обе эти системы роднило одно — внезапный запуск из произвольной точки пространства, что усложняло задачи перехвата на порядок. Одно дело — заранее математически просчитанная траектория полета и спутник — в наиболее выгодной огневой позиции, и совершенно другое — пуск ракеты из любой точки необъятной России, да еще хуже — с восьмикилометровой высоты, когда на получение разрешения и прицеливание остаются не минуты — секунды. Короче говоря — Стратегическая оборонная инициатива если кому то и обернулась пользой — так это парням из Бурбанка,[243] пополнившим и без того солидные банковские счета новой порцией бюджетных средств.

Вот и снимали фильмы типа «Русский рассвет» где толпы оккупантов в ушанках и валенках вторгаются в Америку и расстреливают детей в колясках. Вот и писали статьи — одна страшней другой. Россия — под пятой диктатуры. Россия — несвободная страна, русские привыкли жить рабами и хотят сделать рабами весь цивилизованный мир. Русские — готовы ударить в любую минуту, ведь решение о войне и мире принимает Государь единолично.[244]

А вот в девяностые пошла разрядка — без шуток, самая настоящая разрядка. Все дело было в том, что бояться перестали сами люди. Простые, обычные люди.

Почти всю свою историю — начиная с того момента, как закутанный в шкуры неандерталец поднял камень, чтобы ударить сородича, и заканчивая мировой войной человечество воевало. Воевало долго и жестоко — стоило только вспомнить Столетнюю войну между Англией и Францией длившуюся на самом деле сто четырнадцать лет, и едва не сведшую в могилу оба государства. В коллективной памяти человечества копились воспоминания о войнах, о мучениях, о разорениях, когда все приходилось начинать сначала, на пепелище. О войнах, когда забирали на войну всех взрослых мужчин — а возвращалась хорошо, если половина — ведь тогда воевали преимущественно холодным оружием. О массовых казнях побежденных, о разорении городов и угоне детей в рабство. Весь этот страх копился столетиями, и люди — все до единого — боялись войны.

Последние же семьдесят лет войны не было. Это бы ненормальный, атипичный период времени в истории человечества, когда все простые люди в течение длительного периода времени чувствовали себя в безопасности. Последняя массовая война — Мировая — отгремела в начале двадцатых. Потом пришел период малых войн, восстаний и освоения новых территорий — это было опасно, но это касалось далеко не всех. В пятидесятые наступило время так называемой «ядерной паузы» — когда наличие оружия немыслимой доселе мощи, ядерного оружия, и наличие межконтинентальных средств его доставки — сделало любую войну между сверхдержавами самоубийственной. И сейчас, к началу двадцать первого века в мире не просто родилось два поколения, не помнящих и не знающих что такое война — но и не осталось почти никого, кто бы мог рассказать о том что такое настоящая война. Страх перед войной начал отдаляться.

Нет, он не ушел совсем — он оставался. В западных странах больше, в Российской империи меньше. В России власть не считала нужным оправдываться за военные траты и — не считала нужным пугать подданных возможной ядерной войной. Если в тех же Североамериканских соединенных штатах в пятидесятые — шестидесятые ни один частный дом не строился без радиационного убежища, а в гимназиях проводили учения по действиям в случае ядерного удара (нырнуть под парту и закрыть голову руками — интересно, они всерьез верили что спасутся так?) — то в России подобного не было и почти никто не засыпал с мыслью, что может сгореть в ядерном пламени. В девяностые начал уходить и страх ядерной войны — если долго чего-то бояться, страх притупляется. Более того, армии в основном стали профессиональными — и возможность умереть, разорванным снарядом, рассматривали как невозможную все большее число людей.

Частично страх войны сменился страхом терроризма. В отличие от войны терроризм был всегда с тобой. Терроризм — он везде и нигде, это война без линии фронта, без начала и конца. Терроризм это вот что — ты сидишь в кафе, обедаешь и вдруг бах — и ты уже не сидишь, а лежишь, изрезанное осколками стекла лицо заливает кровь, ты не знаешь, сможешь ли видеть, протираешь глаза — и видишь что рядом с тобой лежит оторванная кисть руки. Или — ты пришел в больницу — и тут несколько человек с автоматами врываются, бьют прикладами, кого то расстреливают на месте, кого то гонят на верхний этаж. И ты сидишь, и не знаешь сколько тебе еще сидеть, без еды, отправляешь свои естественные надобности на месте, вдыхаешь пропитанный страхом и вонью от испражнений воздух. Кого-то выводят на расстрел, и ты думаешь — когда начнется штурм, успеют ли спецназовцы уничтожить террористов до того, как они расстреляют тебя и не взорвется ли фугас, заложенный в десятке шагов от тебя. Терроризм — это страх без начала и конца, но он касается только простых граждан. Тех, кто ходит обедать в кафе, кто обналичивает чеки в банке и кого не охраняет десяток натренированных спецов-волкодавов. Тех, кто принимают решения — охраняют, и они не знают страха вообще. Никакого. И в своих решениях — а не стоит ли нам проверить сделать то-то и то-то, и посмотреть как Россия отреагирует — они никак не учитывают этот страх.

Вот и принимаются решения — бесстрашно ведущие к конфронтации, к нарастанию напряженности, в расшатыванию и без того хрупкой системы миропорядка, сложившейся десятилетиями. Тон дипломатических нот становится все более и более оскорбительным, а маневры самолетов-истребителей с авианосцев у границы — все более частыми. Люди, которые принимают подобные решения — и которые их исполняют не знают, каково это — прийти на руины своего разбомбленного дома и откопать своими руками трупы своих дочерей. Они не знают, потому что некому об этом рассказать — и они играют с огнем, используя для розжига все большие и большие порции бензина.

Поскольку военные методы решения проблем становятся все более и более рискованными, учитывая развитие вооружений — применение вооружений заменяется игрой на нервах (при том усе понимают, что рано или поздно у кого то они сдадут), а война настоящая заменяется боевыми действиями в тех сферах, где они раньше не велись. Великобритания разрабатывает новые способы коммерчески выгодной добычи нефти из сланцевых песков с канадских месторождений, по которым канадский доминион занимает первое место в мире — это война или нет? Североамериканцы готовятся к коммерческому использованию технологии добычи попутного газа из угольных пластов, а Священная Римская Империя ставит все больше огромных ветряков на европейской территории и открывает все новые и новые поля солнечных батарей в Сахаре — это война или нет? Российская Империя строит первую в мире электростанцию, не уступающую по мощности крупнейшим атомным, использующую воду превращенную в пар теплом подземных источников на Камчатке — это война или нет?

Это — война, если не сейчас, то в будущем. Потому что война невозможна, если страны нуждаются друг в друге. Война начинается там, где нет торговли. В мире и так слишком много протекционизма, слишком много страха.[245] И если страны находятся полностью на самообеспечении — это путь к войне.

Ну, ладно, оставим в покое экономику. Если в Голливуде снимают фильм, как русские солдаты врываются в дома и насилуют детей — это война или нет? Если отправившихся на учебу в «лучшие британские школы для мальчиков» русских детей (чаще всего отправляли детей учиться за границу купцы, евреи и высокооплачиваемые служащие, дворяне считали это унижением личным и унижением страны), а там их почти насильно записывают в дискуссионные клубы, где вместо любви к Родине забивают голову разным антирусским бредом — это война или нет? Если на территории Афганистана почти легально выращивается опиумный мак, а гонконгские банки кредитуют контрабанду этой отравы в Россию, чтобы все больше и больше русских детей становилось наркоманами — это что такое? Если через границу переправляют листовки и прокламации, если русских студентов учат бунтовать и бесчинствовать, злоумышлять в том числе и против Высочайших особ — это как назвать?

Это самая настоящая война. Война невидимая, ведущаяся каждый день и час, война не за территорию — это война за души людей. Каждый, кто посмотрел фильм, где русский солдат насилует и грабит, каждый кто воткнул в вену шприц с адским зельем, каждый кто приобщился к содомскому греху и теперь из-за этого будет меньше русских детей — всё это наши потери, людские потери на ведущейся против нас войне. А цензура, контроль интернета, уголовная ответственность за продажу запрещенных фильмов, книг и компьютерных программ — все это делается только для того, чтобы выстоять, чтобы защитить как можно больше живущих в нашей стране людей от ползущей по миру заразы.

Война двадцать первого века изменчива. Она не имеет ни начала, ни конца, ее не объявляют и не подписывают мирных договоров и перемирий. Война касается всех и каждого, каждый — солдат на этой необъявленной войне. Военные угрозы перетекают в экономические, экономические — в компьютерные — и процесс этот движется в обе стороны. Иерархические, государственные образования почти беззащитны перед сетевыми, гибкими и изменчивыми структурами. Горе тому, кто не заметит этих изменений, кто почиет на лаврах давно выигранных компаний и не готовится к новым. Нужно не только защищаться — но и нападать, наносить ответные удары. Для того, чтобы защищаться было создано несколько структур сетевого типа — комитетов. В армии, в купеческих гильдиях, наконец, в церкви — щит и меч в необъявленной войне. Военный комитет, названный «Клуб молодых офицеров» и занимающийся установлением, оценкой и разработкой методов силовой нейтрализации новых угроз возглавил лично Цесаревич Николай.

Сейчас, Цесаревич Николай остановился перед строем военных, навстречу ему, печатая шаг вышел начальник испытательного центра, полковник от авиации (из поволжских немцев) Теодор (Федор) Манн.

— Ваше Высочество. Личный состав испытательного полигона номер восемьдесят один — тридцать а так же наблюдатели от родов войск построены. Полигон к проведению демонстрационного показа техники готов! Доложил полковник Манн.

Цесаревич протянул для рукопожатия руку — военное братство и новые времена сильно изменили и упростили многие придворные церемонии.

— Приветствую вас, господа! — сказал цесаревич так громко, что его услышали все.

— Служим России и Престолу! — жахнули несколько десятков глоток. От души — и иностранцам этого было не понять. Это не была извечная рабская психология русских, как доверительно сообщали подкидываемые из-за рубежа статейки. Просто все здесь присутствующие знали, что все мужчины венценосной семьи служили в армии, потому, что такова традиция, что они — одни из них. Все знали, что случись что — и Государь не отступит, не струсит, не побежит, не сдаст позиций — он будет сражаться до последнего против любого врага, подавая остальным пример. С этим — и они готовы были стоять до конца. А все мелкие дрязги и разногласия… да и бес с ними!

— Показывайте, полковник. Что-то я не вижу, что вы нам приготовили…

— Ваше высочество, техника на время статического показа загнана в ангары. Совсем недавно североамериканцы запустили спутник на геостационар, нацеленный как раз на нас. Нехорошо-с…

Цесаревич улыбнулся.

— Как раз — хорошо. Пусть смотрят. Пусть думают. И пусть — боятся. Страх — не всегда плохое чувство.

— Прикажете вывести на смотровую площадку, ваше высочество?

— Зачем? В ангарах — пусть сегодня будет в ангарах.

— Прошу-с… — по старомодному, как уже почти никто не говорил, сказал полковник Манн, и офицеры потянулись к ангарам…

В первом ангаре было светло и чисто, настолько чисто, насколько это было возможно. Нещадно светили ртутные лампы, своим мертвенным, безжалостным светом высвечивая каждую деталь стоящих в ангаре летательных аппаратов.

— Вольно жжете свет, господин Манн…

— Ваше высочество, согласно рескрипту мы поставили солнечные батареи. Ветряки поставить нельзя-с, потому как мешают работе локаторов. Больше половины энергии для работы базы мы получаем от солнца-с…

— Это хорошо.[246]

Два аппарата, стоявшие в ангаре были настолько не похожи друг на друга, что казалось они построены в разных странах и разными конструкторскими группами. Но это были творения одних рук, одного гения…

— Кто объяснит?

— Разрешите, Ваше высочество…

Невысокий, седовласый, но с удивительно молодым лицом человек в форме Его Величества гражданского инженерного корпуса[247] шагнул вперед.

— Инженер девятого разряда Кожемяко, конструкторское бюро Камова, Его Императорского Величества Арсентьевский казенный завод.

Цесаревич благосклонно кивнул, разрешая продолжать.

— Перед вами, уважаемые господа, первые ласточки, так сказать… первые русские беспилотные вертолеты, по всем признакам относимые к технике четвертого поколения. Если конкурс на основной боевой вертолет третьего поколения фирма Сикорского проиграла Гаккелю[248] с его М40 — то конкурс на четвертое поколение будет нашим!

— Самонадеянно — тихо сказал кто-то.

— Господа, мы готовы предложить армии, прежде всего частям десанта, морской пехоты и командованию специальных операций вертолеты двух типов. Первый — Ка70, боевой ударный вертолет четвертого поколения, сделанный на базе существующих разработок. Как вам известно, компания Сикорского представляла на конкурс ударный вертолет третьего поколения С50, но проиграла компании Гаккеля — прежде всего из-за критического объема новых решений, заложенных в вертолет и значительного технического риска. Однако, технический задел, полученный при разработке С50 был просто огромен. Впервые в мире нами был разработан одноместный ударный боевой вертолет, в котором один пилот мог одновременно и пилотировать машину и вести бой. Сделано это было за счет беспрецедентной автоматизации пилотского места, когда значительная часть действий, которую раньше выполнял пилот, теперь выполняла сама машина. Тогда же нам удалось — впервые в мире, господа! — создать систему, при которой вертолет, если позволяло техническое состояние, мог вернуться на базу автоматически, даже без управления. Этот задел только сейчас реализован нами в полной мере.

Вертолет и впрямь был хорош. По силуэту он отличался от любого существующего. Длинный, низкий, вытянутый силуэт с рублеными краями бортов, большой фасеточный глаз универсального прицельного комплекса в носу, короткие крылья с подвешенными под ними прямоугольными блоками управляемых противотанковых ракет и круглыми бочонками НУРСов. Два больших винта, один над другим, короткий хвост.

— Мы предлагаем, господа, использовать такие вертолеты в связке. Основой связки должен быть переработанный двухместный штурмовой вертолет. Это может быть С52 Сикорского или гаккелевский М40, они способны управлять двумя нашими беспилотниками. Сейчас мы прорабатываем варианты, чтобы задействовать старые гаккелевские М35 или М24 с их десантными отсеками. Эти десантные отсеки позволяют разместить аппаратуру управления так, что два высококвалифицированных оператора смогут управлять одновременно шестью беспилотными боевыми машинами. Управление возможно так же с борта тяжелого самолета ДРЛОУ.[249]

— Шестью — враз? — поинтересовался Цесаревич.

— Я немного неточно выразился. Ка70 не требует управления, все, что ему нужно — это обозначить и распределить цели. Собственно говоря, даже это он может делать в полуавтоматическом режиме, поскольку цели он засекает самостоятельно и передает данные управляющему оператору. Управляющий оператор лишь подтверждает атаку на цели, это сделано, прежде всего, для того, чтобы обеспечить управляемость полем боя и исключить возможность атаки своих соединений. Но как бы то ни было — Ка70 это полноценный боевой вертолет, развивает скорость до трехсот двадцати километров в час, имеет скороподъемность до тридцати метров в секунду, несет шестнадцать управляемых ракет Штурм-В и два блока НУРС. За счет отказа от пилота и систем его жизнеобеспечения, удалось усилить бронирование машины, способной теперь противостоять зенитному огню сорокамиллиметровой пушки «Бофорс» и тридцатипятимиллиметровой «Бушмастер-3». Отсутствие хвостового винта еще больше повышает живучесть вертолетного комплекса. Принципиальным новшеством является возможность размещения на этом вертолете ракет «воздух-воздух» типа Р-73 и даже новейших РВВ-АЕ, а также разовых бомбовых кассет типа РБК-500 и РБК-1000. Таким образом, господа, перед нами практически универсальная вертолетная платформа четвертого поколения, способная выполнять весь спектр боевых задач в ближней оперативной зоне. Господа, вопросы?

— Что произойдет, если вертолет с операторами собьют?

— Господа, вертолет с операторами способен поддерживать устойчивую связь с беспилотными вертолетами на расстоянии от двадцати до пятидесяти километров, как в полете, так и в висении. Если по каким-то причинам связь прервется — беспилотные машины поразят объекты, уже обозначенные как цели и вернутся на базу самостоятельно. В принципе — уже сейчас мы можем сделать вертолетный комплекс, который будет действовать автономно — но мы пока не можем исключить риск удара по собственным частям, поэтому-то и нужен вертолет с операторами управления. В районах, где «своих» по определению нет — эта машина может действовать самостоятельно уже сейчас, по наведению с самолета дальнего радиолокационного дозора. Автоматический поиск и опознание целей — это мы реализовали уже сейчас.

— Для чего нужны ракеты, тем более такие как РВВ. Не слишком ли расточительно для вертолета?

— Да нет… господа — громко сказал один из офицеров стратегической авиации — если такая вот тварь подкрадется к полевому аэродрому, то дел она наделает. Ее, скорее всего не засечет ни одна система ПВО, ведь ни одна из западных систем не сечет ниже двадцати метров. Даже если поднимут истребители — им придется искать маневрирующую цель на фоне земной поверхности, то есть делать это почти что на глаз, причем в отличие от вертолета реактивный истребитель зависнуть на месте не сможет.

Инженер кивнул.

— Все верно, господа. Предлагаемое решение поможет, прежде всего, сохранить жизни высококвалифицированного летного персонала. Для «легкой» связки — один управляющий вертолет и два беспилотных — нужно будет два пилота вместо шести. Для «тяжелой» — один управляющий вертолет и шесть беспилотных — четыре против четырнадцати. Подготовка высококвалифицированного экипажа вертолета занимает несколько лет и его потеря — даже большая потеря, чем потеря вертолета. Наше решение — позволит сохранить именно экипажи, причем беспилотные вертолеты могут выполнять операции с предельной степенью риска, такие как уничтожение аэродромов противника и подавление их систем ПВО. Все системы ПВО рассчитаны на противостояние с реактивными истребителями — но никто не готов к удару по ним такими вот вертолетами.

Что же касается второго вертолета — то это легкий беспилотный комплекс, рассчитанный для разведки в интересах звена «взвод-рота», для снабжения боеприпасами и для огневой поддержки. Вертолет сделан по той же сосной схеме, защищен от огневого воздействия противника на уровне пулемета калибра 7,62, может нести до двухсот сорока килограммов груза на внешней подвеске. Это могут быть либо контейнеры с боеприпасами, продовольствием и медикаментами, либо четыре противотанковые ракеты ближнего радиуса действия, либо два пулеметных контейнера, либо четыре ПЗРК типа Игла-В. Возможности вертолета позволяют вести разведку с удалением на десять километров от оператора. Сам по себе пульт оператора весит двадцать пять килограммов, включая антенну, и может находиться непосредственно во взводно-ротном звене. Таким образом, при принятии этого вертолета на вооружение мы высвобождаем часть фронтовой авиации, задействованной на снабжении и огневой поддержке. Часть этих задач сможет выполнять сама пехота, в том числе — и находясь за линией фронта. Для командования специальных операций мы прорабатываем возможность заброски одного или двух операторов за линию фронта с использованием специального бронированного транспортного контейнера. Господа, вопросы?

— Вопросы, вероятно, будут после демонстрации, господин Кожемяко. Спасибо за подробный рассказ — сказал Цесаревич.

— Служу России и Престолу! — по-военному вытянулся инженер.

— Служили?

— Так точно! Пятьдесят шестая дивизия!

Цесаревич протянул руку — рукопожатия особы царствующего дома, за редким исключением, удостаивались только военные, пусть и в отставке.

— Прошу-с… — Манн выступил вперед.

Военные потянулись в следующий ангар.

В следующем, соседнем ангаре было все тоже самое. Та же чистота — авиация не терпит грязи и беспорядка, особенно реактивная. Оставил гайку на полу, всосало ее в воздухозаборник — меняй двигатель. Это называлось ППП — повреждение посторонними предметами. В ангаре тоже нашлось место только для двух самолетов — реактивного и турбовинтового.

Как ни странно — примечателен был турбовинтовой, прежде всего — своими размерами. Североамериканцы пользовались для разведки аппаратами типа Predator, Хищник. В Российской армии был даже более совершенный Ворон-3, разработанный частным товариществом в Ижевске[250] — но в отличие от Хищника он не мог нести и применять никакого вооружения. Представленные аппараты должны были исправить ситуацию.

Первым был Ворон-5, более тяжелый аппарат, построенный тем же ижевским частным товариществом и предназначенный для решения прежде всего ударных задач на поле боя. Дальнее, скрытное проникновение, в том числе и в стратегический тыл и нанесение ударов высокоточным оружием. На скрытность было нацелено все — в отличие от североамериканского MQ-9 Reaper русский Ворон-5 имел более массивный корпус с двумя бомболюками, потому что ради снижения радиолокационной заметности крылья были чистыми, вся боевая нагрузка аппарата была в фюзеляже. Толстые, прямые крылья — в них, судя по виду были интегрированные топливные баки, двухбалочное хвостовое оперение, восьмилопастной, с саблевидными лопастями винт — видимо, двигатель конструкции Кузнецова, его фирменный, можно сказать, винт. На двигателях НК-93 летала вся тяжелая авиация, что армейская, что стратегическая, что гражданская.[251]

Около каждого аппарата стояли инженеры — на сей раз оба аппарата были созданы конкурирующими фирмами. Заводы Гаккеля разрабатывали тему реактивных ударных беспилотников, в ижевском товариществе на вере были апологетами малозаметных турбовинтовиков.

Поняв, что первым будут смотреть его аппарат, вперед выступил ижевский инженер.

— Ваше высочество, гражданский инженер десятого разряда Вотинцев, глава конструкторского бюро ижевского товарищества на вере «Зала».

Его Высочество одобрительно кивнул.

— Сколько человек работает в конструкторском бюро?

— Восемнадцать, Ваше высочество.

— А на заводе?

— Больше трехсот, Ваше высочество.

— Это хорошо. Сколько видов беспилотных самолетов вы выпускаете?

— Девять видов, Ваше высочество, не считая этого — этот будет десятым, если военное министерство закажет его. Но так — это всего лишь планеры, а комплектация подбирается индивидуально для каждого заказчика. Мы работаем с каждым заказчиком, чтобы максимально соответствовать.

— Это хорошо. Ваша техника закупается за счет казны?

— Да, Ваше высочество.

— Если будет закупаться иностранная — смелее входите с челобитными, сразу на Высочайшее имя. Или на мое, так будет даже быстрее. Казенные заказы должны исполняться иностранным капиталом только в том случае, если русский капитал не в состоянии их исполнить. Я рад, что Ижевск держит марку…

Ижевск, город на реке Иж, которому от роду то было — всего двести с лишним лет, занимал в Российской Империи намного более весомое положение, чем можно было бы предположить по его размерам и численности населения. Это был город-завод с тремя казенными и одиннадцатью крупными частными заводами, работающими как по заказам военного министерства, так и по частным заказам. Здесь на казенных и частных заводах производили половину стрелкового оружия Российской Империи — по признанию многих лучшего в мире. Здесь производили и много чего другое — от автомобилей, до высокоточных управляемых снарядов и систем активной защиты бронетехники. Наконец, здесь был технический университет — один из лучших в стране.

Наконец, Ижевск был просто красив — даже по архитектуре. Дело было в том, что его изначально закладывал тот же архитектор, который строил Санкт-Петербург — поэтому и города вышли похожими. Статус «Уральского Петербурга» ижевчане поддерживали всеми силами, как в архитектуре, так и вообще в жизни. Жили в Ижевске богато, богаче даже чем в примеру в Екатеринбурге. Была еще одна традиция, которой не было ни в Туле, ни в Коврове, ни в Сестрорецке — самым опытным ижевским мастерам-оружейникам, как с казенных заводов, так и с частных, вручали «от Государя» роскошный зеленый кафтан с золотым шитьем и специальный нагрудный царский знак, тоже из золота. Таких мастеров, каждый из которых учился своему мастерству минимум десять лет, прозывали «крокодилами».

— Благодарствуем, Ваше Высочество.

Цесаревич махнул рукой, приказывая продолжать.

— Мы изучили опыт ведущих мировых производителей в деле разработки как пилотируемых, так и беспилотных малозаметных летательных аппаратов. Особенно внимательно мы изучили североамериканский Reaper, благо он попал к нам в руки.

Как попал в руки ижевским конструкторам образец засекреченной техники вероятного противника — никто уточнять не стал. Бывало и не такое — каждый делал свое дело.

— Мы провели больше двухсот испытательных полетов североамериканского образца, пытаясь засечь его как наземными, так и воздушного базирования РЛС различных типов. Потом мы определили мощность отраженного сигнала от каждой детали аппарата Reaper и выяснили, что без вооружения, площадь ЭПР[252] получилась без подвешенного вооружения меньше в два с лишним раза, чем с вооружением. Все дело в том, господа, что Reaper изначально разрабатывался как чистый высотный разведчик без ударных задач, и лишь потом его срочно доработали для того, чтобы он мог нести вооружение. В отличие от североамериканцев мы сразу конструировали нашу машину как ударный аппарат. Поэтому, он не просто сделан из материалов, поглощающих излучение локаторов, а его форма просчитана на компьютере с той же целью — все его вооружение подвешено не на внешней подвеске, а находится в фюзеляже. Так же мы считаем, что североамериканцы допустили ошибку, выбрав в качестве основного вооружения управляемые ракеты. Мы предлагаем использовать в качестве основного вооружения авиационные бомбы последнего поколения. Основным типом боевой нагрузки мы предлагаем использовать высокоточные планирующие бомбы типа КАБ-50 и КАБ-100. Эти бомбы способны попасть в круг диаметром полметра, расположенный в десяти километрах от точки их сброса при сбросе на высоте семь тысяч. Высокая точность бомб позволяет им выполнять почти те же задачи, что и управляемые ракеты — причем даже самая малая бомба, типа КАБ-50, которых в бомбовом отсеке может быть до четырнадцати штук, доставляет к цели заряд в полтора раза более мощный, чем это делают американцы своей ракетой. Проще говоря, господа, в ракете львиную долю массы боеприпаса занимает сам носитель и его компоненты и только небольшая часть приходится на боеголовку — а в бомбе наоборот большая часть веса — собственно сама бомба, а механизмы, обеспечивающие ее управляемый полет весят совсем немного. Максимальная боевая нагрузка этого аппарата — шестьсот килограммов, господа. В разведывательном варианте он может нести вместо бомбовой нагрузки дополнительные емкости с горючим, в таком случае он может преодолеть без дозаправки пять тысяч километров. В боевом варианте он может нести бомбы весом пятьдесят, сто и двести пятьдесят килограммов он может взять на борт две разовые бомбовые кассеты РБК-250. Наконец — и это самое важное — один из его вариантов способен нести четыре ракеты «воздух-воздух» типа Р-73.

— Какова отражающая поверхность аппарата — спросил кто-то из штаба ВВС — вы проводили испытания по дальностям обнаружения его самолетными локаторами?

— Отражающая поверхность, господа — не более десяти квадратных дециметров, это уникальный результат. Более того — предусмотрен режим, когда перед самым объектом или в зоне ПВО он может выключать двигатели и какое-то время планировать, это еще уменьшит заметность. При проверке путем облучения стандартным североамериканским локатором типа Вестингаус, получается что аппарат обнаруживает «лоб в лоб» лишь с пятисот метров — это если локатор в поисковом режиме. На фоне земли — а чаще всего обнаружение будет происходить именно в таких условиях — еще лучше. Ля нас лучше. Сами понимаете, что это — почти невидимка, пятьсот метров это дальность визуального обнаружения.

— А обслуживание?

— Двигатель, который здесь есть — тот же самый, что используется на «Финисте», сверхлегком разведчике-штурмовике. Он доработан — но в критической ситуации можно ставить обычный, финистовский двигатель. Радионезаметность обеспечивается прежде всего за счет конструкции и материалов корпуса.

— Каковы разведывательные возможности аппарата? — конечно же это был представитель десятой эскадрильи САК. Она боролась за выживание, спутники с орбиты давали хорошую картинку, не подвергая риску летный персонал, но было три важных обстоятельства, не позволявших распустить десятую эскадру. Первое — геостационарная орбита была забита и, некоторые сектора земли не просматривались в режиме реального времени. Вторая — у всех стран имелись противоспутниковые ракеты, и даже космические аппараты — истребители спутников. Пока они не использовались — но в случае глобального конфликта в том, что они будут использованы в полном объеме и большая часть разведывательных спутников будет сбита в первые-же часы войны, сомневаться не приходилось. А командованию все равно будет нужна точная и достоверная информация о происходящем. Третья и самая главная — большая часть самолетов десятой САК выполняли не столько разведывательные, сколько разведывательно-ударные задачи и задачи по управлению. Ни один спутник не способен нанеси удар по цели сразу по ее обнаружении — а самолеты десятой САК могли, помимо разведывательной аппаратуры нести торпеды и управляемые ракеты классов «воздух-воздух», «воздух-земля» и «воздух-море».

— Сударь, разведывательные возможности у этого аппарата аналогичны Ворону-3, который, как я смею напомнить, изначально разрабатывался как разведчик. Две видеокамеры, одна для широкоформатного обзора, вторая — с узкофокусным объективом. Первая камера может одновременно контролировать тридцать квадратных километров — при максимальной высоте полета аппарата девять километров. Разрешение второй позволяет делать фотографии и опознавать объекты размером со спичечный коробок, если этот коробок будет находиться на контрастном фоне. Есть модификация с термооптическим прицелом — но она может поставляться отдельно и имеет ограниченные возможности по решению ударных задач. Кроме того — этот аппарат может нести стандартную армейскую лазерную систему наведения на цель — но для этого нужно будет поменять крышки бомболюков, чтобы обеспечить возможность ее работы.

— Каковы возможности по отражению воздушного нападения? У аппарата есть система отстрела инфракрасных ловушек?

— Увы, господа, нет, она слишком тяжела для этого аппарата и дает резкое увеличение ЭПР. Но мы считаем, что это и не нужно. Во-первых, аппарат нужно найти и навести на цель ракеты. Во-вторых — аппарат может перейти на планирование и тогда ракета с инфракрасной головкой наведения, а именно такие и используются в армиях вероятного противника — промахнутся по цели с вероятностью близкой к стопроцентной. Если честно — я больше боюсь авиационных и зенитных пушек, господа а визуальное обнаружение представляется мне более опасным чем радиолокационное или по инфракрасной сигнатуре двигателя. На крайний случай господа — если аппарат и собьют, летчик будет сидеть за тысячи километров от него.

— Но задача простите, не будет выполнена.

— Это обычный риск войны господа. Трудно представить себе выполнение боевой задачи со стопроцентной вероятностью, хотя стремиться к этому, безусловно, надо.

Эту машину осматривали намного дольше, чем вертолеты — так долго, что представитель заводов Северского изошел ядом около своего Ската. Машина и в самом деле была хороша, но, что самое главное — она была относительно дешевой, дешевле обычных истребителей. В последнее время стоимость боевых авиационных комплексов неуклонно росла, а закупали из меньше потому что технические характеристики их были лучше. Молодежь обожала проноситься над землей со скоростью свыше двух скоростей звука, а вот старая гвардия ВВС, люди еще заставшие последние поршневики, желчно напоминали, что как бы не хорош был самолет — он не может быть одновременно в пяти местах. И поэтому, нужно более точно балансировать соотношение стоимость/характеристики/количество, учитывая и этот фактор. А Ворон-5 должен получиться по стоимости и приобретения и эксплуатации чуть ли не на порядок дешевле современного реактивного истребителя.

Наконец, наследник отошел от понравившейся ему машины и обратил высочайшее внимание на стоящий рядом, куда более грозный с виду аппарат.

— Заскучали? — по свойски обратился он к стоящему рядом инженеру-представителю фирмы Северского.

Инженер немного растерялся — он был молод и никак не думал, что наследник престола задаст ему такой вопрос. Он считал представителей венценосной семьи, а тем более наследника престола этакими парящими в небе полубогами, осознающими свою важность и всемерно это подчеркивающими. Но теперь перед ним стоял молодой человек, почти ровесник ему, в летном противоперегрузочном комбинезоне, и он с любопытством и доброжелательностью смотрел на него. А ему надо было не уронить честь семьи и честь марки.

— Ваше Высочество, есть немного…

— Внимательно вас слушаем, господин э…

— Северский. Аркадий Северский, военный инженер шестого разряда.

— Вот как? Дело находится в надежных руках. Вы из семьи Северских?

— Так точно, Ваше Высочество.

В отличие от западных стран, в Российской Империи было принято не распродавать акции на бирже, чтобы потом к управлению семейным делом пришли наемные менеджеры и в погоне за квартальными прибылями и дивидендами угробили будущее фирмы. В Российской Империи было принято, что семейное дело передавалось по наследству из рук в руки, из одного поколения в другое, а дети купцов и удачливых инженеров, основавших крупные машиностроительные общества и товарищества начинали работать на отцовских и дедовских предприятий с детства и с самых низов, а спрос с них был намного строже, чем с обычных работников. Общеизвестны были примеры, когда купеческие сыновья с детства закупали товар в отцовских купеческих домах с пяти, десяти и даже двадцати процентной… надбавкой! И умудрялись торговать, потому что только так отец мог поверить, что дело будет передано в надежные руки и сын не профукает труды отцов и дедов.

Вот и Аркадию Северскому, правнуку «того самого» Северского не было никакого другого пути, кроме авиации. И он шел по этому пути с честью. В шесть лет он впервые принял управление маленьким, двухместным учебно-тренировочным самолетом, под руководством одного из летчиков-испытателей фирмы он самостоятельно сделал круг над построенным его дедом заводом и понял что это такое — небо. В девять лет, не имея на то никакого права он впервые взлетел на самом настоящем двухместном истребителе-бомбардировщике, пусть и на сидении штурмана, а в двенадцать он совершил первый самостоятельный полет, пусть и не переходя звукового барьера — но на самом настоящем реактивном самолете! В восемнадцать он поступил в Его Императорского Величества Санкт-Петербургское воздухоплавательное училище, а через десять лет, в двадцать восемь, командир Восемнадцатой истребительной эскадры где он служил украсил грудь молодого летчика заслуженным значком «Истребитель-снайпер». Сейчас ему было тридцать восемь, уйдя из армии, он получил высшее образование — закончил Санкт-Петербургский Политехнический, стал инженером-конструктором и сейчас, на фирме основанной его дедом возглавлял группу конструкторов и инженеров, занимающихся разработкой и подготовкой производства беспилотных реактивных самолетов. Его отец, возглавлявший фирму, считал это направление работы еще более перспективным, чем работы над пилотируемым малозаметным истребителем-бомбардировщиком пятого поколения С-50.

А сейчас ему впервые выпала честь представить дело рук своих и возглавляемых им людей на Высочайшее рассмотрение. И от этого он немного волновался — так, как наверное не волновался, когда впервые сам, без инструктора, оторвался от взлетной полосы заводского полигона в кабине самого настоящего реактивного истребителя.

— Господа, перед вами полностью работоспособный образец нового реактивного ударного беспилотного самолета. Мы назвали его «Скат». Прежде всего — несмотря на полностью новый фюзеляж, мы постарались использовать в конструкции самолета узлы и агрегаты, прошедшие проверку эксплуатацией в ВВС и выпускаемые серийно. Так, двигатель этого самолета — это так называемое «Изделие 117», выпускаемое серийно, которым оснащаются все современные истребители и истребители-бомбардировщики Империи. Характеристики этого двигателя я перечислять не буду, замечу только, что он дефорсирован по сравнению с истребительной версией. В оригинале его тяга составляет четырнадцать тонн, дефорсировав мы снизили ее до десяти тонн — и одиннадцати в критическом режиме — но это, и новейшие разработки в области двигателя для машины пятого поколения позволило поднять ресурс двигателя в пять раз. Тем не менее этот двигатель позволяет СКАТу, со средней загрузкой действовать на крейсерской сверхзвуковой скорости, что является несомненным признаком машины пятого поколения. Часть иных систем также почти без изменений взята от истребителя С-35.

Основные наши усилия при разработке данного аппарата были нацелены на снижение заметности машины и обеспечение ее выживаемости в условиях современного боя, при мощном зенитном и истребительном противодействии противника. Несмотря на то, что в этой машине нет места для человека — потерять такую красавицу из-за какого-то придурка-зенитчика не составит радости, не так ли, господа?

Цесаревич усмехнулся, вежливо улыбнулись и остальные.

— В качестве основных задач для этой машины мы видим атаки наземных и надводных целей, сильно защищенных современными зенитными комплексами, такими как PAC-3 Patriot и даже стратегической THAAD, а также прикрытых с воздуха подготовленными истребительными частями ПВО. Основной режим полета для этой машины — сверхзвуковой бросок к цели на предельно малой высоте в режиме автоматического следования рельефу местности. Безусловно, мы испытывали машину и в других условиях, она способна действовать на средних и на больших высотах, восемнадцатикилометровый потолок это позволяет — но мы считаем, что ее основная стихия — это все-же малые и предельно малые высоты.

Основным видом боевого применения данного комплекса мы видим использование их по две машины с управлением с двухместного боевого истребителя типа С-30 или С27УБ. Поскольку ни один, даже очень опытный оператор не способен мгновенно реагировать на все возможные боевые ситуации, тем более если у него под управлением находится не один, а два ударных аппарата — сами по себе аппараты «Скат» способны решать большую часть задач самостоятельно. Каждый аппарат оснащен системой автоматического полета с огибанием рельефа местности и боевой РЛС. Мы не стали ставить на этот аппарат БРЛС с фазированной антенной решеткой, во-первых, из-за значительной их стоимости, во вторых из-за того, что часть информации аппараты будут получать с управляющего истребителя, на котором такая решетка будет. Предусмотрен так же режим обмена информации со спутниками.

Теперь о мерах по снижению заметности. Как вы видите господа, для этой машины мы спроектировали совершенно новый фюзеляж. Воздухозаборник двигателя находится не внизу, а вверху, аппарат сделан по схеме «утка» то есть без хвостовых управляющих поверхностей. На аппарате не имеется внешних консолей для боевой нагрузки, все вооружение находится во внутренних бомбовых отсеках. Вертикальных управляющих поверхностей тоже не имеется, аппарат управляется подвижным соплом двигателя — то есть реализовано полное управление вектором тяги двигателя. Сам аппарат покрыт специальным радиопоглощающим покрытием, а его форма просчитана на ЭВМ с той целью, чтобы не отражать, а перенаправлять лучи радиолокаторов. Помимо этого, каждый аппарат в серийном исполнении несет на себе небольшую станцию радиолокационной борьбы.

Теперь о вооружении. Аппарат может нести до двух тонн боевой нагрузки и в этом он не уступает легкому реактивному истребителю — бомбардировщику. Мы видим все вооружение этого самолета высокотехнологичным и управляемым. Он может нести весь спектр современного вооружения — разовые бомбовые кассеты с элементами самонаведения, управляемые ракеты типов «воздух-земля» и «воздух-море», планирующий и управляемые авиабомбы. Отсеки позволяют вместить две ракеты типа Х-55, тут вопрос не в массе ракет, а в габаритах отсеков. Кроме того — в настоящее время мы ведем работы над двумя специализированными модификациями СКАТа. Первая — предназначена именно для прорыва систем ПВО и расчистки коридоров для следующих за аппаратом бомбардировщиков. Для этого на специализированном аппарате будет размещена еще более мощная станция радиолокационной борьбы и четыре ракеты типа Х27, наводящиеся на излучение радаров. Более далекая перспектива — это Скат-И, то на что сейчас брошены все наши усилия. В перспективе этот беспилотный комплекс сможет вести полностью автономный воздушный бой с истребителями противника.

В ангаре на какое-то мгновение стало тихо. Никто не представлял себе, как такое может быть — бой пилотируемого аппарата с беспилотным.

— Вы уже продвинулись в этом направлении? — спросил наследник.

— В принципе да… Мы уже сейчас можем поставить в войска беспилотный СКАТ-И, который может засечь истребители противника и выпустить по нему ракеты «воздух-воздух» дальнего действия. Он также сможет работать в паре с настоящими истребителями, отвлекая на себя внимание. Как это будет: ни для кого ни секрет, господа, что главный враг для истребителя — это самолет дальнего радиолокационного дозора типа АВАКС, который засекает поисковое излучение локаторов истребителей противника и передает данные своим истребителям. Локатор можно выключить, тогда ты будешь невидим до самого последнего момента — но одновременно и слеп. СКАТ может работать локатором и передавать данные на следующие за ним истребители — даже подавать данные непосредственно на ракеты, если это ракеты последнего поколения. Но скорее всего этот аппарат погибнет, то есть СКАТ будет аппаратом одноразового использования. Его единственной задачей будет — осветить дорогу группе истребителей и дать им подойти на расстояние удара незамеченными. Но мы идем дальше — мы пытаемся создать беспилотный аппарат, способный вести маневренный ближний бой с пилотируемыми истребителями противника. В этом случае ни о каком внешнем управлении не может идти речи: управляющий сигнал, запоздавший на долю секунды, запаздывает навсегда. Мы сможем создать такую машину только тогда, когда в нашем распоряжении будет полноценная система искусственного интеллекта.

Несмотря на его молодость и всего лишь шестой разряд — Северского слушали внимательно, он это заметил.

— Что вам нужно для продолжения работ? — спросил Цесаревич — вы ведете их сами?

— Совершенно верно, в сотрудничестве с несколькими фирмами, а также Московским и Санкт-Петербургским университетами.

— Вы пытались подавать челобитные на казенное финансирование?

— Дважды, Ваше Высочество.

— И вам отказали?

— Так точно, Ваше Высочество.

— Подайте третий раз. Сразу на Высочайшее имя. Я прослежу, чтобы вы получили казенные средства на продолжение работ. Если даже эти работы не увенчаются успехом — а я полагаю что рано или поздно увенчаются — я нахожу их жизненно важными для поддержания превосходства Государства Российского.

— Благодарим, Ваше высочество.

Наследник уже не слушал, он повернулся к стоящим за ним генералам.

— Сколько не говори «халва» — вот рту слаще не станет, господа! Извольте начинать демонстрационный показ.

Полковник Манн выступил вперед.

— Извольте спуститься в бункер, господа. Во время демонстрационных показов вне бункера находиться нельзя.

Бункер представлял собой бетонную цитадель, заглубленную на двадцать метров в неподатливую, почти каменную местную землю. Здесь и впрямь была не слишком плодородная, каменистая земля — потому то и строили большую часть полигонов в Туркестане, в Аравии и тому подобных местах. Согласитесь, что строить полигон в центральной России, выводя из обороны сотни гектаров плодородной русской земли, которая может давать немалый урожай — было бы глупо и не по хозяйски.

Больше всего бункер походил на синематограф — правда, из дешевых. Около двухсот кресел в несколько рядов — кресла деревянные как в любом дешевом синематографе. Что-то типа оркестровой ямы, не видной зрителям — но в ней работал необычный оркестр, там работали операторы мишенной обстановки и операторы систем наблюдения. И экраны — один огромный, на всю стену и восемь небольших.

Вести спектакль вызвался лично полковник Манн — он, кстати, несмотря на сухую как пустыня немецкую душу в молодости играл в любительском театре и весьма неплохо играл. По офицерским меркам — его Гамлет вызывал если не слезы, то смех — точно.

— Итак, господа — Манн занял место за чем-то, напоминающем кафедру в университете, сбоку от экранов — сегодня будет проведен демонстрационный показ боевой техники. Нами накрыты четыре поля с разной мишенной обстановкой, кроме того — будет и воздушная цель. Мишенные поля представляют собой самые разные тактические ситуации, с которыми могут столкнуться войска, как на поле боя, так и в мирное время — от пещеры, в которой засели исламские экстремисты, до массированного наступления противника с использованием бронетехники. Сейчас все эти задачи мы решаем — но решаем с использованием пилотируемых летательных аппаратов, либо ракетами. Мы покажем, как эти задачи решаются при минимальном риске для летного персонала. Для полноты картины — беспилотные вертолеты конструкции Камова сегодня будут использованы для оценки результатов воздействия, они смогут показать нам все, что мы захотим увидеть. Господа, если кто-то захочет увидеть ту или иную картинку более полно — не стесняйтесь, говорите и мы попытаемся это сделать. Итак — мишенное поле номер один, прошу вас!

— Господин Манн, вопрос! — заговорил кто-то из офицеров ВВС — как реализована имитация прикрытия ПВО?

— Хороший вопрос. Имитация прикрытия ПВО в тех заданиях, где оно есть реализована при помощи имитаторов работы ПВО. Локаторы — но без ракет. Мы знаем характеристики систем ПВО, стоящих на вооружении стран вероятного противника, знаем характеристики радарных систем и ракет, и если какой-либо из аппаратов будет захвачен системой ПВО, будет ею сопровождаться в течение определенного отрезка времени и не сможет сорвать захват — он будет считаться сбитым, а задача — невыполненной. Кроме того — в одном из заданий прямо предусмотрена необходимость поразить системы ПВО при прорыве к объекту. При этом победа ПВО будет засчитана в случае, если они возьмут аппарат на прицел и сопровождение не будет сорвано в течение определенного времени, а победа ВВС будет засчитана, если они сумеют поразить огневые комплексы или локаторы учебными боеприпасами с краской вместо ВВ. Это стандартная процедура на учениях и все будет проделываться в обстановке, максимально приближенной к боевой. Данные о противоборстве ВВС и ПВО, о пораженных аппаратах и уничтоженных комплексах ПВО будет выводиться на отдельный экран, слева от основного. Итак, господа, приступаем. Связь!

На большом экране возникла картинка. Черно-белая, очень контрастная, с лежащими поверх изображения цифрами, какие-то постоянно менялись, какие-то — нет. Картинка очень медленно двигалась.

— Итак, господа, учебная задача номер один. Дано — пустынная местность примерно пятьдесят квадрантных километров. Где-то на этой местности передвигается транспортное средство с боевиками — экстремистами. Никаких разведданных, позволяющих точнее идентифицировать нужную машину у нас не имеется. Боевая задача — обнаружить и идентифицировать транспортное средство террористов, вести за ним наблюдение, по поступлении команды — уничтожить. В качестве разведчика и одновременно ударного аппарата используется Ворон-5, он взлетел полчаса назад с базы, расположенной в трехстах километрах севернее. Сейчас он находится в режиме патрулирования. Управление аппаратом — с воздушного поста, звук и картинка — на мониторах слева. Противодействие ПВО — имеется. Начинаем.

Вспыхнули два монитора, на них шло изображение с воздушного командного поста, лениво описывающего большие круги в нескольких сотнях километров отсюда. Несколько операторов в серых, летных комбинезонах сидели за установленными на самолете пульте управления. Сами пульты управления походили на игровые автоматы «пилот» в детских парках — вот только игра была более чем реальной.

— Связь на Мосин-один — Манн сейчас был дирижеров громадного оркестра, отдельные музыканты которого располагались в нескольких сотнях километров друг от друга — и тем не менее, могли и должны были играть согласованно. Это и была новая концепция армии отрабатываемая «молодыми офицерами». Армия — рой, армия без деления на части и роды войск, армия где все знают все и все помогают всем. Прошло то время, когда атаковали в сомкнутых цепях, размахивая шашками — теперь несколько чрезвычайно опытных операторов, разбросанных на огромной территории, но действуя совместно и согласованно, ударами по болевым точкам, могли парализовать целое государство.

— Принято, связь на Мосин-один — доложил один из операторов, и через несколько секунд — связь установлена.

— Спасибо, Мосин-один, я Волк, проверка связи.

— Мосин-один для Волка, слышу вас отчетливо, прием!

— Внимание, Мосин-один, поступил учебный приказ. В квадратах с три-альфа-один-один по три-альфа-десять-три находится транспортное средство, один или несколько вооруженных агрессоров внутри. Направление движения, намерения неизвестны. Никакой другой информации не имею. Учебный приказ — обнаружить, взять на сопровождение, доложить, по команде — уничтожить, как поняли!?

— Принято, учебный приказ для Мосин-один, в квадратах… — оператор воздушного командного поста, проходящего в таблицах связи как «Мосин-один» скороговоркой повторил приказ.

— Верно, жду доклада.

Один из операторов «оркестровой ямы» включил на динамики звук из салона воздушного командного поста. Звук был неожиданно громким.

— Внимание всем операторам систем! В квадратах с три-альфа-один-один по три-альфа-десять-три находится транспортное средство, один или несколько вооруженных агрессоров внутри. Направление движения, намерения неизвестны, иной информации нет. Учебный приказ — обнаружить, взять на сопровождение, доложить, по команде — уничтожить!

Один из операторов, сидящих в самолете в нескольких сотнях километров от полигона, сразу отозвался.

— Четвертый, принял к исполнению. Аппарат четыре входит в зону, все системы стабильны. Приступаю к поиску!

Изображение медленно, очень медленно плыло на мониторе. Внезапно — картинка сменилась на порядок более близкой — то, что раньше показывалось как едва заметная букашка, сейчас превратилось в силуэты двух грузовых автомобилей, двигающихся по проселочной дороге на большой скорости. Камера продолжала цепко держать их, одновременно увеличивая масштаб и контрастность изображения.

— Как видите, господа, аппарат засек транспортное средство и решил познакомиться с ним поближе, чтобы убедиться, что там нет агрессоров.

— Как же он сможет определить, есть ли у них оружие? — спросил Цесаревич.

— Пока, Ваше высочество — только визуально. К сожалению, пока мы не можем заглянуть, скажет, под крышу машины и определить есть ли у сидящих внутри оружие. Забегая вперед, скажу, что нужная нам цель — это белый пикап и в кузове его — два вооруженных боевика. Это сделано, чтобы опознать цель.

— Это живые люди?!

— Все увидите сами, Ваше Высочество, прошу немного терпения.

Чем-то это напоминало компьютерную игру — забавную кстати.

— Есть засветка!

Справа, как и было обещано зажегся еще один экран — только там сидели люди, играющий за другую сторону, за противника. Сразу несколько зенитно-ракетных комплексов войск ПВО Туркестанского военного округа было развернуто в районе, их расчеты тоже тренировались и действовали «по полной» — только без ракетных пусков. Но в обнаружении малозаметных целей — все было «по взрослому».

— Есть контакт, угол места цели сорок, скорость сто сорок…

— Контакт потерян!

— Цель не фиксирую!

Оператор на воздушном командном пункте выключил двигатель, перевел аппарат в планирование, чем еще сильнее уменьшил заметность. В результате и так неустойчивый контакт с системой ПВО, прикрывающей район операции был потерян.

— Включить ТОВ![253] Принять меры к визуальному обнаружению аппарата!

— Контакт потерян!

— Может, местник?

— Не отвлекаться, работать! Он там!

Тем временем, аппарат, снизившись на три с лишним километра, вновь запустил двигатель и, медленно и осторожно, стараясь не привлекать внимание системы ПВО начал набирать высоту. Он поднялся на пятьсот метров — идти выше оператор видимо не решился — и снова начал сканирование местности. Удивительно — но картинка все это время держалась, только иногда подрагивая, когда с задачей подержания стабильности не справлялась даже новейшая, стабилизированная в двух плоскостях платформа.

Оператор засек еще одну машину, проверил — это был полицейский внедорожник — и потерял к ней интерес. Засек трактор — но только начал увеличивать — и тоже потерял интерес. Все ждали — в напряженном молчании. И дождались — аппарат засек идущую по бездорожью на большой скорости машину, начал наводиться на нее и…

— Внимание, возможная цель! — громыхнуло из динамиков — полноприводный автомобиль пикап, белый, идет по бездорожью на большой скорости!

Камера продолжала увеличивать картинку так, что становились видны детали.

— Есть цель! Полноприводный автомобиль пикап, белый. В кузове два агрессора, вижу два автомата АК!

— Принять меры к идентификации!

— Есть принять меры к идентификации!

В левом верхнем углу появилась новая картинка — два портрета. Первоначально это было похоже на вырезанные из очень старого негатива картинки, где лиц почти не видно — но с каждой секундой изображение становилось все четче и четче. Одновременно рядом замелькали цифры — в памяти системы была база данных на известных террористов и сейчас система пыталась произвести идентификацию.

— Она что, может построить фотопортрет?

— Да, господа. Наблюдение все равно ведется под углом в цели. На этой машине не простая фотокамера, ее линзы напоминают фасеточный глаз насекомого. А компьютерная программа производит анализ и реставрацию изображения.

Около одного из еще не до конца обретших человеческий облик лиц счетчик внезапно замер.

— Внимание! Поступили новые данные — агрессор опознан как Аймаль Аббас, тридцать восемь лет, пуштун, достоверно установлена принадлежность к запрещенной организации Хезбалла. Разыскивается по подозрению в террористических актах. Агрессор особо опасен — цель первого приоритета!

— Это правда? — растерянно спросил кто-то.

— Нет, конечно. Мы завели в базу данных информацию о несуществующем террористе и снабдили его описанием и фотографиями нашего инженера с испытательного центра. На самом деле это наш инженер.

— Внимание, Мосин-один для Волка, срочная информация!

— Волк — Мосину-один, принимаю!

— Цель обнаружена, повторяю: цель обнаружена, один из агрессоров опознан как террорист Аймаль Аббас, цель первого приоритета. Прошу разрешения уничтожить цель!

— Волк Мосину-один, выходите в режим ожидания, никаких действий до команды!

— Принято, режим ожидания, никаких действий до команды!

Камера продолжала вести цель.

— Господа, считаю, что особо опасного террориста нужно уничтожить прямо сейчас — обратился полковник Манн к собравшимся.

— То есть, полковник?

— Мы же должны отработать связку «обнаружил-уничтожил». При нынешней организации работы один ведет разведку, второй — уничтожает разведанные цели. В данном случае один аппарат может и найти цель и передать данные о ней и уничтожить ее.

— Но там же наши люди.

— Мы дадим им сигнал и уберем их. Удар будет нанесен по пикапу. Мы просто заблокируем руль и поставим его на постоянный ход, так будет интереснее. Как вы видите — здесь плоская поверхность и машина просто пойдет по прямой.

— Приступайте, полковник — сказал Цесаревич, происходящее увлекало побольше, чем интересный остросюжетный синематограф.

— Есть приступать. Дайте нам минуту, Ваше Высочество.

Видимо, кто-то из оркестровой ямы дал команду, потому что машина остановилась. Двое выпрыгнули из кузова и побежали.

— Внимание, новая информация для Волка. Цель остановилась, два агрессора пытаются скрыться пешком!

— Принято, продолжать наблюдение!

— Есть!

Водитель, видимо поставив блокировку на руль и на педаль газа, открыл дверцу и вывалился уже из набирающей ход машины. Машина стала удаляться от группы людей, бегущих в противоположную сторону.

— Внимание, новая информация для Волка. Водитель покинул машину, цель начала движение. Три агрессора пытаются скрыться пешком!

— Принято! У нас есть добро на применение силы, повторяю — есть добро на применение силы! Приказываю нанести удар по движущемуся грузовику и уничтожить его, повторяю — нанести удар по движущемуся грузовику и уничтожить его! По агрессорам не стрелять, повторяю: по агрессорам — не стрелять! Отсчет тридцать секунд!

— Принял — тридцать секунд для удара по грузовику, красный свет для стрельбы по агрессорам! Внимание четвертому — есть добро на применение силы! Приказ: нанести удар по движущемуся грузовику и уничтожить его, красный свет для уничтожения агрессоров. Отсчет тридцать секунд.

— Принято, тридцать секунд — удар по грузовику! — судя по голосу оператор, скрывающийся под обозначением «четвертый» был очень молод — красный свет для удара по агрессорам! Пошел обратный отчет! Аппарат в зоне, все системы стабильны.

На экране появилось что-то вроде перекрестья прицела, но гораздо сложнее, чем простое перекрестье.

— Есть разрешение, есть выбор боеприпаса, есть расчет зоны накрытия, есть прицеливание, есть сопровождение!

В правом верхнем углу экрана бежал счетчик цифр — начавшийся от тридцати и стремительно, с каждой секундой приближающийся к нулю.

Аппарат чуть заметно тряхнуло — даже стабилизированная камера на какую то долю секунды не удержала изображение.

— Первый отделился. Второй отделился. Боеприпасы отделились! До поражения семнадцать секунд! Шестнадцать секунд! Траектория цели стабильна! Тринадцать секунд! Есть захват, есть коррекция! Десять секунд!..

Кое-кому из присутствующих показалось, что они видят пикирующие на цель бомбы, у летчиков всегда очень острое зрение — но возможно это была всего лишь помеха.

— Есть цель! Угол места цели пятьдесят один! Дистанция тридцать! Азимут одиннадцать!

— Подтверждаю, цель наблюдаю!

— Локатор в режим сопровождения! Начать синхронизацию!

— Принято, пошла синхронизация!

Цесаревич посмотрел в сторону, жестом подозвал ижевского конструктора.

— Что произошло, поясните?

— Ваше Высочество, когда машина открывает бомболюки — ЭПР резко увеличивается. Пока мы ничего не может с этим сделать, это общая проблема для разработки беспилотных малозаметных аппаратов. ПВО в этом случае реагирует поздно, когда машина открыла бомболюки, удар почти что нанесен — но вот сама машина может погибнуть. Она беспилотная, но все равно стоит каких-то денег и труда.

Наследник понимающе кивнул.

— Что планируете делать?

— Ваше Высочество, мы сейчас экспериментируем с новой конструкцией бомболюков — они раскрываются не створками наружу, а… ну, примерно как хлебница на кухне, вы понимаете, о чем я говорю?

Николай улыбнулся.

— Мне приходилось бывать и на кухне, господин инженер, так что я понимаю, о чем идет речь. Значит, хлебница.

— Именно, Ваше Высочество, как хлебница. Такая конструкция бомболюков отработана на тяжелых бомбардировщиках, она дает засветку вполовину меньшую с самого начала, даже если не принимать дополнительные меры, не оптимизировать конструкцию люков. Но проблема в том, что наш аппарат — это не стратегический бомбардировщик, отсек боевой нагрузки и так невелик, а подобная конструкция бомболюков еще уменьшит его вместимость.

— Спасибо.

Наследник, да и все те, кто прислушивались к тихому разговору, повернулись к экранам, где в этом момент разыгрывался заключительный акт драмы.

На беспилотнике были датчики, они передали оператору сигнал беды — аппарат попал под сильное облучение локатора, не поискового — а под самое настоящее прицеливание. Мгновенно отреагировав, оператор отключил двигатели, переведя машину в режим планирования. Аэродинамическая схема аппарата была настолько хорошо отработана многочасовыми продувками — что даже с выключенным мотором аппарат не закувыркался в воздухе, не рухнул вниз камнем — он просто начал полого снижаться, держа машину террористов в прицеле. На самих бомбах не было аппаратуры прицеливания, это были простые бомбы, на которых повесили блоки планирования. Поэтому, держать машину в прицеле было непременным условием для успешного исполнения упражнения.

— Две секунды! Одна секунда! Поражение!

Там, где только что была подпрыгивающая на ухабах машина — не верилось, что там не было водителя — теперь стояло лишь бурое пылевое облако…

— Каким боеприпасом был нанесен удар, господа?

— Господин генерал, для выполнения упражнения мы выбрали разовую бомбовую кассету на двести пятьдесят с блоком планирования. Движущаяся по пересеченной местности цель — цель весьма сложная и чтобы обеспечить гарантированное накрытие, мы выбрали именно этот боеприпас. Машина небронированная, поэтому будь там и в самом деле террористы — все они сейчас были бы мертвы. Давайте, посмотрим, что там у нас получилось…

Но полковника никто не слушал — все заворожено смотрели на экран, где опытный расчет зенитно-ракетного комплекса пытался выполнить свою учебную задачу.

— Первый, он пропал с экрана! Отметка для стрельбы отсутствует!

— Он пикирует! Выключил двигатели!

— ТОВ, ты его наблюдаешь?!

— Подтверждаю, он уходит из сектора!

— Активизировать прицеливание! Выдать данные для стрельбы вручную!

— Есть прицеливание! Есть ручная синхронизация!

— Обратный отсчет!

Экран сменился счетчиком обратного отсчета, отработавшим десять секунд и остановившимся…

Полковник Манн снова взялся за микрофон.

— Как видите, господа, сопровождение локатором оператором во второй раз было успешно сорвано — но расчет зенитно-ракетного комплекса сумел поймать цель через ТОВ и выдать данные на ракеты вручную. При такой цели и ручных данных для стрельбы вероятность поражения составляет примерно 0,25 — то есть на каждую такую цель следует запускать разом по четыре ракеты, чтобы добиться поражения, близкого к стопроцентному. Поэтому, результат упражнения неоднозначен. Аппарат уничтожил назначенную цель, но и сам попал под огонь. Правда, вероятность поражения при ручном наведении невысока…

— Один-один, господа! — громко сказал цесаревич — есть возражения?

Генералы зашумели, но возражений никто не высказал. Это увлекало. Быстрая и жестокая игра в трехмерном пространстве, где совместно действующие игроки отстояли друг от друга на сотни верст — но играли в одну игру и делали одно дело. Это была настоящая мужская игра — и то что на кону не стояли человеческие жизни не делали ее менее острой и увлекательной.

— Принято, господа! Счет один-один! Аппарат выполнил программу — но был сбит! Дайте картинку!

Беспилотный вертолет подлетел к собравшимся кружком террористам — один из них помахал рукой в объектив. Потом прошел дальше, камера отчетливо показала искореженный множеством взрывов, обгоревший остов пикапа и иссеченную осколками землю вокруг него. Разовая бомбовая кассета — страшное оружие, это как если с высоты высыпать на землю несколько десятков осколочных гранат, взрывающихся при ударе.

— Счет один-один продолжаем игру! Дайте картинку с поля два. Аппарат Ворон отныне будет ассистировать — давать картинку и подсвечивать цели по необходимости. Ка-70 в игре! Дайте данные по РВП!

— Аппарат в воздухе, РВП четыре — тридцать!

«Сбитый» Ворон успел подняться почти на предельную высоту — на нем были дополнительные баки, и топлива на выполнение еще одного учебного упражнения должно было хватить. С предельной высоты он почти сразу дал картинку второго игрового поля.

— Итак, господа, задача следующая. Перед нами — сильно укрепленный объект. Мало того — еще и в местности со сложным рельефом. Мы построили примерно то же самое что строят боевики наркомафии в Афганистане — горный, укрепленный комплекс с подземными ходами. Неплохо укрепленный и прикрытый ПВО — автоматическими зенитными пушками калибра двадцать, крупнокалиберными пулеметами 14,5 и 12,7. Все это у нас есть, пусть и на подходе к объекту. Вертолет должен пролететь через огонь систем ПВО, прорваться к горной, сильно укрепленной базе и уничтожить ее. Еще раз подчеркиваю — пушки и пулеметы самые настоящие и обстрел тоже будет — самый настоящий, беспилотный вертолет не будет в данном случае избегать огня противника, не будет вести по системам ПВО огонь в ответ. Это скорее демонстрация боевой живучести машины. Итак, господа, приступаем…

На сей раз, на большой экран дали картинку с Ворона — сильно изрезанная ущельями, гористая местность, что-то вроде долины, едва заметные белые, чуть пульсирующие пятна — костры. На одном из боковых экранов дали две картинки с камер, установленным прямо на месте лагеря — и представитель Командования специальных операций вздрогнул. Все это — та панорама долины в ущелье, что разворачивалась перед ним — была ему до боли знакома и напомнила то, что он хотел бы забыть. Горный Бадахшан, группа из шестнадцати человек, уходящая в горы, проводник из местных, который до сих пор стучал на наркокурьеров и исламистов а сейчас предал — и отчаянный четырехчасовой бой против прорывающегося от границы бандитского отряда торящего дорогу крупному наркокаравану. Погода как назло была нелетной, про бронетехнику в горах следовало забыть — и они бились насмерть, вцепившись зубами в камни против втрое превосходящих по численности бандитов, прошедших специальную подготовку на той стороне границы, почувствовавших вкус крови русских и прущих напролом. Потом ему рассказывали, что его оперировали с зажатым в руке пистолетом — никак не могли вынуть, зажат был намертво.

— Внимание, входим в зону!

Вертолет управлялся с того же самолета, проверялась еще и готовность воздушного командного пункта эффективно «дирижировать» беспилотными летательными аппаратами различных классов и типов. На большой монитор дали картинку — пугающую, надо сказать. Вертолет шел в режиме «огибания местности» на минимальной высоте, буквально царапая брюхом землю. Ни один зенитно-ракетный комплекс, отечественный или зарубежный, сбить такую цель не в состоянии. Для нее опасна только скорострельная зенитная артиллерия — старая добрая скорострелка с радаром, изрыгающая море огня и буквально нашпиговывающая снарядами небо.

— До цели три километра! Входим в зону, внимание!

Этого никто не видел. Невозможно было установить камеру, ее бы сразу снесло шквалом огня. В одном из ущелий несколько замаскированных зенитных установок самых разных типов — от старого доброго ДШК на станке, до четырехствольной скорострелки «Эрликон» швейцарского производства открыли огонь по пролетающему вертолету, стремясь шквалом огня сбить его с курса и обрушить на землю. Борт вертолета — он был окрашен в бурый, с разводами цвет для маскировки — моментально заискрил рикошетами, пули и снаряды били по броне, но пробить ее пока не могли.

Поняв, что машина попала под обстрел, оператор сделал то что делать был не должен — но и прямого запрета не было. Развернуться — этот тип вертолета был очень маневренным и мог уверенно лететь хвостом вперед — и нашпиговать горный склон снарядами тридцатимиллиметровой пушки он не мог — но уйти из-под обстрела и не доводить испытание на боевую живучесть до конца он мог. В конце концов — несмотря на молодость, оператор был профессионалом, а там, в нескольких сотнях километров от воздушного командного пункта пытались испортить его инструмент, тот самый, которым он собирался делать работу. Это был его аппарат, его вертолет и потерять, и даже допускать чтобы ему причинили хоть какие-то повреждения он не хотел, пусть это и была игра. И поэтому он, резко сработав шагом винтов, буквально выстрелил вертолет вверх, выводя его из зоны огня. Маневр был настолько быстрым и четко выполненным — что ни один из операторов зенитных установок не успел на него среагировать. Вертолет на какие-то мгновения выпрыгнул из-за гребня холма, стоящий в обзоре поисковый локатор зенитно-ракетного засек его — но даже не успел точно классифицировать его как цель. Мгновение — и вертолет снова рухнул в ущелье, миновав зону огня. Особенно эффектно маневр смотрелся с экрана — сначала, будто небо прыгнуло зрителям навстречу — а потом ими показалось что еще немного — и они останутся на этих скалах вместе с догорающим вертолетом.

— Лихо…

— Волк — Мосину-один, прошу доложить о повреждениях и возможности выполнения учебной задачи, прием! — полковник Манн не забывал о своих обязанностях.

— Мосин-один — Волку, повреждения незначительные. Выполнение учебной задачи возможно, как поняли?

— Мосин-один принято, приступить к выполнению учебной задачи!

Вертолет появился над полем боя внезапно — только что на большом экране перед зрителем проносились лишь каменные стены ущелья, мелькала лента горной речушки внизу — и вдруг они вынеслись на полном ходу в небольшую долину. Какие-то палатки, горящие костры, остовы бронетехники — все это мелькнуло на мгновение, стремительно надвигающееся — а потом почти все поле зрения скрыл дым от стартующих из-под пилотов НУРСов и ракет — и сплошная стена разрывов внизу.

Дирижеры из «оркестровой ямы» своевременно переключили на большой экран картинку с парящего в небесах «Ворона» — и там, где совсем недавно пульсировали белые точки костров и стояли черные квадратики техники сейчас было лишь сплошное бурое облако.

— Мосин-один — Волку, учебная задача выполнена, прошу подтверждения, как поняли?

— Волк — Мосину-один, подтверждаем, цель поражена, возвращайте аппарат на базу, как поняли?

— Мосин-один вас понял, приступаем к процедуре вывода.

Не сдержавшись, кто-то захлопал, кто-то подхватил…

— Как видите, господа — чистая победа. Только секунду-две беспилотный вертолет был в поле зрения систем ПВО. Нормальный контакт установить так и не удалость. В гористой, пересеченной местности эта машина неуязвима. Сложнее будет на других ТВД, на Востоке — там ровная местность, пустыня, не спрячешься. Но и там — роль свою сыграет внезапность удара. Не забывайте — выставленные нами расчеты зенитных пушек и пулеметов заранее знали о пролете машины и были готовы к нему. В реальной жизни это будет по другому — полевой лагерь, незнакомая местность, техника, скучившаяся у заправщиков, вымотанные маршем расчеты зенитных средств, бардак. В этом случае такой вот вертолет имеет возможность первым же ударом выбить все зенитки, а потом не торопясь добить тех, кто останется.

— Так что же, получается, у этой машины совсем нет врагов?

— Ну, почему нет… Британцы и североамериканцы разрабатывают оснащенный тридцатимиллиметровой пушкой высокоманевренный штурмовик — как раз для борьбы с нашими вертолетами, которых они боятся. Но тут они загоняют в ловушку сами себя. Они создают самолет с крейсерской скоростью, позволяющей охотиться именно на боевые и транспортные вертолеты. Но такой самолет становится предельно уязвимым от огня с земли — а ведь они его делают легкобронированным. Шилка распилит такой «противовертолет» напополам. Если вертолетчики примут воздушный бой — у них тоже есть шансы и неплохие, ведь мы уже совместили систему управления огнем вертолета с ракетами ближнего боя Р-73. Может так же состояться ситуация боя «вертолет-вертолет» — но основной североамериканский боевой вертолет АН-64 Апач, например, бронирован только от огня с земли. Да, он пока превосходит нас в электронике, его система управления огнем например позволяет одновременно выстрелить все шестнадцать Хеллфайров с минимальными промежутками по шестнадцати целям — но попадания даже одного тридцатимиллиметрового снаряда в двигательную установку он не выдержит. В бронировании этого вертолета есть критические пробелы. Третье поле, пожалуйста.

Третье поле было самым представительным. Это была воинская часть — самая настоящая, действующая, со всей техникой — только без солдат. Солдат на время представления убрали, потому что риск для их жизни существовал. Но в остальном — это была самая настоящая воинская часть, хорошо, даже слишком хорошо прикрытая средствами ПВО.

— Господа, задача номер три. Самая настоящая воинская часть, прикрытая не только четырьмя расчетами ЗРАК Тунгуска — но и комплексом С-300ПМУ, находящимся на небольшом удалении от нее. Посередине охраняемой зоны стоит станция Ранжир, координирующая работу системы ПВО и обмен информацией между различными ее составляющими. Мало того — есть еще и радиолокационная станция, поднятая на дирижабле, чтобы просматривать мертвую для наземных станций зону. Группе аппаратов СКАТ нужно будет преодолеть заграждения ПВО, выйти к цели и поразить ее. При том, бой с системой ПВО будет активным, будут применяться как пассивные средства противодействия, так и активные. Два аппарата из пяти будут нести учебные противорадиолокационные ракеты, в их задачу будет входить проломить систему ПВО, еще на одном аппарате будет станция РЭБ. Только два последних будут нести учебные бомбы и попытаются ударить по воинской части ими — если их не собьют.

Беспилотные самолеты взлетели уже давно, с другого аэродрома. На них не было никаких камер, потому что любой обмен информацией мог быть засечен средствами ПВО. Для усложнения задачи — в их программу не завели точки базирования средств ПВО, потому что при реальной специальной операции их положение на местности может быть и неизвестным. Самолеты не обменивались информацией между собой, хотя возможность такая была — для скрытности, обмен начнется после того, как хотя бы один аппарат будет засечен системой ПВО. В отличие от обычных беспилотных машин, управляемых операторами — на этих была установлена более сложная система пилотирования, при которой летательный аппарат сам оценивал обстановку, рельеф местности, наличие угроз и сам принимал решение — потому что вести самолет на скорости превышающей 1Мах[254] не находясь в нем почти невозможно.

Избегая обнаружения радарами и поисковыми локаторами противника, машины снизились и пошли над самой землей, стараясь как можно плотнее прижиматься к ней, иногда опускаясь до высоты десять метров над поверхностью. Хотя местность и была малонаселенной — но люди здесь все же были. В тот день в полицию поступило немало звонков, взволнованные люди рассказывали о самом разном — от низко летящих самолетов до происков дьявола. Один из кулаков-землевладельцев, лично вносивший подкормку на свои поля, выскочил из кабины трактора и бросился наутек, когда две машины пронеслись над его полем на предельно низкой высоте, с двух сторон обогнув кабину его огромного пропашного трактора. Бесшумно, а потом, когда они уже скрылись — трактор аж качнуло звуковой волной. На одной из дорог случилось дорожно-транспортное происшествие…

Но это все будет потом. А пока взоры всех присутствующих обратились на боковые мониторы, передающие обстановку на постах управления системами ПВО. Основой, нервным центром «группы защиты» была станция Ранжир, в которой работали три опытных оператора.

— Внимание, есть контакт! — игра началась…

— Подтверждаю, есть контакт — отозвался сразу же другой оператор — цели малозаметные, высокоскоростные, идут по азимуту сто сорок!

— Подтвердить контакт по ТОВ!

— Контакт подтвердить невозможно, наземные станции их не видят!

— Цели реагируют на контакт! Цели увеличиваю скорость! Цели ставят помехи! Контакт потерян!

— Восстановить контакт! Задействовать Легенду!

Легенда — так называлась спутниковая группировка двойного назначения, ради сегодняшних учений группе защиты выделили отдельный канал для работы с ней. Это было более чем щедро, потому что никакой возможности скрыться от всевидящего глаза спутника не существовало. Даже облачность не была для него помехой. А сегодня облачности не было — видимость сто.

— Есть контакт! Контакт слабый!

— Выдать данные для стрельбы!

— Барсук-всем! Воздушное нападение с азимута сто сорок, начинаю передачу данных! Готовность к стрельбе!

Огневые станции одна за другой отозвались о том, что целей не видят. Времени для принятия решений совсем не было.

— Барсук-всем! Выдать данные на ракеты вручную! Открыть заградительный огонь по азимутам!

— Цели разделились! Две идут прямо на нас! Азимут сто сорок! Одна заходит с азимута двести, активно маневрирует!

Выскочив на позицию для стрельбы, два аппарата дали залп ПРР-ками[255] — с предельной дальности, больше на удачу. Затем снова резко сменили курс, начали маневрировать, сбивая прицел и не давая захватить из по данным, выдаваемым на поисковые локаторы вручную. Все локаторы были переключены из поискового режима в режим прицеливания и сейчас узконаправленными импульсами простреливали горизонт, пытаясь зацепиться за что-то. Данные выдавались на локаторы вручную, потому что устойчивого контакта не было, а на одной из целей в полную мощь работала система радиоэлектронной борьбы — РЭБ. Установки открыли огонь — самый настоящий — по приближающимся ПРР, пытаясь сбить хоть одну из них.

— Барсук-всем! Выключить локаторы! Начать движение! Заградительный огонь!

ПРР — страшная штука. Скорость под две звуковых, идет в режиме огибания местности, автоматически отслеживает работающие локаторы и нацеливается на них. Если локатор вдруг выключился — она идет на последнюю точку, где была отслежена его работа. Взорвавшись, он выбрасывает стальную шрапнель, пронизывающую пост управления станцией ПВО и убивающий сидящих там специалистов. Вот почему в перспективных комплексах пост управления был выполнен бронированным, потому что подготовленные специалисты ПВО важнее техники, слишком долго их приходится учить и слишком много вкладывается в обучение. Но как бы то ни было — попадание ПРР в позицию системы ПВО означает выход установки из строя.

Две ракеты были сбиты, лопнули грязно-дымным облаком, пересекшись со струями огня, выплескиваемыми четырьмя мобильными установками ЗРК. Две остальные нанесли удар — одна уничтожила комплекс С300, менее мобильный, чем легкие установки на гусеничном шасси, вторая — попыталась уничтожить одну из мобильных установок — но та вовремя выключила локатор и сорвалась с места. Удар пришелся по пустому месту.

Но пока установки меняли позиции, выключив локаторы и потеряв контроль над воздушным пространством, две оставшиеся беспилотные машины успели нанести удар.

Они рассредоточились и, обменявшись информацией с машинами, которые отвлекали ПВО ринулись на цель в тот самый момент, когда мобильные установки меняли позиции, а комплекс С300 был условно уничтожен. Меньше минуты потребовалось зенитчикам, чтобы, сменив позиции, вновь прикрыть объект — но этой минуты оказалось достаточно. Когда командир одной из мобильных систем, побив все рекорды времени, какие только были в его подразделении, врубил на полную мощность локатор, все что он успел увидеть — это две жирные точки в своем секторе, прямо на рубеже сброса. Игра была проиграна — сбросив планирующие боеприпасы, два СКАТа, заложив резкий вираж бросились наутек, выходя из зоны поражения. Через двадцать с небольшим секунд, условные боеголовки накрыли территорию воинской части, одна бухнулась метрах в двадцати от транспортера с Ранжиром и остановилась, пропахав борозду в асфальте.

— Мосин-один — Волку, учебное задание выполнено, учебная цель номер три поражена, прошу подтверждения!

— Волк — Мосину-один, выполнение подтверждаю, чистая победа!

В просмотровом зале в бункере включилась половина из утопленных в бетонный потолок ламп, слегка разогнав полумрак. Многие не могли прийти в себя от того что увидели — до сих пор.

— Итак, господа… — слово снова взял Манн — это чистая победа. Объект, предельно плотно прикрытый системами ПВО, получающий данные со спутникового канала оказался уничтожен без потерь с противоположной стороны. Стратегическая система ПВО, прикрывавшая объект была уничтожена.

— Как же тогда их сбивать? — спросил кто-то.

— Господа, наш центр в сотрудничестве с фирмой Северского готовит объемный доклад на эту тему. Вы должны были заметить, что над объектом не было ни одного самолета ПВО. Если бы они были — нападавшие потеряли бы как минимум один аппарат — мы прочитывали такую ситуацию и пришли к выводу что потери в таком случае состояли бы максимум из одного аппарата, минимум из трех, вероятность победы — то есть уничтожения прикрытого объекта снижается до пятидесяти-семидесяти процентов при действиях группой из пяти беспилотных машин. Но тут есть очень много «но», господа. Первое «но» заключается в том что беспилотный летательный аппарат может маневрировать с такими перегрузками, с которыми никогда не сможет маневрировать пилотируемый. В настоящее время фирма Северского готовит еще один вид беспилотного летательного аппарата, собранный на основе обычного истребителя. У него будут хуже показатели радиозаметности — но он будет брать свое именно за счет сверхманевренности, по которой боевые летательные аппараты других стран отстают от нас как минимум на полтора десятилетия. В будущем возможен полет и другого аппарата — с гиперзвуковым прямоточным двигателем, позволяющим развивать скорость от пяти до восьми Мах, надежно перехватить такой аппарат не сможет ни одна система ПВО, ни отечественная, ни зарубежная. Второе «но» заключается в том, что уже сейчас мы отрабатываем технологию совместного использовать пилотируемых и беспилотных летательных аппаратов в одной группе, нацеленной на выполнение единой задачи. В этом случае, истребители ПВО будут скованы боем с истребителями противника и не смогут бороться с БПЛА, а система ПВО объекта будет скована боем с БПЛА, будет вынуждена постоянно менять позиции, и не сможет плотно прикрыть объект.

Какие-то шансы на уничтожение БПЛА будут иметь современные истребители четвертого и пятого поколений, а также тяжелые самолеты — охотники на крылатые ракеты. Но в целом — да, господа, это сложная и малоуязвимая цель. С началом массового производства и применения таких аппаратов, в вековечном противоборстве щита и меча верх снова возьмет меч. При массированном применении таких аппаратов, никакая система ПВО прикрыть страну не сможет.

Первыми опомнились генералы Стратегического авиационного командования. ПВО всегда была бичом тяжелых, не слишком маневренных машин. Если же где-нибудь над побережьем САСШ или Британии сбросить с самолета свору таких вот дьяволов — то они запросто могут отвлечь на себя внимание, сковать боем истребители ПВО и наземные системы, дать возможность стратегам прорваться к рубежам пуска. Эксперименты велись давно — бомбардировщик-авиаматка и три или пять истребителей, подвешенных под крылом. При нападении самолетов ПВО истребители отстыковываются и принимают бой, давая бомбардировщикам уйти, оторваться от преследования. Проблемой было то, что отстыковаться истребитель мог, а вот пристыковаться обратно — уже нет. То есть нужны были летчики-смертники. Таких не было и программу прикрыли. Теперь ее можно возродить на новом уровне — беспилотник можно и бросить по выполнении задачи. Да, это дорого — бросать беспилотник после выполнения им всего одной задачи. Но когда речь станет о прорыве сотен бомбардировщиков с ядерным оружием на борту на рубежи пуска — понятия «дорого-дешево» будут уже бессмысленными. А отрабатывать сопровождение можно и над своей территорией, сажая беспилотники на аэродромы после выполнения ими учебных задач. Сейчас стратегов в дальних рейдах должны были прикрывать такие же стратеги — но с ракетами «воздух-воздух» на борту и с мощными РЛС. Рисунок боя должен был выглядеть так: за счет технического превосходства в средствах обнаружения, машины сопровождения обнаруживают истребители ПВО первыми и запускают ракеты дальнего и сверхдальнего действия, чтобы их сбить. Специально для этого была разработана ракета КС-72 Питон с дальностью четыреста километров. Самое главное в такой ситуации — не подпустить истребители противника близко, не дать им навязать ближний бой — в ближнем бою бомбардировщик беспомощен. Надеялись также на авианосные группировки — если им удастся прорваться в открытый океан, они должны были создать силами своих авиакрыльев безопасные коридоры для пролетов стратегической авиации. Но если удастся сделать дешевый, пусть даже разовый беспилотник, способный вести бой или хотя бы сковать боем истребители ПВО…

— Господин Северский, вы здесь? — громко спросил один из генералов.

— Сударь?

— Мы вот тут немного посовещались… А не будет ли у вашей фирмы в закромах беспилотника, способного вести маневренный воздушный бой и при этом по габаритам не превышающий размеры крылатой ракеты? То есть нам нужен аппарат, который можно подвесить в бомболюк бомбардировщика.

— Такого сейчас нет. Но думаю что нет и ничего такого, что бы не позволило добиться успеха в его создании.

Цесаревич тоже напряженно думал. Хоть он и был десантником — он любил флот. Не в последнюю очередь — из-за своего друга детства, князя Воронцова. Все представители рода Воронцовых были флотоводцами, а цесаревич часто проводил лето в Одессе, бывал и на кораблях.

Кто-то говорит, что флот — бесполезная игрушка и лучше укреплять наземную армию, системы ПВО. Произошедшее на его глазах подтвердило, насколько эти люди неправы. Флот позволяет проецировать мощь государства в любую точку земли. Флот позволяет не победить в войне — он позволяет ее предотвратить.

Допустим, есть такая держава, как Великобритания. Это империя, без всяких сомнений. Или пример еще лучше — Североамериканские соединенные штаты. Они хотят насадить в Российской Империи демократию — пусть попробуют. Пока есть флот — они не чувствуют себя в безопасности. Океаны больше не защищают их, корабли с Андреевским флагом могут появиться у их берегов и нанести удар. Да и элементарно — как североамериканцы смогут наладить переброску войск на европейский или африканский континенты, если у Российской Империи будет мощный флот? Да никак! Транспорты с войсками не рискнут покинуть гавани, пока в Тихом и Атлантическом океанах оперируют русские авианосные группировки. Стратегическое авиационное командование — а у североамериканцев ему подчиняются и ракетные полки — не рискнет нанести обезоруживающий удар, потому что на океанском дне, в местах известных только русскому Главному Морскому Штабу затаились в ожидании ракетоносцы с парой десятков ракет на борту у каждого. Североамериканцы знают, что каждый день эти ракетоносцы получают условный сигнал на сверхдлинных волнах, что все в порядке — и если в один прекрасный день они его не получат — ракеты уйдут в полет. И пусть знают — меньше глупостей будут умысливать против России.

А нельзя ли сделать беспилотные аппараты вертикального старта? Ведь тогда, катапульты беспилотного старта можно будет поставить на любой крейсер и даже эсминец, не говоря о линкорах. И тогда они смогут, пусть и в минимальной степени, защитить себя от нападения с воздуха сами, даже оперируя вне зоны прикрытия авианосной группы.

А что если беспилотники будут взлетать с подводной лодки? Допустим те же Тайфуны, которые сейчас переделываются под носители крылатых ракет и подводные базы спецназа. Если те же Тайфуны смогут нести беспилотные аппараты? Пусть даже немного: например два ударных аппарата Ка-70 и несколько легких беспилотников для доставки припасов и наблюдения. Такая лодка может доставить группу спецназа в любое место и поддержать ее действия в самом широком смысле этого слова: от доставки припасов, до удара по наступающей на позиции спецназа бронетехники вертолетами. А если дело пойдет совсем худо — то и удара крылатыми ракетами.

А если эти ударные аппараты базировать на десантных кораблях и авианосцах? Сколько места в результате этого освободится? Насколько повысится эффективность действия?

Надо найти Сашку и рассказать ему обо всем, об этом. Он в «молодых офицерах» входит в группу, которая занимается флотом, мозгует над тем, как еще более эффективно совместить флот и войска специального назначения — вот пусть и мозгует сидя в своем посольстве.

Да, надо найти Сашку, обязательно.

— Ваше высочество…

— Господа? — цесаревич вернулся в реальный мир.

— Четвертое — и заключительное на сегодня действие. Будем смотреть?

— Мы же использовали все что было. Я полагал, что четвертое поле накрыто для комбинированной атаки.

— Отнюдь, Ваше высочество. Есть четвертый беспилотный комплекс, просто он стратегического уровня и не может действовать отсюда. Он взлетел с базы в Прилуках три с лишним часа назад…

На экране снова сменилась картинка…

База тяжелобомбардировочной авиации

Прилуки, Российская Империя

За четыре часа до этого

Дождь не прекращался уже вторые сутки, то переходя в мелкую водяную пыль, висящую в воздухе — то вдруг с новой силой обрушиваясь на землю, затапливая ее тысячами тонн воды. Погода была мерзкой, почти что нелетной.

Генерал от авиации Владимир Михеевич Останин, командир особой эскадры Стратегического авиационного командования остановил свой открытый внедорожник у вышки, где располагался штаб, вылез из машины не глуша мотор, преодолел несколько метров до двери, топая прямо по лужам, коих на бетонке аэродрома было немало. Оказавшись под крышей козырька, с наслаждением стряхнул воду с прозрачного полиэтиленового плаща — и только потом пошел внутрь.

Народ собрался в комнате отдыха летчиков на втором этаже увидев входящего генерала все на мгновение подобрались — и расслабились, повинуясь отмашке генерала, означающей «вольно».

— Небо прохудилось… — сказал кто-то.

— Бунчук! Бунчук!!!

Бунчук появился через минуту после раздраженного крика генерала.

— Что с погодой?

— Северный фронт… очень сильный циклон, никак не уходит. Часов через десять-двенадцать должны открыться.

— Ты это вчера говорил!

Бунчук вместо ответа только плечами пожал — мол не господь Бог, погоду по требованию не обеспечиваю.

— Уйди с глаз долой! — старый генерал по-настоящему разозлился.

Бунчук исчез, чтобы не попасть под раздачу.

Генерал оглядел подчиненные ему экипажи, лучших профессионалов страны. Этих — отбирал он лично, через скандалы отрывал из эскадр, бывало что и экипажи разбивал, хотя знал что не дело. Но дело, которое делали они здесь было важнее.

Сейчас все профессионалы, рассевшись по креслам и койкам и включив большой, висящий на столе телевизор, сладострастно предавались самому приятному для мужиков занятию — безделью. Благо погода — однозначно нелетная.

Любой разозленный комэск поступил бы просто — загнал бы в класс, заставил бы заниматься теоретической подготовкой: до упаду учить технические характеристики машин противника или до одури прокладывать курс по картам к условной цели. Но генерал знал, что это только оскорбит тех, кто был под его началом.

И тогда генерал просто снял фуражку, обнажив седую голову и просто, бесхитростно сказал.

— Императорский смотр. Надо, господа…

Императорский смотр… Раньше это выглядело так — конные каре до горизонта, кавалеристы в мундирах, сложностью и роскошью шитья не уступающих театральным костюмам, Государь на белой лошади, джигитовка. Приглашались послы и высший свет, на джигитовку любили смотреть дамы. Теперь — Государь сидел не на белой лошади, а в укрепленном бункере, место лошадей заняли летательные аппараты, некоторых их которых в Средние века хватило бы, чтобы одним ударом испепелить всю рыцарскую Европу. Время шло, но суть оставалась прежней и заключалась она всего лишь в одной короткой фразе:.

Мы сильнее вас!

Сердито ревя четырьмя огромными моторами, тяжелый транспортник Сикорского выползал на полосу, самую длинную. Перед этим по полосе проехала техника, дважды, как смогла, так и подготовила ее. По крайней мере, согнала с полосы лужи. Но все равно, сырость осталась и порывы бокового ветра, едва не срывающие фуражки с голов — тоже. Просто удивительно, как при таких порывах ветра небо до сих пор не очистилось.

Все как назло…

Самолет этот был необычным. Первоначально он был простым транспортником, потом его переоборудовали для того, чтобы таскать на спине тяжелые космические корабли многоразового использования. Потом, в какой-то момент оказалось, что фирма Сикорского получило контракт на изготовление деталей фюзеляжа для Юнкерсов, в Российской империи при ее дешевом алюминии это оказалось делать выгодно. Верней, выгоден был дешевый русский алюминий — но вывозить его было нельзя, можно было вывозить только готовые детали самолетов. Вот и возникла проблема транспортировки почти готовых фюзеляжей на заводы Юнкерса в Священной Римской Империи. Под эти цели фирма Сикорского построила два точно таких же мастодонта, несущих нагрузку на спине. Они курсировали между Новосибирском и Франкфуртом-на-майне с расписанием «через день» — и мало кто замечал, что почти все рейсы выполняет только один самолет.

Второй самолет стоял сейчас в самом начале длинной взлетной полосе и на его спине словно выросли еще одни крылья — черные, словно крылья падшего ангела, изгнанного господом из рая. Летающее крыло было просто огромным, по размаху крыльев оно решительно превосходило самолет носитель. У этого летательного аппарата не было фюзеляжа, не было кабины, не было хвостового оперения — только огромное крыло, два воздухозаборника спереди и два сопла сзади. Североамериканцы подозревали о его существовании и даже дали ему название «Призрачный всадник». На самом деле тема эта проходила в конструкторском бюро тяжелых бомбардировщиков Сикорского как Факел, в бумагах беспилотный стратегический бомбардировщик обозначался как Б2010 — бомбардировщик две тысячи десятого года.

Обычной проблемой стратегических бомбардировщиков, ставящих их в заведомо проигрышную позицию по сравнению с ракетами, было топливо. Запас топлива. В ракете запас топлива выгорает, запуская ракету — потом она сама идет по баллистической траектории, расходуя заданный разгонными и маршевыми двигателями импульс. Бомбардировщик нужно поддерживать в воздухе часами, при этом возможность для дозаправки у него будет не всегда, заправщики могут и сбить. Чем больше на бомбардировщике запас топлива — тем мощнее нужны двигатели для поддержания его в воздухе, чем мощнее двигатели — тем больше они потребляют топлива. Замкнутый круг. И когда Стратегическое авиационное командование выдало техническое задание на новый самолет — дальность беспосадочного перелета без заправки тридцать две — тридцать пять тысяч километров, получившие копии этого задания научно-технические разведслужбы противника написали свое заключение: в течение ближайших десяти-пятнадцати лет нового русского стратегического бомбардировщика можно не опасаться. Задача имеет решение только если применить ядерный двигатель, такие эксперименты велись — но были прекращены.

Русские справились за четыре года.

На самом деле решение этой задачи было до невозможности простым — нужно было просто поделить самолет на две части. Первым взлетает самолет-носитель, часть пути преодолевается за счет его двигателей и его запаса топлива. Далее, когда запасы топлива на самолете-носителе подойдут к концу — ударный самолет отделяется от носителя и выполняет свою задачу. Причем и самолет носитель и ударный самолет можно было делать на базе существующих. Носитель — в его роли может сыграть любой тяжелый транспортный самолет, у которого вместо полезного груза будут установлены дополнительные топливные баки. Ударный самолет — это переработанный в беспилотный тяжелый бомбардировщик «Хортен-90», выполненный по схеме «летающее крыло». Бомбардировщик — невидимка, не обнаруживаемый радарами ПВО противника, да еще и с генераторами радионевидимости. Он может отделиться от самолета-носителя, преодолев три четверти пути до цели — и начать полет с полными баками горючего. По расчетам конструкторов, если единственной полезной нагрузкой носителя будут дополнительные топливные баки — то можно было добиться радиуса действий «спарки» равного двадцати пяти тысячам километров без дозаправки. То есть — пятьдесят тысяч в один конец. На фоне этого британские Викторы и североамериканские Тени с Блэкджеками выглядели… не очень.

И единственной технической проблемой было — обеспечить надежность сцепки и расстыковки, в том числе при маневрировании самолета-носителя. Но если Российская Империя была космической державой и решала вопросы стыковки-рассыковки космических кораблей на орбите. Стыковочный аппарат орбитальной космической станции и взяли за основу при разработке механизма расстыковки в воздухе.

Генерал посадил в самолет-разгонщик самый опытный экипаж, такой, какой эту махину и на земляную площадку фронтового аэродрома посадит. Взлет при таких погодных условиях — слепой, считай — они тоже отрабатывали. Но все равно — ведь императорский смотр…

Самолет занял исходную для взлета, дворники метались по остеклению кабины, разгоняя заливающую их воду. Дождь лил стеной…

— Двигатели в рабочем режиме. Закрылки исходное положение приняли — доложил второй пилот.

— На полосе чисто. Мы на исходной — доложил штурман потому что ему лучше было видно.

Придется взлетать с ускорителями, нормального разгона не получится Если хоть один не сработает — тяга будет неравномерной, самолет на полосе не удержать. И тогда…

Лучше не думать что будет тогда.

— Игла, я Звезда-один. Занял исходную, все системы стабильны. Прошу разрешения на взлет.

— Звезда-один я Игла. Сектор взлета свободен. Ветер десять-двенадцать метров в правый борт, порывистый, сильные осадки. Нижняя граница облачности пятьдесят, верхняя — две триста. Погода ниже метеоминимума.[256] Взлет на ваше усмотрение.

Диспетчер привычно подстраховался. Командир же страховаться не собирался — он всю жизнь жил как под куполом цирка, балансируя на тонкой проволоке — и не хотел жить по-другому.

— Игла, я Звезда-один. Принял решение на взлет.

Уверенной рукой, командир двинул секторы тяги двигателей — РУДы — вперед, ориентироваться приходилось больше по наитию — они словно плыли в воде.

— Сто!

Машину чуть водило по полосе, оставалось только парировать тягой двигателей и молиться. Управлять самолетов на земле очень непросто, его передняя стойка не поворачивается как у автомобилей, все маневры производятся либо с помощью аэродромного тягача, либо — двигателями. На скорость сто километров в част все это превращается в безумный аттракцион.

— Сто восемьдесят!

Ревущий ветер бьет в кабину огромного лайнера, струи дождя размазываются в сплошную пленку на стеклах.

— Двести двадцать! Точка принятия решения!

— Продолжаем!

Ускорители сработали так, что даже в двухсоттонном разгонщике это почувствовали.

— Идем влево!

— Держи! Парируй рулями.

На такой скорости рули высоты уже помогают маневрировать машине. Самолет управляется с задержкой — парусит огромная конструкция второй ступени на спине машины.

— Закрылки пятнадцать!

— Есть закрылки пятнадцать! Механизация включена!

Темной полоской, в залитом дождем остеклении чернел горизонт. Вылететь с полосы проще, чем, кажется.

— Двести семьдесят!

— Мы сходим с полосы!

— Двести восемьдесят! Отрыв!

Матерясь (потом ему сказали, что матерился он не про себя, а во весь голос), командир экипажа принял штурвал на себя — и почувствовал, как самолет медленно задирает нос.

— Есть отрыв! Мы в полете.

Генерал, наблюдавший с вышки за кренделями разгонщика несмотря на дождь, снял с головы фуражку, перекрестился. Этот взлет отнял у него год жизни, не меньше. Полоса, с которой они взлетали была предназначена для посадки многоразовых космических кораблей, она была большой и широкой. Но все равно — у тех, кто наблюдал за взлетом, не раз замирало сердце.

— Пять метров. Десять метров. Скорость двести девяносто.

— Закрылки пять.

— Есть закрылки пять.

— Двадцать метров. Двадцать пять метров.

— Группа запуска, доложить по нагрузке.

— Господин полковник, нагрузка штатно, повреждений нет.

Группа запуска в летающем космодроме располагалась в обширном, полупустом десантном отсеке транспортника, там же находилась и аппаратура управления бомбардировщиком, хотя на нем была такая система управления, что он мог совершать полет и в полностью автономном режиме. На время запуска аппарата, командование переходило от командира корабля к командиру группы запуска. Но сейчас было не время — им просто надо было убедиться, что большой и тяжелый аппарат не поврежден при запуске.

— Доложить по самолету.

— Высота шестьдесят, скорость двести девяносто курс, сто семьдесят.

— Мы в секторе два, сектор свободен.

— Все системы стабильны.

— Новый курс двести десять, механизацию убрать, приступить к набору высоты до эшелона пять — два нуля.

— Есть!

Примерно через десять с небольшим минут залитый дождем, идущий вслепую самолет пробил верхнюю границу облачности и оказался в совсем другом, почти призрачном мире. С небо ослепительно, каким-то нереально-фиолетовым светом светило Солнце, белые груды облаков скрывали землю — и самолет парил над облаками один на всю вселенную.

— Борт, это группа запуска. Мы готовы.

— Приступайте. Передаю командование.

— Командир группы запуска командование принял. Курс, скорость без изменений.

— Принято.

Запуск тяжелого беспилотного бомбардировщика с борта летающего космодрома — задача не из простых. До этого они запускали многоразовые космические корабли — но у них был собственный разгонный блок, и вся их задача была — уйти в нужный момент ниже. Здесь же первым делом требовалось запустить двигатели беспилотного стратега, добиться нужной тяги — и только потом начать процедуру расстыковки. Причем резкий маневр самолета-носителя неминуемо приведет к катастрофе. Дело в том, что когда самолет-разгонщик резко уходит вниз — воздушный поток тоже срывает вниз, и стартовавшему аппарату «не хватает воздуха», он проваливается. Какое то время — недолгое, но это смертельно опасно — разгонщик и аппарат летят почти параллельно и только потом они начинают отходить друг от друга.

То, что находилось в обширном брюхе самолета — разгонщика больше всего напоминало центр управления полетами космических аппаратов, только в миниатюре. Четыре поста управления с большим экраном и собственным экраном у каждого поста. Четыре резервных поста. Станция разведки и наведения. Этот самолет виделся не только как разгонщик, но и как прообраз «дирижера» — так должен был называться самолет, управляющий (дирижирующий) самыми разными средствами защиты и нападения, как пилотируемыми, так и беспилотными, опознающий цели и выдающий решения для стрельбы, обменивающийся данными со спутниками и штабами — и все с расстояния от тысячи километров и больше.

Сейчас, группа запуска занималась самым сложным процессом — подготовкой к запуску беспилотного стратегического бомбардировщика, который самолет разгонщик поднял пока что на высоту пять тысяч метров.

— Прошу эшелон десять — два нуля, по готовности доложить.

— Есть.

Эшелон десять — два нуля, десять тысяч метров — стартовый эшелон для бомбардировщика и почти предельный — для разгонщика. Самолет все-таки тяжелый.

— Внимание, начинаем процедуру один! Объявляю контроль функционирования!

В бомбардировщике не было ни единой живой души, но контроль чем-то походил на контроль функционирования подводной лодки. Каждый оператор отвечал за свой участок.

На экране перед одним из операторов таблица пропала, вместо нее появилось изображение. Вся «спина» самолета-разгонщика была покрыта теплоизолирующей плиткой, для того чтобы работающие двигатели бомбардировщика не повредили самолет.

Изображение двинулось вправо. Потом влево. Стали видны плывущие в нескольких тысячах метров под самолетом облака. Потом на экране появилась сетка — сложная система прицеливания, способная увидеть и выделить одиночную цель с расстояния несколько десятков километров. Там жен, на экране, выделялись неприоритетные цели, краткое состояние систем самолета, положение самолета относительно земной поверхности. Оператор несколько раз сменил условия, чтобы проверить работоспособность системы.

— Наведение, ориентация — норма.

Стронулись с места, отклонились сначала вниз, потом вверх закрылки, что вызвало тряску самолета-разгонщика.

— Управление — норма.

В глубине самолета, в обширных бомбовых отсеках одна за другой загорелись четыре зеленые лампочки — система протестировала подвешенное вооружение.

— Вооружение — норма.

— Наведение, ориентация, вооружение — норма. Приступить к закупку двигателей. Борт, приступаем к запуску двигателей.

Беспилотный бомбардировщик летал на четырех больших турбореактивных двигателях, лицензия на которые была закуплена у фирмы «Гуго Юнгерс ГМБХ», одного из основных мировых авторитетов в области тяжелобомбардировочной авиации. Дело было в том, что двигателями Юнкерса из-за унификации воспользовались Хортены, на основе конструкции которых строился этот бомбардировщик. При его постройке и так решалось слишком много сложных конструкторско-технологических задач, чтобы добавлять к ним еще и постройку нового турбореактивного двигателя и вписывание его в планер самолета, спроектированный под другой двигатель. Разница была лишь в том, что на земле двигатель запускался с подачей сжатого воздуха, здесь же нужно было просто открыть заслонки — и набегающий поток воздуха сам раскрутит лопатки турбин. Нужно только уловить момент, когда частота вращения достигнет нужного значения.

Один за другим заработали оба двигателя, связку, еще жестко сцепленную между собой бросило вперед, но командир корабля-разгонщика уловил этот момент подал РУДы назад, выровнял скорость до нужной. Теперь часть тяги, необходимой для полета сцепки давали двигатели разгонщика, а часть — двигатели беспилотника.

— Фаза два. Приступить к расстыковке. Проверить стыковочные узлы.

У каждого стыковочного узла была прикреплена видеокамера — стоит только одному узлу повредиться при взлете — и расстыковка закончится тяжелой катастрофой. Один за другом операторы подтвердили исправность узлов и готовность к расстыковке.

— Борт, это группа запуска. Включаю обратный отсчет, готовность тридцать!

— Принято.

Командир разгонщика положил руку на РУДы, готовясь ювелирно дозировать тягу двигателей в необходимый момент. Сейчас как никогда были важны синхронные действия группы запуска и пилотов разгонщика. На табло цифры бежали к нулю, самолет трясло от воздушных потоков, создаваемых работающими двигателями стратега — беспилотника.

Когда на табло ничего не осталось кроме трех нулей — командир группы запуска нажал красную кнопку на центральном терминале и восемь замков синхронно (синхронность выверялась с точностью до тысячных секунды как на космических аппаратах) расстыковали беспилотный самолет и самолет — носитель. Все это было видно на большом экране, на спине самолета-носителя были установлены специальные видеокамеры. Сейчас был смертельно опасный момент — если один самолет летит над другим самолетом, возникает сильная тряска, нижний самолет как бы ворует у верхнего воздушный поток. В любой момент верхний самолет может просто свалиться на нижний, накрыть его сверху и оба они перейдут в неуправляемое падение.

— Есть расстыковка.

— Очки с первую по восьмую расстыкованы!

Командир разгонщика без команды буквально на миллиметр сдвинул штурвал, уходя вниз, рука его была твердой, несмотря на тряску. Один из операторов группы управления сделал то же самое — чуть отклонил рули высоты, давая беспилотнику уйти вверх. И только когда беспилотник в камерах, установленных на самолете-разгонщике стал по размерам походить на небольшую птицу — все вздохнули с облегчением…

— Что это, господа?

Те, кто находился в подземном пункте управления, были поражены масштабностью картины. Чего-чего — а такого они не ожидали…

— Это, господа — ни что иное, как тяжелая бригада в обороне. Мы, к сожалению, не смогли воспроизвести ее движущейся — но поверьте, что статичные, что движущиеся мишени наши новые виды вооружения уничтожают без промаха.

Зрелище и в самом деле было поразительное. Вот гаубицы — они в задних рядах, в четырех десятках километров от основного поля боя, поддерживают сражающихся огнем. Вот штурмовые самоходки, вот бронетранспортеры, вот боевые машины пехоты. Настоящая бронированная армада.

— Все это, господа, прикрывают системы ПВО. Но они бессильны против того, что приближается сейчас к этой бригаде. Тут поможет только стратегическая система ПВО, но и ее можно отвлечь или заранее уничтожить.

— Так стратегическая ПВО участвует в игре или нет?

— Безусловно, господа, безусловно. Установка «Нева» участвует в игре. Ее задача — обнаружить и уничтожить стратегический беспилотный бомбардировщик нового поколения, который сейчас идет на предельной высоте.

Операторы понимали, что шансов против развернутого батальона «Невы» у них практически нет. В жизни — стратегическая ПВО никогда не подводится так близко к линии фронта, ее уничтожают ударами других, менее ценных систем. Иногда — самоубийственными ударами. Но если им удастся подкрасться на рубеж пуска — можно будет считать, что задача — выполнена.

Огромная птица висела в сверкающей выси, задыхаясь от недостатка воздуха германские моторы поднимали ее все выше и выше, до предельных двадцати двух тысяч. Или эшелона двадцать два — два нуля. У бомбардировщика тоже были козыри: он получал данные о расположении противника со спутника и мог нанести удар с предельной высоты и расстояния.

Сам бомбардировщик засек махнувший по нему поисковый луч локатора, перешел в режим «прорыв» — минимальной радиолокационной заметности. Режима прицеливания — остронаправленного излучения локатора — пока что не было.

— Есть цель! — первый оператор Невы говорил шепотом, словно боясь спугнуть птицу, находившуюся от него в сотне километров — эшелон двадцать две тысячи, скорость восемьсот сорок, угол места цели двадцать семь. Цель малозаметная, контакт неустойчивый.

— Паша, это стратег!

Ни каком визуальном опознании через ТОВ на такой дальности и при таком угле места цели речи быть не могло.

И вот теперь-то перед зенитчиками стала непростая дилемма. Ракеты Невы были настолько совершенны, что могли и сами засечь цель, в том числе малозаметную. Если сейчас включить режим прицеливания — то птица либо уйдет, либо отстреляется. И то и другое — проигрыш. А проигрывать зенитчикам совсем не хотелось, слишком много на сегодняшний день было проигрышей.

И командир огневой установки принял решение.

— Волк, я Нева. Прошу разрешения произвести учебный пуск по цели боевой ракетой, самоуничтожение после наведения, как поняли, прием.

В бункере полковник Манн хотел было выругать последними словами инициативного зенитчика, но наткнулся взглядом на разрешающий жест Цесаревича. В конце концов — каждому в игре надо давать шанс.

— Нева, я Волк. Учебный пуск разрешаю. Самоуничтожение по захвату цели.

Есть!

— Внимание расчета, поступил приказ на учебный пуск! Рассчитать огневую задачу для двух ракет.

— Малозаметная цель, эшелон двадцать две тысячи, скорость восемьсот сорок, угол места цели двадцать девять, начал синхронизацию.

— Есть цель! Есть зона! Наведение по сектору, выдал цель вручную. Локатор в поисковом.

— Есть синхронизация по высоте, есть синхронизация по дальности, есть синхронизация по скорости.

— Есть цель, есть зона, есть готовность, есть разрешение.

Одна за другой ракеты, огнехвостые вестницы смерти выходят из контейнеров, устремляются в свой короткий, полный ярости полет.

— Первая ракета вышла. Вторая вышла.

Самонаведение на ракетах — это звучит, конечно, — но на деле это выглядит не так замечательно. Какой объем аппаратуры можно вместить в головку ракеты? Да еще если учесть, что ракета — одноразовая. Если самолет — в километре, он летит он пышет жаром из сопел турбин — это одно, а вот если самолет в сотне километров, в двадцатикилометровой выси, да еще он и малозаметный…

В кабинке поста наведения в руках у командира группы тикал секундомер, отсчитывая время жизни ракет. Оно было коротким…

— Первая самоликвидировалась. Вторая самоликвидировалась!

— Командир, скачок! Он открыл бомболюки!

— Быстрее! Локатор в режим прицеливания!

Но было уже поздно. Впрочем — было поздно и тогда, когда они решили запустить две ракеты «на удачу». Бомбардировщик возможно и погиб бы — но свой смертоносный груз он сбросил бы гарантированно.

В двадцатидвухкилометровой выси птица открыла бомболюки — и три огромных цилиндра с заостренными носами вывалились в разреженный воздух. Через несколько секунд свободного падения у них выросли управляющие плоскости — до этого они были прижаты к телу боеголовки. Три боеголовки устремились вниз, через две минуты с небольшим (как раз примерно в это время бомбардировщик должны были поразить ракеты, если бы они были выпущены сразу и с нормальным прицеливанием), из бомболюка была выпущена еще одна, последняя боеголовка….

Каждая такая боеголовка представляла собой своего рода мини-бомбардировщик, не имеющий двигателя — но имеющие управляющие плоскости и способный корректировать полет. Каждый такой мини-бомбардировщик имел шесть отдельных бомбовых отсеков, в которые мог загружаться бомбовый груз самого разного назначения, а также система сканирования местности. Если, к примеру, стояла задача уничтожить большую группу целей — североамериканцы наносили удар крылатыми ракетами, каждая из которых имела собственную систему наведения. Здесь же, система распознания целей была всего одна — на мини-бомбардировщике, а на самих боеголовках системы наведения были куда проще и дешевле.

Все четыре планирующие боеголовки достигли целей одновременно, датчики распознали множество бронированных, замаскированных целей. Датчики системы распознавали большие массы стали, кроме того они нацеливались только на те массы стали, в которых был источник тепла — двигатель! На полигоне были расставлены бронированные коробки, для имитации работы двигателя в каждую поставили по зажженному туристическому примусу. Каждая боевая часть, весом около шести килограммов сбрасывалась в строго определенной точке, каждая выпускала свой собственный маленький парашютик а потом наносила удар ударным ядром. В качестве ударного элемента использовалось ударное ядро: процесс был чем-то схож с процессами происходящими при взрыве кумулятивного заряда, но точную его природу физики не познали до сих пор. Плевок раскаленного металла, разогнанного до сверхзвуковой скорости, приходится в крышу, в самую незащищенную часть любого бронеобъекта. Это было что-то вроде летающих мин типа ТМ, пробивающих любой бронеобъект насквозь и имеющихся на вооружении только Российской армии. Все происходило очень быстро, вот только что на поле мрачными рядами стояли бронированные корпуса устаревших самоходок, гаубиц и БМП, миг — и панораму мишенного поля закрыл огонь и дым. Для большего эффекта в каждый корпус мишени положили ветошь, пропитанную соляркой — и сейчас она загорелась…

— Получаем данные… Поражение шестьдесят два процента, господа. То есть — шестьдесят два процента от наличной техники противника было выведено из строя одним ударом одного бомбардировщика.

— Но и бомбардировщик скорее всего был бы сбит, господа! — заметил кто-то.

— Да, но кто же пошлет стратега на неподавленную ПВО, причем одиночную машину? — с ходу возразили представители САК.

— Господа, получается что армия может быть уничтожена таким вот ударом?

— Да бросьте. Это тепличные условия.

— А в чем они тепличные? Здесь были системы ПВО, и расчеты знали о предстоящем налете. Ты уверен, что в жизни они не продрыхнут за пультами, пока не станет поздно?

— У североамериканцев и такой ПВО нет, весь континент голый.[257]

— Надо делать бронированные кабины для расчетов ПВО. Если выбьют операторов — нехорошо-с…

— Увеличат заряд только и всего.

— И все равно надо делать. Оператора ПВО не один год готовить.

Включили свет, споря и даже переругиваясь, отцы командиры потянулись на воздух. На губах цесаревича играла легкая полуулыбка — он увидел все что он хотел, и подтверждение тому, о чем они говорили в клубе молодых офицеров — было налицо.

Армию надо было перестраивать полностью. Старая схема: дивизия-полк-батальон-рота — е годилась ни к черту. Бригадная система была не лучше. Нужно было кардинально менять (ломать) самое святое что было в любой армии — командную вертикаль.

Представьте себе малые, рассредоточенные на местности группы бойцов. Каждая из них заброшена в стратегический тыл противника с определенной задачей. Их могут разделять сотни километров — но при этом они смогут обмениваться информацией и выполнять поставленные им задачи.

Наступает армия. Большая. Сколько темп продвижения механизированной дивизии? Ну, возьмем двести километров в сутки, по России больше и не получится. Если брать Японию с ее планами на Сибирь — там, учитывая характер местности, дай Бог если километров сорок в сутки сделаешь. Наступают они — да вот проблема: в стратегическом тылу одна за другой взрываются электростанции, заводы, плотины, крупные железнодорожные станции. Возможно при этом используются ядерные фугасы. В оперативном тылу — неизвестные, быстро перемещающиеся группы совершают налеты на штабы, склады горючего и боеприпасы, выводят из строя транспортные средства.

У каждого государства есть болевые точки. В континентальной Японии например, это реки и плотины на них — страшно подумать, какие наводнения будут, если их взорвать. Это линии электропередач — их невозможно надежно прикрыть от диверсий. Вот и надо — не давать генеральных сражений, не надо гробить людей и технику. Нужно бить по болевым точкам противника, сорвать наступление еще до его начала за счет действий разведки и спецназа. Если сорвать не получилось, и наступление все же началось — основные усилия следует приложить к тому, чтобы дезорганизовать как оперативный, так и стратегический тыл противника, сорвать подвоз всех видов припасов группировке вторжения и за счет этого «победить не побеждая». Ни одна группировка вторжения не сможет наступать без боеприпасов и горючего.

В этом свете особое значение приобретает авиация — как средство ударов по целям в оперативном и стратегическом тылу. Особое значение приобретают артиллерия и ракетные войска. Особое значение приобретает флот — если начнется вторжение с другого материка, он сможет изолировать группировку вторжения и изолировать саму страну, которая ее послала, а также нанести по ней удары возмездия. Флот может задушить любую страну, особенно ту которая зависит от мировой торговли по воде — в тисках блокады.

Догадываетесь, о каких странах идет речь? Вот-вот. Армия — нужна для войны, флот нужен — чтобы война не состоялась.

Но и сухопутные войска нельзя полностью сбрасывать со счетов, это — костяк армии. Просто нужно насыщать их современными средствами связи разведки и управления. По-видимому, менять структуру — остро нужны командиры, способные быстро формировать группировки, необходимые для выполнения конкретной задачи, с использованием разных родов войск — и умело управлять ими в бою. Временная сводная оперативная группа — вот альфа и омега новой армии! Современный офицер должен уметь и получить данные о противнике, и спланировать операцию, и выдвинуть мотострелков, и организовать прикрытие ПВО и организовать нанесение ракетных, артиллерийских или бомбовых ударов в поддержку наступления, и организовать зачистку и удержание захваченной местности. Ближе всего к идеалу современного офицера десантники — их учат действовать в отрыве от основных сил противника и полагаться только на себя самого во всем. Значит, десант должен стать кузницей сержантского и офицерского состава для армии, а всю армию нужно постепенно подтягивать к требованиям десанта. У десанта же есть интересная, только для него разработанная техника — а ведь сейчас зачастую скорость и точность важнее мощности. Кто быстрее доставит в нужную точку группировку войск с техникой — тот зачастую и победил!

Командир в такой вот сводной группе — в основном сам себе хозяин, у него есть зона ответственности, в ней он действует самостоятельно. Время, время, время! Пока ты запросишь инструкции у штаба — противник разгадает твои намерения, обнаружит твои силы и нанесет удар первым! Времени на штабную работу больше нет, полевой командир, командир ВСОГ должен быть достаточно компетентным, чтобы самому получить разведданные, самому принять правильное решение и самому его реализовать, немедленно, не теряя темпа, опережая противника!

Полководцы будущих войн, среди которых было много дворян, но были и простые, но талантливые офицеры учились воевать. Клуб молодых офицеров не был, как то видели некоторые иностранные спецслужбы, площадкой для подготовки государственного переворота. Какой смысл, если во главе — наследник престола. Самое главное — что при смене Государя на троне — происходили перемены и в жизни вместе с новым и молодым императором к власти приходили молодые, по новому смотрящие на мир люди. Это не давало критически важным государственным структурам, таким например как военное министерство и Генеральный штаб — погрязнуть в косности и превратиться в убежище для генералов, смакующих битвы минувших дней и как черт ладана боявшихся всего нового. И клуб молодых офицеров не был единственной структурой, которой возглавлял наследник, существовали точно такие же и в экономической и в научной сферах. Так обеспечивалась передача власти, так обеспечивалось развитие страны.

Выйдя, все неосознанно, пусть к тому и не было команды, выстроились в некое подобие строя. Ждали слова наследника…

— Господа, я удовлетворен увиденным… — Цесаревич немного помолчал, прежде чем продолжить — ни одна страна не может существовать, если не смотрит в будущее, если упивается прошлыми победами и нынешним величием. Будущее — вот истинный эликсир жизни Империи. Будущее — это то, что спасает нас от небытия. Я рад, что повстречал столько людей, которые думают о будущем Империи, стремятся в него. Пусть спотыкаются — путь в будущее не лишен ухабов. Я прошу все конструкторские бюро, все частные товарищества и казенные заводы, продукция которых была продемонстрирована, войти с прошением на Высочайшее имя, где изложить свои планы на будущее, а также трудности, которые имеются в их реализации. От себя… от себя могу сказать, что к этим проектам будет проявлено самое пристальное внимание. Отдельную благодарность хочу выразить за отличную организацию смотра офицерам и нижним чинам полигона. Вы поработали на славу. Молодцы.

Подождав, пока прогремит положенное в этом случае троекратное «Ура», цесаревич бросил еще одну фразу. Все ее тогда восприняли несерьезно — но будущее показало, что она была более чем серьезной.

— Возможно господа, скоро мы увидим все показанное в настоящем бою.

Тогда на эти слова, брошенные как бы мимоходом никто не обратил внимания. Но получилось так, что все это и в самом деле придется применить в бою.

И очень скоро…

16 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Пункт временной дислокации

Задав с самого утра своим ухорезам заданий на день — прежде всего по подготовке и освоению матчасти, сотник Велехов уединился в своем модуле, дождался пока там никого не останется. Достал рабочую карту сектора, несколько разноцветных карандашей, ластик. Хоть Велехов и не учился в военном училище, хоть он и специализировался на диверсионной, а не контрдиверсионной деятельности — все равно в шестой командировке более-менее планировать операции научишься, ежели жить хочешь.

Итак — есть сектор. Большой, со сложным рельефом местности, по многих местах граница для техники вообще непроходима — это, кстати, сделано специально, дабы затруднить «заклятым друзьям» возможное развертывание. Зато это очень на руку контрабандистам, которые тащат через границу чего не попадя. Ситуация в секторе на данный момент коренным образом изменилась — вместо разрозненных и слабо подготовленных групп противника — то есть контрабандистов — теперь тут замечены силы крупные — до роты — и хорошо подготовленные. Оснащенные специальным оружием и прошедшие специальную подготовку. Наблюдается непонятная концентрация специальных сил — под видом укрепления границы и охоты на сербов — по ту сторону границы, тоже в пограничной зоне. Ставящиеся перед этими группами задачи неизвестны — но они явно есть и наверняка серьезные. Перед группами такого уровня несерьезных задач не ставят. Поставлена задача — пресечь просачивание хорошо подготовленных разведывательно-диверсионных групп противника…

Дополнительная информация — в зоне проведения операции население сочувствует диверсантам, за редким исключением ненавидит власть, само занимается контрабандой или оказывает помощь контрабандистам. Есть серьезные основания полагать, что и у казаков, либо среди прикомандированных лиц есть внедренный информатор, предупреждающий контрабандистов и прочих заинтересованных лиц о готовящихся операциях в пограничной зоне. А это накладывает ограничения — получается, что об операции должен знать предельно ограниченный круг лиц. Информатором может оказаться любой.

Сотник отложил карандаш, задумался. Эмилия Кристич… Майор таможенного корпуса. Из четырех раз, когда они с ней ходили на реализации, три — пустышки! В то время как без нее к первому же селению вышли — и пожалуйте, грузовик спирта с верхом. Потом казаки еще так сходили — опять две тонны спирта и сигареты, сотня больших коробок. Сотнику стало казаться, что так в любое польское село на границе войди тихо — и возьмешь спирт и контрабандистов. Почему же тогда не берут?

Возможно, потому что существуют вот такие майоры пограничной службы…

Но все равно — как не было сильно желание объявить Кристич предателем и успокоиться на этом — Велехов такому желанию не поддался. За руку Кристич не поймали, доказательства косвенные можно слишком рано успокоиться — и заплатить жизнями за свое спокойствие…

Проблемы будут и с выдвижением. За всеми постами патрулями местами дислокации казаков постоянно следят. Следят пацаны, которым ничего не сделаешь. Каждый выехавший патруль передают «с рук на руки», любой водитель, увидевший на дороге временный казачий блокпост наберет номер и сообщит о нем куда следует. Инфраструктуру контрабандисты построили здесь просто удивительную. Этот бы талант, как говорится — да на что-то полезное…

Так…

Теперь по границе. Если бы ему довелось рвать нитку — где бы он сам это сделал. Интересно, интересно…

Поработав полчаса с картой, сотник отметил только в своем секторе ответственности восемь «лазов», то есть мест, где можно тайно пересечь границу. Мины там было ставить нельзя, а датчики уже ставили — либо снимают, либо обходят. Да и мины, наверное, тоже обошли бы. Кроме того — в том секторе, где ставили датчики, операторы чуть не сошли с ума от ложных срабатываний. В лесу было немало зверья, здесь на границе запрещена была охота, браконьерствовать тоже было чревато — вот зверье и размножалось…

Восемь лазов — это много, перекрыть можно за один раз только два. Схема такая — группы сербов выдвигаются к лазам исключительно как наблюдатели. Их задача — отследить проход группы и сообщить дальше. Маневренная группа находится дальше, в глубине территории — и по сигналу выдвигается на заранее обозначенные позиции. Рискованно — но иначе никак. И две группы создать тоже нельзя — элементарно не хватит людей. Не хватит людей даже на одну группу — их всего четверо, привлекать посторонних — значит раскрыть операцию. Тут можно не то, что пустышку потянуть — тут можно в контрзасаду угодить.

Дальше — скрытно выдвинувшаяся (как скрытно выдвинуть два бронетранспортера это другой вопрос) огневая группа — два бронетранспортера, способные действовать в ночное время и до отделения, а возможно даже и больше — бойцов. Все — как можно лучше вооруженные пулемет можно дать каждому бойцу, благо они есть — чтобы создать максимальную плотность огня. Их задача — по сигналу выдвинуться наперерез обнаруженной группе и уничтожить ее сосредоточенным огнем, в то время как их задача, маневренной группы и подошедших сербов — не дать обнаруженным диверсантам отойти к границе, отрезать им путь назад.

Самая большая проблема в этом — маневренная группа. Четыре человека даже с тяжелым вооружение — это не мало, это просто ничто. Даже если они, к примеру возьмут тяжелый пулемет — их обойдут и подавят. Если десять человек будет в группе диверсантов — справятся они четверо, а если сорок?

Сорок…

Хорошо. Пусть даже сорок. А на что у нас бронетранспортер? КПВТ разнесет и сорок человек. Итак — четыре человека с задачей исключительно тормознуть прорвавшуюся банду, заставить ее залечь и оставаться на месте до прибытия БТР. Как прибывает БТР — он становится основным огневым средством с его тепловизорной системой наведения.

Стоп!

Как отличить своих от чужих? Это важно, если в бэтр посадить неопытного наводчика… да если даже и опытного, как он отличит своих от чужих ночью? Ночью идет бой, у прорвавшейся банды опять могут быть Шмели и наводчик, понятное дело, будет стремиться подавить все огневые точки, пока его самого не поджарили. Врежет и поминай, как звали. В армии существуют фонари, работающие в разных режимах, со светофильтрами. Здесь… скорее всего нет таких, казаками они не нужны. Дьявол…

Придется давать целеуказание. Это рискованно — по стреляющему трассерами наводчику вмажут сразу и изо всех стволов — но другого выхода нет…

Господи… А если попробовать… лазерной указкой. Армейским лазерным целеуказателем, а если и его не найдется — тогда обычной строительным лазерным дальномером. Если бэтр армейского образца — значит должен быть режим наведения по целеуказателю. Слишком много времени прошло со времен действительной, тогда такого и в помине не было, это сейчас любой солдатик может управляемую бомбу наводить. А казаки подобные проблемы решают другими методами, техника у них попроще…

Еще нужна резервная группа. В идеале — вообще вертолет огневой поддержки, но его вряд ли дадут. Мобильный резерв, бодрствующий на ближайшей заставе или блоке и готовый по условному сигналу сорваться на помощь. Казаков двадцать и пара машин с пулеметами, простых, потому что больше бэтров нету. Если дело плохо пойдет — то и это помощь…

Примерно набросав план операции — только в своем блокноте, и спрятав блокнот в карман, сотник Велехов вышел из модуля. Больше чем он сейчас сделал все равно не сделаешь, кое на что потребуется благословение командования получить — а сейчас самое время узнать как дела обстоят с новой матчастью.

Все свободные от нарядов казаки — как дети малые право слово — собрались на импровизированном стрельбище, человек десять. Петров, как человек понимающий в технике и в вооружении что-то делал с выставленным на огневую позицию КОРДом без станка, чуть дальше на сошках стояла Кобра. Еще дальше в самом краю стояли два новых «Выстрела», пулеметные башенки со спарками пулеметов смотрелись на них грозно и непривычно.

— Шаманишь? — сотник остановился около Петрова.

— Да вот думаю… — обычным спокойным тоном ответил он — если на КОРД вот эту беду установить, выдержит или нет?

— А в наставлении что гутарят?

— На КОРД — ничего не указано, прицел новый совсем. На прицел — пишут, что на винтовку калибра пять линий устанавливать можно. Но это же пулемет.

Сотник примерно прикинул.

— Угробим — голову снимут. Установим на автомат или пулемет, можно будет дать целеуказание. На КОРД обычный ночник поставим, нечего рисковать. А с Коброй что?

— Пока не отстреливал.

— Вот и отстреляй. Она нам зараз нужна будет.

— Есть…

Сотник пошел дальше, к сгрудившимся у бэтров казаков.

— Шо сгуртовались? Али дел ни у кого нету?!

Через полминуты остались только те, кто входил в его группу.

— Певцов!

— Я!

— Соображай, хорунжий. Чем меньше народа знает о новой технике — тем лучше. А ты сюда целую толпу привел. Отстреливали?

— Так точно.

— Оба?

— Так точно.

Решив проверить сам, сотник открыл боковой люк — здесь он намного лучше, чем в стандартном БТР особенно старых моделей, залез внутрь. И впрямь — условия почти райские, у наводчика — почти что кресло, подпружиненное. Не то, что раньше.

А боевой модуль то тут совсем новый. Если раньше на бэтре — пулеметы наводились вручную, башня крутилась тоже вручную, а стрелок сидел на чем-то типа широкого ремня — то теперь — электропривод башни, стабилизатор вооружения в двух плоскостях… И прицельный комплекс — не прицел а именно прицельный комплекс. Если раньше прицел был дневным — обычная оптика с двумя шкалами под КПВТ и под ПКТ — то теперь этот прицел оставили, но только для экстренных случаев. А рядом поставили комбинированный прицельный комплекс, работающий как в дневном режиме, так и в термовизионном. С термовизорами сотник имел дело на Восточных территориях и знал на что они способны. На пятилинейной винтовке — можно пробить стену, за которой прячется стрелок, и поразить его, его силуэт, размытый, словно белое привидение на фоне темной стены — отлично виден. От такого прицела не спрячешься нигде.

По чему же они пристреливались? Ага…

В качестве цели использовали банки с горячей водой. Термооптический прицел — это вообще уникальная штука, работает одинаково и днем и ночью, потому что тепло — оно и есть тепло. Ночью, когда в целом снижается температура воздуха, и нет нагреваемых солнцем поверхностей он работает конечно же лучше…

Вспомнив, как наводится башня в десантном транспортере, Велехов подвел перекрестье прицела — тут перед наводчиком был экран, на который выводились данные с прицельного комплекса и тут же давался баллистический расчет. На глазок, как раньше стрелять уже не было нужды…

Подведя прицельную марку к светлому пятну, сотник вдавил кнопку электроспуска.

Ба-бах!

Для непривычного человека, стрельба из КПВТ — это нечто особенное. Недаром, этот пулемет, пули которого пробивают любую стену, некоторые считают малокалиберной пушкой.

Светлое пятно брызнуло, рассыпалось осколками.

Переключившись на ПКТ, сотник дал короткую очередь, особо даже не целясь, просто чтобы проверить механизм пулемета. Работало как часы…

— Загоните в мехпарк и накройте брезентом. От чужих глаз. Чебак, как загонишь машины — ко мне в модуль.

— Есть!

Озадачив подчиненных на ближайшие полчаса, сотник подошел к хорунжему Петрову, как раз поднимающемуся со стрелкового мата.

— Как?

— Ну его на х… — хорунжий выразился непечатно — лучше уж я со своей. Куда такая моща? В лесу дистанций нет, с этой от километра надо работать. Или по легкой бронетехнике.

У сотника Велехова, прошедшего Ближний Восток по полной программе, пузом считай, испахав, мнение было другое.

— Осталось чего?

— Два.

Сотник залег на мат — снайпером он не был, но Кобра и не была снайперской винтовкой в традиционном понимании. Скорее это было высокоточное оружие поддержки мелких диверсионных групп. Например, для стрельбы по стоящим на аэродроме самолетам. Патрон рубль или два стоит, а самолет сколько? Пока охрана чухнет…

Или для войны в урбанизированной или лесистой местности. Таскать такое вот чудо — удовольствие ниже среднего, но если есть автомобиль или лошадь… Сотник не раз видел, как такими винтовками доставали снайперов и стрелков исламистов, засевших в помещении и укрывшихся толстыми бетонными или кирпичными стенами. Выстрел — и готово.

Несмотря не немалые габариты, винтовка была удобной, ее специально сделали так, что любой стрелок обученный работать на КОРДе мог и работать на ней. Автоматизированный прицельный комплекс был уже выставлен на нужную дальность, в качестве мишеней служили толстенные чурбаки, которые потом раскалывали и ими топили походную кухню. Кухня была простая, на огне.

Отдача при таком чудовищном калибре оказалась вполне сносной — как у охотничьего ружья. Кобра оснащалась большим дульным тормозом и специальным компенсатором отдачи, что позволяло стрелять из нее чуть ли не с рук. Изображение в прицеле на долю секунды смазалось, толстенный липовый чурбак брызнул осколками.

— Добра справа… — подытожил сотник, поднимаясь — зело добра справа… Одну к нам в машину положи, еще одну в бэтр.

— Казаки и так гутарят — мы приехать не успели…

— Так и пусть гутарят! Мы приехать не успели… Мы приехать не успели, у нас результат — на роту, считай, при том, что нас тут четверо. Пусть гутарят…

Чебак ждал у модуля, почему то мрачный как туча.

— Загнал?

— Так точно.

— Брезентом закрыл?

— Так точно.

— Ну, тогда поехали…

— Куда, господин сотник?

— Куда, куда… Тащить кобылу из пруда! К сербам поедем!

Чебак помрачнел еще больше, но направился к машине…

— А ты как думал?! — продолжал подначивать Велехов — как женихаться, да по самоволкам бегать — так герой! А как перед отцом отвечать — так тебя и нету! Спортил девку, вот теперь и отвечай…

Чихнул, заводясь, двигатель машины.

— Ты с машиной то осторожнее, двигатель не запори!

— Господин сотник… Петр Михеевич…

— Я уж сорок с лишком лет Петр Михеевич. К ней в самоволки бегал?

— К ней! Я люблю ее, правда, и она меня тоже… Я уже отцу отписал, чтобы приехал, чтобы зараз руки ее просить, как положено.

Велехов рассмеялся, хлопнул своего незадачливого подчиненного по плечу со всей своей немалой силы.

— Отбой боевой тревоги. Едем детали боевого взаимодействия с четой согласовать. А насчет того что любишь — правду сказал?

— Вот вам крест!

— Добре. Тогда женись. Как положено, чтобы отец приехал, чтобы по казачьей традиции все было. И смотри у меня… обидишь ее…

— Ее обидишь…

У сербов было все как обычно — крепостью стоящие дома, КПП на въезде. На сей раз никого знакомых не было, но машину уже знали и поэтому пропустили…

Дома у Радована по виду никого не было, очаг в кузне не горел, дыма из трубы не было, во дворе бесновалась собака…

— Вук! Вук![258] — позвал Чебак, выходя из машины.

— Знакомы уже? — поддел сотник — так вот зачем тебе форма сменная понадобилась, разведчик. Старая-то в клочья.

Загремела цепь, собака затихла, в калитку выглянула Драганка.

— Доброго здравия рус… — начала она и осеклась, увидев Чебака. И по тому, какой взгляд она на него бросила, сотнику стало понятно, что и в самом деле свадьба — не за горами, и мешать этим двоим — грех…

Любовь есть любовь… Сам то как бирюк… все по командировкам да ПВД. У брата уж четверо а у самого… И каждая командировка, крайняя, думаешь, вот вернусь — женюсь да детишек заведу. Ан нет.

— Отец дома? — спросил Велехов.

— Ойце… отец придет скоро. Он на базар поехал…

— Добре. Мы подождем?

— Захотите, я сейчас…

— Да нет. Я тут побуду…

Открыв ведущую в багажник машины дверь — она открывалась вбок — сотник присел, задумался. Мысли одолевали его и мысли тяжкие — с тех пор как он услышал про сербов и про их историю.

Как же они живут… Ведь это тяжело так жить. Даже казаки так не живут. Да, они все служат, обязательно служат — но потом каждого есть выбор. Хочешь — землю паши, хочешь — еще как работай, хочешь — в армии оставайся, хочешь — в войско Донское иди. Да, отец с детства сажает сына на коня, а в семь лет нет казачонка, который стрелять не учится… Все это есть, но ведь это мужчины. Это мужская работа. А представить, что какая казачка взяла винтовку и пошла служить… это все равно что мужские штаны надеть. Нечего женщинам в армии делать. Слыхал кстати, сотник про одну такую… в городе набралась — так ее отец прямо на круге — да вожжами. Чтобы дурь из головы выбить. Не женское дело воевать, женщина по хозяйству должна быть.

А здесь? Та же Драганка? Она ведь не просто стрелять умеет. Она — снайпер, она и в полевые выходы ходила и людей убивала.

Что теперь из нее получится? Что за жена, что за мать?

— Что пригорюнился, пан коммандер?

Сотник даже вздрогнул.

— Да так… Кубыть привиделось чего. Мысли недобрые.

— То плохо.

— А откуда ты слово это знаешь — пригорюнился?

— Богу знамо… У русских слышал.

— Слышал, значит… Теперь послухай меня. Ты ведь служил? Карту читать умеешь?

— То есть так.

— Тогда вот что. Работать придется не одну ночь, потому что мы не знаем — кто когда и как пойдет. Ты сколько человек выделить можешь?

Четный воевода подумал.

— Войков двадцать будет. Сам понимаешь, днем работать, а ночью по лесу шарахаться — не дело.

— Не дело. А как вы шарахаетесь?

— Так то ж не каждый день. И не такими группами. Войков десять — и добре. На ту сторону большой группой не пройти.

— Добро. Значит формируешь две группы. По десять человек в каждой. Смотри на карте.

Сотник развернул карту, где он уже прикинул план операции.

— Вот лазы — где проще всего пройти через границу с той стороны. С той стороны информация неполная — если знаешь, где находятся лагеря, военные объекты — можешь нанести. Лишним точно не будет.

Серб взял протянутый карандаш, покрутил его в пальцах, потом начал наносить по памяти расположение известных ему объектов с той стороны границы. Велехов отметил что и в самом деле служил — информация наносилась армейскими условными обозначениями, очень четко.

— Все?

— Все не упомнишь, пан коммандер.

Сотник «приложился» к карте, к новой информации — чтобы прикинуть, где проще всего пересекать границу — не только проще, но и быстрее всего — от лагерей и военных объектов. Теперь таких лазов было всего одиннадцать.

— Все мы враз не перекроем. Сил у нас хватит на один, максимум два коридора. Начнем вот с этих двух, потом пойдем дальше. План такой. Вы перекрываете два соседних коридора — но располагаетесь так, чтобы не быть обнаруженными. Ваша задача — просто оставаться незамеченными и когда пойдет группа — сообщить об этом нам — группе перехвата и группе огневой поддержки и маневра, которые будут в глубине территории. После того, как группа прошла незамеченной — ваша задача объединиться и отсечь пути к отступлению. Не скрою — опасно, тем более что приходится принимать во внимание возможность подхода подкреплений со стороны Австро-Венгрии и удара в спину с целью деблокирования попавшей в засаду группы. Но с нашей стороны — во-первых две бронемашины, причем способных работать и ночью. Во-вторых — при перестрелке время будет играть за нас и против них. Я никогда не буду предупреждать — чтобы не допустить утечки — но сам понимаешь, при перестрелке все поднимутся. Это наша земля, а не их.

— Наша то наша… Пан коммандер, а если на арнаутов наткнемся?

— Арнаутов?

— Ну, контрабандистов. Их так между собой называют.

— Мабуть так албанцев раньше называли.

— То есть так. А теперь и эти… так друг друга называют, прижилось.

Сотник подумал. Раскрывать сам факт засадных действий на границе не хотелось. С другой стороны — и пропускать тоже как то…

— Ты первым работаешь — тебе и решать. Хочешь — работай, не хочешь — пропускай. Мы пропустим, но дальше сообщим о проходе, чтобы их дальше взяли. Добро?

— Добре. То есть добре…

— Да не совсем добре. Верней — совсем не добре. Ты как своих головорезов маскировать собираешься?

— Камуфляж. И костюм такой… лохматый.

— Не пойдет. У них серьезное оборудование зараз есть, коли плохо обернется — попластают всех. На позиции выходи еще днем и засветло. Машины — свои, я тебе транспорт не дам, чтобы маскировку не нарушать. Отроешь окопы, неглубокие — как получится в общем — и осторожнее с землей, не рассыпай ее, а относи в стороны. Дальше. Возьми с собой воды. Нарви травы, возьми с собой веток — на месте лучше не ломать. Сделаешь что-то типа загородок, набьешь травой и польешь водой. Так, чтобы каждый был в окопе, укрыт этой самой загородкой, с мокрой травой. И еще… пусть каждый пленкой накроется на всякий случай.

— Работы много… — с сомнением проговорил серб — не управимся.

— Тогда возьми еще несколько человек — в помощь, если не управишься. Как сделаете — пусть они уходят к нам на позиции, будут в составе маневренной группы. Но сделать — надо если не хочешь, чтобы как в прошлый раз.

Серб думал долго. Оно и понятно — за ним, в отличие от того же сотника — не натасканные на боевую работу волки. За ним — местное ополчение, которому еще здесь жить. У каждого сербского четника здесь дети жена, семья — и ему, командиру, если он потеряет своих людей, подставит их под огонь ради непонятно чего — потом жить рядом с ними, с семьями, потерявшими отцов, мужей, кормильцев. Жить рядом с немым укором в глазах, с немыми вопросами — за что, почему? Сербы — не казаки и тем более не русские, их мало и каждый — на счету. Они — все что осталось от некогда большого и сильного южнославянского народа — изгнанники с родной земли, живущие милостью на чужой. Но если ты живешь на чужой земле достаточно долго — она становится твоей, не правда ли? А не защитить родную землю — грех.

— Добре — окончательно решил серб — командуй. С нами Бог.

Дневниковые записи

17 июня 2002 года

Афганистан

Интересно было бы знать — а дяде тогда так же было страшно? Или нет? Может, майор и в самом деле прав и героев не существует? Или он просто циник и уставший от войны человек?

Плохо жить в мире где нет героев…

Вчера у нас случилось летное происшествие — зависший над полосой Харриер рухнул на нее. Я помогал тушить огонь, потому что оказался недалеко и потому что должен был это сделать. Потом майор отругал меня — мог рвануть боекомплект, тогда бы нам всем была крышка. Но я понял, что часто майор ругается просто потому что у него плохое настроение. Ведь он сам полез, чтобы вытащить пилота.

Кормят здесь плохо, все продукты размороженные и какие-то водянистые. Хоть это и запрещено — мы скидываемся и покупаем местные продукты, бесхитростные и свежие. Считается что они могут быть отравлены — но никто не помнит кто и когда последний раз так отравился. Майор сказал, что для местных жителей отравить врага — это бесчестие, надо его застрелить или взорвать. Видимо, и у местных есть какие-то понятия о чести.

Национальностей здесь очень много и самых разных. Вообще Афганистан — это страна пуштунов, но здесь их не так много. Есть хазарейцы, есть таджики, есть узбеки, есть какие-то нури. Я начал зарисовывать их, пока получается плохо.

Сегодня был мой первый боевой выход. Говорят, что дворянин не должен показывать страха — но мне так было страшно, что я едва не обделался. Нас подняли утром, раньше всех посадили в вертолет. Две группы — наведение и прикрытие. Наведение — это мы пятеро, прикрытие — взвод капрала Фрезера-Стокса. Этот взвод — на случай, если все пойдет совсем уж хренов, он должен будет находиться на некотором удалении от нас и нанести удар, если нас будут окружать.

Утром в горах бывает ужасно холодно. Здесь вообще чудовищный климат тот, кто говори, что в метрополии отвратительный климат — должен побывать здесь. Ночью температура на камнях падает до нуля, днем же бывает за тридцать и даже за сорок. Воздух очень чистый, но нечем дышать — не хватает кислорода.

Мы зависли над горой — черт, я смотрел на эти горы издали, а вблизи они еще более красивые. Выпрыгивая, я едва не подвернул ногу, если бы такое произошло — это был бы позор — но нет, обошлось. Потом на тросе спустили аппаратуру — она тяжелая и устаревшая, как и многое другое в британской армии. Я читал про североамериканцев, у них аппаратура наведения пусть и не такая мощная как у нас — зато она настолько легкая, что крепится на винтовке и ей может воспользоваться каждый солдат. А у нас — ее надо тащить в рюкзаке, она не терпит ударов и весит не меньше тонны под вечер.

Мы долго шли по осыпям, по тропинкам. Здесь очень опасно, мои ангелы-хранители постоянно проверяли дорогу, нет ли мин. Потом мы поползли…

Осыпь казалась словно живой. Одно неверное движение — и ты потревожишь камень. Один — но за ним полетит еще один, потом еще и еще. Будет настоящий обвал. А если и не обвал — то шорох даже одного потревоженного камня может привлечь внимание духов. Пуштунов — местных жителей, воинов гор. Воинов, у которых дети в качестве первой игрушки получают кинжал, и которые могут добыть мясо выстрелом из БУРа[259] метров с восьмисот. И ладно бы, если только БУРа — а если вон там, на склоне затаился пулеметчик, и в руках у него пулемет, который ему любезно предоставили русские, чтобы он с его помощью убил как можно больше бедных Томми? Чтобы выковырять его из-за тех валунов — потребуется миномет, а сам он может остановить продвижение роты на время, пока не кончатся патроны.

Хорошо что МакКлюр посоветовал нашить на локти и колени нашивки из толстой и плотной буйволиной кожи. Пусть не по уставу — зато форму не изгваздаешь вконец за два полевых выхода. Камни здесь какие-то своеобразные, очень прочные, на сколах острые — как кварцитовые.

Кто-то — возможно Уорхол, возможно МакДональд легонько хлопнул по ноге — вперед. МакКлюр ушел вперед, как самый опытный он разведывал что творится впереди, проверял тропу на отсутствие мин и саперных зарядов. Снова надо ползти…

Руку вперед. Закрепиться. Подтянуться, подтянуть ноги. Снова вперед. Рюкзак с аппаратурой смертельно давит на спину, в глазах какие-то круги от усталости и недостатка кислорода. Господи, прошли то…

Мак ждал впереди, прислонившись к валуну — тут можно было не лежать, а сидеть.

— Немного еще — одними губами ответил он на незаданный вопрос — через перевал, и все.

— Духи!

Все припали к земле, затаились. МакКлюр так и остался сидеть, чтобы не привлекать внимание движением. Валун надежно скрывал его от посторонних глаз.

Уорхол пальцами указал, откуда ждать атаки и куда в случае чего стрелять. МакКлюр кивнул, чуть склонившись в сторону.

Два ишака, тяжелогруженых, в сопровождении погонщиков поднимались по едва заметной тропе. Если бы они не остановились передохнуть — то вышли бы как раз им навстречу. Погонщиков было пятеро, у каждого было по автомату. Несмотря на смертельную опасность, принц чуть поднял голову…

Это были его сверстники. Молодые, усатые, с загорелой до черноты под горным солнцем кожей. На них была типичная для здешних мест одежда — широкие шаровары, безрукавка, чалма. На всех — ботинки, армейские, британские или русские, ботинки — вот что всегда пользовалось спросом у местных, на пару ботинок можно было выменять все что угодно. Они шли, особо ничего не опасаясь, переговариваясь на своем гортанном отрывистом языке. Потом один забежал вперед и начал изображать что-то похожее на танец — к удовольствию и смеху остальных. Один осел заупрямился — и его начали подталкивать тычками и уколами острых палок.

Зачем они воюют? Почему они не хотят покориться Британской Короне? Что им нужно? Почему они злоумышляют против нас с русскими?

Они прошли так близко от пятерки британцев, что до них можно было докинуть камнем. Все — а принц в первую очередь, превратились в соляные столбы, боясь даже дышать. Все знали, что на склонах мало что можно рассмотреть — и поэтому у местных, у жителей гор очень развита реакция на движение. Стоит только пошевелиться — и тебя сразу засекали, иногда с дистанции недоступной винтовочному выстрелу.

Смех и говор затихли вдали. Майор приложил палец к губам — тихо! Потом покачал что-то условным, принятым в САС жестом.

Они прождали пять минут, потом еще пять. Потом еще. МакКлюр готов был лежать до темноты — но приказ есть приказ и его надо исполнять.

Далекий разрыв бросил их на землю, когда они подошли к самому гребню перевала (ползти тут было невозможно, не проползешь). Через несколько секунд раздался еще один.

— Миномет. Похоже, Стокса накрыли.

Уорхол согласно кивнул…

— Левее. Вон там смотри. Левее от ориентира метров на пятьсот и чуть выше. Видишь?

— Да… — потрясенно выдохнул принц.

У себя, в училище, как то раз он задал вопрос — а зачем нужны авианаводчики? Зачем ползать на пузе, подставляясь под пули? Сейчас, когда любой ударный самолет, тот же Харриер, может нести на себе контейнер с аппаратурой наведения и разведки. Не проще ли использовать связку «разведывательный-ударный» или «разведывательный — три ударных»?

Преподавал у них кавалер креста Виктории, подполковник Баркхэм. Суровый, седой старикан, у которого вместо одной ступни — биомеханический протез, и у которого невозможно было получить зачет по его предмету автоматом. Он сурово посмотрел на принца и сказал: молодые люди, вы слишком много полагаетесь на технику и слишком мало — на человека. На свете есть истинные мастера маскировки, они могут упрятать все что угодно, и ты не то, что с нескольких сот километров в час это не увидишь. Иногда ты не увидишь это, даже если будешь стоять прямо на нем! Только человек, опытный и надежный, может точно распознать, что и где находится и дать точную наводку, ибо загадка, загаданная одним человеком, может быть разгадана другим. Не машиной, не автоматом — но человеком.

Теперь принц понял его правоту.

Вход в пещеру невозможно было бы заметить, если бы не его восьмидесятикратная оптика и опыт сопровождавших его бойцов САС. Кто-то потрудился над маскировкой, только очень опытный и зоркий глаз мог разглядеть прямые линии дверного проема в хаотическом нагромождении камней.

— Что там?

— База. Или склад — ответил МакКлюр — ты видишь где-нибудь тех, кто прошел тут с ослами?

— Нет.

— Они там. Они принесли еду. Или что-то еще. Здесь подземные пещеры, они строили веками и тянутся на десятки километров. Их не разрушить.

— Но вакуумная…

— Я не раз видел, как долбали такие укрепления. Один полковник из Королевских саперов сказал, что не уйдет пока все не разрушит. Он привез взрывчатки, ее было на пару железнодорожных вагонов, если не больше. Но и тогда пещеры устояли — а через несколько месяцев база снова работала. Работай, пока здесь не стало жарко.

В стороне от них грохотали взрывы.

— А Фрезер-Стокс?

— Ему сейчас не помочь. Чем быстрее отработаем мы — тем быстрее нас отсюда заберут. Нас и Фрезера-Стокса. Давай!

Чуть подрагивающими руками принц начал устанавливать треногу — на склоне она упорно не желала вставать, и пришлось подкладывать камни. Аппарат ждал своего часа в рюкзаке — нечто среднее между видеокамерой и подзорной трубой.

— Готово!

Уорхол молча протянул ему гарнитуру связи.

— Кинжал, я Переменный, Кинжал, я Переменный, выйдите на связь!

— Переменный, я Кинжал, слышу вас хорошо. Докладывайте.

— Кинжал, я Переменный, вышли на точку зеро, наличие объекта подтверждаем. Горный объект, сильно укрепленный, с замаскированным входом. Сил ПВО не наблюдаю, повторяю — сил ПВО не наблюдаю. Дополнительная информация — Переменный-два подвергается атакам обезьян, ему срочно нужна помощь, как понял, прием.

— Переменный, вас понял! Направляю ударную группу, и группу эвакуации, на подходе обозначите себя по схеме два, как поняли?

— Понял, схема два, как там насчет поддержки?

— Поддержка будет после прохода ударной группы, после прохода ударной группы.

— Вас понял. РВП ударной группы?

— Шесть — семь минут.

— Вас понял, ждем. Конец связи.

МакКлюр положил руку на руку принца, который уже собирался включить систему лазерного прицеливания, отрицательно покачал головой.

— Сэр?

— Никогда не торопись включать это. Есть датчики облучения цели лазером, ты должен об этом знать. Включай в самую последнюю минуту, когда заслышишь бомбардировщики.

— В этих горах — датчики?

— Здесь есть русские. А значит — здесь может быть все что угодно.

Бомбардировщики были уже близко — горы очень сильно искажают звук, но сейчас они были на самом деле близко. МакДональд одну за другой пустил в сторону цели три ракеты — красную, желтую и опять красную, а принц включил систему лазерного наведения. Невидимый невооруженному глазу лазерный луч замер на двери в бункеры, на одном из фальшивых валунов.

Над головами, так низко, что шевельнулись волосы, оглушая свистом реактивных двигателей, пронеслись горбатые.[260] Опытные летчики, проведшие здесь не один год, перенимали скверные привычки пилотов Буканиров — «грызть землю». Тяги двигателей не хватало, чтобы уходить на большие высоты — поэтому приходилось поступать наоборот, летать низко и быстро, так чтобы зенитчик не поймал тебя в прицел.

Перед самой горой пилоты взяли вверх, обострившимся зрением принц увидел, как две огненные стрел сорвались с подвесок и устремились к земле. Миг — и там, куда был нацелен луч лазерного прицела, образовался невидимый за столбами дыма и пыли провал, вскрытый управляемыми ракетами.

Следующими были Буканиры — они заходили с юга, со стороны ущелья и виделись сначала черными точками, вырастающими на глазах. Они тоже что-то сбросили, а может быть, принцу просто показалось, что он видел момент сброса. Но как бы то ни было — в следующий момент их накрыла такая взрывная волна, что принц полетел на землю, стремясь схватить разрывающимися легкими хоть толику внезапно исчезнувшего воздуха — а сверху на него упал сбитый взрывной волной прибор наведения, едва не выбив из него сознание…

Он не знал, сколько прошло времени, может несколько секунд, а может и полжизни. Там, на том месте где была цель — а это не близко — поднималось большое, грибовидное облако, от одного вида которого становилось тошно.

Слева с земли, кашляя и хрипя как старик, начал подниматься МакКлюр, слева застонал Уорхол…

— Все целы?

— Сэр… — в кровь разбитыми губами проговорил принц.

— Ублюдки… Мак, ты цел?

У МакДональда было в кровь разбито лицо, падая, он приложился об камень.

— Кажется… я сломал нос…

— Сэр, там…

— Это вакуумная бомба. Могли бы предупредить, суки, там же безопасная зона имеется. О, ты там где…

О'Доннел отозвался откуда то снизу.

— Боже, сэр, я лишился всех мозгов.

— Ты и без них проживешь…

Такова была сила вакуумной бомбы — лучшего средства для уничтожения пещер и укреплений противника. В отличие от обычной бомбы эта сначала выпускала облако горючего газа, а потом поджигала его. Газ заползал во все укрытия, температура взрыва была такова, что выгорал воздух, и те, кто не погиб от взрывной волны погибал от разрыва легких, от тяжелой контузии внутренних органов.

— Мак, надо сваливать отсюда…

Заработала рация.

— Переменный, я Кинжал, выйдите на связь. Прошу оценку результатов удара, как поняли?

Принц перехватил гарнитуру у МакКлюра, в глазах мутилось.

— Кинжал, вы нас чуть не убили, долбанные козлы! — выдал он в трубку.

Рация на несколько мгновение замолчала.

— Переменный, я Кинжал, у вас там все окей?

— У нас все окей. Вытаскивайте нас отсюда ко всем чертям, вашу мать! Цель поражена, прямое попадание подтверждаю.

Немного пришедшие в себя САСовцы переглянулись — принц быстро становился не мальчиком, но мужем.

— Вас понял, поднимаю группу эвакуации. Контрольная точка один.

— Есть контрольная точка один, опознаемся по схеме.

Принц со злостью шваркнул по рации.

— Осторожнее, ваше Высочество. Поздравляем — от лица всех сказал Уорхол.

— С чем? С тем что нас чуть не размазали по камням:

— С тем, что теперь вы один из нас, сэр.

— Давайте убираться отсюда — решил МакКлюр — переберемся вон туда, повыше. Оттуда отсигналим.

Через двадцать минут их сняли с вершины два вертолета. Визуально оценивать, что осталось в пещерах не стали, чтобы не рисковать. У Фрезера-Стокса, прикрывавшего их высадку, двое оказались убитыми. Вечером, на поминках, принц напился до бесчувствия, вместе с остальными САСовцами несмотря на запрет фельдшера. Он стал «одним из них», солдатом армии Ее Величества, и не из худших.

17 июня 2002 года

Нью-Йорк

Бардак…

Этим и только этим словом можно было описать то, что произошло после десятого сентября, после того проклятого дня, когда Североамериканские соединенные штаты изменились. Бесповоротно…

Лейтенант Мантино помнил этот день. Если в Нью-Йорке в этот день была идеальная погода — ни облачка, только синее, чистое небо — то в Вашингтоне тучи были. Но немного. С утра как всегда у детективов прошел брифинг, главное внимание на нем было уделено делу Кана — хитрого сукина сына, адвоката. Он подозревался в убийстве, убийстве из-за денежных разногласий с партнером — и это было очень сложно доказать, потому что адвокаты есть адвокаты. Пришлось прикрепить к группе детективов юрисконсульта из управления полиции, потому что каждый неверный шаг был чреват тем, что дело снимут с рассмотрения в суде из-за порочных доказательств или нарушения прав подозреваемого. Это было бы позором для всего полицейского управления — убийца ушел от ответственности из-за полицейских ошибок при расследовании.

После этого свежеиспеченный лейтенант отдела детективов Рикардо Мантино выехал из офиса — он собирался ехать по делам на Баззард-Пойнт, когда случилось то, что случилось. Первым передал сообщение один из патрульных — ему позвонили из Нью-Йорка родственники и сообщили, что в один из небоскребов врезался самолет. Тогда он, помнится, подумал — что за придурков сажают за штурвал самолета, ведь нарочно так не сделаешь. И продолжил свою поездку. А когда он уже входил в лифт здания на Баззард-Пойнтс, бывших казарм — то по внутренней связи сообщили, что в небоскреб врезался еще один самолет и это — террористический акт. А еще примерно через час неизвестно что (лейтенант был на месте и мог с уверенностью говорить — именно неизвестно что!) врезалось в здание Пентагона, частично обрушив одну из его стен. Так был сыгран первый акт общенациональной трагедии, от которой страна не оправилась до сих пор. И именно поэтому, из-за тех самых дней он входил сейчас в здание одного из небоскребов на Федерал-Плаза, где теперь было его место работы.

Расследование он продолжать не стал, послушался отца — да и продолжать не было смысла. Детектив Мюллер просто исчез вместе с его личным делом — как ему удалось выяснить, его перевели чуть ли не в Бразилию. Что делать нью-йоркскому детективу в Бразилии и какого хрена этот перевод прошел через легендарную бюрократию меньше чем за сутки — лейтенант выяснять не стал. Какой смысл?

Новым его местом работы был антитеррористический центр — АТЦ (он же АТОГ — антитеррористическая оперативная группа). Его создали за считанные дни после терактов 9/10, включив в него представителей чуть ли не тридцати разных служб и ведомств. Его создание было реакцией правоохранительных органов САСШ на гнев общественности — почти сразу их обвинили в никудышном взаимодействии, позволившем свершиться таким вот террористическим атакам. Это было похоже на то, как домохозяйка включает свет на кухне — и тараканы бросаются в разные стороны. Вот только тапком в этом раз никого не прихлопнуло — никто так и не понес более-менее серьезного наказания за произошедшее.

Основной офис АТЦ находился в Нью-Йорке, совсем недалеко от того места где все это случилось, от граунд-зеро,[261] где по ночам били в небо два мощных световых луча от зенитных прожекторов. Частично такое необычное расположение штаб-квартиры ключевой в борьбе с терроризмом организации было обусловлено близостью к месту, где все это случилось — чтобы все сотрудники АТЦ помнили, кто они и ради чего они работают, от чего охраняют страну. Частично — потому что вариантов было немного, либо Нью-Йорк либо в Вашингтон, а в Вашингтоне хватало штаб-квартир правоохранительных организаций и без этого. Если бы они работали в Вашингтоне — большую часть рабочего времени им приходилось бы отбиваться от назойливого внимания журналистов, сенаторов, конгрессменов, лоббистов, адвокатов и прочего вредного люда, коим Вашингтон просто кишел. Какой-нибудь умник из Конгресса безусловно бы подумал что стоит организовать совместный комитет в Конгрессе по делам терроризма и заставить спецслужбы представлять туда всю информацию на проверку. И АТЦ превратился бы в аналог ЦРУ и ФБР — с раздутым штатом, с людьми, занимающимися непонятно чем, с бумажной работой, которая отнимает большую часть времени, с аппаратом по связям с прессой. Рано или поздно такое превращение все равно произойдет — но чем дальше они от Вашингтона, тем дольше придется этого ждать.

На верхние этажи — а АТЦ занимал этажи с двадцать второго по последний, тридцатый ходил специально выделенный лифт, около него стоял дополнительный пост охраны. Все прочие этажи с первого по двадцать первый были заняты различными коммерческими конторами, были и сдаваемые на короткое время офисы, и людей в здании было хоть отбавляй. Лейтенанту Мантино пришла в голову мрачная мысль, что если у кого возникнет светлая идея снять офис этаже на шестнадцатом и натаскать туда взрывчатки — то сделать это будет как нельзя проще. Вон, к примеру, какой-то мексиканец в желтой форме DHL с большой коробкой — что он тащит? Ксерокс новый в один из офисов? Или несколько десятков фунтов ТНТ? А если он анархист?

— Сэр?

Вместо ответа Мантино предъявил свое новенькое служебное удостоверение. Непривычное — вместо кожаной обложки, с металлической бляхой — пластиковая карточка с магнитной полосой и еще каким-то кодов из разных квадратиков — как ему сказали, здесь сканер со всей нужной для идентификации информацией.

— Прошу положить удостоверение сюда, сэр. Тыльной стороной вверх.

Устройство, которое было на посту охраны, напоминало то ли промышленную кофеварку для баров, то ли ксерокс. Красный свет там, куда он положил удостоверение, мигнул — и погас.

— Проходите, сэр.

Лифт был скоростной — приятно, хотя и дух захватывает. Как сказали лейтенанту — его рабочее место располагалось на двадцать третьем этаже.

На двадцать третьем длинный коридор перегораживала наспех возведенная перегородка, в которой была дверь. Закрытая, толкнул — не поддалась, зато на него уставилась своим фасеточным глазом новейшая видеокамера. Лейтенант осмотрел дверь и обнаружил прорезь, куда, по видимости следует вставлять карточку. Он вставил ее туда — и аппарат сожрал ее, но дверь открылась. Оказывается карточка проходит сквозь механизм идентификации и выплевывается в такую ванночку на той стороне — прошел дверь, забрал из этой ванночки свое удостоверение. Если система заподозрит неладное — удостоверение она сожрет, но дверь не откроется. Умно — все полицейские перед увольнением или выходом на пенсию заявляли об утере служебных удостоверений. Ксива, удостоверение копа — привычная индульгенция против грехов и грешков и многие просто не представляли себе, как жить без ксивы. А тут так не получится…

Рабочее место лейтенанта представляло собой отгороженный легкой пластиковой перегородкой закуток — отвык он уже от такого рабочего места, отвык. У лейтенанта детективов хоть какой-то — но отдельный кабинет. А тут… ладно. Два стула — для себя и для посетителей, новенькие, удобные. Компьютер — плоский, новенький монитор, в полицейских участках всегда были не компьютеры, а старье. Полка для документов, корзины «входящее-исходящее», еще один шкаф — металлический, запирающийся. Лейтенант попытался включить компьютер — он не включился.

— Черт!

— Привет!

Невысокий, улыбающийся блондин средних лет плюхнулся на стул для посетителей.

— Добрый день — ответил лейтенант.

Блондин протянул руку, улыбаясь неизвестно чему.

— Джек Мак Дугал. Можно просто Джек. Твой напарник на ближайшее время — ничего, что я на ты?

— Рикардо Мантино. Ничего, э…

— Проблемы?

— Да вот не могу справиться с этим долбаным компьютером.

— Я тоже раньше не мог. Потом привык. Смотри сюда.

Блондин показал на какую-то прорезь в корпусе — кстати, системный блок стоял прямо на столе, что было очень необычно. Лейтенанту эта прорезь показалась просто вырезом для вентиляции…

— Вот сюда вставляй удостоверение. Давай! Тыльной стороной — сюда.

Напарник взял удостоверение, вставил в прорезь, ткнул пальцев в кнопку включения. Сразу едва слышно зашумел вентилятор.

— Вот так. Это такой хитрый электронный замолк, чтобы кто попало не мог работать на чужих компьютерах. Твое удостоверение — это твой пароль. Вставляешь его — работаешь. Не вставляешь — не работаешь. Есть и компьютеры общего пользования, обычные — но там никакой секретной информации нет.

— А если я забуду в замке ключ?

— Тогда ты отсюда не выйдешь. При выходе нужно тоже прокатать пропуск.

— А если я засуну пропуск в эту чертову дверь — а там какой-нибудь парень успеет его стырить, не дожидаясь пока я выйду?

— Этого не может быть. Когда выходишь отсюда — нужно просто прокатать пропуск магнитной полосой — как пластиковую карточку в супермаркете.

— Умно… — оценил Мантино — кстати, в прошлом я лейтенант полицейских детективов из Вашингтона.

— Понятно. А я — из ФБР, Лос-Анджелесское отделение.

— КОИНТЕЛПРО?[262]

— Да, Белая ненависть. Слышал об этом?

— Местами. У нас тут такое не слишком распространено.

— А у нас, на западном побережье — просто беда. Стена не спасает ни от чего. Лос-Анджелес — это просто пороховой погреб, Сан-Франциско — не лучше. В Техасе местные белые фермеры организовали комитеты бдительности, сами патрулируют местность. У них есть пулеметы. Представляешь — пулеметы! В Ньюпорт Бич командиры кораблей, когда отпускают команды в увольнение, выдают морякам личное оружие. И мы, ФБР — вынуждены разбираться со всем этим дерьмом.

Лейтенант Мантино подумал, что может лучше и не разбираться. Североамериканские соединенные штаты всегда славились тем, что как только возникает проблема — граждане решают ее сами, не сильно полагаясь на помощь властей. Вот и тут — вместо того, чтобы открывать КОИНТЕЛПРО- Белая ненависть, может, стоило бы вооружить тех же фермеров за счет государства и попросить их поддерживать порядок на свих землях самостоятельно? Лейтенант сильно подозревал, что в тот самый день, когда пойманного у школы мокроспинника[263] с кокаином в кармане не поведут к судье, а расстреляют на месте родители школьников, которым он продавал отраву — преступность и в самих штатах, и в соседней Мексике — сильно пойдет на убыль.

Компьютер тем временем включился — вместо заставки на нем вышла такая информация — черные буквы на желтом фоне.

Вниманию всех специалистов. На сегодняшний день установленный уровень террористической опасности — желтый.

— Это что такое?

— Это заставка. Каждый день устанавливается уровень террористической опасности, о нем сообщается всем.

— А какой минимальный?

— Зеленый.

— Он на твоей памяти когда-нибудь был?

Мак Дугал пожал плечами.

— Не припомню. Пошли, на брифинг опоздаем.

Брифинг проходил на двадцать пятом, в общем зале. Дешевые офисные стулья в большом количестве, несмолкаемый гул голосов, пластиковые стаканчики с кофе — этим топливом полицейских почти у каждого в руках. Лейтенант припоминал такие сборища — они проходили каждый раз, когда объявлялся грабитель банков или того хуже маньяк. Тогда в усилиях по их поимке объединяли силы нескольких ведомств, и проходили такие вот совещания. Насколько мог припомнить лейтенант — пользы от них не было никогда и никакой.

Брифинг вел Питер де Соуза, похоже, тоже итальянец, лысоватый, длинный, средних лет, никогда не снимающий черные очки. Доктор философии, специалист по проблемам терроризма — его дернули из СРС руководить центральным офисом. Возможно, временно, возможно и навсегда. Де Соуза в свое время работал в Перу, а это была еще та работенка…

— Дамы (дамы тоже были хоть и немного, проклятая эмансипация) и господа, прошу внимания. Прежде всего, уровень опасности на сегодняшний день желтый. Это значит, что ничего экстраординарного на сегодняшний день не происходит, но ухо надо держать востро, впрочем, как и всегда. Я вижу, что в нашей команде появились новые игроки, и это хорошо. Прошу новичков встать и представиться.

Представились — в том числе и лейтенант. Как он понял — здесь собрались люди со всех правоохранительных органов страны. Удивило то, что его ранг — лейтенант полиции, шеф детективов — был выше всех, кто представлялся вместе с ним.

Когда последний из новичков сел на место, де Соуза подождал несколько секунд, потом высказался.

— Добро пожаловать на борт господа. Руководители рабочих групп дадут вам задания после брифинга. Предупреждаю всех — к новичкам не цепляться, мы все в одной команде. Для новичков говорю — что двери моего кабинета открыты для вас всегда. Даже если вам требуется узнать точное время — можете зайти ко мне и спросить.

Лейтенант отметил, что де Соуза не зря слывет профессионалом. Одной из проблем в американских правоохранительных органах было то, что агенты или детективы слишком долго держали полученную информацию при себе, по тем или иным причинам не делясь ею ни с кем. Это могло закончиться плохо. Если здесь проповедуется принцип «открытых дверей» — это очень, очень хорошо.

— Хорошо, господа. Теперь по темам брифинга. Наша текущая работа и планы на будущее.

Руководителя группы, к которой приписали лейтенанта, звали Джеймс Збораван. Как узнал лейтенант — Збораван был его коллегой, какое-то время работал в управлении полиции Нью-Йорка, пока не ушел в СРС. Это было хорошо, даже очень хорошо — двое полицейских всегда найдут общий язык. Еще лейтенант узнал, что ему предстоит работать в группе, которая занимается борьбой с русской угрозой.

— Итак, господа! — заявил Збораван, когда они собрались на своем этаже (никаких церемоний, просто выставили стулья в проход и уселись) — прежде всего, прошу любить и жаловать. Специальный агент Рикардо Мантино, бывший лейтенант полиции.

Лейтенант смотрел на своих коллег — а они смотрели на него. Девятнадцать человек, считая самого Зборавана, двадцатый — получается он сам. Двое женщин. На вид — все толковые, до пенсии никто не дообрабатывает. Непонятно только, почему двадцать человек — против русской угрозы. Какая такая, ко всем чертям угроза.

— Специальный агент Мантино, ваш напарник, агент Мак Дугал в течение первой половины дня введет вас в курс дела. Потом подключаетесь к его направлениям работы и работаете, пока я вам не дам другое задание. Это понятно?

— Да, сэр.

Про себя лейтенант отметил, что его поставили на самую нижнюю ступеньку — специальный агент. Это что — проверка? Или месть, попытка унизить? Ладно…

— Теперь по текущим делам. Нолт — ты и твоя группа. Порт. Что там у тебя?

— Какого хрена мы занимаемся портами? — шепнул на ухо своему напарнику спецагент Мантино, благоразумно севший подальше от начальства.

— PATRIOT Act[264] — читал? Прочитай — много интересного вычитаешь.

— Мантино, МакДугал — поговорите после брифинга! — заметил перешептывания начальник отдела.

— Извините, сэр…

Брифинг прошел по-деловому и закончился достаточно быстро. Мак Дугал на нем не выступал. После чего кто-то сразу покинул здание, кто-то пошел к себе в каморку — воевать с бумагами.

— Прежде всего — лейтенант провел руками по волосам и с сожалением подумал о том что начинает лысеть — здесь есть какие-то политики или что-то в этом роде, что я должен знать.

Мак Дугал улыбнулся.

— Слава Богу нет. Иначе бы половина из нас сидела бы за всей этой дрянью. По умолчанию используется политика для проведения расследований ФБР. Мы все таки работаем в основном внутри страны и проще всего использовать эту политику, тем более что она отработана. Ты ничего не имеешь против?

— Да нет…

— Она у тебя там, если надо ознакомиться — Мак Дугал показал пальцем на верхние полки, заставленные толстыми томами в дешевых переплетах — если что не понимаешь, непременно спроси меня, еще не хватало вляпаться.

— Да, мамочка… — тонким голосом пропищал лейтенант.

Немного посмеялись, сбросили напряжение.

— Теперь просвети меня, в чем конкретно заключается эта русская угроза и так ли она велика, что на борьбу с ней надо сажать двадцать человек?

Агент Мак Дугал скривился.

— Раз уж нам дали время до полудня, объясню как следует. Угроза эта реальна и делится на несколько основных направлений, по каждому из которых работают группы, в основном в контакте с ФБР. Первая угроза — это священники, у нас эти файлы забиты в программу под кодовым названием «Крест». Запоминай, потом пригодится. Русская православная церковь отчего-то считает нашу благословенную страну находящейся под властью сатаны, наших руководителей — одержимыми дьяволом, а всех североамериканцев — нуждающимися в духовном спасении. Помнишь, что они заявили после 9/10?

Лейтенант помнил — потому что по этому поводу был страшный скандал. Русские церковные иерархи подлили масла в огонь, заявив что случившееся — наказанье господне за то, что Североамериканские соединенные штаты отреклись от Бога, живут во грехе, извратили слово Божье и погрязли в ересях. Патриарх Никодим выступил с получасовым обращением, в котором призвал всех североамериканцев покаяться и вернуться к Богу, пока не произошло нечто еще более страшное, пока чаша терпенья Господа окончательно не переполнилась, и не свершился Страшный суд. На следующий день Президент САСШ заявил решительный протест против «циничных спекуляций на горе людей, особенно омерзительных от того, что спекулирует — церковь» а Государственный департамент заявил решительный протест по дипломатическим каналам и потребовал дезавуировать заявление. Через два дня послу САСШ в Санкт-Петербурге вручили письмо, подписанное лично Государем, из которого следовало, что в Российской Империи церковь отделена от государства, управляется самостоятельно и никакого давления на патриарха он оказывать не может, да и не собирается. Тогда же СРС и ФБР начало проверку версии о том, что теракты совершены русскими христианами-фанатиками, прихожанами православных церквей. Проверка это длилась больше года, затрачено было немало ресурсов и результат на выходе был — нулевым.

— Помню. Ублюдки.

— Вот именно. Тут опасность двойная. Русская православная церковь засылает к нам в страну священников — проповедовать и спасать от греха. Формально они ничего не нарушают, а если и нарушают — то нечто незначительное, нам с трудом удается накопать материал на депортацию. Хуже всего то, что они теперь стали эмигрировать как обычные граждане, беженцы от романовской диктатуры. Мы их пускаем, обустраиваем, даем деньги — а они надевают рясу и начинают проповедовать. В ФБР есть программа КОИНТЕЛПРО — Крест, удалось выявить православных среди сотрудников СРС и даже в самом ФБР. А теперь представь, что будет, если, к примеру, сотрудник СРС днем работает против России — а вечером идет в подпольную православную церковь и исповедуется русскому священнику? Короче говоря — мы считаем, что, по крайней мере, часть из этих священников — агенты русской разведки и под прикрытием обращения североамериканцев к Богу здесь русские организуют шпионскую сеть.

— Это наша работа?

— Нет, у нас другое направление. Подожди, дойдем и до него. Есть направление «Висла», так и называются файлы по нему. Висла — это река, на ней стоит город Варшава. Здесь полно поляков-эмигрантов, это еще со времен Костюшко.[265] Эти поляки совершенно безумны, как только дело касается «неподлеглости Польши».

— Неподлеглости? — лейтенант Мантино с трудом выговорил это слово.

— Независимости, это они так выражаются. Основная их организация — Польский легион,[266] там много кто отметился, в том числе старый козел Подгурский. Проводят какие-то марши, сборища — но это полбеды. Самое хреновое — они собирают здесь деньги на продолжение борьбы и оружие. Все это используется в террористических актах. Русские, естественно тоже не спят. У нас есть некая договоренность с русскими — чтобы на территории САСШ они ничего не творили. Помнишь, в прошлом году взрыв теплохода в Мексиканском заливе.

— Что-то припоминаю.

— На этом теплоходе — половина груза была оружием собранным здесь Польским легионом и направлявшимся кружным путем в Польшу. Взрыв произошел примерно в тринадцати милях от берега — соображаешь?

— Бах…

— Вот именно, что — бах. Русские скорее всего заминировали корабль еще в порту, но не нажимали на кнопку до тех пор, пока он не выйдет за пределы двенадцатимильной зоны. Мы установили — по показаниям уцелевших — что они видели вертолет. Видимо там и сидел русский парень, нажавший кнопку.

— И что мы с этим дерьмом должны делать?

Мак Дугал выругался.

— Да ничего! Эти польские козлы присосались к республиканцам, в администрации два поляка. Мы просто должны следить за тем, чтобы все было пристойно.

— Нормально… Это мы с терроризмом так боремся?

— Вот именно. Поработаешь — не то еще увидишь. Третье направление — русские эмигранты. Те, кто бежал от романовского режима. Все файлы по ним начинаются со слова «Корона». Хочу тебя сразу предупредить, чтобы ты не верил всему тому что говорят — даже здесь, в этом здании. Среди этих «борцов за свободу» — полно банальных уголовников, скрывающихся от ответственности благодаря тому, что между нами и Российской империей нет договора об экстрадиции. Стоит только сказать, что дело сфабриковано по политическим мотивам — и тебя принимают с распростертыми объятьями. Потом проблемы начинаются здесь — но это уже проблемы полиции штатов и нашей резидентуры, занимающейся уголовными расследованиями. Район Брайтон-Бич знаешь?

— Бывал.

— Вот-вот. Иногда меня посещает мысль, что надо всех взять оттуда скопом — и депортировать на родину. Они же хуже итальянцев, у них уважения к закону — ни на грош! Есть, конечно, и политические. Не работают, перебиваются на пособия, зачем только сюда приехали… И, наконец четвертое, то чем занимаемся мы. Вон там, вверху — поисковое окно. Набери там «Мулла» и посмотри что выйдет.

Лейтенант набрал.

Собственность ФБР

Конфиденциально

Не для иностранцев

Только для сотрудников работающих полный рабочий день

КОИНТЕЛПРО-Мулла

Настоящий файл содержит информацию, являющуюся конфиденциальной и запрещенной к распространению. Если вы не обладаете допуском формы А4 — предлагаем немедленно покинуть данную директорию. Лицам, разгласившим либо несанкционированно получившим данную информацию, будут предъявляться уголовные обвинения.

1. Федеральное Бюро Расследований, начиная с 1961 года, ведет активную разработку лиц, исповедующих религию «ислам» и эмигрировавших с территорий, принадлежащих Российской Империи с целью предупреждения и пресечения возможной террористической активности и внедрения на территорию САСШ лиц, чьей основной задачей является шпионаж в пользу Российской Империи под прикрытием отправления религиозного культа «ислам».

2. В настоящее время большая часть приверженцев религии «ислам» проживает на территории Российской империи и принадлежащих ей земель, примерно 50 % от общего количества людей, исповедующих религию «ислам». Примерно пятнадцать процентов людей, исповедующих религию «ислам» проживают на территории Священной Римской Империи Германской Нации. Примерно тридцать процентов людей, исповедующих религию «ислам» проживают на территории британской империи, оставшиеся пять процентов проживают на территориях, принадлежащих другим государствам, в том числе Японии (материковые территории) и Североамериканским соединенным штатам (общины в городах).

3. Основными религиозно-культовыми местам для лиц, исповедующих религию «ислам» являются города Мекка и Медина. Большое значение имеют города Казань, Константинополь, Тебриз, Кербела. Существует устойчивая традиция, выражающаяся в том, что каждое лицо, исповедующее религию «ислам» (самоназвание «мусульмане», так далее по тексту) обязано хоть раз в жизни посетить Мекку для отправления там своих религиозных потребностей. Все указанные выше города находятся на территории Российской Империи.

4. На территории Российской Империи все мусульмане находятся под покровительством главы государства — Императора России. Он же объявил себя покровителем городов Мекка и Медина. Основной религиозный центр мусульман находится в Казани, там происходит обучение священнослужителей религии «ислам», так называемых «мулла» в «духовных университетах». Официально, преследование в Российской империи кого-либо по признаку принадлежности к религии «ислам» запрещено законом.

5. На южных территориях, принадлежащих Российской Империи (прежде всего — зона Междуречья, Кавказ) существует вооруженное сопротивление власти Российской Империи. При этом, лица оказывающие сопротивление так же исповедуют религию «ислам» и обвиняют власти и официальных священнослужителей — мулл, в узурпации. Официальное объединение священнослужителей — «Духовное управление» признало лиц, оказывающих сопротивление, преступниками и неоднократно призывало всех мусульман избегать контактов с ними и не оказывать им никакой помощи.

ВАЖНО.

Позиция правительства САСШ в отношении лиц, оказывающих сопротивление властям России, заключается в том, что данные лица признаются лицами, пострадавшими от тирании и борющимися за демократизацию России. Агентам, ведущим разработки по линии КОИНТЕЛПРО — Мулла следует придерживаться указанной выше официальной позиции.

6. На территории Британской Империи существуют значительные очаги сопротивления законным властям. Сопротивление так же возглавляют мусульмане и состоит оно преимущественно из лиц, исповедующих религию «ислам». Указанные лица совершают террористические акты и убивают представителей британской администрации и гражданских лиц.

ВАЖНО.

Позиция правительства САСШ в отношении лиц, оказывающих сопротивление властям Британии, заключается в том, что данные лица признаются террористами и должны преследоваться по закону за совершенные ими преступления. В Британском содружестве на всей его территории господствует закон, политический строй следует признавать демократическим. Следовательно, никаких оснований для оказания сопротивления у британских мусульман нет. Агентам, ведущим разработки по линии КОИНТЕЛПРО — Мулла следует придерживаться указанной выше официальной позиции.

6. На территории Священной Римской Империи Германской нации, в принадлежащих ей африканских колониальных владениях, существуют значительные очаги сопротивления законным властям. Сопротивление так же возглавляют мусульмане и состоит оно преимущественно из лиц, исповедующих религию «ислам». Указанные лица совершают террористические акты и вооруженные мятежи, убивают преимущественно представителей военных.

ВАЖНО.

Позиция правительства САСШ в отношении лиц, оказывающих сопротивление властям Священной Римской Империи Германской Нации, заключается в том, что данные лица признаются лицами, пострадавшими от тирании, этнических чисток и борющимися за освобождение от власти СРИ. Агентам, ведущим разработки по линии КОИНТЕЛПРО — Мулла следует придерживаться указанной выше официальной позиции.

7. На территории Североамериканских соединенных штатов в настоящее время религию «ислам» исповедуют от двух до трех миллионов граждан. Установить более точное число не представляется возможным, так как данные лица не склонны к сотрудничеству с властями и скрывают свои религиозные предпочтения. Значительных проявлений исламского экстремизма и терроризма не зафиксировано. Основной организацией, объединяющей мусульман на территории САСШ является фонд «Всемирная Умма» — зарегистрирован в Бруклине, Нью-Йорк, адрес ______________. Данный фонд ведет активный сбор средств на нужды мусульман во всем мире, издает литературу о религии «ислам», способствует обращению в религию «ислам» возможно большего количества сторонников. Фиксируются также переводы средств на нужды подпольных организаций на территории РИ и СРИ, факты покупки оружия с последующей его переправкой мусульманам в других странах.

ВАЖНО.

Федеральным бюро расследований в течение 2001–2002 годов проведена комплексная проверка организаций мусульман на прямую или косвенную причастность к событиям 9/10. Никаких прямых или косвенных улик, свидетельствующих о причастности мусульман либо их организаций к террористическим актам 9/10 не выявлено.

ВАЖНО.

Агентам, проводящим оперативные мероприятия по проекту КОИНТЕЛПРО-Мулла следует проявлять особую осторожность. Основной целью проекта является ведение постоянного наблюдения с целью отслеживания и пресечения преступных проявлений мусульман. Агентам, получившим улики, свидетельствующие о причастности мусульман к тем или иным проявлениям преступной или террористической активности на территории САСШ, следует немедленно подать рапорт на имя резидента отделения, старшего либо инспектирующего агента по форме 21-А2.

Приложения:

1. Список оперативных мероприятий по проекту КОИНТЕЛПРО-мулла на 2000–2005 годы

2. Список агентуры и планы по агентурным разработкам на 2002 год.

3. Список активных ячеек и организаций мусульман. Актуально на 05. 2002 г.

4. Список лидеров и активных членов организаций мусульман. Актуально на 05. 2002 г.

5. Список оперативного и технического состава, привлеченного к реализации проекта КОИНТЕЛПРО-Мулла. Только работающие полный день. Актуально на 05. 2002 г.

Просто здорово…

— Скажи мне одну вещь… — начал лейтенант.

— Скажу. Если смогу…

— Почему у нас одни — террористы, а другие — борцы за свободу, при том что делают они то же самое?

— Задай вопрос полегче — усмехнулся Мак Дугал. Такие вопросы здесь лучше не задавать, если хочешь продвигаться по служебной лестнице, а не вылететь с должности. Сверху сказали — мы выполняем.

— Кто?

— Бонсон. Слыхал?

— Заместитель директора ФБР?

— Он самый. Чарли Бонсон. В его руках — вся контрразведка. Тип еще тот, от него лучше держаться как можно дальше.

— Понял. А при чем здесь мы?

— А ты как думаешь? Бюро, когда давало людей — спихнуло сюда немало грязной работы. Вот мы и будем выполнять ее.

— То есть мы будем следить за этими… мусульманами, сидеть по ночам в машине и слушать, как они молятся в…

— Мечеть. Это у них называется мечеть.

— В мечетях?

— Не совсем. Ты допуск оформил?

— Вообще-то да.

— Тогда пошли.

Мак Дугал привел лейтенанта в свой закуток — побольше размером и получше обставленный. Это был такой же закуток в общем зале, отгороженный легкой перегородкой — но тут стоял еще стол для совещаний и стулья — на двенадцать человек. По размерам это было больше, чем закуток лейтенанта раза в четыре. Сейфов тут было не один, а два и еще тут висел портрет президента Меллона.

— Присаживайся — Мак Дугал загремел ключами — именно этим мы сейчас и займемся. Я занимаюсь лично — а ты мне поможешь.

На стол хлопнулась переплетенная на переплетной машине папка с пластиковой обложкой. Обложка была красного цвета — секретно. Лейтенант заметил, что в специальном окошечке была табличка с написанным названием темы. Значит — документы СРС, они все свои дела помечают кодовым словом, чтобы потом легче было разбираться. Здесь кодовым названием было «Корова» — значит, компьютер в этом месяце выбирал из списка животных. Названия всегда помечал компьютер, каждый месяц в него загружали список слов по теме — например список названий деревьев, птиц, рыб или сельскохозяйственных животных как в этом случае — и он выбирал названия методом случайной выборки. Такую работу нельзя было доверять человеку, потому что человеческий ум неосознанно «называет» дело — то есть выбирает такое название которое имеет к сути дела хоть какое-то отношение.

— Здесь компьютер ошибся.

— В чем?

— В названии. Оно совпадает.

— Корова?

— Вторая сура Корана. Коран — это у мусульман то же самое, что и у нас Библия. Коран разделен на главы — суры. Вторая сура называется «Корова».

— Чертовски странное название.

— Согласен. Тебе нужно купить Коран и читать его. Иначе ты работать нормально не сможешь. Это — другой мир и мы должны знать его.

— Всенепременно.

Идея купить Коран лейтенанта не обрадовала.

— Где его покупать то?

— Лавка на десятой стрит, я покажу. А пока… читай.

— Здесь допуск А-6. У меня — нет.

— У меня есть. Читай, потому как вслепую все равно невозможно работать.

Министерство Юстиции Североамериканских соединенных штатов.

Специальная разведывательная служба[267]

Совершенно секретно

Не для иностранцев

Только для сотрудников работающих полный рабочий день

Не копировать

Вниманию

— заместителя директора по разведке

— начальника Управления по борьбе с русской угрозой

— директора Антитеррористического центра

Содержит информацию о действующих агентах

Содержит информацию о резидентурах

Содержит информацию о планируемых операциях

Частично деактивирован

Разрешена передача иным службам в рамках программ сотрудничества в деактивированном виде.

1. По данным, полученным из заслуживающих доверия источников, Главное разведывательное управление Генерального штаба Российской Империи в настоящее время проводит серию операций, направленных на дестабилизацию обстановки во всем мире, прежде всего — за счет активизации сил исламского терроризма в других странах, в том числе на территории Британской Империи, Японской Империи и Североамериканских соединенных штатов. Основная цель операции — добиться общей дестабилизации обстановки в кризисных регионах, за счет этого снизить уровень внешнеполитических угроз непосредственно Российской Империи. Также, в качестве дополнительной, рассматривается цель получения новых территориальных приобретений для Российской Империи — прежде всего это Афганистан и Британская Индия.

2. В качестве мер, направленных на реализацию данной стратегии, ГРУ ГШ проводит операцию по тайному усилению военной мощи Персии — государства, находящегося в вассальной зависимости от Российской Империи. С этой целью, _____________________________ ______________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________.

3. Руководитель Персии, шахиншах Мохаммед Хоссейни в настоящее время проводит скрытое перевооружением своей армии на современные образцы вооружений, которые поставляются ему в нарушение договора о вассалитете между Персией и Российской Империей. Военные и парамилитарные части Персии в настоящее время достигли численности три четверти миллиона человек и продолжают расти. За период 1998–2002 года в Персию передано: бронетехники — примерно четыре тысячи пятьсот единиц, летательных аппаратов — около двух тысяч единиц, артиллерии — примерно восемь тысяч стволов, небоевой техники — примерно двадцать тысяч единиц. По данным военных экспертов персидское военные и парамилитарные формирования проходят усиленную подготовку под руководством офицеров ГРУ ГШ, при этом — особое внимание уделяется мобильности вновь создаваемой армии Персии. Формируется явно наступательная группировка повышенной мобильности, ориентированная на действия в горной и горно-пустынной местности. Часть вновь подготовленных подразделений перебрасывается на юг страны и концентрируется в южном секторе пограничной зоны между Персией и Афганистаном. Данный сектор границы в отличие от северного легко проходим и в случае внезапного удара персидские части обладают реальной возможностью отсечь Афганистан и за несколько дней выйти к территории Британской Индии, перекрыв все легкопроходимые пути подхода подкреплений с британской стороны. У британцев для переброски подкреплений с бронетехникой остается лишь дорога Пешавар-Джелалабад-Кабул, бутылочное горлышко, которое легко может быть перекрыто налетами авиации.

Часть получаемой техники складируется на базах временного хранения с неизвестными целями.

4. По данным, достоверность которых проверить невозможно, в настоящее время в Персии, в нарушение Вашингтонских деклараций о нераспространении проводятся активные работы по созданию оружия массового поражения. Основными объектами, на которых проводятся данные работы, являются _____________________________________________________ _______________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________. Данные объекты отличает чрезвычайно плотное, многоэшелонированное противовоздушное прикрытие и усиленный контрразведывательный и контртеррористический режим.

5. По оценкам аналитиков Массачусетского технологического института и Ливерморской лаборатории, работы на указанных выше объектах находятся в завершающей фазе. Наличие доступа к современным технологиям обогащения (благодаря контактам с ГРУ ГШ), значительному количеству сырья и практически неограниченным энергомощностям /по обеспеченности электроэнергией на душу населения Персия занимает первое место в мире/ заставляет предполагать, что в распоряжении шахишаха уже имеется одно или несколько примитивных ядерных взрывных устройств мощностью от 25 до 200 килотонн каждое.

6. Ни данные АНБ, ни данные, полученные от разведывательных источников СРС, не подтверждают, что в Персии ведутся сколь-либо серьезные работы по разработке и производству средств доставки ядерного оружия, как региональных, так и межконтинентальных. Это заставляет думать, что разрабатываемые ядерные устройства будут применяться лишь с тактических носителей (истребители-бомбардировщики), либо предназначаются для проведения террористических актов с заблаговременной и скрытной доставкой зарядов к местам подрыва, либо шахиншах планирует использование для запуска объектов, находящихся за пределами Персии, например законсервированного космодрома Аль-Абейд[268] в южном Междуречье.

ВНИМАНИЕ: Отдел оценки угрозы считает, что использование ядерных взрывных устройств в террористических акциях против Британской Империи или САСШ возможно и является прямой и явной угрозой национальной безопасности Североамериканских соединенных штатов.

7. Анализируя спецификации закупленного режимом Хоссейни оборудования и построенных зданий в ___________________________________________________________________ ________________________________________________________________________________________ можно предположить с высокой степенью вероятности, что данные объекты используются и планируются к использованию для разработки и массового производства средств химического и бактериологического поражения. Режим Хоссейни имеет достаточное количество высококвалифицированных химиков и биологов, а также исходные материалы в количестве достаточном для производства значительных объемов средств химического и бактериологического поражения в кратчайшие сроки.

ВНИМАНИЕ: Отдел оценки угрозы считает, что использование химического и бактериологического оружия в террористических акциях против Британской Империи или САСШ возможно и является прямой и явной угрозой национальной безопасности Североамериканских соединенных штатов.

ВЫВОД

Исходя из полученной информации, проверенной и подтвержденной с достаточной степенью вероятности следует признать следующие факты.

1. Российская Империя в настоящее время проводит агрессивную политику, направленную на захват и подчинение себе новых территорий, прежде всего принадлежащих Британской Империи.

2. Российская Империя с целью избежать обвинений в запрещенных действиях использует в качестве ширмы вассальный, диктаторский режим Шахиншаха Персидского Хоссейни.

3. Шахиншах Хоссейни в настоящее время проводит комплекс мероприятий по оснащению и перевооружению армии с целью вооруженной агрессии против сопредельных стран.

4. В нарушение Вашингтонских деклараций о нераспространении ядерного оружия, средств его доставки и его компонентов Персия, при прямой поддержке и сотрудничестве Российской Империи Шахиншах Хоссейни тайно производит на территории своей страны ядерное оружие, а также химическое и бактериологическое оружие.

5. Со значительной долей вероятности можно предположить, что данное оружие производится с целью использования его при совершении террористических актов на территории третьих стран, в том числе Североамериканских соединенных штатов.

Примечание: NSDD47.

— Что такое «Частично деактивирован»? — спросил лейтенант.

— Как я понимаю — документ полностью переработан. Даты, имена, места встреч — изменены, чтобы снизить угрозу раскрытия информации. Часть информации как видишь и вовсе — замазана, вместо нее — пропуски. Но и того что есть — достаточно для очень серьезных выводов.

— А что за примечание?

— NSDD47 — сорок седьмая директива Совета национальной безопасности, принятая по этому вопросу. Совершенно секретная, ее нет даже у меня. Но можешь себе представить, что там могли напринимать, если учесть, сколько времени прошло после 9/10.

Агент Мантино представил — и ему стало жутко. В Совете национальной безопасности были совершенно неуправляемые люди, каждое его заседание начиналось с еврейской молитвы, об этом знали многие. Времена Рональда Фолсома и «Морального большинства» возвращались во всем их пугающем величии.

— А мы что с этим всем делаем?

— Мы то… Наша задача — отслеживать структуры исламского подполья, прежде всего шиитского. Ты знаешь кто такие шииты?

— Нет.

— Весьма скверные люди. Одно из течений ислама. После смерти пророка начались разборки и их вождя грохнули в Кербеле такие же мусульмане, только из другой фракции. Теперь эти шииты — они ненавидят весь мир, в том числе мусульман — не шиитов. Они готовы умереть в любой момент. Черт это готовые террористы — смертники! И у них есть еще несколько милых обычаев. Например, обычай «такия»: когда ты говоришь не с шиитом, ты ему лжешь, и в этом не будет греха. Это лживые, подлые и опасные ублюдки, агент Мантино. И нам приходится каждый день иметь с ними дело…

Мантино вздохнул. Это дерьмо нравилось ему все меньше и меньше.

— С чего начнем?

17 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Пограничная зона

Дорогу осилит идущий — и это всегда надо помнить. Есть и еще один девиз, которому может следовать любой, кто выбрал в жизни военную стезю. Кто рискует — побеждает, девиз британской САС. Если просто сидеть в пункте дислокации в ожидании нападения, если тупо патрулировать местность по давно оговоренным и проверенным маршрутам — так ты не добьешься ничего. Только смелостью, решительностью, внезапностью действий можно установить контроль над своим сектором и удерживать его.

Задуманная сотником Велеховым засада дала результат практически сразу, на третий же день верней — на третью ночь. Но обо всем — по порядку.

Самым сложным и опасным на первом этапе операции было вывести все силы, все группы на позиции и при этом не демаскировать, не засветить своих намерений. Неизвестно было — какие отношения связывают местных контрабандистов и шляющихся по лесам хорошо вооруженных неизвестных. Возможно, они предупреждали друг друга обо всем, что видели, возможно, не замечали друг друга — но предполагать надо было худшее. Всегда, в любое время дня можно было заметить проблеск бинокля на одной из крыш поселка или в лесу — за расположеним казаков следили. У каждого пацана, даже самого маленького — телефонная трубка и он знает, куда звонить, если что. Выход двух бронетранспортеров, да еще необычных, с пулеметными башенками в условиях постоянного наблюдения не мог не привлечь внимания — а если броня не вернется дотемна, то это будет означать сигнал тревоги.

С этой целью — оба бронетранспортера вывели на буксире и повезли в сторону Варшавы — как сломавшиеся и требующие ремонта. Их отбуксировали на шестьдесят километров — прежде чем сняли с прицепа. Все это время казаки лежали в кузовах, не смея ни охнуть, ни вздохнуть, обложенные коробками с припасами на несколько суток. Потом, в укромном месте, когда уже темнело — бэтры спустили с прицепов и без фар, ориентируясь по ПНВ, проселочными дорогами они двинулись в сторону своей позиции. За ночь им надо было не только ее достичь, не заблудившись в польских полях, холмах и перелесках — но и успеть окопаться, дабы машину не заметили днем. В том, что первой пойдет разведка — они были уверены.

За два дня до этого

Лагерь объединенных сил

Пожаревац, Великая Хорватия

Не было больше Великой Сербии. Осталась лишь память о ней.

Изломанная временем, вековым угнетением, самой неумолимой историей земля родила в начале двадцатого века страшное чудовище — усташество. Оно родилось как отголосок итальянского фашизма, но превзошло его по жестокости, хитрости и изощренности. Усташество существовало и до сих пор несмотря на формальный запрет — Национал-прогрессивная партия Австрии была той самой партией, которая обеспечила смену абсолютной монархии в стране на конституционную, и которая за последние семьдесят лет участвовала в каждом из создававшихся правительственных кабинетов, однопартийных или коалиционных. Национал-прогрессисты предлагали простой путь решения сложных проблем: это особенно было привлекательно для молодежи. Убей врага! У национал-прогрессистов были так называемые «охранные структуры», они обеспечивали «по собственной инициативе» порядок в Сербии, верней там где раньше была Сербия, они участвовали в поддержании порядка на черном континенте вместе с войсками Священной Римской Империи, они охраняли лавки и магазины и в самой Австрии. Если не наймешь охрану — лавка может и сгореть, а тебя могут — побить полицейской дубинкой на пороге дома. Существовала и пятая колонна — люди, внедренные в армию и полицию, скрывающие членство в национал-прогрессистах. Наконец — на территории бывшей Сербии были учебные центры — и кто там преподавал, кому там преподавали, что там преподавали — то ведали лишь немногие.

Поглавник Павелич умер — но мавзолей его стоял в Загребе, и дело его было живо.

Лагерь объединенных сил располагался в благодатной, некогда возделываемой земледельцами долине, окруженный со всех сторон забором и рядами колючей проволоки. Сейчас здесь не росла даже трава, притоптанная к земле тысячами сапог. Развалины деревень и крестьянских построек использовались как тренировочные площадки для отработки боев в пересеченной, урбанизированной местности, с этой же целью здесь возвели остовы нескольких пятиэтажных зданий, образовав своего рода улочку. Преподавателями в лагере были бойцы САС. САС вообще пользовалась спросом на мировом рынке как поставщик инструкторско-преподавательского состава. В метрополии было построено несколько полигонов, где военные из других стран проходили обучение и переподготовку (заодно и вербовку). Иногда инструкторы САС выезжали на место. Как здесь, например.

— Итак, рассказываю порядок действий еще раз, если вы не запомнили с одного раза, тупые кретины!

Инструктор САС, первый сержант Хьюго Миддс ощерился, глядя на испятнанные синим комбинезоны строя.

— Тупые кретины! — продолжал издеваться он — даже этого прозвища вы не заслуживаете! При зачистке здания, мать твою, вы должны действовать согласованно! Согласованно — это не значит, что каждый прет вперед, и пытается убить как можно больше врагов — а все работают вместе ради одной и той же цели. И пытаются остаться при этом в живых! В живых, мать вашу! Честное слов, мне хочется снять с вас эти комбинезоны, чтобы вы лучше чувствовали разницу между «живыми» и «мертвыми». Итак — повторный прогон! Командирам штурмгрупп — десять минут на разработку нового плана операции. После чего — реализация! Еще раз повторяю — действуем вместе, помогаем друг другу, сукины вы дети!

Исчерпав запас ругательств на целый час, кратко повторив правила боя в городе и зачистки помещений, первый сержант автоматически (это вбивается в подкорку многочисленными тренировками) проверил, какой магазин в его автомате, устало пошел к зданию. Он надеялся, что после того побоища, которое они четверо устроили этим кретинам, они хоть что-то поймут.

Учебный процесс был построен несколько по-иному, не так как в Герефорде. Времени на любимые британскими спецназовцами издевательства, типа заставить взвод новобранцев целый день бегать по горам с бревнами на плечах, не было совсем — поэтому, первичный отбор производили сами хорваты, а по прибытии в учебный лагерь новобранцы всего лишь сдавали физический тест на пригодность, жесткий, но единоразовый. Дальше, вся или почти вся работа велась над индивидуальной или групповой стрелковой подготовкой и над навыками ближнего боя в сельской и урбанизированной местности. Британцы понимали, что такие занятия ведутся не просто так и польский по вечерам хорваты зубрят тоже не просто так — но им до местных проблем не было никакого дела. А возможность прогуляться на ту сторону границы и поиграть в игры с казаками одними из старых, извечных противников британцев — была даже почетной.

Умению стрелять не научишься, посылая пули в мишень. Даже движущуюся. Для того, чтобы реально научить человека стрелять — мишенью должен быть другой человек. К счастью, в начале восьмидесятых это стало возможно — появился пейнтбол. Они же, в тренировочных целях использовали не пейнтбольное а настоящее оружие. Только патроны были ненастоящие, из специального красящего материала. Били они весьма больно, при попадании по незащищенному участку тела наносили крайне болезненное и опасное (из-за частиц краски попадающих в рану) ранение. Поэтому все они — и инструкторы, и обучаемые, были одеты в маски из прочного пластика, наподобие фехтовальных, и костюмы — такие как в фехтовании, только не белые, а черные. В таких пуля попадая, оставляла синяк. Первый сержант со злорадством подумал, что многие в обучаемом отряде из-за синяков, постоянно обновляемых живут на болеутоляющем. Но есть и такие — их была примерно треть от общего количества — которых бы он взялся учить дальше. Боль — лучший учитель, хочешь избежать боли — не попадай под пули…

— Что?

— Сейчас полезут — сказал первый сержант и опустил маску — не расслабляться.

— Две пары, как и тогда?

— Да, верно. Мак, прикрой лестницу. Так и отступай по ней.

Мак был пулеметчиком. Его задача была простой — укус и отступление. Не допускать, чтобы противник тебя окружил, сманеврировал. Убил сколько-то — и отступай на следующую позицию. Не вцепляйся намертво.

— Сэр!

Первый сержант повернулся.

— Какого черта без маски!!!

Появление на стрельбище без маски было самым страшным преступлением, оно каралось расстрелом. Расстрел — это когда на тебя надевали маску, костюм, окружали полукругом — и с двадцати шагом начинали стрелять по мечущейся цели на весь магазин. После расстрела обычно попадали в больницу, на человеке от синяков не оставалось живого места.

Но и такие жесткие меры были оправданы. Без маски — пуля может выбить глаз, а в шею — может попасть и насмерть.

Хорват-посыльный едва не упал от рыка главного сержанта — но доложить все же доложил.

— Сэр, вас мистер Миллс. Телефонирует срочно.

Дьявол, занятия провести не дадут.

— Грегори!

— Я, сэр.

— Отмена учебного штурма. Разбить учебный отряд на три группы. Провести боевое слаживание. Особое внимание — на подход, они не прикрывают друг друга на подходе. Дайте им спуск по штурмтросам если успеете.

— Есть!

— Как минимум три часа занятий, Грегори! Эти — только и ждут, чтобы лечь, да палинки глотнуть!

— Да, сэр! Мы им устроим!

— Вот так…

Территория базы в Пожареваце была большой, весь Пожаревац и жил — базой, да каторжной тюрьмой, крупнейшей в Европе. Поэтому, передвигались здесь не пешком — а на небольших, похожих на корыта машинах местного производства, непритязательных и некомфортных — но вертких и довольно быстрых. Точно такая же сейчас ждала их, первый сержант никак не мог запомнить ее название.

Лагерь британских советников и инструкторов находился в северном углу базы, он был обнесен колючей проволокой и имел два КП. Хорваты туда иначе как в сопровождении и по спецпропуску не допускались. Опасались не террористов и не шпионов — опасались воров. Когда они попытались «жить общей жизнью» с хорватами — за месяц не осталось ни одного британца, у которого хоть что-нибудь не украли. Дошло до того, что у одного зачем-то украли очки и за новыми пришлось ехать в Загреб.

Лютер Миллс был главным военным советником в Австро-Венгрии, сидел он не в Вене, как положено — а в Кракове. Австро-Венгрия вообще вела циничную и двурушническую политику: обычно наличие главного военного советника от какой-то страны означает, что в своей политике эта страна следует в фарватере страны, приставшей советника. В триалистической монархии главных военных советников было целых два: в Кракове сидел британский ГВС, а в Вене — целый генерал рейхсвера, армии Священной римской империи Германской нации. Австро-венгры постоянно делали выбор то в пользу одного, то в пользу другого — но этот выбор никогда не был постоянным.

И сейчас Лютер Миллс зачем то телефонировал главному сержанту по линии закрытой связи. Она располагалась в отдельной комнате, и все из нее вышли, давая возможность поговорить тет-а-тет….

— Сэр?

Связь, несмотря на закрытый канал была плохой, видимо сказывалась работа мощных русских глушилок в пограничной зоне. Их включали для того что с Австро-Венгрии на Польшу не транслировали передачи бунташского и антиправительственного содержания и еще для того, чтобы контрабандисты по обе стороны границы не могли сноситься по обычным, гражданским рациям, назначая рандеву с товаром в пограничной зоне.

— Миддс! У нас тут проблемы.

Лютер Миллс был гражданским (несмотря на пост ГВС), официально числился по ведомству Министерства иностранных дел, а на самом деле…

Понятно, в общем.

— Сэр?

— Ватсон сломал ногу. Группа выведена из строя.

Первый сержант выругался про себя последними словами. Только этого и не хватало. В принципе при подготовке и тренировках спецназа такое бывает, в Герефорде ломали и руки и ноги, бывали и несчастные случаи с оружием хотя и редко — потому что спецназ тренируется в полную силу. Ватсон был командиром группы, которая сейчас дежурила в пограничной зоне — это была сменная обязанность, и его группа, группа Миддса, через «нитку» уже ходила. Но если Ватсон вышел из строя — заменить его, и сделать вид что ничего не было — нельзя. В группе срабатываются друг с другом годами и если рядового бойца еще можно заменить, то командира…

— Сэр? — снова повторил первый сержант, он знал, что это выводит гражданских из себя, доводит до бешенства.

— Я хочу, чтобы вы заменили группу Ватсона.

Сукин сын!

Это было против правил. Неписанных — но все же правил. По этим правилам, за время одной ходки, каждая группа должна была только одну смену отдежурить на границе. Дело было не в том, что британцы боялись риска — британцы любили риск, но не хотели накликать беду. Миллс должен был вызвать группу, которая еще не побывала на границе и досрочно завершить дежурство группы Ватсона. Вместо этого он вызывал их, гражданский сукин сын.

— Сэр, мы уже отдежурили.

— Мне нужна опытная боевая группа, Миддс. Это приказ! Вы слышите — приказ!

Если ты из САС — ты просто идешь и делаешь это.

— Да, сэр. Когда мы должны выдвигаться?

— Немедленно! Вертолет за вами сейчас вылетит.

Бросив трубку на пульт и снова недобро выругавшись, первый сержант вызвал вестовых — нужно сообщить группе ведущей занятия «радостную новость» — о том, что надо идти и паковать свои вещи.

Часть 3

17 июня 2002 года

1 Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Пограничная зона

Чета

В это же время, за сотню километров от собирающегося в разведвыход британского САС, собиралась в поход чета…

Чета, или чёта, сербское нерегулярное боевое объединение было основой жизни сербской общины. Состоять в чете было почетно, не состоять — позорно. Тот, кто не состоял в чете — на внимание сербских девушек мог не рассчитывать.

Сложно объяснить обычному, простому человеку, что такое чета и почему люди состоят в чете. Казалось бы — русские дали землю, есть какое-никакое хозяйство — что нужно еще? Живи и радуйся, как живут казаки — по сути, сербы-четники походили на казаков очень во многом. Но сербы шли мстить за свою родную землю, шли, зная, что впереди их ждут пули, убивали — и умирали. Оставшиеся в живых хоронили своих мертвых — и все начиналось заново.

Сербский народ, если считать с поражения на Косовом поле, глотнул свободы совсем немного. Когда турок изгоняли с европейского континента, когда Османская империя разваливалась, чтобы впоследствии стать владением русского царя — получилось так, что сербские земли освободила армия Австро-Венгрии а венский кесарь стал Великим воеводой Сербии. Поскольку в Австро-Венгрии была в ходу весьма значительная вольность — Сербия управлялась собственным императором, находившимся в унии с Веной.

Проклятьем Сербии стала династия Обреновичей. Король Милан был из тех королей, при упоминании о которых хочется сплюнуть. Шут и гуляка, игрок, совершенно безответственный тип, человек который запросто мог проиграть в Монако большую часть государственной казны. Он не правил Сербией — он грабил Сербию, да так нагло, что окрики раздавались из Санкт-Петербурга, чему сербы были несказанно благодарны. В конаке[269] то и дело случались драки — королева колотила короля, король тузил королеву. Королевой Сербии была Наталья, дочь русского офицера, родом из Молдавии, она не раз пряталась в белградских домах от побоев мужа, и муж с дворцовой стражей, с напредняками ее разыскивал по всей столице. Не раз бывали и покушения — но все они сорвались, а заговорщики были казнены. В конце концов, король пошел войной на братскую, славянскую Болгарию, был побит и присвоил за это поражение себе титул фельдмаршала. Непостижимая мерзость эта, происходившая ежедневно и ежечасно на людских глазах, была до того ужасна и постыдна, что среди сербов находилось все больше и больше людей, кто не верил в божественную сущность королевской власти. В Белград, почувствовав благоприятную ситуацию, стали стекаться масоны и разные злоумышляющие.

Король Милан Обренович кончил совершенно омерзительным образом — он фактически продал свой престол, потребовав миллион золотых франков: проигрался в Монако. Деньги ему собирали всей Сербией, на престол же возвели сына Милана, слабоумного принца Александра. Воспитанный в безумии белградского конака, принц меньше всего был готов к тому, чтобы стать лидером Сербии, чтобы повести за собой сербский народ. Но он взошел на престол, и все то что было при его отце — повторялось при нем в еще большем размахе. Первым делом он нашел себе королеву — некую Драгу толстую и некрасивую, свою бывшую няньку, бывавшую любовницей еще его отца, Милана. Милан кстати много раз наведывался в Сербию, пытался просить в Сербии еще денег — опять проигрался — ему эти деньги давали, просто потому чтобы отвязаться.

Результат был известен. Это случилось в ночь на двадцать девятое мая тысяча девятьсот третьего года. Большая группа офицеров, ведомая неким поручиком Дмитиевичем, Драгутином Дмитриевичем, или Аписом, как он себя называл, ночью после данного в конаке спектакля, ворвалась в белградский конак. Преодолев упорное сопротивление телохранителей короля, они ворвались в его покои и застрелили его, застрелили и его жену Драгу — а тела выбросили на мостовую под окнами конака. Это ознаменовало собой новый этап развития Сербии и новый этап трагедии, которая разыграется в ней совсем скоро.

На престоле утвердилась династия Карагеоргиевичей. Король Петр, бывший уже в годах к моменту восхождения на престол, имел наследников — принца Александра, который учился в Санкт-Петербурге и был почти что русским, и старшего, принца Петра. Впоследствии, принц Петр забьет в гневе слугу и будет под давлением аристократов лишен права на престолонаследие. Однако — Сербия к тому моменту станет первой страной в мире, где власть де-факто возьмет террористическая организация.

Надо понять, почему это произошло, причем произошло в самом центре Европы. Сербия — это страна, народ которой прожил пятьсот лет под игом Османской империи, и ни один живущий по соседству народ не смог освободить ее в течение этих пятисот лет. За пятьсот лет иноземного ига сербские народ привык жить в подполье, привык к постоянному сопротивлению власти, привык что револьвер — это лучший закон, привык, что детей отбирают, а потом они возвращаются уже янычарами. Он привык к тому что власть — или чужеземна или продажна, что лучший суд — это самосуд — и ко многим другим вещам, которые в Европе казались немыслимыми. Надо сказать, что выдвигаемый венскими кесарями тезис о природной уголовной сущности сербов не нашел своего подтверждения — в Российской Империи они не участвовали ни в одном умышлении против власти и не совершили ни одного террористического акта.

По воспоминаниям очевидцев — в те дни Белград сотрясался от стрельбы. Стреляли все, в том числе старики, женщины, дети. Крупнейший тир был в городском парке, там стреляли многие высшие чиновники и министры. Стрелял и некий Гаврила Принцип — неудачливый, близорукий чахоточный студент у которого потом хватит меткости расстрелять наследника австро-венгерского престола и его супругу, графиню Хотек, поставив весь мир на порог войны.[270]

В Белград хлынули шпионы. Русские, австро-венгерские, итальянские — но больше британские. Британские! Обагренные кровью многих королевских династий, руки британских спецслужб оставили свои грязные отпечатки почти на любом крупном мятеже или революции в Европе девятнадцатого — начала двадцатого веков. Шпионы ходили по белградским улицам. Приподнимали вежливо шляпу, завидев коллегу. Учились стрелять.

И ждали…

Террористических (можно сказать, что и патриотических, но террористическую их сущность это не отменяет) организаций было две. Черная рука — организация республиканцев, ратующая за возрождение Великой Сербии во главе с убийцей последнего из Обреновичей, Александра — поручиком Дмитриевичем (уже полковником и начальником разведки) и Белая рука — организация боевиков (в те времена в Сербии все были боевиками), поддерживаемая премьер-министром Николой Пашичем.

В двадцатом году премьер Пашич был убит, автомобиль, ехавший под охраной, был взорван вместе с одним из мостов.[271] Расследование этого инцидента, вопиющего по своей сути не успели даже начать — началась Мировая война. К счастью для сербов, Австро-Венгрия воевала на стороне Российской и Германской империй, Россия всегда позиционировала себя как защитницу интересов сербов на Балканах, и поэтому, никаких карательных мер против сербов предпринято не было — дабы не разлаживать и так непрочное согласие между союзниками. Надо сказать, что Австро-Венгрия попала в континентальный союз в общем то случайно: в отличие от России и Германии, которым нечего было делить, у России и Австро-Венгрии претензии друг к другу были. Австро-Венгрия жадно посматривала на большую часть Польши, заодно и на Малороссию — это несмотря на то что русскими войсками был подавлен коммунистический мятеж в Вене. Во время войны Австро-Венгрия не внесла никакого особого вклада в общую победу: колоний у нее не было, ни в Восточном, ни в Африканском походах ее армия не участвовала, и все свелось к бессмысленному и позорному противостоянию «Австро-Венгрия — Италия». Позорному — потому что оба извечных соперника в этом противостоянии покрыли себя позором, проявив свою слабость, слабость как армии, так и флота. Слабость Австро-Венгрии привела к тому, что в континентальном союзе она стала единственной страной, которая по результатам войны понесла территориальные потери: почувствовав слабость государства, от Австро-Венгрии откололась индустриальная Богемия, моментально переметнувшаяся к Священной Римской Империи и заключившая с ней вассальный договор. Тогда же значительная часть сербов, видя все безумие и мерзость войны с Италией, пошли служить в русскую армию, и не все вернулись на родину, когда закончилась война. Произошедшее позже получило название «первый исход».

Террор, организованный Дмитриевичем приобретал все более опасные формы: Черная рука явно побеждала Белую, монархическую, становилась опасной для властей не только в Белграде и Вене, но и по всей Европе. В двадцать пятом году в Белграде совершенно открыто прошел первый всемирный конгресс масонов — опасной, запрещенной во многих странах межнациональной организации, ставящей целью подрыв существующего миропорядка. Корни современных масонов крыли опять-таки в Великобритании, в так называемом «Обществе золотой зари», но все большее и большее значение приобретали североамериканские масонские ложи. В Новом свете масоны чувствовали себя более уверенно, чем в старом: их опыт интриг, тайного управления большими массами людей, создания заговорщических организаций был востребован в Новом свете как нигде. Новый свет становился кузницей политических технологий: власть там не устанавливалась, а избиралась, и поэтому нужны были технологии позволяющие управлять большими массами людей, голосующими на выборах. Их предоставляли масоны. В старом же свете по всему континенту бродил призрак революций, террора, анархизма. Происходили террористические нападения. Был убит венский кесарь, свершили покушение на монарха Италии, потом и на немецкого кайзера. Неспокойно было в России.

В этот же момент на многострадальной балканской земле появилась новая сила, тоже националистическая и тоже террористическая. На Балканах вообще было слишком много «великих наций» и слишком мало земли: если Дмитриевич решил создать «Великую Сербию», то стоит ли удивляться тому, что некий адвокат из Загреба по имени Анте Павелич решил создать «Великую Хорватию». Организация усташей, которую он создал, почти сразу же переплюнула «Черную руку» по жестокости. В отличие от «Черной руки», свершающей террор против властей, усташи Павелича взяли курс на геноцид сербского народа в целом. Павелич собрался решить сербскую проблему, уничтожив целый народ до последнего человека. В этом ему помогли итальянские и венские власти — когда кто-то предлагал решить сербскую проблему, причем неважно как — власть Балкан относилась к этому с большим вниманием. В короткое время, наверстав в усташи больше сотни тысяч человек, обучив и вооружив их за счет итальянской и венской казны, Павелич стал представлять угрозу уже всему региону: Голем вышел из-под контроля.

Сербский исход свершился в тридцать шестом, когда новый наследник венских кесарей решил столкнуть лбами сербов и хорватов, реализуя давний принцип британской политики: разделяй и властвуй. Додумался до этого он не сам: помог британский посол. Австро-Венгрия вообще почти сразу же после замирения и Берлинского мирного конгресса де-факто откололась от континентального союза, проводя свою политику: непоследовательную, лживую и циничную.

Завершившаяся крахом операция «Голубой Дунай», приуроченная к смене династии на русском троне, не только обернулась массовым геноцидом и исходом сербов с родной земли, она ознаменовала окончательный раскол континентального союза. Россия предъявила ультиматум Австро-Венгрии и получила в итоге больше миллиона новых подданных, таких же славян, вдобавок испытывающих благодарность за спасение от верной гибели. Австро-Венгрия избавилась от сербов, но получила новую проблему: усташей Павелича, который демонстративно навещал итальянского премьера Муссолини в Риме и угрожал Вене повторением событий в австро-венгерской Богемии: отторжением всего юга империи и созданием Великой Хорватии. Священная Римская Империя в этом случае ничего не получила, но ничего и не потеряла: германцам хватало проблем и в Европе и в Африке, они заглотили кусок гораздо больший чем могли съесть и теперь лихорадочно пытались им не подавиться, выстраивая новую европейскую архитектуру и договариваясь со всеми, кто только желал этого договора.[272]

В отличие от Австро-Венгрии, в России четники постепенно превратились в нечто наподобие казаков, не в террористов, но в охранителей порядка и режима. Государство выделило им земли в неспокойных местах: в Виленском крае и на Восточных территориях. Однако, это были свои земли, которых у сербов давно не было, и было оружие, которое можно было носить легально. Сербы поселились в благодатных землях Османской империи, недалеко от Константинополя, по побережью Черного и Мраморного морей, встали на хозяйство. В Виленском крае (часть поляков переселили вглубь России, многие переселились сами не желая жить в постоянном страхе перед рокошем и потерей всего нажитого, на Волге и Урале образовались целые польские города) Сербы в основном поселились по границе, где спокойно отродясь не бывало. До сих пор сербы ощущали угрозу, в сербских семьях было намного больше детей, чем в русских, мальчиков отдавали в кадетские корпуса, юношей — на армейскую службу, чтобы росли защитники. Историческая память о геноциде была жива, каждый серб помнил.

Тогда же, в пятидесятых, когда окончательно стало понятно: мировая война за передел сфер влияния откладывается на неопределенное время из-за появления у всех основных действующих лиц ядерного оружия, все мировые державы начали усиливать работу спецслужб друг против друга. Возникло такое понятие как «разложение тыла», когда основой стала «война без войны», работа на возбуждение недовольства в стане противника. Любая империя не может быть мононациональна, в ней есть всегда малые народы и народности, и в этом ее уязвимость. На брожение, на откол от целого, на бунт была направлена новая стратегия войны. Оружием Австро-венгрии в этой войне стали поляки, благо небольшая часть Речи Посполитой с крупным городом Краковом оказалась во владении венских кесарей. Венская династия моментально извинилась перед поляками за погромные рейды усташей Павелича, за сожженные костелы и заживо сгоревших в них капелланов и моментально стала главным радетелем за создание новой Речи Посполитой с отторжением от Российской Империи Виленского края, балтийского побережья, Малороссии. Российская Империя в ответ вновь заявила об ответственности за состояние дел на Балканах, подняла тему о геноциде сербов и поляков в Австро-Венгрии и заявила о том что поддерживает идею Юго-славянской свободной федерации, с включением в нее земель Сербии, Хорватии, Македонии. Сербские четы, и так не слишком порицаемые (на кого-то же надо опираться в кипящем польском котле), стали почти легальными (с незначительными ограничениями).

Сами же сербы, за прошедшие годы в значительной мере восстановили свою численность, подорванную геноцидом и стали довольно грозной силой, не такой как казаки, но способной защитить себя в любой ситуации. Почти каждый мужчина-серб (кому позволяло здоровье) отслужил в армии, стрелять учились и женщины (у сербов в отличие от казаков женщинам дозволялось принимать участие в боях), в каждом селении была территориальная структура самообороны, имевшая на вооружении даже пулеметы. Часть из четников, живущих в пограничной зоне, имели опыт хождения «на ту сторону» — а это означало умение часами недвижно лежать на мертвой полосе, маскироваться так чтобы не заметил проходящий мимо патруль, и не унюхала собака, пролезать на ту сторону как кротам по многокилометровым подземным норам. А иногда с той стороны ждал луч фонаря в лицо и крик «Хальт».

В этом селении приграничном все было, как и в других — за исключением того, что рядом стояли казаки. Казаки к сербам относились по-разному, кто-то помогал, кто-то отпихивал в сторону: «не мешайтесь», у кого-то можно было купить трофейное оружие. Но здесь и сейчас чета впервые шла на соединение с казаками, под командование казаков — и никто из стариков не припоминал, чтобы в мирное время когда-то было такое.

Четниками в основном были люди молодые, потому что чета не освобождала от обязанности работать чтобы заработать на хлеб насущный. Здесь, в пограничной зоне сербы в основном работали сами на себя, и хозяева пекарен, каварен, маленьких заводиков с пониманием относились к тому, что иногда работники брали небольшой отпуск на несколько дней. Но ведь это еще здоровье какое надо: работа, потом чета, подготовка, смертельный риск — да еще и личную жизнь надо как то устраивать. Сербы в отличие от евреев не требовали от молодых заключать браки только в своей нации, беречь чистоту крови — но так получалось, что большинство поляков сербов ненавидело и презирало. Оставались свои, русские да казаки — как у той же Драганки, по которой сейчас вздыхал добрый донской казачина из пластунов, и чувства которого не оставались без ответа.

Собрались во дворе воеводы — всего шло двадцать человек, разбитые на две группы по десять четников в каждой. Каждый четник хранил оружие и снаряжение дома, потому пришли все уже собранными, с оружием и с рюкзаками. Чуть позже должны были вывести со дворов три трактора с прицепами с высокими бортами — на них они собирались добраться к месту.

Радован Митрич что-то обсуждал с командованием казаков по станции связи, оставалось надеяться только на то что начало работы еще одной станции не всполошит никого по ту сторону границы и не сорвет переход — если тот будет. Это была не первая ночь, которую они проведут в чистом поле, Радован за время операции осунулся и еще больше потемнел лицом — но каждую ночь упорно ходил сам. А днем еще и в кузне работал и дела решал — как и в любом боевом формировании у командира дел житейских едва ли не больше чем дел военных.

Тем временем, несколько «гарных парубков» решили докопаться до Драганки, которая шла сегодня с четой. О том, что у нее появился суженый из казаков, стоящих неподалеку, знали многие. Кто-то одобрял, кто-то нет. Несколько молодых сербов всерьез думали подкараулить этого казака да начистить ему рыло, выходили в ночь — но найти его не смогли. Слабоваты были супротив донских пластунов, которые еще на Кавказе отличились.

— А, сестра… — завел разговор один — то тебе не тяжко?

— Ви причаху? — Драганка сосредоточенно проверяла снаряжение, которое и для мужика то было тяжеловато.

— Да о том. О русе твоем.

— Али шта интереса?

— Да как он… в ночь да без тебя… а хотя он же там будет, на положае…

С противоположной стороны двора начал подниматься, сжимая кулаки Божедар, но Драганка его остановила.

— А ты, Петар что так за это переживаешь?

— Так можа волим те…

— Э… нет, зашто ми такой? Любой на тебя поглядит, помыслит — алкоголик, и что с тобой радовать?

Двор грохнул хохотом, Петар, красный как рак вынужден был сесть на место и демонстративно заняться своим снаряжением. История была известная: Петар, известный, несмотря на возраст (еще в армии не бывал) дамский угодник, умудрился охмурить одну из первых красавиц гимназии, пани Гражанку. Штурм неприступной твердыни завершился полным успехом — но о том стало известно. И вот в один прекрасный день Петар посреди ночи подошел к заветному окну, кинул туда камешек — но вместо веревочной лестницы как в старых фильмах ему прямо на голову опрокинули кастрюлю с кипятком. Потом он цельный час с лишком убегал от разъяренных польских парубков, поднявшихся посреди ночи проучить серба (это, кстати, были не шутки, поймали бы — могли убить). Потом Петар долго лежал в больнице с ожогами от кипятка, вылечился — но теперь цвет кожи на голове, на лице у него обычно был как у запойного пьяницы — с красноватым оттенком. От того дамы, в которых у него раньше не было недостатка, стали избегать его своим вниманием, а он стал к ним цепляться, быстро прославившись своим едким языком. Не раз его и били — потому что едкий язык это достоинство дамы, но никак не кавалера.

— То мое дело — буркнул Петар, понимая что проиграл, просто для того, чтобы не оставлять за женщиной последнего слова.

Возлюбленная Божедара тоже была здесь, звали ее Звезда, и она шла на положай со своим мужчиной. Для русских, для казаков это было диким, для сербов — нормальным. Нормальным это было и для Божедара, более того — он гордился своей Звездой и в цепи выбирал место рядом с ней. Как говорил — чтобы прикрыть, ну а если что — так обоих сразу. Вот такой вот жутковатый, с инфернальным душком юмор по-сербски. И эта была не единственная пара из тех, которые шли на положай вдвоем.

Кто-то включил магнитофон, полилась разухабистая, мелодичная и сильная песня. У сербов был совершенно особенный песенный жанр, турбофолк. Кое-кто считал это «сербским рэпом», по сравнить негритянский примитивный речитатив, исполняемый под убийственно тупую и примитивную музыку с сербским турбофолком мог лишь полный кретин. Сербский турбофолк — это народная музыка, переигрываемая в ускоренном варианте и на современных инструментах, и слова — о боях, о засадах, о четах, о концлагере «Пожаревац», об усташах. Исполнительницы турбофолка (это всегда были женщины) собирали полные залы, и ходили на турбофолк не столько сербы, сколько русские. Эти песни звали на подвиг, в то время как рэп звал на пьяную драку, на дебош, на преступление.

— Так… исключили! Райко, ты что — головой слабый совсем?!

— А что, пан глава?

— Ты куда гитару повлачил? Идем до ночи, ты там что — певати будешь?

— А одно и спою. Пусть приятели козаки послушают.

— Та-а-ак… Гитару положи! Раз в тебе силы много — дайте ему еще кутиху к митральезе. Нека вуче, детина здоровый…

Под насмешки и подначки, на покрасневшего Райко на спину взгромоздили большой, семь килограммов весящий короб с пулеметной лентой на двести пятьдесят патронов. Получилось — как рацию армейскую тащит.

— Сви спремни?[273]

— Все, пан глава — донеслось нестройное.

— Тогда — да хранит нас мати Богородица. Пошли.

17 июня 2002 года

Передовой лагерь

Пограничная зона Австро-Венгрия

Родсток сдержал свое слово — прислали вертолет. Старая тарахтелка Вестланд, лицензионный «Пясецкий», в армии Ее Величества таких уже не было, а здесь, поди ж ты, летают. Еле летают. Вертолет еле тащился на сотне метров над землей, противно подрагивал, свистел турбиной — и за время полета первый сержант Миддс не на шутку испугался.

Передовой лагерь был в лесу. Он отстоял не меньше чем на три километра от любого населенного пункта и прикрывал очень важную точку — лазы. Здесь, в этих местах сходилось сразу два лаза — лесистой, прорезанной оврагами, почти непроходимой для техники местности. Овраги и холмы, между которыми стелились едва заметные, вытоптанные ногами дороги, были идеальным местом для того, чтобы пересечь границу. Когда то давно русские пограничники решили обезопасить пограничную зону датчиками и сигнальными минами. Идиоты… Всего то понадобилось — установить здесь подкормки для зверья — и все сигнальные мины кончились примерно за месяц, ложных срабатываний был настолько много, что не хватало тревожных групп. Сначала русские пограничники отстреливали благородного оленя и кабана, потом «зеленые» подняли такой шум насчет этого — что все просто плюнули и теперь граница перекрывалась лишь дозорами и наблюдением с воздуха. И то и другое — не препятствие умному и хорошо подготовленному человеку.

Хьюго Родсток ждал их на посадочной площадке — как всегда в своей идиотской тирольский шляпе с пером. Родсток, наполовину англичанин, наполовину валлиец, прожил в Австрии уже несколько лет и одевался теперь как истинный австрийский охотник. Несмотря на жару — а было жарко, на нем был его обычный плащ, в котором он героически истекал потом, но — держался. Очки без оправы съезжали с носа.

— Сержант… — прогундосил он, у него было что-то с гландами, и от этого он не говорил, гундосил — рад, что вы прибыли так скоро. Времени у нас нет совсем.

— Сэр, где нам разместиться?

— Пойдемте. Сразу в штаб.

Над лагерем реял красно-белый, клетчатый, усташеский флаг с черной буквой U.

Пограничная зона. Виленский край

Его звали Зденек, ему было пятнадцать лет, у него был пистолет, который он нашел в лесу (кто-то при задержании выбросил видимо, да так и не нашли потом) и у него была мечта. Он точно знал, кем станет в будущем. Кем? Конечно же, контрабандистом, как иначе…

Зденек был типичным пацаном из польского приграничья. Типичным — в смысле отсутствия всяческого уважения к закону. Его отец был еще на свободе, дядя уже разматывал двенадцатилетний срок на каторге на Дальнем Востоке, брат служил в армии летчиком. Среди контрабандистов профессия эта была зело почетной, с ней можно было за ночь заработать столько, сколько честный человек зарабатывает за неделю. Знай себе — летай на мотодельтаплане через границу да перевози спирт. А некоторые, кто побогаче — покупали самолет, он мог взять целую тонну — за месяц окупалось. Русские патрулировали границу — но они не имели право стрелять в воздухе, они имели право лишь принудить к посадке, и только тогда, обнаружив спирт, арестовать за контрабанду. Ну и скажите — много ли можно наловить таких вот «ночных сов», скользящих над пограничной зоной в полной тишине и на скорости автомобиля — шестьдесят-восемьдесят в час. Немного…

С самого детства Зденек жил в среде контрабандистов. Их семья жила в достатке, в кирпичном доме о двух этажах и с большим подвалом — там часто хранился спирт. Отец со старшим братом работали по ночам, а днем приходили отсыпаться. Отоспавшись, после полудня в их доме часто собирались другие контрабандисты, пили палинку и ракию (контрабандная, настоящая, лучше, чем бадяжная водка), хвастались друг перед другом фартом, удалью, хитростью. Вспоминали, как уходили от казаков и таможенников, договаривались о лихих делах на будущее. Тут же, у взрослого стола вертелись и пацаны — взрослые им казались этакими рыцарями, смело воюющими с русскими оккупантами.

В школе Зденек учился слабо, хватал больше по верхам — хотя малым был сообразительным, и учитель математики это признавал. Но здесь мало кто налегал на учебу — чем выполнять домашние задания, пацанва шлялась по лесу, по окрестностям, высматривая таможенников и казаков. В шесть лет у него появился собственный сотовый телефон, батя подарил. В восемь попавшиеся ему в лесу казаки отняли телефон и, раздосадованные срывом засадных действий дали ему пенделя — но он добежал до дома, и предупредил остальных, что в лесу казаки. На сей раз телефон ему купил не отец, а контрабандист, которого все звали Маршал — кличка такая, заменившая ему имя, самый крутой контрабандист окрестностей, глава преступного сообщества контрабандистов в районе. Сейчас и Маршал разматывал на северах свои пятнадцать лет — но Зденеку на это было наплевать. Это была игра и в ней иногда проигрывали.

Сейчас Зденек залег на опушке леса — он наблюдал за посадочной площадкой. Посадочной площадкой это можено было назвать лишь с усмешкой — ровный отрезок дороги, утоптанный, вручную выровненный. Но контрабандистам хватало и такого. Этой ночью они с батей ждали с той стороны «пчелку». Пчелка — так назывался самолет, словно специально созданный для контрабандных операций и выпускающийся недалеко от Варшавы. Легкий и дешевый моноплан, приводимый в действие двумя автомобильными движками и питающийся не керосином, а автомобильным бензином, с фюзеляжем квадратного сечения, словно созданным для того, чтобы грузить туда квадратные бочки-емкости на пятьдесят литров спирта каждая. Он создавался для того, чтобы опылять поля — но идеально подходил для контрабанды, и десятки таких пчелок сновали туда — сюда через границу. Контрабандисты только перекрашивали их в черный цвет и добавляли радар — для того, чтобы отслеживать русские Аисты — самолеты погранслужбы — и беспилотники, сторожащие границу. Для того, чтобы взлететь, ему доставало всего ста двадцати метров взлетки, но даже это расстояние можно было сократить. Всего то — крюк на хвосте, ствол дерева, петля. В нужный момент, когда двигатель достигает нужных оборотов, петлю распускают и самолет как бы рывком начинает разгоняться. Конечно, он может и скапотировать — но это уже от пана летака зависит, летать уметь надо.

А зараз самолет отнимут? А это, паны полициянты, доказать надо что он для контрабанды используется. В приграничной полосе — вредителей полей больше, чем где бы то ни было в мире. Пшеница тут не сильно хорошо родит, родит картошка, а на картошке известная беда — колорадский жук. В приграничье поля по два раза в неделю с воздуха опыляют, гербициды распыляют и удобрения вносят. А то и чаще. Днем опыляют, а ночью бак для гербицидов из грузового отсека снял и…

Итак, Зденек сидел в засаде, осматривал окрестности в бинокль и следил за полосой. В нужный момент он посигналит фонариком летаку — можно — и зажжет костры из заранее приготовленных, пропитанных бензином тряпок и дров — чтобы обозначить посадочную полосу. Батя ждет чуть дальше, как самолет сядет — он подскочит с трактором и они разгрузят товар с самолета. Злотые за товар передавались не летаку, летак всего лишь извозчик — а куда, Зденек не знал. Это взрослые дела, он пока мал чтобы это знать.

От нечего делать, Зденек насвистывал песенку. Песенка была простой и незатейливой — как польский гусар махнул саблей, и от этого москаль обдристал свои штаны и побежал. Здесь такое многие пели…

Рокот тракторов — из-за этой песенки, и из за мыслей об одной паненке, сильно отвлекавших от наблюдения, он услышал только тогда, когда увидел сами трактора. Два трактора с прицепами с высокими бортами, неспешно перлись прямо по дороге, направляясь к границе. Худо было то, что дальше со своим трактором стоял батя, и если они проедут дальше — то увидят его.

Зденек достал сотовый, прощелкал номер бати — сотовый здесь брал, если бы не брал, здесь бы никто не работал.

— До тебя два пердака едут — коротко доложил Зденек. Пердаками они называли тракторы, использующиеся в сельском хозяйстве: какими же идиотами надо быть, чтобы в пограничной зоне — в земле ковыряться?!

— А, шоб их… — выругался отец — курва блядна… Люди есть?

Зденек хотел ответить что нету — но тут, с одного из тракторов он услышал смех, который был слышен даже через рокот тракторного дизеля.

— В кузовах.

— Бисовы дети. В тебе — все?

— Да.

Отец положил трубку.

Зденек не знал что делать. На всякий случай — залез на дерево, дабы как следует осмотреть окрестности в бинокль, вдруг казаки. Но ничего не увидел.

Через десять минут отец позвонил сам. Зденек уже весь измотался.

— То сербы — сказал отец — не наше дело. Нехай едут.

— Мне ждать?

— Жди.

Передовой лагерь

Пограничная зона. Австро-Венгрия

Задача была довольно простой — следовало провести в зону, обозначенную как «три-семь» на карте группу «активистов» числом двадцать бойцов и передать ее местным, представителям сопротивления. При этом, группе поляков придавалась еще местная группа, группа усташей (так сейчас говорить было не принято, но это были именно усташи) силой в двадцать штыков и группа САСовцев — четверо. У бойцов САС была отдельная задача — разведка приграничной полосы. При этом, им был отдан недвусмысленный приказ: в случае засады отходить, при невозможности оторваться первыми уходит британцы, далее — все остальные. Все в этой группе, кроме британцев были расходным материалом, которым можно и пожертвовать в случае чего.

Вообще, сама эта операция вызывала у главного сержанта Миддса большие вопросы. Первый — зачем она вообще нужна? Сорок четыре человека через границу, двадцать четыре обратно — для чего? Не проще ли — фальшивые документы, пограничный переход, коррумпированный таможенник, который найдется на любой границе? С какой целью они ломятся в окно, даже не в окно, через стену — когда дверь распахнута настежь!?

Второй вопрос — сами ополченцы. Первый сержант на время службы не раз видел самые разные военизированные формирования, часть были повстанческими, часть — организовывались каким-либо государством, и ему приходилось делать из сбродного воинства хоть какое-то подобие британской воинской части. Опираясь на свой богатый опыт, первый сержант выделил для себя несколько признаков, незаметных неопытному взгляду — но которые позволяли определить, насколько боеспособна та или иная воинская часть. Посмотрев на усташей и польских повстанцев, первый сержант пришел к выводу, что их здесь хоть и научили много чему — но дисциплина хромала. Оружие усташи чистили регулярно, держали некое подобие строя — а вот с ножами у них были проблемы. Настоящий, опытный солдат не поволочет с собой здоровенный, похожий на саблю тесак сорок сантиметров длиной в тыл противника. Правило простое: каждый лишний грамм веса — на счету. Тесак весит столько же, сколько две пачки с патронами, которые будут куда нужнее. Тесак берут только если хотят «резать головы русским свиньям» — а это глупость и недисциплинированность, грозящая срывом боевого задания. Сам первый сержант носил при себе многофункциональный инструмент, в котором было небольшое лезвие и спицу, заточенный штырь с самодельной рукояткой. Почти ничего не весящее и очень опасное оружие.

Что же касается первого вопроса — с ним он обратился к Родстоку. До выхода было как раз два часа, и они, с местным проводником (тот шел с ними только до границы) и Родстоком утоняли маршрут и задачи по карте…

— Полное дерьмо… — выругался первый сержант.

— О чем это вы? — поднял голову от карты Родсток.

— Обо всем этом плане? Это полное дерьмо?

— Не понял, объяснитесь?

— В плане нет никакого смысла. Провести двадцать поляков через границу? Чушь собачья? Почему нельзя дать им документы и отправить легально, через таможню? Не верю, что у всей нашей долбанной разведки не найдется подходящего окна на границе!

— Мистер Миддс, на вашем месте я бы поуважительней высказывался о британской разведке, которая обеспечила вам двойное жалование и двойную выслугу лет здесь. Что же касается задачи операции, ваша задача — вывести без потерь группу в двадцать человек в зону три-семь. Задача, надеюсь, ясна?

— Да, сэр.

Если бы Родсток не нахамил ему — в САС были свои правила, там люди ходили с длинными волосами, в гражданской одежде, с бородами и не терпели хамства — возможно, он и не задался бы вопросом, в чем истинный смысл операции, удовлетворился бы той ложью, которую Родсток скормил бы ему. Но откровенная грубость заставила его задать себе несколько вопросов, подумать над ними и получить ответ. Операция имела смысл — просто не всем понятный. Цель его — разведка прифронтовой полосы и одновременно отвлечение внимания. Азбучная истина — повышение активности разведывательных групп противника на каком-либо участке предшествует крупному наступлению. Русские это знают — и поэтому они подтянут сюда военные части, усилят казаков, возможно даже тайно займут запретную приграничную зону. Этим самым они оголят другие участки, ослабят оборону крупных городов — а в Польше наличие воинских частей в городах завсегда было залогом спокойствия и стабильности. То что они делают — не более чем отвлечение внимания от других участков и от городов. Это первое.

А второе — русские привыкают к таким вот вторжениям. Если сегодня они будут обнаружены — то примут бой и организованно (или неорганизованно, если все пойдет в предел скверно) отступят за границу. Такие вот наскоки-налеты постепенно становятся привычными, и русские будут думать, что так все будет и дальше: наскок — отход.

Но однажды настанет день, когда с той стороны границы придут.

И уже не отступят.

Одной из традиций САС является китайский (или вороний, как некоторые его называют) парламент — сбор разведывательного патруля перед уходом на задание. Здесь нет командиров и подчиненных, здесь все равны и каждый имеет право высказаться. САС, специальная авиадесантная служба была совершенно особенной частью британской армии, с особыми традициями, особыми заданиями, особыми правилами, особым вооружением. В ней служили только контрактники и офицеры, уже отслужившие какое-то время в других частях ее Величества, зарекомендовавшие там себя, и подписавшие контракт на длительный срок. Также, эти люди перед службой прошли одни из самых жестоких отборочных курсов, какие только существовали в этом мире — не раз и не два во время отбора курсанты умирали. Это были жесткие и правильные мужчины, от двадцати пяти и до сорока лет, в совершенстве владеющие своим ремеслом — ремеслом солдата, участвовавшие в реальных боях и имевшие реальный боевой опыт. Они почти не нуждались в командовании — в обстановке ближнего боя или наоборот, за линией фронта командовать зачастую бывает невозможно каждый сам должен понимать что нужно делать и делать это. Вот для того, чтобы каждый мог внести в общую копилку свои познания и опыт, и чтобы каждый понимал, что он должен делать, и собирался «китайский парламент».

Патруль состоял из четырех человек. Первый сержант Миддс, радист патруля капрал Грегори Кенсилворт, разведчик патруля по прозвищу «Бит», Том Хайкс, чей дед служил в Королевских африканских стрелках, пулеметчик со смешным именем и фамилией Нортон Айви по прозвищу «Фрукт». Его так и все звали «фрукт» или «тот еще фрукт», чтобы не ранить его тонкую и лирическую натуру.

Им выделили отдельную палатку, пустую, в которой не было даже коек. Но коек не было когда Миддс уходил, а сейчас откуда то две появились. В отсутствие командира бойцы подкреплялись свиными мясными консервами, которых в Австро-Венгрии было море…

— О, босс — поприветствовал командира Кенсилуорт — присоединяйтесь. Мы и вам оставили…

По заведенной традиции никто не потрудился встать, отдать честь или соблюсти еще какие-то уставные правила — в САС ценили именно неофициальность. Однако неофициальность не помешала позаботиться о командире — банку для него открыли и воткнули туда ложку, пластиковую ложку из армейского сухпайка, которую имел при себе каждый британский солдат.

Миддс бросил карту, не чувствуя вкуса съел большую банку консервов. Что-то внутри него не говорило — буквально кричало о том, что сегодняшний выход может закончиться очень и очень хреново. По крайней мере, консервы были вкусными: здесь свиней выращивали не на огромных бетонных откормочных комплексах, а на маленьких фермах, под открытым небом. Поэтому, мясо было таким, о каком в Британии уже давно позабыли…

— Как бы нас самих сегодня в консервные банки не раскатали… — мрачно сказал он.

Озабоченность командира передалась и подчиненным, вместе они раскатали карту, босс примерно изложил разработанный штабом план, показал контрольные точки.

— Дерьмо — сразу сказал Фрукт — мы вляпаемся. Сорок человек — это стало слонов, такую группу скрытно не провести. Тем более — этих.

— Они наши союзники, какие бы ни были.

— Дерьмо а не союзники. Я немного послушал — треплются как бабы, один гонор.

— К делу. Как идем?

— Сэр, может, выступим головным патрулем. Удалением скажем, километр?

— Тогда раскатают нас.

— Четверых? Смысл? Я бы подождал основную группу.

— А откуда они будут знать, что основная группа будет?

— А как они тогда засекут нас?

— Бит, скажи что ты предлагаешь?

— Идти не головным дозором, а фланговым.

— Тогда мы как раз и имеем хорошие шансы напороться прямо на засаду.

— Но они то как раз этого не ждут. Мы нанесем удар во фланг, используя фактор внезапности на все сто.

— И что? Сколько в засаде будет? Двадцать? Тридцать? Как ты с ними справишься?

— Сэр, а с чего мы решили, что засада вообще будет?

— Предполагать надо худшее.

— Но беспилотник ничего не показал.

— Что им мешает выставиться потемну?

— Если мы предполагаем что там засада — какого черта мы вообще туда идем?

— Стоп! — поднял руку Миддс, как у командира у него было такое право — рассматриваем три возможности. Организованная засада большей или меньшей численности, случайная стычка с патрулем и… могут засечь с воздуха и нанести удар. Продолжаем.

— Даже если засекут, подумают на контрабандистов, попытаются задержать. Здесь не война — сказал Фрукт.

— Возможно. Но нам от этого не легче.

— Допустим, там будет засада. Наши действия при обнаружении?

— Отстреливаемся. Отходим.

— Ты не понял. Если мы обнаружим засаду, в то время как засада не будет знать о ее обнаружении.

— Останавливаем основную группу.

— И сами попадаем под удар. У нас не будет резерва времени.

— Что ты предлагаешь?

— Решать на месте. Если у нас будет резерв времени — останавливаем группу и отходим сами. Если не будет — позволяем основной группе втянуться в бой, сообщаем им о засаде в самый последний момент. Сами, воспользовавшись суматохой, отходим.

— То есть мы подставляем местных?

— А нас не подставили с этим долбанным переходом? У нас нет и дня на подготовку, нас на убой бросают.

— Скажешь, на убой.

— А что — нет?

— Стоп — закончили с этим.

— Как скажешь, босс.

— А что если по обнаружении засады — уничтожить ее?

— Как?

— Останавливаем группу, отходим…

— Стоп, стоп… Ты думаешь, они не будут слушать эфир?

— Тогда получается, надо увеличить разрыв между головным дозором, то есть нами и основными силами.

— Тогда в случае чего мы лишаемся их поддержки.

— Бит, ты и впрямь думаешь, что начнись перестрелка, они придут и вытащат нас? Я вот в этом — совсем не уверен.

— Я тоже. Четверо проще выскочат, чем сорок человек.

— Хорошо. Допустим, увеличили разрыв. Мы успеваем занять позиции, группа влетает в засаду — а мы в этот момент — выбиваем огневые точки засады. Тихо и четко, без лишнего шума и пыли. Каково?

— Тогда в квадрат мы все равно не пройдем. Придется отходить с потерями.

— Фрукт, что с тобой? Если нарвемся на засаду — отходить придется по-любому. Ты что, хочешь с казаками в прятки поиграть? Я вот — нет, если начнется — все мои мысли будут нацелены только на то, как унести подальше свою задницу.

— Кстати про казаков. Что там у нас с ними. Карта есть?

— Есть…

Наложили одну карту на другую, отметили посты. Курвиметром промерили.

— Что скажешь, Африканец?

— Скажу, что ночью казакам чистой дороги — сорок минут, если перехватят у самой границы. Чем дальше мы будем уходить от нее — тем меньше у нас шансов и тем быстрее они среагируют.

— Сорок — хватил.

— Не хватил. У них полноприводная техника, рванут напрямик.

— По крестьянским полям?

— А почему бы и нет? Если бой идет.

— А таможенники?

— Ближайшая застава здесь. Но не думаю, что они в ночь сунутся. Это не казаки.

— Почему бы и не сунутся?

— Тогда — им же хуже. У них нет никакой боевой техники, даже пулеметов нет.

— Автоматов — хватит.

— Ночью?

Миддс снова поднял руку.

— Идти надо по-любому. Предложение Африканца мне нравится. Вчетвером мы верней пройдем, чем сорок человек. Пробьем коридор.

— А если засада?

— По обстоятельствам. Возможно, будет шанс ее выбить. Фрукт, напомни, что у нас есть из бесшумного?

— Два Велрода. Два Кольта. Глушители на М4 — на каждую, стандартный комплект. Всё.

— Тогда… нам может понадобиться всё…

Собрались быстро. Патруль скомплектовали из расчета не штурмовых, а разведывательных и засадных действий. Фрукт взял Велрод вместо обычного пистолета вдобавок к своему пулемету, Миддс оставил в ПВД обрез двенадцатого калибра, к которому он привык и пистолет, и взял вместо них пистолет-пулемет Кольт-45 с интегрированным глушителем. Бит и Африканец остались при своих М4, на которые они надели глушители и установили: на одну ночной прицел, на другую термооптический. Ночной прицел у них был и на Велроде — новый универсальный монокуляр, который можно и на крепление на шлем прицепить и на винтовку поставить. Точно такой же монокуляр был и для Кольта…

Что такое Велрод? Великобритания в области вооружения шла всегда своим путем, и этот путь был хоть и не всегда правильным — но всегда оригинальным. Оружейники, работающие на САС, взяли североамериканскую гражданскую винтовку Рюгер 77–44 под сорок четвертый револьверный патрон Магнум, уложили в гражданское «тактическое» ложе с откидным прикладом, установили магазин на десять патронов вместо четырех, большой интегрированный глушитель — и получилась бесшумная винтовка патруля. Бесшумная — это значит совсем бесшумная. Любое пехотное оружие, пусть и с установленным на него глушителем дает шум от работающего механизма. А здесь — перезарядка осуществлялась почти бесшумным ручным затвором, никаких движущихся частей в винтовке не было, звук выстрела гасил глушитель. В результате — на обычном шумовом фоне звук выстрела из такой винтовки не был слышен и с пяти метров.

К тому времени, как они собрались, и усташи и поляки выстроились на некоем подобии плаца. Вооружены они были изрядно — шесть пулеметов на сорок человек, гранатометы. Поляки отличались от хорватов тем, что они были в гражданском. Вот только после перехода по лесу — во что превратятся гражданские шмотки.

— Кто командир? — спросил Миддс.

Высокий, заросший бородой человек, с тесаком на поясе и с запрещенным[274] шевроном U, прикрытым клапаном кармана шагнул вперед.

— Я, поглавник Петач.[275]

— Воинское звание?

— Поручик… — неохотно признал Петач.

— Тогда — слушать мою команду, поручик. Карты с маршрутом выдвижения вам в штабе выдали?

— Так точно, получили.

— Готовьтесь к выдвижению. Вот этот… — первый сержант с презрением ткнул пальцем в тесак — металлолом приказываю снять, вместо него раздайте еще патронов. Лишним не будет. Мы выдвигаемся через час. Вы — через два часа.

— Простите?

— Вопросы, поручик?

— Разве вы не идете с нами?

— Мы — разведывательная группа, будем вести разведку маршрута на большом удалении от вас. Рации на прием, при обнаружении противника мы сообщим вам. При боеконтакте — бой не принимать, выставить арьергардный заслон и отходить к границе.

Поручик улыбнулся при последних словах. Вот вояки…

— Так точно.

На самом деле — пограничная зона не была сплошным лесным массивом, как это многие представляют.[276] Лесной массив и в самом деле был, его высадили специально, в тридцатые годы, как естественное укрепление против пехоты и тогда еще несовершенных танков. Но с тех пор прошло уже семьдесят лет, за лесным массивом никто не ухаживал с сороковых годов, когда появился десант и десантные планеры, и стало понятно, что лес для стремительного наступления не преграда. Лес же, высаженный в оборонительных целях и ставший гражданским жил своей жизнью. Какие то деревья досрочно завершили ее, будучи сраженными молнией ил погрызенными древоточцами, на тот месте где они когда-то были, подрастала молодая поросль. Где-то лес разросся и захватил больше территории, чем это предусматривалось, рядом с деревнями его рубили и вывозили на дрова и топливные брикеты (делали это незаконно). Его никто не прореживал и не чистил, поэтому в лесу скопилось много валежника. В лесу контрабандистами были протоптаны тропы, оборудованы схроны, блиндажи, где хранился спирт, оружие, наркотики, прятались разыскиваемые. Некоторые блиндажи — писк моды последнего времени — были оборудованы минами-ловушками, но далеко не все. Во-первых, мог подорваться и свой, поляк, тем более — шмыгающий по лесу ребенок, а за это придется держать ответ. Во-вторых, казаки постарались довести до сведения королей приграничья, что если такое будет — то живыми таких контрабандистов никто брать не будет. Так что на оборудование схронов фугасными закладками решались только самые отмороженные.

Сразу же после пограничного леса шла сельская местность — холмистая, с полями, с перелесками, с богатыми приграничными поселками и пунктами дислокации казаков, занимающими господствующие высоты и за многие годы неплохо обжитыми и укрепленными. Единственно, что не строили казаки в таких пунктах — это постоянное каменное жилье. Ну не строили — и все тут, жили в палатках и сборных модулях.

Они вошли в лес с той стороны границы, когда уже совсем стемнело. Никто не знал, наблюдает за ними кто или нет, ходили слухи, что у русских есть глаза и по эту сторону границы — поэтому, они высадились с трактора с прицепом, неспешно ползущего по рокадной[277] дороге. Прицеп трактора был накрыт сверху брезентом, рачительные австро-венгерские фермеры так возили сено. На одном из поворотов, когда трактор был вынужден совсем сбавить скорость — брезентовый полог чуть приподнялся и четыре фигуры в черном скользнули в перелесок. Тракторист — он давно так «подрабатывал» — поехал дальше, как будто ничего и не случилось.

— Построиться!

САСовцы приняли некое подобие строя.

— Идем колонной по одному. Дистанция… на удаление прямой видимости. Все команды подаю рукой. Африканец — ты первый. Фрукт — в хвост. Попрыгали.

Ни звука.

— Пошли!

Когда африканец сорвался с места — небо над головами британцев раскололось, ослепительная вспышка ярости разорвала воздух — и первые крупные капли дождя упали на исстрадавшийся от суши лес. Дождя здесь не было десять дней…

— От, бисова погода… Только вышли — и на.

Сотник посмотрел на небо — тучи влекло в их сторону, низкий, нахмурившийся небосвод то здесь то там разрезали ослепительные хлысты молний. Поднимался ветер.

Плащей они не взяли, только коврики, чтобы лежать не на земле — но если пойдет гроза, не говоря уж о ливне — они просто тут утонут, на позиции.

— Отходим? — Чебак с надеждой смотрел на командира.

— А ты что — сахарный? Что-то не заметно.

— Зараз утонем — смутился Чебак.

— Выплывем.

— Может, хоть натянуть что повыше?

— Ветром сорвет — вступил в разговор Соболь, на минуту отвлекшийся от установленной на бруствере неглубокого окопа Кобре — и видно будет. Как парус хлопать будет.

— Оно так…

— Эх, хорошо тем, кто в бэтре сидит. Крыша над головой.

Сотник думал о другом — бэтры подошли, он в этом убедился лично. Другой вопрос — а смогут ли они пройти по раскисшему от дождя полю и занять позицию для огневого налета? Пусть они полноприводные — но все же гражданское шасси, да еще и перегруженное дополнительной броней и пулеметной башенкой. Если у них из средств поддержки будет только Кобра — этого будет маловато, пусть она и ствол дерева навылет пробьет.

Хотя почему только Кобра — у них два пулемета, в том числе один крупнокалиберный — на Востоке этого оказывалось достаточно.

Но ведь на Востоке и леса такого нет. Лес — не лучшее место для боя…

— Зараз остаемся. Чебак, коли тебе нехай делать, как языком чесать — возьми лопату, выкопай, куда воде стекать.

Примерно через десять минут, когда дождь уже пошел — они засекли движение.

— Левее, восемьдесят метров. Одиночная цель — доложил Певцов, он отвлекся от пулемета и вел наблюдение через тепловизор.

— Взять на прицел.

— Идет со стороны позиций. Прячется.

— При подходе на дальность броска гранаты — доклад!

— Есть. Семьдесят метров… шестьдесят… Есть сближение!

— Кто там есть! — крикнул сотник, это было не так опасно, потому что дождь приглушал звуки — стрелять будем!

— Божедар! Божедар се, не пуцайте, казаки!

— Давай к нам по тихому!

Через пару минут к ним в окопчик свалился мокрый как мышь молодой серб. Сотник не говоря ни слова, достал фляжку.

— Хвала… О, це добре… Што такое?

— Горилка. Самогон. Спичку поднесешь — зараз загорится.

— Це добре. Радован спрошает — уходить с положая?

— А сам что разумеешь? Если когда и пойдут — так в такую только ночь. Ни биплы не летают, ни по дорогам не пройдешь.

— То так.

— Вот и скажи ему — мы остаемся. А сами — как знаете.

К тому моменту, как они пересекли границу — разыгралось всерьез…

Собственно говоря — на это они и рассчитывали, метеорологи обещали дождь, облачность всю ночь, нелегкую погоду. После инцидента, когда при переходе группа была обстреляна неизвестными в пограничной зоне и правила безопасности были ужесточены. Теперь было предписано усилить разведку по пути следования, перед переходом — использовать данные аэрофотосъемки для изучения маршрута движения, больше работать с данными агентуры. Относительным нововведением было прослушивание переговоров контрабандистов — по ним можно было узнать оперативную обстановку на границе в целом и в зоне перехода — конкретно.

Обрушивающиеся на лес струи дождя пробивали кроны, падали на землю, собирались в низинах и овражках, где воды уже было по щиколотку. Почва в этом район была глинистой, поэтому вода не впитывалась, а развозила верхний слой и делала передвижение по залитому водой лесу не самым приятным занятием.

Первый сержант Миддс уже два раза поскользнулся и упал, падая, он инстинктивно вытягивал руки вверх, чтобы уберечь винтовку, потому что винтовка не терпела ни сырости, ни грязи. Обмундирование, которое вроде как должно быть гидрофобным, воды все-таки напитало и теперь противно липло к коже. Вся спина и бок были в грязи, грязь отваливалась комками. Повторяя про себя нехитрый речитатив британской детской песенки, держа винтовку на вытянутых руках, чтобы при новом падении не допустить, чтобы она упала в грязь, первый сержант упорно брел по залитому водой лесу.

Вспомнились учения. Черная гора или Пенн-и-ванн — такая же проклятая, поросшая лесом гора в северном Уэльсе, мерзком и промозглом месте как минимум десять месяцев в году из двенадцати. Там гоняли в хвост и в гриву новобранцев, их доводили до состояния скотского отупения, когда все что остается в мозгах — это не упасть донести ногу делающую следующий шаг и поставить ее на землю. Каждый из них когда то первый раз пришел на отборочный курс САС, и каждому из них инструктор сказал: мы не собираемся вас учить. Мы просто хотим вас убить. Кто выживет — тот остается с нами.

Так готовили спецназ — и это были не самые страшные испытания. Штурмовиков Рейхсвера выбрасывали с вертолета в Сахару, в джунгли и они должны были выжить и выбраться к своим. Молодые германцы по два года обязательно проводили в «кайзергруппен», отрядах кайзера, где готовились к самым жестоким и беспощадным войнам, к повстанческой и противоповстанческой войне, проходили практику в Африке. В Священной Римской Империи, в ее сердце — Великой Германии для их тренировок были построены целые города. Жестоко обходились со своими курсантами русские — после подготовки их забрасывали в Сибирь, в Афганистан с одним приказом — выжить. У русских были племена, которые с детства готовили своих мальчишек к службе в армии — осетины, чеченцы, казаки. Он не поверил бы — если бы своими глазами не видел фильм, снятый в Российской Империи британскими офицерами, побывавшими там по программе обмена.[278] Он видел, как шестнадцатилетние пацаны бегут кросс тридцать километров, чтобы прибыть на стрельбище — в полной экипировке, потом перед стрельбищем проходят огненно-штурмовую полосу, потом — поражают цели из снайперской винтовки — на пределе сил, когда дыхание напрочь сбито и сил не остается ни на что. Он видел, как десяти-двенадцатилетние дети (!!!) отданные в кадетские корпуса учатся выживать в горах и в зеленке в одиночку и с настоящим оружием, как сходятся в рукопашных схватках, как занимаются на стрельбище. Даже в Британии не было такого. По крайней мере, он до восемнадцати лет совершенно не думал о службе.

Он не раз потом был на Черной горе, вспоминал ее, проклинал ее — а вот теперь все это пригодилось. Он уже не шел, он плыл по раскисшей глине, оскальзываясь и сцепив зубы. Но знал — что пройдет и не отступит.

Возможно, будь на месте британцев поляки или усташи — ничего бы и не произошло, они втянулись бы в овраг, где и были бы расстреляны сосредоточенным огнем со всех сторон. Но первыми, головным дозором шли британцы, и более того — путь им торил Африканец, охотник и следопыт. А от него укрыться было невозможно.

Томас Генри Хайкс — Родсток (вторую часть фамилии пришлось забыть еще его деду, чтобы не навлекать на себя лишних проблем) был первопроходцем — и этим было все сказано. В числе первых его пра-прадед, по семейным преданиям работавший в доках в Ливерпуле нанялся на корабль помощником судового механика — при этом в судовых машинах он ни хрена не понимал. Он даже не знал куда идет этот пароход, он знал что подальше от Британии, в новые земли — и этого было достаточно. Пращур их рода понимал, что в Великобритании — слишком много людей и слишком мало земли, а потому никакой возможности пробиться наверх у него нет. Ему нужны были другие условия — когда сам отвечаешь за себя и полагаешься не на государство, не на общину, не на рабочий союз — но на себя и на свою винтовку. Это он получил в полном объеме — когда после длительного и опасного морского путешествия из корабль бросил-таки якорь в порту Кейптаун на Мысе доброй надежды. Надежда — она привела его сюда, надежда на лучшее — поэтому и название порта было глубоко символичным.

Через несколько дней, в составе большого каравана колонистов, купив на последние деньги ружье и место в повозке, Натаниэль Хайкс-Родсток отправился в долгий путь по земле прародины человечества, по черному континенту, где опасность подстерегала его на каждом шагу. Путь его лежал в частное земельное владение некоего мистера Сесиля Роддса, то самое которое потом назовут Родезией.

В Родезии Натаниэль Хайкс-Родсток поднялся довольно быстро. Тогда в тех местах было много пустой земли, и вся проблема заключалась в том, что на этой земле уже жили люди. Впрочем, тогда матабелов не считали за людей, ибо только белый человек заслуживал сего гордого звания. Шаг за шагом, пуля за пулей белые пришельцы ниспровергали авторитет местного короля матабелов, некоего Лобенгулы, который был настолько толст, что даже передвигался с трудом. После появление «така-така», скорострельного автоматического оружия, изобретенного некими мистером Хайремом Максимом, с матабелами договариваться стало и вовсе как никогда просто.

Когда началась Бурская война — война британцев и Британской империи против буров, белых колонистов, потомков голландцев и французов — ни Натаниэль, ни Джонатан Хайкс-Родстоки даже не раздумывали о своем отношении к войне и на чью сторону им встать в этой войне. Оба они присоединились к армии Ее Величества, и сделали это по своему убеждению и по чувству долга перед Родиной, перед Великобританией, поскольку искренне считали что только Британия может принести в эти места свет цивилизации, вырвать Африку из вековой отсталости. Увы, в боях с бурами и Натаниэль и Джонатан погибли, причем Джонатан погиб в собственном доме, куда приехал оправляться после ранения. Чья то метко пущенная пуля нашла его и тут, оставив дом и семью на попечение пятнадцатилетнего Джека Родстока. Джек Родсток, крепкий, выросший в работе по имению, не по годам самостоятельный парнишка со своей задачей справился и не только не промотал плоды трудов отца и дела — но и прирезал к имению, к землям Хайксов-Родстоков еще два надела земли.

Тяжелая, жестокая война, вихрем прокатившаяся по европейскому континенту и перекинувшаяся на другие, вылившаяся в ожесточенные бои на Востоке, схватки в Средиземном море, в Египте лишила Хайксов-Родстоков всего. Буры, Южная Африка восстала моментально, горя ненавистью к британцам и желая отомстить за унижение. В двадцать первом году еще была какая-то надежда, тот же фон Леттов-Форбек со своим отрядом хоть и был опасен, но он не мог контролировать и надежно удерживать значительную территорию, его отряд был силен своей мобильностью, в столкновения с Королевскими Африканскими стрелками старался не вступать. Но после двадцать первого, когда силы Черноморского флота прорвались через проливы и присоединились к германскому Флоту открытого моря, полностью блокировав Средиземное море и выбив из боев Италию, когда подкрепления германцам хлынули сплошным потоком — надежды не осталось никакой. Джек Хайкс Родсток превратился в Джека Хайкса, а его имение, фамильная земля была отобрана бурскими властями за то, что Хайксы-Родстоки дважды участвовали в войне на стороне Британской Империи.

Как ни странно — отняв землю, буры довольно лояльно отнеслись к Хайксу-Родстоку, ставшему теперь просто Хайксом и к его семье. Дело в том, что на Африканском континенте слишком большой вес теперь приобрела Германия на пару с Италией. Если внимательно посмотреть на карту — то Германия прямо или косвенно (земли вассалов, которые к Германии не относились исходя из принципа «вассал моего вассала не мой вассал») владела семьюдесятью процентами земель Африки, еще процентов пять-семь приходилось на Италию, которая сумела сохранить колонии в обмен на сепаратный мир. Остальное принадлежало бурам, молодому независимому бурскому государству, которое моментально заключило договор о дружбе и сотрудничестве признало право экстерриториальности немцев на своей территории и начало думать, что делать, чтобы сохранить свою независимость и не быть поглощенным новообразованной Священной Римской Империей Германской Нации. Потому то и пригодились старые вояки типа Хайкса, которые знали, как воевать, и которых побаивались немцы, зная стойкость и упорство британцев в обороне.

Сначала дед стал охотником — проводником. В Южную Африку приезжали многие — русские, немцы, британцы, североамериканцы, дабы развлечь себя охотой на крупного и опасного зверя — и дед им в этом помогал, он проводил их такими тропами, которые знал только он и матабелы, он подводил их на выстрел к таким слонам, от которых сейчас остались одни лишь легенды. Он открыл частную охотничью компанию, слава о проводнике все больше распространялась по свету, постепенно он взял в аренду земли в несколько десятков раз больше, чем составляло его поместье, нанял людей и снова встал на ноги. Налаженное дело продолжил Генри Хайкс, сын Джека Хайкса и отец Томаса Генри Хайкса.

Но одно оставалось неизменным, и даже война не смогла ничего изменить. Все Хайксы остались подданными британской короны и каждый из Хайксов — мужчин служил в армии Ее Величества. Правда, Томас Хайкс оказался единственным из рода, кто посвятил себя армии всего, без остатка, начав служить в Гвардейской бригаде и потом пройдя экзамен в САС. В САС нельзя служить наполовину, или ты служишь — или нет.

Сейчас Томас Хайкс, осторожно и неторопливо ступая по раскисшей от дождя земле, вел группу. Он не торопился, он знал цену ошибки, он внимательно осматривался и его спокойный, несуетный взгляд замечал то, что другие просто пропустили бы. Вон там, поперек маршрута их движения прошло довольно крупное животное, даже не прошло — проломилось. Он плохо знал местный животный мир — и поэтому не мог сказать по следам кто именно это был. Вон там — водой подмыло корни дерева, скоро оно рухнет. Вон там…

Разведчик ничем не подал вид, что что-то заметил — он так же шел, стараясь не поскользнуться и не нашуметь — только теперь он знал, что с левого фланга — кто-то есть.

Все-таки казаки ошиблись. Точнее — ошибся сам сотник Велехов. Он переоценил сербов, он ни разу не ходил с ними в совместные вылазки — но решил, что если те ходили в Австро-Венгрию и вернулись назад, значит, они умеют действовать в лесу и оставаться невидимыми. Подсознательно, он сравнил сербов с казаками, хотя сравнивать было нельзя. Казачата готовились к службе с детства на профессиональной основе, их готовили к службе люди прошедшие не один локальный конфликт, чаще всего — казаки, отслужившие на Востоке и знающие что такое повстанческая война. А вот у сербов не было ни традиций, ни должной военной дисциплины, они были мстителями, но не военными. Их вряд ли бы обнаружили контрабандисты, поляки или хорваты из усташеских банд — но против британского следопыта — спецназовца они шансов не имели.

Выйдя из опасной зоны — это было уже поле, мерзкое раскисшее поле, перемежаемое перелесками и отдельными деревьями, Африканец огляделся. Ливень уже прекратился, но дождь все еще шел, мерзкий, нудный дождь морось, влага, висящая в воздухе. Африканец остановился и стал ждать своих, не подозревая, что уже находится в перекрестье прицела.

Мерзкая, дождливая ночь сократила прицельную дальность до нескольких десятков метров — это если не использовать никаких современных прицельных приспособлений. Для тепловизора же, установленного на Кобре, мелкая морось давала отличный фон, на котором силуэт человека выделялся ярким пятном на монотонном сером фоне. Соболь подвел к остановившемуся и приставшему на колено человеку красное перекрестье прицела, на мгновение, ощупью включил дальномер. Тысяча пятьдесят. Это много, на такой дистанции смогут работать только его винтовка и крупнокалиберный пулемет. Тем более — ночью.

Где остальные?

Соболь подстроил прицел, жертвуя увеличением ради широкого поля зрения. Ага, вот еще… еще… и всего то?

Четверо. И больше никого.

Это что — диверсионный отряд? Всего четверо? Не похоже. Больше это похоже на разведывательный патруль дальнего действия, на такую же группу пластунов, как и они сами. Если они пройдут чуть дальше — то обнаружат либо их засаду, либо укрытые до поры бронетранспортеры. Четверо — это совсем не та добыча, ради которой стоило бы затевать охоту, кем бы ни были эти четверо. Ежу понятно, что после того, как засада будет реализована, противник поймет что на его группы, переправляющиеся через границу ведется охота. И сменит тактику, затаится.

Сотник положил ладонь на плечо стрелку, Соболь не глядя коснулся ее пальцем четыре раза — четверо. Тогда сотник поймав его руку на условном языке задал вопрос. Стрелок ответил — отрицательно, то есть больше никого нет.

Говорить, даже шепотом они уже не решались.

Первый сержант едва не запнулся за своего разведчика залегшего в раскисшей земле. Весь его немалый опыт позволил обнаружить разведчика только за пять метров, если бы это был противник — он скорее всего был бы уже мертв.

Первый сержант привстал на колено рядом, ревностно оберегая от грязи свою винтовку.

— Что?

— Засада — ответил разведчик едва слышным в шуме дождя шепотом — слева.

— На выходе?

— Да…

Первый сержант и сам подозревал нечто подобное — но конкретно ничего не заметил. Тут была холмистая местность — плоские, поросшие деревьями холмы, переходящие в перемежеванные перелесками поля картофеля. Здесь, в этих холмах можно было легко маневрировать, уходить от обстрела, самим наносить неожиданные удары — но в то же время здесь было раздолье и для засады противника. Проклятый лаз — в нем побеждает тот, кто застанет противника врасплох.

Рядом с шумом плюхнулся в грязь Бит.

— Засада слева — проинформировал его командир.

Кенсилуорт не пошевелился — сразу понял, что за ними наблюдают, и если до сих пор не открыли огнь — значит, неспроста.

— Уходим левее — предложил Африканец — это, наверное, отсечная позиция.

Опытные специалисты, имеющие за плечами британскую Индию, САСовцы сразу просчитали возможный рисунок засады. Позиция у самой границы, на кромке леса может быть не единственной, она может превратиться в наковальню, призванную отсечь отряд противника от леса и от границы. А где то там впереди — будет молот — атакующий отряд возможно с тяжелым вооружением и даже бронетехникой. Первым делом, пока это возможно, надо уйти или вправо или влево, выскользнуть из пространства между молотом и наковальней и получить свободу маневра. Потом, получив ее, они смогут атаковать либо молот, либо наковальню и неожиданной позиции и за счет бесшумного оружия основательно проредить их ряды. Либо — просто уйти обратно через границу.

— Влево. Ищи позиции! — решил Миддс.

— На кромке леса, босс.

— Они уходят! Левее! — сказал шепотом Соболь, и то, что он осмелился это сказать вслух, яснее всего свидетельствовало о том, что план трещит по швам.

Сотник попытался поймать их в прицел пулемета — но видно было очень плохо. Британцы не сблизились с ними, не вошли в «мешок» между молотом и наковальней.

— Просекли?

— Или догадались…

— Идут к лесу.

— Не стрелять!

Только бы не начали стрелять сербы. Если начнут — то засада накроется уже капитально. Тут, может получиться так что эти — просто скроются в лесу, может они ничего и не видели, просто почуяли неладное и решили скрыться. Если начнется стрельба — на дальнейших засадных действиях можно поставить крест.

Огонь открыли сербы. На сей раз, они дождались куда лучшей дичи. Отряд британцев скрылся в лесу, вышел из зоны огня — но примерно через сорок минут появился другой отряд. Все как положено — с головным дозором три человека, у каждого из которых были приборы ночного видения. Дальше, на удалении примерно сто метров шли основные силы, в колонну по одному. Но был еще и фланговый дозор…

Фланговый дозор состоял из трех человек, на которых у них был один пулемет. Вообще с каждом из дозоров — головной, фланговых, замыкающем — было по пулемету, потому, что малое количество личного состава следует уравнивать усилением огневой мощи.

В левый фланговый дозор попали только усташи — военизированные формирования усташей вообще считались намного более боеспособными военными формированиями, нежели боевые отряды польской эмиграции. Из поляков вообще получались плохие воины: фанатичные, готовые умереть за Польшу, но в бою неустойчивые, слабо дисциплинированные, склонные к неразумным атакам и так и не понявшие, что лучше не умереть за Польшу самому — а сделать так, чтобы за Польшу умирали другие, ее «оккупанты» — так они называли русских. У усташей же не самая лучшая военная подготовка заменялась хитростью и звериной жестокостью.

Как получилось так, что в начале двадцать первого века, на территории просвещенной Европы активно, варварски действовали усташеские отряды? Как же получалось так что этого никто не замечал, никто не замечал творящейся дикости, более сподобной для исполненного жестокости и фанатизма европейского средневековья? Да просто никто не хотел замечать вот и все. Хорваты вообще рождались и жили в обстановке вялотекущей гражданской войны. По сути это были те же сербы, только перешедшие в католичество, их столицей был Загреб. Сама Великая Хорватия была краем сельскохозяйственным, много было лесов, мало хороших дорог — и такой край словно создан был для повстанческой войны. Кто только не скрывался в балканских лесах — сербские четы, албанские (арнаутские) банды, активно вытесняемые из албанского королевства — вассалитета Италии, откровенные разбойники и бандиты без особых политических взглядов. Созданные адвокатом (поглавником) Павеличем для геноцида сербов, теперь эти отряды превратились в нечто вроде параллельной армии, а в сельской местности подменяли полицию и выполняли роль отрядов самообороны. Самообороны от тех, кто скрывается по лесам. Дети, в семь — восемь лет получавшие свое первое оружие становились усташеским пополнением, усташи казались им защитниками, защищающими село от набегов. Самое страшное — что если не смотреть на картину в целом — то так оно и было.

И потому четников не пугали ни чужой лес, ни дождь — они сами не раз, еще будучи пацанами, участвовали в прочесывании в лесу и знали что делать, чтобы остаться в живых. Они шли короткой цепочкой, пустив вперед самого молодого, дальше шел командир дозора, дальше — пулеметчик, он шел последним, чтобы в случае чего успеть занять позицию и прикрыть остальных. Шли они, не видя основного строя и ориентируясь лишь по компасу и едва слышному шуму, доносящемуся оттуда, где шла колонна. Каждые десять минут к ним высылали посыльного из основной колонны — это было связано с тем, что в пограничной зоне следовало соблюдать радиомолчание.

Сербы рискнули — они расположились так близко к основной тропе и замаскировались так хорошо что несмотря на весь свой опыт фланговый дозор усташей их не заметил. Прошел буквально в нескольких шагах, оскальзываясь на мокром склоне холма, едва заметный в темноте и пелене мороси.

О том, что нет посыльного, хорват побеспокоился не сразу — они шли вперед еще минут пять, прежде чем командовавший дозором поглавник посмотрел на часы. Затем вспомнил, когда последний раз к ним прибегал посыльный — с того времени прошло двадцать три минуты.

— Где посыльный? — спросил он, остановившись как вкопанный.

Никто не ответил.

— Франтишек — живо до поглавника!

Но не успел Франтишек — молодой хорват, только год назад ставший полноправным усташом и ушедший в лагерь только потому что в его родном селе не было работы — пробежать и несколько метров — как ночь взорвалась паутиной огненных трасс. Одна из них сразу же нашла Франтишека — и он рухнул там, где стоял, орошая своей кровью ставшую враз негостеприимной польскую землю…

— Босс!

Первый сержант и сам видел, что произошло — и видел и слышал. Но теперь они вышли из под удара и были готовы нанести ответный.

— Фрукт, прикроешь. Остальным работать засаду.

— Где бэтры!? Где они, мать их!?

— Выдвигаются! Застряли!

— Мать их в дыхало!!! Пусть на руках вытаскивают!

План летел ко всем чертям. Сербы недостаточно далеко отпустили основные силы хорватов от своих позиций — и теперь получилось, что хорватам удалось сблизиться с ними, а вот от позиции казаков где их ждал крупнокалиберный пулемет, козырь в любой игре наоборот было слишком далеко. Нет, пулемет до них очень даже добивал — а вот ночной прицел на такой дистанции уже был бесполезен.

Сняв бесполезный прицел, сотник бил по вспышкам, пытаясь подавить прежде всего пулеметчиков противника. Пулемет содрогался, одну за одной выпуская короткие очереди, каждый третий патрон в ленте был трассирующим — и при каждой очереди то один, то два светляка, каждый размером с шаровую молнию, летел в сторону поляков. Но Велехов ничуть не сомневался в малой эффективности такого огня — он бил по целям, которые не видел, никто не корректировал его прицел. Если он кого то и мог зацепить — так только случайно…

— Где броня?!

Откуда-то сбоку и с тыла глухо забухал крупнокалиберный с одного из бронетранспортеров — не в силах выбраться из раскисшей каши, казаки открыли огонь вслепую, больше для того чтобы напугать противника. КПВТ тоже бил трассерами, красными и каждый трассер был как маленькое солнце…

В последний раз лязгнув, умолк КОРД — кончилась лента, в крупнокалиберном она была всего на пятьдесят патронов. Сотник повернулся, грязный, измазанный с головы до ног, с дико сверкающими глазами.

— А и нехай до них! В атаку, казаки!

И, подхватив лежащий рядом автомат, встал в полный рост и, оскальзываясь в грязи, побежал вперед…

Что ночной, что тепловизорный прицелы на винтовках британцев работали почти на предельной дальности, давая вместо четкой картинки мутные разводы, в которых с большим трудом можно было опознать человеческие фигурки. Сербы были в заранее отрытых окопах — и это еще больше затрудняло охоту, слишком мала была видимая мишень.

Плюсом для британцев было то, что в горячке боя на них никто не обращал внимания.

Бронетранспортеры первым заметил Фрукт. Снайперы засели на деревьях — а он остался внизу, прикрывать их. Найдя подходящую позицию, он направил пулемет туда, откуда можно было ждать подкреплений — в сторону казарм пограничной стражи, которые, если верить картам, находились в нескольких милях отсюда. Дороги все развезло, вряд ли русские успеют сюда быстрее, чем через полчаса, даже если они знают про перестрелку. Фрукт оторвался от пулемета, чтобы осмотреться — и увидел едва заметные темные тени в поле больше чем в километре от их позиции. Он привстал, чтобы разглядеть их — в этот момент один из бронетранспортеров открыл огонь.

В темноте это выглядело страшно. По настоящему страшно, не так как в обычном бою — там тоже стреляют трассерами. Но не так. Отдельных трассеров видно не было — просто раздался грохот и словно раскаленная, прямая дуга электрического разряда пролегла между бурчащей дизелем черепахой, и склоном где шел бой. И там, куда уперлась эта дуга — во все стороны полетели искры. А потом это произошло еще раз. И еще…

Команду на отход голосом давать было поздно — поэтому первый сержант просто вырвал из одного из карманов разгрузочного жилета стакан одноразовой ракетницы, дернул за кольцо. Ракетница больно отдала в руку, плюнула в небо сгустком огня, миг — и красный светляк повис над полем боя, качаясь на парашютике и освещая мерцающим алым светом всю картину ночного боя — трассы очередей, вспухающие на склоне среди деревьев разрывы гранат, животный вой и ор с обоих сторон.

Пустив ракету — сигнал общего отхода, возможно уже бесполезный, сержант полетел с дерева вниз и сделал это как нельзя вовремя — по веткам деревьев, пока по самому верху протарахтела пулеметная очередь, на САСовцев посыпались ветки.

Кто-то толкнул сержанта в бок — оказалось, Фрукт.

— Сваливаем!

— А эти?

— Сваливаем, говорю тебе! Общий отход, пусть выкручиваются сами!

Вторая очередь легла уже ниже, пули чесанули по деревьям — смерть искала их.

Один из вырвавшихся таки из грязевого плена бронетранспортеров выбрался на огневую позицию сидевший за пулеметом урядник лихорадочно пытался понять, кто где, кто свой а кто- противник. По идее, на позициях своих был маяк — вспышка — но это по идее, а на деле вспышек этих было так много, что понять, кто где можно было лишь приблизительно. Не решаясь использовать КПВТ — он дал очередь только поверх, чтобы пугнуть — казак начал стрелять частыми, прорезающими лес очередями из ПКТ, благо две тысяч патронов- хватит надолго…

Очередной магазин вылетел в считанные секунды, какое там прицеливание — убить пока не убили тебя! Божедар не первый раз ходил на ту сторону — но там было все по-другому. Ни разу они не схватывались с численно превосходящим противником накоротке. Да так, что от своих позиций до позиций противника — рукой подать. Они знали свои возможности и выбирали противника по себе — а если такового не было, просто возвращались.

Что-то плюхнулось в грязь, удивительно — но молодой серб услышал это сквозь грохот жестокого боя.

Он и сам не понял, что подняло его из окопа — нет, не взрыв. Он должен был умереть в эти секунды — в окоп и в самом деле скатилась осколочная граната. Но он выскочил из окопов, автомат выплюнул последние пули — и так, с пустым магазином, серб бросился в самоубийственную атаку.

— Живео Сербия!!!

Где-то впереди, на черном бархате ночи, среди теней древесных стволов затрепыхался в руках усташа ослепительно желтый цветок — но пули чудесным образом миновали серба. С разбега он врезался всей своей массой в усташа, валя его на землю. Усташ попытался выхватить сербосек — но сербосек не предназначен для боя, сербосек предназначен для того, чтобы максимально быстро забить человека как скотину, из ножен же его быстро не достанешь. Серб успел первым, у него был хороший боевой нож, без гарды, с двусторонней заточкой и мгновенно выхватывающийся. Рука сама нащупала его, выдернула из ножен, Божедар ткнул наобум раз, второй — и нож со всего размаха наткнулся на что-то твердое и застрял. Усташ был взрослым и сильным, несмотря на ножевое и пулевое ранения он попытался перевернуться, чтобы оказаться наверху — но серб не позволил ему это сделать. В следующую секунду нестерпимая боль в глазах едва не заставила Божедара отпустить усташа, ему показалось, что оба глаза его вытекают на лицо. Но он не поддался — мотнул головой, что-то попалось ему — и он вгрызся в это, вгрызся со звериной, нечеловеческой яростью, чувствуя омерзительный вкус того, что он грыз и соленую влагу наполняющую рот. Два человека, по сути одной крови, и молящихся по-разному одному и тому же богу, сцепившись в смертельном объятье, грызли, душили, били друг друга в отчаянной попытке спасти свою жизнь и забрать чужую. Усташу все же удалось перевернуться, он оказался вверху — и в этот момент в метре от них пуля КПВТ напрочь перебила ствол дерева, под которым они сцепились в смертельной схватке. Обрубок ствола начал медленно падать на них…

Ночью, в пограничном лесу ничего почти не видя из-за деревьев и дождя, люди по сути одной крови, но разной веры свирепо истребляли друг друга. Они стреляли друг в друга, резали, били, схватывались в рукопашных схватках, использовали ножи, тесаки, саперные лопатки. Они убивали друг друга не только потому чтобы самим не быть убитыми — но и потому что ненавидели друг друга и желали друг другу смерти. В этом озлобленном, рычащем, кричащем, плюющемся свинцом и поливающем землю кровью человеческом комке нельзя уже было различить отдельных людей, люди слились в нечто единое. Но слились не в акте любви, дающем новую жизнь — а в акте ненависти, приносящем только смерть и страдания. Потом, позже, люди дадут громкие определения этому — героизм, свобода, месть, желая словами этими заслонить истинный смысл происходящего. И в противоестественном человеческой природе этом акте, как и в акте любви, тоже зарождался плод — но это не был плод любви. В этом соитии ненависти, жестокости и смертоубийства, под плачущим дождем небом зарождалось зло…

Утро следующего дня

Лес

Вороны… Проклятые вестницы смерти, сопровождающие ее на всей человеческой истории уже были здесь. Надсадно каркая, они рассаживались по деревьям, зыркали антрацитно-черными бусинками глаз по сторонам, примеряясь к павшим и словно спрашивая живых: «А почему ты жив? А почему ты не с теми, кто пал? А почему ты еще человек — а не кусок остывающего, годного к употреблению мяса». И у тех, кто остался живым в этой бойне, не было ответа на эти вопросы. И поэтому, они просто отгоняли этих ворон, бросали в них палки и комки грязи, потому что стрелять было нельзя. Граница.

Но вороны не улетали. Лениво поднявшись на крыло, они перелетали на соседнее дерево — и снова начинали пытать выживыших. Пытать вопросами — на которые не было ответа.

— Ты извиняй, пан коммандер… — сказал Радован — но боле мы так не пойдем.

Сотник устало махнул рукой. Кружилась голова. Он уже сожрал таблетку, оставшуюся у него с армейских заначек, но легче не становилось. Разве что в голове прояснилось — но сотник знал, что за эту таблетку потом придется расплачиваться жесточайшей головной болью.

Из леса выносили и рядком складывали трупы. Отдельно сербские, отдельно остальные, тех кто попал в засаду. Сербских пока было четыре. Усташей — перевалило за три десятка. И это было еще не все — казаки прочесывали лес.

— Господин сотник!

Еле переставляя ноги по чавкающей, напитанной влагой земле, сотник пошел на зов. Соболь ждал его у лежащих на плащ-палатках тел погибших четников.

— Что в тебе?

— А вот. Сюда глянь.

Сотник глянул — и ему стало так плохо, что захотелось завыть. Завыть, выколоть себе глаза — просто чтобы никогда больше этого не видеть. Перед ним, на плащ-палатке лежала девчонка, четница. Совсем молодая…

— Что? — не понял сотник.

Вместо ответа снайпер показал на запекшиеся кровью волосы.

— Ранение в голову. Очень точный выстрел. У троих из четверых то же самое. И как минимум один трехсотый, тяжелый — так же.

— Снайпер?

— Он самый.

— Откуда?

Соболь огляделся по сторонам. Он вытащил из окопа всего лишь эту девчонку — но как она лежала — запомнил.

— Вон оттуда. Примерно на час.[279]

— Сходим?

— А и давай.

— Чебак! — заорал Велехов, расплатившись за это очередным взрывом головной боли.

Неловко придерживая трофейный пулемет, к ним подбежал Чебак.

— Певец где?

— Его… дифензива[280] мордует… с есаулом зараз приехали.

— Чего ж его?

— За нас потом возьмутся. Есаул сказал — не уходить никуда.

Сотник махнул рукой.

— Надо, найдут, на то и дифензива. Пошли. Я первый…

Оскальзываясь на размокшей от дождя почве, вытянувшись в редкую цепочку, казаки двинулись вперед. Первым шел Велехов, потом Соболь, последним — Чебак, сдури схвативший трофейный пулемет — как малый, прямо. Сотник внимательно смотрел себе под ноги — еще лучше было бы обзавестись какой-никакой палкой, но палки не было.

— Где?

— А вон к тому леску правь — сказал Соболь — не дума, что они с открытой местности работали. Откуда то сверху…

Лесок здесь выдавался в кошеную ленту поля небольшим огрызком — сразу было видно, что происходивший западнее бой затронул и это место. В некоторых местах ветви были сбиты, а древесные стволы — похлестаны пулями.

— Рассредоточиться. Искать следы. На удаление прямой видимости. Опасаться мин.

Последнее было маловероятным — ночью, да в боевой обстановке, когда хлещет пулемет, да вот-вот КПВТ врежет со всей дури — не до мин. Но всякое бывает, лучше подстраховаться.

— Командир! — почти сразу позвал Соболь.

Сотник подошел, глянул по сторонам — прежде всего он искал гильзы, потому что если был бой — то не может не быть гильз. Гильзы часто бывают блестящими, находятся легко. Но гильз не было — только сырая, покрытая хворостом и листовой гниющей подстилкой земля.

— Что?

— А вот — глянь.

На стволе дерева в нескольких местах были грязные разводы. Сотник отковырнул кусочек уже почти засохшей грязи, посмотрел себе под ноги, потом откуда они пришли. Потом — посмотрел на свои измазанные грязью, весящие под целую тонну говноступы.

— Гильз нету?

— Нет. Думаю, винтовка с мешком. Получается, еще прицел был, и неслабый прицел. Для такой-то дальности. И глушитель.

Гильзоулавливатель, прицел и глушитель. В строевые команды такое оружие не выдают. А гильзоулавливатель вообще в армии почти не применяется, Велехов за все время службы не получал оружие с гильзоулавливателем. Нет их ни на снабжении армии, ни на снабжении казаков. А тут похоже — был.

— Петр Михеевич! — заорал откуда то издаля, даже голос был приглушен расстоянием, Чебак. Двое казаков поспешили к нему.

— Ты куда зараз рванул, сукин кот? — сказал Велехов — сказано: на удаление прямой видимости. Мабуть с головой распрощаться хочешь.

— Смотрите.

Соболь присел, щупая почву. Потом — острый глаз его заметил что-то непонятное, необычное — его рука мгновенно метнулась в том направлении, он поднял несколько листьев, поднес к глазам, потом попробовал языком.

— У них трехсотый — озвучил он — как минимум.

Трое казаков, не сговариваясь, посмотрели в темный, мрачный, поросший кое-где сломанным кустарником лес.

— Сходим? — с надеждой сказал Чебак.

— Совсем с головой не дружишь? — вызверился сотник — я зараз схожу. Это тебе не к сербам бегать. Да… пулемет им отдай. Их доля. Честная…

18 июня 2002 года

Тегеран

Есть одна очень хорошая поговорка. Самое первое чувство — самое верное и искреннее, и поэтому его следует всегда оставлять при себе. Увы — но не всегда так получается.

Сегодня я уже ругал себя за то, что сказал вчера. Это были слова, достойные салонной истерички — но не русского офицера, имеющего особое задание и не посла великого государства. В разведке нет понятия «отбросы» — в разведке есть понятие «годный к вербовке материал» и «материал, не представляющий оперативного интереса». И на то, что от материала воняет за километр — настоящий разведчик на это не обратит внимания. Даже обрадуется — такими «отбросами» проще управлять.

И все-таки — видеть больше наследника не хотелось…

Наверное, сейчас кто-то обвинит меня в лицемерии и лживости. Напомнит Бейрут. Напомнит и Белфаст — тоже есть что напомнить. Вряд ли кто-то знает про это — и про то и про другое — но, допустим, что напомнит. И будет не прав.

Разница между этим всем — есть. Она в том, что все, что делалось в Бейруте и Белфасте — было вынужденной необходимостью. Именно вынужденной, и каждый, кто этим занимался, понимал это. Здесь же это не вынужденная необходимость. Это норма, чудовищная норма, когда армейских офицеров строят на плацу, выбирают по жребию одного из них и заставляют направлять асфальтовый каток на человека. Пусть на террориста — но все-таки человека. А наследник, будущий глава государства с удовольствием наблюдает за этим.

Поняли разницу? Если нет — то и читать дальше не стоит. Не поймете…

Чувствовал я себя скверно — более чем. Болели ноги. Вовремя не промытые и с грехом пополам обработанные раны дала о себе знать. А то, что я не вовремя обратился к эскулапам и пару дней просто терпел боль — дало знать еще хлеще. Почти сразу после того вояжа в тюрьму особого режима и бессмысленно жестокой казни, я свалился пластом — в тот же вечер, и целую неделю не мог встать. Посольский доктор, отогнав от меня местных эскулапов, осмотрел мои ноги и сказал, что если я не хочу чего-то типа заражения крови — надо принимать меры и принимать их быстро. В конечном итоге, меня эвакуировали на крейсирующий в Персидском заливе авианосец Николай Первый, где мной занялись уже флотские эскулапы, привычные к самого разного рода травмам и осложнениям. Эвакуировали вертолетом, который сел прямо у посольства, на одной из больших лужаек — как в синематографе. Удивительно — но ноги мои остались до сих пор при мне, и через неделю меня переправили обратно, снабдив несколькими пачками каких-то антибиотиков, которые мне прописали по два раза в день. Но это ерунда, главное не ампутация.

Это я так шучу. На самом деле — прескверная шутка, никому не советую повторять. Умереть от инфекции — не мужская смерть, даже если инфекция вызвана ранениями при взрыве.

Чем занималась моя супруга — то Аллах знает, но встретила она меня подозрительно приветливо и даже наградила настоящим, жарким до невозможности поцелуем. Если женщина так себя ведет — значит, чувствует за собой вину. Но проверять было некогда — я тоже чувствовал за собой вину, и вину немалую. Сколько времени уже здесь — а полезной информации на грош.

Так не работают…

От госпитализации еще на какое-то время я отказался наотрез — накачать антибиотиками меня сможет и местный посольский врач, а больше ничего не нужно. Поэтому с самого утра, отказавшись от услуг Вали, я самостоятельно поехал в посольство.

Добрался нормально — Тегеран по утрам был вообще тихим городом, а зеленая зона — еще тише. Было жарко, как и всегда летом, в здании посольства настежь были открыты все окна. Из дома я выехал рано, Тегеран пока не проснулся, движения почти не было.

У самой ограды посольства стоял белый экипаж Баварских моторных заводов, на него я обратил внимание сразу — вообще, все припаркованные у посольства незнакомые машины надо сразу брать под контроль. Номера — обычные, гражданские, за слегка затемненным стеклом — отчаянно зевающий водитель. Вмешиваться не стал — но решил, что как только доберусь до своего кабинета, сразу вызову командира группы охраны посольства и спрошу его, что это за машина припаркована у самых ворот. Если он не сможет сразу ответить — значит, с обеспечением безопасности посольского здания у нас явные проблемы.

Охрана поприветствовала меня, справилась о моем здоровье. Здесь все были свои и все понимали, что просто так посол ранение, да еще минно-взрывную травму осколками взорвавшегося фугаса получить не может. Да и про мое звание тоже было известно — это секретом не делалось. Поэтому, стоявшие в охране десантники считали меня своим, и отдавали честь искренне, это сразу было заметно. Насколько мне было известно — некоторые «ответственные лица» награждали стоящих на часах «катеринками» с наказом выпить вечером за их здоровье, но я этого не делал, понимая что это обидит десантников.

В присутствии как всегда было пусто, нанимать секретаря я не видел смысла, в кабинете я бывал редко, а любой посторонний человек — риск утечки информации. Даже информация о посетителях и времени прихода — ухода может быть весьма и весьма опасной. Цветы если и поливали — то поливали нерегулярно.

А еще в кабинете кто-то был…

Это я понял очень просто. Если уходите из помещения, в котором есть что-то важное и ценное для вас — оставьте в косяке двери нитку или волос, а потом посмотрите, осталась она на месте или нет. Я оставлял белую нитку, но клал ее наверх, на полотно двери. Именно эта нитка валялась сейчас на полу перед дверью.

Весь обратившись в слух, я осторожно взял графин — большой, массивный, хрустальный — вылил имевшуюся там воду в горшки с цветами. Оружия у меня с собой не было, послу носить его не пристало, тем более в посольстве — но в умелых руках и графин — оружие. Поудобнее перехватив его за дно — и не выглядит подозрительно, и бросить можно быстро и точно — я толкнул от себя дверь кабинета.

— Ваше Сиятельство?!

В углу, в одном из двух кресел «гостевого уголка», в гражданском, ослепительно белом костюме сидел Его Сиятельство, шахиншах Персии Мохаммед. Увидев меня, он поднялся мне навстречу, не обращая внимания на графин. Хотя ведь понял, для чего он — по мелькнувшему хищному взгляду заметно — понял!

— Я решил лично поздравить вас с выздоровлением, экселленц… Так кажется, принято обращаться к послу?

— Совершенно верно… Ваше Сиятельство… разрешите…

Я оглянулся по сторонам, поставил пустой графин на стол.

— Давайте, присядем здесь — шахиншах показа на приставной столик, к моему большому письменному столу — за ним можно было сидеть vis-Ю-vis, друг напротив друга.

Что происходит, чем вызван этот вне всяких сомнений странный визит — ничего этого я не понимал.

— Я решительно рад вашему выздоровлению, Искандер… — сказал шахиншах, и по его голосу не было понятно действительно ли он рад, или просто это формула дипломатического этикета — я был очень удивлен, когда вы отказались от услуг наших врачей. В Тегеране есть медицинский университет, и вот уже пятьдесят лет там преподают лучшие русские доктора. На это время они взрастили немало лекарей-персов, истинных наследников Ибн-Сины.

— Ваше Сиятельство, я не сомневаюсь в квалификации этих лекарей и приношу глубочайшие извинения за то, что своим поступком поставил под сомнение их профессионализм. Но такие ранения, какие были у меня — лучше всего их умеют лечить военные медики, такие, какие работают на кораблях флота.

— Сорейя-ханум несколько приглашала Вашу супругу во дворец, чтобы узнать о вашем самочувствии, и узнать, не надо ли вам чего. Она порывалась навестить и вас, но я запретил это делать, потому что больного мужчину может навещать лишь другой мужчина. Женщины не должны видеть нашей слабости.

— Передайте мою искреннюю благодарность Сорейе-ханум, и сообщите ей, что хвала Аллаху, я поправился.

— Да, хвала Аллаху. Сорейю-ханум разбирает любопытство, при каких обстоятельствах вы получили столь тяжелые ранения?

— Увы, Ваше Сиятельство, тяжелы были не раны, тяжела была моя самонадеянность и глупость, едва не похоронившие меня под тяжестью своей. Я уподобился ослу, который сам взвалил на себя хурджин весом больше, чем он мог унести на себе. Я не обратился вовремя к услугам докторов и от этого едва не погиб. А ранения эти я получил в Багдаде, когда взорвали отель Гарун Аль-Рашид. Я как раз находился на первом этаже, когда произошло это мерзкое злодеяние.

— Это действительно мерзкое злодеяние, экселленц — подтвердил Светлейший — и те, кто совершил такое, заслуживают мучительной смерти.

Очень интересно играть в такие игры. Они называются: ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Или «Да и нет не говорить, черное и белое — не называть». Чертовски интересно.

— Мерзкое — подтвердил и я — и когда этих ублюдков поставят перед судьей — я бы не надеялся на то, что судья проявит к ним снисхождение.

Шахиншах тяжело вздохнул, потом провел ладонями по лицу — как при совершении намаза. И — как будто снял с себя маску, теперь на меня глядел совсем другой человек, жестокий и решительный.

— Оставим словесные игры, экселленц. Я знаю, что у вас произошло с моим сыном. Я знаю, что он вам показал, и какова была ваша реакция. Я хочу спросить вас, экселленц то, что произошло на ваших глазах — справедливо?

— Нет светлейший — ответил я.

Шахиншах хищно улыбнулся.

— Рад это слышать. На свете найдется немного людей, которые рискнут не согласиться со мной. Тем ценнее ваш ответ, и тем больше я хочу услышать объяснения. Почему же вы считаете произошедшее — несправедливым, Искандер? Ведь и у царя Александра за терроризм полагается смерть.

— Да, смерть, ваше Сиятельство. Но никто в вашей стране не подумает сделать такого, что сделал ваш сын. Да, террористов повесят или расстреляют. Но никто и не подумает раздавить их строительным катком, причем заставить это сделать офицеров одного из гвардейских полков, а остальных поставить в строй наблюдать за этим зрелищем. Не следует множить зло без необходимости. У нас казнь — необходимость — у вас же она — месть и кровавое развлечение. Это плохо.

Шахиншах задумался, пригладил пальцем аккуратные усики.

— Вы жили в другой стране Искандер и не знаете Восток. У вас — все по-другому. Иногда я удивляюсь тому, как живут на севере. У нас казнь — это не просто казнь. Казня своих противников, преступников, заговорщиков, глава государства должен не просто их убить. Он должен вселить страх в сердца своих подданных, заставить их просыпаться по ночам в страхе и вспоминать то, что они видели. Иначе это будет повторяться — раз за разом. Здесь любовь и страх — это почти одно и то же. Вы мало пробыли на Востоке, экселленц, чтобы понимать, какова здесь жизнь и как можно править. Но пробыв здесь подольше, вы поймете — и согласитесь со мной.

— Господь един, Ваше сиятельство, и карает он по делам.

— Но разве та кара — не от Господа?

— Увы — нет.

Шахиншах снова помолчал — но смотрел он теперь на меня по-иному. В его взгляде проскальзывало что-то еще, что-то, чего там никогда не было. Уважение…

— Я не могу просить за своего сына, экселленц, но я прошу от своего имени — выполнить мою просьбу. Вы ведь помните ее.

— Я помню ее, ваше Сиятельство. Воистину мне стыдно за слова, сказанные мной наследнику, но тогда я уже был болен. Моя задача — научить наследника чему-то новому, оградить его от ошибок какие он может совершить — и даже в том случае я должен был указать ему на его ошибку и оградить от нее.

— Я рад это слышать…

Шахиншах снова явственно задумался, а потом сказал такое, чего я никак не ожидал услышать…

— Знаете, Искандер… У нас в стране есть такая форма монаршьей милости — когда я милостиво выслушиваю просьбы особо отличившегося подданного и исполняю их — какими бы они не были. В разумных пределах — но эти пределы широки. Я знаю, что у вас в посольстве накопилась масса нерешенных вопросов — от ваших купцов, от наших купцов. Есть неподписанные контракты, есть вопросы, которые не решаются из-за нашей проклятой бюрократии, которую даже я не смог победить. Я готов оставаться здесь столько, сколько это потребуется и лично рассмотреть любой вопрос, который вы посчитаете нужным передо мной поставить.

Не знаю — был ли где-то и когда-то такой посол, который добивался бы такого. Орден святого Владимира за такое решение вопросов — в самый раз, никак не меньше.

— Ваше Сиятельство. Я нижайше благодарю вас за оказанную мне и нашему государству честь, и нижайше прошу позволения пригласить в кабинет моего помощника, чтобы со всем уважением изложить все просьбы и ходатайства, которые у нас накопились на сей день.

Я снял телефонную трубку, набрал короткий номер.

— Варфоломей Петрович?

— Ваше превосходительство? С возвращением…

— Спасибо. Извольте немедленно собрать все требующие решения дела по всем отделам посольства. Особенно, коммерческие и торговые, я знаю, что у нас там завал. И сразу — входите к мне с докладом, не испрашивая позволения. Сколько времени это займет?

— Минут десять, ваше превосходительство.

— Десять минут. И ни минутой больше. Я вас ожидаю.

На решение всех дел ушло часа три — Варфоломей Петрович был профессионалом из профессионалов в этой работе и собрал видимо все дела, которые требовали решения, даже безнадежные. За это время мы добились контракта на строительство инфраструктуры добычи на двух новых нефтяных полях Каспия, контракта на поставку пятидесяти скоростных электровозов для грузовых перевозок, контракта на поставку десяти новеньких широкофюзеляжных самолетов, принципиального согласия на строительство второй очереди крупного производства по сжижению природного газа на одном из островов залива, контракта на строительство третьей очереди металлургического завода в Исфахане — это только самые крупные вопросы, которые удалось решить. Все эти контракты достались нам по мановению монаршей руки, без торга и на как нельзя лучше устраивающих нас условиях. Добились освобождения из тюрем нескольких придурков-студентов и перевода их для отбывания наказания к нам — там пусть полиция и суд разбираются дальше, главное что вытащили. Напоследок даже пришла в голову мысль, что если я ничего не добьюсь по моему неофициальному заданию — успех на официальном поприще как посла вполне даже окупают и оправдывают мое пребывание здесь. Интересно — почему так вопросы не решал Юрьевский? Вообще, чем больше я вникал в дипломатическую работу — тем больше понимал, насколько она важна. Успешность страны, ее влияние и вес зависят не только от количества мегатонн в ядерных загашниках и количества авианосных группировок в акватории Мирового океана — но и от такой вот повседневной работы дипломатов, от активности послов, от налаженных контактов с властями стран пребывания. Вот, например, сейчас — за какие-то три часа работы мы дали работу миллионам русских людей — хорошую, высокооплачиваемую работу, и работать они будут месяцы, если не годы. Это — реальная польза Российскому государству. Часть работы достанется и местным — если здесь находится квалифицированная рабочая сила, то дешевле нанять ее, чем вывозить людей в командировки. На построенных заводах или импортированных электровозах будут работать местные и для местных. А если считать, что работа дипломата — это рауты, возлияния с местным чиновничеством, да грозные, или наоборот покаянные слова, если интересы его страны в чем-то ущемлены — такой дипломат далеко не пойдет.

Нижайше поклонились шахиншаху, после чего я, в знак особого уважения пошел проводить его до машины. Был уже почти что полдень.

— Может, все-таки останетесь на обед, Ваше Сиятельство? — в который раз предложил я — посольский повар у нас просто замечательный.

— Увы, Искандер, дела государства требуют постоянного внимания. Сегодня мне придется работать до глубокой ночи.

Странная страна. Странные правители. Нельзя забывать о том, что страна эта — чужая, что это все же не наша земля.

— Ваше Сиятельство, служба безопасности посольства может сопроводить вас.

— Увы, Искандер, от этого будет только хуже. Вы ведь сами отказались от лимузина и ездите сами.

— Это так.

— Угроза терроризма все нарастает, проклятые фанатики не оставляют нас в покое. Любой лимузин, любой кортеж мишень. Это все проклятые муллы, которых я изгнал из страны — они сидят в Афганистане, в Британской Индии, в Лондоне — и проклинают меня, призывают к убийствам. Все потому что до моего восшествия на трон почти вся земля в стране принадлежала им. Теперь она принадлежит мне — и они никогда этого не забудут.

Я чувствовал себя обязанным по отношению к Шахиншаху. И хотел для него что-то сделать. Просто из чувства взаимности и человеческой благодарности — нормальное чувство, и хорошая основа для будущих еще более тесных взаимоотношений. Если помогли тебе — помоги и ты, будь благодарен…

— Ваше Сиятельство, эти проблемы легко решаются — заметил я.

— Увы, не в нашей стране. Никто не знает — сколько этих подонков проникло в службы безопасности. Вы знаете, что такое принцип «такия»?

— Мысленное отречение от того что говоришь?

— Я рад, что вы изучали ислам, Искандер.

— Это нельзя назвать изучением. Ислам нужно изучать с детства, чтобы понимать его. Коран нужно знать наизусть, а я не знаю и десятой доли того, что нужно знать. Когда речь заходит об этом — мне становится стыдно.

— Со временем изучите. Принцип «такия» и в самом деле предполагает мысленное отречение от того что ты произносишь. В моей стране большинство составляю шииты, а не сунниты. Принцип «такия» — не единственный, которому их учат с самого детства в подпольных медресе. Я запретил подпольные медресе — но они плодятся и плодятся. Как это вы говорите: как…

— Как грибы после дождя, Ваше сиятельство?

— Верно. Грибы — странное слово. Эти люди учатся лгать с детства, повзрослев они, проникают в полицию и спецслужбы с единственной целью — тайно вредить мне и государству. Мы живем в море ненависти, экселленц, и в любой момент оно может поглотить нас. Аллах знает, во что тогда превратится Персия.

— Ваше Сиятельство, проблему можно решить и не привлекая Ваших подданных. Я сам в прошлом успешно решал такие проблемы. И знаю, как их решать. Если позволите…

Шахиншах остановился, повернулся ко мне, посмотрел прямо в глаза.

— Вы действительно готовы помочь решить эту проблему, Искандер?

Не знаю — стоило ли вообще заводить этот разговор. Но раз завел — надо идти до конца. Отделаться сейчас шуткой — значит, потерять уважение к самому себе и потерять уважение шахиншаха.

— Я готов сделать все, что будет в моих силах. Вы должны понимать, Ваше Сиятельство, что такое делается не сразу, и я должен получить… Высочайшее одобрение. Но обещаю вам, что я сегодня же напишу ходатайство на Высочайшее имя.

— Это было бы хорошо, Искандер. Я прошу привлечь моего сына, это возможно?

— Да, Ваше Сиятельство, это возможно. Насколько возможно — принц Хоссейни будет привлечен. Если на то будет Высочайшее повеление.

— Я… понимаю, Искандер. И в любом случае благодарен Вам за участие в делах моего престола…

На дорожке в саду встретили пожилого, благообразного джентльмена, которого я никогда раньше не видел. Седовласый, прямой — как палку проглотил, в великолепном костюме — слишком темном для этой страны и этого климата. Он поклонился — видимо Светлейшему — и Светлейший удостоил его небрежного кивка. Я не осмелился спрашивать, кто это такой — узнаю потом.

БМВ мигнула фарами, снимаясь с сигнализации.

— Рад был навестить вас, экселленц.

— Большая часть видеть вас в посольстве Ваше Сиятельство. Нижайше благодарим Вас за визит.

Проводив взглядом БМВ, огляделся по сторонам. Уже было жарко — так жарко, что рубашка моментально прилипала к телу и воздух превратился в дрожащее марево — казалось, что это пляшут джинны.

Варфоломей Петрович ждал у двери, не осмеливаясь выйти на солнцепек.

— Ваше превосходительство…

— Знаю… Мы молодцы. Никто и никогда не делал такого, что сейчас сделали мы.

— Ваше превосходительство, у вас еще один посетитель.

Я вспомнил идущего к зданию посольства неизвестного.

— Кто именно?

— Сэр Уолтон Харрис, второй баронет Харрис, чрезвычайный и полномочный посол Британского содружества.

Вот как… Вероятно он весь изошел ядом, когда встретил Шахиншаха в посольстве, вот так вот, неофициально.

— Это так здесь принято — отдавать визиты без предварительного уведомления?

— Нет, ваше превосходительство, здесь так не принято. Я сам теряюсь в догадках, что заставило сэр Уолтона посетить сегодня нас.

Может быть — мое нежелание отдать визит первым и представиться? А может — любезно сообщить о том, что правительство Ее Величества разыскивает меня по обвинению в убийствах и терроризме. Интересно, что сейчас происходит в Белфасте?

— Где он?

— Ваше превосходительство, я осмелился препроводить сэра Уолтона в Ваш кабинет, предварительно забрав все подписанные Его Светлостью бумаги.

— И правильно сделали, сударь. Премию за этот месяц за успехи в работе я вам гарантирую.

Сэр Уолтон в мое отсутствие просто стоял у окна и смотрел на что-то, что находилось в саду — возможно, он пытался разглядеть из наших окон свое посольство, располагавшееся по соседству. Из-за большого сада сделать это было невозможно — сам пробовал. Заслышав шаги за спиной, он повернулся — солнце, нещадно бьющее в окна, осталось за его спиной, и его фигуру словно окутал солнечный, переливистый нимб.

— С кем имею честь, сударь? — спросил я, как подобало по правилам этикета, хотя и знал ответ. Спросил на английском — языке гостя, что было проявлением уважения, и никак не унижало говорившего, как некоторые полагали.

— Сэр Уолтон Харрис, второй баронет Харрис, генерал от авиации Ее Величества в отставке, чрезвычайный и полномочный посол Британского содружества в Персии.

Сэр Уолтон протянул мне свою визитку — протянул сам, хотя если следовать этикету в точности, ее должен был подносить слуга на серебряном подносе. Я принял ее — и вручил в свою очередь свою.

— Князь Александр Воронцов, контр-адмирал флота Его Величества Императора Александра, чрезвычайный и полномочный посол Российской Империи в Персии.

— Очень приятно.

— Сэр, может быть, присядем. Виски?

— Прошу вас, минеральную воду если есть. Для виски сейчас слишком рано и слишком жарко.

— Вы совершенно правы, сэр — руки открывали большую бутылку Боржоми, а мозг работал на полную мощность — позвольте полюбопытствовать, сэр, не приходится ли вам родственником сэр Тревис Харрис, маршал авиации Ее Величества?

— Это мой отец, сэр. Ему было бы приятно узнать, что в России его помнят и по сей день, даже после его кончины.

Да уж, помним…

— Мы помним вашего отца. Помним как храброго воина и полководца, сэр. Русские всегда уважали отважных людей.

— Приятно слышать, сэр. В свою очередь позвольте полюбопытствовать, где вы так хорошо научились говорить по-английски?

— Сэр, в России знание двух иностранных языков является обязательным минимумом для любого закончившего высшее учебное заведение человека, неважно, гражданское или военное. Английский язык популярен в Российской Империи и по популярности лишь ненамного уступает немецкому. Что же касается меня, сэр — то в детстве у меня был хороший репетитор, сэр, обучивший меня всем тонкостям вашего языка.

— Вероятно, ваш репетитор был родом из Северной Ирландии, сэр — как бы мельком заметил сэр Уолтон — у вас в речи чувствуется североирландский акцент.

— Так оно и было, сэр.

Дипломатия — это искусство говорить мягко жесткие вещи…

— Просто удивительно — заявил сэр Уолтон, отхлебнув из бокала напиток — что это, сэр? Никогда не пробовал.

— Это Боржоми, сэр. Минеральная вода с гор Кавказа.

— Просто удивительно. Вы не знаете, ее можно купить в Великобритании?

— Нет, сэр. Эта вода, равно как и многое другое запрещена к ввозу на территорию Соединенного королевства. Ее Величество считает, что покупая эту воду, ее подданные будут поддерживать русских, угнетающих свободолюбивые кавказские народы.

Получил?

— Воистину, ради такого чуда можно заняться контрабандой.

— Сэр, если вы на это решитесь — возьмите меня в долю. Но вы так и не сказали мне, что привело вас в мой дом, так рано и без доклада.

— Увы, сэр, дело не терпящее отлагательств. Я должен вручить вам ноту.

О как!

— Позвольте, сэр, какая может быть нота? Согласно дипломатическому протоколу ноты имеют право вручать лишь официальные лица страны пребывания. Вам следовало бы вызвать нашего посла в Британском содружестве, если Ее Величество желает сказать нечто столь важное государю Александру, что для этого требуется вручать ноту. Вы уверены, сэр, что вы должны вручить ноту именно мне и именно здесь?

— Увы, сэр. Я абсолютно в этом уверен. Инструкции, полученные мною из Форин Офиса не допускают двусмысленного толкования.

— Запросите разъяснения. Я не могу принять у вас эту ноту, если в точности следовать правилам дипломатического протокола.

— И тем не менее, сэр, я настоятельно прошу принять ее.

Бред какой-то.

— Что же, сударь, если вы настаиваете — я приму ее и передам в Санкт Петербург. Думаю, Певческий мост[281] даст мне, да и вам какие-то разъяснения по этому вопросу.

Александру

Императору и Самодержцу Всероссийскому, Московскому, Киевскому, Владимирскому, Новгородскому;

Царю Казанскому, Царю Астраханскому, Царю Сибирскому, Царю Херсониса Таврического, Царю Грузинскому,

Государю Псковскому, и Великому Князю Смоленскому, Литовскому, Волынскому, Подольскому и Финляндскому;

Князю Эстляндскому, Лифляндскому, Курляндскому и Семигальскому, Самогитскому, Белостокскому, Корельскому, Тверскому, Югорскому, Пермскому, Вятскому, Болгарскому и иных;

Государю и Великому Князю Новагорода Низовския земли, Черниговскому, Рязанскому, Полотскому, Ростовскому, Ярославскому, Белозерскому, Удорскому, Обдорскому, Кондийскому, Витебскому, Мстиславскому, и всея Северныя страны Повелителю;

Государю Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области

Арменския; Черкесских и Горских Князей и иных Наследному Государю и Обладателю;

Государю Туркестанскому;

Герцогу Шлезвиг-Голстинскому, Стормарнскому, Дитмарсенскому и Ольденбургскому,

Цезарю Рима, Хану Ханов, Великому Султану Анатолии и Румелии,

Императору Трёх Городов — Константинополя, Эдирне и Бурсы,

Владыке Обеих Земель и Обоих Морей,

Покровителю всех правоверных,

Покровителю двух святых городов — Мекки и Медины и прочая, и прочая, и прочая,

Ее Высочайшее Величество Елизавета Вторая, Божьей милостью Королева Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и других ее Царств и Территорий, Глава Содружества, Защитница Веры, Самодержица Орденов Рыцарства

От своего имени и от лица всех жителей Британского содружества

Сим ответственно заявляем

1. Король Афганистана Гази-шах, несмотря на то, что земля его не входит в Британское содружество наций, а его подданные не являются нашими подданными, находится под нашим высочайшим покровительством и защитой, а его земли следует рассматривать как земли, в которых Британское содружество имеет явные и неоспоримые преимущества.

2. В случае объявления войны королю Гази-шаху со стороны Российской Империи либо кого-то из ее вассалов, все страны Британского содружества объединятся в стремлении не допустить враждебной аннексии территории Афганистана и установления там иного режима власти.

3. Во избежание военной конфронтации, не нужной ни одной из сторон, предлагаем прекратить подготовку к вооруженной агрессии против Афганистана и отвести войска от афгано — персидской границы не менее чем на пятьдесят морских миль.

Писано в Лондоне 18.06.2002 г.

Заверено Лордом — хранителем Печати

Елизавета.

Я перечитал это раз. Потом еще раз. Потом еще. Не укладывалось в голове. Столь наглая и неприкрытая ложь в сочетании с угрозой требовала достойного ответа.

— Вы читали это сами, сэр?

— Увы, нет, милорд.

— В таком случае — извольте ознакомиться, сэр.

— Уместно ли это, сэр? — поднял брови сэр Уолтон.

— Уместно, милостивый государь, уместно. Порядок передачи избрали не просто так и мне сегодня писать послание на Высочайшее имя. Прочтите же!

Сэр Уолтон достал что-то типа лорнета, неловко держа послание перед глазами, быстро его прочел. Затем вернул мне.

— Нельзя сказать, что я этого не ожидал, сэр.

— Сэр, это наглая и неприкрытая провокация, не побоюсь столь жестких определений. Вы должно быть понимаете, что тот, кто разговаривает с Россией и с ее Государем в таком тоне — сильно рискует, кем бы он ни был.

— Сэр, возможно, нашим министрам следует определиться с реакцией на это?

— Определяться будем, прежде всего, мы, сэр! Это послание появилось не просто так! Кто-то положил на стол Королеве информацию о том, что готовится вооруженная агрессия. Кто-то убедил ее написать послание сие — и я со страхом, признаюсь, представляю реакцию Государя на это послание. Сэр, что вам известно об этом?

Британец видимо не ожидал такого напора с моей стороны — какое-то время он сидел молча, продумывая ответ.

— Сэр, это послание и в самом деле явилось результатом долгого и тщательного расследования с проверкой поступивших фактов.

— Проверкой фактов? О каких фактах вы говорите, сэр? Вы говорите о фактах — можете мне представить хоть один факт, неопровержимо говорящий о том, что готовится вторжение?

Британец ощетинился.

— Сэр, я не обязан вам ничего доказывать!

— Сэр, вы желаете потребовать паспорта?[282] — не остался в долгу я.

Сэр Уолтон снова погрузился в раздумья.

— Господин Воронцов… Я могу дать вам некую… информацию подтверждающую правдивость моих слов и справедливость наших опасений… — сказал он — но не здесь. Эта информация ни в коем случае не должна покидать стен британской дипломатической миссии, иначе это будет преступлением против Короны. Но я ознакомлю вас с некоторыми документами, сэр, хотя бы потому что не хочу получать паспорта.

— Вот как?

— Сэр, я хочу вас пригласить в британское посольство. Только там я вас смогу ознакомить с этой информацией, не вынося ее из здания.

О как! Среди нижних чинов в таком случае говорят — сам то понял, что сказал?

— Сэр, учитывая тон и характер письма — а оно представляет из себя ни что иное как ультиматум, мое посещение британского посольства напрочь исключается до тех пор, пока поднятые в ноте вопросы не получат должного разрешения. Вы понимаете, сэр, что вы угрожаете Российской империи войной?

— Сэр, скорее это вы угрожаете нам войной. Мне поручили передать кое-что вам на словах — чтобы вы ознакомили с этой информацией тех, кого сами посчитаете нужным ознакомить. Старший из принцев Британии, принц Уильям изъявил желание проходить военную службу не на островах, а там где опасность максимальная, дабы своим мужеством подать пример подрастающему поколению британцев. Ее Величество не смогла отказать внуку в его желании, и два дня назад он прибыл для прохождения военной службы в лагерь британской армии на базе Баграм.

Как бы я не относился к британцам — но не уважать их в такие моменты было нельзя. Правда и цесаревич Николай не только служил в десанте, но и не колеблясь пошел на штурм захваченной террористами атомной станции, нарушив прямой запретительный приказ Генерального штаба. Он рискнул — и выиграл, освободил станцию и остался в живых.

— Сэр, это совсем недалеко от Туркестана. Да и места там, признаюсь… опасные. Там стреляют и стреляют много.

— Стреляют из оружия, которое вы туда поставляете, сэр. Но мужчины из рода Виндзоров никогда не кланялись пулям и никогда не уклонялись от опасности. Мужчины из рода Харрисов — тоже.

Думаете, мне стало стыдно? Ничуть. Весь стыд сгорел у меня в Бейруте, в расстрелянном и сожженном городе, потерявшем за несколько дней несколько сот тысяч человек. Стыда больше не было — была лишь ненависть к врагу. И со временем она не ослабевала.

— Похвально, сэр Уолтон, похвально. Но посетить британское посольство я решительно отказываюсь. Поскольку и вы не сможете вынести документы — предлагаю компромисс. У вашего посольства, сэр, насколько мне известно, разбит прекрасный регулярный сад.

— Это так, сэр и признаюсь — это лучший регулярный сад в стране.

— Несомненно. Вы не откажетесь провести для меня экскурсию по вашему прекрасному регулярному саду, не правда ли, сэр Уолтон? Ведь территорией Великобритании является вся территория за оградой посольства, а не только здание посольского комплекса?

— Да, конечно, сэр.

— Так я могу рассчитывать на экскурсию по саду, сэр Уолтон? В обмен обязуюсь по первому вашему требованию с гордостью продемонстрировать наш сад — здесь посажено девяносто девять сортов роз и это делает честь нашему садовнику.

Сэр Уолтон задумался, решая, может ли он на это пойти. Но ненадолго.

— Полагаю, я могу провести для вас экскурсию, господин контр-адмирал. Буду рад принять вас через час, такое время вас устроит?

— О, вполне…

Надо было подготовиться…

Проводив посла — только до дверей посольства, как уверил меня сэр Уолтон дальше он найдет дорогу, я повернулся к возникшему как по волшебству рядом советнику Кондратьеву.

— Командира группы охраны ко мне. Срочно.

Командир группы охраны появился, едва я только успел вернуться в свой кабинет и сесть за стол. В дверной проем он не прошел — протиснулся. Я вообще то считаю себя высоким человеком — но тут…

— Попробую угадать — сказал я — лейб-гвардии Семеновский, верно?

Здоровяк улыбнулся.

— Так точно, ваше превосходительство господин контр-адмирал. Командир дежурной смены охраны, поручик Его Величества лейб-гвардии Семеновского полка Скобцов по вашему приказанию явился.

А кто же еще кроме семеновцев? Только в Семеновский полк отбирают — рост от двух до двух десяти. Русские богатыри. Кстати, для работы по охране посольства — не сказать, что нужны именно такие здоровяки.

— По имени как?

— Владимиром назвали…

— Владимир, значит. Ну, вот что, поручик Скобцов, извольте проверить, нет ли рядом с посольством каких подозрительных машин, около ограды, на въезде или что-то в этом роде. Вы меня поняли?

— Так точно господин контр-адмирал. Разрешите исполнять?!

— Исполняйте.

Пока поручик опрашивал по рации посты — я примерно прикинул, чего можно ждать. Провокация? Нормальная провокация, с подделанным письмом британской королевы. За такую провокацию можно самому — в двадцать четыре часа и с волчьим билетом. Тогда что?

Похищение? Попытка похищения? Скандал до неба — похищение посла одной из сверхдержав на территории посольства другой сверхдержавы. Даже если они надеются меня идентифицировать как Алекса Кросса — что дальше? Произошедшее будет таким вопиющим нарушением Венской конвенции и прочих дипломатических обычаев, что против Британии ополчатся все — даже ее союзники, такие как САСШ. Это нарушение перекроет все возможные выгоды от открытого процесса над особо опасным террористом. Кроме того — неужели британцы считают, что меня так вот просто можно взять — и захватить? А если захватят — дальше что? Как меня вывозить? Куда? Посольство немедленно будет блокировано — и местными силами безопасности и силами русских экспедиционных войск. Места для посадки самолета здесь нет, вертолет просто не пропустят, да и лететь ему некуда. Попытаются сразу вывезти, пока не опомнились и не блокировали посольство? Более вероятно — но куда? Через Афганистан и с русскими на хвосте?

Отпадает, однозначно.

Хотят убить? Рассчитаться за Белфаст? А почему на территории посольства, ведь это явный casus belli.[283] Почему на территории посольства, неужели меня нельзя грохнуть дома или в городе и списать это на местных исламских экстремистов? Запросто могут вызвать нескольких парней из Пагоды и поручить им это дело. Другой вопрос — сколько они продержатся здесь, если САВАК знает все и обо всех?

Тогда останется одно. Мне и в самом деле хотят передать информацию. Или дезинформацию. Возможно, люди из Секретной разведывательной службы сочли меня «слабым звеном», через которое они могут запустить дезу — и она пойдет по цепочке, искажаясь и обрастая достоверными подробностями. Тогда я просто должен принять информацию и доказать им, что они сильно ошиблись в моей оценке.

— Что скажете, поручик?

— Ваше превосходительство, у ограды посольства стоит непонятная машина, в ней четверо. Номера дипломатические, британские.

Так и есть. Вот ублюдки…

— Господин поручик, извольте отдать приказ сотруднику безопасности, стоящему на воротах. Пусть он подойдет к машине и вежливо скажет тем людям, которые в ней находятся, что делать им здесь совершенно нечего.

Поручик заговорил в рацию, передавая указание. Надо было немного подождать…

— Сколько всего нижних чинов и офицеров в дежурной смене охраны?

— Двенадцать, господин контр-адмирал.

— Так много? — удивился я.

— Так точно. Плюс бодрствующая смена, находящаяся внутри посольства — еще двенадцать человек.

— Почему так много, Владимир?

— Угроза террористических актов, господин контр-адмирал. Посольство охраняется по усиленному варианту, всего на эти цели выделено шестьдесят человек, пять смен, из которых две в соответствии с графиком сменности должны постоянно находиться в посольстве.

— Есть основания так беспокоиться?

— Так точно. Например — за несколько дней до приезда Вашего превосходительства, совсем недалеко отсюда на улице остановили машину третьего секретаря посольства Австро-Венгрии, ограбили его, избили и угнали машину. Избили его так, Ваше превосходительство, что он вынужден был немедленно выехать на лечение на воды.

Мда… История… Третий секретарь посольства — это выражение у людей подобных мне вызывает понимающую улыбку. Хаупт-кундшафт-штелле, во всех посольствах третий секретарь — это объявленный резидент разведки. Вот только непонятно, кто же его так… приголубил. В цивилизованных странах надоедливому и перешедшему границы приличий разведчику из посольской резидентуры вручают паспорт и дают двадцать четыре часа на отъезд. А тут видимо работают более топорно. Может быть, он так достал всех, что местная контрразведка решила ему так вот отомстить?

— А кто сделал такое?

— Руки с ногой не оставили, ваше превосходительство. Признаться, и мне бы легче спалось, если бы я знал что Вы ездите с охраной.

В кармане поручика забурчала рация, тот поднес ее к уху, включил, выслушал.

— Ваше превосходительство… Они не уезжают, говорят что улица — общая и они имеют право стоять, где сочтут нужным.

— Вот негодяи. Значит, обстановка такова, господин поручик. Через сорок минут меня приглашают прогуляться по саду британского посольства, дабы я мог ознакомиться с типичным образчиком регулярного британского сада. До этого посол Великобритании вручил мне совершенно возмутительную ноту — поэтому у меня есть основания опасаться за свою жизнь и безопасность. Но не пойти я не могу — не имею права. Поэтому — поднимайте всех, включая и бодрствующую смену. Вооружение — как на случай нападения террористов. Если они хотят сыграть с нами в игру — мы примем вызов. И… есть ли у вас бронежилет скрытого ношения?

— Найдется, ваше превосходительство. Может, вам нужно и оружие?

Вместо ответа я забросил в сейф ноту во вскрытом пакете, захлопнул дверь сейфа, на слух проконтролировав срабатывание запирающего дверцу замка. Затем достал из верхнего ящика стола свой Браунинг.

— Пистолет у меня есть, поручик. Здесь и в самом деле — порой бывает опасно.

Примерно через полчаса ворота посольства Российской Империи распахнулись — и из них выкатились два внедорожника Егерь, в каждом из которых было по четыре человека. Через затемненные стекла видно не было, но если бы кто смог проникнуть взглядом через эту черноту, то увидел бы, что сидящие в машинах люди — в военной форме и вооружены. В каждой машине имелись не только автоматы, но и пулемет — к вопросу безопасности посольств Российская Империя после убийства Грибоедова подходила основательно.

Одна из машин остановилась так, чтобы блокировать одновременно и улицу и британскую машину — британцы ничего предпринять не осмелились. Вторая машина встала так, чтобы блокировать ворота британского представительства, а при необходимости — и протаранить их. Естественно, охранявшие британских дипломатов специалисты — из полка герцога Йоркского — предъявили претензии, на что получили ответ, что улица общая и русские тоже имеют право на ней стоять, где пожелают.

На крышу посольства поднялись два снайпера, еще два были в полной готовности вместе с тревожной группой. Обеим сменам — и дежурной и бодрствующей — раздали бронежилеты и тяжелое оружие, включая гранатометы. Часть бодрствующей смены вышла в сад и заняла позиции, часть осталась в здании посольства. Конечно, никто британское дипломатическое представительство штурмовать не собирался — но дать британцам понять, что шутки неуместны, было нужно. Я прожил в метрополии не один год, знал и страну и ее знал присущую британцам привычку без предупреждения наносить сильнейший удар в челюсть. Другим народам такой способ решения конфликтов не был свойственен, русские к примеру всегда предупреждали — иду на вы. Вот мы сейчас как раз и предупреждали.

Ровно за пять минут до назначенного срока из ворот посольства вышел я. Одет я был намного теплее, чем стоило бы в такую жару — но иначе невозможно было скрыть ни бронежилет, ни пистолет. Вдобавок к этому у меня был маяк, позволяющий отслеживать мое местонахождение в пределах пары километров — он был приклеен прямо к телу на ноге — нечто вроде пластыря. Обливаясь потом, расстреливаемый прямым солнечными лучами, я преодолел дистанцию от одних ворот до других, мельком оценил ситуацию на улице (переборщили, у всех нервы на взводе, а пальцы — на курках) и несильно постучал в окованные железом двери британского дипломатического представительства.

Дверь открылась почти сразу — и в десятке сантиметров от своего живота я увидел дуло автоматической винтовки «Стерлинг». Рыжий, тонкошеий уроженец Соединенного королевства нацепил большой, кевларовый шлем с маскировочной сеткой на нем, и от этого по его лицу пот тек буквально ручьями, а сам он, в шлеме и в бронежилете находился на грани теплового удара. Если бы не винтовка — все это было бы достаточно комично.

— Сэр?

Выговор я узнал — типичный bite…[284]

— У меня встреча с сэром Уолтоном — сказал я — извольте доложить, молодой человек.

Молодой человек был видимо или слишком плохо воспитан или слишком напуган — он захлопнул дверь перед моим носом и я остался стоять на солнцепеке. Если этот bite не вернется вовремя — то солнечный удар грозит уже не ему, а мне.

Сэр Уолтон не заставил себя ждать — не успел я вытереть лицо (рукавом, извините, платок был мокрым насквозь) в третий раз, как калитка в двери распахнулась, и наружу выглянул сэр Уолтон Харрис.

— Сэр, добро пожаловать на землю Британии.

— Спасибо — я шагнул внутрь — признаться, сэр я бы сейчас предпочел хоть на минуту оказаться где-нибудь на земле королевы Мод.[285]

Посол рассмеялся — мне показалось что искренне.

— Вы не одиноки в своих желаниях, сэр. В беседке сервирован столик для чаепития. Горячий чай,[286] он лучше всего спасает от жары. Пройдем сразу в беседку, господин посол, или все-таки посмотрим сад?

— Не осмотреть такой сад было бы кощунством, сэр.

Подмышкой у сэра Уолтона была небольшая папка.

— Тогда прошу, сэр.

Оставив позади нервничающего йоркца, мы неспешно направились вглубь сада.

Сад и в самом деле был хорош — в России таких не было. В России вообще очень мало было регулярных садов, не лежала к этому душа у русских. В типичном русском поместье был парк где деревья, в том числе экзотические росли как им вздумается, а все вмешательство человека ограничивалось подкормкой, борьбой с вредителями и сбором хвороста. Русские не вмешивались в природу, они не пытались придать дереву форму шара или куба, они просто принимали дерево таким, какое оно есть — и жили рядом с ним.

Это кстати было характерно и для других сторон жизни. В отличие от британцев мы не пытались сделать русскими, например, турков. Турки оставались турками и были такими же полноправными подданными Его Величества, как и русские. Да, были законы общие для всех, и их полагалось соблюдать. Да, на Восточных территориях в некоторых местах местными законами например от женщин требовалось ношение паранджи — и закон уважали, а полиция следила за его исполнением. Ношение паранджи было обязательным по закону в Мекке и Медине — а это были крупные города с населением несколько миллионов человек каждый. Но одновременно рядом росли огромные, космополитичные города — Константинополь, Багдад, Измир, Бейрут, Дамаск. Кто хотел — тот мог просто уехать туда и жить уже не в девятнадцатом веке, а в двадцать первом, не носить паранджу и заниматься сексом до брака. Если кому то не везло родиться содомитом — тот мог уехать в Варшаву, где принимали и таких. У каждого было самое главное — был выбор. А вот если кто-то пытался воспрепятствовать этому выбору — те же исламские экстремисты, которые заявляли, что русские совращают арабскую молодежь — вот тут уже вмешивалось государство. Потому что у каждого было право выбора, где и как жить и остальные должны были этот выбор уважать. Нельзя силой загонять молодежь в рамки каменного века.

А вот британцы действовали по-другому. В Австралию, например, они ссылали уголовников — и можете представить, что там теперь было за общество. В Британской Индии процветало угнетение, причем повсеместное, там некуда было уехать. Да, там были огромные города, в которых численность населения была и под пятьдесят миллионов — тот же Бомбей с пригородами и городами — спутниками. Но это были не города — это были язвы на теле оккупированной уже почти триста лет страны. Нищета, недостроенные бетонные муравейники, набитые несчастными индусами, грязь и смрад на улицах, рикши — повозки на мускульной тяге. И как контраст — у самого океана, окруженные пятиметровым сплошным забором жилища британских владык.

Мне вспомнился один случай, о котором долго шумели в прессе — еще тогда, когда моим домом была съемная мансарда на окраине Белфаста. Подданная Ее Величества, полная благих побуждений, направилась в Британскую Индию, дабы помогать несчастным. В довершение картины — она была еще и голубых кровей, даже дальняя родственница Ее Величества.

Прибыв в Бомбей, она несколько дней пожила на охраняемой территории, дожидаясь пока не доставят продукты, лекарства и прочее, что она насобирала в рамках благотворительной программы. Когда все это прибыло — она, несмотря на категорический запрет полицейского суперинтенданта, отвечавшего за безопасность ее и других подданных в этом месте, буквально сбежала в город без охраны. Поиски продолжались несколько дней, в результате стычек с полицией и силами безопасности были убитые индусы. Наконец-то несчастную молодую герцогиню какую-то там нашли — верней нашли ее труп. Перед смертью, как установила экспертиза ее зверски и неоднократно насиловали, а потом, испугавшись облав, убили. Преступников, естественно, не нашли — но в ходе карательных операций убили или поймали и отправили на виселицу многих.

Британская пресса захлебнулась в возмущении — тема не сходила с первых полос целый месяц. Клеймили всех — полицию за неспособность обеспечить безопасность британских подданных на земле принадлежащей ее Величеству, либералов — выступающих за смягчение политики на колониальных территориях. Партии власти — за мягкость и либерализм. Всем сестрам по серьгам, в общем раздали — и успокоились.

Правы ли они были? На мой взгляд, взгляд русского человека волей судьбы оказавшегося в Великобритании — нет. И параллелей с Восточными территориями проводить не надо — их нет, они здесь неуместны. На нашей земле у каждого есть выбор — жить так или иначе. Хочешь — закончи гимназию и работай в поте лица на земле как работали твои деды и прадеды. Хочешь — стремись к лучшему, иди в армию, поступай в университет, открывай свое дело, работай и добивайся в жизни успеха. В армии — никто даже не подумает сделать начальным званием для русского «майор» потому что русский не может подчиняться арабу. Докажи, стань офицером — и русские будут подчиняться тебе беспрекословно. И поэтому ненависть некоторых арабов к русским — она не от безысходности, как в Индии, не от угнетения, нет… Она от того, что молодой араб окончивший к примеру Его Величества Багдадский Политехнический, и работающий в научной лаборатории — не бросит свои эксперименты и не встанет на намаз по первому зову азанчи. Вот за это они нас так ненавидят, за то, что сверхпроводимость намного интереснее Корана.

А вот в Индии — именно безысходность. Иных путей, кроме как быть в услужении у белых сахибов[287] — для индусов нет. Почти весь крупный бизнес — британские монополии. В Британии вообще полно монополий, государственных или полугосударственных — Бритиш Гас, Бритиш Рейл, Бритиш Телеком, Роял Орднанс. И безысходность очень быстро перерождается во всепоглощающую ненависть, при которой смерть, любая смерть — это избавление.

Да, и у нас неспокойно, верно. Но у нас нет дураков. И никто из русских не пойдет в неспокойный район без пистолета или винтовки. Никто из русских не будет питать иллюзий и считать исламских террористов, фанатиков — борцами за веру и угнетенными. Есть, конечно, и такие люди, особенно в столицах — но им слова не особенно и дают. И если уж кто-то решил пойти к исламистам с распростертыми объятьями и без оружия, это его личное дело. Найдут убийц — накажут по закону, но мстить, совершать карательные рейды, вешать первых попавшихся — никто не будет.

Каждый выбирает свою судьбу сам.

— Сэр…

Я повернулся.

— Извините?

— Вы едва не наткнулись на этот куст.

Куст и впрямь был хорош. В форме шара.

— Извините, я просто засмотрелся. Удивительно, просто живые скульптуры.

— Это так, сэр. Сейчас какие-то сумасшедшие ученые проводят эксперименты, пытаясь вывести породы деревьев и кустов, которым сама природа придаст правильные геометрические формы, сама по себе. Но разве это тогда будет настоящий английский сад если его не надо будет каждый день подстригать и приводить в порядок?! Нет, сэр! Ведь тогда британцы перестанут быть британцами, они перестанут помнить про свою обязанность — подстричь сад, подравнять газон и делать это каждый день, не пропуская ни единого! Ходят слухи, что британцы весьма необязательные люди — но эти слухи про нас распускают римляне! Те, которые несколько веков назад еще были варварами и носили звериные шкуры, а теперь рядятся в римские тоги. Настоящий британец никогда не забудет подстричь свой газон, потому что он знает, что до этого тот же газон подстригал его отец и дед и прадед и достаточно несколько дней небрежения, чтобы насмарку пошла вековая работа его предков. Британия гордится своими традициями, сэр.

Лично я в этот момент больше озабочен был не британскими традициями, а вон той зеленой изгородью, за которой явно кто-то был.

— Сэр, а что вы можете сказать про традиции России? — спросил меня сэр Уолтон.

— На удивление немного, сэр, за исключением праздников, которые мы празднуем. Масленица, например — праздник проводов зимы, в этот праздник положено есть блины, потому что после Масленицы наступит Великий пост. Есть традиции в русской аристократии, но они касаются только ее, сэр.

— Это печально. Традиции — повивальная бабка могущества, как говаривал один из мудрецов.

— Сэр, нашей стране, поверьте, хватает могущества — не имея никакого камня за пазухой, просто констатируя факт, сказал я.

— Это мы знаем — с унылым видом подтвердил посол — и именно об этом я и хочу с вами поговорить. Мало быть могущественным, надо и умело распоряжаться своим могуществом. Взять наш флот — в пусть в нем столько же вымпелов, сколько и в вашем, и даже больше но на нашей стороне многосотлетние традиции, делающие нас сильнее!

Это содомия, что ли?

— Сэр, как контр-адмирал флота скажу вам: не думаю, что многосотлетняя традиция защитит от стаи ПКР «Москит», прорывающейся к авианосному ордеру.

Разговор пошел куда-то не туда.

— Сэр, может быть, присядем — посол любезно указал на беседку, увитую плющом, чуть подсохшим — здесь нас ждет благословенная тень, большая ценность в такую жуткую жару и сервированный столик с чаем. Чай, кстати индийский, с высокогорных плантаций.

— Великолепно сэр. У нас хороший чай растет только в Грузии и кое-где на Востоке. А в России очень любят чай и мы вынуждены большую часть закупать у нас. Выдам вам военную тайну — лишите нас индийского чая и вы снизите боеспособность армии, потому что к кофе у нас мало кто привык, и кофе вообще не любят.

— Сэр, мы не такие варвары, чтобы лишать кого бы то ни было возможности выпить индийского чая.

— Рад это слышать. Признаться и мне будет тяжело без чая.

Чай и впрямь был хорош — чуть остывший, не обжигающий — но в самый раз. Тем более, что из-за бронежилета да на жаре я сильно взмок и потерял сколько жидкости, что в любой момент мог просто грохнуться в обморок.

— Великолепно, правда?

— Совершенная правда, сэр. Британцы знают толк в маленьких радостях жизни.

Посол подмигнул.

— Это правда, сэр. И стоит ли лишать этих маленьких радостей и нас и себя?

— Помилуй Бог, сэр. Никто не собирается этого делать.

— Сэр, я хочу верить вашим словам, но факты, увы, убеждают меня в обратном.

— Продемонстрируйте мне хотя бы один факт сэр — и уверен, что смогу развеять ваши опасения…

— Хотелось бы, сэр. Вы раньше имели дело с фотоснимками со спутника.

— С изображениями?[288] Безусловно.

— Тогда прошу.

Из папки, которую посол не выпускал из рук даже когда пил чай, появились изображения. Их было много.

— Лупу, сэр?

— Да, благодарю.

Приняв от сэра Уолтона небольшую, в медной оправе, но довольно мощную лупу на ножках — такой пользуются библиофилы — я положил изображения на стол, начал просматривать их — одно за другим. Делать это было непросто — нужно было постоянно помнить, что ты на чужой, на британской земле — и постоянно быть настороже в ожидании подвоха. Даже чашка с чаем — признаюсь, я внаглую взял не ту, что стояла передо мной, а ту, что стояла перед сэром Уолтоном, подвинув ему мою. А то мало ли…

— Где это было снято?

— Сэр, перед вами — район города Заболь. Вторая группа изображений — южнее, район Шахр, почти на самом побережье. Там наши страны граничат напрямую.

— Да бросьте, сэр Уолтон. Напрямую…

— Сэр, несмотря на вассальный договор, мы считаем что в военном плане территория Персии — это территория Российской империи. Да и в других планах — тоже.

— Благодарю. Но это не совсем так.

Если бы мне задали вопрос, что изображено на снимках, я бы ответил — это либо учения, либо готовящаяся к вторжению армия. Запечатленная конфигурация частей и соединений была типична для наступательных операций.

Запомнив все что возможно, я отложил в сторону лупу, вернул изображения.

— Сэр, вы считаете, что эти изображения доказывают наши агрессивные намерения?

— Неопровержимо, сэр.

— Господи, это всего лишь учения.

— На самой границе, сэр?

— Ну, хорошо, хорошо. Кто-то погорячился, неправильно выбрал район учений. Стоит ли из-за этого поднимать такой шум, сэр?

— А что вы скажете про расконсервацию полевых аэродромов?

— Сэр, это типично для крупных учений. Проверяется инфраструктура, вы же военный человек, офицер и должны понимать…

— И отработка применения ядерного оружия тоже типичное задание для крупных учений? — тихо спросил посол Харрис.

Наступила тишина. Звенящая, разбавляемая только деловитым жужжанием одинокого шмеля, садящегося на розовый куст в поисках сладкого лакомства…

— Сэр, извольте объясниться — сказал, наконец, я — вы высказали слишком серьезные обвинения и должны объясниться.

— Я никому ничего не должен, сэр — сказал сэр Уолтон — и уж тем более вам. Если вам что-то послышалось, то должно быть вы просто бредите из-за жары. Признаюсь, эта жара лишает рассудка и меня. Еще чаю, сэр?

18 июня 2002 года

Персия, Тегеран

Здание Министерства обороны

Здание министерства обороны, разросшееся от своего первоначального проекта больше чем вдвое, располагалось на Дабестан-стрит в районе Аббад-абад, совсем рядом с «Зеленой зоной» — но не входя в нее. Тем не менее — этот район можно было бы назвать «зеленой зоной» с гораздо большим правом, чем тот район где жили мы: Аббас-абад был самым зеленым местом Тегерана. Два крупных парка — при том, что в остальном городе подобных мест почти совсем не осталось из-за плотной застройки и дороговизны земли.

Аппарат ГВС — главного военного советника — занимал тут целое крыло здания, по моему мнению, штат был раздут раза в два. Типичная проблема нашего военного министерства (название «министерство обороны» на заграничный манер как-то не приживалось) — с давних времен за службу на Востоке платят полтора оклада, и выслуга так же идет — два дня за три. Вот и раздувают штаты всеми возможными способами, а министр вынужден указом ограничивать срок службы нижних и средних чинов здесь двумя годами. Потому что слишком много желающих. И от этой текучки кадров — тоже не следует ждать ничего хорошего.

Но это не мои проблемы. Собственно говоря, я вообще не собирался соваться к ГВС, нечего мне здесь было делать — но сейчас возник вопрос, который можно было прояснить только здесь.

На дверях стояли местные — почему то разодетые как павлины и с церемониальными карабинами начала века. Штыки хромированные, длинные — красиво… Вот только этими штыками польза от подобного «оружия» и исчерпывается.

Настоящая охрана была внутри — несколько волкодавов, с рациями, в легких бронежилетах под пиджаками (почему то они были в гражданском) и с оружием, выпирающим из-под этих пиджаков слева. Судя по габаритам — даже не пистолеты а короткоствольные автоматы.

Пройти мне дали всего два шага — один из волкодавов выделил незнакомого человека и сразу оказался рядом со мной.

— Сударь, здесь ограниченный допуск. Попрошу представиться. Вы приглашены?

По крайней мере — вежливый. Видимо, учат здесь — как следует.

— Нет, я без приглашения. Извольте доложить наверх о моем прибытии.

— Как вас представить, сударь?

— Посол его Величества в Персии, контр-адмирал флота, князь Воронцов.

Представление произвело впечатление — но в само здание меня не пустили, с должной вежливостью препроводили в комнату для ожидания. Она была пустой, хорошо обставленной — видимо предназначалась для важных гостей. Кожаные диваны, столик, растения в кадках — настоящие, а не пластиковые как часто бывает в последнее время. Работал кондиционер — а большего при такой жаре и не требовалось. С наслаждением я ощутил, как пропитавшаяся за время поездки потом сорочка отстает от тела. При такой жаре сорочки надо менять, по меньшей мере, десять раз в день — и все равно не поможет. Жара убийственная — в прямом смысле этого слова.

Сопровождающий спустился минут через двадцать, заставив меня начать раздражаться. Внешний вид его тоже вызывал раздражение — типичная «кабинетная крыса», только начинающая. На вид меньше двадцати пяти, а веса лишнего — килограммов тридцать уже нажил. На полосу бы препятствий его — да прогнать пару раз да по такой жаре — месяц так, и лишних килограммов как не бывало. Но нет, такие — покупают препараты различные от ожирения, на диеты садятся… Как женщины, прости господи.

— Князь Воронцов? — спросил он, отдыхиваясь после бега по лестнице и осматриваясь так, как будто в комнате спрятался кто-то еще.

— Собственной персоной, поручик. Кстати, если вы забыли правила этикета, то я напомню — ваше превосходительство.

— Так точно ваше превосходительство — послушно повторил поручик с лишним весом, тщетно пытающийся привести в порядок свое дыхание — генерал от артиллерии Скворец изволят ожидать вас в своем кабинете.

— Изволят ожидать… Тогда не будем заставлять генерала ждать слишком долго…

В аппарате ГВС, как и в любой плохо построенной организации — куча народа. В коридорах, все спешат, с умным видом, переговариваются. Вся эта картина вызывала у меня только один законный вопрос: если столько народа сидит в аппарате, то сколько же находятся в войсках. Советник должен быть в войсках, он должен постоянно контролировать и направлять процесс боевой подготовки личного состава, лично работать над повышением квалификации командного состава части. Он должен лично вникать во все — чем кормят личный состав, почему не проведены положенные стрельбы, полностью ли выполнены регламентные работы по обслуживанию техники в парковый день. Не пустили ли налево солярку и продукты для котлового довольствия. Проходит очень, очень много времени, прежде чем местные военные начинают понимать что к чему начинают понимать, что парковый день например — это не нежданно свалившийся дополнительный выходной, а день самой тяжелой работы, что сложная техника нуждается в регулярном осмотре и замене важнейших узлов и деталей, причем не тогда когда они сломаются — а тогда, когда это предписывает руководство по эксплуатации. А если часть получает новую технику, вместе с ней руководство по эксплуатации, которое механики повертят-повертят в руках, да и отнесут в сортир на бумагу — хорошего ждать не стоит. Ей Богу вернусь — обращу внимание Николая на то, что здесь происходит. Надо закрывать эту синекуру…

Поднялись по лестнице на пятый этаж, потому что лифт был переполнен. Здесь было намного тише, люди по коридорам не толпились, а промежутки между дверьми в стене были раза в два больше, чем на предыдущих этажах. Из-за одной из дверей, несмотря на звукоизоляцию, доносился негромкий, но отчетливый трехэтажный мат.

Провожатый толкнул одну из дверей, мы зашли в присутствие. Довольно большая комната, заполненная людьми, в форме и с папками, причем большей частью — персами, а не русскими. Что здесь делали персы — непонятно, и какого черта они докладывали сюда, а не по подчиненности — тоже непонятно. Вероятно тут имела место еще одна типичная ошибка советников — советник должен научить подсоветного что и как делать, а не делать все за него сам. На Востоке если видят, что ты готов взвалить работу на себя — на тебя ее свалят, причем с удовольствием, а сами будут бездельничать. Таков Восток — если ты подставляешь спину — будь уверен в том, что на нее усядутся семеро.

Ожидающие доклада взглянули на нас, по большей части безучастно и вновь погрузились, кто в полудрему от жары, кто — в тихие разговоры друг с другом. Недовольства по поводу того, что мы входим к генералу без очереди никто не выразил — видимо привыкли.

Генерал Скворец был крупным, массивным, чем-то похожим на танк старой модели — такая же стальная глыба, прущая на тебя. Несмотря на жару, китель застегнут на все пуговицы, лысина обильно покрыта капельками пота. Сюрпризом было то, что в кабинете был еще один человек — молодой, длинный, выбритый до синевы, с аккуратным, математически выверенными пробором в иссиня-черной шевелюре.

Первым зашел адъютант или помощник, или кто там — доложился. Когда я входил — и генерал и этот второй, штатский, уже встали…

— Господин посол… очень приятно познакомиться… Мы с Олегом Дмитриевичем только что разговаривали, и представьте себе, о вас.

Голос генерала был сиплым, прокуренным, рука — вялой и потной. Кровяные капилляры на носу — пьет?

— Вот как? Надеюсь, говорили хорошее?

— О, сударь, только хорошее. Олег Дмитриевич посылал вам и вашей очаровательной супруге приглашение на ежегодный прием, но ответа не дождались. С вами многие хотят познакомиться и мало кому это удается.

Похоже мою супругу половина города знает лучше, чем знаю ее я. Не подумайте плохого, я плохого и не имел в виду. Видимо, суется во все щели.

— Обстоятельства, господа, обстоятельства — я повернулся к штатскому.

— Олег Дмитриевич Пескарев, управляющий филиала Атомстроя в Персии. Очень рад познакомиться.

— Контр-адмирал, князь Александр Воронцов. Посол его Величества при дворе Шахиншаха Персии.

— Очень рад, очень рад — повторил управляющий, которому по виду едва ли было тридцать — надеюсь, что теперь дела в посольстве пойдут как надо. В последнее время мы, э… не слишком ощущали поддержку родного Отечества в своих делах.

Упрек, по-видимому был справедливым.

— Поверьте, господа, я сделаю все от меня зависящее для отстаивания интересов России в этой стране.

Про подписанные утром контракты и достигнутые договоренности я не стал говорить — хотя по Атомстрою, если память мне не изменяет, там тоже много чего было.

— Очень рады слышать это — снова заговорил генерал — что касается меня, то мой кабинет всегда открыт для вас, да и кабинет Олега Дмитриевича — тоже.

С тех пор, как я зашел в кабинет — меня не покидало ощущение, что эти двое, как опытные шулеры, играют, подбрасывая друг другу карты. Смысла этой игры я пока не понимал, но ощущение было и очень сильное.

— Непременно, сэр. Более того, я приглашаю вас и вашу очаровательную супругу к нам, в Екатеринбург-300. Это пусть маленькая — но все же частичка России на этой земле с правами сеттльмента. Мы только в прошлом месяце открыли русский ресторан Медведь, многие продукты там на самом деле русские, доставляются самолетом. Какая там лосятина, господа, эх… Вымоченная в уксусе, и на шашлык.

— Сударь, вы так рассказываете, что не принять приглашение я просто не могу. Решено — в течение ближайших дней я определюсь со временем визита.

Визитная карточка скользнула навстречу мне по столу, я достал свою. Мельком обратил внимание, что на визитной карточке Олега Дмитриевича — указано шесть телефонов, в том числе явно телефон правительственной связи.

— Сударь, ходили слухи, что на вас напали. — сказал Олег Дмитриевич — об этом разговоры ходят по всей русской колонии…

Представляю, какие еще разговоры ходят по русской колонии. Русские колонии за рубежом — это такое место, где тайной не может остаться ничего на свете.

— Можно и так сказать. Когда в Багдаде взорвался отель Гарун аль-Рашид — я сидел на первом этаже в ресторане.

— Проклятые террористы! — генерал для полноты картины стукнул кулаком по столу, и это ему удалось очень убедительно — нигде от них нет покоя!

— Олегу Дмитриевичу тоже следовало бы о них побеспокоиться — перебросил мяч на половину поля противника я — учитывая специфику его объектов.

— Уже побеспокоились, ваше Превосходительство. В Екатеринбурге-300 мы создали особый отряд, подчиненный службе безопасности. В него мы собрали лучших из лучших, пригласили инструкторами британцев. Теперь я могу спорить на что угодно — лучшей группы по обеспечению безопасности в стране нет.

— Пригласили британцев? — иронически переспросил я.

— Да бросьте, сударь — легкомысленнее, чем следовало бы, отмахнулся Олег Дмитриевич — британцы или русские, какая разница. У деловых людей различий меньше, чем вы думаете, потому что у нас есть общий интерес и универсальный язык общения — деньги.

— Да не скажите. Интересы то все-таки у вас разные. Вы хотите заработать деньги, и британцы тоже хотят это сделать. А количество денег конечно.

— Ну, я не в этом смысле. Я говорю, что британские специалисты в области охраны ничуть не уступают нашим, а кое в чем даже превосходят. У них есть постоянная практика. Например, один из инструкторов долгое время служил в Северной Ирландии.

Интересно — я его знаю?

— Не боитесь утечки информации? — прямо спросил я.

— О чем?

— Ну, хотя бы о предполагаемых контрактах и ценах на них.

— Господин посол, у нас же есть разделение полномочий. Британцы только отвечают за подготовку групп силовой защиты. Они же помогают добывать кое-какое оборудование. Есть специалисты по информационной безопасности, они следят за всеми, в том числе и за британцами. Дело поставлено как надо, ваше превосходительство.

Надежды юношей питают.

— Надеюсь что это так.

Генерал зашевелился в своем кресле.

— Олег… Ты говорил, что тебя ждут во дворце.

— Да, да… когда начинаешь говорить с интересным собеседником, забываешь обо всем. Мы надеемся на вашу помощь, ваше превосходительство.

— Постараюсь оправдать ваши надежды… — с кислым выражением лица сказал я.

Мы с генералом молча сидели и ждали, пока за собеседником не закроется дверь.

— Молод… — веско подытожил Скворец, когда дверь наконец то закрылась — непозволительно молод.

— Ну, о чем то же думали, когда назначали его сюда — примирительно сказал я.

— Да о чем там думают… — отмахнулся генерал — сейчас вместо инженеров готовят одних финансистов. Вот и этот — руками ни дня не работал.

— Зато хорошо умеет налаживать контакты.

— Лучше чем следовало бы. Возит персов в ресторан и там поит их. Персы непривычны к алкоголю и им мало надо, чтобы потерять ориентацию в пространстве.

— Тоже метод.

Разговор был исчерпан, надо было переходить к тому, ради чего я, собственно, сюда и приехал.

— Я посетил вас по делу, господин генерал.

— По какому же, господин Воронцов?

— По серьезному. Не терпящему отлагательств и весьма странному. Сегодня утром мне отдал визит посол Соединенного Королевства.

— Харрис? Эта пьянь? — усмехнулся генерал.

— Сударь, мне он пьяным не показался.

— Да бросьте. Он умеет себя держать в руках, когда ему надо — но когда дает себе волю, то это затягивается на недели. У него есть виноградники в ЮАР, но он предпочитает односолодовый. Пьянь пьянью, поверьте мне.

— Как бы то ни было сударь — он предъявил мне ноту.

— Ноту? Он что, с ума сошел?

Такое отношение к серьезному делу стало меня уже раздражать.

— Господин генерал, на вашем месте я бы не воспринимал это как шутку. Это серьезное, государственной важности дело.

Генерал сменил позу в кресле.

— Извините, ваше превосходительство. Наверное, и в самом деле стоит отнестись к этому серьезнее. Что же написано было в ноте?

— Пересказать полностью текст ноты я увы не могу. Но британский МИД обвиняет нас в том, что мы готовим вторжение в Афганистан.

— В Афганистан? Но зачем?

— Вот и я тоже думаю — зачем? Но британский МИД настроен серьезно.

— Это чушь.

— Чушь? А как быть с концентрацией войск у Заболя и Шахра? Это — тоже чушь?

Говоря это, я внимательно следил за невербальными реакциями генерала — опытному человеку они много чего могут рассказать. И то, что я увидел — мне совсем не понравилось. Взгляд на мгновение метнулся влево и вверх — собирается врать.

— Ах, вы про это…

Генерал выдержал паузу, я молча ждал.

— Я предупреждал, что шутки эти до добра не доведут.

— Какие шутки. Не могли бы вы объяснить мне поподробнее.

— Это разведывательная операция. Цель — вскрыть систему ПВО противника в этом регионе, заставить бриттов включить локаторы, станции пассивного обнаружения — все, что у них есть. На основании — нанести на карту позиции ПВО. Вот для этого и были предприняты учения — с заблудившимися самолетами и всем прочим.

Оправдание было солидным — но только на первый взгляд, на взгляд профессионала оно было детским лепетом. Ну, хорошо, вскрыли они позиции ПВО, нанесли на карты те места, где были засветки от работающих радаров. И что? На месте британского офицера, отвечающего за ПВО первое, что бы я сделал — это сменил к чертям все позиции ПВО и вывел бы установки из-под удара. Пусть они будут, возможно, не такими выгодными с точки зрения работы локаторов, наличия затрудняющих работу местников — зато я буду уверен, что мои установки не накроют первым залпом при начале вооруженного конфликта. И получается, что проделанная работа — если верить той цели, которую озвучил Скворец — проделана или впустую, или в расчете на то, что «противник глухой, слепой и вообще идиот».

— Господин генерал, если это разведывательная операция — могу я сообщить британской стороне, что ее опасения напрасны, и боевая техника отведена от границы в места постоянной дислокации. Как я понимаю — эти места находятся на довольно большом удалении от границы.

Скворец немного замялся, но эта секундная заминка опять-таки сказала мне больше, чем последующие слова.

— Да, можете, сударь.

— Именно так я и сделаю. Поскольку вопрос прояснен до конца — не смею больше отвлекать вас от дел. Честь имею!

Генерал встал, протянул мне на прощание руку, я пожал ее. Уже у самых дверей, я остановился.

— Дурная голова… простите, сударь, забыл еще кое-что сказать. Британская сторона неофициально довела до меня определенную информацию. Подчеркиваю — неофициально.

— Да?

— Наследник британского престола принц Уильям прибыл для прохождения службы на базу Королевских ВВС Баграм. И останется там в течение ближайшего года. Вот теперь — точно все, господин генерал. Честь имею.

Проводить меня никто не проводил, и в коридорах министерства я чуть не заплутал — но все же вышел. Направляясь к автомобилю, я прикидывал — почему мне солгал Главный военный советник, кому может быть нужно прямое обострение обстановки на границе с Афганистаном и кем все это может быть санкционировано. Никаких мыслей по этому поводу так в голову и не пришло.

19 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Пограничная зона

Дорога на Варшаву

С утра зарядил дождь. Мелкий такой, мерзкий, совсем осенний — не дождь, а проклятая морось. Влажность — за час форму хоть выжимай…

Это худо. Все уже на позициях, сигнал хоть сейчас давай — и дождь. Аппарат пришлось снизить до трехсот, до нижней кромки облаков. Увидят — на операции можно поставить крест.

— Орел — Городу. Наблюдаю цель, возможно особо важный объект. Грузовик, фура, тягач светлого цвета, с прицепом, тент темный.

— Город — Орлу. Жду опознания.

Их машина — обычный Егерь, выстрел был бы слишком заметен — стояла на одной из местных дорог где-то в районе Страховице, прикрытая жидкой зеленью перелеска. Это был не их сектор — но информация была их, и отработать ее решили тоже они, благо казаки с соседнего сектора, с кубанского войска тоже немало спирта и прочего добра с их сектора вывезли. Тут все по-простому — кто получил информацию, тот ее и реализует. Если передавать соседям — с гарантией можно сказать, что время для реализации будет потеряно.

Больше чем их четверки для группы захвата и не требовалось. Всего один грузовик, большая фура и скорее всего со спиртом. Чистое дело — остановил якобы для проверки документов, открыл машину и проверил. Могли быть и сигареты — в такой фуре ого-го сколько увезти можно.

Как бы то ни было — контрабанда есть контрабанда…

Таможенный пост, над которым вился беспилотный разведывательный аппарат казаков типа Сокол-3Д, был большим, на шестнадцать полос. Что-то типа заправки — только очень большое и перекрывающее всю дорогу, которая здесь расширялась до шестнадцати полос. Идущие через границу машины были вынуждены проезжать под своего рода арками, такими широкими, что скрывали две, поставленные одна за другой фуры. В этих арках было оборудование, позволяющее уловить исходящую от машины радиацию — дозиметры, а также рентгеновское оборудование. Тут же были и видеокамеры — действия каждого таможенного поста постоянно записывались на пленку, а сидящие в здании таможни контролеры могли просматривать действия любого таможенника в реальном режиме времени. Эти камеры установили не так уж давно в отчаянной попытке хоть немного сократить масштабы взяточничества, которое здесь имело место быть. Граница с Австро-Венгрией — благодатное место. В Австро-Венгрии производят много всего, что подлежит обложению пошлиной, в том числе и запретительной. Что с той, что с другой стороны границы — поляки, много родственников. В некоторых селениях по пятнадцать — двадцать дальнобойщиков с собственными машинами. Вот и таскают контрабанду — поток транспорта такой, что каждую машину не проверишь, что она везет. Расширили таможенный пост — было шесть потоков, стало шестнадцать — так и тут местные таможенники приноровились. Стали работать нарочито медленно, так чтобы организовывались пробки — и все равно многие машины пропускали без досмотра. Короче говоря — граница была далеко не на замке…

Вот и стоял в нескольких километрах от границы, съехав с трассы и прикрывшись кустарником, неприметный грузовик с КУНГом. А в кунге том, перед мониторами стояли трое казаков, в том числе и подъесаул Чернов, внимательно, с высоты птичьего полета наблюдая на мониторах то, что происходит на таможне.

Информация была непроверенной — собственно говоря, ее почти и не было. В секторе их ответственности жил человек. Хорошо жил — красного кирпича дом построил, два этажа и большая веранда. Две фуры большие имел, новые, на одной сам ездил, на другой двоюродный брат, или кто там… родственник какой-то. Ходил в рейсы. Вот и заинтересовались этим казаки и решили внаглую, с подачи сотника Велехова проверить — что это там возит в своей фуре пан Вацлав Стадницкий. Уж не контрабанду ли…

Добыча явилась на второй день — узнать, когда пан Вацлав ушел в рейс было несложно, после чего казаки подождали день и выдвинулись на исходные. Однако же, пан Вацлав видимо грузился где-то далече, если только на второй день вышел на таможенный пост. Как узнали что именно на этот? А он один на дороге на Варшаву — и какой смысл другой дорогой ехать? Не проселком же потащишь тяжелую фуру, машина своя, двигатель надрывать да подвеску бить — не дело.

— Тридцать секунд до прохода.

— Слушай, казак, а нельзя без этих самых проходов? Ну, чтобы показывало только то что нужно и все.

— Никак нет, господин подъесаул. Я и так на минимальный радиус поставил, по-другому нельзя. Или если вертолет беспилотный купить, тогда он может и на одном месте висеть.

— А сколько стоит такой вертолет, знаешь? Нет? Ну, вот и помолчи…

На беспилотный аппарат поставили совсем молодого казака, по фамилии Бурунов, только отслужившего. Казачье, мотавшееся по командировкам, возраста было такого, что про всякие такие компьютеры не слышало и слышать не желало — мол, раньше жили без компьютеров и сейчас проживем. Единственный компьютер стоял в палатке Дыбенко в штабе, иногда он сильно матерясь, одним пальцем печатал на нем что-то. Бурунов же был казаком нового поколения, он учился работать на компьютере еще в гимназии, квалификацию «специалист по технической разведке» получил во время службы в армии и теперь его на тройное жалование поставили сюда. Потому что БПЛА был хоть и не самой последней модели — а управлять им никто кроме Бурунова не мог.

— Есть проход.

— Опознание. Номер возьми.

— Сейчас, сейчас…

Пальца Бурунова забегали по клавишам, настраивая камеру. Теперь изображение не только передавалось, оно еще и записывалось в память…

— Он въехал на пост.

— Без очереди, заметили?

— Картинки нет!

Бурунов прокатился на своем кресле, на колесиках, включил другой монитор, пальцы проворно забегали по клавишам.

— Сейчас… айн момент…

— Картинки же нету.

— Картинка записана, сейчас устроим.

На соседнем мониторе появилась картинка, верней не картинка а видео, прокручивающееся с удвоенное скоростью.

— Та-а-к. Стоп! Скриншот…

Картинка замерла.

— Теперь увеличиваем…

Словно по волшебству картинка менялась, будто какой-то невидимый реставратор рисовал ее все четче и четче…

— Та-а-к… Ниже. Еще резкость…

Казаки благоговейно наблюдали за творящимся на их глазах действом — на сером экране проступали линии номера…

— Все. Лучше уже не будет.

Подъесаул Чернов склонился над монитором, шевеля губами…

— А… три… тридцать семь-пятнадцать. Это он. Давай сигнал Городу!

— Орел — Городу. Цель опознана. РПВ — сорок минут.

— Город — Орлу. Принял.

На сером экране монитора снова показался нужный казакам грузовик, он выползал с поста, становясь в стальной поток фур, катящихся к Варшаве.

— Он встал на трассу!

— Похоже, без досмотра.

Чего и следовало ожидать…

— Орел — Городу. Цель начала движение. Встречайте.

— Город — Орлу. Принял. Конец связи.

В нескольких десятках километров от границы, сотник сплюнул на землю — на удачу.

— Чебак!

— А…

— Что рот открыл, ворона влетит. Заводи шарманку свою…

— Есть!

— Напоминаю порядок действий, браты казаки. Наша задача — взять тихо груз, при этом без жертв и не допустить свалки на трассе. Цель следует на тяжелом грузовике МАН с полуприцепом, скорее всего груженном. Это от тридцати до сорока тонн. Бодаться с ним — последнее дело, надо остановить его и не более того. Значит — как только мы его видим, выставляем сирену, и я в мегафон приказываю ему остановиться. Если он не останавливается — выбираем участок трассы, где поменьше машин и ты, Петров, простреливаешь ему шину.

— Есть.

— При досмотре осторожнее. В конце концов, мы ведать не ведаем, что в машине.

— Есть.

— Тогда по коням. Чебак, выводи к трассе. Проверить оружие.

— Господин подъесаул, могу взять на сопровождение.

— Сколько сможешь вести?

— Километров пятьдесят. Потом связь пропадет.

— А в движении?

— Господин подъесаул, у нас же бипл[289] старый как дерьмо мамонта. Если бы новый, другое дело, а этот может работать только со стационарным постом управления.

— Понял… Веди сколько сможешь.

— Вон он!

— Пошел Чебак, пошел! Не спи!

МАН был желтый, лимонно-желтого цвета, от этого он выделялся в потоке. Синий, тентованный полуприцеп… здоровая машина. Если такую по трассе пойдет мотать… под суд потом пойдем все…

Взревев мотором, выбросив град камней из-под колес, Егерь выпрыгнул на трассу. Сзади истерично загудели на несколько голосов клаксоны.

— Мигалку, мигалку!

Мигалку, не стационарную, а на магните, равно как и мегафон они позаимствовали у полициянтов… не сказав конечно, зачем им они нужны. Обошлось в литр спирта сейчас и еще литр — по возврату.

Дискантом беды над трассой взвыла сирена.

— Автомобиль МАН, номер «а тридцать семь пятнадцать», приказываю принять вправо и остановиться для досмотра. Автомобиль МАН…

— Держись!

Егерь мотнуло влево, да так что если бы Певцов не ухватил высунувшегося чуть ли не пояс с мегафоном из машины сотника, так бы он и вылетел на трассу.

— Ложись!

— Стреляют!

Егерь вело вправо, что-то с силой ударило по висящему в оконном проеме бронежилету — раз, другой, третий. Застучало по кузову. Тяжелая машина едва держалась на мокрой от дождя трассе.

— Где? Где он?

Справа были пробиты оба колеса, но как и на любой армейской машине, на Егере были специальные вставки, и поэтому машина не перевернулась и не потеряла управляемость. Но в скорости конечно потеряла.

— Где он?

— Вон тот. Вон он!

— Уходит!

МАН уже вырвался вперед, водитель увеличил скорость до предела, какой ему позволял транспортный поток и состояние трассы.

— Вон он! Уходит тварь, уходит.

— Ах, б…!

Не совсем соображая, что он делает, сотник оттолкнул Певцова, щелкнул замком люка, откинул его вперед, полез наверх.

— Держи ровнее. Держи!!!

Рукоятки ДШК легли в руку — и только сейчас сотник понял, что ранен.

Где он, с. а?!

Те, кто прикрывал перевозку, сделали одну ошибку, одну — но смертельную. Видимо они рассчитывали максимум на попытку задержания дорожной полицией, но не казаками. Старый Бенц прикрывал фуру, те кто находился в нем готовы были стрелять. И когда груз попытались задержать казаки — они обстреляли и их, даже не задумываясь о том, что может сделать с ними пулемет ДШК на крыше казачьего внедорожника. Возможно, они решили, что казаки не рискнут стрелять из ДШК прямо посреди оживленной трассы Краков-Варшава. Но сотнику до этих до всех раскладов было глубоко… все равно.

ДШК бабахнул короткой очередью, боль отдалась в руке так, что в глазах потемнело — и старый черный Бенц, пробитый насквозь крупнокалиберными пулями мгновенно потерял управление. Кто-то, кто высунувшись из окна с автоматом, целился в казаков, не удержался, вылетел на трассу, закувыркался по ней — и колеса еще одной экстренно тормозящей фуры проехались по нему, превратив в мясную лепешку.

Со всех сторон засигналили, изумленные поляки тормозили там же, где и ехали, машины стукались одна об другую…

Егерь принял резко влево, разорванный пулями, уже чадящий Бенц пронесло мимо. МАН хоть медленно — но уходил вперед.

Вот падла…

Прицелившись — справа был лес, не должно никого задеть — сотник дал короткую очередь, целясь перед кабиной. Один трассер — по виду как метеор, размером где-то с кулак и мчащийся с огромной скоростью. МАН вильнул влево, чуть не вылетев в кювет и…

Начал тормозить…

Через несколько секунд к остановившейся фуре подлетел и Егерь, Чебак дал по тормозам так, что все, и сотника в том числе бросило вперед.

— Ах ты, с. а!

Полезший из кабины пан контрабандист сходу огреб по сопатке так, что его отбросило на кабину. Подбежавший Чебак с ходу двинул сапогом в пах, так что бедного водилу согнуло пополам…

— А… За что… панове… не бийте…

— Козел! Уйти хотел!

— Отставить! Отставить, мать ваша курица!

Казаки сунули скрючившемуся у кабины водителю еще пару раз и нехотя отошли…

— Господин сотник, вы ранены…

Прилетело двоим — самому Чебаку отрикошетило от бронника, висящего на окне. В рубашке родился — пуля прошла удивительным образом, чиркнула по плечу и проделала длинную кровавую борозду на щеке. Самому сотнику попало в руку и в бок, в руку — царапина, пуля в боку засела неглубоко — но было больно…

Перевязались… Где то уже выла сирена…

— Певцов — ты эту беду здоровую сумеешь вести?

— Чего ж хитрого?

— Тогда за руль. А этого — к нам в багажник и связать. Двигаем в расположение…

Дорога перекрыли примерно в двух километрах дальше, соваться на место боя не рискнули. Поставили поперек дороги фугу, заняли позиции за ней. Полициянты, но с автоматами, здесь полициянты несут службу с боевым оружием…

— Стой… — негромко сказал Велехов…

Поправил на плече автомат, неспешно открыл дверь.

— Руки до горы! — громыхнуло металлом над трассой — руки вверх! Бросить оружие! Стреляем на поражение!

Казак неспешно пошел вперед.

— Старший кто?! — крикнул он, подойдя поближе.

— Бросить оружие! Лечь, лицом вниз!

А ху-ху не хо-хо?

— Сотник Велехов, казачьи войска Российской Империи! Донское казачье войско! Нахожусь при исполнении! Старшему выйти ко мне!

За машинами началось какое-то шевеление, видимо паны полициянты никак не могли решить, кому индии. Наконец, один из них вышел, нервно поправляя неловко висящий на боку автомат.

— Ты автомат то не замай… — ласково сказал ему сотник — а то у меня нервы не железные.

— Прошу сдать оружие и проследовать до выяснения — полициянт выдал заученную фразу.

— О как! Аж ПрОшу. А не ПрошУ. А ты кто таков, панове, чтобы тебе казак оружие сдавал? Обзовись хоть.

— Исправник Вотыла. Прошу сдать оружие и проследовать.

— Исправник. Ну так вот… исправник. Я сотник Велехов, прикомандирован к штабу Виленского военного округа, выполняю особое задание. Задерживать нас вы не имеете права. Приказываю немедленно освободить дорогу.

— Вы не имеете никакого права действовать на нашей территории, пан казак! Тем более на дороге, это наша зона ответственности.

— Ты совсем глухой, исправник?! Мы выполняем особое задание штаба округа! И тебе мы ни отчитываться, ни тем более оружие сдавать — не обязаны. Приказываю освободить дорогу.

— По правилам мы обязаны вас препроводить до выяснения.

— А ты свяжись со штабом округа. Спроси генерала Тадеуша Комаровского, командующего. И объясни ему все это. Давай, только быстро. Мы и так из графика выбились. А я пока в машине посижу, подожду — как свяжешься, доложишь, что там граф Комаровский тебе скажет. Если он соизволит с тобой гутарить.

Сотник рисковал. Но рисковал оправданно. Он уже знал немного поляков, и знал что никто не осмелится связываться со штабом округа. Даже запрос на подтверждение полномочий будет расценен генералом Комаровским, польским аристократом с его обычным гонором, как личное оскорбление. Поляки были такие.

Через несколько минут дорогу разблокировали и их пропустили…

Вечер 19 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Пункт временной дислокации

— Ну? Пан Вацлав? Мабуть сам скажешь, что в машине?

— Все равно прознаете… — мрачно процедил поляк.

— То есть так. Прознаем обязательно.

— На машине таможенные пломбы. Вы имеете право их вскрывать только в присутствии представителя Таможенного корпуса.

— Сообщили. Да вот незадача — нету на месте представителя Таможенного корпуса. А у меня есть мысль, что машина сия — заминирована. И представляет опасность для всех здесь находящихся. Потому я и имею право ее вскрыть, с обязательным последующим уведомлением Таможенного корпуса. Письменным. Так, пан сотник?

— Точно так, пан подъесаул.

— Вот и добре. Огнев, вскрывай давай.

— Есть!

Хорунжий Огнев навалился на ломик — и проволока, на которую была наложена таможенная пломба, треснула, уступая грубой силе.

— Вот так… Открывайте. Осторожнее…

— Ни х… себе…

Снизу до верху, до самого верха стояли большие картонные коробки без каких-либо обозначений на них. Казаки уже знали, что в них такого возят.

— Велехов. Ты взял — глянь.

Сотник, уже пришедший в себя и отхлебнувший для снятия стресса стакан горилки, взял коробку, ножом аккуратно вспорол клейкую ленту, скрепляющую ее половинки.

— Марльборо.

— Не Марльборо, а Мальборо. Никогда не курил?

— Кубыть нет. Какое это к чертям курево…

— Ах, да… Североамериканские сигареты. Правда, сделаны в Кракове. Набиты чуть ли не сеном. Совсем обнаглели, в открытую прут.

— Их казна почем принимает?

Подъесаул прикинул.

— Не спирт, конечно… но тысячу дадут. Их не продашь, только выкинуть. И фура подлежит конфискации в пользу Круга, потому как на ней контрабанду везли. Тоже за нее получим. Дюже добре сходили. Так ведь, пан Вацлав?

Пан Вацлав с этим согласен не был — но его мнение никого и не интересовало…

Нашли через час, когда пана Вацлава посадили на цугундер. Дождь усилился и ждать полициянтов, которые должны были забрать контрабандистов, было бессмысленно. Казаки ушли в модуль, повечеряли чем Бог послал, и только налили по второй — как в модуль забежал Чебак с глазами, выпученными так будто он привидение узрил.

— Казаки… там еще что-то есть.

— Где? В сортире что ли?

Модуль грохнул хохотом — Чебак как раз выходил в сортир, да что-то надолго вышел.

— В машине!

— В какой-такой машине?

— Ну, которую сегодня заполонили! Там не только сигареты есть.

— А ты как понял? — спросил Чернов.

— А я мимо шел, по борту стукнул — а там твердое что-то.

Казаки переглянулись.

— Спытаем?

— Добре, пошли…

Накинув дождевики, вышли в ночь. Время было еще не ночное — но серое небо и непрекращающийся дождь погасили все краски, окунули мир в какую-то серую хмарь. Сапоги хлюпали, почва разъезжалась под ногами, дождь упорно молотил по брезенту плащей. Было холодно и мерзко…

Луч аккумуляторного фонаря вырвал из темноты мрачную громаду фуры, загнанной в жилую зону.

— Где? Показывай.

— А вот тут. Тут, постукайте…

Велехов постучал, пальцы наткнулись на что-то твердое. Не похожее на коробки с блоками сигарет. Сплюнув в грязную лужу, натекшую с тента — он в ней стоял — сотник вытащил из ножен нож…

— Погодь! — сказал подъесаул, — обожди трохи. Не режь, нам эту машину продавать потом. Помоги-ка.

Тент крепился на каркасе полуприцепа такой длинной лентой, пропускавшейся в прорези лента, вдвоем казаки освободили один борт и подняли тент наверх, перемазавшись и промокнув. Чернов подпрыгнул, крепко вцепившись в стойку кузова, подлез повыше. Сам Велехов сделать этого не мог — действие обезболивающего уже прошло, и рука ощутимо болела.

— Держи зараз!

Чебак, Огнев и Велехов приняли длинный и большой деревянный ящик, тяжелый настолько, что еле удержали его втроем…

Следом, прямо в лужу, обдав всех грязными брызгами, молодецки спрыгнул Чернов.

— Матка боска… — сказал кто-то.

— Потащили в модуль! Королев!

— Я!

— Выставить охрану у машины! Немедленно!

— Есть!

Матерясь последними словами, оскальзываясь в грязи, длинный ящик втащили в модуль, бухнули на пол. Все уже понимали — что увидят в этом ящике…

— Огнев, лом где?

— Вот, господин подъесаул.

— Ну, давай. Осторожнее трохи.

Богатырски наваливаясь на лом, Огнев выдавил один за другим гвозди, открыл крышку…

— Дюже добре…

Подъесаул наклонился, достал из ящика нечто тяжелое, завернутое в промасленную бумагу. Отодвинув в сторону напитки (что-то и на пол упало), положил это на стол, развернул…

На столе, матово блестя в свете «летучей мыши» под потолком консервационной смазкой, лежала винтовка. Короткая и удобная, со складным прикладом, с коротким стволом. Устаревшая — но не слишком, такое оружие держат на складах длительного хранения на случай войны и всеобщей мобилизации.

— Зэ-Бэ шестьдесят два, десантная модификация. Выработана заводами «Шкода» в Австро-Венгрии, в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году. Механизм от автоматической винтовки Токарева, патрон наш, казачий, семь и шестьдесят два. Одиночный и автоматический огонь, допускает установку оптических прицелов и метание наствольных гранат. Вот такие вот дела, браты казаки…

— С консервации? — спросил Велехов.

— С нее самой. И сдается мне, казаки, что не в магазине куплено, потому как в консервационной смазке в магазинах не продают.

— Оно так…

— Глянем, что еще там есть?

— Добре, глянем.

Сотник Королев уже выставил караул, двое казаков в тех же брезентовых плащах — дождевиках и с автоматами, нахохлившись неподвижно стояли под дождем…

— Кто? — лениво окрикнул один из них.

— Свои. Чернов.

— Добре…

Чернов остановился около кричавшего казака.

— Ты как службу несешь? По уставу караульной службы ты меня только одного к себе допустить должен. У тебя фонарь есть?

— Так точно. Виноват.

— То-то и оно. Карауль как полагается, здесь в машине добра — навалом…

— Есть.

Точно также легко, будто и не пили вовсе, подъесаул забрался в кузов.

— Лом мне подайте!

Затрещали вскрываемые ящики, казаки молча ждали.

— Вот этот принимайте!

Тяжеленный ящик спустили вниз, потащили вдвоем в модуль.

— И этот. Все!

В первом ящике, длинном, длиннее первого оказался пулемет. Самый настоящий, причем не австро-венгерский, как можно было предполагать — а римский машингевер, MG-3 в короткой модификации, да еще со стандартной прицельной планкой под установку прицела. Такие пулеметы перестали выпускать в восемьдесят втором, этот был семьдесят шестого года выпуска. Всего пулеметов в ящике было два и лежали они как полагается — со сменными стволами, с барабанами и со всем ЗИПом. Все было завернуто в промасленную бумагу и сверху покрыто консервационной смазкой…

— Погодь. Ну-ка держи!

Пока Велехов держал пулемет, подъесаул внимательно его осмотрел.

— Перестволённый. Второй категории, но ствол новый совсем поставили. Кто-то это все готовил и нехило. Давай следующий…

Навалились, открыли следующий ящик.

— Еще лучше…

В следующем ящике были снайперские винтовки. Довольно пожилые, не самой последней модификации, Штайр-69. Четыре винтовки, тоже завернутые в промасленную бумагу, отдельно — прицелы в жестких коробках. Тоже магазины — к этим винтовкам идут магазины необычные, роторные, и весь ЗИП — прилагается. Ложе пластмассовое, темно-зеленое — значит армейская, не полицейская модификация. Механический прицел — его ставили раньше, потом уже шли без прицелов, с расчетом только на оптику. Эти и вовсе были — первой категории. Смазку удали, прицел установи, заряди, пристреляй и готово.

— Ты глянь…

В руках у Огнева была толстая черная сосиска — глушитель.

— Похоже бесшумные. Глушитель в комплекте и нарезка на стволе имеется.

— Это что же мы такое захомутали, казаки… — задумчиво проговорил Чернов — тут же на роту, если не больше.

— Какое на роту…

Не контрабанда — контрабандисты обычно покупают в магазинах, все равно за границей продадут. Контрабандисты не имеют доступа на армейские склады резерва — а тут ведь к гадалке не ходи, оттуда гостинцы.

— Тысяч на сто, не меньше… — сказал кто — то.

— Если не больше.

Изъятое оружие забирал себе Круг, но казакам давшим результат, платили премию. Здесь же она обещала быть нехилой — целый грузовик со стволами захомутали, причем часть — нашего калибра, значит ими и вооружиться можно, не продавать на сторону.

— Брали когда так? — спросил Велехов, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Чтоб целую машину со стволами — не было такого — ответил Королев — в нычке по десять стволов. Ну по двадцать. И то добре. А тут на роту с гаком.

Кстати…

Никого не спрашиваясь сотник сгреб одну из винтовок со всем ЗИПом, прицелом и прочим, нашел глазами Чебака.

— Держи. Благодарю за службу. Самому не надо — найдешь, кому подарить.

Все равно бы нашли — но поощрить надо.

Даже при свете «летучей мыши» было заметно, как казак покраснел.

— Господин подъесаул, можно мы чего себе оставим… — вылез с предложением Петров. Староверы, да еще из Сибири — они запасливые…

Чернов думал недолго.

— Добре. Все равно целая фура, есть что сдать. Берите.

— Мабуть, того пана поспрошаем, что все это вез, браты казаки?

— Поспать бы… — зевнул кто-то.

— Добре — окончательно решил Чернов — ночь на дворе, отбой всем. Завтра с утра и поспрошаем. Все равно не убежит от нас — ни стволы, ни пан этот. Отбой!

Только утром «поспрошать не удалось». Машина то была на месте со всем добром, и злые, невыспавшиеся казаки-часовые — тоже были на месте. А вот пана Вацлава на месте не было — на том месте, где должен был быть пан Вацлав был лишь его труп.

18 июня 2002 года

Тегеран

Ателье «У Иакова»

Остановил машину около мастерской-ателье «У Иакова», беспечно огляделся по сторонам, как бы решая — стоит оставлять машину в таком месте или не стоит. Улица словно замерла, купаясь в солнечном дрожащем мареве, даже прохожих почти нет — полдень, время безумного Солнца. А на капоте моей машины — черного цвета — можно запросто приготовить яичницу…

Хаим словно ждал меня — стальная дверь открылась, как только я приблизился…

— Входите же! Скорее!

Из солнечного ада я с облечением нырнул в кондиционированную прохладу ателье.

— Скажите мне, Хаим, в честь кого названо это ателье? Разве не вы его основатель?

Еврей замахал руками.

— Что вы, ваше превосходительство. Ателье основал еще мой дед, его то и звали Иаков. Это был умнейший, доложу я вам человек…

Пока Хаим расписывал мне в красках неоспоримые умственные достоинства своего пращура, я достал из кармана новенький, сверкающий золотистым двуглавым орлом на обложке паспорт, положил его на стол. Старый еврей споткнулся на полуслове, но потом договорил — таки свою мысль до конца. В глазах его стояли слезы…

Как можно так жить…

— Натан! Натан! — закричал Хаим — или скорей сюда! У нас важный клиент, неси выкройки! Скорее, скорее, халамидник!

Из подсобки появился Натан, неся какие-то необхватные папки, видимо и в самом деле с выкройками. Увидев паспорт, остановился, недоуменно глядя то на меня, то на деда…

— Иди! Иди быстрее за тканью, господи Боже мой, Натан, что ты медлишь!

— Сейчас, дедушка, сейчас…

Схватив паспорт, Натан выбежал в подсобку.

— Я благодарен вам за костюм, который сшили мне прошлый раз — громко сказал я — это один из лучших костюмов, который я носил за всю свою жизнь.

Хаим поискал что-то под прилавком, вытащил огрызок карандаша, бумагу, лихорадочно что-то написал, толкнул записку ко мне.

— Господин посол, мы всегда рады видеть вас у себя…

За ателье следят. Началось с прошлого раза. Вам поклон от Руфи.

С трудом сдержал удивление — вот уж воистину евреи — самый сплоченный народ во всем мире. Интересно, а этот Хаим тоже имеет отношение к Хагане — или его просто попросили помочь собратьям?

Достал ручку…

Поклон и ей. У нее есть что-нибудь для меня?

— Мне бы хотелось заказать у вас еще один костюм, только не фрак, как в прошлый раз — а хороший костюм для повседневной носки.

Хаим подмигнул.

— Такому благородному господину пристало иметь как минимум восемь костюмов, одинаково высшего класса.

— Восемь? — я на самом деле был удивлен — почему восемь?

— Ткани надо отдыхать, господин посол, иначе ваш костюм долго не проживет. Я удивляюсь, кто учил хорошим манерам тех варваров, которые носят один и тот же костюм по целым неделям, потом еще сдают его в химчистку, чтобы его там протравили химикатами и окончательно загубили. Ткань должна отдыхать, особенно — такая ткань, какую используем мы, мастера высокого класса, да простит мне Господь мою самонадеянность. Каждый костюм, господин посол, следует надевать не чаще раза в неделю.

— Почему же тогда восемь костюмов, ведь в неделе семь дней?

— Ну как же, господин посол. Если с одним из ваших костюмов что-то случилось, и вы принесли его старому Хаиму, чтобы он привел его для вас в порядок — вам же нужен будет запасной костюм, не правда ли?

Черт… Вот теперь я понимаю, почему евреи так богато живут. Это же уметь надо — продать восемь костюмов человеку, который пришел всего за одним.

Старый Хаим достал откуда-то из-под стола и положил передо мной конверт, заклеенный и без почтовых марок. Значит, передан через кого-то, а не послан по почте.

— Боюсь восемь костюмов это для меня слишком, господин Хаим, ведь у меня есть военная форма, и она как нельзя лучше подходит для ежедневной носки. Тем не менее, есть ситуации, когда военная форма неуместна. Поэтому, я пожалуй закажу не один костюм а два. На случай, если такие обстоятельства будут продолжительными по времени.

Еврей подмигнул.

— Как нельзя более разумное решение, ваше превосходительство.

Вечером я вскрыл конверт, убедившись в том, что Марина отвлеклась на домашние дела. Там была еще информация, не меньший бред, чем в первый раз. Но было там еще кое-что, условный знак, о котором мы договорились во время моего визита в Багдад.

Знак о том, что Руфь и ее группа в опасности.

19 июня 2002 года

Нью-Йорк, Федерал-плаза

Управление ФБР офис по г. Нью-Йорк

Припарковаться в Нью-Йорке в любой день и час было большой проблемой — но на Федерал-Плаза эта проблема стояла особенно остро. Только полный идиот мог додуматься поместить столько присутственных мест как федерального так и местного значения в одном месте, причем таком, где места для парковки и так не хватает. В конечном итоге — они припарковались в шести кварталах от нужного им места, да и то с нарушением правил — прямо под знаком. Мак Дугал достал специальную карточку «ФБР», еще старую, потому что в антитеррористической оперативной группе изготовлением таковых пока не озаботились, сунул под стеклом так, чтобы было видно. Если этого не сделать — возвращаясь, обязательно найдешь под дворником ветрового стекла квитанцию о штрафе. Впрочем — ее и так можно найти, потому что город Нью-Йорк находился в довольно конфликтных отношениях с федеральным центром, и это несмотря на то что мэр был республиканцем. Связано это было с какими-то сложными межбюджетными отношениями, а выливалось в то, что копы федеральных учреждений платили штрафы, оставляя машины припаркованными в неправильном месте, в том числе и по служебной надобности. Оставалось надеяться только на корпоративную солидарность копов — что «не заметят» свою машину.

Оставив машину Мантино и МакДугал влились в плотный поток толпы, текущей к Федерал-плаза…

Лейтенант полиции — он слишком долго проработал в полиции и слишком мало в антитеррористической группе, чтобы думать о себе как об агенте — Рикардо Мантино хоть и прожил в Нью-Йорке мало времени, ему этот город все больше и больше нравился. Удивительно — но в нем концентрировалась какая-то энергия, ее было настолько много, что она буквально била ключом. Эта энергия не была ни доброй, ни злой — она давала каждому то, что он хочет, и каждый мог превращать ее в добрые или злые дела. Это было видно по всему: что по автомобильному движению, резкому и нервному с постоянным использованием клаксона, что по пешеходному движению — привычный к вашингтонской неторопливости, Мантино не сразу подстраивался под темп движения толпы. В Вашингтоне передвижение с такой скоростью считалось бы почти что бегом. Что общение с людьми — нью-йоркцы были приветливо нетерпеливыми… да-да, точно так. В общем «Если я пробьюсь здесь — я пробьюсь в любом другом месте».[290]

В здании полевого офиса ФБР на Федерал-Плаза их встретила тишина: здание было на удивление чистеньким, хорошо обставленным и отремонтированным. Немалую роль тут сыграл Джулиани, бывший прокурор, в течение двух сроков бывший мэром Нью-Йорка и за это время почти полностью преобразивший город. Именно благодаря Джулиани, в городе, который длительное время был оплотом демократов, вот уже третий срок мэрское кресло было за республиканцами.

Агент ФБР, который должен был ввести их в курс дела, ждал их на первом этаже.

— Привет, Кайл… — Мак Дугал протянул руку — Рик Мантино, мой новый напарник.

Кайл протянул руку и ему.

— Где раньше работали? — прищурился он.

— Заметно? Управление полиции федерального округа Колумбия.

— Почти коллеги значит. Кайл Бреннан, специальный агент, отдел по борьбе с терроризмом. Пойдемте.

Комната, в которую он их привел на двадцать третьем этаже, видимо использовалась для допросов. Простой стол, несколько стульев, хорошее освещение голые, оклеенные пластиковыми обоями стены…

На столе — распахнутый настежь чемодан из дешевых, разложенные рядком вещи — ничего особенного. Чуть в стороне — аккуратная пачка ассигнаций.

— Где его взяли? — Мак Дугал протянул руку и агент вложил в нее паспорт в темно-зеленой обложке — в Ла-Гуардии?

— В ДжиЭфКей.[291] Рейс из Бейрута, Люфтганза, со стыковкой в Берлине.

— Откуда узнали про Бейрут?

— Билет сквозной.

— Понятно…

МакДугал передал паспорт Мантино, тот взял, мельком просмотрел.

— Это что — на русском?

— Да. Паспорт подданного персидского монарха. Перса, короче. Мы здесь зачем?

Бреннан пожал плечами.

— По сути, нам не за что его задерживать. Если он вам нужен — забирайте. Если нет — мы его просто выпустим.

— Как его взяли? За что?

— Случайно. Парень, который проводил досмотр — из новеньких. Сам понимаешь — хочется отличиться. Он зацепился за две вещи. Первая — пачка денег в чемодане…

— Сколько?

— Четыре сто с мелочью.

— И что с того?[292]

— Он подумал, что вряд ли человек будет возить деньги в чемодане, ведь давно известно, что с ручной кладью в аэропортах проблемы, она часто пропадает. Второе — его привлекли сами купюры, те, что по сто баксов.

— Можно?

— Да… Отпечатки снимать бессмысленно.

Тем не менее МакДугал обернул руку платком достал из перетянутой резинкой пачки две купюры достоинством сто долларов каждая, протянул одну из них Мантино. Лейтенант посмотрел купюру на свет, погладил пальцем — водяные знаки и металлическая лента есть, бумага тоже плотная, такая как обычно используется на печати ассигнаций, рельефный шрифт есть. Вроде как настоящая…

— На экспертизу не отдавали?

— Нет. По-моему настоящая.

— Так в чем же дело?

— Дело в пачке. Четыре сто. Из них тридцать шесть — новенькие купюры по сто баксов каждая. Откуда в Персии — купюры по сто баксов?

— Господи, наменял в Берлине при пересадке.

— И все новые?

На самом деле — сложившаяся ситуация как нельзя лучше иллюстрировала влияние человеческого фактора, того самого из-за которого срываются сложнейшие операции. Купюры и в самом деле были фальшивыми. Их напечатали в специальном подразделении САВАК, которое занималось подделкой денежных знаков других государств (за исключением русского рубля, которого у персидского монарха было и так более чем достаточно) по личному указанию Шахиншаха Хоссейни. Дело было вот в чем: по вассальному договору, Российская Империя расплачивалась за нефть газ, другие полезные ископаемые Персии русскими рублями, которые не конвертировались. Это было сделано с тем расчетом, что персидский шахиншах был вынужден тратить эти рубли в России же, покупая автомобили, железнодорожный подвижной состав, самолеты, станки, заказывая прокладку дорог и строительство энергоблоков атомных электростанций. Тем самым давалась работа всем русским людям, загрузка промышленности заказами. Кроме того — русская разведка получала возможность за счет этого контролировать финансовые потоки шахиншаха и понимать, что и где закупается. В то же время шахиншаха эта ситуация кардинально не устраивала, ему нужны были неподконтрольные денежные потоки и в больших количествах. Ему нужна была валюта западных стран. Вот он и наладил ее производство. Станки для печатанья денег были закуплены в России — якобы для печатанья персидского тумана — национальной валюты. Но печатали они не только туман — и об этом мало кто знал.

А тут получилось и вовсе донельзя просто. Группа «печатников двора шахиншаха» наладила канал похищения отпечатанной валюты — небольшой, но стабильно работающий. В дело были замешаны сотрудники САВАК. У одного из тех, кто работал в подпольном печатном дворе и имел доступ к фальшивым деньгам, был брат. И брат этот — имел отношение к сверхсекретным программам подготовки и отправки агентуры.

Вот и получилось. Агентуру готовили профессионалы, учившиеся у русских. Они дали рекомендации насчет денег — пачка из подержанных купюр разного достоинства, обязательно суммой где-то тысячи четыре долларов, не больше. Ни в коем случае не фальшивки, какими бы совершенными они не были — только настоящая валюта. Однако, братьев обуяла жадность, к тому же один из братьев заверил другого, что фальшивки имеют настолько высокое качество, что их вряд ли отличит даже экспертиза. Вот они и подменили — большую часть выданных «на оперативные нужды» долларов САСШ на фальшивки, и отдали их переправляемому в штаты агенту. А настоящие взяли себе.

— Он что-то говорит?

— Нет.

— Требует адвоката?

— Нет. Просто сказал, что не понимает по-английски.

Мак Дугал раздраженно вздохнул — дело мутное, перспективы не видно никакой. Нью-йоркская полиция просто свалила на них свое дерьмо…

— Ладно, пошли…

Неизвестный сидел в комнате для допросов, побольше той, откуда они пришли. Невысокий, чернявый, с неопрятной короткой бородкой, какой-то забитый на вид. Его допрашивали двое, неизвестный молчал, уставившись в стол.

— Долго так?

— Почти час.

Феды в допросной, работающие по принципу «хороший коп — плохой коп» начали терять терпение. Плохой коп вскочил и начал ходить по кабинету, чтобы успокоить нервы.

— Почему без переводчика? — спросил Мантино.

— Ему не нужен переводчик — отозвался МакДугал, стоящий у большого панорамного окна с односторонней видимостью — он все отлично понимает.

— Вот как?

— Да. Я по его глазам вижу — он реагирует.

В комнате, где находились они втроем, открылась дверь, заглянул еще один джимэн.

— Кайл. На минуточку.

Полицейский вышел.

— Что будем делать? — спросил Мантино.

— Черт его знает. Задержать его мы не можем, ты это понимаешь не хуже меня. Но что-то тут нечисто. Надо отдать купюры на экспертизу.

— Они настоящие.

— Мало ли…

В кабинете снова появился полицейский Бреннан.

— Вы не поверите?

— Адвокат?

— Хуже. Борух Михельсон.

— О черт…

По тому, как помрачнел МакДугал, Мантино понял — происходит что-то экстраординарное.

— Что происходит?

— Борух Михельсон! — с раздражением ответил МакДугал — жирная русская скотина. Худший из уголовных адвокатов Нью-Йорка, худший для нас. Кто нанял этого кровопийцу?

— Идите, да сами у него спросите.

— Нашел дураков…

Они вышли из кабинета, снова поднялись на двадцать третий, где они уже были. МакДугал достал из кармана пакет, снова, очень осторожно, носовым платком достал одну из стодолларовых купюр и положил в пакетик для доказательств. Затем достал из своего бумажника такую же стодолларовую купюру и положил на место изъятой.

— Все, теперь пошли.

Коротенький, толстый, почти лысый Михельсон, в ожидании клиента раздраженно курил в комнате для посетителей. Пальцы его были увешаны изрядным количеством золотых перстней, остатки волос на монументальном черепе — обильно умащены бриолином, дорогущий костюм с лондонской Сэвилл-Роу обсыпан пеплом.

— Рад вас видеть, господин Михельсон… — спокойно сказал МакДугал, входя в комнату…

Михельсон повернулся от окна…

— Зато я не могу сказать того же самого про себя. Вас выгнали из ФБР МакДугал?

— У вас неправильная информация. Я просто перешел на другую работу.

— Дело ваше. Где мой клиент?

— Кто именно, сэр?

— Рафья Латих. Вы незаконно задержали его в аэропорту сегодня.

— Он ваш клиент, Михельсон? Вы можете показать нам соглашение об оказании юридической помощи? — вступил в разговор Бреннан.

— Черт, если я говорю что он мой клиент — значит он мой клиент! Ведите его сюда немедленно или пожалеете, что на свет родились! Будете всю оставшуюся жизнь штрафы на улицах за неправильную парковку выписывать!

— Сэр, мы не знаем, ваш ли он клиент.

— Вы обязаны предоставить ему адвоката! Это право предусмотрено Конституцией! Вам что — надо чтобы я позвонил судье Ковачу и попросил его пнуть как следует ваши жирные задницы, чтобы вы зашевелились?

Кто бы говорил про жирные задницы. Черт…

— Хорошо, сэр — ушел от конфликта МакДугал — ждите.

Втроем они вышли из комнаты…

— Сукин сын… — выругался Бреннан.

— Мы его забираем — сказал МакДугал.

— В смысле?

— Выпускайте его. Мы за ним проследим. Если купюра фальшивая — появится повод для ареста.

— Ой ли?[293]

— Он же деньги привез сюда, чтобы тратить, так? Как только он потратит первую же купюру, и мы это зафиксируем — появится повод для ареста. Сбыт фальшивых ассигнаций. Либо сами раскрутим, либо отдадим Секретной службе, пусть крутят они.

— Хорошо.

— И попробуйте задержать Михельсона. Попросите его оформить бумаги лично. А мы подхватим Латиха. Сообщи, когда он будет выходить, хорошо?

— Вызовем подмогу?

— Сами справимся. Вон, смотри!

У тротуара был небрежно припаркован роскошный Даймлер, под лобовым стеклом уже красовалась квитанция на штраф.

— Машина Михельсона.

МакДугал воровато оглянулся, потом проходя мимо, смачно харкнул на лобовое стекло…

— Внимание, он выходит!

МакДугал поднес сотовый телефон к уху.

— Спасибо…

Решили работать вдвоем — Мантино следит пешком, МакДугал — на машине, потому что он лучше знает улицы Нью-Йорка. В принципе — ни одного из них объект не видел и не знал, так что — могло прокатить.

Связываться между собой решили по рациям, благо у них у обоих были гарнитуры для связи «hands-free», такие же как и на сотовых. Если объект будет уходить на метро, где рация не берет — есть сотовые…

Латифа они едва не пропустили — он был невысоким и неприметным, он не выделялся в толпе, наоборот, толпа маскировала его. Выйдя из небоскреба на Федерал-Плаза он огляделся, потом довольно быстро пошел по Уорт-Стрит, по направлению к знаменитому Бродвею. Мантино, оставивший из-за жары пиджак в машине последовал за ним.

Подозреваемый (Мантино не знал в чем его можно подозревать, но привычно называл его подозреваемым) спешил, непонятно куда. И этим выдавал себя. Если бы он подстроился под движение толпы — рано или поздно Мантино бы его потерял. Для слежки в густонаселенном городском районе нужна бригада, семь человек и три машины — но никак не двое. И если бы подозреваемым был местным — «стряхнуть хвост» для него тоже не составило бы проблемы, потому что Мантино был новеньким и не знал город. Но он спешил, он выделялся — и Мантино довольно уверенно вел его.

Вышли на Бродвей — он бы с удовольствием прогулялся по нему в более спокойной обстановке, но было не до этого. Латиф еще прибавил ход, он почти бежал…

— Он уходит!

— Вижу. Не торопись.

Прибавил и Мантино — Латиф бежал, не видя его — но в плотном людском потоке бежать было затруднительно, и тем самым он только выдавал себя.

— Он бежит к Сити-Холл!

Метро!

— Понял, координируй.

И тут Латиф пропал. Просто исчез из колышущегося людского моря. Мантино прибавил ходу, думая, что тот рванул бегом к входу на станцию.

— Я его потерял!

И тут истошный визг резанул осколком стекла по и так напряженным нервам…

— Полиция! Полиция, пропустите!

Расталкивая локтями взбудораженную толпу, Мантино пробился к тому месту, где уже закручивался людской водоворот. Какая-то женщина — видна была лишь ее обтянутая брюками объемная задница, вопила как пожарная сирена.

— Полиция! Отойдите, полиция!

Рафья Латих лежал на грязном асфальте тротуара на животе — маленький, скорчившийся, сломанный. Руку он держал прижатой к животу — и из-под него уже растекалась насыщенно-багрового цвета лужица.

Мантино рывком перевернул умирающего на спину, склонился над ним, глядя в побелевшие от боли глаза. Машинально прижал два пальца к нужному месту на шее, уловил слабую, прерывистую пульсацию.

— Кто? Скажи мне, кто?

Умирающий что-то сказал (что именно он вспомнит нескоро) на непонятном гортанном языке, потом по его телу прошла судорога, другая…

Все…

— Сэр… — снизу, со станции поднялись полицейские.

— Оперативная группа! — МакДугал сходу бросился на полицейских — это наше дело. Обеспечьте охрану места преступления!

— Сэр, вообще-то он был на станции метро — сказал один из полицейских.

— Он не вошел в нее, это федеральное дело![294]

Мантино поднял голову, огляделся по сторонам. Чемоданчика, с которых Рафья Латих прилетел из Берлина не было.

— Мак, чемодан! Надо перекрыть станцию. Убийца забрал чемодан!

Копы из Метрополитан полис посмотрели на него со смешанным выражением сострадания и раздражения. Еще один федеральный придурок… сколько их развелось, а вот простую работу копов делать никто не хочет.

— Сэр, как вы это себе представляете? — скептически спросил старший из копов — у меня тут пара тысяч человек в минуту проходит, а в час пик и того больше…

Дневниковые записи

19 июня 2002 года

Баграм

Кажется, я начинаю все ненавидеть…

Врач, осмотрев меня, сказал, что несколько дней надо оставаться на базе. Оставаться на базе — это значит лежать, читать Чосера при свете лампочки в бетонном склепе, все украшение которого — это кровати, шкафчики да несколько постеров с голыми телками, приклеенных для оживления обстановки. Черт, мы как крысы, прячемся в норах от обстрелов. Когда падает мина — все чуть заметно вздрагивает, и ты тоже вздрагиваешь. Кстати, обстрелов тут не так много, как рассказывают. Местные не дураки, они знают что мы засечем огневую позицию радиолокатором и через минуту-две они получат ответный гостинец калибра шесть дюймов с воздушным подрывом. Поэтому они делают один-два выстрела из миномета и меняют позиции. Минометы здесь самодельные, сделанные из куска трубы, как раз их хватает на один — два раза. Мы их заливаем бетоном и выкладываем из них дорожки.

Вчера не сдержался, дал по морде одному парню, который посмел высказаться о нашей семье. Этот парень родом из Индии и не имеет никаких понятий о правильном, достойном джентльмена воспитании. Сейчас немного стыдно от того, что я ударил, не предупредив, и от неожиданности он не смог ответить. Но если бы майор не стал между нами — не знаю что было бы. Мне вынесли устное порицание и назначили три дня наряда по кухне после того, как поправлюсь.

Мы все-таки вылезаем из своих нор. Когда заканчиваются полеты — мы вылезаем из этих проклятых нор и устраиваем прямо на поле игру в футбол. Или соккер, как называют ее заокеанские кузены. Я не знаю, зачем мы это делаем, может для того, чтобы доказать всем что мы еще живы? Но что можно доказать горам, плюющимся в нас смертью?

Мне пока нельзя играть, я просто наблюдаю. Хотели еще сыграть в крикет, но пока у нас нет ничего для этого. Мяч и тот — едва раздобыли.

А сегодня утром привезли Джима. Черт, я его едва узнал. Он всегда был бесшабашным и бесстрашным, помню как мы лезли через забор в школе для девочек. Этот чертов забор, его поставили специально для таких как мы. Высотой десять футов, и еще у этого проклятого забора наверху — пики, как у копий, очень острые. Джим тогда посмотрел на нас и сказал: ну что слабо? А потом полез первым. И пропорол руку. Черт, его рука была пробита насквозь этой пикой, но он не закричал, он высвободил руку и спустился вниз. Потом мы его кое-как перевязали и пошли обратно — ведь до корпуса было четыре с лишним мили. Утром он вышел на построение, и если бы мистер Блумингдейл не обратил внимание на следы крови на форме — ничего бы не открылось. А когда Джимми спросили, с кем он это все затеял, он сказал: я был один, сэр! Вот так вот.

Я был один.

А теперь эти твари убили его. Господи, как я их ненавижу! Я знаю, что враг есть враг — но как их можно наказать за то что они убили Джима? Они боятся нас, они боятся открытых столкновений с нами, они знают, что мы сильнее — и тогда они бьют в спину, бьют из-за угла. Они обстреливают нас из минометов, чтобы напомнить нам: вот мы! Мы здесь! Мы никуда не уйдем, мы будем наносить удар за ударом, пока не добьемся своего! Они подкладывают мины и фугасы на дороги — подлая, злая война войн трусов и убийц. На таком фугасе погиб Джим — майор сказал, что он проявил неосторожность, и я кинулся на него с кулаками за это. Чертова осторожность!

Я знаю, что это делают русские. Проклятье, зачем они это делают? Неужели, они не могут сразиться с нами в открытом бою? Почему бы не выйти — нам против них. Кто бы ни погиб в этих боях — он погибнет достойно, как солдат, видя своего врага и имея возможность ответить! Они кричат на весь мир о своей храбрости — но на самом деле они подлые трусы, вот что!

Как я их ненавижу!

20 июня 2002 года

Бруклин Нью-Йорк

Весь остаток прошлого дня у них заняло оформление дела Рафьи Латиха. Сначала прибыли CST, Crime scene technicians, специалисты по сбору доказательств.[295] Честно пытались что-то найти, для этого едва не остановили движение на станции — но у них мало чего не получилось. Пока хотя бы минимально перекрыли движение — по месту преступления прошло не меньше сотни человек, затоптав все, что только можно. Потом прибыли коронеры (OCME, Office of Chief Medical Examiner, офис главного медэксперта, так они назывались) немного полаялись — но труп забрала все таки CSI, так как в перспективе это дело виделось федеральным. Потом, прибывший на место лейтенант полиции Нью-Йорка быстро вразумил подчиненных и заявил, что если федеральная структура имеет желание расследовать это дело — то он, лейтенант Реймс ничего не имеет против этого. Надо — берите, расследуйте. Тем более — никаких перспектив, типичный CCF.[296] Копы эти дела называли витиевато: «Может быть когда-нибудь мы и узнаем кто это сделал.» Ни один из опрошенных свидетелей не смог ни дать описание убийцы, ни заметить даже сам момент убийства. Надежды возлагались на камеры — дабы защитить имущество метрополитена от актов вандализма, везде понаставили камер. Но — здесь их ждало самое большое разочарование. Камера была разбита, причем разбита она была буквально перед самым происшествием, повреждение камеры даже не успели зарегистрировать. Камеру сняли и отправили на экспертизу, труп Латифа увезла служба коронера на вскрытие. Внутри здания станции камера работала — но она могла дать только несколько тысяч возможных подозреваемых — и то если убийца шел из метро или наоборот скрылся в метро. Поток людей был предельно плотный, центр города. Тем не менее — пленку изъяли и отправили на экспертизу. Суть этой экспертизы заключалась в том, что особо мощный компьютер должен был построить фотороботы всех тех, кто прошел через вестибюль станции от +5 до -5 минут до трагедии (взяли такое время, потому что убийце нужно было время сориентироваться) и попытаться опознать в одном из этих лиц известного террориста или подозреваемого в терроризме. Работа была аховая, и скорее всего должна была закончиться ничем.

На утренней оперативке они не смогли сказать ничего толкового по этому делу и в результате получили нагоняй. Дело повесили на них — сами вляпались, сами и расследуйте.

МакДугал просидел всю утреннюю оперативку мрачный как туча, но ничего не сказал. Потом, сделав несколько звонков, начал собираться.

— Поедешь со мной… — бросил он, ничего больше не разъясняя.

Путь их лежал в знаменитую CSI,[297] куда отвезли разбитую камеру, потом надо было зайти в морг — там сейчас лежал на вскрытии (должны были уже вскрыть) их труп. Потом, как туманно объяснил МакДугал — надо было встретиться с одним человечком…

В CSI — ею пользовались и сотрудники АТОГ по межведомственному циркуляру, обычно их задания ставили в самый конец очереди, но МакДугал имел там какие-то связи и знакомства и его запрос исполнили быстро — они поднялись на нужный им этаж, зашли в канцелярию. Оттуда их послали в баллистику.

— Иеремия… — громко сказал МакДугал, без приглашения толкая дверь — чем порадуешь меня на сей раз?

Иеремией звали здоровенного, под два метра негра, который накинул халат на плечи, потому что нормально одеть его был не в состоянии. Лаборатория было большая, в закрытых шкафах, часть из которых была оснащена окнами-витринами, оружия было в количестве достаточном чтобы вооружить пехотный батальон. На большом столе для исследований был беспорядок, много бумаг, стоял компьютер и два монитора — один был подключен к электронному микроскопу.

— А тебе-то чего понадобилось? — сказал негр с певучим южным акцентом, не вставая со стула и не оборачиваясь.

— Дело по разбитой над станцией метро видеокамере — мое. Сказали — тебе отдали.

— Твое? АТОГ гоняется за хулиганами?

— Там человека убили. Что скажешь?

— Скажу, что это все мне очень нравится. О-о-чень нравится.

Негр развернулся к ним — и Мантино увидел, что левой ноги у него нет, а вместо нее протез. Биомеханический — но все-таки заметно.

— Служба в Мексике здоровья не добавляет, мистер… — насмешливо сказал негр (и что интересно тут смешного?)

— Рик Мантино. Мой напарник.

— Давно?

— Со вчерашнего дня. Так что там насчет камеры?

— Камера — негр сделал эффектную паузу — камера, господа разбита и разбита она выстрелом.

— Выстрелом?! — переспросил МакДугал.

— Вот именно. Выстрелом. Причем из очень необычного оружия.

Негр порылся в столе, достал пакетик, протянул им.

— Когда-нибудь встречались с таким?

Пуля было необычной формы и необычного, очень малого калибра.

— Нет.

— А я встречался. Но только один раз. В девяносто девятом году какая-то русская фирма представила в Лас-Вегасе[298] совершенно новое оружие. Промежуточное между огнестрельным и пневматическим. Идея довольно проста — в любой пистолет мы заряжаем патроны и стреляем. В патронах есть порох, за счет его энергии при взрыве происходит выстрел. Но русские поступили умнее — они сделали патрон, в который вместо пороха закачивается сжатый воздух. Сам патрон получается очень дорогим — но в отличие от патрона к огнестрельному оружию, этот — выдерживает сотню выстрелом и его можно наказать обычным насосом с переходником. В итоге сам выстрел получается дешевле. Они представили несколько видов патронов, причем — что самое удивительное — некоторые из этих патронов по конфигурации точно соответствовали распространенным винтовочным калибрам. Получалось, что Джо Сикс-Пак мог купить у них такой патрон к Ремингтону, насос — и стрелять, к примеру, уток. Или мелких вредителей.

— И выстрел получается совершенно бесшумным.

— Именно! Ты не услышишь его даже если стоишь рядом! А при дульной энергии в двадцать пять джоулей как на мощной пневматике — с таким оружием можно даже охотиться. Тогда же пошли разговоры, что русские разрабатывают еще более мощное оружие на этом принципе, и лицензии на него продавать никому не хотят. Тогда наши местные засуетились и подвели это оружие под общий бан.[299]

— Ты уверен в этом?

— Абсолютно. Эта пуля очень своеобразной формы, я вчера полдня просидел в Интернете, пытаясь понять, с чем имею дело.

Агенты АТОГ переглянулись.

— Ты можешь сказать, откуда и как был произведен выстрел?

— Снизу вверх, с расстояния около тридцати метров.

— Мощность?

— От пятидесяти до семидесяти джоулей. Пуля из очень прочного материала, с острым носиком — попала прямо в объектив, разбила его вдребезги.

— То есть это боевое оружие?

Негр покачал головой.

— Не совсем. Мощности все-таки маловато. Хотя в опытных руках можно убить и из него.

МакДугал странно фыркнул, это могло означать все что угодно.

— Когда будет письменное заключение?

— К вечеру пришлю.

— Если можно — сначала в электронном виде, на мой адрес.

— Да нет проблем, мэн — на ниггерском сленге ответил Иеремия…

Получилось, что посещение экспертов не только не сняло их вопросов — но и поставило новые…

— Так это что получается были — русские? — спросил Мантино.

Напарник пожал плечами.

— Черт его знает. Мы вообще мало знаем о том, что происходит у русских. Они не делятся с нами никакой информацией, у нас нет ни соглашения об обмене информацией, ни соглашения о выдаче преступников. По их законам, их подданный вообще не может быть выдан с их территории другим странам, что бы он не совершил. Иногда они не выдают и наших граждан — для этого достаточно письменного заявления о том, что он желает, чтобы его дело рассмотрел суд Российской Империи. И все. Сколько я не вел расследований — ни в одном из них не были изобличены русские в лице их каких-то государственных и полугосударственных структур. Не забывай, что после бана на русское оружие, оно стало гораздо чаще встречаться в контрабандных поставках. Возможно, ввезли и это, тем более что у русских купить оружие даже проще чем у нас. В общем — не стоит пока делать далеко идущих выводов.

Моргов Мантино навидался за свою жизнь- копам вообще достается видеть не самые лучшие стороны жизни. Он до сих пор помнил, как на практике первый раз пришел морг — и там как назло оказались жертвы с крупной аварии на кольцевой. Потом он несколько дней ходил пешком, и первую ночь после сего «приятного» зрелища не спал вообще. Поэтому, местный морг его не удивил и не впечатлил — обычный кафель на стенах, обычные секционные холодильники с выдвижными полками, обычные столы для вскрытий, обычный циничный и немного насмешливый (иначе крыша съедет) персонал…

Рахья Латиф на столе для вскрытия казался еще более маленьким, еще более жалким, чем он казался при жизни. Он лежал, распятый, на холодном металле — и лейтенант впервые поймал себя на мысли о том, что думает о нем. Это было одно из множества криминальных дел, которые он вел в жизни, он давно приучил себя не думать слишком много об этом — но сейчас он не мог не думать. Жизнь этого человека, так быстро и трагически оборванная кем-то таила в себе кучу вопросов. Кем был этот человек? Что заставило его приехать в Штаты? Что он собирался здесь делать? Что он вообще мог сделать в этой жизни? Неужели он террорист?

Странно — но лейтенант представлял террористов совсем другими. Собственно говоря — все североамериканцы представляли террористов немного другими. В их понимании это было нечесаный и дурно пахнущие громилы с автоматами, что-то орущие на незнакомом языке. Северная Америка не знала настоящего терроризма лет сорок, терроризм — это было что-то далекое, о чем рассказывает телевизор, перемежая картинки разорванных человеческих тел рекламой нового средства для чистки ковров. Терроризм — это Африка, это Восточные территории, это континентальная Япония. Все что угодно — только не САСШ. И даже тяжелейшая криминогенная ситуация, складывавшаяся с восьмидесятых в ряде государств Центральной и Латинской Америки приводила к росту чисто криминальных, но никак не террористических проявлений.

9/10 стало холодным душем для всех. Несколько групп людей, молодых, родившихся и выросших совсем рядом с ними, североамериканцами, купили билеты и сели в самолеты. В самолетах они захватили пилотские кабины, развернули самолеты и направили из на здания, полные людей. Они не пытались каким-либо образом объяснить свой поступок, они не выдвигали никаких требований, они не пытались торговаться. Садясь в самолеты, они знали о том что скоро умрут — и никак не попытались избежать этого. Они знали, что падение самолетов на здания вызовет гибель тысяч людей — и они пошли на это. Все это настолько шокирован Америку — что обычные американские обыватели дали добро на PATRIOT Act, на серьезное ограничение своих прав и свобод, на которое бы они никогда не согласились раньше — только бы вновь не повторился ужас 9/10.

А вот такой мог бы…

Маленький, непримечательный человечек. Н кажущийся опасным. Он и еще несколько. Несколько билетов, заказанных по Интернету. Рейс из аэропорта Нью-Йорка, Вашингтона, Лос- анджелеса — господи, да для таких везде есть цели. Ножи для резки картона, связка ключей, при необходимости превращающаяся в кастет. Да просто голые руки…

— Привет, Марси…

Массивная дама, в запачканном, несвежем халате вошла в секционную.

— Привет. Сто лет тебя не видела. Ты ушел из ФБР?

— Да… В АТОГ.

— АТОГ? Еще одна команда победителей, которую не судят?

— Нечто в этом роде. Познакомься — Рик Мантино, мой напарник. В прошлом — коп из столичного округа.

Марси подмигнула.

— Симпатичный.

— Да брось. Ты же замужняя дама.

— Ага. В шестой раз. Думаю не последний.

— Не думай о себе плохо. Что скажешь о нашем клиенте…

Клиента вскрыли не полностью — только исследовали рану и содержимое желудка. Полный комплект анализов сделан не был — только наркотики. Везде сейчас экономили деньги — слишком много их уходило на войну.

— Что скажу о вашем клиенте… Ничего особенного. Удар ножом в живот, резкий и сильный. Тот, кто это сделал — знал куда бить. Задета печень. Умер очень быстро.

— Опиши преступника.

— Выше его и намного. На фут, может даже больше. Правша. Сильный.

— Он делал это раньше?

— Да, безусловно. Удар сильный и хорошо поставленный.

— Опиши нож.

— Что-то длинное, узкое, обоюдоострое. Похоже на нож, который мы используем, чтобы колоть лед — типа «крысиный хвост» — но длиннее. Нож острый и отлично заточенный.

— Кончик не откололся?

— Нет. В ране ничего нет. На вашем месте, ребята, если бы мне пришлось брать этого парня — я бы не подходила к нему близко.

Копы переглянулись — все это было очень и очень серьезно. И Мак и Мантино в прошлом брали преступников, причем один на один. Если ты знаешь, что от него ждать — ты наставляешь на него пистолет, и кричишь команды. Если он не ложится, пытается сблизиться — ты в него стреляешь, места для героев тут нет, убийца он и есть убийца. Если же ты не воспринимаешь преступника как опасного — ты можешь немного промедлить и в итоге оказаться в гробу. Дешевом, за государственный счет…

— Спасибо, Марси. А что ты скажешь про клиента. Желудок исследовала?

— Да, хотя и не должна была. Босс разорется, нам опять пытаются урезать бюджет.

— По вашему зданию не скажешь. И что ты там нашла?

— Ничего особенного. Кофе, хлеб, минеральная вода и все.

— И все? — удивился Мантино, а МакДугал наоборот посерьезнел.

— Интересно. Что еще?

— Можешь считать это моей догадкой — но, по-моему, кто-то этого парня обучал хорошо стрелять. Вся подушечка указательного пальца как каменная, старая мозоль.

— А плечо смотрела?

— Смотрела. Свежего синяка нет — но что-то есть.

Мак обнял даму, оказавшуюся рядом, та шутливо отбрыкнулась.

— И что бы я без тебя делал, Марси…

— Уж и не знаю… Возможно — не забывал бы купить цветы своей благоверной…

— Вот что верно, то верно. Пришли заключение в электронном виде на мой адрес…

— Эй, мальчики… — крикнула им в спину медицинский эксперт, доктор Марсия Уиттакер — этого парня кто-нибудь заберет?

— Подержи его для нас, хорошо?

— Не больше десяти дней и только ради тебя! Мест нет!

— Хорошо. Потом мы его заберем в лабораторию ФБР.

Уже в коридоре, МакДугал мрачно бросил.

— Верней, заберем прямо сейчас. Дело серьезнее, чем я думал.

— Парень сидел на жесткой диете. Ты об этом?

— Эта жесткая диета называется нафаиль. Дополнительный пост в исламе. В числе прочего, пост держат те, кто собрался стать шахидом. То есть — совершить террористический акт, смертники встречаются все чаще и чаще, в то время как еще пять лет назад о них не было слышно. Вдобавок, он не знал, халяльная ли пища в самолете и в аэропортах и потому ел минимум, только чтобы поддержать себя. Этот парень задумал что-то недоброе…

— По виду он не был способен на что-то недоброе. Может, попробуем выяснить, кто нанял этого жирного борова — адвоката?

— И не пробуй. Не отмоешься. Этот парень вхож слишком во многие кабинеты, и путь туда он умащивает зелеными банкнотами. Лучше съездим и поговорим кое с кем.

В Нью-Йорке мусульман было немного и поэтому мечетей тоже было мало. Больше было «исламских центров» — обычных помещений, которые снимали на пятницу и там разговаривали об исламе, об Аллахе, о Коране. В последнее время ФБР обратило внимание на то что все больше и больше новообращенных в ислам появляется в тюрьмах среди чернокожих. В семидесятые — восьмидесятые чернокожие охотно становились анархистами и троцкистами, были даже подпольные террористические организации, как «Черные пантеры» и «Власть черных». Но исламистов среди черных не было — вообще в Североамериканских соединенных штатах ислам не был популярен, первенство делили между собой протестантизм и католичество, причем в католичество переходило все больше и больше людей. А вот теперь — исламисты появились, и что с ними делать власти не знали. Но процесс этот — судя по тому, что творилось в Британской Индии — их не радовал.

Эта же мечеть была построена в Бруклине много лет назад татарами-переселенцами, и была деревянной. В Бруклине вообще обосновалось много русских, поэтому здесь была и православная церковь, и мечеть. Именно сюда направлялся бывший агент ФБР Джек МакДугал, намереваясь кое с кем переговорить относительно происходящего. Этого человека он узнал совсем недавно, но проникся к нему уважением из-за его честной и бескомпромиссной позиции. Однако, когда они прорвались через пробки, почти бесконечные в это время суток, то увидели что опоздали.

Прямо у тротуара, напротив входа в мечеть стоял фургон, принадлежащий судя по надписям на его бортах, Бюро эмиграции и натурализации. Тут же стояли две полицейские машины из управления полиции Нью-Йорка и еще фургон оттуда же, полицейские не пропускали правоверных к храму. Толпа хоть и медленно — но вырастала в размерах.

— Пошли! — выразившись непечатно, сказал МакДугал.

Оставив машину — карточку, свидетельствующую о том что машина принадлежит федеральному правоохранительному ведомству, под стеклом они решили не оставлять, квитанция за штраф это меньшая неприятность по сравнению с разбитой во время беспорядков машиной — они прошли к жидкой цепи заграждения, протолкались через толпу. Кто-то просто не мог пройти тут по тротуару — но кто-то и сознательно выражал протест.

— Нельзя! — жирный, с бычьим загривком полицейский многозначительно положил руку на дубинку — назад!

— Антитеррористическая оперативная группа, специальные агенты. Что происходит?

Для такого дела, как объяснить что происходит, у копа ума не хватило. Это был коп из числа худших — патрульный, пользующийся дубинкой в несколько раз чаще, чем головой. В Нью-Йорке, в отличие, к примеру, от Чикаго от таких копов старались избавляться, немало в этом плане сделал мэр Джулиани — но они были. К сожалению.

— Сэр, обратитесь к лейтенанту. Она в фургоне.

Она… Мать твою.

Лейтенант оказался дамой лет сорока, афроамериканкой, она сидела в фургоне, оказавшемся внутри мобильным штабом, и доказывала кому то по рации, что надо или прислать еще людей, или сворачивать следственные действия, потому что такими силами они не справятся и могут быть серьезные беспорядки. Беспорядки действительно намечались: к месту действия подтягивались негры, а где негры там до беспорядков рукой подать, как бы толерантно к ним не относились.

— ФБР? — устало подняла глаза на новых действующих лиц она.

— Антитеррористическая оперативная группа, мэм. Специальный агент МакДугал. Что здесь происходит?

— Лейтенант Синтия Баффур. Ничего здесь не происходит — решили выслать местного муллу к себе на родину, заодно провести обыск. Поступили данные.

— Какие? Какие основания высылки?

— Не знаю. Это вы лучше спросите этих — лейтенант показала рукой в сторону фургона Бюро эмиграции и натурализации — мне ничего нормально не сообщили до того, как мы не прибыли к мечети.

— А решение суда?

— Смеетесь?

Наступили новые времена — теперь для высылки нежелательного эмигранта решения суда не требовалось. PATRIOT-акт работал на полную мощь.

— Мы пройдем?

— Да пожалуйста. Надеюсь, у вас есть оружие…

Толпа прибывала — теперь уже ощутимо.

— Пошли быстрее! — МакДугал подтолкнул напарника — не стоит здесь светиться.

— Какого черта тут делается?

— Такого. Я знаю местного муллу, он не опасный, пусть и не любит власть. Теперь, если закроют мечеть — все местные начнут ходить в подпольные, которые черт знает где расположены и там черт знает что творится.

В мечети шел обыск — там находились сразу несколько человек из БЭИ, двое полицейских с помповыми ружьями наперевес. Двое охраняли местного муллу — тот стоял у стены под охраной двух полицейских, руки у него были свободны, и рядом были какие-то чемоданы — видимо, его личные вещи.

— Сэр!

МакДугал с ходу осадил сунувшегося агента.

— АТОГ. Специальные агенты. Кто старший?

Старшим был низенький, плохо одетый, усатый латиноамериканец. Когда то и он был эмигрантом в этой стране — а теперь так получилось, что он высылал из нее людей. Прихотливая все таки штука — судьба. Заметив посторонних, он так же поспешил подойти.

— Специальный агент МакДугал, это специальный агент Мантино. Антитеррористическая группа.

— Филипп Кабрера, старший группы. Чем обязаны?

— Я бы хотел узнать причину высылки местного муллы.

— Напишите запрос о сотрудничестве.

Разные подразделения огромной, неповоротливой машины под гордым названием «Министерство юстиции Североамериканских соединенных штатов» вместо того чтобы дружить и сотрудничать — враждовали. Иногда смертельно.

— Черт, Кабрера, если речь идет о сотрудничестве, то давайте сотрудничать, а не писать бумаги! При чем тут запрос?! За что его высылают?

Старший группы БЭИ подумал — и решил не усугублять. В стране, еще не оправившейся от последствий 9/10 шла настоящая террористическая (точнее противотеррористическая) лихорадка. Было признано, что одним из факторов, сделавших возможными теракты 9/10 стали отсутствие сотрудничества, поддержки и обмена информацией между ведомствами, потому и создали АТОГ. И если сейчас спецагент АТОГ напишет телегу, что агенты БЭИ не проявили готовности к сотрудничеству…

— Поступили сигналы на него.

— Какие конкретно?

— Что он устраивает сборища и ругает на них правительство. Призывает к сопротивлению, неповиновению.

— Как конкретно призывает? У вас есть материалы аудиоконтроля?

— У нас есть показания трех свидетелей.

— О господи! Люди вышли из подпольных молелен и стали ходить в мечеть! Как думаете — те, кто держит эти подпольные молельни, сильно обрадовались этому?

— Вы хотите сказать, что его подставили?

— Именно это я и хочу сказать! До каких пор вы будете вставлять нам палки в колеса! Почему вы занимаетесь легальной мечетью и не пытаетесь прикрыть подпольные?!

— У нас есть материал, мы обязаны принять по нему меры. Это ваш источник?

Можно было бы сказать «да». Но, во-первых это было неправдой, во вторых — эта информация моментально оказалась бы на улицах. Из БЭИ, равно как и из других ведомств, которые не принимали специальные меры по контрразведывательному обеспечению своей деятельности — информация текла рекой.

— Нет. Но нам нужно поговорить с выдворяемым.

— Пожалуйста. Только недолго, мы почти закончили.

— И без свидетелей. Пусть лучше эти двое подержат дверь, неровен час, сюда ворвутся…

Мулла был высоким, с короткой бородкой, в дешевых, с толстыми линзами очках, выглядел каким-то растерянным. Мантино он не показался опасным и тем более — злоумышляющим.

— Добрый день, сэр — сказал МакДугал, подходя ближе — я вижу, что вы не нашли общий язык с Бюро Эмиграции?

Мулла пожал плечами.

— Все в руках Аллаха.

— Да, все в руках Аллаха. Это лейтенант Мантино специальный агент, мой напарник.

Рука муллы была сухой и твердой, рукопожатие — крепким.

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, сэр. Это возможно?

— Если только меня не уведут до этого.

— Не уведут — МакДугал достал из бумажника фотографию — скажите, вы когда-нибудь видели этого человека.

Мулла взял фотографию, поправил очки, всмотрелся.

— Этот человек — мертв?

— Увы, это так.

— Он — правоверный?

— Мы считаем что да.

Мулла вернул фотографию, закрыл глаза, губы его зашевелились. Он читал Фатиху, молитву, которую положено читать над умершим правоверным, агенты молча ждали.

— Он так и не погребен до сих пор?

— Увы, сэр. Нам нужно вести расследование, да его никто и не забирает.

— В таком случае, я прошу вас, хоть вы и не правоверный, похоронить этого человека так, как требует этого наша вера. Вы знаете, к кому обратиться. Возможно, это благое деяние зачтется и вам и мне, и тем, кто его похоронит, на Страшном суде — а на нас и так слишком много греха, чтобы упускать возможность совершить благодеяние.

— Сэр, я не могу обещать, что это будет скоро — но в общей могиле он лежать не будет.

— Я рад это слышать. Аллах — да зачтет вам праведные дела ваши.

— Но мы бы хотели получить кое-что взамен. Первый — этот человек прилетел сюда из Берлина, отправная точка его маршрута — Бейрут. В полете он пил кофе, минеральную воду, ел хлеб — и все. Получается, он постился. При нем были найдены деньги — крупная сумма. Мы считаем, что он въехал в страну, чтобы совершить один или несколько террористических актов. И мы можем договориться, чтобы вас не высылали, если вы пообещаете — только пообещаете — что проинформируете нас, если этот или подобный человек появятся в мечети.

Мулла покачал головой.

— Я всего лишь правоверный, что молит Аллаха о прощении и страшится его наказания. Как я обращусь с мольбой к Всевышнему, если до этого предам брата своего?

— Человек, умышляющий убивать — брат ли он вам?

— Он правоверный. Пусть люди, чьи души черны как копоть, и которым Аллах уготовил суровые наказание за содеянное ими, отвратили его с пути истинного джихада — все же он правоверный. Он думает что следует прямым путем, в то время как это — путь ведущий в пропасть неверия и греха. И я, нижайший раб Аллаха, должен отвратить моего брата с этого пути, а не предавать его в руки неверных, как бы он не заблуждался.

— А что такое истинный джихад — спросил Мантино — не то же ли самое убийство?

— Истинный джихад — это война, которую ты ведешь сам с собой. Истинный джихад — это когда ты воюешь с одолевающими тебя шайтанами, которые толкают руки твои на свершение злых, неугодных Аллаху дел. Только тот кто победил шайтанов в себе самом, тот кто чист — может воевать за торжество истинной веры. Когда люди говорят мне о джихаде, я обычно отвечаю: посмотрите на себя. Разве вы не без греха? Разве дела ваши и помыслы ваши чисты? Как вы можете вести войну с шайтанами, одолевающими весь мир, пока не победили шайтанов в самих себе, как вы можете воевать за чистоту веры, в то время как ваша вера и ваши помыслы, и ваши дела — не чисты?

МакДугал покачал головой.

— Сэр, этих людей не победить словом, будь это слово о Всевышнем Аллахе или слово федерального судьи, зачитывающего приговор. У нас такие же цели, что и у вас. Если вы не будете сотрудничать с властями — это может кончиться плохо для вас же. Разве вам не известно, что провозглашено шейхами такфиритов, теми кто проповедует учение «Ат-Такфир валь-Хиджра»? Они сказали, что мусульманин, который не с ними, который не убивает вместе с ними — хуже неверного что его имущество — разрешен, и его жизнь — разрешена. Эти люди не знают жалости, и с ними не справиться словом.

— Такфириты… Воистину, это кара, посланная нам, правоверным самим Аллахом, это люди, которых ведет сам Иблис и все его шайтаны — с ними. Но мы, правоверные, те, кто страшится наказания Аллаха и несет слово его в душе своей, должны сами справиться с такфиритами, которым, нет в том сомнения, уготовано мучительное наказание.

— Вижу, вас не переубедить — МакДугал сменил тему — а что вы можете сказать о человеке изображенном на этой фотографии?

— Ничего. Я не знаю его и никогда его не видел. Если бы он пришел сюда, и помыслы его были бы чисты, то, нет в том сомнения, он нашел бы здесь кров и нашел бы здесь единоверцев.

— Но он держал пост!

Мулла улыбнулся.

— Вам следует больше читать, агент МакДугал, тем более что нужные книги я вам дал. Возможно, вы и уверуете, а сам Аллах сказал, что те, кто уверует — будут спасены. Пост — это не противозаконно, правда? В Коране есть много видов постов, есть месяцы, где нельзя принимать пищу до заката Солнца, есть время, когда нельзя есть определенные виды пищи. Самый строгий пост — пост, когда ты один день постишься, и один — отдыхаешь от поста. Сам пророк Мохаммед сказал, что более строгий пост — неугоден Аллаху. Возможно, этот человек не имел дурных намерений, когда постился вот и все…

— Сэр, вы закончили? — к беседующим подошел Кабрера — там, на улице становится жарковато. Самое время убираться отсюда.

Что-то глухо стукнулось в дверь.

На улице и в самом деле было неспокойно. Прибыло специальное подразделение по борьбе с массовыми беспорядками нью-йоркской полиции, его бойцы в принадлежащем им большом, с зарешеченными окнами автобусе, спешно натягивались на себя снаряжение, нечто среднее между рыцарскими и хоккейными доспехами — и спешно, как только могли, бежали выстраивать вторую цепь между протестующими и мечетью. Протестующих стало еще больше, перекрыли часть улицы, что создало гигантскую пробку на этой улице и на соседних, на полицейских пока не нападали, но в руках у протестующих были бутылки, камни и палки. Бойцы из группы по борьбе с массовыми беспорядками были вооружены дубинками и шестизарядными гранатометами калибра тридцать семь миллиметров, стреляющими резиновой дробью и гранатами. Но стрелять тоже стоило осторожно: рядом с протестующими было довольно много зевак и были стоящие в пробке машины. Зеваки — это вообще было бедствием: в негритянском квартале было много безработных и они сбегались на любой скандал, на любое бесплатное зрелище. А в застрявших в пробке машинах были в том числе и белые.

Чуть в стороне стоял черный фургончик SWAT, отряда специального оружия и тактики. Сами бойцы пока находились в фургончике, наружу не показывались, чтобы еще больше не подогревать страсти — но если «вечер перестанет быть томным» — они появятся на сцене. И откроют огонь — нелетального оружия у них не было.

Кабрера метался как мелкий бес из оперы — выдворяемого подвели к дверям мечети, но наружу вывести пока не решились. Чемоданы выдворяемого разобрали себе сотрудники БЭИ — чтобы прикрыться ими, если в них полетят камни и пакеты с дерьмом или краской. Сам Кабрера глубоко вдохнул — словно пловец перед прыжком в холодную воду — и выскочил на улицу.

Фургон, конечно же, стоял шагов за двадцать до входа в мечеть…

— Черт, почему не подогнали фургон ко входу?! — старший группы БЭИ набросился на полицейских прикрывавших на всякий случай головы.

— Сэр, тут полно припаркованных машин. Места нет.

— Убрать! Уберите машины, чтобы мы могли подогнать фургон ближе!

Полицейский — типичный патрульный, ирландский здоровяк с сомнением покачал рыжей головой.

— Сэр, вы уверены, что это законно?

— Черт, мне наплевать. Скажите, что они были припаркованы без оплаты!

Полицейский скептически оглядел улицу — парковочные автоматы тут уже давно все разграбили.

— А как мы будем убирать машины, сэр? У нас же нет эвакуатора.

— О Мадонна, просто откатите их руками! Сделайте что-нибудь полезное, наконец!

Полицейский тяжело вздохнул — ему чертовски не нравилось происходящее здесь, буря поднятая в стакане воды этим мелким мексиканским придурком. Но он был на его стороне, и такова была его работа.

— Шмитц, Генри — давайте подвинем машину — решился полицейский.

Ближе всего ко входу был припаркован старый Бьюик, тогда еще не было встроенных противоугонных систем, и можно было ожидать, что его можно будет легко вскрыть, снять со стояночного тормоза и откатить в сторону. Но как только полицейский открыл дверь машины — пронзительно взвыла сирена сигнализации, добавив еще толику нервозности в и так уже перегретую атмосферу депортации.

На шум из полицейского фургончика выскочила лейтенант Баффур.

— О'Хара — закричала она, перекрыв даже сирену — как вы думаете, что вы делаете? Оставьте машину в покое!

— Мэм, нам приказали это сделать.

Рядом стоял Кабрера (помогать толкать он и не думал) — и гнев и так уже издерганного лейтенанта полиции нашел новую цель.

— Кабрера, какого черта!?

— Нам надо освободить место для нашего фургона!

— Ну, так и освобождайте!

— Нужно откатить машину, я приказал…

— Черт, моим людям приказываю я и никто другой! Мы обеспечиваем вашу работу — но это не значит, что кто-то из полицейских должен вскрывать машины! О'Хара, закройте немедленно машину и вернитесь на свой пост! А вам, уважаемый сэр, если нужно убрать машину в сторону — делайте это сами!

— Лейтенант, мы на одной стороне.

— К сожалению!

Оно и понятно — БЭИ сделает свое дело, напишет отчет и умоет руки. А копам — потом иметь дело со взбудораженным черным районом.

В унынии Кабрера вернулся под защиту деревянных стен мечети.

— По улице идти больше двадцати метров.

В мечети воцарилось молчание, нарушенное стуком еще одного камня, попавшего в двери.

— Сэр, эти двадцать метров нам придется не идти, а бежать.

— Может быть, вы позволите мне выступить и попрощаться с правоверными, которые приходили ко мне сюда и внимали слову Аллаха? — предложил мулла.

Кабрера в бессилии посмотрел на агентов АТОГ. МакДугал ухмылялся.

— Сэр, на вашем месте я бы внял голосу разума.

Удивительно — но улица успокоилась, не до конца конечно, как только первым вышел мулла. Сам Мантино не раз бывал в буйных черных кварталах, каких в изобилии было и в столице страны Вашингтоне — и если бы он не видел это своими глазами — он бы не поверил тому кто рассказал бы ему про это. Скандал в черном районе — это больше чем скандал, тут полно живущих на велфере[300] молодых людей, которые просыпаются в двенадцать часов дня, потому что тусили под магнитофон и пели рэп всю ночь. Они носят балахоны и спущенные чуть ли не до колен штаны стиля «обосрался и иду», у них всю дорогу у уха пристроен дешевый магнитофон, включенный на полную громкость и ежесекундно вышибающий из головы остатки мозгов. Они с трудом закончили бесплатную муниципальную школу, в которой на окнах решетки, а на входе — металлоискатель и охранник с револьвером, многие из них уже успели отбыть уголовное наказание «как несовершеннолетние». Им совершенно нечего делать в этой жизни, они не работают и не пытаются найти постоянное место работы, они меняют талоны на бесплатные продукты питания на понюшку кокаина, они всегда готовы на мелкое преступление, а если подвернется выгодная и в их понимании относительно безопасная возможность — то и на крупное. Они не уважают ни закон, ни государство, ни общество, но считают, что общество и государство должно обеспечивать их велфером по факту их рождения, и велфером таким что бы можно было жить не работая. В их песнях говорится о доступных женщинах, наркотиках и убитых полицейских, и каждый раз когда возникает скандал да еще и скандал с участием полиции — они готовы принять в нем самое активное участие, побить стекла, перевернуть машины — а потом подать в суд с бесплатным, предоставленным правозащитниками адвокатом, если полицейский огреет их дубинкой по хребту. Они все чаще и чаще принимают ислам, потому что ислам — это круто, ислам — это полные отморозки, которые воюют против государства, взрывают и убивают солдат этого государства и идут на смерть сами. Их становится год от года все больше и больше, потому что в черном квартале рожают детей по пьянке и чтобы получить потом пособие на ребенка, а мамашам часто бывает по четырнадцать лет. Они — новое лицо Североамериканских соединенных штатов, они шумны и анархичны, их очень много и зачастую для того чтобы их успокоить — приходится вызывать SWAT.

Но никогда агент Мантино не видел, чтобы кто-то мог успокоить эту толпу одним движением руки.

— Мир вам! — громко сказал мулла.

Толпа еще больше утихла, потом послышались выкрики «и вам мир».

— Так получилось, что я вынужден покинуть эту страну навсегда, и не смогу больше направлять вас по истинному пути…

Толпа вновь зашумела — но мулла воздел обе руки к небу, призывая к тишине в несколько театральном жесте. И толпа снова повиновалась ему.

— Да, так получилось, что меня не будет с вами. Но Аллах остается с вами, с теми, кто верит в него. Живите же, опасаясь наказания его, и так как велит Книга, сражайтесь — но не преступайте, ибо Аллах не любит преступающих и об этом тоже говорит Книга. А теперь — перестаньте бросать камни и грязь, опустите свои руки, ибо рядом мечеть, ваш дом, и тому, кто приедет вместо меня потом придется убирать все это.

— А когда кто-то приедет вместо вас? — выкрикнул громко кто-то.

— Думаю скоро. Аллах не оставит вас без заступничества.

После этой, на удивление мирно закончившейся операции — муллу препроводили в аэропорт и там сопровождали, пока он не сел в самолет Нью-Йорк — Санкт Петербург — агенты Мак Дугал и Мантино решили, что самое время перекусить. В САСШ как ни в какой другой стране мира кроме разве что Италии это легко сделать — они заехали в заведение, торгующее цыплятами по рецепту полковника Сандерса, купили острую куриную грудку[301] на вынос — и сейчас наворачивали ее, сидя в машине на стоянке заведения.

— Что за хреновину мы делаем? — спросил Мантино, пытаясь глотком Колы погасить горящий во рту пожар.

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодняшнюю ситуацию. Тот парень, священнослужитель — я первый раз видел, чтобы кто-то мог так успокаивать толпу. Если мы его выдворили — это зачем? Чтобы негры шли и дальше воровали по мелочи? Чтобы был погром? Нам вообще нужно спокойствие на улицах — или не нужно? Какого хрена?

— Знаешь… — МакДугал немного помолчал, решая, стоит ли доверяться напарнику или нет — я тебе скажу одну вещь, только это должно остаться между нами. Чтобы ты понимал, с чем мы имеем дело, окей?

— Могила — заверил Мантино — мог бы и не предупреждать.

— Мало ли… Так вот — в Вашингтонском офисе ФБР был парень который работал по программе КОИНТЕЛПРО-Крест. Один из самых опытных контрразведчиков, его перебросили с наблюдения за римским посольством. Его звали Кейт Коннор, может быть слышал мельком. Так вот — через год СРСники вывалили нам на стол его снимки и записи аудиоконтроля, как он ходит в подпольную православную церковь. И исповедуется русскому священнику. В исповедях он ничего не сказал — но сам понимаешь, что агент, работающий по программе Крест, в православную церковь ходить не должен. Его вызвали на комиссию по служебной этике, решили показательно раскатать в блин, чтобы неповадно было другим. Потом, когда его понизили до специального агента и отправили в какой-то занюханный полевой офис в центре страны… короче мы с ним сидели и пили пиво в баре. Конечно, у нас в Бюро есть поганая традиция, когда кого-то объявляют отверженным он и становится отверженным — но мне на это всегда было плевать. Я его тогда и спросил — а нахрена? Нахрена ты, старший агент, который через пару лет вполне мог стать инспектирующим агентом, а в перспективе и заместителем директора спустил в сортир свою карьеру? Он помолчал — но потом ответил. Он сказал: знаешь, Джек, я не хочу погружаться все глубже в дерьмо, захлебываясь в нем и делать вид, что ничего не происходит. У него было двое сыновей, младшему восемь. И вот он в один прекрасный день пришел из школы — а Кейт позаботился и отдал парня в хорошую школу — и сказал, кем он хочет быть в будущем. Он сказал, что хочет быть геем, и что у них в школе каждую неделю преподают уроки толерантности. А там, на этих уроках, говорят что геи — хорошие люди, что всем надо дружить с геями, рассказывают сказки про детей, которых усыновили два добрых папы. А когда Кейт бросился в церковь — он был протестантом — то падре сказал ему, что все правильно, что даже они теперь регистрируют гражданские сожительства между представителями сексуальных меньшинств.[302] То же самое ему сказали и в католическом храме. И лишь православный священник, который приехал сюда проповедовать из России, и против которого Коннор должен был работать, сказал что это — страшный грех перед Господом и растление детей. И посоветовал, что делать и как воспитывать ребенка, чтобы его не коснулась эта мерзость. Собственно говоря — с этого то все и началось, он угрожал подать на школу в суд и забрал оттуда сына, информация попала в Министерство юстиции, в отдел, который занимается вопросами служебной этики. Минюст быстро установил, что речь идет об агенте ФБР из контрразведывательного отдела и передал информацию в СРС для оперативной разработки. Ну а СРС не упустит случая ткнуть нас носом в грязь.

— При чем тут это?

— Да при том. Иногда я думаю — а в чем проблема этого мира? Почему с каждым годом становится все хуже и хуже? Помню, когда я был маленьким — у нас в районе был полицейский и звали его Джек. Он работал давно, так давно что, сколько я помню себя — он работал у нас в районе. Он был один, и он справлялся со своей работой — у нас за год в районе было несколько краж и угонов и все. Убийства — я помню всего два за все время моего детства. А теперь там где раньше справлялся один Джек — не справляется целый полицейский участок. Мы раньше не запирали двери в своих домах, и ходили друг к другу в гости. А теперь я плачу сорок девять долларов фирме, обслуживающей сигнализацию в моем доме и учу жену пользоваться дробовиком, который есть в доме. А еще я купил ей револьвер и сказал постоянно держать при себе, потому что она работает не в самом лучшем районе, а на светофоре ее могут высадить из машины, ограбить и возможно убить. Вот так вот мы живем — и я думаю, может мы что-то потеряли по пути прогресса?

— Кем работает твоя жена? — спросил Мантино, чтобы хоть что-то спросить.

— Врачом. Зарабатывает в два с половиной раза больше меня. Но дело не в этом. Мы говорим, что русские живут как в средневековье. Но когда я был маленький — у негров не было права голосовать на выборах, гомосексуалисты презирались и отвергались всем обществом, про них не рассказывали в школе детям и вообще не подпускали к ним детей. А каждое воскресенье мы все шли в церковь. Всей семьей и другие семьи делали так же. Еще не было нужды в таких как мы — людях, которые смотрят, чтобы никто не обрушил многотонный воздушный лайнер на головы других людей. Со всеми преступниками справлялся старина Джек — а таких с кем он не смог бы справиться ловило ФБР. Мы тоже тогда жили как в средневековье — но жили свободнее и счастливее чем живем сейчас. Мы всегда говорим, что мы многое приобрели по пути прогресса — но считал ли кто-нибудь сколько мы потеряли?

Излишне резко, агент МакДугал газанул, подъехал к большой урне, выбросил туда пакет из под курицы. Потом он выбросил туда и тот пакет, который передал ему Мантино — тот тоже расправился со своей порцией.

— Забудь обо всем сказанном. И не вздумай повторить это где-то еще — собственная безопасность и отдел служебной этики станцуют твист на твоей могиле. Что-то я расклеился совсем сегодня. Поехали…

21 июня 2002 года

Афганистан, провинция Урузган

«Среди верующих есть мужи, которые верны завету, который они заключили с Аллахом. Среди них есть такие, которые уже выполнили свои обязательства, и такие, которые еще ожидают, но никак не изменяют своему завету»

Коран 33:23

Аллах свидетель нам и деяниям нашим, и единый судья делам нашим, совершаемым на пути Джихада. Каких бы соблазнов не насылал на нас иблис — мы остаемся на своем пути, и будем следовать им, мы никогда не сдадимся ни за какую цену и не будем утомляться. Аллах заключил с нами договор, купив наши жизни и наше богатство взамен Рая и счастья, если мы сражаемся с муртадами, убивая их и погибая сами. Прибылен был торг наш: рай будет нам наградой за дела наши, это — великий успех. Мы просим, чтобы Аллах принял от нас, наставил и пробудил нашу Умму и молодежь, чтобы встать на путь, который Аллах выбрал для нас: путь жертвенности, чести и Джихада.

Таковы были слова, произносимые в этом богатом доме тем вечером после совместного намаза, и люди, произносившие клятвы, клялись искренне и с верой в душе. Каждый из них сделал свой выбор отринув земное богатство ради обещанного им небесного и каждый из них встал на путь джихада, дабы изменить мир, в котором они родились и жили. Каждый из них сделал осознанный выбор, став муджахидом и каждый из них был проклят людьми и теми, кто служил Аллаху — на пятничных намазах в мечетях их называли ашрарами,[303] и многие правоверные в ужасе отшатнулись от них. Руки каждого из них были обагрены кровью, а многие из них — обагрили руки кровью правоверных, что было самым страшным преступлением из возможных: обагривший руки кровь брата своего не может надеяться на прощение и не почувствует он даже запаха рая, а ведь запах рая раздается на сорок дней пути.

Удивительно — но среди собравшихся в этот день на намаз людей были как сунниты, так и шииты. По сути, шииты и сунниты молятся одному богу и читают одну книгу, и разница лишь в деталях ее толкования, даже не самой книги — а книг последователей пророка Мохаммеда, в вопросе наследования статуса главы уммы — исламской общины. Тем не менее — до сего дня не было такого, чтобы шиитские и суннитские лидеры, амеры банформирований собрались здесь, в одном доме и за одним столом. Однако же — собрались, и собрала их благая весть, весть об окончании сокрытия и начале всемирного Джихада. Должен был явится тот, кто соберет многие миллионы находящихся в рассеянии и заблуждении мусульман, и поведет их в последний бой, бой с неверными, с кяфирами, угнетающими правоверных и сбивающими их с истинного пути.

Это была хутб, пятничная проповедь после совместного намаза, обычно произносит ее либо мулла, либо если с правоверными нет служителя веры — ее произносит самый сведущий в религии правоверный, чаще всего самый старший по возрасту. Сегодня ее должен был произнести человек, который был моложе всех собравшихся — и в этом никто не видел греха (харам). Ибо то, что должен был сказать этот молодой человек — должно было понять мусульман на джихад, на священную войну для победы.

Когда четыре раката были отданы — молодой человек оглядел собравшихся, и глаза его были подобны двум голышам, выброшенным морем на песчаный берег. Он обладал удивительным взглядом, почти никто не мог долго смотреть пророку в глаза.

— Я рад видеть вас здесь всех вместе, о воины и ревнители веры… — проговорил он, и многие внутренне поежились, потому что таков был голос Махди, он пробирал до костей, до души… Пророк продолжал осматривать их.

— Я рад видеть тебя здесь, БайтуЛлах Мехсуд,[304] амир муджахедов Индии, да будет Аллах с тобой в праведных делах твоих…

Человек, лишь немного старше Махди, с кустистой бородой и жесткими глазами молча поклонился в ответ. Он был образован, этот неукротимый Лев Ислама, потому что считал нужным не только читать Книгу — но и постигать искусство войны по муртадским книгам благо он знал английский не хуже англичанина. Под его началом было не меньше двадцати тысяч активных боевиков — это не считая племенные ополчения, которые подчинялись только вождям племен, и воевали не за ислам, а за землю и за то чтобы англичане оставили их в покое. Последним деянием людей Мехсуда был взрыв в автобусе в Равалпинди, когда погибло тридцать пять мухарибов[305] и даже несколько муртадов.

— Да укрепит твои стопы Аллах в твоем пути, муаллим — сказал БайтуЛлах Мехсуд, владетельный амир и воин джихада. Странно — он как и многие другие не поверил во второе пришествие Махди и не намеревался говорить то, что он только что сказал. Но прибыв сюда — он поверил и проникся и теперь был готов действовать.

— Я рад видеть здесь и тебя, Джума Намангани,[306] лев Туркестана… — продолжал пророк Махди.

Этот был крепким, коренастым, заросшим бородой по самые глаза. Даже среди моджахедов он выделялся фанатизмом и исключительной жестокостью. Его люди казнили неверных и тех кто продался неверным, распиливая их пополам на лесопилке — когда это было возможно. Сжигали заживо, когда не было времени. Брали детей за ноги и ударяли головой с размаху об стену. Высочайшим указом и сам Джума Намангани и все его сподвижники по движениям Адолат и прочим были объявлены вне закона — но пока он был еще жив, хотя последнее покушение на его жизнь состоялось месяц назад. Пущенная с самолета управляемая ракета ударила в машину, ехавшую перед ним.

— Аллах, да хранит тебя… — коротко сказал этот человек, не слишком то сильно верующий — а вот сейчас отчего то уверовавший. До глубины души.

— Позволь поприветствовать тебя, Абу Мовсад, воин Междуречья…

В отличие от всех остальных, Абу Мовсад — это была его кличка, имени не знал никто — был образованным, потому что русские муртады заставили его вместо медресе ходить в гимназию и учиться. Он мог грамотно говорить и писать по-арабски, по-русски и по-немецки, чем отличался от муджахеддинов в других местностях — те порой и имени своего написать не могли. Более того — он даже какое-то время служил в муртадской полиции, перед тем как раскаяться и встать на джихад. Сначала ему не верили — но лишь поначалу, потом он оправдал доверие вставших на джихад братьев, когда хитростью и обманом он победил муртадов и вырезал целый полицейский участок — а потом вывел всех до одного моджахедов из стягиваемого русскими кольца окружения. Воистину, нет более жестокого хозяина, чем бывший раб, и нет более фанатичного праведника, чем раскаявшийся грешник. Абу Мовсад не мог быть шейхом — но его это и не интересовало. По какой-то причине его интересовал джихад, джихад и только джихад.

— Да прославятся твои дела во имя Аллаха, святой Махди — сказал Абу Мовсад. Этот — по определенным причинам — не только верил в святость и истинность Махди, но и готов был оказать ему любую поддержку. В том числе и военную — подняв руку на тех, кто осмелится не уверовать, в том числе и на правоверного брата.

— Приветствую и тебя, аятолла Айят, да пребудет заступничество Аллаха с тобой и твоей порабощенной родиной.

Из всех тех кто собрался здесь — лишь аятолла Айят имел вполне законные основания вести джихад, ибо земля его, Персия была порабощена жестоким и неправедным режимом. Да, это был признанный мировым сообществом режим, но что в Библии что в Коране сказано, что нельзя подчиняться неправедным, а шахиншах Хоссейни был трижды неправедным. Все таки есть нечто что сильнее законов светской власти, и это — право и справедливость, которые в Персии давно были попраны и втоптаны в грязь. Из всех присутствующих только у аятоллы Айята было достаточно полномочий, как у мусульманского богослова и главы шиитской общины — чтобы объявлять джихад, обязательный для всех шиитов.

Четыре человека собрались в этом доме — возможно как четыре пророка, возможно — как четыре всадника Апокалипсиса. Четверо собрались, чтобы выслушать одного.

— Слушайте же меня, слушайте, что я скажу, воины Аллаха — сказал Махди — долгие месяцы я пребывал в молитвах и держал пост, умоляя Всевышнего, Праведного, Досточтимого Аллаха направить нас на дорогу, ведущую к нему, укрепить веру нашу и дать знамение. И знамение было ниспослано. Вы четверо — вы из тех, о ком Посланник Аллаха Мухаммад (салляллаху алейхи уасаллям) сказал: «В моей Умме не перестанет существовать группа, которая будет сражаться, и не повредят ей те, кто против нее». Вы из тех, кто не поддался соблазнам и продолжать сражаться на пути джихада, даже когда множество из воинов отошли от вас, а в мечетях прокляли вас. Ашрары! Вот то слово, что сорвалось с ядовитых уст, и хоть оно было для вас, на самом деле ашрары — те кто сеют смуту и неверие среди правоверных, Иншалла!

— Иншалла! — синхронно отозвались остальные.

— Долгие месяцы я держал пост, дабы очиститься, и обращался с молитвами к Милостивому, дабы явил он свою волю и сказал, сколько еще правоверным рабами его, жаждущим его милости и страшащимся его наказания жить в неверии и рассеянии, неся тяжкие наказания за наши грехи и грехи отцов наших. И Всевышний сжалился над рабами своими, и открыл свою высочайшую волю. Он сказал — горе, горе всем муртадам и мунафикам, горе тагутам,[307] горе тем, кто ввергает в мучения правоверных, и кто наблюдает за этим, ибо сказано: Да сгинут собравшиеся у рва огненного, поддерживаемого растопкой. Вот они уселись возле него, будучи свидетелями того, что творят с верующими. Они вымещали им только за то, что те уверовали в Аллаха Могущественного, Достохвального, Которому принадлежит власть над небесами и землей, и слова эти верны. Горе им, ибо грядет суд над ними, суд скорый и праведный, где каждый получит по делам его, но неверные будут мною унижены, а правоверные — возвысятся, Иншалла!

— Иншалла!

— Могущественный и Всевидящий видит то, что творят с правоверными крестоносцы и сионисты, и слышит д'уа,[308] которые идут от самого сердца. Воистину тяжел ваш путь, братья, и неисчислимы рати крестоносцев, и велика хитрость иудеев, и угнетаются мусульмане даже на Земле Двух Мечетей, на земле, по которой когда то ступал сам Пророк, да пребудет он вечно по правую руку Всевышнего, Иншалла!

— Иншалла!

— Сказано про иудеев и крестоносцев: «Они хотят погасить свет Аллаха своими ртами, но Аллах сохранит свой свет, даже если это ненавистно неверующим.»[309]. Правдивы эти слова! Могущественный поведал мне, что совсем недалек тот день, когда кафиры начнут сами убивать друг друга, поражая ужасным оружием, и их земли будут покрыты кровью так что не останется ни единого куска — но правоверных это не коснется. Первое знамение уже произошло, когда волей Аллаха умер один из главных подручных короля этой земли и умерли в тот день многие другие муртады, дерзнувшие выступить против правоверных. Второе и третье будут совсем скоро, и будут явлены они в этой несчастной, залитой кровью, оккупированной муртадами стране. Слушайте же, что я говорю: король Гази-шах и его брат, нечестивый принц Акмаль, хоть и были рождены от правоверного отца и правоверной матери — они предали умму и переметнулись на службу к муртадам. Они проливали кровь правоверных столько раз что даже Пророк сбился со счета, они подвергали правоверных мученической, позорной казни только за то что те отказывались отречься от Всевышнего, отказывались променять мучительную смерть на позорную и нечестивую жизнь и адские муки. Эти преступники совершали все преступления, какие только можно было представить — и Аллах сказал, что не пройдет и месяца, как он жестоко покарает обоих братьев за то, что они нам причинили. Помните же братья мои, что так и будет, ибо Аллах скор в расчете, Иншалла!

— Иншалла! — взревели бандиты.

— Аллах в своей милости оделил меня большим богатством, и никто не может сказать, что я не расходовал то, что было у меня на пути джихада. Каждый из вас смог создать в своей местности небольшую армию, вооружить и обучить ее и это хорошо, ибо сказано: приготовьте против них сколько можете силы и боевых коней, чтобы устрашить врага Аллаха и вашего врага, а также тех, которых вы не знаете, но которых знает Аллах. Что бы вы ни израсходовали на пути Аллаха, вам будет возвращено сполна, и с вами не поступят несправедливо.[310] Настало время выступить в поход, братья мои, ибо великое смятение будет в делах муртадов после казни нечестивых братьев, и грех правоверным не воспользоваться этим, Иншалла!

— Иншалла!

Про богатство Махди сказал чистую правду — оно у него было, и было неисчислимым. Сложно даже подсчитать — сколько он потратил за последние годы на то, чтобы восстановить разгромленные во время бейрутских событий и ракетного удара по Индии террористические сети и создать новые, даже там где их доселе не было. Он не жалел ни на что денег, благодаря ему братья закупали и складировали самое лучшее оружие, тренировались в созданных на деньги Махди лагерях, издавали призывающую к джихаду литературу, вербовали людей. Никто кроме самого Махди, даже те, благодаря кому у него были эти деньги — не ведали, что будет потом. Об этом ведал только сам Махди — и всевидящий Аллах.

— Аллах в своей мудрости открыл добрую весть и для персидских братьев, и для тебя, досточтимый аятолла Айят. После того, как кара Аллаха настигнет братьев — настанет черед нечестивого правителя Персии, что держит в рассеянии и угнетении неисчислимое множество наших братьев, и чьи руки обагрены кровью. Всевышний открыл мне, что вскоре после казни нечестивых братьев в этой стране гнев Его поразит и нечестивого Шахиншаха Хоссейни, и он умрет при большом стечении народа, и умрет столь страшной смертью, что даже нечего будет предать земле. А вместе с ним умрут все те, чья душа черна как ночь, а чьи руки обагрены кровью правоверных, те кому никогда не увидеть рая, Иншалла!

— Иншалла!

— Каждый из вас должен быть готов, братья, выступить туда, где разгорится пламя Джихада, ибо сам Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: лучший из людей проживанием и жизнью это человек, который ухватился за гриву своего коня на пути Аллаха, летит на нём каждый раз как слышит пронзительный крик (от человека который встретился с врагом) или клич (к атаке на врага), спешит туда, желая сражения и смерти, предполагая, что он там её встретит. Настало время сбросить муртадские оковы, настало время установить истинное шариатское правление, во славу Аллаха, Иншалла!

— Иншалла!

Голос Махди звучал все громче и громче, он казалось воспринимался не ушами, не барабанными перепонками — а диафрагмой.

— Не скрою братья, путь к Халифату будет тяжел. Про вас скажут при большом стечении правоверных: дурны эти люди, умощена злодеяниями дорога их, обагрены кровью невинных руки их, а душа их — черна словно ночь перед Судом. Ответьте же им словами Святого и Великого: Если ваши отцы, и ваши сыновья, и ваши братья, и ваши супруги, и ваша семья, и имущество, которое вы приобрели, и торговля, застоя в которой вы боитесь, и жилища, которые вы одобрили, милее вам, чем Аллах и Его посланник и борьба на Его пути, то выжидайте, пока придет Аллах со Своим повелением. А Аллах не ведет народа распутного![311] Помните же, что эти люди предали Ислам, и те кто с ними — тоже предали Ислам, равнодушно взирая на страдания своих угнетенных братьев и не делая джихад за их освобождение, они — ат-тайфа аль-мумтанийя.[312] Мучительное наказание им, Иншалла!

— Иншалла!

— Скажут также: вы, несчастные, лишившиеся в наказание ума, поднимаете мятеж против Великого Султана, Князя князей и Хана ханов, против покровителя и заступника за всех правоверных, против покровителя Мекки и Медины, двух святых городов. Скажут, что Великий Султан всегда справедливо обращался с правоверными, и не запрещал им обратиться с молитвой к всевышнему, и запрещал разрушать мечети, и делал угодное в глазах Аллаха, жертвуя свои деньги на нужды мусульманской уммы и неимущих. Скажут: как вы смеете выступать мятежом против такого человека, ведь заключен с ним договор, и те кто нарушает договор до срока — преступники! Скажите же им, что они — многобожники, потому что поклоняются тагутскому правителю, и Аллах уготовил для них мучительное наказание! Князь князей и Хан ханов, правитель Иттихад-и-руси поставил себя выше Великого и заставляет правоверных поклоняться ему и искать правды в писанных им законах, а не в Шариате. И потому он — тагут и делает зло для правоверных. Сказано было «Мы отправили к каждой общине посланника: «Поклоняйтесь Аллаху и избегайте идола»» (16:36), и «Разве ты не знаешь, что люди, утверждающие, что они уверовали в ниспосланное тебе и в ниспосланное до тебя, хотят, чтобы их рассудил Тагут? А ведь не велено им веровать в него!» (4:60). Разве это не ответ тагутам? Напомните им, что Князь князей и Хан ханов ни разу не пожертвовал на Джихад, и преследовал тех, кто идет по пути Джихада, осуждал их и казнил смертью, и спокойно смотрел на деяния нукеров своих, да хотя бы и того же нечестивого шахиншаха, да покарает его Аллах за нечестивые дела, как нечестивец уничтожает людей Знания и Джихада. Напомните им и такие слова: «Тот, кто отрицает тагутов, и верует в Аллаха, уже ухватился за прочную вервь, которая не рвется» (2:256). И скажите им, что все русские кяффиры и нельзя искать с ними дружбы, потому что сказано: «О, вы, которые уверовали! Не берите друзьями Моего и вашего врага. Вы обращаетесь к ним с любовью, а они уверовали в то, что пришло к вам из истины. Они изгоняют посланника и вас за то, что вы веруете в Аллаха, Господа вашего. Когда вы вышли бороться на пути Моем и искать Моего благословения, вы скрывали к ним любовь. А Я лучше знаю, что вы скрывали и что вы обнаруживали. Кто сделает это из вас, тот уже сбился с верной дороги». (60:1). Не ввергайте же себя в гнев, но если кому то будет недостаточно и этого — поразите его мечом во имя Аллаха, иншалла!

— Иншалла!

— Скажут так же: обагрены ваши руки кровью невинных, тех кто никогда не сражался против воинов Аллаха и не причинил им никакого вреда. Напомните же им, что Ибн Абдул-Барр, да смилуется над ним Аллах, сказал в книге «аль-Истисхар»: «Ученые не разошлись во мнении относительно тех женщин и стариков, которые принимают участие в сражении, и позволительно убивать их. Это же касается и детей, способных сражаться, и делающих это, их тоже разрешено убивать». И иджма также передана ибн Кудамой, да смилуется над ним Аллах, относительно убийства женщин, детей и стариков, если они помогают бойцам. Абдул-Барр, да смилуется над ним Аллах, сказал: «И они согласились относительно убийства Пророком Дурайда ибн ас-Сумма в день Хунайна, поскольку он был стратегом войны и оказывал поддержку мнением. И если кто из стариков подобен ему, то согласно всеобщему мнению позволительно убить его». И ан-Навави, да смилуется над ним Аллах, сказал в объяснение «Книги Джихада», что в Сахихе Муслима, что есть иджма относительно убийства стариков, если они оказывают поддерживающие действия врагам Ислама. А ибн Кассим, да смилуется над ним Аллах, передал в книге «аль-Хашиййя» изречение: «И они сошлись во мнении относительно того, что суждение в отношении поддерживающего и помощника такое же, как и в отношении того, кто принимает непосредственное участие в боевых действиях». Если же и эти слова известных правоведов и шейхов не убедят сомневающихся — знайте же, что они — кяфиры, и поступайте с ними по справедливости, иншалла![313]

— Иншалла!

— И скажут вам, что вы льете кровь без счета, и это не угодно Аллаху, ибо это зло и бесчестие. Ответьте же им, что своими словами они обвиняют самого Пророка, да пребудет он по правую руку Всевышнего! Напомните же им, что Ибн Хазм сказал в книге «аль-Мухалля», комментируя хадис: «В день битвы с племенем Курайза, каждый совершеннолетний из них был казнен». Ибн Хазм сказал: «Это было общим правилом и Посланник Аллаха не оставил в живых никого из них, будь то тиран, или земледелец, или торговец или старик, и это достоверная иджма от него»[314]. Если же они не внимут этому — значит они кяфиры и поступайте с ними в соответствии, иншалла!

— Иншалла!

— И скажут вам: что вы делаете несчастные, что люди в ужасе отшатнулись от вас, и злодеяний ваших, и они не желают вашего правления на земле. Напомните им, слова Пророка, что страх перед людьми, заставляющий отказаться от выполнения обязательных предписаний Аллаха — это ширк, и противоречит совершенству таухида. Аллах сказал: тем, которым говорили люди: «Люди ополчились против вас, бойтесь их!» — но это только увеличило веру в них, и они сказали: «Достаточно нам Аллаха, Он — Прекрасный Хранитель!». Напомните им так же, что сам Пророк сказал: «Я был послан с мечом, пока поклонение не будет принадлежать одному лишь Аллаху»! Это наш путь — путь Расулюллах! Это и есть путь, которому мы должны и будем следовать. И мы установим шариат на земле, согласием или мечом иншалла!

— Иншалла!

— Скажут же вам: у муртадов несметное войско и ужасные орудия смерти, которыми они могут поражать правоверных и с земли, и с воды и с воздуха. Скажут: вы подняли мятеж, но придут муртады и будет их несметное множество, и страшную смерть примете вы и другие правоверные. Знайте же, что это говорят те, про которых Всевышним сказано: «Если мунафики выступили бы вместе с вами в поход, то они только внесли бы замешательство, проникли бы в ваши ряды, желая посеять меж вами смуту: ведь среди вас найдутся такие, которые станут прислушиваться к ним. Но Аллах знает, кто стремится к беззаконию».[315] Ответьте им, если сочтете нужным, что Аллах над всякой вещью мощен, и если Он захочет — то сгинет без следа любое войско. Знаю, братья — даже многие из тех, кто твердо идет по пути джихада — в душе боится иттихад-и-рус, государства русских и думает, что его нельзя победить. Он вспоминает о том, как бесчисленные полчища русских захватили земли Востока и проникли на полуостров и повергли наземь подлых англизов и правоверных и нельзя было их остановить, потому что велико было число их. Так знайте же, что много веков назад, когда государство иттихад-и-рус было меньше размером, но таким же воинственным — на земли их пришли воины с юга, воины из степей. И разбили они русские полчища, и захватили их земли, и сожгли их дома, а женщин взяли в полон. И две сотни лет русы были их рабами и платили им дань. И если Всевидящий пожелает — то это произойдет снова, ведь если он только решит какое-то дело, то он только говорит ему «будь» — и оно бывает. Истинно, говорю вам, братья, что некоторым из вас будет дана милость, и вы станете хозяевами земель русов, и других, и русы будут вашими рабами, и другие кяффиры тоже будут вашими рабами, иншалла!

— Иншалла!

— И скажу я вам, братья, что немалое число из вас, и ваших воинов примут шахадат,[316] не увидел торжества Халифата над всей земле. Смертен и я, и я также могу принять шахаду, если на то будет воля Всевышнего, Милостивого. Знайте же, братья, что вам — великая награда, ведь сказано: Никоим образом не считай мертвыми тех, которые были убиты на пути Аллаха. Нет, они живы и получают удел у своего Господа, радуясь тому, что Аллах даровал им по Своей милости, и ликуя от того, что их последователи, которые еще не присоединились к ним, не познают страха и не будут опечалены. Они радуются милости Аллаха и щедрости и тому, что Аллах не теряет награды верующих.[317] Иншалла, вы, как и все погибшие до вас на пути Джихада братья будете вкушать Райскую пищу в зобу у Райских птиц, наслаждаясь общением, друг с другом. Все шахиды — живые перед Аллахом и получают удел у своего Господа вместе с пророками, правдивыми мужами, павшими мучениками и праведниками, которых облагодетельствовал Аллах. Как же прекрасны эти спутники!

Аллах с нами, братья — вознесем же к нему ду'а, за нашу победу и за скорое освобождение всех правоверных от гнета их мучителей. Я чувствую запах Джанната отовсюду! О Всевидящий, Милостивый Аллах! Даруй муджахидам одно из двух лучших: Победу или Шахаду! О Аллах! Даруй победу Муджахидам на Аравийском Полуострове, в Междуречье, в Афганистане, в Индии, в Туркестане, в Африке и во всем мире! О Аллах! Повергни в унижение сионистов, крестоносцев и муртадов, разбей их планы, разрушь единство между ними, и повергни в прах их армии! Аллаху Акбар!

С последними словами ослепительно полыхнуло — это была вспышка подобная магнию в старинном фотоаппарате, только намного сильнее. И воины Аллаха бросились навзничь, а Джума Намангани, самый опытный из всех успел выхватить пистолет, потому что подумал, что это — светошумовая, заполненная магнием граната. Ее бросают в помещение, чтобы ослепить и ошеломить всех там находящихся — а потом начинается штурм. Но штурма не было — не вылетела в клубах дыма дверь, не ворвались в комнату люди с короткоствольными автоматами, крича «Лежать!», «На пол!» — ничего этого не случилось. Просто их ослепило — а когда воины Джихада проморгались, то увидели, что Махди нет среди них, а перед каждым из них — лежат штабелем плоские плитки- «шоколадки», тускло мерцающие загадочным, золотистыми сиянием. Махди почему то предпочитал жертвовать на джихад именно так, золотом.

20 июня 2002 года

Варшава, Набережная

Здание штаба Виленского военного округа

К этому дню граф понял, что больше так не может. Правы те, кто говорят, что все женщины — ведьмы, ох правы…

Целый день молодой граф Комаровский носился по штабу, по городу с поручениями своего отца, в штабе Варшавского военного округа, находившегося на той стороне Вислы, его уже знали в лицо и пропускали без пропуска. Рабочий день по восемь часов с перерывом на обед был не для него — хоть отец и устроил его на вольнонаемную должность, про то, что это работа, а не служба он и слышать не хотел. Служишь — служи. Так что день, когда он освобождался в восемнадцать ноль-ноль, был праздником.

Потом Елена тащила его в один из ночных клубов Варшавы — пан Ежи и не подозревал, что их так много. За короткое время они побывали в Коте, снова в Летающей тарелке, в Клетке, в Радуге (в Радуге он пробыл пару минут и выскочил оттуда как ошпаренный, потому, что понял что это за место, а эта чертовка довольно смеялась) — в общем везде. Потом когда часы на замках били полночь, а то и позже они ехали к Елене в Мокотув. Утром — на работу… Он похудел, осунулся, приобрел какой-то нездоровый румянец на лице и выглядел как загнанная лошадь. А чувствовал себя — еще хуже.

С утра отец вопреки обыкновению не вызвал его к себе. У него не было постоянного кабинета в министерстве и он обитал в одном из пустых, хозяин которого в данный момент учился в академии. Стол, стул, возможность подключить ноутбук — что еще надо. К нему мало кто заходил — обычно он приходил к людям сам, и чаще всего с дурными вестями. Отец как всегда — был скуп на похвалу и щедр на наказания.

Сейчас телефон не звонил — обычно он разрывался как проклятый — и граф Ежи позволил себе немного соснуть, прямо на стуле. Он знал кое-кого из лейб-гвардии, шестьдесят шестой, где служил сам цесаревич, знал, как десантники могут засыпать в любое время и в любом месте, как только представится такая возможность — но никогда не думал, что и сам будет спать точно так же урывками. Однако — пришлось, он закрыл глаза — и провалился в черную, бездонную пропасть сна, сна без сновидений. И сколько он так проспал — он не знал. А когда открыл глаза — увидел, что на стуле напротив него сидит отец…

— Солдат спит, служба идет…

— Прости… — граф лихорадочно протер глаза, пытаясь придать себе хоть немного делового вида — вымотался совсем.

— Вижу…

Вопреки обыкновению, отец не ругался, не устраивал разнос. Он…

Прятал глаза???!

— Жду приказаний.

Отец промолчал, и граф Ежи понял, что произошло что-то серьезное. Ледяная рука схватила сердце и сжала его — неужели Елена?

— Что произошло?

— Произошло… — отец помолчал — я примечаю, дама сердца у тебя появилась…

Елена…

— Что с ней?! Что?! Говори! Она — что?!

— Не кричи. Лучше ты мне скажи — что с ней?

— Что она сделала?!

Отец покачал головой, затем полез в карман. И выбросил на пыльный (граф Ежи никак не мог собраться и протереть) стол несколько пакетиков. Маленьких, полиэтиленовых пакетиков, полных белого порошка…

— Что? Что это такое?

— Это я хочу спросить, что это такое? — голос отца внезапно построжал — ответь мне, Ежи, что это такое?!

— Где ты это взял?

— Неважно. Ты возил ее в имение?

— И что?!

— Это привез мне Бронислав. Ты помнишь Бронислава?

— Помню. Но откуда он это…

— Оттуда. Ты был пьян и она тоже. Бронислав нашел это на полу, вместе со всем остальным из ее сумочки. Ни ты ни она не замечали ничего и разбросали вещи по дому.

— Он рылся в наших вещах?! Как он…

— Молчать!!! Бронислав служит нам, как и служил его отец! Он нам почти как член семьи! Он долго думал, прежде чем отдать это мне! Но решился — потому что он первым подсадил тебя на лошадь, он, не я — я тогда лежал в госпитале! И он не хочет, чтобы с тобой случилось дурное! Скажи — это твое? Тебе это нужно?

— Ты же знаешь, что нет. Это позор.

— Значит, это нужно ей — безжалостно припечатал отец.

Граф Ежи откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Безумный шабаш видений перед глазами — вот она направляет машину в лоб несущемуся навстречу грузовику, вот она смеется ни с того ни с сего. Вот ее перепады настроения, приводящие его в неописуемое бешенство — то она ластится как кошка, то ощетинивается…

А вот они едут из имения — и она, несмотря на то, что все вроде было нормально — огрызается на каждое слово.

Матка Боска…

— Что думаешь делать? — спросил отец.

— Не знаю — ответил молодой граф, и это было правдой.

— А я знаю. В нашем роду никогда не было такого позора. И не будет. Тебе нужна мать твоих будущих детей. Та, которой нужна эта отрава, ею стать не сможет. Поэтому — забудь ее и найди себе нормальную даму из света.

Граф Ежи прищурился. Возможно, если бы отец не выдал все это ему в лоб, он бы и подумал: а зачем ему всё это надо. Но теперь — кровь вскипела, и ни о каком повиновении слову старшего, отца, не могло быть и речи. Поляк — не поляк, если он кому-то повинуется и поступает не так как хочет и считает нужным.

— Вот что, отец. Честь имени интересует меня в последнюю очередь. Как я захочу — так и сделаю.

Двое офицеров русской армии, два польских аристократа, молодой и старый, отец и сын молча смотрели друг на друга — и казалось, что они будут смотреть так друг на друга вечно, пока не рухнет этот мир. Потом отец, опершись на палку, поднялся со стула.

— Воля твоя.

И вышел из кабинета.

Не доработав до конца дня граф бросил все дела — все равно в голову ничего не лезло, это не работа, а настоящее мучение. Выбежал из здания министерства, скорым шагом направился к тротуару, у которого был припаркована Мазерати. Серый туман стоял перед глазами…

— Осторожнее! — крикнул кто-то, кого граф не вовремя заметил на своей дороге — по ногам как по дороге!

— Пшепрашем, пан — бросил граф, не останавливаясь.

Как же так? Как так могло получиться? Почему, о Иезус это — именно ему?! Что теперь с этим со всем делать?!

Проблема наркотиков в Империи стояла, хотя и не так остро, как к примеру в Североамериканских соединенных штатах. Химики — а в России традиционно была одна из самых сильных химических школ мира, соперничающая с германской школой — синтезировали большое количество «легких» синтетических наркотиков, которые находили путь к сердцам молодежи — считалось, что это вовсе и не наркотики, а так, нечто чтобы хорошо повеселиться. Успешно ангажироваться — так это называли аристократы. Чек, марочка, штучка — на половине молодежных дискотек вам предложат это прямо у входа. На Востоке традиционно курили коноплю, добавляя ее в наргиле — курительную смесь для кальяна, это не считалось особо опасным, но коноплю выращивали и для поставок на север. Смертельно опасными были поставки героина через границу — этот наркотик, да еще дополненный синтетическими наполнителями в Афганистане вызывал мгновенное привыкание. Еще опаснее был перевентин, винт, который можно было сварить самому из доступных в продаже химических ингредиентов. Постоянно появлялись новые синтетические наркотики, вызывающие мгновенное привыкание и погружение в наркотическое рабство. Зверь не желал сдаваться так легко.

Меньше всего наркотики были распространены в мусульманских регионах, особенно в Казани — молодежь там держали строго, и неподобающее поведение тут же наказывалось поркой во дворе мечети после пятничного намаза. Хулиганство, грубость старшим, употребление не то что наркотиков но и алкоголя — за все за это следовало быстрое и действенное наказание. Почти не было наркотиков в казачьих станицах — казачата постоянно были на виду, готовились к действительной и вели здоровый образ жизни, а еще несколько лет назад разъяренные казаки повесили наркоторговца, обосновавшегося со своим товаром у гимназии — полиция не успела. Хуже всего ситуация с наркопроникновением была в крупных городах — там был платежеспособный спрос и были стрессы, требующие разрядки. Но особняком стояла Варшава — ибо вольное отношение там распространялось и на наркотики. Полиция вмешивалась только тогда, когда нельзя было не вмешаться. В крупных городах распространение имел дорогой и элитарный кокаин — его везли с американского континента, потому что кусты коки росли именно там. Почему то кокаин считался менее вредным, чем героин — никакая работа государства, патриархата, духовного управления не могли разубедить в этом.

Распространение наркотиков каралось препровождением на каторжные работы на срок от пятнадцати до тридцати лет, попытка переправки наркотиков через границу часто каралась казаками и пограничниками на месте, потому что в пограничной зоне было разрешено отрывать огонь на поражение без предупреждения — но это мало кого останавливало. Путешествуя от джелалабадского базара до санкт-петербургской или варшавской дискотеки, пакетик с дозой героина поднимался в цене от пятидесяти до семидесяти раз, что окупало все риски и расходы. Купи дозу — и будет весело и прикольно, купи дозу — и враги станут тебе друзьями, купи дозу — и будешь танцевать до утра, купи дозу — и…

Но почему именно она?! Почему?!

А почему бы и нет? Предложили — согласилась. Приобщение к элите, твою мать! Пополнение к коллекции острых ощущений. Один раз живем, в этой жизни надо все попробовать. Лучше попробовать и пожалеть, чем не попробовать и потом жалеть.

Найти бы ту тварь, что торгует…

Лихо взяв с места, молодой граф помчался на восток, опасно маневрируя в транспортном потоке. Пробиваясь по улице Константина Рокоссовского,[318] у музея археологии он с трудом разминулся с военным грузовиком, нагло влезшим прямо в транспортный поток. Потом, с визгом шин рванув с места, он вывернул на одну из основных магистралей города — Киевский проспект, названный так потому что за городом он плавно переходил в дорогу, ведущую прямиком на Киев. Торжествующе крича всеми восемью цилиндрами, разгоряченный итальянский жеребец преодолевал километр за километром — а граф Ежи машинально держал руль и думал совсем о другом. Он думал — что ему делать дальше.

Долетев до съезда на дорогу, ведущую к их фамильному имению за рекордные семнадцать минут, граф Ежи лихо, в скольжении заправил машину в крутой, стоградусный поворот. Протестующее завизжав колесами, жеребец подчинился насилию, помчавшись дальше уже по совсем другой дороге — узкой и извилистой. Но эта дорога была знакома графу как никому другому, в молодости он учился ездить по ней и даже разбил на ней свой старенький ФИАТ. Поэтому, граф не только не снизил скорость — но еще сильнее придавил педаль.

Фамильный особняк Комаровских выглядел, как и любое имение, оставленное без постоянного ухода и попечения хозяев — непрезентабельно. В восемьдесят первом году особняк пытались взять штурмом взбунтовавшиеся — и еще не все следы того кошмара были изглажены с морщинистой поверхности стен. То тут, то там — плохо заделанный след от пули. Мрачными громадами, сторожащими покой старинного особняка стояли ели — Комаровские выращивали ели, их особый сорт, голубые ели, первые саженцы которых были пожалованы прадеду еще лично из рук Николая Второго…

Бросив машину у ворот — никуда не денется, а ждать пока откроют не хотелось, молодой граф вихрем пронесся по посыпанным песком дорожкам парка, по мраморным, ведущим к главному входу ступеням — их было ровно двадцать. Только в кабинете — святилище, где имел право находиться только старший мужчина из рода Комаровских, он немного успокоился.

Он не питал никаких иллюзий насчет своей барышни. Все что их держит вместе — с ее стороны по крайней мере — это секс и опасность. Больше ничего. В каком-то смысле для нее связь с москалем, ненавидимым всем высшим светом Варшавы — это вызов обществу. Наверное, она по своему любит его, нельзя же так без любви…

А он? Нужно ли ему все это?

У графа Ежи в Санкт-Петербурге был друг. Как ни странно — не военный, музыкант из богатой еврейской семьи, уже концертирующий. Он говорил, что в иврите, языке на котором говорят евреи, есть слова, полный аналог которым в русском языке подобрать очень сложно. Одно из таких слов — истратился. Истратился — значит растратил самого себя на мелочи, и когда перед тобой действительно что-то важное и ценное — тебя уже нет, ты пустая оболочка, красивый воздушный шарик, который выпустил весь воздух и не осталось ничего, кроме сдувшейся резиновой шкурки.

Может быть — он и впрямь — истратился?

Граф Ежи, как и многие другие офицеры гвардейских полков в Санкт-Петербурге пользовался изрядной популярностью. Русский свет никогда не отличался особо пуританскими или стыдливыми манерами, и даже приход новой, староверской императорской династии ничего не изменил. А некоторые новые… средства предохранения от нежелательных последствий близкого общения с противоположным полом — и вовсе сделали светскую жизнь веселой и интересной. Дамы высшего света вели нескромные дневники, хвастались перед подругами своими достижениями, некоторые ставили себе цель переспать со всеми молодыми офицерами того или иного полка — и нередко достигали этой цели. Граф Ежи как и его сослуживцы никогда не были против этого, наоборот — очень даже за — но сейчас он впервые пожалел об этом. Потому что сейчас — он это чувствовал — он истратился, внутри него не осталось ничего такого, что он мог бы положить на алтарь любви и сказать: это — для тебя. Все то, что он сейчас отдавал ей — точно так же он отдавал и десяткам других дам.

Но все равно — он ее любил. И просто так это оставлять — не хотел.

Вариантов действий, в сущности, было немного. Первый — выбить из нее правду, кто продает ей наркотики, а потом навестить этого пана. Или паненку, неважно. Как ни странно — граф Ежи даже не подумал обратиться в полицию: как и всякий шляхтич, он презирал полицейских и считал, что все проблемы он должен решать сам. Другой вопрос — как выбить, ведь добром она не скажет, а вожжами отхлестать — так она его сама об этом недавно просила.

Нет, добром она не скажет — из принципа. Не захочет, чтобы кто-то лез в ее личную жизнь.

Второй вариант — узнать как-то самому. Проследить, что ли? Граф Ежи не знал, как следить, но иного выхода у него не было.

С этой мыслью граф Ежи сделал и вовсе несусветное, святотатственное — он открыл ящик письменного стола, который имел право открывать лишь отец. Рука нащупала шкатулку из черного дерева, которую он видел всего один раз — но знал, что там лежит.

В шкатулке лежал роскошный, времен еще второй отечественной войны офицерский короткоствольный Наган — оружие, оставшееся еще от прадеда. Прадед графа Ежи, лейб-гвардии поручик Влодзимеж Комаровский в составе гвардейской кавалерии брал Багдад. Оружие это ему вручили уже потом, несколько лет спустя, и вручал его прадеду лично фельдмаршал Корнилов. За заслуги, которые не могут быть поименованы в приказе — прадед так и не открыл этой тайны никому. Тускло блестела серебряная планка с русским двуглавым орлом, напоминая о героизме старых времен и о старых бойцах, оставивших им величайшую империю в мире. На фоне этого, все сомнения и метания вдруг показались молодому графу Ежи такими низкими и недостойными — что ему стало стыдно.

— Прости… — тихо сказал он, пряча Наган за пояс — прости, но мне он очень нужен.

Патроны — они лежали рядом, семь отполированных до блеска золотых цилиндриков — он брать не стал, эти патроны старше его. Купить в оружейном магазине, многие любят этот безнадежно устаревший револьвер и патроны к нему изготавливаются и продаются. Захлопнув шкатулку, он бережно убрал ее обратно. У двери кабинета остановился, подумал, достал револьвер из-за пояса и переложил в карман брюк — туда он лег идеально.

Старый Бронислав ждал его у парадной двери, и губы его дрожали.

— Пан Ежи, я…

— Ты правильно поступил, Бронислав — перебил его Ежи — только надо было сказать мне — а не отцу. А теперь дай мне пройти, я спешу.

С высоты парадного входа старик Бронислав наблюдал, как его воспитанник, с которым они еще десять лет назад бродили по лесам в поисках грибов вскочил в машину, словно в седло жеребца, с ходу газанул, развернувшись с ручником на пятачке. Он хорошо знал Ежи и знал, что тот задумал что-то неладное. И знал — что если он задумал что-то неладное — остановить его не сможет никакая сила в мире.

— Да хранят тебя Дева Мария и святой Йезус — старик перекрестил своего воспитанника, хотя тот уже давно сорвался с места, и у кованых чугунных ворот после него осталась лишь медленно опадающее облако пыли…

20 июня 2002 года

Персия, Захедан

Остан Белуджистан

Как-то навалилось сразу всё…

Поездка в Багдад сорвалась под напором непредвиденных обстоятельств — на мое «срочно, лично в руки» неожиданно оперативно (в чем в чем, а в оперативности наш Певческий мост никак не упрекнешь) отреагировало мое непосредственное начальство, вызвав меня на разговор по ВЧ. На том конце провода был не товарищ министра по делам вассальных и дружественных государств, которому я непосредственно подчинялся — а лично господин министр иностранных дел, князь Борис Юсупов, который сидел на этом посту уже столько, что именно его, а не его постоянного товарища звали «несменяемым».

Поговорили — разговор получился в чем-то тяжелым, министр с ходу обвинил меня, что я «нагнетаю», и не желаю развивать и углублять сотрудничество со страной, а вечно выискиваю какие-то мерзости. Смог ответить только то, что дипломатия в розовых очках еще ни одну страну не доводила до добра, и если господин министр сомневается — то лично может совершить вояж по Персии и убедиться в правдивости моих посланий. Благо его, как потомка Пророка Мохаммеда[319] примут здесь со всем почтением. К тому же — раздраженную ноту британского Двора мне вручили, и с этим надо было что-то делать. Приглашение посетить страну было несомненной дерзостью, но князь Юсупов отреагировал на нее на удивление вяло и дал мне поручение совершить вояж по западным провинциям страны чтобы лично убедиться в беспочвенности опасений британского двора. На мой вопрос что я должен ответить британскому посланнику, сэру Трэвису князь раздраженно ответил, что на британскую ноту ответят надлежащие люди в надлежащее время и в надлежащем месте. В принципе он был прав, хотя протокол нарушил не я, а британцы и спускать на меня за это свору собак было явной несправедливостью.

Но согласно первой административной мудрости — начальник всегда прав.

Делать было нечего, господин министр подчеркнул, что задание я обязан исполнить лично, и потому сегодня, с самого утра я собрал некоторое количество припасов в корзину — холодильник, разыскал два больших термоса и попросил наполнить их кофе, потом позаимствовал у Марины внедорожник (лететь самолетом или вертолетом я так и не решился — непонятно что и как, слишком заметно), оставив ей взамен три авто — Руссо-Балт, Хорьх и БМВ, что вызвало у нее немотивированную вспышку гнева. Она вообще очень правдоподобно играла роль моей супруги, настолько правдоподобно, что я замечал, как во время выяснения отношений прислуга старалась не показываться на глаза. Оно и понятно — здесь, в мусульманской стране как то не принято, чтобы супруга так разговаривала с супругом, да и вообще — чтобы женщина так разговаривала с мужчиной. Эмансипация, так ее…

Что же касается Марины — то время она проводила весьма плодотворно. Каким-то образом она познакомилась с супругой австрийского посланника, которая была ее ровесницей (сам посланник был старше меня на двадцать с лишком лет), и теперь почти все время они проводили вместе. К счастью куда-то испарился граф Арено, избавив меня от тягостного разговора и возможно дуэли. Он не просто испарился — с его отсутствием итальянское посольство почти прекратило работать, устроив себе рабочий день в пять часов. Понять не могу этих итальянцев: если они так работают, то как же они выстроили себе державу с колониальными владениями? Где те гордые римляне, в свое время державшие в кулаке весь цивилизованный мир? Разве можно быть империей, живя в удовольствие — ведь империя это прежде всего долг, это ноша. Воистину, из всех государств, претендующих на наследие римлян, более всего достойны его германцы, потом — мы, русские, и только потом — сами римляне…[320]

Гасить конфликт пришлось, увы, уже проверенным способом — деньгами. Благо то, что она получила на месяц, было истрачено за десять дней, а дом стал филиалом модного магазина. Вот так вот состояния и проматывают…

Удостоившись поцелуя — не слишком искреннего, но поцелуя — я сел в машину и направился на восток…

Из Тегерана я выбрался до утренних пробок, которые по обыкновению растягивались на пару часов — бензин был здесь дешевле чем в Империи раза в два и все, даже не слишком состоятельные подданные Его Сиятельства передвигались на машинах. Проскочив кольцевую я влился в поток машин, идущих на святой город Кум и дальше, на Восток.

Трасса была просто превосходной, я даже пожалел что не взял Хорьх, который на такой трассе мог легко дать двести пятьдесят — под ограничитель — и сэкономить мне пару часов в пути. Впрочем, Шевроле тоже неплох — по паспорту скорость у него двести, но я не рискнул идти выше ста восьмидесяти, потому что рамная и с рессорной (а что вы хотели? Под бронирование самое то!) подвеской машина начинала рыскать по дороге, требуя постоянного подруливания, а совершенно пустой, без обратной связи руль не позволял контролировать положение не смотря на дорогу и не концентрируя все внимание на вождении.

Почему я не взял шофера? А кто-нибудь может дать мне хоть какую-то гарантию, что мой шофер не увидит лишнего, потом не напишет отчет в САВАК? Я бы поручился скорее за обратное. Ничего страшного, несколько часов за рулем никому не вредило…

Персия на скорости сто восемьдесят километров в час по идеально гладкой, нетипичной для России бетонной автостраде представилась мне страной еще более развитой, чем я предполагал до этого. Более развитые области — это только наш юг по берегам Черного моря и выше, юг Сибири… и пожалуй всё. Феномен экономического успеха понятен — крайне дешевая (а что вы хотели при двадцати энергоблоках?) электроэнергия, более лояльные чем в Империи требования по охране окружающей среди и более дешевая рабочая сила — при том что статус вассальной страны давал преимущества в торговле. При том что здесь — круглый год лето и не надо тратиться на отопление. Персия, как я вывел после часа поездки — это страна бетона: бетонные корпуса, бетонные дома, бетонные дороги, бетонные мосты и бетонные водоводы системы ирригации, которую строили и улучшали уже сорок с лишним лет. Основное производство было размещено в северной и западной части страны — ближе к основному рынку сбыта и портам Персидского залива, там же были основные источники электроэнергии — под Кумом я проехал мимо атомной электростанции на четыре энергоблока. А вот армейских частей я почему то почти не заметил — наткнулся взглядом только на одну, причем на вид это была даже не воинская часть — а склад техники, судя по ее количеству и по условиям хранения — в чехлах, на огороженной колючкой площадке. По моим прикидкам, самой разной техники там было не менее трехсот единиц хранения, и что симптоматично — на десять километров здесь не было ни одного съезда с дороги, ни одной площадки для отдыха.

Перекусить я остановился в Рафсанджане, не в последнюю очередь потому, что там был аэродром и крупная воинская часть. Условиями вассального договора шахиншаху запрещалось иметь боевую реактивную авиацию — а вот вертолеты у него были, и турбовинтовые штурмовики среднего и легкого класса — тоже. Судя по шуму, летали они весьма интенсивно…

«Перекусить» я выбрал небольшое семейное заведение на окраине города, расположенное в одном из типовых домов, построенных наскоро из бетонных плит. Такие дома за редким исключением были четырехэтажными — на первом этаже лавка или ресторан, три жилые. Персы, как и другие жители Востока не понимали и не принимали многоэтажное строительство, строя для себя они никогда не строили даже второго этажа, расширяя постройку не ввысь, а вширь. Четыре этажа было для них внове, последний обычно не был занят, потому что строили много, как бы «на вырост». В этом доме он так же не был занят — зато на первом кипела жизнь. Свой Шевроле я втиснул на стихийную стоянку, по левую руку от меня был Датсун светло-серого цвета и без номеров. Удивляет персидская армия — у них все автомобили просто без номеров.

В ресторанчике — несмотря на небольшой размер он вполне заслуживал этого звания — было уютно, прежде всего потому что работал кондиционер, обдавая посетителей волнами живительной прохлады. Кто-то, не слишком опытный в этих делах сидел прямо под кондиционером я же, опасаясь подхватить инфлюэнцу[321] — сел ближе ко входу, спросил местный прохладительный напиток — сквашенное молоко, разбавленное водой и с накрошенной туда зеленью и местные гамбургеры — лепешки из земляной печи с начинкой, чаще всего изрядно переперченной. Здешняя кухня с ее жарой и невозможностью хранить мясо долгое время налегала на перец где надо, и где не надо…

В ожидании заказа машинально пересчитал летчиков — девять человек, довольно много для разгара дня — что, все в увольнительных? Сидели они не плотной группой — а за четырьмя разными столами и перекусывали.

Перекусил и я, расплатился русскими рублями, благо они имели в Персии статус платежного средства, попросил пару лепешек с собой, в чем мне не отказали. Со сладостями лепешек не было, только с мясом — персы обожают мясо, сейчас оно куда более доступно чем в прежние времена, и они объедаются мясом каждый раз как представится такая возможность. С пакетом в руках вышел к машине, машинально посмотрел вверх на очередной источник шума — и немало удивился тому что увидел…

Это был самолет — но самолет, каких я здесь не предполагал встретить. Верней, самолеты то такие тут должны были быть, удивляло вооружение, которое я успел рассмотреть. Это был Ш-9, штурмовик-девять, выпущенный заводом Сикорского. В отличие от реактивных штурмовиков, которыми занимался Гаккель, этот был турбовинтовым, с толкающим винтом и максимальной скоростью, чуть недотягивающей до пятисот километров в час. Самолет этот разрабатывался прежде всего как патрульный, способный длительное время висеть в воздухе с минимальными затратами. Реактивный штурмовик пожирает и топливо и моторесурс со страшной силой, его задача — нанесение ударов по уже разведанным целям, в том числе прикрытым сильной ПВО — а этот способен долго висеть в воздухе, осуществлять поиск цели и самостоятельно ее уничтожать, благо у него для этого есть тридцатимиллиметровые пушки и бомбы. Самолет этот существовал в двух вариантах: противовертолетном, с тридцатимиллметровыми пушками и ракетами «воздух-воздух» и антиповстанческом, где пушки были заменены на два четырехствольных пулемета калибра 12,7 или одноствольных 14,5 по выбору заказчика, а ракеты воздух-воздух были заменены на ракеты воздух-земля. Но вот про противотанковый[322] вариант с ракетами «Вихрь» я ничего не знал — а тут был именно он, ракеты я разглядел точно и ошибиться не мог.

Заинтригованный, я решил проверить это, и, немного поплутав по окрестностям, нашел площадку, с которой были прекрасно видны заходящие на посадку самолеты. У меня был бинокль и я довольно быстро убедился, что догадка моя относительно всего этого была верна — почти сразу я увидел еще один такой самолет. Рисковать и наблюдать дальше я не стал.

Беспокоило не наличие у шахиншаха вооружения, беспокоило то, что все это становилось для меня сюрпризом. Я все таки военный человек, Military Balance просматриваю, а ежегодник Janes Fighting Ships, библию военных моряков и вовсе наизусть помню почти всю. И вот эти сюрпризы — с противотанковыми самолетами, с переделанными в боевой вариант вертолетами — меня серьезно озадачивали.

А вот от Кермана и далее, там где очень жарко и соляные озера я начал находить то, что подтверждало британские версии происходящего.

Военные лагеря. Поставленные в таком месте, где нормальному человеку просто вредно находиться — в районе высохших соляных озер, куда не дотянулась еще система орошения, где землю покрывает самая худшая пыль, какая только может быть — она разъедает кожу смешиваясь с потом и вносит кристаллики соли в раны. Ни один нормальный полководец не стал бы размещать в этом районе полевые лагеря, выводить сюда солдат и технику, если к тому не было никакой надобности. Но тут лагеря были, они были поставлены на скорую руку, и тут были солдаты — много лагерей и много солдат. Дорога тут шла по насыпи — и все это было прекрасно видно.

От Бама, окруженного небольшими соляными озерцами дорога шла на Захедан, по карте она значилась «в процессе строительства», но судя по надписям на щите на выезде из Бама — она была уже завершена строительством и открыта. По ней я и поехал, отметив что машин на трассе — такой же новенькой и бетонной — совсем немного, а вот военных трейлеров и грузовиков стало более, чем достаточно.

Город Захедан, как и другие города на самой границе с Афганистаном казался захолустьем — но при этом был довольно оживленным местом. Здесь почти не было промышленности, только кустарщина, причем значительная ее часть — кустарщина оружейная. Раньше здесь делали Lee-Enfield N 4 и N 5, сейчас — самый простой и надежный автомат всех времен и народов — автомат Калашникова. Несмотря на то, что армия уже перешла на автоматы Барышева и сейчас велись новые разработки — те, кто непосредственно тянул лямку грязной, страшной, партизанской и противопартизанской войны: казаки, морская пехота — все сохраняли верность старому доброму автомату Калашникова. Пусть не слишком точный, он с лихвой искупал это простотой и надежностью, его можно было производить на примитивном оборудовании, не ухаживать за ним в течение длительного времени, бросить в грязь или в воду — и он все равно стрелял. Кроме этого здесь производили пистолеты самых разных моделей, примитивные пистолеты-пулеметы СТЭН британского образца, в том числе короткоствольные и с отъемным прикладом, снайперские винтовки типа Ли-Энфильд, шили простую и прочную одежду, армяне, которые здесь жили колонией, занимались тем, же чем занимались их предки испокон века — тачали обувь на продажу. Весь город был одной торговой точкой, торговали прямо на улицах, иногда держа товар или его образцы на картонке в грязи, кричали, ругались, на пушту здесь говорили едва ли не больше, чем на дари.[323] Еще круче торговля шла на выезде из города — там по обе стороны дороги, ведущей в сторону Афганистана, был базар. Кстати — для юга здесь было на удивление прохладно и ветрено — может, сказывалось то, что это были горы, Захедан стоял на горном хребте, отделяющем Персию от Афганистана почти точно по границе.

Полицейских не было — но были военные. Опять военные — и их было более чем достаточно, что указывало на расположение вблизи этого места воинских частей. Причем — воинских частей, расположенных не в месте постоянной дислокации, потому как персы переняли в нашей армии такое понятие, как магазин военной торговли, где торгуют по сниженным ценам и даже под запись, вычитая потом нужную сумму из денежного довольствия. А если нет такого магазина — значит, приходится идти в город и покупать нужное там. Вот видите, как легко получается разведывательная информация — и вовсе не нужно для этого лезть через охраняемый периметр. Понаблюдав за тем, что окупали солдаты, я и вовсе приуныл — среди покупок были теплые вещи. Здесь теплые вещи не нужны, здесь жара — они нужны в горной местности, где снег бывает даже днем. Такие вещи покупали, судя по знакам различия только офицеры — значит, они что-то знали, а солдаты — нет…

Треск автоматной очереди полоснул бритвой по нервам, кто-то закричал, улица в одно мгновение превратилась в сумасшедший дом или, как говорят американцы, в китайскую пожарную тревогу.[324] Кто-то толкнул меня, да так что я едва не свалился с ног — но не свалился. Отправляясь в поездку, я все же взял с собой пистолет, хоть мне это было не по чину и не по званию (пуля, впрочем, ни чинов ни званий не выбирает), вспомнив старую народную мудрость — если пистолет находится хоть нам миллиметр дальше, чем бы до него можешь дотянуться — считай, у тебя его нет. Это был флотский автоматический Браунинг, единственное огнестрельное оружие, которое у меня здесь было. Все что успел сделал — заметить место между двумя выставленными прямо на улицу лотками, один с тканями, второй с лучшим в мире персидским изюмом, повалиться туда спасаясь от пуль и выхватить пистолет. Торговцы — видимо наученные горьким опытом — уже лежали на земле, даже не пытаясь спасти свой товар. Я встретился глазами с одним из них — в глазах плескался страх, настоящий, не поддельный…

Стрельба закончилась так же неожиданно, как и началась, кто-то что-то кричал, даже не кричал, а выл — но больше не стреляли. Делать здесь было совершенно нечего, Захедан относился к городам, посещение которых иностранцам, а тем более дипломатам — не рекомендовалось категорически. Поэтому, сунув пистолет в карман я решил просто уйти, но поскольку улица была уже перекрыта с двух сторон — решил пройти через одну из лавок, полагая что у нее должен быть какой-то задний вход, откуда получают товары.

Решение было неудачным. Я не успел сделать и пару шагов внутрь лавки, не успел ничего сказать — как появившийся из-за тюков с товаром перс сильно толкнул и неожиданно толкнул меня в грудь, в глазах плескалась злоба. Тут же кто-то ударил меня по спине, и сильно ударил. Повернувшись — я увидел здоровенного усатого детину в грязной одежде и с палкой — тот самый торговец, он уже успел встать, побороть свой страх и где-то найти палку. От второго удара я уклонился — а третий провел уже сам, и удар по лицу с размаху оказался как нельзя кстати. Кто-то с силой толкнул меня в бок — не ударил, а именно толкнул, детина с палкой бросил ее и схватился за лицо — нос сломан, а возможно и пары зубов лишился. В этот момент на улице засвистели, пронзительно и резко — и толпа как-то разом отхлынула от меня. Решив, что прибыли стражи порядка — я, не сходя с места и поднял руки…

Черт… У индусов есть такое понятие — карма, это почти то же самое, что наша судьба — но карму можно изменить даже при жизни своими сознательными действиями. Так вот — неужели у меня карма такая, что я постоянно попадаю в разные переделки?

Жандармы — а это были именно они — обращались со мной настороженно, но не грубо, даже не ударили ни разу. Надели на руки наручники, и на голову черный мешок, после чего куда-то повели и посадили в машину. Пистолет надо думать нашли и отобрали, не совсем тупые — вещественное доказательство как-никак.

Мешок с меня сняли примерно через полчаса — и я обнаружил, что сижу в каком-то фургоне с глушим, без окон кузовом, а напротив меня сидит худой и смуглый, с аккуратными, в подражание шахиншаху усиками, жандармский офицер.

Офицер что-то спросил меня, по-видимому на фарси, язык я уже частично понимал — но ответить ему на его языке не мог.

— Я говорю по-русски. Я посланник при дворе Его Светлейшества и обладаю дипломатической неприкосновенностью.

Офицер тоже перешел на русский, он знал русский, как и все персы, пусть даже и похожие на арабов.[325]

— Вы можете это доказать?

— Сударь, мои документы находятся во внутреннем кармане моей ветровки, и если вы потрудитесь разомкнуть наручники — я с радостью их вам продемонстрирую.

Офицер расстегивать наручники не стал — вместо этого он ощупал мою одежду и достал все документы, что там у меня были, а также и деньги, сцепленные зажимом. Деньги он, вопреки моим ожиданиям не сунул в свой карман, а положил на колени, после чего принялся вдумчиво и неспешно, так как это обычно делают люди плохо умеющие читать — просматривать один документ за другим. Я молча ждал.

— Что вы делали в Захедане? — наконец спросил жандарм — это закрытая для иностранцев зона, сюда нельзя.

— Сударь, как видите я есть тот, за кого себя выдаю и мои документы неопровержимо свидетельствуют об этом. Если вы сделаете милость и освободите мои изрядно затекшие руки, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы.

Окончательно решив, что человек столь изысканно и витиевато выражающийся не может быть никем иным, кроме как дворянином, жандарм сделал мне знак встать — в фургоне была высокая крыша, тут можно было стоять в полный рост, и еще место оставалось — и отомкнул наручники. Руки мои и впрямь изрядно затекли от них, потому как местные жандармы надевали наручники со всем усердием. Чтобы в кожу впивалось.

— Премного благодарен — я начал растирать кисти, чтобы быстрее восстановить ток крови а то уже пальцы неметь стали.

— Что вы делали в Захедане? — с упорством японской куклы-неваляшки с голосовой платой внутри повторил жандарм.

— Сударь, мое имя Александр Воронцов, я посланник при дворе Его Светлейшества от Российской Империи, и личный друг Его Светлейшества. Я не намерен давать вам какой либо отчет в своих действиях, потому как обладаю дипломатической неприкосновенностью.

Жандарм скривился.

— Вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать, кроме того что уже сказал. Потрудитесь вернуть мне мои документы и вещи.

Не пережимаю? А черт его знает…

Не пережал — жандарм сменил тон, с повелительно-хамского на несколько другой.

— Сударь, прошу простить за причиненные неудобства — но мы расследуем убийство. Мои люди каким-либо образом нарушили закон в отношении вас?

— Не думаю. Я плохо знаю ваши законы.

— Сударь, для нас важна каждая мелочь, и мы просим рассказать о том, что Вы видели сегодня…

Я примерно прикинул — возможно, какую-то помощь и стоит оказать, в конце концов люди делают свое дело. Да и в ответ пару вопросов задать можно.

— Их было двое, оба — на мотоцикле. Стрелял второй, тот что сидел на месте пассажира из автоматического оружия.

Жандарм кивнул.

— Вы точно видели, что стрелял второй?

— Да, точно.

Сказал — и подумал, что сказал зря. Возможно — этому жандарму было бы выгодно представить дело так, будто стрелял первый, и он же погиб. Потому что если так — второго не нужно искать, а дело можно сразу закрыть. Дурак!

— Хотя…

— Да сударь? — насторожился жандарм.

— Я испугался. Понимаете, люди заметались… настоящий бардак, да еще и стрельба, а я просто испугался упал.

— Упали, сударь?

По глазам я пытался понять, то ли это, что от меня хотят услышать и понял — именно то. Полиция везде увы, одинакова.

— Да, упал.

— То есть вы не до конца уверены в предыдущих показаниях.

— Да… наверное да.

— То есть вы не видели, кто стрелял?

— Видел… стреляли с мотоцикла.

— А сколько там людей было?

— Не уверен. Возможно один, возможно — двое.

Жандарм едва заметно улыбнулся — одними губами.

— Вероятно, все так и было. А что произошло потом?

— Не знаю. Кто-то выстрелил… возможно полицейский, я испугался выстрелов и упал. Возможно, это был полицейский.

А вот теперь жандарм улыбнулся уже искренне, и по этой улыбке я еще кое-что понял про персидское государство.

Государства диктаторского типа делятся на два типа. Заметьте, что в перечень этих государств я не включаю монархии, потому что монархи приходят к власти законным путем, и в своих действиях руководствуются чувством долга перед государством, перед своими детьми, одному из которых в конечном итоге придется принять власть, и перед подданными, потому что любой хороший, просвещенный монарх понимает: польза его подданных — это польза и государства в целом. Диктатор в отличие от монарха приходит к власти незаконным путем, легитимным представителем народа он не является (и понимает это), и в отправлении функций власти опирается прежде всего на систематическое насилие. Он понимает, что свой пост сыну он не передаст — потому что где свершился один военный переворот, там ничего не мешает свершиться и другому военному перевороту — и по той же самой причине в постели вряд ли умрет. На своем посту он спешно и жадно грабит казну и своих подданных, рассчитывая скрыться, выехать из страны до того, как другой честолюбивый военный или народ в целом скинет его, и последним что он увидит в этой жизни — будут дула винтовок расстрельного взвода.

Но эти государства можно разбить на две большие подгруппы. В первом диктатор и его ближайшее окружение вольны неограниченно творить насилие, в том числе и по отношению к тем людям, которые вооружены и творят насилие от имени власти. А упомянутые вооруженные люди — разобщены и признают право диктатора творить насилие и над собой тоже, не помышляя о сопротивлении. Такая страна является страной рабов, где даже оружие и принадлежность к карательному аппарату государства не дает человеку чувства свободы и безопасности. В такой стране, кстати, диктатор имеет шанс умереть в постели и передать власть сыну — но для этого он должен постоянно и систематически творить насилие не столько над народом, сколько над государственным аппаратом, повергая в страх прежде всего карательный аппарат — военных, полицию и спецслужбы.[326] Если он допустит появления в среде карательного аппарата сильного лидера — это рано или поздно закончится государственным переворотом, а возможно и гражданской войной. В военном плане такие государства выглядят сильными, потому что диктатор искусственно милитаризует их, создает армию которая кажется ему сильной и непобедимой — но на самом деле эти государства слабы и уязвимы. Стоит только иностранной армии вторгнуться в пределы такого государства, и в приграничном сражении опрокинуть пусть даже не всю армию, одержать победу, пусть даже не решающую — как государство это начинает рушиться как карточный домик. Все дело в том, что все в этом государстве — и в особенности те, кто по чину должен его защищать — все они поражены страхом, взращенный годами открытого, разнузданного насилия страх настолько глубоко западает в душу, что там не остается ничего кроме двух чувств — страха, и его известной спутницы — ненависти. Когда же становится понятно, что диктатор слаб, что государство слабо и не может себя защитить — страх ослабевает, а вот ненависть наоборот, многажды усиливается. И вместо того, чтобы защищать свою землю и свою страну — кто-то бежит, а кто-то, пользуясь случаем начинает мстить другим, и прежде всего власти за свой страх. В длительной перспективе такие государства однозначно нежизнеспособны.

Но есть и диктатуры другого типа, где власть диктатора ничем не ограничена только формально. На самом деле она ограничена, ограничена волей тех, кто от имени государства творит насилие: прежде всего это среднее и частично высшее офицерство. Диктатор является не самостоятельным субъектом политического строя, довлеющим над волей всей страны — но всего лишь ставленником и выразителем интересов этой группы лиц, часто действующим согласованно и с учетом интересов крупного купечества, или по крайней мере — его части. В этом случае — диктатор может только частично контролировать насилие, творимое в стране этой узкой социальной прослойкой, более того — он сам зависим от этой прослойки, и в отличие от первого случая не волен над ее жизнью и смертью. Если офицеры и жандармы почувствуют угрозу себе и своему положению — они моментально составят заговор и свергнут диктатора, чтобы поставить другого, который лучше может выразить их волю. Такое государство — это власть вооруженного меньшинства над большинством. И именно таким государством оказалась Персия, я понял это именно сейчас, по словам и действиям жандармского офицера. Он не испытывал особого страха перед верховной властью, перед Шахиншахом, и сколько бы врагов не казнил Шахиншах в прошлом — это не изменило сути власти в стране. Этот человек чувствует за собой касту, касту жандармов, которые жизненно важны для выживания режима, и которым режим — в целом — не может сделать ничего.

Может, я, конечно и ошибаюсь — в конце концов это захолустье, окраина страны, и власть царящего в Тегеране страха докатывается сюда только слабыми порывами леденящего ветерка. Но, скорее всего — это так.

Шлем с горе-мотоциклиста уже сняли. Поразило лицо террориста — спокойное и… с улыбкой, да, да — именно с улыбкой. Это был совсем пацан, лет пятнадцати или шестнадцати, упорно пытающийся вырастить на подбородке что-то, достойное внимания, как и многие здесь, числящие себя правоверными.

— Кто это?

— Это белудж — ответил жандарм — очередной проклятый белудж. Воистину светлейший слишком добр к этому крысиному племени, следует уничтожить всех белуджей до единого, и наступит спокойствие.

— Почему он пошел на это?

Жандарм повернулся кол мне, оторвавшись от разглядывания трупа.

— Вы и в самом деле не так хорошо знаете нашу страну, сударь. Белуджи — это крысы, они постоянно злоумышляют против властей, убивают солдат и полицейских. Здесь ведется добыча природного газа, и нет месяца, когда они что-нибудь не подожгли бы или не взорвали. Они убили солдата и гражданского и ранили еще одного солдата и нескольких гражданских, я и рад, что жизненный путь этого крысеныша прервался здесь и сейчас. Мы закопаем его вместе со свиньей, чтобы неповадно было остальным. Я дам вам в провожатые машину и двоих полицейских сударь, они проводят вас до границы остана. Здесь вам и в самом деле нельзя находиться…

Пистолет, отобранный у меня, так мне и не вернули. Просто проводили под конвоем из города…

Так в результате этой глупой истории на улице Захедана я лишился единственного оружия, которое у меня было в Персии. Хотя — если бы даже и не лишился — вряд ли бы оно мне чем-то помогло в будущем.

Уже на дороге на Керман (полицейские сопровождали меня до границы города Захедан, а потом отстали) я услышал, как звонит телефон. Отправляясь в поездку, я дал наказ не беспокоить меня кроме как по экстренным случаям — но мало ли что могло случиться.

А вот номер то и не определен…

— Слушаю! — сказал я, совершив тем самым правонарушение: нельзя было разговаривать по телефону и одновременно вести машину.

— Доброго здоровья, поросенок!

Сначала подумал, что звонит Володька Голицын… через секунду сообразил — кто.

— Здоровья и тебе.

— Я могу воспользоваться твоим гостеприимством?

— То есть? Ты направляешься в…

— В Одессу. Ближайшие пару дней я проведу в Одессе.

— Мой дом — твой дом, так всегда будет.

Воронцовский дворец. Сколько же я там не был… шесть… нет, больше. Сколько же я там не был…

— Я бы желал видеть и тебя здесь. Перекинемся картишками, вспомним старые времена.

Еще с детства мы, тогда еще юнкера и гардемарины выработали свой, особый язык общения. Перекинуться в картишки — есть серьезная тема для обсуждения, вспомним старые времена — нечто срочное, не терпящее никакого отлагательства.

— Я вышлю самолет.

Я бросил взгляд на часы.

— Часа через четыре я буду в Тегеране.

— Хорошо. Самолет особой авиаэскадрильи, посадка в Мехрабаде. Удачи.

— И тебе.

21 июня 2002 года

Басра, район Субхайя

… И в борьбу не вступил

С подлецом, с палачом

Значит, в жизни ты был

Ни при чем, ни при чем…

Ни при чем!

Басра… Восточный Санкт Петербург…[327]

Князь Владимир Голицын поехал сюда по одной простой причине — он знал, что город этот, который он любил и который не раз навещал — он увидит в последний раз.

С самого начала, еще только ввязываясь во все это — он не знал, не осознавал суть происходящего и думал, что это обычный заговор арабов, направленный на построение независимого арабского государства в тех или иных границах, возможно при поддержке извне. Какое-то время он подозревал и заговор евреев — те давно грезили о собственном государстве там, где оно у них было две тысячи лет назад — подозревал, пока не встретился с Руфью, не узнал еврейских «террористов» поближе. Но он никак не ожидал встретить то, что встретил.

Любое государство — что маленькое, что большое — всегда держится на некоторых основополагающих идеях и понятиях, позволяющих каждому конкретному гражданину или подданному в каждый конкретный момент ответить — для чего существует это государство, для чего они живут все вместе, а не по раздельности. Это очень важно — чтобы в государстве было нечто такое, что объединяло бы всех. Вопреки расхожим представлениям Российская Империя — как и Британское Содружество наций не были «тюрьмой народов, объединенных штыком солдата, нагайкой казака, да веревкой палача» — ибо миллиард человек невозможно удержать вместе, в едином государстве ни веревкой, ни штыком, ни нагайкой — если они сами не хотят этого. Штыком и нагайкой держалась Священная Римская Империя Германской нации — и то, в шестидесятых-семидесятых годах уже появилось на свет первое поколение, считающее для себя нормальным жить в единой стране, а не порознь. Так и в России — все жили вместе, потому что это было просто — нормально.

Одной из скреп, держащих вместе единое государство — в любом государстве является элита, или аристократия. От элиты, составляющей по численности от пяти до десяти процентов от общей численности населения страны зависит очень многое, ибо никакое общество не может жить без лидера, и даже никакое стадо не может идти вперед без вожака. Элита еще больше, чем все общество нуждается в единстве, и как единение двух государств или народов начинается с единения элит — так и раскол начинается с раскола в элитах. Государство не может существовать единым целым, если элиты по тем или иным причинам решили разрушить его и растащить куски. Раскол в элите — это самое страшное, это преддверие беды.

А князь Голицын сейчас видел именно это.

Прозрение наступило после разговора с однокашником по училищу, прибывшим в Багдад позавчера для прохождения службы. Андрюха… то ли он был пьян, то ли просто расслабился — но он заговорил. Сказал то, что говорить был не должен, всего лишь несколько слов. Но для Голицына, пребывающего в Багдаде уже не первый год, этих слов было достаточно, они одновременно и перевернули его сознание с ног на голову — и поставили все на свои места. Сам собой отпал вопрос, который не давал ему покоя — как столько родовитых аристократов и потомственных военных дали вовлечь себя в заговор арабов. А теперь он все понял — разом!

И все же — кое-что он не понял, он не смог выиграть у системы даже самый последний в жизни бой. Он думал, что услышанные им слова — всего лишь результат излишне выпитого на жаре, в то время как это было результатом спланированной и тщательно просчитанной комбинации. В самый последний момент он должен был узнать правду, настоящую правду, ту что для внутреннего пользования, для своих. И потом, вооруженный этой правдой он должен был сделать всего лишь один ход, тот самый который от него ждали — никакого другого ему сделать не дали бы, пресекли. После этого — он становился лишним. Отыгранной картой, которую можно сбросить под стол.

Это не был арабский заговор. Это не был еврейский заговор. Это был заговор своих, заговор военных и аристократов против Династии, заговор, который вызревал давно, и в который были вовлечены уже очень многие. Заговор, имеющий целью установить в стране хунту, военную диктатуру. В Багдаде — в него вовлечены были практически все.

Уже на следующий день он обнаружил за собой слежку, не назойливую и демонстративную — а достаточно профессиональную и плотную, он не знал бы, что за ним следят, если бы не узнал одного и филеров. Тот был человеком из специальной группы криминальной разведки, особого подразделения полиции, курируемого лично Аль-Бакром и занимающейся внедрением в террористическую среду с целью получения информации о предстоящих акциях. Если эти люди занимаются слежкой, они, а не полиция и не контрразведка — значит, на то есть приказ Аль-Бакра. Значит, его не просто подозревают — про него знают все.

Бежать было бессмысленно — и он отлично это понимал, ему не оторваться от слежки, не вырваться из ловушки Междуречья, это государство в государстве, и все ходы наружу для него закрыты. Он обречен погибнуть здесь — и все что он может — это попытаться передать информацию, пусть через десятые руки — но перепрыгнуть границы, донести, передать сокровенное свое знание, предупредить об опасности. Тогда даже его смерть послужит делу — она докажет истинность переданной информации и те кто его убьют — попадут в ловушку.

Поэтому, он сумел-таки передать Рут, где он ее будет ждать и когда — а на следующий день выехал в Басру.

Найти повод для поездки было проще простого — как инспектирующий офицер он имел право посещать военные части на территории всего Междуречья. Дежурный офицер подписал командировочное предписание на три дня, предписание на проведение проверки он делать не стал, потому что проверка могла быть и внезапной. Взяв в хозяйственной часть разъездную машину, он с утра проехал под Вратами Единения[328] — и выехал на федеральную трассу, ведущую в Басру и далее, в порт Ум-Каср.

Поездки по Междуречью в последние десятилетия, когда была реализована десятилетняя программа дорожного строительства — превратились в настоящие полеты. Трасса эта считалась одной из основных в регионе, она шла к глубоководным портам — и потому имела пять полос в каждом направлении, десять полос бетонной автострады без единого светофора — только развязки, «клеверные лепестки». Его Тур — новенький бронированный внедорожник держался в третьей полосе движения, в ряду огромных фур и трейлеров с оборудованием — а в пятом ряду проносились, обходя их как стоячих, смазанные от скорости молнии — в пятой полосе не было ограничения скорости, и во многих местах можно было «топить» до трехсот. Так многие и делали — на Востоке были шальные деньги, их тратили легко и свободно, особым спросом пользовались германские и италийские суперкары, способные часами лететь на скорости в двести пятьдесят — триста километров в час. Иногда князя навещала недобрая мысль, что все это мотовство — вынужденное, что ни живут как в жерле вулкана с едва присохшей коркой, и каждый помнит, что под ногами копни — раскаленная магма, и наслаждается жизнью, понимая, что в любой момент все это может быть безжалостно отнято. Блеск отделанных стеклопанелями небоскребов и нищета «бедуинских» кварталов[329], бронетранспортеры и огромные «пустынные» тягачи с бурильными установками, кранами и трубами на полуприцепах, роскошь приемов и ночные жестокие перестрелки на улицах, изысканные наслаждения, смерть и опасность, шелест крупных ассигнаций и лязг передернутого затвора — вот что такое был русский Восток. Здесь они, русские офицеры, в атмосфере насилия, тайного беззакония, зла и жестокости, истинно восточного коварства боролись со злом, и не заметили, как стали злом сами. Ибо если долго смотреть в бездну — бездна начинает смотреть на тебя.

Кто-то должен это остановить, предупредить остальных, кто еще не сошел с ума. Даже ценою собственной жизни.

Князь Голицын перестроился в четвертый ряд, обогнал несколько машин, снова вернулся в свой, третий. Потом сделал это еще раз пытаясь выяснить, не следят ли за ним. Ничего не произошло — никто не вышел из своего ряда, не попытался ускориться или перекрыть ему путь. Значит, за ним никто не следит.

Висящий над дорогой в двухкилометровой выси разведывательный беспилотник он конечно же не заметил. И не мог заметить.

В Басру он въехал по западной дороге через район Назрат-Али, по «Корниловскому мосту», который если бы он был признан мостом — был бы самым длинным мостом в мире. Все дело было в том, что северо-западнее города река Ефрат шла не сплошным руслом — она растекалась, образовывая крайне соленое, болотистое место, грязь из которого весьма ценилась косметологами во всем мире (только поэтому не осушили до сих пор). Вот поэтому — дорога здесь шла как бы над местностью на протяжении десяти с лишком верст, дорожное полотно опиралось на огромные бетонные быки, поддерживающие пролеты дороги, она была построена точно так же, как строились мосты — только возвышалась над местностью она метров на пять, не более. В районе пересечения с каналом, ведущим в Аль-Зубаир он проехал западную заставу — блок-пост на дороге, с которого и начинался город. Чрезвычайного положения объявлено не было — поэтому казаки просто маялись на посту бездельем, отдыхая в неизвестно откуда притащенных шезлонгов в тени пляжных зонтиков и своих бронированных машин.

Хороша служба, нечего сказать. Впрочем, упрекать казаков в отсутствии служебного рвения мог лишь тот, кто сам не тянул пропитанной соленым потом и не менее соленой кровью казачьей лямки.

Проехав немного дальше — эта роскошная десятиполосная дорога доходила прямо до центра города, до международного аэропорта, где разворачивалась к югу, к порту Ум-Каср — князь свернул в сторону жилого района Субхайя, где должна была ждать его Руфь.

Руфь…

Его отношения с Руфью были скандальные — верней, могли бы быть таковыми, если бы он афишировал их. Князь по крови, представитель древнейшего рода, офицер — и еврейка, мало того — еще и террористка. Этого набора было бы достаточно для того, чтобы его сослали в какую-нибудь глушь, в самый заштатный пехотный полк, а три четверти его друзей и знакомых при встрече не подали бы ему руки. Несмотря на то что на дворе был уже двадцать первый век — сообщество офицеров-гвардейцев было крайне консервативно, и скандальные мезальянсы не приветствовало. А то, что Руфь была еще и членом Хаганы — вообще ставило ее вне закона.

Что же касается Хаганы, то Руфь в нее вступила вполне осознанно, правда Голицын считал, что это произошло по юношеской глупости, а сама Руфь — считала это чувством патриотизма. Из всех террористических организаций мира Хагана была самой нетипичной, неправильной — создававшаяся как орудие для борьбы за восстановление исчезнувшего де тысячи лет назад еврейского государства, она постепенно переключилась на более насущные нужды — на защиту евреев от посягательств черносотенцев и арабских экстремистов. При этом само движение было расколото на несколько яростно враждовавших друг с другом частей — одни придерживались коммунистических взглядов, другие анархистских, третьи националистических, четвертые антигосударственных. Государство в свою очередь жестоко боролось с Хаганой, хотя она и не представляла такой опасности как исламское террористическое подполье, и даже могла оказать какую-то помощь в борьбе с ним. Просто все хорошо помнили, как в начале века евреи-коммунисты, снюхавшись с международным еврейским капиталом (Шифф, Кун, Лееб) едва не погубили Россию.

Им просто было хорошо вместе, в минуты их редких встреч, и то что у их связи не было никакого будущего делало эти чувства еще острее. Когда они встречались — они не говорили о политике, потому что знали что к общему не придут и закончится все скандалом. Во время этих редких встреч им достаточно было любви.

Он зазевался и даже не заметил, как все произошло. Он уже искал место, где бы припарковать свою громоздкую бронированную машину, когда впереди с визгом затормозили два неприметных белых седана и сразу несколько человек бросились в толпу как гончие, почуявшие запах крови. Еще одна машина перекрыла одну из полос движения, кто-то резко затормозил, послышался гулкий стук и хруст сминаемого металла… он сразу все понял, и за кем пришли, и что будет дальше. Сделать он ничего не мог, только навредил бы — в душе еще теплилась надежда, что это какая-то ошибка, что ее просто проверят и отпустят, что все можно будет повторить в другом месте и в другое время. Но он знал, что никакая это не ошибка, что они пришли за ней, пришли именно сюда, в маленькую подвальную чайхану, где они бывали уже дважды, и теперь они попытаются взять его. А сдаваться им нельзя — он знал, что современные методы дознания не оставляют места мужественному молчанию.

Крякнув сиреной, еще один внедорожник, уже полицейский, выкатился перед ним, пытаясь остановить его, но он нажал на газ, запас под педалью еще был — и Тур вырвался вперед, гулко стукнув бортом полицейскую машину.

Теперь — точно все. Маски сброшены.

Газанув, он попытался прорваться — но поток впереди уже густел, перемигивался стоп-сигналами — перекрывали движение. Отчаянно вывернув руль и своротив капот какой-то не к меру шустрой легковушке, он вывернул влево, на тротуар, люди разбегались от огромного, обезумевшего, ревущего мотором монстра, он свернул в сторону и выкатился в какой-то проулок. Тупик? Нет, сквозной — и то дело…

Материалы. Надо избавиться от материалов, пока не поздно, если тому суждено произойти — пусть лучше они гадают, что у него было, и что он успел передать, и кому. С этой мыслью он достал небольшую, в стальном корпусе флэш-карту, зажал ее в руке и, выворачивая на улицу, параллельную реке Шатт аль-Араб, на набережную — он размахнулся и бросил ее под колеса идущим сплошным потоком машинам.

Всё?

Нет. Не всё…

Из бардачка он достал телефон — его он купил только вчера, на толкучке, явно краденный и до сих пор ни разу не включал его и не пользовался. Нажал на «отбой», моля Бога, чтобы загрузилось, и чтобы жуликоватый торговец не продал ему телефон с неснятым паролем. Есть! Загрузилось! Номер… какой же номер… Номер… а если номер посольства, они все однотипные. Номер… можно зайти в справочную службу, но нет времени… придется так.

Пальцы скользили, срывались с клавиш — новомодные телефоны выпускали с маленькими, причудливой формы клавишами… черт быстрее…

Над мостом через Шатт-аль-Араб завис вертолет, вниз по тросам скользили десантники. Сверху сказали «фас» и началась охота. Охота на человека. Заговор верхов, офицерский заговор — самый страшный, потому как эти люди могут привлекать к делу нижних чинов просто отдавая приказы и ничего не объясняя.

Князь пользовался старым кодом, простым, как и все гениальное. На данный момент в русском языке было тридцать пять букв, то есть простая таблица шесть на шесть без одной. Каждая буква обозначается двузначной цифрой, показывающей ее положение в таблице по вертикали и по горизонтали. Только бы он прочел это… иначе он попадет в ту же ловушку.

Над идущим по набережной потоком машин завис еще один вертолет, громыхнул громкоговоритель — что-то вроде «остановиться… стреляем на поражение…». Водители, не желающие никаким образом участвовать в антитеррористической операции, жались к обочинам, выбегали из машин.

Всё! Только это, больше ничего не успеть!

Князь огляделся — и увидел впереди перемигивающуюся синими всполохами мигалок стальную стену, перекрывшую набережную.

Еще не все! Он сам — носитель информации. То, что он уничтожил носители, еще ничего не значит. Остался самый главный носитель…

Снайпер спецотряда по борьбе с терроризмом, залегший на крыше одной из машин, блокировавших набережную, уже приготовился стрелять по колесам, чтобы остановить приближающийся внедорожник — как вдруг изнутри брызнуло чем-то темным на стекла, слева, со стороны водителя. Внедорожник начал терять скорость, катясь уже с заглохшим двигателем, потом он ткнулся колесом в бордюр в нескольких десятках метров от перекрывавших движение машин и окончательно остановился.

— Господин майор — не соблюдая дисциплину связи, доложил снайпер — машина остановилась. Водитель, по-видимому, мертв.

— Первый всем! Приближаться к машине запрещаю! Перекрыть набережную с обеих сторон, удаление от цели пятьдесят метров, никого не подпускать! Выставить оцепление. Третий, снимайте все прочие посты!

Специалисты из Багдада, которые подошли к машине, прибыли только к вечеру. Потом, за отличное проведение операции, командовавшему ей майору была вручена медаль «За усердие». Счастье, что он так и не узнал, кто в действительности был ее целью — ведь он не имел злого умысла, он просто исполнял свой долг…

Сообщение, конечно, установили — благо вся сотовая связь находилась под плотным контролем в связи с повышенной террористической активностью. Остановить его передачу не смогли — но установить установили.

22 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

Село

Отправив восвояси полициянтов и военных контрразведчиков, сдав машину со всем (или почти всем) захомутанным добром представителям Круга, казаки снова принялись за старое. Засады, разъезды, блок-посты на дорогах, прочесывание в лесах. Совершенно случайно наткнулся на нычку в лесу Королев со свое группой — один из казаков чуть не провалился в выкопанный блиндаж. Три тонны спирта, как с куста. Еще нашли прямо в лесу на вырубках что-то, напоминающее взлетные полосы для дельтапланов. От греха — перекопали.

Что же касается Велехова и его пластунской группы — то с ним случилось самое страшное, что могло случиться. Распоряжением из Варшавы его буквально привязали к психованной польке. Майору Эмили Кристич из Таможенного корпуса. И через несколько дней такой вот житухи, сотник готов был на стену лезть…

В этой даме неприятно было все. Ее визгливый голос, ее постоянная готовность к обороне, ее безумная любовь к Польше, которая выражалась в охаивании всего русского. Наконец ее преотвратные духи, резкие и настойчивые, которые она лила на себя чуть ли не флаконами…

За все время, пока они мотались с этой дамочкой по городам и весям, сотник полностью истрепал свои нервы, сжег немало бензина, потратил впустую немало времени и изъял чуть больше двух тонн спирта в трех нычках. Еще в одном месте спирта не было, зато были деньги. Много денег — под полмиллиона злотых.

Результат был более чем скромный, сотник считал и не без оснований, что самая эффективная тактика в данном районе, которая только может быть — скрытно выдвинуться к какому-либо населенному пункту, ночью войти в него и проверить, кому где не спится. Не спится — значит, переваливают контрабанду, известное дело. Первый же его разведвыход, тщательно спланированный, принес уловом восемь тонн спирта. По мнению Велехова подобный же улов или даже больший будет почти в каждой деревне, нужно только сменить оборонительную тактику на наступательную. Вместо этого он, и вся его группа, по распоряжению сверху мотались туда-сюда с этой проклятущей бабой, причем все вчетвером. Он даже попытался добиться того, чтобы с бабой мотался он один, а остальные трое работали — но ему отказали по непонятным причинам.

Неэффективно использовали и выделенную технику. На бронетранспортерах, оснащенных новейшими тепловизорами тупо патрулировали местность. Это, конечно, тоже было дело — но намного эффективнее было бы их скрытое ночное передвижение и использование в засадных действиях. Пулемет КПВТ в засаде — страшная штука.

— Господин сотник!

Сотник дернулся, отвлекаясь от своих невеселых мыслей. Про волка речь, как говорится…

— Я закончила здесь. Можно выдвигаться.

Откуда слов то таких набралась — выдвигаться? Не иначе, фильмов насмотрелась.

— Куда прикажете, мадам?

Майор Кристич по-хозяйски устроилась на заднем сидении где уже клевали носом Петров и Певцов. Рядом с сотником, на переднем пассажирском тоже самое проделывал и Чебак — за руль они садились по очереди, а эта мадам — как будто и спать не хотела совсем.

— В расположение. На сегодня все.

— Слушаю и повинуюсь… — сотник завел мотор.

Снова дорога. Проклятая, пыльная дорога с полями и перелесками. Сотник специально выбирал такие дороги, чтобы запомнить их и осмотреться на местности, может чего интересное удастся увидеть. Чертова дорога, чертовы поляки. Еще немного так — и он будет писать наказному атаману о том что здесь творится. Видано ли дело — четверым казакам с бабой возиться…

Зараза!

Колесо попало в промоину, всех неслабо тряхануло…

— Кого везешь, дрова аль казаков!?

— А тихо всем!

— Башкой зараз стукнулся… шишка мабуть взыграет, а то и сотрясение мозга.

— Сотрясение чего???

— Мания величия…

— Цыц! Взгакались как бабы!

Тряская дорога надоела и самому сотнику, а посему он вывернул руль и направил внедорожник к наезженной дороге, прямо через поле.

— Вы топчете хлеб, посаженный крестьянами… — как бы невзначай заметила Кристич.

— Нехай не обеднеют! — сотника раздражало все и вся, злоба копилась в душе как мутный, сивушный осадок на дне четвертушки самогона. Хотелось набить кому-нибудь морду. После того ночной боя, после похорон у сербов, на которых присутствовали все свободные от дежурств казаки — он так и не оправился…

Только выехали на дорогу — зазвенела рация. Сотник выругался по себя, нащупал гарнитуру, нацепил себе на голову.

— Город-один на приеме.

— Город-один сообщите свое местоположение и статус, прием!

— Я Город-один, двигаюсь по направлению к базе, примерно в десяти километрах на север по дороге. Расчетное время прибытия тридцать минут, помощь не требуется.

— Добро, конец связи.

— Заедем? — Кристич показала на каварню, когда до родной части было уже километров пять и они проезжали через городок…

Кофе сотник не любил — непривычные казаки к кофе и прочей дряни. Но башка и впрямь как чугунная, мабуть поможет…

— Добре — Велехов повернул руль.

В каварне, как только они воли, зараз стихли все разговоры. Как отрезало, только что о чем-то говорили, перетирали местные сплетни, обсуждали футбольный сезон и успехи разных команд, а тут. Тишина. Мертвая.

Однако, сотнику было не привыкать, на восточных территориях ему доводилось бывать в местах и похуже. Восточные территории вообще были намного более опасным местом, чем принято это было признавать на государственном уровне. Да, большую часть населения их удалось перековать. Ну, скажите — зачем, например, высококвалифицированному оператору атомного энергоблока, будь он араб и мусульманин, у которого есть стабильная и высокая зарплата, большая квартира и дети, одна-две машины — поддерживать террористов? Если придут к власти исламские экстремисты — ничего кроме молитвы по пять раз в сутки, казней на площадях, крови и смерти не будет. Запретят смотреть телевизор — это от иблиса. Запретят носить нормальную одежду — от иблиса. Запретят женщинам ходить без паранджи — только попробуй, забьют камнями. Но от пяти до тридцать процентов населения (в разных местах по-разному) по-прежнему оставались такими же какими были раньше — темными, неграмотными, забитыми, фанатично верящими в Аллаха. Приходилось силой заставлять отдавать детей в гимназии — сам сотник лично видел бронированные автобусы, собирающие детей и потом развозящие по домам. Приходилось силой заставлять их проходить медицинские осмотры у нормального врача, а не у знахаря. Да много чего приходилось силой делать…

И вот там-то было все — и выстрелы из-за угла, и ненавидящие взгляды, и мертвая тишина при твоем появлении. И вспышки насилия — внезапные, никем не прогнозируемые, большей частью происходящие в пятницу, после намаза. Последняя произошла, когда еврейский пацан изнасиловал маленькую арабскую девчонку, лет десяти — тогда казаки не справились. Пришлось вводить войска. То, что пацану этому дали пятнадцать лет каторги местных «исламских правоведов» не успокоило — те требовали смертной казни пацана через выдачу родственникам и выселения всех евреев. Из-за одного молодого придурка, наказанного как полагается по закону, погибло больше двадцать человек.

И тут могло произойти всякое. Их четверо, у них оружие и специальная подготовка. Против них — гражданские, пусть их больше раз в пять, но…

В том то и дело что гражданские. До бунта, до массовых беспорядков — рукой подать. Как же — казаки поляков в каварне побили. Или, не дай Бог постреляли. Тут уж «Хей, кто поляк — на багинеты»[330]! Понеслась, родимая!

Ситуацию разрядила Кристич. Уверенно подошла к хозяину заведения, поговорила с ним по-польски, потом показала рукой на дальний столик.

— Сюда, господа казаки…

Сотник отметил, что недалече — запасной выход, видимо в подсобку, где напитки и харч. Так что если что…

Принесли кофе — в маленьких, на один глоток, чашка, по-европейски. Казакам тоже было это непривычно — обычно они пили чай с травами, а в качестве посуды у них были гильзы от гаубиц, переделанные под кружки. Мало у какого казака не было такой кружки, и еще армейской ложки из набора для выживания. Дюже удобная и маленькая, в карман можно спрятать…

— Приятно чувствовать себя оккупантами? — поинтересовалась Кристич, смакуя напиток.

Чебак было вскинулся — но Велехов одним взглядом осадил его.

— Вот что, пани… — негромко сказал он — я здесь не оккупант и никогда им не был. Вы с вашими воплями про оккупацию в печенках у меня сидите. Вы падлы, таскаете здесь контрабанду, наркоту, спирт, все это продаете русским, зарабатываете на этом. Русские дают полякам деньги, и они на эти деньги обустраивают Польшу. Варшава — ни чуть не хуже Санкт Петербурга обстроилась, все наши кому свободы не хватает — едут сюда. У Польши ни производства нет особого, кроме того что русские здесь построили, ни полезных ископаемых, только неподлеглости — хоть лопатой сгребай! Вы все, живете на наши деньги, если бы не Россия — были бы захудалым панством между двумя великими державами. А если б возбухнули с вашими рокошами[331] — тут бы вас и прихлопнули как муху на окошке, не одни так другие. И при этом вы, гады, искренне, до зубового скрежета ненавидите русских. Надо вам как в Австро-Венгрии? Чтобы за слово по-польски вас батогами пороли? Так будет, нехай дождетесь. Давайте, устройте очередной ваш рокош! В какой курень не зайди — у кого спирт, у кого стволы, у кого еще чего! Я только этого и жду — чтобы по хатам вашим пошмонаться как следует. Чтобы вовек запомнили! Прадеды наши ума вам не вложили — так я зараз вложу!

Над столом повисло молчание…

— Эй, хозяин… — по-русски крикнул сотник на всю каварню — еще нам налей!

Выпили еще кофе — в молчании. Потом сотник отодвинул стул, глянул на часы.

— Поехали зараз… К обеду на базу поспеть надо, а то сухпаем дневать надоело. Чебак, ты поведешь.

— Есть.

Вышли — и сотнику что-то не понравилось. Сразу — вроде как обычный польский городишко, ничем не примечательный, относительно знакомый потому что бывали здесь и не раз, сонный, потому что большая часть местных обитателей трудится по ночам…

И все таки что-то было не так. Велехов не знал что именно, он просто чувствовал. Простой казак отмахнулся бы от своих предчувствий и пошел дальше. Но Велехов был не простым казаком. Без малого восемь лет в командировках на Востоке сделали его крайне наблюдательным и чувствительным к мелким, почти незаметным признакам надвигающейся беды. Другие на Востоке просто не выживали.

Протянув руку, он тормознул идущего за ним Петрова. Еще раз внимательно огляделся. И все понял…

— Чебак, стоять!!!

Все-таки армия кое-что — но дает. И эта шагистика — тупое разучивание строевых команд на плацу, когда командир добивается автоматического выполнения уставных команд — она не просто так введена в программу подготовки. Во время боевых действий, особенно если это не масштабные боевые действия с армией противника, когда от одного человека не так уж и много зависит, а борьба с терроризмом — крайне важно, чтобы любой исполнитель выполнял команды совершенно автоматически, не задумываясь. От этого может зависеть и жизнь исполнителя и жизнь всех членов группы!

Чебак, уже почти дошедший до машины, замер на месте.

— Ко мне! Бегом!

— Что произошло? — недоуменно спросила Кристич.

— Вызывайте полицию. Где то здесь бомба.

— С чего вы…

— Бегом я сказал!!! Петров, Певцов, Чебак — встаем в оцепление, на площади, чтобы никто не шлялся.

Полициянтов — специальный взрывотехнический отдел — пришлось вызывать из самого Ченстохова, ждали больше часа. За это время поляки стали проявлять ропот однако выйти на площадь и проверить на своей шкуре там ли бомба никто не решался. Слово «бомба», которое в русском и польском языке произносится одинаково, горячие головы остудила надежно.

Взрывотехники прибыли через час, на небольшом местном фургончике «Жук»[332] мрачного черного цвета. Сами взрывотехники были одеты не в полицейскую форму, а в армейскую, без знаков различия…

— Цо здесь трапелось?[333] — старший группы, невысокий, усатый, коренастый, с брюшком подошел к ним.

— Бомба здесь. Машину нашу проверьте.

Взрывотехник молча кивнул, пошел назад.

Скоро сказка сказывается, а дело делается еще скорее. Опустив блестящие алюминиевые сходни, взрывотехники скатили на землю небольшой, трехосный, похожий на детскую игрушку увеличенного размера вездеходик. Выделялась система наблюдения с тремя объективами в том числе одним выдвижным и руки — их здесь было две, а не одна как на других подобных роботах. Две блестящие металлические руки-манипуляторы.

Скатил вездеходик на землю, взрывотехники достали большой пульт с антенной. Старший группы сел на подножку фургона, робот немного покатался туда-сюда, подвигал манипуляторами, потом бодро покатил к Егерю казаков. Подкатился с одной стороны, посмотрел, отъехал. Подъехал с другой…

— Матка бозка…

Робот остановился, старший группы положил пульт на место, поискал взглядом казаков. Увидев, приглашающе махнул рукой…

Видно было плохо — темно, да еще робот свет заслоняет, да камера плохая, устаревшая. Но то, что под днищем что-то есть — было отчетливо видно.

— Это что? — спросил сотник.

— Это… командир группы взрывотехников тоже перешел на русский, видимо из уважения — это похоже на пластит. И его на вас не пожалели — килограмма три, по виду. Грамм двести-триста на обычную машину хватит, ну полкилограмма — но не три.

— До Луны долетишь — неуместно сострил Певцов и осекся под взглядом сотника.

— Надолго тут?

— На час как минимум. И то не факт что сделаем чисто. В машине есть что ценное?

— Особо нет. Правда… спецоружие там. Не хотелось бы… на мне записано.

— Что за оружие?

— Винтовка. Крупнокалиберная. И пулемет.

— Взрывчатые вещества?

— Патроны только.

— Господин казак… а как вы поняли?

— Чего?

— Что бомба здесь.

Велехову отвечать не хотелось.

— То тебе надо?

— Мы же взрывотехники. Интересуемся…

— Ладно… Это с Востока еще. Надо смотреть, что происходит вокруг. В таких местах все всё знают. И принимают меры. Я вышел — будний день, а на площади народа почти нет. Пан градоначальник лавочку свою закрыл и пан цирюльник тоже — закрыл. И в магазине — витрины ставнями закрыты. Это в будний день, когда самая работа. На Востоке если лавочники лавки посреди дня закрывают — жди беды.

— Господин сотник! Господин сотник!

Захолонуло под сердцем. Сотник повернулся, нашел взглядом пробивающегося сквозь оцепление казака.

— Что, казак?

— Господин сотник, Петр Михеевич…

Вид у Бахарева был такой, что становилось дурно.

— Что, да говори, не трави душу!

— Петр Михеевич! Есаула зараз вбили!

— Как вбили?!

— Насмерть! На дороге!

Слов нет…

— Петров!

— Я!

— За старшего. Смотри за машиной!

— Есть!

— Поехали…

Есаула Дыбенко, коменданта сектора Ченстохов убили на пятом километре дороги на Вроцлав, на повороте. Дорога была ходкой, шестиполосной, но террористов это не остановило. Ошибкой есаула было то, что он ехал в крайне правом ряду, надо было в среднем, прикрывшись с обеих сторон машинами. Но и это вряд ли бы его спасло — если серьезно решили вбить — вобьют, где хочешь едь.

Расстрелянный из пулемета Егерь стоял на обочине, наполовину съехав в кювет. Полициянты перекрыли одну из полос движения, пробка была страшная, добираться пришлось по обочине. На фоне бело-зеленых полицейских машин камуфляжем выделялись несколько Егерей и Выстрелов казаков…

Когда остановились, сотник выскочил из машины, побежал вперед…

— Куда! — один из полициянтов стоящих в оцеплении перегородил ему путь.

Велехов с ходу сунул ему в морду, хорошо сунул, от души, так что поляк только челюстью лязгнул, заваливаясь на пропитанный соляркой щебень обочины.

— Ах ты курва!

Несколько полицейских бросились к нему. Но сотнику это было только в радость. Подходите, падлы, хоть так душу отведу!

— Стоять! Стоять всем, ну!

Подбежали казаки, и быть бы вселенской свалке, если бы не Чернов. Достав пистолет, он дважды выстрелил в воздух — и все замерли, словно спало бесовское наваждение…

— Стоять! Велехов, ты что, охренел в атаке? Ко мне!

Полициянты, не желая драться с казаками, расходились по сторонам…

— Как? — коротко спросил Велехов, но подъесаул его понял.

— Сначала пулеметчик отработал. Потом снайпер. Чисто. Он в машине один только и был.

Снайпер был, наверное, уже излишним. Схема простая до безумия. Пулеметчик останавливает машину, стреляя по моторному отсеку. Потом по остановившейся машине и тем, кто в ней находится, работает снайпер. Минута — и отход. На Востоке такого уже нет, на Востоке все машины, что казаков, что армейские — все в броне, даже фугас — и то не каждый такую возьмет. А тут — тут же, мать вашу так, не война!

Или война?

— Пойдем. Еще кое-что покажу…

Пулемет террористы бросили на месте акции, снайперскую винтовку забрали с собой. Это указывало на высокий профессиональный уровень привлеченного к акции снайпера. Если для пулеметчика есть хороший пулемет и плохой пулемет, то для снайпера есть своя винтовка и есть чужие. Ни один профессиональный снайпер не бросит просто так свою винтовку, понимая, что к другой придется привыкать и привыкать долго. Снайперская винтовка — для снайпера, настоящего снайпера — как живое существо.

А пулемет был знакомый. Тот самый MG-3, короткий. Для прицеливания по движущейся цели на него установили современный открытый прицел типа «Красная точка», из тех, которые применяются в армии Священной Римской империи, в рейхсвере.

Сотник посмотрел на пулемет, поднял глаза на Чернова:

— Тот самый?

— То-то и оно. Я успел с войском связаться, они номера сверили. Это оружие из одной и той же партии. Часть перехватили мы. А часть — вот она. Здесь.

Велехов отвернулся, перепрыгнул канаву, пошел вверх по склону, не обращая внимания на суетящихся полицейских. Место, откуда стреляли, он нашел почти сразу — на склоне, в траве, травой замаскировали два неглубоких окопчика, отрыли их видимо ночью. И хорошо падлы, отрыли — земли разбросанной поблизости не видать. Значит — утащили землю и где-то разбросали, чтобы не демаскировать позицию…

Присев на корточки, сотник прикинул. Угол обстрела прекрасный, если учесть скорость на трассе, цель будет находиться в зоне поражения как минимум двадцать секунд. Скорее всего — там, дальше по трассе стоял наблюдатель. Да конечно стоял — в километре придорожная каварня и заправка он сам видел. Заметив машину с казаками, он сообщил — и у засады было время все как следует подготовить. С подготовленной позиции они не промахнулись, да и грех было промахнуться с такого расстояния из такого оружия. MG-3 был хоть и тяжелым — но практически не имел отдачи, с восьмисот метров можно было всадить очередь в небольшую мишень. Казаки, кто на территориях служил, часто предпочитали этот пулемет родным Дегтяреву и Калашникову, если патроны удавалось достать.

Причем с этой позиции можно было достать машину не столько в крайнем ряду — но и в любом из двух других, поскольку она господствует над местностью. Интересно, они специально охотились за есаулом или просо хотели вбить любого казака? Да кой черт любого — стали бы они стрелять по машине, в которой был всего один казак? За ним охотились, за есаулом. А заодно и сотника Велехова с группой решили прибрать, миной.

Кристич? Раньше сотник думал на нее — но теперь кое-что не вписывалось. Если бы он сел в машину — она бы тоже села, она шла вместе с ними и вместе с ними собиралась ехать в расположение. Вместе бы и взлетели на воздух.

Но ведь именно Кристич предложила заехать и выпить кофе, ведь так?

— Заедем?

— Добре…

Или ей просто решили пожертвовать — как пешкой в игре, разменяв ее на казаков?

Ничего не придумав, сотник пошел вниз.

— Мою группу чуть на воздух не подняли, слыхал?

— Слышал уже… — кивнул Чернов — по связи передавали.

— А теперь еще и это. Совпадений много.

— Каких?

— Не соображаешь? Кто мог знать, где мы будем, чтобы подложить взрывчатку в машину? Кто мог знать куда и когда поедет Дыбенко? Кто убил Вацлава-контрабандиста в расположении? Это мог сделать только кто-то из своих.

— Город-один сообщите свое местоположение и статус, прием!

— Я Город-один, двигаюсь по направлению к базе, примерно в десяти километрах на север по дороге. Расчетное время прибытия тридцать минут, помощь не требуется.

— Да брось.

— Да не брошу. Много слишком совпадений, господин подъесаул. Среди нас — предатель.

Ночь на 22 июня 2002 года

Российская Империя, Одесса

Набережная

Какой все-таки удивительный город — Одесса. Еще утром… уже предыдущего дня я сел за руль, махнул через всю Персию, потом черт толкнул в перестрелку ввязаться, потом обратно, потом еще — самолет. И вот теперь — ночная набережная Одессы, Приморский бульвар, гудящая совсем как днем — и совершенно не чувствуешь никакой усталости. Просто удивительный город.

Естественно, на набережной мы были инкогнито — нечего афишировать. Просто два господина, один в военной форме, другой в гражданском — надевая свой старый, не надеванный уже несколько лет костюм, местного кстати пошива, хотя и из венского, едва ли не лучшего в мире шерстяного материала я обнаружил, что мне он более чем впору, даже слишком. Это радует, некоторые старшие офицеры с каждой новой ступенью табели о рангах заказывают себе новую форму — исключительно потому, что старая — уже не налезает.

Поет фонтан, шумит Одесса…

Как хорошо-то… Мало городов, где бывает так хорошо, где не нужно иметь глаза на затылке, где не нужно подозревать ближнего своего в подлости и двоемыслии, где не стоит ждать выстрелов из-за угла. Да, я сам выбрал свой путь, и этот путь страшнее любого кошмара — но все равно, хочется хоть иногда просто пройтись по набережной, посмотреть на искрящиеся веселым разноцветьем фонтаны, на шумящую в саду генерал-губернатора публику. На молодых дам, в конце концов — благо они здесь, как и в любом портовом городе из-за многолетнего смешения самых разных кровей — самые лучшие, уж кому как не юнкерам и гардемаринам Его Величества, почти каждое лето до совершеннолетия проводившим в этом городе — это не знать…

— Помнишь, как мы тогда молдаванским наваляли… — спросил как-то невпопад я, просто в голову пришло.

— Вообще то, нам сматываться пришлось — ответил Николай, раскланиваясь с кем-то.

— Так-то от городовых, а не от этих.

— А потом твой дед моему papa нафискалил, и мне пришлось до конца лета из дома ни ногой, и учить французский к тому же.

— А все равно правильно тогда поступили.

— Да, правильно…

Может быть, неправедно то, что мы творим? Может быть — ну их, оставить всех в покое. Может — когда наследник Престола без охраны (а ее у нас не было) прогуливается по набережной Одессы — это и есть нормально?

Нормально то нормально. Вот только не стоит забывать некоторых истин. Одна из них гласит: если ты не пойдешь на войну — война пойдет на тебя. Не мы начинали. И заканчивать — тоже не нам!

— Papa прочитал твои донесения… — сказал Николай, и снова прервался на то, чтобы раскланяться с двумя каким-то уж очень симпатичными дамами.

— Знаешь их?

— Нет. Но не прочь был бы узнать поближе… — отшутился Николай.

— Ты теперь солидный господин, обремененный семьей…

— И скоро в семье будет пополнение… — Николай осекся — извини.

— Да ничего…

Ни я не задал вопроса, ни Николай не попытался что-либо сказать. Для нас обоих эта тема — как мина на неизвлекаемости в земле. Лучше поставить флажок, и обойти стороной, как можно дальше.

— Поздравляю! Когда?! Что раньше не говорил?!

— Мария скрывала. Просила и меня. Представляешь — она до сих пор сама водит машину, и записывает телепередачи.

— Запрети ей это. Ты же глава семьи.

— Командовать одной дамой сложнее, чем целым батальоном разведки.

Проблемы, значит — у нас схожие.

— Пошли, по этому поводу съедим по мороженому.

— Пошли.

Мороженщик здесь продавали эскимо на старый лад — с больших двухколесных тележек. Одна из них, к которой мы подошли, стояла прямо под фонарем, мороженщица привычно приняла у нас деньги, достала из пышущего холодом ящика два больших, старомодных эскимо на палочке, даже без обертки…

— Пожалуйста, господа хорошие…

С этими словами она взглянула на нас, и… замерла.

— Ваше…

Николай приложил палец к губам.

— Тс… Мы хотим сохранить инкогнито, уважаемая. Сие возможно?

— Конечно, конечно…

— Завтра об этом будет трепаться вся Одесса.

— Сегодня еще, знаешь же…

— Наверное, ты прав.

Мороженое и впрямь было вкусным — таким, каким только может сделанное по старомодной технологии мороженое, которое продают на набережной Одессы в жаркую летнюю ночь. Точно такое же мы ели в детстве, и так же покупали у мороженщиков.

— Ты говорил про отчеты.

— Да, отчеты. Papa очень обеспокоен. Признаться, он не ожидал такого.

— Увы, я пишу то, что и в самом деле есть.

— Это наш вассал.

— Пока. Если произойдет взрыв — а он обязательно произойдет — у нас не будет вассала. У нас будет разорванная на части страна.

Николай немного помолчал.

— Сколько у нас времени?

— Несколько лет. Не больше.

Ни один человек — в том числе и я — не мог в те дни предположить, сколько времени осталось на самом деле.

— Несколько лет…

— Не больше. Если не спускать пар — рано или поздно все взорвется.

— Но прогресс…

— Прогресс — это не волшебная палочка. Он сам по себе не способен вылечить больное общество и уродливую систему власти. То что там происходит — это легитимное насилие вооруженного меньшинства над большинством. Такие государства не могут держаться на длинных отрезках времени, рано или поздно наступает конец. Пока мы еще можем провести управляемый кризис и не допустить взрыва.

— Каким образом? Ты не написал.

— Я опасаюсь, что эти письма попадут не в те руки. Не все мысли следует доверять бумаге. По моему мнению, единственный выход — включить Персию непосредственно в состав Империи. Всю систему власти надо строить заново.

— Вот как?

— Да. Это единственный выход, другого нет. Тамошнее общество очень больно, потребуется не одно поколение, чтобы загладить нанесенные раны.

— А принц Хусейн? Насколько известно papa — вы с ним даже друзья.

— Друзья. Но истина дороже. Он вырос в этом же обществе, с совершенно изуродованной системой моральных ориентиров. Там все настолько привыкли к своим ролям — мучеников, жертв, палачей — что просто не знают, как жить по-другому. Исполнение законов зиждется не на уважении к ним, а на страхе. Отправление власти зиждется на еще большем страхе. Ты должен лучше меня понимать, что страх не вечен…

— Понимаю…

Николай надолго ушел в себя, о чем-то размышляя. Впереди светилась огнями Графская пристань.

— А как быть с твоим последним посланием? Ты предлагаешь провести операцию в Афганистане против противников шахиншаха.

— Я не отказываюсь от этого. Противники шахиншаха ничем не лучше его самого, даже хуже. Это — фанатики и террористы самого худшего пошиба, они поддерживаются известными силами за рубежом. Их цель — дестабилизировать весь регион, используя Персию как первую цель для удара, как наиболее уязвимое звено. Мы не можем позволить им сделать это, нельзя считать волков своими друзьями, даже если они разорвали твоего врага.

Николай снова надолго ушел в себя.

— Papa дал мне карт-бланш на применение силы в отношении Афганистана — сказал наконец он — он сказал. что я волен делать все, что подскажет мне моя совесть. Ты видел наркоманов?

— Ну…

— А я видел. Не далее как вчера я посетил страстоприимный дом, чтобы понять. Владыка Петр сопровождал меня… они там помогают. Это жутко. Это наши, это мои, черт побери, подданные — и их убивают этой дрянью. Там был пацан четырнадцати лет, Саша, там был пацан четырнадцати лет от роду!

— Кое-кто считает, что благотворительного бала со сбором средств будет достаточно для решения этой проблемы.

— Кое-кто — но не я. Я принял решение выжечь эту дрянь каленым железом. Мне наплевать на границы… наших предков они никогда не останавливали. Когда рыцари шли в свои крестовые походы — им было наплевать на границы.

— Сейчас не одиннадцатый век.

— Ты прав. Сейчас намного хуже. Тогда по крайней мере вызывали на поединок, в семнадцатом веке проблему решали кинжалом или шпагой, в двадцатом веке стреляли в спину, а сейчас… сейчас они даже стрелять боятся, они травят нас этой дрянью и считают, что их спасет граница, суверенитет и покровительство. Ты знаешь, сколько пропало детей?

— В смысле?

— В прямом. Я заказал справку. В Туркестане процент исчезновения детей выше, чем в среднем примерно наполовину.

Я пожал плечами.

— Туркестан всегда жил своей особенной жизнью. Ты служил там, и лучше меня знаешь, что наша власть там — иллюзия.

— Дело не в этом. Пропадают дети, приехавшие туда на отдых или на экскурсию. За последний год только — тридцать семь случаев. Я уверен, что их переправили в Афганистан и продали там как рабов! Будь я проклят, если позволю кому-то воровать детей и торговать ими как рабами.

— Для чего ты это мне говоришь? Тебе нужна помощь?

Николай выбросил палочку от эскимо в море одним яростным движением. Если бы это увидел городовой — не миновать бы нам штрафа и наставительной беседы.

— Нет… Просто это разрывает меня изнутри, не выговорюсь — сдохну. Это очень сложно — держать всю эту грязь в себе.

— Понимаю.

— Скажи, то что ты предложил — это действительно необходимо?

Вот так вот, дорогой мой друг с детства Николай. Становишься настоящим царедворцем. Теперь, ответив, я должен буду отвечать за свои слова своей честью и добрым именем. А честь — она одна.

— Необходимо. Увы — это необходимо, я так считаю. Удар по оппозиционерам позволит нам выиграть время. Их альтернатива — ничуть не лучше, она много хуже. Но это решит только одну проблему из множества. Надо готовиться к передаче власти.

— Нужна она кому-то… эта власть — горько сказал Николай — а что происходит в Багдаде?

— На этот вопрос сейчас я тебе не смогу ответить. Пока не смогу, я сам не понял до конца. Но уверен в одном — ничего хорошего…

Господи… как не хочется возвращаться туда… в Тегеран, в Багдад… Это только будучи только что выпустившимся из учебки лейтенантом ты мечтаешь о войне… став же старшим офицером ты ее просто ненавидишь.

Но если ты не идешь на войну — война придет к тебе. Сюда, в Одессу, на Графскую пристань, на Набережную. А этого допустить нельзя. Пусть в Империи как можно больше будет мест, куда не дотягивается война.

24 июня 2002 года

Варшава, Нова Прага

Авеню Ягеллонов

Еще раз проверить револьвер. Черт, как мальчишка….

Куда тебя несет дурака… Вызови полициянтов!

Нет! Надо разобраться самому.

Конечно же он не выдержал… Не сдержался. Не смогла гордая польская кровь не вскипеть. Такова уж польская натура — когда поляки перестанут быть вспыльчивыми, они перестанут быть поляками.

Спалился он глупо, на пустяке. Она пошла в ванную, а он, польский шляхтич из рода Комаровских — залез в ее сумочку. Может быть специально, а может — и нет — но она появилась в комнате совершенно бесшумно, когда он этого никак не ожидал.

— Что ты делаешь?

В голосе пока не было гнева — только удивление. Можно было бы конечно отбрехаться, сказать что ищу что-то — от маникюрных ножниц, до упаковки презервативов. Но пальцы именно в этот момент наткнулись на предательский маленький пакетик. И тут кровь вскипела…

— Ищу кое-что.

— Вот как? В моей сумочке? И что же ты ищешь?

— А вот это!

Проклятая дрянь упала на ковер между ними, будто разделяя. Разрушая то, что было между ними, то что связывало их двоих. Это построить — сложно. Разрушить — да в одно мгновение.

— Зачем тебе это надо?! Ответь, зачем тебе это надо?!

Когда он приехал сюда — он ведь целую речь приготовил. Гневную. Обвинительную. Назидательную. Наркотики — это вред, как бы банально это не звучало. Наркотики — убивают людей. Но сейчас, когда она стояла напротив, а между ними лежал этот проклятый пакетик — вся патетика вылетела из головы, остались только обрывки фраз. Гневные. Злые. Отрывистые.

Елена постарела. В одно мгновение. Глаза стали узкими и какими-то злыми, на лице прорезались морщины. Словно прекрасная девушка, которую он обнимал несколько минут назад, разом превратилась в злую ведьму — старуху. Он никогда не видел ее такой.

— Пшел вон!

— Не уйду! Не уйду, пока не ответишь, где ты это берешь! Ты понимаешь, что это — смерть! Это убьет тебя, матка боска, как ты это не понимаешь?!

— А кто ты такой, чтобы меня учить?! Отец? Муж? Пшел вон! Не желаю тебя видеть!

— Где ты это взяла?!

Вместо ответа в графа Ежи полетел бокал, затем еще что-то. И то и другое он отбил. Потом он схватил ее — Елена оказалось на удивление сильной, она билась в его руках как безумная, выкрикивая самые страшные проклятья и ругательства. Графу Ежи удалось отделаться сравнительно легко, несколькими царапинами на лице и несколькими синяками. Связав ее своим ремнем, он бросил ее на диван. Каким-то образом ухитрился надеть брюки, рубашку, потом вывернул на ковер ее сумочку — так и есть. Еще пакетик был неопровержимым свидетельством обвинения.

— Говори!

Граф схватил пакетик, оторвал край.

— Говори!

— Пшел вон! Пся крев! Не трогай, ненавижу!

Граф Ежи наклонил пакетик — и белая дрянь посыпалась на ковер. Когда один пакетик опорожнился — граф взял второй, надорвал.

— Говори, а то лишишься и этого!

— Москаль, пшел вон!

На какой-то момент ему пришла в голову идея притащить ее в поместье, там был действующий костел в селе. Капеллан Подольский поймет, если он скажет правду, в конце концов он же его и крестил. Обвенчает — а дальше что муж с женой делает — то его дело. Отсидится в поместье месяц — другой, переломается, бросит эту поганую привычку.

Но бросит ли? Граф Ежи мало знал про наркомафию — но знал, что наркодилеры никогда не оставляют свои жертвы в покое. У каждого налаженная сеть, каждый клиент — ценен. Найти хорошего клиента с деньгами очень сложно, полиция следит за этим делом, можно нарваться на полицейского осведомителя, и тогда — от пятнадцати до двадцати лет каторжных работ. Не всю же жизнь она будет отсиживаться в поместье, вернется в Варшаву — а там эта мразь снова найдет ее. Увести в Петербург? А там что — нельзя достать что ли? Попроситься на службу в дальний гарнизон, уйти из Гвардии? И что это за дело такое — польский шляхтич бежит в дальний гарнизон?

Нет. Надо по другому.

Граф перевернул пакетик, развеяв дрянь по ветру. Спокойно начал застегивать рубашку.

— Я люблю тебя, Елена. И не хочу, чтобы ты принимала это.

— А я ненавижу! Ты москаль, вот ты и проявил свое москальское нутро! Ни один москаль не дает свободы людям жить так, как они хотят! Такие все москали!

— Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты убивала себя.

— А я тебя ненавижу! Иезус, какая же я дура, что связалась с москалем!

Граф Комаровский надел часы — хорошо что не разбила — посмотрел, сколько времени.

— Развяжи меня!

— Развязывайся сама.

— Ненавижу!

Вместо ответа, граф Ежи прошел в холл, надел ботинки. Сильно хлопнул дверью…

У Елены был мотороллер, машины не было — но это было скорее проблемой. Мотороллер в городе развивает скорость куда большую, чем автомобиль, потому что ему не страшны никакие пробки. Граф правильно рассчитал — ей срочно понадобилась доза, и, развязавшись, освободившись от ремня, она немедленно оседлала свой мотороллер и понеслась куда-то как сумасшедшая. Он, на взятом утром напрокат польском Фиате последовал за ней и дважды чуть не потерял: на Лазенковском мосту и потом, у пражского порта, где пробки днем и ночью. Каким то чудом, упустив ее из виду у стадиона, он вылетел на Ягеллонов, широкую дорогу в новой Праге, названную так в честь старинной польской королевской династии. Каким-то чудом он узрел ее новенькую желтую Веспу[334] брошенной у одного из домов на Ягеллонов. И, приткнувшись, где придется, с нарушением правил, стал ждать…

Рукоятка револьвера «Наганъ Императорский Оружейный Заводъ въ Туле 1924», рубчатая, шершавая с гладкой стальной именной пластинкой жгла руку. Ну, хорошо, вот он нашел, куда она приехала — и что дальше. На Ягеллонов десять тысяч человек проживают даже больше — как он узнает, в какой именно квартире тут торгуют отравой? По всем пройдись? Что за бред…

Скажите — вы тут наркотиками не торгуете?

Стук в стекло испугал графа Ежи так, что он едва не даванул на курок, инстинктивно. Хорошо, на старых Наганах спуск тугой, а то бы…

На него через боковое стекло машины смотрел полициянт в плаще…

Черт…

Граф Ежи опустил стекло, где, на старых польских Фиатах оно опускалось медленно, поскольку электростеклоподъемников не было и приходилось крутить ручку.

— Прошу документы, пан.

— Пан граф, извольте, любезный. Граф Ежи Комаровский, к вашим услугам.

На полицейского это не произвело никакого впечатления. Он был поляком, и не шляхтичем — но он был полицейским, и закон был на его стороне. А оштрафовать шляхтича — даже приятно. Чертовски!

— Пан граф, прошу документы, и документы на машину.

Документы на машину хранились в кармашке солнцезащитного козырька, личные документы были в кармане, но только пропуск в штаб округа. Граф Ежи достал и подал полицейскому и то и другое — на пропуске была фотография и все данные.

— А в чем дело, пан полициянт?

— Здесь запрещена парковка, пан граф. Знак в двадцати метрах за вашей спиной.

— Я его не видел!

— И тем не менее он там есть, пан граф. Можете выйти из машины и лично убедиться в этом.

Граф Ежи бросил отчаянный взгляд на маленький желтый мотороллер. Пока он там был — но в любой момент его там могло не стать.

— Извольте побыстрее, пан полициянт! Сколько за штраф?

— Не торопите событий, пан граф… Кстати, что это у вас с лицом?

Полициянт решил сверить личность подателя документов — и свежие кровавые царапины на лице бросились в глаза.

— Поссорился со своей паненкой… — буркнул граф.

Полицейский тем временем усиленно размышлял. Вообще то, он не прочь был пополнить содержимое своего кармана, так он делал не раз. Но тут… странное что-то, граф — а на такой развалюхе и весь исцарапанный. Пропуск, похоже, подлинный, да и Комаровский… похоже родственник, может даже сын графа Тадеуша. Нет, не стоит рисковать.

— Пятьдесят злотых за штраф, пан граф. Сейчас я выпишу квитанцию. Оплатите в банке или ссудной кассе…

Графу Ежи повезло — из-за появления полицейского ему пришлось тронуться с места и кружиться по Ягеллонов, разворачиваясь на круге, а с другой стороны — объезжая костел. Была большая вероятность того, что Елена ускользнет, а он этого не заметит. Но тут Иезус еще раз помог графу — он заметил Елену как раз, когда ехал в сторону станции Варшавский зоопарк.

Ему удалось проследить за ней до Летающей тарелки. Судя по тому, что она отправилась в клуб веселиться — свою дозу она раздобыла…

22 июня 2002 года

Окрестности Багдада

Ибо каким судом судите — таким и будете судимы

И какой мерой меряете — такой и вам отмерено будет

Интерес к себе я почувствовал сразу же, как только самолет особой авиаэскадрилии приземлился в Багдаде, еще в терминале аэропорта. Двое приклеились ко мне сразу, на выходе — они даже не пытались скрываться, они просто шли и шли за мной — шли до конторки, где я взял напрокат машину, шли до стоянки прокатных машин, приклеились и ко мне на шоссе — у них была Кама с форсированным двигателем-шестеркой, на дороге она выжимала до двухсот пятидесяти и оторваться от них не представлялось никакой возможности. Столь наглая, вызывающая слежка могла иметь только одно объяснение.

Когда я въехал в центральный квартал города — раздался телефонный звонок. Воистину, все беды в этом мире теперь начинаются с телефонного звонка. Телефонировал не кто-нибудь — а лично генерал-губернатор, князь Абашидзе. Договорились встретиться за городом, по дороге на Кербелу. Вспомнилось — весь мир Кербела, круглый год ашура. Кербела — святой для шиитов город, город где пролилась кровь имама Али, зверски убитого во время религиозного раскола.

Послание от Володьки я все же получил… догадались позвонить из посольства, когда я был в воздухе, и когда ничего уже нельзя было изменить. Послание они получили… но сначала подумали, что писал сумасшедший, и только сейчас догадались переправить его мне. Я же его прочитал без труда.

Утешало одно — получаса, проведенного на борту самолета, хватило чтобы все понять. И даже — кое-что предпринять.

Интересно… когда и меня начнут убивать?

На взятом в прокат Егере я неспешно ехал по широкой, четырехполосной бетонке направляясь к Кербеле. Дорога была запружена техникой, самой разной. Особенно досаждали комбайны — здесь уже пришло время собирать урожай и здоровенные, угловатые стальные слоны, выкрашенные по местной моде в ослепительно белый цвет, занимали своими тушами полторы полосы движения, создавая за собой пробки. Удивительно — но полиция не обращала на них никакого внимания, хотя должна была бы штрафовать за такое. Видимо здесь — свой уклад и свои вековые устои, комбайн что верблюд или осел…

По левую руку мелькали белые шатры складов и заводских корпусов, по правую мертво желтела полоса отчуждения космодрома. Космодром давно был закрыт, сейчас для выведения полезного груза на орбиту использовались ракеты воздушного старта и воздушно-космические самолеты. Но отравленная ядовитым ракетным топливом — гептилом земля была потеряна, по меньшей мере, на полвека.

Где же меня будет ждать светлейший князь Абашидзе из рода Абашидзе, полноправных правителей Аджарии?

Князь ждал меня на тридцать пятом километре дороги — его Руссо-Балт был просто припаркован на одной из стоянок для грузовиков, в изобилии имевшихся на этой дороге. Увидев машину — черный Руссо-Балт сложно не заметить, я сбавил скорость, медленно съехал на стоянку. Остановился…

Рубином мигнули стоп-сигналы, Руссо-Балт покатился вперед, выезжая со стоянки. Ага, значит не здесь. Ну, что ж…

Мы остановились в какой-то пальмовой роще, на окраине одного из старых кишлаков. Громадной серой змеей по земле ползла труба системы орошения, в разомлевшей от жары роще пели птицы. Никого не было — полдень, на Востоке в полдень не работает никто. Прячутся от палящего зноя…

Пользуясь тем, что Егерь полноприводный и с хорошей проходимостью, я развернул машину носом к дороге, с которой мы съехали минут десять назад. Больше тут ничего сделать невозможно, место выбрал князь Абашидзе. Не поверю, что его не прикрывают…

Хлопнула дверь, генерал-губернатор Месопотамии выбрался из-за руля, поправил висящие на носу по североамериканской моде большие противосолнечные очки. Выбрался из машины и я. Медленно, внимательно наблюдая друг за другом, пошли навстречу…

— Доброго здравия.

— Здоровья и вам. Вы один?

Генерал-губернатор Месопотамии, князь Абашидзе внимательно смотрел на меня.

— Да, я один. Хотите списать меня под какую-то легенду? Здесь, говорят полно террористов, всякое случается.

Князь рассмеялся.

— Полноте вам, сударь. У вас паранойя.

— Здоровая бдительность и легкая паранойя — суть синонимы. Что вам помешает сделать то, о чем я сказал.

— Есть обстоятельства. Мы с вами одной крови — ты и я. Так, кажется, говорится?

— Вот как?

— Именно так, сударь. Хотя вы этого и не понимаете. Признаю, мы допустили много ошибок. Но в главном мы правы.

Самое страшное — что он не лжет. Как хорошо было бы утешить себя тем, что это — обычный лжец и предатель. Но это ведь не так. Это офицер и дворянин. Это генерал-губернатор имеющих стратегическое значение земель. Это человек, у которого есть честь — но его понятия о чести исковерканы настолько, что жить с ним в одном обществе просто невозможно. Это человек, поставивший себя выше всех — закона, воли Государя, самого Бога. Это человек, присвоивший себе право карать и миловать по своему усмотрению. Человек, посмевший встать над всем и над всеми — и самое страшное, что он не чувствует за собой никакой вины, и те кто с ним — тоже не чувствуют вины за собой. Самое страшное — что все эти люди, у кого руки по локоть в крови — они чувствуют себя патриотами и спасителями России. Всемогущий Господь, куда же мы зайдем с такими вот патриотами как эти? Неужели прав был тот британец, говоривший что патриотизм — последнее прибежище негодяев?!

— Вот как? В чем же вы правы?

— Мы правы в делах и поступках своих, направляемых единственно во благо России. Только Россия имеет для нас высшую ценность.

Единственно во благо России… Мразь…

— Тогда объясните мне, дураку — ради какого такого блага вы убили Каху Несторовича Цакая? Ведь это вы его убили, я прав? Ради какого такого блага России вы убили князя Голицына, моего друга с детства? Ведь вы и его убили! Что это за благо такое, ради которого вы обагрили руки кровью своих соотечественников? Это не аргентинский вариант,[335] это намного хуже — потому что вы бьете по своим!

— Они были предателями! — отрезал Абашидзе.

— Предателями? Вот как?

— Именно! Князь Голицын был не только алкоголиком, но и предателем. Он предал Родину, связался с жидами из Хаганы. Как считаете — что дал бы открытый судебный процесс? Только позор, не только для рода Голицыных, но и для всего дворянства. Дворянин — предатель, видано ли! Гораздо лучше для всех считать князя Владимира Голицына геройски погибшим в бою с террористами-фанатиками, отдавшим свою жизнь за Родину.

— Красиво говорите, сударь. Только меня вы не обманете. Вы убили князя Голицына, потому что он вас разоблачил. Вы убили действительного тайного советника Каху Несторовича Цакая потому что он знал про вас. И когда он получил пост, на который рассчитывал — он вызвал вас и приказал прекратить беззаконие. Он сказал, что если вы не прекратите бессудные расправы — он войдет с докладом на Высочайшее имя и разоблачит вас. Тогда вы его убили, опасаясь разоблачения. Назвать имена тех, кого вы убили помимо этих двоих людей?

— Не стоит — улыбнулся князь Абашидзе — лучше я назову тех людей, которых убили вы. В Бейруте вы убили Хасана Бакра, купца, муллу Али Хасана Джималя. Вы убили самого Осаму Бен Ладена, руководителя террористической сети Аль-Каида. А скольких людей вы убили в Белфасте? Чем вы лучше нас, князь, кто дал вам право судить нас? Вы — такой же, как и мы, про то, что мы с вами одной крови я сказал не случайно.

А вот это был удар… Вся эта информация хранилась под грифом, ее не было в открытом допуске. К документам и личным делам моего уровня имел доступ строго ограниченный круг лиц. Кого же они успели скомпрометировать? Как глубоко проникла в государственный аппарат эта зараза?

Кто скрывается среди нас?

— Я жду ответа, господин Воронцов. Но думаю, что его не будет. Вам нечего ответить, вы такой же убийца, как и мы. И мы, и вы — мы все воюем за Россию, пусть и методами, которые не все сочтут возможными.

— Я не убивал своих. Разница в этом.

— Помилуйте… Свои, чужие… Какая разница. Идет война, и мы живем по законам военного времени. Либо вы с нами — либо с ними, невозможно быть между. Скажите, князь, вы с нами или с ними?

— С нами? С ними? Вы уже разделили русских на своих и чужих? На выборах я голосую за «Монархический союз» — но это не значит, что я встану на сторону нацистов.

— Нацистов? Еще одно громкое слово без нужды произнесенное.

— Это правильное слово. Оно отражает самую вашу суть! В итальянском королевстве некий Муссолини устроил государственный переворот, захватил власть. Помните, сколько крови пролилось? Его фашисты в своем стремлении к власти спелись с коммунистами, они готовы были вступить в альянс с кем угодно, с самим дьяволом лишь бы получить то что они хотели. Павелич залил кровью Австро-Венгрию, дело едва не закончилось войной. Усташи вырезали целый народ. Какую судьбу вы уготовили России, господин патриот?!

— Откройте глаза! Подумайте сами, не говорите хоть раз в жизни заученными штампами! Мы гнием заживо, задыхаемся! В нашей стране не осталось героев, на смену им идет серая масса. Когда вы геройствовали в Бейруте — кто и как это оценил? И десяти лет не прошло — а в Бейруте опять террористы, они размножаются как саранча! Наш Государь стар и слаб, все его помыслы только о том, как удержать то, что есть. У него не хватит воли отдать приказ, когда настанет время. У нас — хватит. Мы — те кто вынуждены убирать дерьмо, и все для того чтобы вы могли говорить правильные слова, чтобы от вас могло вкусно пахнуть.

— А Голицын был прав… — заметил я.

— В чем же он был прав, сударь?

— Вы умышляете на государственный переворот. Вы все-таки заговорщики и мятежники, в этом он был прав…

— А пусть и так! Россия должна встать с колен, династический тупик должен быть преодолен! Будущее — за нами и вы это знаете.

Сбавь темп. Сейчас…

— Будущее? Кровавое у вас получается будущее…

Абашидзе улыбнулся.

— Давным давно в Монтичелло — это в Североамериканских соединенных штатах — жил один мудрец. Его звали Томас Джефферсон. Он как то сказал «Древо свободы время от времени необходимо окроплять кровью патриотов». Но довольно, сударь. Мы слишком много говорим, время действовать. Итак — вы с нами?

— А у меня есть выбор? Сколько у вас здесь снайперов — два, три? Больше?

— Выбор есть всегда. Тем более — у дворянина по крови. У вас выбор — жить с честью или умереть… тоже с честью… Слово дворянина, что все сказанное здесь про ваше прошлое не выйдет наружу.

— Кто дал вам документы из моего личного дела?

— Неважно. У нас много сторонников. Намного больше, чем кто-либо может себе вообразить. Время делать выбор, сударь. Кстати — насчет Кахи Несторовича вы ошибаетесь. Он тоже был с нами. Он не успел рекомендовать вас в организацию. Если бы это было не так — вы были бы уже мертвы, поверьте мне сударь.

— Не верю.

— Ваше дело… — пожал плечами Абашидзе — подумайте и сами поймете, что это правда. Но дело не в этом.

— А мой друг? Как быть с ним? С его смертью?

— Утешайте себя тем, что он погиб за Россию. Итак, ваше решение?

Я усмехнулся.

— Воронцовы всегда были патриотами.

— Да или нет, князь. Не время для иносказаний…

— Да. И черт бы вас побрал…

— Не стоит поминать чертей, тем более здесь… Вы же понимаете, что одного вашего слова нам недостаточно?

— Вы хотите, что бы я расписался кровью?

— Нечто в этом роде… Прошу за мной…

Ехать пришлось недолго. Как я и подозревал — они прятались в кишлаке. Но что это был за кишлак — о том я даже и помыслить не мог…

На Востоке есть так называемые «укрепленные поселения». Начиналось это давно, еще в двадцатые. Это была наша земля — но нам не на кого было опереться в бушующем море ненависти и злобы. Ненависть к крестоносцам, к кяфирам сидит в мусульманах с очень давних времен, еще с времен крестовых походов, когда именем Христа европейские рыцари творили страшные вещи, попирающие заповеди божьи. Если немного отвлечься от темы — то и сам ислам во многом схож с христианством. Четверо их пяти пророков — помимо пророка Мухаммеда — библейские персонажи. Просто пророк Мухаммед, мудрый и хитрый человек понимал, что людей, враждующие между собой кочевые и оседлые племена Востока может объединить только общая вера. Вот он и создал эту веру — взяв за основу библейскую, ту самую, что проповедовали библейские пророки, ученики Христа когда то давно. Знали ли они, устанавливающие христианство смирением, любовью и самопожертвованием, что настанут времена — и христианство будут насаждать огнем и мечом, а именем Христа будут сжигать людей на кострах?

Вот мы и пришли — русские и носители истинно христианской, не развращенной католичеством с его инквизицией и индульгенциями, верой, пришли в кипящий котел Востока. Много чужеземцев проходили этими землями, и отношение ко всем было одно. С кем-то воевали, кого-то терпели — но ненавидели — всегда. Одна только традиция — франку, крестоносцу нельзя было говорить правду. Всегда нужно лгать даже если в том нет нужды. Если ты говоришь что-то крестоносцу — значит, ты лжешь.

Вот тогда то и появились казачьи укрепленные деревни. Какие-то сохранились до сих пор, какие-то нет. Все они строились по единому проекту — господствующее положение на местности, типовые дома с крепкими стенами и крышей, только один въезд с КПП, окружающий деревню земляной вал с окопами, колючей проволокой, минными полями. В таких деревнях селились казаки — казна давала ссуду на обустройство, беспроцентную, как когда то Столыпин давал ссуды и землю безземельным переселенцам в Сибирь. Вот только тут — были две большие разницы. Удобренная и ухоженная земля Междуречья давала по три, а то и по четыре урожая на год — разница номер раз. В Сибири самая большая опасность — быть загрызенным волками или заломанным медведем, в то время как на Востоке нужно метко стрелять и не расставаться с оружием — разница номер два.

Потом, конечно, многое позабросили. Это раньше дежурили по ночам у пулеметов и хоронили своих, подорвавшихся на неизвестно кем заложенных минах. Это раньше «всем миром», включая и крестьян-арабов, тех, кому надоело воевать, восстанавливали оросительные системы и трубопроводы, которые выводили из строя едва ли не каждую ночь. Это раньше казаки почти половину своего времени проводили не в поле, а на лошади и с автоматической винтовкой в руке. Сейчас здесь был мир, столько людей, чтобы обрабатывать поля уже было не нужно, лошадей сменили трактора. Вот и щерились мертво на мир черными провалами окон заброшенные поселки, и в опустевших бетонных домах-казармах заигрывал проказник — ветер. Никому эти поселки уже не были нужны, они просто стояли и ждали своей участи.

Но не все.

Несколько машин я заметил сразу. Полицейская и казачья стража, есть и гражданские. Укрыты грамотно, между домами — но не накрыты ничем. Я бы накидкой накрыл — либо вовсе не прятал, не вводил в размышления тех, кому это доведется увидеть…

Руссо-Балт свернул к КП, там нас уже ждали. Несколько человек, все в форме, без знаков различия. Вот вы какие, оказывается. Комитет бдительности,[336] мать твою…

Машина остановилась, один из встречающих видимо офицер склонился к лимузину, о чем-то коротко переговорил. Я спокойно сидел в Егере, ничего не предпринимая — предпримешь тут, если в тебя целятся из пулемета. Потом офицер отошел от Руссо-Балта, поднялся шлагбаум, один из солдат энергично замахал рукой — проезжай, мол…

Так я оказался в ловушке…

Руссо-балт остановился…

Первым, кого я узнал бы Ибрагим Аль-Бакр, полицеймейстер Багдада. Высокий, статный, с благородной проседью в густой шевелюре, он презрительно и надменно смотрел на меня.

Вторым был генерал от кавалерии[337] Бойко. Иван Ефимович, лихой кавалерист, пересевший с лошади на боевую машину пехоты, но не утративший кавалеристских замашек. Генерал Бойко был невысоким, как и все кавалеристы, тонкокостным — но сильным и крепким, несмотря на годы. В руках его был автомат, смотрел он на меня скорее доброжелательно.

Третий — в темных очках, с непроницаемым выражением лица. С автоматом в руках — это привычка гражданских, постоянно держать в руках автомат, военным это так надоело, оружие, что они носят его на ремне и берут в руки только когда это действительно нужно. Действительный статский советник Вахрамеев чем-то походил на… Павелича. Того самого адвоката Павелича, ушедшего от возмездия государственного преступника, совершившего геноцид целого народа. Потом, многим позже я узнаю, что Вахрамеев, как и Павелич был юристом, да не просто юристом — а доктором права и лектором в Багдадском университете.

Остальных я никого не знал, их было не меньше десяти человек все — либо в штатском, либо в форме казачьей стражи. Оружие у всех.

Князь Абашидзе, выходя из машины, поднял руку в приветствии.

— Господа, поприветствуем нашего брата.

Как оказалось — я должен был обменяться с каждым из присутствующих рукопожатием. Обязательно правой рукой — я заметил это, потому что Вахрамеев был левшой, он неловко переложил автомат, подал мне правую. Для этих людей рукопожатие правой рукой имело серьезное символическое значение.

Черная Гвардия…

С начала двадцатого века жизнь в Российской Империи стала стремительно радикализироваться, общество — раскалываться. Начали возникать политические партии, причем как это и всегда бывает при зарождении партийной политической системы, все партии отличались радикализмом и стремились занять не центр политического поля, но его фланги. Воистину, государственную мудрость проявил Николай II, когда не запретил совсем партию конституционных демократов «кадетов», несмотря на явные доказательства подрывной деятельности ее верхушки, действий, граничащих с государственной изменой, бунташских высказываний и намерений, открытой помощи врагу во время войны. Он рассудил, что верхушка партии — это еще не вся партия, и если запретить партию целиком — радикализируются ее приверженцы, разбредутся по крайним лагерям. Время показало, насколько он был прав — сейчас партия конституционных демократов имела большинство в Думе и была единственным связующим звеном между монархистами и социалистами. Своей неустанной работой она не давала расхождениям во взглядах между правыми и левыми превратиться в бездонную, зияющую пропасть. Возможно, своей работой кадеты напоминали всем, что несмотря на диаметрально противоположные взгляды, и монархисты и социалисты все же являются русскими людьми.

К началу двадцатого века помимо кадетов, основная политическая жизнь велась на флагах. На левом фланге как и всегда (и как только они собирались управлять государством!) был бардак, там действовали большевики, социалисты-революционеры (эсеры), народники, еврейская запрещенная организация Бунд. Традиционно, левый флаг был глубоко враждебен государству (а если здраво рассудить то и всему русскому народу), среди левых было большое количество не только террористов но и откровенных уголовных преступников. Например, убийцы и грабители банков Котовский и Джугашвили (Сталин) лихо воплощавшие в жизнь лозунг «грабь награбленное». Большая часть левых испытывала звериную ненависть к русским и к русскому народу, они предпочитали жить за границей, куда действовавшие в России боевики, грабители, вымогатели пересылали часть от награбленного. Самое страшное — что часть нарождавшейся деловой элиты страны благоволила левым, рассматривая их как орудие против ненавистной монархии, давала им деньги и немалые на жизнь, на легальную политическую деятельность на пропитанную ядом агитацию. В своей низости левые дошли до того, что во время кампаний Второй отечественной,[338] они подсылали агитаторов в места боев, пропагандируя солдат, сражающихся за Родину на то, чтобы они открыли фронт и повернули оружие против монарха.

На правом фланге были первоначально проигрывающие левым во всем монархисты. Возглавлял их тогда некий Родзянко, человек, который кроме своего объемистого пуза ничем и не был знаменит. Монархисты наивно полагали, что то, что они монархисты и «за царя» освобождает их от обязанности вести агитацию и пропаганду, бороться за любовь в народе, опровергать злонамеренные сентенции левых, разъяснять к чему приведет лозунг «грабь награбленное», что после того как крестьяне ограбят землевладельцев — настанет очередь и самих крестьян.

Все изменилось и изменилось кардинально после мировой войны. С фронтов возвращались фронтовики. Это были люди, привыкшие убивать, рисковать собственными жизнями. Мирная жизнь была не по ним, кроме того — ее и не было. Страну сотрясали террористические акты, «эксы»,[339] ширилась левая пропаганда, умышляли на убийство августейшей семьи. Промышленники, невиданно разбогатевшие на военных заказах, тайно финансировали левых, ширились требования конституционной монархии. Адвокат Керенский, «русский Иуда», выражающий в Думе интересы крупной буржуазии договорился до того, что открыто призвал к государственному перевороту и свержению монарха, за что был предан гражданской казни (хотя не был дворянином) и отправлен в ссылку. Бесчинствовали разночинцы — гной нации, вечно чем-то недовольные, они требовали оставить захваченные, отбитые у британцев и османов территории и дать их жителями самим определить свою судьбу. Определят, как же.

Поражение британцев не означало конца войны — почти сразу, после того как последний корабль Гранд-флита[340] покинул Средиземное море — началась новая, невиданная доселе война, в десять раз более страшная чем на Кавказе, хотя бы потому что территория, на которой она шла была в десять раз больше и была больше половины территории исконной России. Это была война банд, муртазаков, война взрывов на улицах, война ножей, которые всаживались в спину и по самую рукоятку. Сладостное опьянение победы закончилось, наступило тяжелое похмелье. Самые умные люди понимали, что больная, с разорванным обществом, отравленная противоречиями страна может не только не удержать захваченные территории — но и развалиться на части сама, тем более что находились люди, которые подталкивали ее к пропасти.

Тогда то, ветераны войны организовали вторую правую организацию — Российский общевойсковой союз. Эта организация изначально ориентировалась на правые, даже крайне правые позиции. Рупором ее стала газета «Русский Инвалид».[341] Почти сразу же возникла еще одна организация — Союз русских инвалидов, а позднее и третья — Союз переселенцев. Наверное, именно переселенцы и спасли нас от взрыва — на Восток тогда переселяли целыми деревнями, из перенаселенного центра России люди ехали туда, где было много земли, и она была бесплатной. Но за нее надо было воевать. Потом, позже все эти три организации объединились в одну — Русский Союз, который стал легальным консервативным политическим объединением и до сих пор боролся с Монархическим союзом за голоса избирателей правого фланга.[342] Но была и четвертая организация.

Одиннадцатого мая одна тысяча девятьсот двадцатого года в Женеве, во время прогулки четырьмя пулями был убит некий Владимир Ильич Ульянов, которого большевики знали как Ленина. Убийца исчез, не оставив никаких следов. Многим позже выяснилось, что это был бывший левый, переметнувшийся на правую сторону, некий Борис Савинков, литератор, террорист и убийца, нашедший себе немало сторонников в армейских кругах. Тогда же, скорее всего при тайном покровительстве Министерства внутренних дел была создана, как противовес левым экстремистам, ультраправая политическая организация «Черная гвардия», ставящая целью переворот — но переворот не в интересах «рабочего класса», как проповедовали левые — а в интересах крупного капитала и военных. Так, конечно не заявлялось — но суть была именно эта. Военная диктатура ради спасения России.

Никто не знал, наверное, и до сих пор не знает, кто кроме Савинкова стоял у истоков организации. Называли много имен, в основном военных — подозрения падали даже на таких людей, как победитель британцев, триумфатор Востока генерал-фельдмаршал Корнилов или не менее известный герой той войны, командующий Черноморским флотом, герой еще Порт Артурской осады, адмирал Эбергарт. Как бы то ни было — Черная гвардия глубоко пустила корни в среде офицерства, особенного того, кто служил на Восточных территориях и, как я только что имел честь убедиться, находится на полном ходу и поныне.

Отношения Престола и Черной гвардии были сложными. Черная гвардия никогда не выступала против государства, эти люди были патриотами — но они выступали против престола, против монархии. Они считали, что во главе страны должен быть военный, с диктаторскими полномочиями, а права народ нужно существенно ограничить. Их приводили в бешенство Дума, их приводили в бешенство суды — не раз и не два «Черная гвардия» исправляла приговоры судов присяжных для разночинских бандитов — пулями в переулке. Черную гвардию можно было сравнивать с Ку-клукс-кланом в САСШ, игравшего немалую роль в усмирении черных на юге страны годов до семидесятых, с усташами, спасшими (официально это не признавалось, но это было так) Австро-Венгрию от развала ценой большой крови и одновременно совершившими геноцид сербского народа. Чем-то их политическая платформа была похожа на взгляды итальянского премьера Бенито Муссолини, хотя Муссолини, Дуче слишком много говорил, в то время как эти — стреляли. Черная Гвардия была одной из позорных страниц русской истории, позорной хотя бы потому что на их совести как минимум одна попытка государственного переворота (и бог знает сколько заговоров, о которых мы не знаем), и эту страницу следовало бы осудить и забыть.

Но Черная Гвардия не желала быть осужденной и забытой.

— Господа, не пора ли покончить со всем с этим? — раздраженно сказал Вахрамеев — я уже начинаю заболевать от пыли.

— Вам следовало бы почаще бывать на воздухе, сударь — нейтральным тоном сказал Абашидзе — извольте, господа. Генерал, ведите.

Снимают? Точно снимают… Что они придумали?! Того, что «засветился» в компании линчевателей и заговорщиков будет достаточно? Или нужно что-то еще? Договор с дьяволом по обыкновению подписывается кровью.

Тем временем, генерал Бойко привел нас к ангару. Большой ангар в центре села, только не алюминиевый. Здесь, во времена оные, должен был пролегать последний рубеж обороны в случае, если муртазакам все же удастся пробить внешние заграждения и ворваться в село. Отсюда идти было уже некуда.

Последний рубеж обороны…

— Иногда я хотел бы оказаться здесь лет семьдесят назад, сударь… — негромко сказал князь Абашидзе, он шел рядом со мной, уверенно попирая коваными кавалерийскими сапогами отданную ему в управление землю. Согласно решениям Берлинского мирного конгресса любая страна, любая правящая династия имеет право владеть принадлежащими ей территориями только до тех пор, пока ведет их к благу и разумному процветанию. Но в решениях Берлинского мирного конгресса ничего не сказано о цене, которую придется платить за такой прогресс. Неужели она такова? Тайно и бессудно проливаемая кровь — такова цена прогресса? Такова цена спокойствия в государстве?

Какой же тогда будет расплата за прогресс? Ведь бесплатного нет ничего, и за все придется расплачиваться.

— Отчего ж вы этого хотите, ваше высокопревосходительство? Разве вас не устраивает то, что вы имеете здесь и сейчас?

— Устраивает… Знаете, сударь, люди измельчали. Катастрофически измельчали. Новое поколение уже не то.

— Ваше высокопревосходительство, от лица нового поколения могу сказать в защиту, что вряд ли на земле было хоть одно поколение, которое в глазах старшего поколения не было бы измельчавшим.

— Нет, вы не правы, сударь. То поколение, которое здесь обустраивалось — оно то знало истинную цену за землю. Ценой является кровь. Представьте себе — люди, которые снимались с мест и отправлялись в никуда. Они не знали, что их здесь ждет. Они алкали землю — и получили ее, но землю, на которую за год выпадает лишь несколько капель дождя.[343] Они приходили сюда и копали себе землянки, потому что негде было жить. Каждую ночь они ожидали набегов муртазаков — а днем им приходилось, как рабам обустраивать данную им землю, копать отводки от каналов к себе. Эта земля полита русской кровью, сударь, и мне решительно непонятна позиция тех, кто призывает все бросить и уйти отсюда.

— Сударь эта позиция мне чужда в равной степени.

— Я знаю… Я знаю, князь, вашу позицию — и именно поэтому вы до сих пор живы. Я уважаю вас, ваш род, и сделанное вами во имя России…

Самыми громкими словами обычно прикрывают самые гнусные и поганые дела. Есть ли у вас честь, князь Абашидзе? Сколько русской крови вы пролили в эту землю?

— Те времена, о которых вы мечтаете — в прошлом. Откройте глаза, сударь сейчас двадцать первый век.

— Вот поэтому-то я и говорю, что ваше поколение обмельчало. Вы думаете, что словами из телевизора и деньгами можно купить землю?

— Ваше высокопревосходительство, мы уже ее купили.

— О, нет… Вы даже представить себе не можете, как вы ошибаетесь. Эта война не кончится никогда, она не кончится от того, что русская гимназия заменила медресе, а кафе заменило мадафу. Она будет продолжаться. Мы пришли. Генерал Бойко, извольте снять мешки.

На земляном полу лежали два человека, избитые, в порванной и окровавленной одежде. На головах — грязные мешки, не бумажные, а из грубой ткани, в таких транспортируют овощи. Кто-то здорово постарался, пиная связанных — есть ли что отвратительнее, чем пинать связанного человека? Воистину, здесь собрались люди, забывшие о чести.

Генерал нагнулся, сорвал сначала один мешок, затем другой. Первым пленником был Зеев Кринский. Второй — Руфь, которую избили так (избили женщину!), что я ее не сразу узнал.

— Господа! — голос генерал-губернатора опасно зазвенел — предлагаю начать процесс. Мы не преступники и не убийцы, у нас — все по закону. Сначала наберем судейскую коллегию. Обязанности главного судьи чрезвычайного трибунала буду исполнять я, есть возражения?

Судя по гробовому молчанию, разбавленному только тяжелым, хриплым дыханием Руфи — возражений не было.

— Великолепно. Я так понимаю, генерал желает исполнять обязанности обвинителя, ведь так, сударь?

— Точно так, ваше высокопревосходительство! — вытянулся во фрунт Бойко.

— Извольте. Раз желаете — извольте. Нам нужен адвокат. Обвиняемые имеют право на адвоката. Господин Воронцов, не желаете?

Заговорщики смотрели на меня.

— Не желаю.

— Извольте. В таком случае — роль адвоката придется исполнять профессору Вахрамееву. Думаю, что лучшего адвоката здесь все равно не найти а профессор Вахрамеев помимо прочего имеет действующую адвокатскую лицензию.

Профессор криво усмехнулся.

— Придется. Клятву давал.[344]

— Клятва — это святое. Извольте, советник. Да… мне нужны будут два заседателя для правильного и сообразного обстоятельствам рассмотрения дела по существу. Господин Воронцов, извольте войти в состав жюри. Вторым будете… вы, Алексей Павлович. Извольте.

Коренастый бородатый атаман в форме казачьей стражи согласно кивнул, подходя ближе.

— Приступим, господа. Рассматривается дело о терроризме, умыслах на терроризм, злонамеренном покушении на государственные устои, измене престолу. Обвиняемые — Зеев Кринский и Руфь Либерман, жиды. Господин обвинитель, извольте начинать.

Абашидзе говорил излишне громко и четко — верный признак того, что где-то камера. Я мельком огляделся, ангар был пустым — но камеры я не обнаружил.

Генерал Бойко шагнул вперед.

— Господа, во имя защиты целостности и спокойствия общества, неоспоримых прав и привилегий Августейшего имени обвинение намерено доказать, что упомянутые Кринский и Либерман в силу своей исконной жидовской злонамеренности…

— Возражаю, Ваша честь — поднял руку Вахрамеев — жидовская злонамеренность не имеет никакого отношения к обвинениям и не должна рассматриваться судом.

— Обвинитель?

— Ваша честь, жидовская злонамеренность явилась мотивом к совершению тех тягчайших преступлений, которые совершили обвиняемые.

— Мнения выслушаны. Суд принимает сторону защиты. Обвинитель, извольте исключить слова «жидовская злонамеренность» из своей речи и предъявить обвинение по существу.

— Слушаюсь, ваша честь. Итак, обвиняемые Кринский и Либерман, сознательно, осознавая неизбежность наступления общественно опасных последствий своего поведения и желая их наступления, вступили в запрещенную организацию «Хагана». Это организация, террористическая по сути своей и объявленная вне закона индексом, приложенным к Высочайшему указу «Об объявлении вне закона террористических и подрывных организаций, совершающих злодеяния во вред государству и народу русскому»[345] от восьмого марта тридцать восьмого года, создана для возмущения общественного спокойствия, совершения тяжких и особо тяжких преступлений, отторжения части земель от Империи для создания собственного жидовского государства, где будет место только жидам и прочим жидовствующим, живущим по жидовским законам. Неопровержимо доказано, что Хагана умышляла на убийство Его Императорского Величества и членов Августейшей семьи.

— Протест — снова заявил Вахрамеев — кем и когда это было доказано?

— Но в деле семьдесят восьмого года по обвинению Боруха Барского и его группы было достоверно установлено, что они являлись членами Хаганы.

— Сударь, Борух Барский был исключен из Хаганы, так как считал, что Хагана проявляет недостаточную террористическую активность. Тем же процессом было установлено, что Борух Барский покинул центральный совет Хаганы потому, что не нашел там поддержки своим злонамеренным умышлениям на так называемый «центральный террор» против представителей государственной власти. После чего, он собрал группу приверженцев и стал готовить террористический акт самостоятельно и вне связи с Хаганой.

— Сударь, неужели вы верите этим жидовским ухищрениям!? Совершенно очевидно, что это просто жидовская уловка, чтобы не понести суровую кару за умышление против Престола. Если бы не дай Бог задуманное привело к успеху — Хагана первая бы заявила о том, что Борух Барский состоит в ее рядах!

— Господа, суд выслушал обе стороны! Достаточно! Что касается указанного дела, по которому возник спор — то суд считает, что не вправе оспаривать или ставить под сомнение законный вердикт другого суда, как не вправе это делать и любая из сторон процесса, обвинение или защита. Суд не будет принимать во внимание последние реплики сторон относительно Хаганы и умысла на убийство Его Величества. Продолжаем! Обвинение, прошу переходить к конкретике, у нас совершенно нет времени.

И это суд? И это суд?!!! Господи, я всегда считал, что суд необоснованно мягко подходит к делам о заговорах, терроризме и убийствах. Что подонкам, преступившим закон, предоставляется слишком много прав и привилегий. Но я и думать не думал, что существует еще и такой суд — суд, не имеющий ничего общего с законом, честью, совестью, суд каждое слово в котором — злостное надругательство над самим понятием «правосудие».

И я участник этого суда.

— Слушаюсь, Ваша Честь. Итак, будучи членами Хаганы, Зеев Кринский и Руфь Либерман неоднократно совершали тяжкие преступления террористической и антигосударственной направленности. Чтобы не задерживать внимание Высокого суда на малозначительных — по сравнению с другими — деяниях — я начну с самого главного, достаточного для вынесения того приговора, которое обвинение намерено требовать. Взрыв в отеле Гарун Аль-Рашид, в результате которого погибли тридцать семь и были ранены сто пятьдесят три человека, был совершен группой террористов Хаганы под руководством Зеева Кринского.

И это — больше всего убедило меня в том, что все, что здесь происходит — фарс и не более того. Я не оправдываю Хагану, это террористы, многих из которых надо повесить. Но надо быть полным идиотом, чтобы назначать встречу в отеле, рядом с которым припаркована машина со взрывчаткой. Я разговаривал с Руфью, когда это произошло — и она ни одним движением, ни одним взглядом не дала понять, что сейчас что-то произойдет. Более того — они сидела спиной к окну, невольно прикрывая меня от ударной волны и осколков стекла — что ей мешало сесть как-то по другому, подвинуть стул?

— Вопрос у меня — сказал я.

Бойко уставился на меня.

— У обвинения есть материалы расследования сего инцидента?

Боко растерянно посмотрел на генерал-губернатора. Тот молча стоял, давая понять всем своим видом, что вмешиваться не намерен.

— Да, есть, господин… заседатель.

— Извольте представить их суду. Суд желает ознакомиться с первичными материалами, прежде чем составит свое мнение об этом деле.

Через минуту я уже держал в руках толстую папку — скоросшиватель с надписью «Дело» — старого образка, картонную и с металлическим замком. Собранные в уголовное дело материалы — самое интересное, что уголовное дело было возбуждено как положено с присвоением номера. Потом его конечно закроют — в связи со смертью, подозреваемых, или дадут следственное поручение на розыск и приостановят производство. Но в любом случае такое невозможно, если в деле не участвует прокурор.

Первое. Постановление о возбуждении уголовного дела. Подписано прокурором, действительным статским советником Глущенко, дело возбуждала полиция, следственный департамент. Все сделано честь по чести, следователь возбудил дело, утвердил прокурором, приступил к производству[346] по делу. Фамилия следователя была Барзани, из местных. Не может быть, чтобы не был в сговоре, прокурора Глущенко я знал лично и не верил, что он опустится до заговора. А вот следователь не может не понимать, что происходит.

Дальше шли допросы. Дело явно почистили, первый же допрос — и прямое попадание. Некий Асам Хасад показал, что он угнал машину, шеститонный фургон с пропуском в город, передал ее некоей даме, которая и заплатила за угон. Тут же — подколота объективка на Хасада — неблагонадежен, шиит, подозревается в причастности к деятельности исламского комитета в районе аль-Сурабия. Заключение экспертов по транспортному средству, использованному для доставки бомбы — фургон, шесть тонн, белого цвета, изотермический кузов (правильно, меньше шансов, что откроют при досмотре намного меньше). Мощность взрывного устройства — около восьмисот килограммов в тротиловом эквиваленте. Тип ВУ — самодельное, бочки, в бочках азотные удобрения, перемешанные с дизельным топливом. Если бы подложили побольше взрывчатки или поставили бы машину поближе к отелю, на гостевую стоянку — я бы сейчас это все не читал, хоронили бы в закрытом гробу. Интересно, почему же все-таки не подложили, может, больше просто не было.

Полнейшая липа. Получается, что возможный член шиитской террористической организации угнал машину для евреев, чтобы евреи совершили теракт. Хоть плачь хоть смейся. Хоть в анекдот вставляй. Совершенно ясно, что сам Хасад и совершил этот террористический акт.

— У суда вопрос. Некий Асам Хасад, подозреваемый к террористической деятельности, причастности к исламскому комитету. Угонщик машины, которая была использована для доставки устройства. Почему не исследована версия на его причастность к совершению самого террористического акта, не только к угону машины?

Бойко пожал плечами.

— Я не следователь — было видно, что он растерян и не готов к настоящему суду.

— И тем не менее, ответьте, Ефим Павлович — сказал генерал-губернатор — вы же поддерживаете обвинение, ответьте суду.

Ефим Павлович забрал у меня папку, долго рылся в ней. Остальные переводили взгляд с меня на него, с явным интересом.

— Обвиняемые же признались… — наконец просто сказал он.

Понятно, первое правило святой инквизиции. Признание — царица доказательств, если есть признание — больше ничего не нужно.

— Вы считаете, что этого достаточно, сударь? — саркастически заметил я — вы и в самом деле считаете, что этого — достаточно? Вас не беспокоит тот факт, что есть возможность того, что настоящие террористы остались на свободе, и вновь готовят террористический акт?

— Господин…

Генерал-губернатор поднял руку, прерывая обвинителя.

— Господа. Суд не может вести предварительное следствие, суд может лишь рассмотреть доказательства, им собранные и дать заключение по ним, то есть вынести приговор. Виновен — или не виновен. Если один из заседателей чрезвычайного суда ставит под сомнение признание, полученное от обвиняемых — думаю, суду не остается ничего иного, как выслушать самих подсудимых, предложив ими подтвердить или опровергнуть данные ими в ходе предварительного следствия признательные заключения. И если подсудимые перед лицом суда повторят признания в том, что именно они совершили это гнусное злодеяние — суд примет это заявление и все правовые споры относительно допустимости признания будут прекращены. Итак, господа: суд желает выслушать самих подсудимых. Да… извольте убрать кляпы. Здесь все-таки суд.

Кляпы убрали. Кринский умудрился плюнуть в казака, который это сделал. Руфь закашлялась, Кринский с ненавистью смотрел на нас.

— Господин обвинитель, прошу задавать вопросы.

Я не верил своим глазам. То что происходило — не укладывалось в мои расчеты, по моим расчетам подсудимым нельзя было давать говорить потому что они враз бы опровергли обвинения. Ну, не враз — но посеяли бы сомнения в объективности, сказали бы о том, что дали признания под пыткой или что-то в этом роде.

В чем смысл этого безумия? Может смысл в том и есть, чтобы показать, как высшие чины государства (я не про себя, про генерал-губернатора) лично расстреливают невиновных людей?

— Спасибо, ваша честь — Бойко выглядел ни смущенным, ни раздосадованным, ни выбитым из колеи — итак, обвиняемый Зеев Кринский, подтверждаете ли вы то, что шестого июля двух тысяч второго года от Рождества Христова вы, а также и другие члены жидовской антиправительственной террористической группировки Хагана припарковали автомобиль «Фиат-АМО» грузоподъемностью шесть тонн на стоянке, расположенной в трехстах метрах от отеля Гарун Аль-Рашид, зная что в кузове этой машины находится взрывное устройство, и желая убить взрывом как можно больше невинных людей в отеле и на улице.

— Да пошел ты!

Стоявший за обвиняемым казак сильно пнул Кринского в спину, с размаха.

— Прошу вас ответить на заданный вопрос, Кринский!

— Да! — не сказал, а выплюнул Кринский — да мы это сделали!

— Какую цель вы этим преследовали, Кринский?

— Чтобы как можно больше гоев перебили друг друга! Мы хотели, чтобы вы подумали на арабских свиней, поэтому то и купили машину у арабского угонщика! Пока Святая Земля и Святой город Иерусалим не будет принадлежать нам…

Кринский начал подниматься с земли.

— Достаточно!

Несколько человек набросились на него, начали пинать. Потом снова заткнули рты обвиняемых кляпами, не дав сказать больше ни слова ни Кринскому ни Руфи.

— Я бы хотел задать вопрос второй подсудимой — сказал я.

— А смысл, господин Воронцов? — добродушно сказал генерал-губернатор — эта жидовка скажет то же самое что и ее дружок. Какой смысл слушать два раза эту поганую песню про Иерусалим, от которой меня, признаюсь, посетила мигрень…

Во время обучения в Санкт-Петербурге в морском корпусе с нами работали психологи. Военно-морской спецназ готовили к организации повстанческих движений в глубоком тылу противника, к распространению дезинформации к подрыву тыла самыми различными средствами. Возьмем оборонный завод. Настоящее, очень хорошо охраняемое, с хорошим силовым и контрразведывательным прикрытием предприятие. Если стоит задача вывести предприятие из строя — то действовать можно разными методами. Можно навести на цель ракеты, надеясь, что они пробьют ПВО. Можно попытаться проникнуть на охраняемую территорию и устроить там диверсию — хорошо, если получится, но надо иметь в виду, что контрразведка тоже не дремлет. А можно — создать группу сопротивления, внедрить на завод саботажников: какой смысл, например, в управляемой ракете, если на ней после старта откажет система наведения, и все из-за того что один рабочий протер плату не спиртом а ацетоном? Или того хлеще — а что будет, если работники предприятия под влиянием пропаганды выйдут на забастовку или побегут в панике, уверенные в том что сейчас по городу нанесут ракетный удар?

Будет то же самое. Работа дезорганизована, предприятие выведено из строя — и неважно какими методами.

Вот этому то и учили нас психологи. Подстраиваться в разговоре под собеседника. Находить нужные аргументы. Превращать сборище недовольных в толпу, а толпу — в сметающий все на своем пути таран. Не в последнюю очередь — уметь определять, врет твой собеседник или нет. Если ты действуешь за линией фронта — это умение спасет тебе жизнь.

Сейчас я видел, что Кринский — не врет или по крайней мере, искренне верит в то что говорит.

— Возможно, обвиняемая скажет другое.

— И солжет. Одного признания нам вполне хватило. Итак, господа — суд принимает признание обвиняемого Кринского в том, что именно он подготовил и совершил террористический акт, приведший к гибели большого количества невинных людей. Сделал он это с намерением дестабилизировать обстановку в регионе, внести раскол в общество, добиться разлада между русскими и арабскими подданными Его Величества и за счет этого добиться отторжения от империи части территории и создать там независимое жидовское государство. Дело считается доказанным. Обвинитель, какого рода наказание вы предлагаете применить к обвиняемым?

— Уважаемый суд, обвинение просит о применении смертной казни к каждому из обвиняемых — отчеканил генерал Бойко.

— Защита, ваше слово?

— Защита просит о снисхождении к женщине, поскольку следствием не установлен факт ее непосредственного участия в совершении террористического акта.

— Господин обвинитель, это действительно так?

— Уважаемый суд, участие подсудимой Либерман выразилось в том, что она не только участвовала в деятельности Хаганы, но и предоставила средства для совершения террористического акта, а именно автомобиль, в котором было размещено взрывное устройство. При этом она знала для чего будет использоваться автомобиль. Обвинение продолжает настаивать на смертной казни обвиняемой.

— Заявления защиты и обвинения приняты. Первое обвинение — в терроризме — рассмотрено. Время высказаться заседателям. Алексей Павлович, прошу вас.

— Смерть для обоих — сразу же высказался атаман.

Стоило ли сомневаться…

— Александр Владимирович?

Ну, и как бы вы поступили на моем месте? Вопрос не в том, что здесь и сейчас я могу стать третьим обвиняемым — запросто. Вопрос не в том, что меня могут грохнуть прямо здесь и сейчас, не утруждая себя исполнением формальностей, каких бы то ни было. Вопрос в том, что я должен стать своим, одним из своих. А мне четко дают понять — что стать своим можно, только если поучаствовать в безумном судилище и пролить кровь.

— Смерть и снисхождение — сказал я.

— Прекрасно. Поскольку мнения заседателей разделились — генерал-губернатор шагнул вперед, окончательное решение придется принять мне. Всем вам известна история господа, все из нас ходили в гимназию и учили историю. В том числе историю смутных времен конца девятнадцатого века. Я прекрасно понимаю мотивы князя Воронцова, благородного человека, искреннее считающего, что такой вид наказания как смертная казнь к даме не применим. Прекрасно понимаю — но не могу согласиться. Увы, история нашей многострадальной Родины дает немало примеров тому, как дамы не только участвовали в террористических и антиправительственных организациях — но и сами претворяли в жизнь чудовищные замыслы. Осмелюсь напомнить князю Воронцову и всем присутствующим такие дела, как дело Софьи Перовской, претворившей в жизнь чудовищный умысел против Государя Императора Александра Второго или дело Веры Засулич, которая выстрелила в достойнейшего человека, господина Трепова, вся вина которого была в том, что он честно справлял службу перед Россией и перед Государем Императором. Осмелюсь также напомнить, что суд присяжных оправдал Засулич, что послужило дурным примером для десятков и сотен других молодых людей, ставших на путь анархизма, коммунизма и терроризма. Шестнадцатый год показал нам, к чему может привести сочувствие государственным преступникам.

Возможно, кто-то из вас, а особенно господин Воронцов, недавно находящийся на Востоке и не до конца представляющий происходящее сейчас не поймет меня. Да, мы строим города и заводы. Да, мы дали местным жителям работу, возможность учиться, вытащили их из вековой отсталости. Да, большинство населения благонадежно и живет в согласии и соблюдая закон. Но есть группы отщепенцев, ненавидящие нас и страстно мечтающие взорвать все созданное нами, вновь погрузить Восток в пучину кровавого безумия. С ними может быть только один разговор — языком пуль. Но есть еще и колеблющиеся — те, кто готов примкнуть к террористам, но не делает это, страшась карающей руки закона. Приговор должен стать предостережением всем им, и если мы будем жалеть террористов — завтра их ряды неизмеримо пополнятся, и прольется новая кровь. Десятки жертв превратятся в тысячи.

Возможно, кто-то считает, что Хагана не так опасна, как религиозные экстремисты. Но и это не так. Жидовский террор не просто нацелен на отторжение части земель, на которые мы имеем преимущественные и неоспоримые права. Своими злоумышлениями жиды подталкивают к конфликту две крупнейшие народности, проживающие здесь — русских и арабов, желая извлечь выгоду из гражданской войны. Из жидовской среды вылезли такие мракобесные учения, как коммунизм Ленина и анархизм Бакунина и Троцкого. Жиды не считают за людей никого, кроме таких как они сородичей — вот почему мы должны не проявлять ни капли жалости к этому жадному, наглому и жестокому племени!

Поэтому, осознавая всю меру своей ответственности, я голосую за смертную казнь для обоих обвиняемых. Господь да простит нас!

Господь да простит нас…

Очевидно, дальнейшая процедура была хорошо отработана. Заседатели — они оказывается, должны выступать и в роли палачей, о чем я не подумал. Казацкий атаман по имени Алексей Павлович достал свой пистолет — возможно табельный, подошел к Руфи и выстрелил ей в голову. Та без звука растянулась на земле — и он выстрелил еще раз. Усилием воли я заставил себя не закрывать глаз. Это отныне — мой грех, мое наказание, и мне его ничем уже не смыть. Белфаст уже не являлся мне во снах — а вот это больше не даст мне покоя…

Выщелкнув из пистолета обойму, казак протянул пистолет мне. Остался только один патрон — тот, что в патроннике.

— Прошу вас, Ваше высокопревосходительство — сказал он.

Можно пристрелить Абашидзе. Успею — вряд ли кто-то здесь сможет действовать так же быстро как я. Потом убьют Кринского и меня.

К чему это приведет? А ни к чему.

Пришлют другого губернатора. Этого — объявят погибшим в результате террористического покушения. Судя по тому, что здесь творится — они сумеют замести следы.

А потом все продолжится. Я убью одного — но останутся десятки. Те, кто проник в государственный организм, те, кто шаг за шагом поднимался по ступеням власти, лелея в душе злобу и ненависть. Злобу и ненависть — именно так, потому что это их оружие и больше ни на какие чувства они не способны. Если не вырезать эту раковую опухоль — они уничтожат страну.

Как вы думаете, почему Александр Четвертый сразу после окончания Восточной Кампании высочайшим указом снял ограничения на деятельность конституционных демократов, выступавших за конституционную монархию и конституцию, и социалистов, избавившихся от приставки — «революционеры» и вовсе выступавших за республику. Нет, вовсе не потому что надо было ослабить давление пара в котле и дать ему выйти через свисток как полагают многие. А потому — что каждый подданный имеет право быть услышанным. Это не значит, что надо слушать анархистов и террористов — но те, кто не призывает к преступлениям, должны быть услышаны.

А эти — не хотят слушать. Они хотят говорить. Провозглашать. И единолично — карать. То чего они хотят — прекрасно продемонстрировал Анте Павелич — убить всех других. Не решать проблему, не интегрировать в общество, не вырабатывать единые ценности — а убить. Право на беззаконие — вот что хотят эти.

И если я не нырну в эту кровь, не доберусь до самых глубин — рано или поздно море крови зальет страну, и мы захлебнемся в ней. России больше не будет, потому что Великая Россия — это не Великая Хорватия и только из русских она состоять не может.

А потому…

А потому — не сходя с места, я выстрелил — и рядом с Руфь Либерман повалился на утоптанный земляной пол и Зеев Кринский…

И вот именно сейчас я понял — что совершил ошибку. Что цена, которую я заплатил за внедрение, может оказаться столь высокой, что не окупить никакие выгоды от проникновения в столь опасный антигосударственный заговор.

Отснятая пленка — а я уверен, что ее отсняли — при обнародовании взорвет и расколет страну. Она послужит той соломинкой — да какой к чертям соломинкой, тут целое бревно — которое сломает спину верблюду общественного согласия и спокойствия. Эта пленка рассчитана не на то чтобы взорвать Восток — она нацелена на всю страну, на все общество, на все русских людей.

Каждый увидит на ней то, что захочет увидеть. Правые увидят, как казнят двух террористов. Мало того — еврейских террористов, несмотря на то, что черта оседлости была снята, она проходит и поныне в душах многих, очень многих людей. Помня шестнадцатый год — мы помнили и то кто его устроил.

Ну а то, что казнят не по приговору суда — а по решению чрезвычайной расправы: так что ж с того если суды не справляются с такими беззакониями? Не все понимают, что казнь без суда, будь она тысячу раз справедливой — шаг в бездонную пропасть, из которой мы уже не выберемся. Более того — прослушав выступление Кринского — что меня, его собственноручно казнившего, что генерал-губернатора князя Абашидзе правые возведут на пьедестал.

А что касается левых, скорее всего и центристов — они увидят совсем другое. Они увидят бессудную расправу казаков и дворян над двумя связанными людьми. И будут правы, именно это и произошло.

Что будет после опубликования пленки — предсказать нетрудно. Левые и центристы, поддержанные воем из-за кордона потребуют сурового наказания для всех, кто изображен на этой пленке. В то же время правые и дворяне выступят в нашу защиту. Это расколет и радикализирует страну. Власть будет вынуждена выбирать из двух зол: если она поддержит тех кто за законный суд над нами, то от нее отшатнутся правые, ее исконные защитники. Если власть откажется судить нас — то тем самым она своими руками легализует чернейший произвол и оттолкнет от себя больше половины подданных: всех левых и весь центр. Тут же активизируются разговоры о конституционной монархии, а то и о республике: и дураки проторят дорогу идущим вослед бешеным…

Но самое страшное случится, если появятся доказательства, что все это санкционировано кем-то с самых верхов. Поверят — ведь один из расправников посол, а другой ни много ни мало — генерал-губернатор. Вот тогда — начнется гражданская война…

Не говоря ни слова, я перебросил разряженный пистолет сотнику, тот ловко поймал его.

— Правосудие свершилось! — торжественно провозгласил генерал-губернатор.

Каким судом судите — таким и будете судимы.

Какой мерой меряете — такой и вам отмеряно будет.

Не рассчитывайте теперь на законный суд, когда будут судить вас, князь Абашидзе!

Двое казаков подошли и куда-то потащили тела, без претензий — по земле и за ноги. Князь Абашидзе махнул рукой — и все потянулись из ангара на воздух…

Кто-то раскурил сигару, кто-то достал плоский шкалик Смирновской — как после охоты. Все говорило о том, что для присутствующих это — обычное зрелище.

— Вы неплохо держались… — Абашидзе подошел ко мне.

— Благодарю.

— Это необходимость. Просто необходимость. Мы делаем эту работу и мы все в дерьме — но если мы не будем ее делать — в дерьме окажутся все. Вы верите в то, что Кринский был виновен?

— Да, верю.

— Тогда в чем проблема?

— Проблема в том, что существует суд. Он существует не просто так, господин Абашидзе. Если бы вы отдали Кринского под суд — он приговорил бы его к тому же самому, к смерти — и все было бы законно.

— Я вас умоляю… Вы совсем не понимаете Восток.

— Так просветите. Чего же я не понимаю?

— Вы не понимаете того, господин Воронцов, что на Востоке люди думают совсем не так как мы, русские. Если бы мы отдали его под суд, законный и гласный — проблем не оберешься. Во-первых, они бы потребовали суда присяжных, и процесс превратился бы в политическое зрелище. Они это умеют — превращать скамью подсудимых в трибуну. А если бы в состав присяжных вошел еврей? А еще хуже — тайный еврей? Тогда бы правосудие превратилось в посмешище, ни араб, ни еврей никогда не осудят своего сородича, чтобы он ни совершил. Этот только мы, русские можем осудить своего, жид не осудит жида. На этом процессе Кринский сделал бы все, чтобы столкнуть арабов и русских. Всплыли бы фамилии, а на Востоке фамилии — это кровная месть. Пролилась бы новая кровь, и судить пришлось бы уже мстителей. Пусть Кринского приговорили бы к смерти — он пошел бы на эшафот и с радостью стал бы иконой для нового поколения жидовских бунтарей и мстителей. Даже его смерть навредила бы нам. А эта Либерман — стоило бы ей показать присяжным свои ноги — дело было бы решено. Она даже вас очаровала, господин Воронцов, не так ли?

— В ее положении и в ее состоянии трудно было кого-то очаровывать. Косметика… не подходящая случаю…

Абашидзе расхохотался.

— Ценю людей, которые могут шутить и в такой ситуации. Нет, я не про сегодняшнее, князь, я про более ранний период.

Я внимательно посмотрел прямо в глаза генерал-губернатора. Очень внимательно.

— Да бросьте, сударь. Все что произошло тогда — прощено и забыто. Более того — все что вы тогда сказали этим жидам — я готов повторить каждое слово. Теперь вы наш человек и никаких подозрений относительно вас быть не может.

— Что значит — «наш человек»?

— Господин Воронцов, наш человек — это человек любящий Россию и признающий ее неоспоримые права на все что окружает нас. Наш человек — это тот, у кого не дрогнет рука покарать предателя, убийцу, террориста. Наш человек — тот, кто сделает все, что нужно для процветания великой России, кого не остановят замшелые нормы и традиции.

Воистину, чем торжественнее речи, тем мерзее дела.

— Вы имеете в виду что-то конкретное? — заострил разговор я.

— Пока нет. Но при необходимости — мы призовем вас в помощь.

— Надеюсь на это…

Исчерпав тему, генерал-губернатор отошел к Бойко и казакам. Все чего-то ждали.

Ко мне направился Вахрамеев, в руке у него была обтянутая кожей серебряная фляжка.

— Извольте, сударь… — тихо сказал он — первый раз всегда трудно.

Мы посмотрели друг другу в глаза — и я все понял без слов. Когда то и его, профессора права и одновременно специалиста по борьбе с терроризмом люди генерал-губернатора на чем-то поймали. И заставили его пройти посвящение точно так же, как только что это сделал я. Повязали кровью. Теперь он, профессор и доктор права, выполнял роль адвоката на этих судилищах, заранее зная, что исход процесса всегда один и в глазах самозваных судей невиновных здесь нет. Возможно, этот человек станет мне союзником и позволит уничтожить спрута. А возможно — это всего лишь талантливая актерская игра, одна из ступеней проверки. Вокруг одни чужие, доверять нельзя никому. И я — тоже чужой, в стране, где я родился и вырос и которой я служу.

— Что это?

— Коньяк. Грузинский.

Намек?!

Коньяк и в самом деле был как нельзя вкусен и к месту…

— Превосходный коньяк, благодарю.

— Не за что…

Генерал-губернатор поднял руку, требуя внимания.

— Господа, можем ехать…

В машине генерал-губернатора оказался генерал Бойко. Бойко служил в Грузии и с генерал-губернатором они дружили, несмотря на то что один был русский, из разночинцев, выслужившийся до генерала, а второй — грузинский дворянин. Абашидзе сам вел машину, он умел и любил это делать. Охраны в машине не было, только они двое.

— Что думаешь? — спросил генерал-губернатор, не отрывая глаз от стелящейся под колеса серой бетонной ленты дороги.

— Плохо…

— Что — плохо?

— Он уничтожит нас. Я ему не верю.

— Ты про кого?

— Я про Воронцова. Он не наш и не верит нам. Чтобы стать нашим — ему надо пожить здесь лет пять. Тогда он поймет, что по-другому — нельзя.

— Мне не нужно чтобы он верил. Мне нужно чтобы он боялся.

Генерал усмехнулся в усы.

— Сам-то веришь? Русский князь будет бояться?

— Не за себя. За страну. Он все понял. Он умный человек и все понял. Играть нужно умеючи, каждый человек — это зурна, на которой можно сыграть любую мелодию. Нужно только зацепить нужную струну.

— Что такое зурна?

— Струнный инструмент. На Кавказе. Я не был у себя дома одиннадцать лет — задумчиво сказал Абашидзе.

— Мы доиграемся. Еще можно решить вопрос, предоставь это мне.

— Не сметь! — отрезал генерал-губернатор — он играет не один. Надо знать — кто стоит за ним. Иначе — все впустую.

— Мы доиграемся — упорно повторил Бойко.

Какое-то время они ехали в мрачном молчании.

— Скажи мне одну вещь… нарушил молчание Абашидзе — как тебе это удается, друг? Как тебе удается делать роботов из людей? Сегодня — даже я поверил.

— Это моя работа.

Князь рассмеялся.

— Ты опасный человек. Хорошо, что ты на нашей стороне…

Вечер 26 июня 2002 года

Пограничная зона, афгано-русская граница

Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус сто восемь часов сорок одна минута

Для нехитрого пейзажа пограничной зоны на афгано-русской границе не было более привычной детали, чем эта.

Это был АМО — большой, тяжелый, трехосный, носатый грузовик, с длинной рамой, с квадратной кабиной и расположенным перед кабиной мотором (если наедешь на мину, то рванет она под двигателем, а не под кабиной водителя, под твоей собственной задницей). Машина, хоть и новой модели, выглядела достаточно попользованной и побитой дорогами, во многих местах на грязно-буром металле КУНГа виднелись вмятины — как будто кто-то хлестнул стальной метлой со всего размаху и оставил следы — и даже пулевые отверстия. И нос и кабина водителя были хорошо бронированы навесными плитами, не самодельными как это делают некоторые — а настоящим, армейским комплектом, что свидетельствовало о хороших отношениях владельца машины с местными армейскими частями. Помимо этого, какие-то умельцы установили на лобовые стекла машины что-то типа стальных жалюзи, они открывались и закрывались из кабины — в сочетании с бронированным лобовым стеклом это могло защитить даже от пули с вольфрамовым сердечником, пущенной из снайперской винтовки с горного склона. Дверь тоже была бронирована, равно как и нештатные, чуть ли не в два раза больше чем штатные топливные баки. Можно было держать пари, что и топливные баки, и баки для воды, расположенные за кабиной не только снаружи облиты специальной резиной, обладающей свойствами стягиваться при появлении пулевых пробоин и закрывать дыру — но и изнутри разделены перегородками на множество отсеков высотой в три четверти бака. Это было сделано для того чтобы если даже пуля и пробила бы бак, то из него вытекло бы только небольшое количество топлива или воды, а остальное осталось бы в баках. Стекло в окне кабины было снято — так делали многие перегонщики чтобы иметь возможность стрелять из кабины и, еще, высовываясь смотреть на то что происходит впереди на дороге — а от пуль спасались, завешивая окно бронежилетом. Необычным был обвес машины — две мощные стальные трубы с перемычками брали начало у переднего бампера, шли через капот (из за этого капот бы переделан вручную и откидывался как на старых машинах — раскрывался на две половинки с мощной перемычкой посередине), прикрывали кабину, шли поверх КУНГа, затем резко уходили вниз и заканчивали свой путь внизу, намертво приваренными к раме. Наверху, поверх кунга, к этим двум трубам был приварен обширный багажник «корзина» — как на автомобилях дачников, только несравненно больше по размерам, над кабиной были укреплены две большие, массивные запаски с развитыми грунтозацепами. Около каждой двери — и водительской и пассажирской — были приварены кронштейны с фарой-искателем на каждой, а за мощной передней решеткой — «кенгурятником» мрачно смотрели на мир четыре противотуманные фары, каждая мощностью как у небольшого прожектора. В целом машина смотрелась даже не как грузовая — а скорее как командная техничка, подготовленная к какому-нибудь опасному ралли-рейду в Африке, где помимо диких животных встречались еще и вооруженные автоматами экстремисты.

Говорят, что вещи могут многое рассказать о человеке, ими владеющем. Что же, тогда, если судить по машине — то про владельца можно было сказать, что это человек опытный, обстоятельный, предусмотрительный, состоятельный (в машину была вложена немалая сумма, даже если она и была куплена на распродаже армейского имущества по дешевке), ничего не оставляющий на авось и любящий определенный комфорт. Так оно вообще то и было — вот только за рулем сейчас был вовсе не владелец машины.

За рулем машины, идущей к границе, сидел молодой человек, темноволосый, загорелый и крепкий, чуть выше среднего роста, с сильными и мозолистыми «водительскими» руками. Из одежды на нем была армейская белая трикотажная футболка, штаны от камуфляжного костюма, песчано-бурой расцветки и бурого цвета поношенные кроссовки. На лоб у него были подняты противопыльные очки, наподобие мотоциклетных, на шее была прочная цепочка с двумя армейскими «смертными» медальонами, а на поясе был широкий ремень с кобурой. В кобуре ждал своего часа мощный флотский Браунинг — и в этом не было ничего удивительного, почти во всех машинах, идущих сейчас по дороге в сторону моста через Амударью, то или иное оружие было. Да и здесь, в этом АМО, помимо пистолета в кобуре у водителя — к потолку кабины был прикреплен кронштейн-держатель, а в держателе находился старого образца автомат АКС — это на случай, если дела пойдут совсем плохо.

Молодой человек вел машину уверенно, не быстро и не медленно, не пытаясь кого-то обогнать и не надрывая мотор — словом он вел машину так, как это делал бы любой опытный водила-перевозчик, платящий за солярку из собственного кармана и не желающий лишний раз перебирать движок. В машине было жарко и душно — но внимания на это он не обращал — все его внимание было направлено на дорогу. У такого мастодонта, да еще дополнительно бронированного, да с жалюзи на лобовом стекле, обзорность была хреновой: того и гляди можно было вмять в асфальт некстати подвернувшуюся легковушку. Или еще хуже — слететь с дороги, возможно, что и в пропасть.

За спиной молодого человека раздалось какое-то сопение и ворчание — тот не обратил на него никакого внимания. Сопение и ворчание сменилось бульканьем воды в бутылке, а потом, из тесного спального отсека на пассажирское место полез еще один, чем то неуловимо похожий на водителя молодой человек — только гораздо более смуглый и с короткой, аккуратной бородкой.

— Долго еще?

— Километров десять — буркнул водитель, не отрывая глаз от дороги.

Пассажир — явно напарник и сменный водитель — зевнул, потом высунулся в открытое боковое окно, чтобы насладиться зрелищем садящегося в горы большого, оранжево-красного солнца.

— Потемну приедем… — констатировал он.

Не отвечая, водитель включил фары — пока штатные, их света хватало. Можно было включить и прожектора — но он знал правила дорожной вежливости и слепить встречных не хотел. Кроме того — на узкой дороге это было попросту опасно.

— На ту сторону в ночь не пойдем?

— Сдурел? — бросил водитель.

— Оно так. Караван-сарай… — мечтательно протянул сменщик, у которого с караван-сараем видимо были связаны свои, особые и очень приятные воспоминания.

— В машине переночуем — отрезал водитель.

Водитель был прав — они шли с грузом, да и самой машине могли ноги приделать, запросто, лихих людей на границе всегда хватало. Но сменщик обиженно замолчал.

Караван-сарай находился примерно в километре от моста через Амударью и от контрольно-пропускного пункта с русской стороны и представлял собой большой кусок каменистой земли у самого берега, выровненный — часть скальной породы по левую руку срезали взрывами и бульдозерами переместили вправо, завалив ею болотистый берег реки, тем самым укрепив его, чтобы можно было вставать машинам дальнобойщиков. Потом, владельцам караван-сарая показалось этого мало, а деньги у них были — и они отвоевали у бурной, изменчивой Амударьи еще кусок земли, укрепив берег бетоном и сделав своеобразную бетонную набережную. Более того — чтобы никто по пьянке не свалился в Амударью — на набережной поставили кованые чугунные решетки ограждения и заказали фонари — такие же, как на Дворцовой, в Санкт Петербурге.

Работал караван-сарай просто. Тот, кому нужно было сюда сворачивал с дороги и оплачивал постой у поста со шлагбаумом — пост знаменовал собой начало охраняемой территории, на которой можно было оставить машину без страха что ее украдут — хозяева караван-сарая отвечали за это рублем, ведь им было выгодно, чтобы постояльцы не только питались в караван-сарае, но и ночевали в номерах, а не в машинах за дополнительную плату. Взамен денег водителю выдавали что-то вроде старинной медной монеты — специально отчеканенный знак оплаты. Когда же надо было ехать к таможенному посту — ты просто выезжал на короткую, забетонированную дорогу к посту с другой стороны караван-сарая и на выезде сдавал эту монету. Хитрость была в том, что дорога эта подходила прямо к самому посту, и если у тебя были хорошие связи на таможне — ты мог проехать сразу же, «по зеленому коридору», не нервируя тех кто не заплатил и стоял теперь в общей очереди. Одним словом — дела тут варились уже давно, и продумано все было до мелочей.

Как и многие другие, водитель АМО, увидев неоновую табличку со стрелкой (где только неон то взяли) свернул направо и оказался в хвосте короткой очереди. Очередь продвигалась быстро — это не таможня, это частная лавочка и все здесь сделано для удобства и довольства клиентов.

Когда подошла их очередь — водитель плавно затормозил около поднятого шлагбаума, молодой усатый таджик с автоматом АКСУ на боку ловко прыгнул на подножку кабины.

— Сколько вас, господа? — на чистом русском спросил он.

— Двое будет — недовольно ответил водитель — на одну ночь только.

— По два целковых с человека и десять за машину, это за стоянку. Все прочее — оплачивается отдельно на месте — выговорил скороговоркой таджик, наверное, он произносил эту фразу не одну сотню раз в день.

Водитель протянул ему заранее припасенную в специальном корытце рядом с рычагом переключения передач «катеньку», затем отщелкал четыре железных рубля. Таджик не считая — тут никто и никого не обманывал — сунул деньги в висящую на груди сумку, взамен выдал что-то, напоминающее медную монету.

— Проезжайте, мотор на стоянке не гоняйте, приятного ночлега, господа.

— Благодарствую…

Благодарностей таджик уже не слышал — соскочив с подножки, он ринулся обслуживать другую машину.

В караван-сарае и впрямь было цивильно — даже стоянка была не залита щебнем с битумом — а заасфальтирована, как и полагается в солидных местах. Темнота уже сгустилась, и на фоне гор красивыми, молочно белыми шарами во тьме висели фонари.

Молодой человек аккуратно припарковал свой грузовик в ряду таких же…

— Бросим? — сказал он, чуть погоняв движок на холостых перед тем как заглушить, чтобы продлить срок службы турбонагнетателя.

— Давай… — зевнул напарник.

Водитель достал из кармана серебряный, юбилейный рубль, подкинул, ловко поймал…

— Орел…

— Смотри.

На ладони издевательски ухмылялась решка.

— Фартовый ты.

— В нашем деле главное фарт — назидательно поднял указательный палец водитель — и спасовать когда карта не идет!

Фраза была известной — ее произносил в одной из последних комедийных картин актер синематографа Габазов.

— Тогда пас…

— Тебе чего принести? Свиную отбивную?

— Да пошел ты… — не обиделся напарник, у которого на цепочке рядом с медальонами болтался серебряный полумесяц.

— Ну, смотри… Не знаешь, отчего отказываешься…

Хлопнув по карману — тут ли кошелек — водитель ловко выпрыгнул из кабины, хлопнул дверью и исчез в сгущающейся с каждой минутой тьме…

В караван-сарае было проще — даже пол земляной, но это исключительно потому, что владелец караван-сарая хотел его стилизовать под старые, тысячелетиями обслуживающие купцов на Великом шелковом пути заведения. Пол не был земляным — это был слой земли специально принесенный и выложенный на бетонный пол. Свет был приглушенным, музыка — восточной и тягучей. В углу, на сцене, соблазнительно извивалась в танце живота девушка, постепенно избавляясь от лишней одежды. Такие же, только немного более одетые, прислуживали гостям…

На входе водителя остановили.

— Оружие, ножи, кастеты, дубинки — сдаем на хранение. Выйдете — получите.

Водитель увесисто шмякнул на прилавок Браунинг, затем покопался в кармане и достал еще один. К двум пистолетам рядом легла короткая, раскладывающаяся пружинная дубинка.

— Все?

Водитель кивнул. Прислужник сгреб все оружие и выдал номерок.

— Еда, напитки на первом этаже. Если нужна комната — спросите у любого полового. Или в баре…

— Премного благодарен.

Уверенно ступая по земляному полу, водитель подошел к бару. Один из троих половых, стоявших за баром, моментально подбежал, угодливо кивнул головой. Вся прислуга здесь была из местных и хозяин выдрессировал их… обслуживание, какого и в Москве нету, в общем.

— Мне с собой — негромко сказал водитель — плов, две порции. Две двойных порции. Он не со свининой?

Половой бросил быстрый, оценивающий взгляд на клиента — вроде не мусульманин, русский. Хотя черт его разберешь.

— Никак нет-с… С бараниной, свежей.

Которая возможно еще утром лаяла и по помойкам бегала. Хотя нет, в таких местах подобного не позволяют, здесь и мусульмане питаются, узнают — отрежут голову. Те, кто держит караван-сарай и так за все втридорога дерут.

— Тогда две двойных порции. И квас — две большие бутылки, прямо в бутылках, неоткрытых.

Мало ли… Береженого бог бережет.

— Слушаюсь… Комнату не желаете-с? Или компанию составить?

— Не желаю. Принеси что сказал.

— Слушаюсь…

Пока половой побежал за заказом — водитель оглянулся, осматривая плавающий в сигаретной дымке зал…

В этом караван-сарае было все точно так же, как и в других таких же на границе и дальше, по большому пути в Индию. Путь этот кормил многих, по нему, что в ту что в другую сторону, днем и ночью шли караваны. Только раньше в караване были верблюды, и караван шел месяцами — теперь же в караване были тяжелые грузовики и до Бомбея, крупнейшего города Индии и конечного пункта пути караванщиков можно было добраться за несколько суток.

Это если не убьют.

Караванный путь, как и многие века до настоящего времени, был опасен. От него жили не только честные люди, такие как караванщики, торговцы и держатели караван-сараев — но и лихие люди. Мало кто помнит, что слово «душман», которым сейчас в армии величали всех без разбора гостей с Востока, родилось именно в Афганистане — так назывались бандиты грабившие караваны. У бандитов были даже собственные города — взять ту же «гору воров», известную ныне как «Тора-Бора» — ее в свое время не смог взять даже Александр Македонский со своей армией. Этот укрепленный район на границе возник не по велению Аллаха — долгими годами поколение за поколением его строили душманы, готовя неприступную крепость и базу для налетов на караваны в Хайберском проходе. И как водители сменили верблюдов на грузовики — так и бандиты сменили сабли и кремневые ружья на автоматы и гранатометы.

Большая часть из посетителей караван-сарая были русскими. Каждый кушал из своей тарелки — индийцы и британцы возили грузы с юга Индии, из портов на север, в Китай, в Афганистан. Русские делали то же самое — только груз они закупали в Туркестане, на огромных складах, выстроенных рядом с ветками туркестанской железной дороги. Были, конечно, и русские в Индии, и британцы здесь, в Туркестане — но их было немного.

Однако же они были. Несколько человек — явно британцы, если судить по их смешным шортам — сидели отдельной компанией у самого выхода, балагуря о чем-то на своем языке. На них недружелюбно посматривали — но повода к выяснению отношений пока не было, да и в зале следили за порядком. Водитель знал, что спокойствие это — показное и в любой момент оно может разлететься в клочья. А ему — светиться не хотелось.

— Извольте-с, сударь…

Половой поставил на барную стойку два больших пакета.

— Сколько с меня?

— Шестнадцать рублей извольте-с…

Водитель аккуратно отсчитал шестнадцать рублей. Купец в этом случае дал бы две кати, и не спросил бы сдачи — но он купцом не был и деньги свои считал.

— Благодарствую…

Водитель уже не слушал — с пакетами с руках он направился к выходу, лавируя между столиками.

Он не хотел этого скандала — он привык всегда быть незаметным, не привлекающим к себе внимания. Но увы — тут без скандала не обошлось. И начали его британцы. Верней британец. Рыжий здоровяк, выделявшийся свой черной кожаной безрукавкой, слишком много выпил пива, а потом хлопнул еще и сотку водки. В России он не рисковал с этим — дорожная полиция бдила, можно было заплатить немалый штраф, а то и визы лишиться. Но тут была почти что не Россия, тут всего лишь, утром встать в колонну и перейти на тот берег реки. А там пьяный ты за рулем или трезвый — никакой разницы. Вот он и решил опустить тормоза.

С русским он столкнулся, когда выходил из ватерклозета — они были расположены не в глубине караван-сарая, а у самого входа. К русскому он не имел никаких претензий, просто его неудачно мотнуло, и русский оттолкнул его — чтобы тот не упал и не выбил из его рук пакеты. А вот этого рыжий уроженец Йоркшира, бывший байкер, славящийся горячим нравом, терпеть не стал…

— Эй, постой-ка! — несмотря на пьяную муть в глазах, он попытался ухватить русского за рукав. Тот же ловко увернулся, а вот йоркширцу ловкости не хватило и, промахнувшись, он растянулся на полу. Британцы, сидевшие на самых плохих местах, у входа, подумали, что русский ударил одного из них, и тот упал…

Русский положил пакеты, которые он нес на стойку, на которой стоял привратник, и где сдавали оружие. Очень спокойно повернулся лицом к британцам — но те немного опоздали. Двое русских водил-караванщиков, которые как раз входили в караван-сарай чтобы поужинать, увидев, что происходит, не стали сдавать оружие и так и встали рядом со своими. В глубине зала, заметив неладное, начали вставать из-за столов и другие караванщики…

Шансов у британцев не было. Они могли успеть выяснить отношения с русским — но только до тех пор, пока никто не заметил. Сейчас же их было четырнадцать человек, а русских в зале сидело раз в пять больше, и все они не прочь были поразмяться на сон грядущий. Правила «разминки» были простыми — вышел за огражденную территорию и делай что хочешь. Только стрелять нельзя, пограничники рядом — а так. Русские британцев не любили, на территории Индии их чаще всего бывало больше, и они не упускали возможность набить морду конкуренту. Но тут — тут была русская земля, и тут численный перевес был на их стороне. Да еще пистолеты у двоих из русских. Вряд ли они будут стрелять в безоружных — но рукояткой по голове будет тоже неплохо.

— Изволите выйти господа? — спросил один из тех, кто вошел только что.

— Этот… он ударил нашего! — сказав так, британец признал свою слабость, потому что сильный не доказывает, сильный бьет.

— Это неправда господа — ровно ответил тот молодой водитель, из-за которого случился весь сыр-бор — ваш человек напился так, что упал на ровном месте.

Как ни странно, но самого неловкого йоркширца никто не спрашивал — а он, моментально протрезвев, лежал на полу и боялся, что в драке его затопчут.

К месту возможной драки пробился один из хозяев заведения, зачастил мешая русские, таджикские и киргизские слова, замахал руками. Вместе с ним появились и двое охранников, у которых оружие было. Надо было расходиться.

Русский, которого сложно было схватить, повернулся за пакетами, положил на стол номерок желая получить сданное оружие — и рядом легли один за другим два увесистых Браунинга армейского образца, с обтянутым резиной рукоятками и удлиненными на два патрона магазинами. Оружие, которое может многое сказать о своем владельце.

Русский повернулся — и наткнулся на уверенный и жесткий взгляд довольно пожилого, но все еще крепкого мужика в потертом армейском обмундировании песчаного цвета. Перед ним стоял подполковник в отставке Иван Васильевич Тихонов, бывший старший инструктор южного центра подготовки войск специального назначения. Собственной персоной.

— Благодарю — сказал водитель.

— Да не за что? — ней тральным тоном ответил Тихонов — русский русскому завсегда брат. Присядете с нами?

— Благодарю, нет. Поем в машине.

— Как знаете, сударь. Как знаете.

Старший лейтенант Тимофеев едва заметно отрицательно покачал головой. Подполковник так же, почти незаметно — кивнул в ответ.

— Честь имею, сударь.

— Честь имею.

— Там Тихонов.

Рамиль, который как-то умудрялся не толстеть, жря при этом за двоих поперхнулся рисом, который он с удовольствием поглощал по-восточному, прямо руками.

— Кто?!

— Тихонов, говорю.

— Наш Тихонов?!

— Именно. Наш инструктор.

— Он же в отставке.

— Он там.

— Хочешь сказать, его контролером послали? Нас не предупредив?!

— Ничего я не хочу сказать. Но ночью держи ухо востро. Задрыхнешь на посту — потом влетит.

— Кто бы говорил…

Но ночью Тихонов не пришел, он знал правила, и даже будучи в отставке их не нарушал. Если ты встретился с сослуживцем — не подходи к нему, пока не получишь знак «можно» — мало ли чем он занят. И, тем не менее — теперь у них в караване был друг.

Утром дальний разведывательный патруль специального назначения в составе большой транспортной колонны пересек русско-афганскую границу.

26 июня 2002 года

Варшава, университет

Звонок раздался как раз тогда, когда пан граф Комаровский сидел в своем кабинете в здании штаба округа, уставший как собака. Возможно звонили и до этого — граф обнаружил, что телефон у него был разряжен, и когда он разрядился — вспомнить не мог не до того было. Подзарядил…

— Слушаю…

— Господин Комаровский, рад вас слышать.

Ковальчек!

Граф Ежи все таки не был оперативником — он был армейским офицером и довольно разумным (когда не находило) молодым человеком. Ему и в голову не пришло задать себе несколько интересных вопросов. Например — куда делся Ковальчек после встречи в Летающей тарелке. Почему он не попытался поинтересоваться почему пан граф Комаровский, будучи приглашенным на сборище в Варшавском политехническом — не явился на него. И еще — куда делся полковник Збаражский, его куратор, который сначала прижимал его к стенке — а потом вдруг оставил в покое.

Ответ на этот вопрос мог быть только один — значит, он и так делает то, что нужно этим людям, его не надо подправлять и подстегивать.

Но граф Ежи не озадачился вопросом — потому и ответа у него не было.

— Пан Ковальчек.

— Верно. Мы вас ждали на собрании, я уже объявил всем о вас.

— У меня было много дел.

— Но сегодня — возможно их у вас будет меньше?

Какого черта?!

— Возможно…

— Одна юная особа интересуется вами. Мне бы хотелось, чтобы вы пришли к нам — а потом мы могли бы поговорить.

Елена?!!!

— О какой особе идет речь?

— Не телефонный разговор, сударь, не стоит компрометировать даму.

— Хорошо. Где и когда.

— На факультете химии. Мы собираемся сегодня, в семь вечера.

— Она там будет?

— Вам нужно встретиться на нейтральной территории и все обсудить. Она… кое в чем раскаивается…

— Я буду.

— Я буду ждать вас рядом с парадным. Иначе вас там не пропустят…

Варшавский политехнический университет.

Отстроенный фактически заново после боев восемьдесят первого года — там засели крупные группировки мятежников — он и сейчас был центром польского вольнодумства. По крайней мере — одним из центров. Увы, это не было чем-то необычным, по всей Руси великой цитадели знаний были одновременно и цитаделями вольнодумства. Студенчество всегда отличалось радикальными, революционными взглядами на общественное мироустройство, жаждая «все — до основания, и затем…». Проблема была в том, что многие, с жаром произнося «до основания» в сущности не представляли себе что это такое — до основания.

А до основания — это когда в твой отчий дом, выбив дверь, вламываются люди с оружием и выгоняют тебя из дома — просто потому, что окна твоего дома удачно расположены и здесь можно устроить огневую точку. А потом — в комнату влетает управляемая ракета, и ты разом лишаешься и жилья и всего нажитого. До основания — это когда ты просыпаешься под клеенкой в разбитом артиллерийским огнем здании, и слышишь, как к твоему хлипкому убежищу приближается боевая техника, слышишь хлесткие команды на незнакомом языке и скупые, деловитые очереди зачистки. Это потому, что ты разрушил до основания государство и на твою землю пришли враги, а армии, чтобы защитить тебя от них — нету. Ведь до основания — значит до основания. Или — ты просыпаешься, и узнаешь что все деньги, которые ходили в государстве, ничего не стоят, а вместо них какие то другие. И у тебя их нет.

Вот что значит — до основания! Кто хочет попробовать?!

Но думать молодым людям все равно не запретишь, и какая то отдушина должна быть — вот такой анархичной отдушиной и был университет. На его территорию не допускались вооруженные люди — полицейские, жандармы, казаки, военные. Его корпуса были на высоту человеческого роста в несколько слоев расписаны граффити, но это никого не волновало, хотя вообще то граффити в городе считалось хулиганством и каралось пятнадцатью сутками работ с метлой в руках. Тут по вечерам, после занятий, работали аж три дискотеки и с территории университета можно было не уходить круглые сутки. Здесь власть, за высоким забором создала особый мирок бунтарства и вольнодумства — и еще неизвестно, кого от кого охранял этот забор.

Пан Ковальчек ожидал графа, как и обещал, на стоянке, у входа. Радушно улыбнулся, протянул руку…

— Рад вас видеть здесь, очень рад…

Типичная американская улыбка на тридцать два зуба. Русские обычно улыбаются одними губами, немцы совсем не улыбаются, итальянцы просто хохочут.

Внутренне содрогнувшись от омерзения, граф Ежи ответил на рукопожатие. Если бы это было возможно — он бы вообще отказался от общения с содомитом, ведь даже подать руку содомиту — это унижение. Но придется вытерпеть и это, если не ради ублюдка Збаражского, то хотя бы ради Елены…

— Я тоже рад вас видеть. У меня чертовское желание напиться и вольнодумствовать.

— А вот этого — не надо — неожиданно сказал пан Ковальчек — потому что вольнодумство студента это одно, а вольнодумство гвардейского офицера это совсем другое…

Странно…

— Где Елена? Она здесь?

— Обещала прийти. Но возможно и не придет. Пани Елена вольная птица, она вольнодумнее нас всех. Вы напрасно пытались поставить ее в рамки.

— Вы знаете?

— Знаю… Она мне рассказала.

Странно — но граф Ежи не разозлился.

— И что вы думаете насчет всего этого? Я должен был просто смотреть на все это?

— Ну… наверное нет. Но и в лоб так — нельзя.

— А как?

Они прошли мимо охраны на входе, вооружена она была только дубинками, и их никто не остановил.

— Как? Ну… есть специальные центры. Психологи.

— Ерунда это все. А почему вы ей не помогли — если знали?

— Я узнал об этом тогда, когда она поссорилась с вами и все мне рассказала. Мне пришлось клещами вытаскивать из нее причину.

— Она учится у вас?

— Хм… вы вероятно не знаете местной системы обучения. Студент должен набрать определенное количество баллов, посещая лекции и курсы, которые он сам выбирает. Это эксперимент, называется свободное обучение.

Граф Ежи попытался себе это представить — и не смог. Он учился в военном училище и прошел полный курс, а в будущем хотел попытать счастья с академией Генерального штаба, в нее конкурс — выше чем в любой гражданский университет. Но такого обучения он не мог себе представить.

Они шли по какой-то аллее. Везде валялся мусор: сигаретные пачки, пустые пластиковые бутылки, какие-то клочки бумаги — и никто это не убирал. Что хозяин в поместье, что командующий в части увидев такое — поставил бы всех в «позу номер раз» и приказал бы все вычистить до блеска. На вытоптанной траве то тут, то там лежали студенты, в одиночку и парами. Читали конспекты и книги. Кто-то работал на ноутбуке. Обнимались. Целовались.

— Что вы думаете насчет свободного обучения, пан граф?

— Просто Ежи. Безумие все это?

Профессор хмыкнул.

— Не скрою — я горячий сторонник этого проекта и активно участвую в его внедрении в жизнь. Вас не затруднит объяснить свою позицию.

— Не затруднит. Я учился в военном училище, там есть разные специальности — и на каждую есть набор лекций, курсов и практических занятий. Все это придумано не просто так. Например — если я прохожу подготовку на командира роты — то я должен уметь управлять ротой и каждым взводом по отдельности в обороне и в наступлении, получать задачи от вышестоящего штаба с помощью технических средств, пользоваться ротными средствами разведки, обрабатывать разведданные и передавать их в вышестоящий штаб, маскировать на местности приданные мне силы и средства, использовать приданные средства огневого усиления… В общем говорить можно много, что должен уметь командир роты. И все эти знания и умения являются, безусловно, необходимыми. Что если я, например, решу что мне не нужно знать, как использовать средства разведки? Тогда мои люди попадут в засаду и погибнут. А если я не смогу передать разведданные в штаб — тогда может погибнуть еще больше людей. Если бы что-то мне не нужно было знать — так этого бы и не было в курсе. Понимаете, о чем речь?

Профессор кивнул головой.

— Понимаю. Но здесь не армия.

— А в чем разница? Что, на гражданке знания не нужны. Это что за специалист такой, который то одно знает, то другое.

— Ну… мы должны предоставлять свободу выбора. Существуют разные специальности и студенты сами должны это понимать, и выбирать из списка возможных курсов то, что им действительно надо.

— А как они узнают, что им надо, что им не надо в будущей профессии, пока они не закончили университет, и не обучились? Ведь пока они не прошли весь курс обучения — их нельзя считать профессионалами, и откуда они знают, что им понадобится в будущем?

Профессор задумался — аргумент был сильным. Оно и неудивительно — в училищах, готовящих Гвардию, преподавали, в том числе риторику. Лейб-гвардеец должен был быть не только отменным военным, но и отменным кавалером и собеседником, благо в дворянских родах немало девиц на выданье, а брак с офицером лейб-гвардии считался никак не мезальянсом, независимо от происхождения жениха.

— Возможно, если им будут нужны новые знания — они получат их на курсах и семинарах, существует такая вещь как постдипломное образование.

— Интересно… Насколько мне известно, профессор — за обучение по специальности университет берет полную плату — что с казны, что со студента — неважно. Если студент, после того как он обучится… свободно так что половину знать не будет, начнет работать по специальности, поймет что мало что знает — и будет ходить на эти ваши курсы. А они, как я рискну предположить — тоже платные. И так вы будете брать сначала деньги за работу, а потом еще и деньги за исправление своих огрехов… интересно, весьма интересно, пан профессор.

От полного разгрома в диспуте профессора спасла дверь кафедры — пришли…

На кафедре органической химии было свободнее, чем в других кабинетах — потому как кабинет химии в обязательном порядке оборудуется рукомойниками, и к нему пристраивается лаборатория. Как раз у ряда рукомойников то все и собрались, сдвинув все парты, чтобы освободилось достаточно места, и поставив полукругом стулья. Народа было человек двадцать, одеты все по-разному, кто в костюме, а кто и в рваных джинсах, у одной пани волосы в розовый цвет покрашены и хохлом поставлены — если бы не это, ее можно было бы назвать привлекательной. Еще у одной пани, покрасившей волосы в радикально черный цвет, и подобравшей такую же черную как деготь губную помаду, на футболке было написано: «Трахни меня прямо сейчас», хотя сидела она в объятьях не пана, а другой паненки. Паненок вообще было большинство, примерно две трети от общего количества собравшихся. Появление графа Ежи произвело среди них фурор: не может быть, чтобы они не знали что он москаль — однако офицер императорской Гвардии всегда привлекательнее местного студиозуса, от которого разит потом, дешевым пивом, а то и коноплей, и который «дабы самовыразиться» — одевается как с помойки.

Была там и пани Елена, демонстративно болтающая с подругой, и на него столь же демонстративно не обращающая никакого внимания.

— Это Ежи… — простецки представил его пан Ковальчек — я про него вам рассказывал. Он служит в армии.

На это никто особо не отреагировал — здесь личная свобода ценилась дороже всего, и если кому то по укурке пришла в голову блестящая идея послужить Отечеству — то это исключительно его личное дело и ничье больше.

Для графа моментально нашелся стул, поставили его не рядом с Еленой — а рядом с другой паненкой, довольно привлекательной и одетой без излишнего эпатажа. Граф Ежи сразу понял нехитрую уловку — поделиться с подругой. Сразу вспомнился поручик Скидельский… пан весьма охочий до женского пола, как он рассказывал, что выехал он по делам в Иваново-Вознесенск…а там известное дело… ткацкие фабрики, мужеска полу значит не хватает… вот и не ночевал он в гарнизонной гостинице ни дня, потому как отчаянные пани ткачихи его тело белое как трофей друг другу передавали. А он, конечно, потом эту историю всему полку поведал… в самых откровенных подробностях. Тогда сослуживцы откровенно позавидовали, и он грешным делом тоже, а вот сейчас… когда как трофей собрались передать из рук в руки его… как то нехорошо на душе стало, будто плюнул кто.

Кого ждали — выяснилось довольно скоро. Пан Ковальчек отзвонился куда-то по сотовому, уточнился у некоей дамы, где она попадает, а через некоторое время появилась и сама дама. Типичная североамериканка (или британка, там такие же взгляды) — мужеподобная, непривлекательная и одетая так, чтобы эту самую непривлекательность не скрыть — а наоборот показать и подать как какую-то особенность. Нет… скорее британка, типичное британское «лошадиное», вытянутое лицо — там оно почему то именуется «породистым», типичная косметика — ужасающий розовый оттенок помады. На ногах — не туфли, а ботинки, сработанные под мужские, грубой выделки и на тяжелой платформе. «Докеры» — не иначе так называются.

— Это леди Алисия Гисборн, из университета Карлайла — представил даму аудитории пан Ковальчек — она из Великобритании, и хочет рассказать нам про политическую систему и обычаи этой страны. А потом мы все это обсудим, и леди Алисия ответит нам на вопросы. Леди Алисия, вы готовы?

Ничего не скажешь, подходящая тема для внеклассного факультатива на факультете химии.

— Да, конечно… — милостиво кивнула.

— Тогда прошу…

Леди Алисия рассказывала талантливо, сказать нечего — и она отлично владела как русским, так и польским. Свободно переходя с одного языка на другой в процессе рассказа, умело подбирая аналогии, которые можно было подобрать только если знаешь язык в совершенстве. Граф Ежи слушал ее вполуха, но запоминал откладывал для себя аргументы, и грешным делом вспоминал про себя другую пани — пани Марию, которая вела у них риторику. Для них, пацанов еще по сути — пани Мария была недостижимым идеалом женского совершенства, и они не пропускали ни единой ее лекции по риторике, а потом еще и спрашивали, что можно почитать по этой теме факультативно. Конечно, эта леди… непонятно откуда, хотя нет, как раз очень даже хорошо понятно — пани Марии даже в подметки не годилась.

А все-таки интересно будет ее проучить. Хотя бы на глазах Елены.

Леди Алисия вещала конечно убедительно — это если не вдумываться в смысл. Прежде всего — дикостью было то, что подданная (не гражданка, а подданная) Ее Величества столь вдохновенно вещает о некоей демократии. Можно много говорить про демократию — но власть монарха есть власть монарха, и какими бы ширмами она не обставлялась — все равно это есть единоличная и несменяемая власть. Британская монархия была уникальна тем, что в Соединенном королевстве была создана уникальная система сдержек и противовесов и власть «конституционного монарха» была более тайной, нежели явной. В Российской империи монарх правил открыто, не имея обязанности с кем-то советоваться или делиться полномочиями иначе как по собственному выбору — но он же единолично и отвечал за то, что происходило в стране. Единоличная власть позволяла быстро и оперативно принимать решения, длительная с самого детства подготовка наследника престола к принятию Короны делала эти решения осмысленными и опирающимися на нужные знания, а осознание своей ответственности делала эти решения осторожными и взвешенными. В Британии было то же самое — монарх, аристократия со своими закрытыми и полузакрытыми учеными заведениями, тайные фонды, институты — один Королевский институт международных отношений, известный рассадник самой разной заразы чего стоит. Не было только ответственности — вся ответственность ложилась на Парламент и Кабинет министров, оболваненные подданные ходили на выборы и считали, что голосуя за ту или иную партию они чего-то решают, хотя на самом деле они не решали ровным счетом ничего…[347]

Если так разобраться в этих велеречивых сентенциях — то их можно было свести к нескольким основным утверждениям, повторяющимся в разных вариациях.

Демократия — это высшая форма политической власти (при этом без раскрытия, а что собственно понимается под словом «демократия»).

Волей народа можно все изменить (опять-таки — не раскрывается что именно).

Насилием ничего не решить, имеет смысл только ненасильственное сопротивление, потому что применяя против режима насилие вы дискредитируете себя и становитесь на одну доску с ним.

В процессе изменений имеет смысл обращаться к опыту соседей, прислушиваться к их рекомендациям (великолепно!), впитывать их опыт (понятие «соседи» опять-таки не раскрывается).

При этом, у графа Ежи появилось настойчивое ощущение, что вокруг — какой-то другой, непонятный ему народ и общаются они скорее невербально, чем вербально. Вот сейчас — все сказанное агитаторшей можно было уместить в краткую пятиминутную речь, если убрать повторы одного и того же в различных вариациях. А смысла в этой речи не было вовсе, поскольку из нее невозможно было понять — а что же все-таки нужно делать, и к чему конкретно это приведет. Не было никакой конкретики, кроме туманного «влиться в семью наций», и «стать наконец народом». Тем не менее — по виду все вокруг были довольны услышанным, и что-то из этой речи вынесли. Решительно непонятно — что.[348]

Когда отгремели восторженные отзывы, и из уст пана Ковальчека прозвучало сакраментальное «вопросы, прошу» — при этом он опасливо посмотрел на графа — тот поднял руку.

— Разрешите?

Британка поощрительно улыбнулась ему.

— Леди Алисия, а не могли бы вы поточнее сказать, что именно вы собрались менять?

Продолжая улыбаться (как нервный тик-то не начнется от такой улыбки) британка переспросила.

— А разве я не рассказала об этом.

— Рассказали. Но я здесь в первый раз и немного не понял сути.

— Хорошо. Мы, прежде всего, говорим о Польше, как о народе с европейской историей, некогда оказывавшем влияние на политику в мировом масштабе, а теперь пребывающем в некоей пассивной роли. Мы должны изменить именно это, поляки должны пробудиться и возвысить свой голос, они должны войти в семью народов на равных правах.

— А вы считаете, что сейчас они не входят в семью народов на равных правах? И что такое, кстати — семья народов? Я слышал, что так иногда называется Британское содружество наций.

Англичанка бросила взгляд на пана Ковальчека, быстрый и недобрый.

— Да… начала она… так нас иногда называют.

— Позвольте… — моментально перебил граф Ежи — то есть вы считаете, что Польша должна войти в Британское содружество наций?

— О нет… конечно нет, мы говорим о другом содружестве наций, в мировом масштабе. Вы знаете о существовании Лиги Наций?

— Да, знаю, и мне кое-что напоминает эта организация. Речь Посполитая была разделена как раз по решению мирового сообщества в том виде, в каком оно тогда существовало. Большую часть моей страны отдали Российской Империи, потому что боялись ее. Какие-то части получила Австро-Венгрия и даже Пруссия. Речь не идет о завоевании Речи Посполитой, речь идет именно о ее разделе по согласованному решению участников мировой геополитической игры.

— Но ведь Польша потом восставала и не раз.

— Да, восставала. Но кто-нибудь хоть на мгновение задумывался — а что было бы, если бы восстание имело успех? Мы бы оказались в ловушке, у нас нет ни единого выхода к морю. С одной стороны — русская граница, которую нам пришлось бы защищать. С другой — австро-венгерская, а Австро-Венгрия будет относиться к нам враждебно хотя бы потому, что и сама имеет кусок Речи Посполитой и вряд ли захочет его отдавать. С третьей стороны — граница Священной Римской Империи Германской нации, которая всегда рассматривала наши земли как возможный объект для поглощения. Кто и как планирует оказать нам помощь, леди Алисия, мне бы хотелось уточнить именно это, если вы конечно сможете это рассказать.

Обсуждение закончилось по воле пана Ковальчека, видимо опасающегося скандала, а возможно — вмешательства полиции. Все было понятно — такие вот политические лекции, проводимые иностранными волонтерами балансировали на самой грани «подстрекательства к бунту» — а то что не произносилось вслух, домысливалось каждым самостоятельно. Граф Ежи отметил, что далеко не все в этой дискуссии стали на сторону британской лекторши — благо память о геноциде поляков в Австро-Венгрии силами молодчиков Павелича была очень даже жива. Это тоже было — мировое сообщество, и о том не следовало забывать.

Елену он поймал уже на выходе, утащил в какой-то закоулок, образованный стеной и мебелью, вынесенной из аудитории видимо на время ремонта, и составленной друг на друга до потолка.

— Отпусти… — сказала Елена без злобы — мы все прояснили.

— Выходи за меня замуж — вдруг неожиданно даже для самого себя выпалил граф.

Елена фыркнула как кошка.

— Отпусти… Иезус Мария что за глупости… ты пьян?

— Ты знаешь, что нет.

— Ну что ты говоришь такое? У нас не будущего… я не смогу быть тебе супругой, просто не смогу. Мы будем мучить друг друга и в конце концов разойдемся.

— Лучше год счастья, чем жизнь полная тоски о несбывшемся.

— Глупости. Как ты не понимаешь — мы просто разные, и это надо прекратить. Тебе нужна супруга, чтобы сидела в твоем поместье и рожала детей, ждала тебя со службы. Я такой быть не смогу, я живу на полной скорости. И если я разобьюсь об стену, это мой выбор и мое решение, тебе этого просто не понять.

— Тебе наркотики дороже меня?

— Ай… что за глупости. Отстань!

Высвободившись, Елена направилась к выходу…

Весьма невежливо освободившись от внимания пани Гражанки, которая сидела рядом с ним, граф уже направлялся к выходу, дав зарок больше сюда ни ногой — как рядом оказался профессор. Непонятно почему он решил, что можно сделать свой ход, возможно он сделал неправильные выводы из сцены между графом Ежи и пани Гражанкой… а может он людей по себе судил… как бы то ни было, профессор оказался рядом.

— Признаться, я был несколько… огорчен вашим выступлением.

— Что думаю то и говорю — огрызнулся Ежи — это здесь принято если помнить, то избирательно, если говорить — то с двойным подтекстом.

— История это национальный миф… — задумчиво сказал пан Ковальчек — не отнимайте его у поляков, это одно из того немногого, что их объединяет. Не проводите меня… Я живу на авеню Ягеллонов.

Ягеллонов! Ах ты…

Если бы он назвал другой адрес — граф с негодованием отверг бы его «недвусмысленное предложение». Но авеню Ягеллонов… Ну, смотри — сам напросился…

— Конечно, провожу…

Из корпуса они уже выходили, чуть ли не рука об руку. Никто на это не обращал здесь никакого внимания — каждый был волен жить, как хочет и спать с кем хочет. Было уже темно, на территории включили фонари — но половина из них не работала. Стоянка и вовсе не освещалась…

Профессор эффектным жестом вскинул руку — и, отзываясь на зов брелка автомобильной сигнализации, приветливо мигнула фарами маленькая круглоглазая Альфа-Ромео.

— Прокатимся?

— Я на своей…

— Как желаете… — чуть обиженно ответил профессор.

Польский ФИАТ был хоть и родственником Альфа-Ромео — но дальним. Графу Ежи надо было другое — в бардачке лежал заряженный семью патронами Наган прадеда. Запустив мотор, он протянул руку, достал из бардачка револьвер. Подбросил — и сунул во внутренний карман блейзера.

Несмотря на то, что Альфа могла запросто «сделать двести» даже на узких, забитых транспортом улицах Варшавы — профессор вел машину медленно и осторожно, то ли опасаясь чего, то ли просто желая сохранить в чистоте водительские права. Ежи без труда держался у него на хвосте, даже со своим ФИАТом, который на пятой передаче ехать не желал вовсе, а при переходе на пониженную. — дергался как паралитик. Ехать было недалеко, уже через десять минут показалось знакомое авеню Ягеллонов. Как он и ожидал, профессор свернул примерно там, где недавно стояла желтая Веспа, и где он недавно схлопотал штраф. Дворы в Новой Праге были темными, тихими, дома — дорогими и пристойными. Совсем рядом был зоосад и парк русской армии,[349] район считался престижным.

Профессор легко выбрался из кабриолета даже не закрывая дверь, вручную поднял тент. Было какое-то странное очарование в старинных кабриолетах, в которых есть настоящий тент, который надо поднимать вручную, а не сервоприводами. Напоследок, профессор погладил машину по крылу, будто коня, сослужившего верную службу…

Опасения графа не подтвердились — консьержа в подъезде не было, и камеры видеонаблюдения тоже — по крайней мере он ее не заметил. В подъезде было светло и уютно, на ступеньках лежала красная ковровая дорожка, прикрепленная медными гвоздиками к полу. На каждом этаже была настоящая цветочная галерея.

— Уютно тут… — как бы вскользь заметил профессор.

— Я к другому привык.

— К чему же?

— Либо поместье — там все свое, родное, руками сделанное. Либо съемная квартира недалеко от полка — там какая обстановка есть, так и ладно.

— Квартира в Варшаве все же удобнее поместья.

— Не спорю…

Оказалось — третий этаж. Дверь у профессора была вычурная, деревянная, какая то наборная из дерева разных пород. Перед дверью — коврик.

Цвета радуги.

Замок был только один, да еще английский. Очевидно профессор не придавал значение обращения варшавской полиции к домовладельцам о необходимости ставить на двери как минимум два замка разных систем.

— Прошу!

Холл — довольно большой, просторный, выполнен в технике минимализма. Очень необычные светильники — как световые колонны, в каждом углу, от пола до потолка. Квартира явно дизайнерская, пример дизайнер поработал необычный.

Граф Ежи оглянулся в поисках сменной обуви.

— Не беспокойся. Здесь чисто, домработница приходит каждый день. Ненавижу грязь, знаешь ли…

Вот как?

— Проходи вон туда…

За дверью, сделанной из металла и стекла оказалась комната, видимо гостиная. Большая и холодная, выполненная в серо-синих цветах, почти без мебели. Жалюзи вместо штор и тюля, диваны какой-то странной формы — большие, кожаные. Журнальный столик, тоже из металла и стекла, который профессор ловко подкатил к одному из диванов.

— Располагайся. Какую музыку включить?

— Не знаю… что-нибудь погромче.

Чтобы соседи не услышали. Урод.

— Вот как… Рэп подойдет? Мне подарили кассету, я ее еще не слушал.

— Вполне.

По ушам ударили громкие, бестолковые аккорды. Господи, как люди могут слушать это, это же не музыка? Единственное её достоинство — она может заглушить все, даже вопли.

Профессор подмигнул.

— Я сейчас вернусь…

Тварь…

Граф Ежи досчитал про себя до двадцати, еще раз погладил рукоять револьвера в кармане. Потом крадучись, и стараясь не шуметь — пошел вперед…

Пана Ковальчека хватило ненадолго — ровно до того момента, как граф Ежи на его глазах смыл в биде его недельный запас дури, найденный в ванной комнате, а потом и самого профессора сунул головой туда же и включил воду. Отплевываясь грязной водой, профессор раскололся как арбуз, который несли-несли — да и уронили неосторожно.

Пан Ковальчек был распространителем дури, распространял ее в университете и неплохо зарабатывал на этом. Взялся он за это потому, что был иностранным гражданином и оппозиционером — если бы полиция арестовала его за распространение наркотиков — моментально поднялась бы волна, что еще одного оппозиционера схватили и подкинули ему наркотик, чтобы отправить за решетку. Такое вот алиби.

Наркотики пану Ковальчеку поставлял некий пан Жолнеж Змиевский, у него была квартира в Мокотуве, как и у Елены — богатый надо сказать район. Кем был пан Змиевский, где он работал — того пану Ковальчеку известно не было, но он подозревал, что пан Змиевский является полициянтом, или того хуже — служит в безпеке. Самое интересное, что пан Змиевский регулярно передавал на реализацию только кокаин и синтетические опиаты — а вот героин у него был только время от времени, но если он появлялся — то в большом количестве и по выгодной цене. Это граф Ежи узнал, когда макнул пана Ковальчека в биде еще раз, а заодно узнал и имена тех, кому пан Ковальчек продавал героин. Вывод из этого из всего был простой — пан Змиевский действительно служит в полиции и имеет канал с запада, по которому переправляются наркотики. А вот с Востока он ничего не получает, но если изымается какая-то партия наркотиков — то он каким-то образом получает часть ее на реализацию.

Короче говоря — преступная шайка налицо.

Закончилось это тем, что граф Ежи сунул Ковальчеку в рот ствол Нагана и весьма подробно объяснил, что он с ним сделает, если он, или еще кто-то продаст пани Елене еще хоть грамм какой-либо дури. Если это будет — то он просто пристрелит пана Ковальчека, а потом и того наркоторговца, который продаст ей дурь. Таким образом — пан Ковальчек теперь в ответе за дела всех своих собратьев по ремеслу, и в его интересах — сообщить о нем, как о человеке, с которым лучше не связываться всем панам наркоторговцам Варшавы.

Вытерев ствол револьвера полотенцем — иначе его просто противно было бы класть в карман — граф Комаровский покинул сей гостеприимный дом с ковриком цвета радуги на входе, оставив его хозяина размышлять о вечном, сидя на полу ванной в одном халате и отплевываясь слюнями и кровью из разбитого рта.

Размышлять ему пришлось недолго — почти сразу после ухода графа Ежи раздался новый звонок в дверь — громкий, требовательный.

Пан Ковальчек запахнул на себе халат (дамский, кстати), включил воду, набрал воды в сложенные ладони и осторожно промыл лицо. Болели глаза, лицо, саднило десны. До сих пор во рту оставался медный такой привкус… жутковатое ощущение револьверного ствола во рту не давало покоя. Вспомнив глаза этого… садиста, пан Ковальчек внутренне содрогнулся — как бешеный. Такой — и в самом деле пристрелит, не надо было с ним связываться.

Снова звонок. Как в голове отдает…

Пан Ковальчек прошел в прихожую, глянул в глазок — и отшатнулся.

А этому то что здесь надо… Он же здесь никогда не был! Иезус Мария, он же не должен знать этот адрес!!!

Но и не пустить — нельзя. Тем более — не уйдет по-хорошему, а если и уйдет — потом такая беда будет, не расхлебаешь…

Пан Ковальчек повернул собачку замка, отступил в сторону. Гость — в длинном, сером плаще — прошел в прихожую.

— Я решительно отказываюсь! — заявил дрожащим голосом пан Ковальчек, закрывая дверь.

— От чего же? — поинтересовался гость.

— От этого! Я же просто продаю, какого беса?! Сегодня тот пан, о котором вы мне говорили сунул мне ствол в рот! У него был револьвер! Он сунул мне его в рот и сказал, что если я еще раз продам, или кто-нибудь другой ей продаст — он придет сюда и убьет меня! А потом он пойдет и устроит бойню в городе, Иезус — Мария он сумасшедший!

Гость мрачно усмехнулся.

— Это он тебе лицо разбил?

— Да, он! Он безумен!

— Может, ты ему просто не понравился?

Обидевшись, пан Ковальчек развернулся и отправился в гостиную, где по-прежнему долбил по ушам рэп.

— Он сумасшедший! Я с такими не имею дела, он и убить может!

— Да кому ты нужен, содомит поганый, пся крев!

От неожиданного и хлесткого оскорбления профессор повернулся — и увидел направленный на себя пистолет.

— Что…

Пистолет плюнул огнем. Потом раз, и еще раз…

Профессор умер почти сразу, в этом Господь был милосерден к нему. Неожиданный гость подошел к распростертому на ковре телу — он не боялся, что кто-то услышит выстрелы и вызовет полицию, если кто что и услышал — так подумал, что это музыка так играет. Пистолет он не стал бросать рядом с телом, это было бы слишком демонстративно, и наводило бы на мысль о подставе — он аккуратно обернул его платком и положил в карман плаща. Дело в том, что пистолет был табельным, а все табельные пистолеты отстреливаются, и данные о них собираются в специальную картотеку. Как минимум десяток свидетелей покажет, что профессор сегодня из университета ушел не один — он следил за ними всю дорогу, и все это видел. Опознать, с кем именно он ушел — на это уйдет примерно день, подгонять процесс не следует. Еще два часа — установить, какое именно оружие закреплено за этим человеком как табельное и поднять данные из картотеки. Еще часов двенадцать — на срочную экспертизу, сравнение пуль, извлеченных из тела профессора и пуль, выпущенных при отстреле табельного пистолета.

Сразу родится и версия — довольно правдоподобная. Известный по всей Варшаве содомит профессор Ковальчек решил «объездить» очередного мальчика. «Мальчик», которого привлекал только женский пол, не понял порывов тонкой чувствительной натуры профессора, и в ответ на предложение предаться истиной мужской любви, дабы забыть о несчастье — набил ему морду. Потом, когда профессор не отстал — он трижды выстрелил в него из оказавшегося под рукой табельного пистолета. Пистолет он конечно унес с собой и выбросил в Вислу — но о том, что все пистолеты отстреливаются перед выдачей — он запамятовал. Убежал потому, что если бы его задержали на месте — сразу бы возникли… разные слухи, и если в Варшаве эти слухи мало что значат — то в Гвардии больше никто не подаст ему руки, да и из самой Гвардии его выкинут.

Мало того — это даже поможет их общему делу. Скандал! Дворянин и гвардейский офицер застрелил известного интеллектуала, оппозиционера и по совместительству — содомита. Все шляхетство, особенно то, что связано с русским престолом встанет на защиту, подумав, что здесь просто имела место защита чести от грязного на нее посягательства. С другой стороны — начнется истерика содомитов, содомитских обществ и организаций, особенно зарубежных — эти паны основным методом защиты почитают публичную, омерзительную истерику по любому поводу. Их тоже можно понять — как то неуютно искать себе «сердечных друзей», если знаешь, что ошибка может кончиться тремя пулями в грудь. Поднимутся все оппозиционеры — особенно если аккуратно подкинуть в общество слушок, что известного человека просто попросили под благовидным предлогом избавить государство и Престол от известного оппозиционера. Поднимется вся загранка, особенно если попросить британских друзей — да даже если и не просить. В Британии, в Североамериканских соединенных штатах полно и содомитов с их обществами, и групп по продвижению демократии…

Славный будет скандал!

Гость наклонился, не снимая перчатки прижал два пальца к тому месту на шее, где была сонная артерия, стараясь уловить, хоть слабый пульс жизни. Но пульса не было…

27 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

— Мабуть к куреню тебя отправить? Очунеешься[350] чуток…

Сотник налил в стакан дурной польской бадяжной водяры. Понюхал. Потом — вдруг размахнулся, хорошо размахнулся — и выбросил сивуху из модуля вместе со стаканом.

— Пока не разберусь — не уеду.

Подъесаул Чернов шарахнул кулаком по столу.

— Тогда я с тобой по другому загутарю! Ты что — решил с бутылкой воевать? У тебя тут от сивушной вони — мухи дохнут. Мое тебе слово — слезай со стакана! Сегодня тебе остаток дня чтобы оправиться и себя в порядок привести. Нет — я тебя в распоряжение Круга отправлю, пусть там с тобой разбираются! Мне здесь алкаши не нужны!

Ловко подхватив со стола на треть недопитую бутылку, подъесаул вышел из модуля.

Какое-то время — может минуту, может час — сотник тупо сидел, пытаясь понять, куда делась бутылка и что вообще произошло. Потом — немного прояснилось в голове, вышел из модуля, осмотрелся по сторонам. Поймал за рукав первого попавшегося казака.

— Попить есть чего?

Казак зачем то оглянулся.

— Господин сотник, так господин подъесаул запретил…

— Воды мне, дурак надо! Воды!

Вода нашлась — минеральная, богемская, тут ее было много и стоила она дешево, не то что Боржоми. Немного придя в себя, сотник пошел к душу — в роли душа в расположении выступал бензобак от АМО, поднятый на стойках, с прилаженным к нему душем. Вода была теплой, нагретой солнцем — но душ был как нельзя кстати. Под теплыми водяными струями, сотник окончательно пришел в себя. Решил посмотреть на часы — и выругался последними словами. Часов на руке не было — а к часам этим он привык. Подарили за беспорочную службу, хорошие часы, пятнадцать лет на руке — сносу нет. Если он часы пробухал…

Какой сегодня день — пришлось узнавать по календарю. Сотник засел у себя в модуле, вспоминая, что происходило и заодно жадно поедая, прямо так, безо всего зачерствевшую краюху хлеба, единственное из съестного, что нашлось в модуле.

— Хорош вираж заложил…

Было не стыдно — было мерзко за себя. Последнее что он помнил — это поминки по убитому есаулу, потом — как провал. Похоже, на этих поминках он и забухал, что не случалось с ним довольно давно. Последний раз он забухал так во время пятой командировки. Это была Аравия, граница с Йеменом, горы — и в этих горах все еще были вольные, никому не подчиняющиеся бандиты. В один день, они накрыли такую банду и уничтожили ее — а потом нашли двоих русских детей поселенцев в загоне, подобном свиному. Как он потом узнал — изначально их было пятеро и эти двое — последние из тех, кто оставался тогда в живых. Тогда-то он забухал, крепко забухал — и тамошний есаул, комендант сектора, в наказание приказал ему сидеть целый день на корточках в палатке, растянутой посреди плаца. Столбик термометра в эти дни зашкаливал за пятьдесят по Цельсию — потому наказание было действенным, ему удалось просидеть семь часов. Больше за тут командировку он себе ничего такого не позволял.

Хватит, навоевался с бутылкой. Пора и честь знать. Все!

Выйдя из модуля на звук трубы — вечернее построение — сотник столкнулся с Соболем.

— Ты чего?

— Живой, атаман?

— Живой. Тебя переживу. Остальные где?

— Певец — в ночь пошел…

Снайпер замялся.

— А Чебак где? — подозрительно спросил сотник.

— Да беда тут такая…

— Что еще за беда? Докладывай, как положено.

— После построения доложусь. По всей форме.

— Смотри…

— Что — все пропали?

Сотник недоверчиво смотрел на снайпера.

— Зараз все. Человек двадцать, больше даже.

— Радован?

— Тоже?

— А остался кто?

— Божедар вроде остался… Он как раненый, гутарят — из больницы зараз сбежал. Чебак его проведывать поехал, у него тоже горе.

— У него же…

— Так. И она пропала.

— И куда? Может — в лес надолго пошли?

— Забыл что ли, атаман? Двадцать пятое…

День Святого Витта!

— Они на ту сторону пошли!

— То-то и оно — атаман. И — с концами.

Чебак вернулся под ночь, ни Соболь ни Велехов не спали. Отпивались чаем с травами, думу думали. На горящие в ночи окна модуля и свернул Чебак.

— Отпусти, Христом-богом прошу, атаман… — с порога сказал он.

— Куда собрался?

— Надо мне. Зараз надо.

Чтобы показать, как надо — Чебак провел ладонью по горлу — во!

— Далеко собрался то? — спокойно спросил снайпер.

— Далече. Выручать их надо. Загинут без нас.

— Ты кого выручать собрался? Совсем очумел зараз. Мало того, что уже сотворилось — ты еще на ту сторону идти собрался.

— Жену я собрался выручать! — огрызнулся Чебак.

— Жену-у-у… Вот я тебя зараз плеткой то и оженю! А розгами повенчаю!

— Сядь, расскажи что произошло — спокойно сказал Велехов.

Чебак с шумом подвинул себе стул.

— На ту сторону они пошли. Двадцать третьего вышли. День Видовдан — святое для них. И Драганка с ними была — а Радован вел. Двадцать два человека их было. На той стороне был бой, окружили их — сразу. Кого живым взяли — тех, говорят, в Пожаревац. А остальных — как собак в поле закопали.

— Кто тебе сказал?

— Контрабандисты гутарили… Божедар людей собирает — кто остался.

— Еще один…

— А… жена твоя — что?

— Не знаю. Но пока не удостоверюсь — жизни мне нет. Отпусти, атаман, не отпустишь — своей волей уйду.

Сотник поднял руку.

— Что делать там будешь? Одних повязали сразу, как нитку прошли. С ними — в землю лечь хочешь?

— А пусть и так. За правое дело.

— За правое… Оно так — за правое. Только вот в землю лечь за дело, что правое, что левое — не хитро. А вот победить — тоже за правое — похитрее будет…

27 июня 2002 года

Афганистан, провинция Баглан, дорога Ханабад — Пули-Хумри

Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус девяносто два часа десять минут

Аллах свидетель, афганские дороги просто невыносимы.

Местные племена их специально портят, подрывают, устраивают рытвины — потому что на осле проедешь и так, а машины из караванов будут тратить на поездку больше бензина, больше ломаться, и больше тратить денег на починку и заправку. Медленно идущую колонну легче блокировать и ограбить. Кроме того — если нет нормальной дороги, остается больше шансов на то что не приедут посланцы властей Кабула, что они оставят племена в покое, что не появятся британцы и не заберут вооруженных мужчин. Дороги в Афганистане портили все, делали это с удовольствием и даже с азартом.

Но русские машины не пасуют и перед таким бездорожьем.

Русские машины, созданные в стране, где до сих пор не везде (особенно в Сибири) есть нормальные дороги, где за зиму цикл «разморозки-заморозки» бывает больше двухсот раз[351] и от этого не выдерживает даже преднапряженный бетон. Машины, созданные в стране ставшей родиной внедорожного «трак-триала»[352], в стране команды которой давно и прочно оккупировали пьедестал почета мирового чемпионата по внедорожным ралли-рейдам в классе «грузовики», серийные машины с подвеской от бронетранспортера — выдерживали даже такие дороги.

Тяжело груженый АМО с комбинированной подвеской — стойки от БТР и дополнительные рессоры — преодолевал неровности афганской дороги на Пули-Хумри со скоростью примерно сорок километров в час, уверенно, неторопливо и даже чуть презрительно к жалким потугам людей его остановить. Ярославский лицензионный (в оригинале римский Майбах, «половинка» от танкового) безнаддувный дизель степенно переваривал солярку, радовал мир сизым выхлопом, упорно крутил коленвал и тащил машину вперед через все неровности. Водитель одной рукой придерживал руль, второй — пластиковую бутылку с местным напитком, чаем из верблюжьей колючки, которую он купил во время остановки в Ханабаде и который хорошо утолял жажду. Было скучно.

Местной достопримечательностью была пыль. В Пули-Хумри ее было столько, что она лежала на всем настоящим ковром, достигавшим несколько сантиметров толщины. Человек ли пройдет, осел ли, машина ли проедет — пыль поднимается и не оседает очень долго, покрывая все сплошным пыльным туманом. А если идет караван — то становится понятно, почему опытные караванщики навешивают на задний борт своей машины дополнительные фары. Это своего рода «вежливость» фары включают, когда караван идет через пыль, чтобы водитель, едущий за тобой, мог ориентироваться по этим фарам и не свалиться в пропасть. Ты включишь фары для того кто едет за тобой — а кто-то, кто едет перед тобой включит их для тебя…

Как всегда неожиданно и некстати — хорошо, что в месте, где дорога позволяет обгон, у АМО заглох мотор. Видимо от пыли…

Перемигнувшись рубином стоп-сигналов, колонна встала.

Рамиль, который исполнял обязанности не только сменного водителя, но и механика, проснувшись от толчка в бок, выскочил из кабины, откинул капот — и отшатнулся от пахнувшего из-под него жара…

— Ну, что?

— Что-что! На полчаса встали! Мотор перегрелся, о Аллах помоги нам!

— С чего он перегрелся?

— Да с того, что я говорил тебе, надо фильтры сменить, а ты зажался. Вот теперь и будем куковать.

— Тебя слушать — грош ломаный в кармане после рейса останется!

— А движок запорем — с ремонтом неделю простоим!

Стоять прямо на дороге было смертельно опасно. В любой момент могли появиться душманы. Водители — здесь, на афганских дорогах все русские и впрямь были братьями, моментально сгрудились у вставшей машины.

— Что тут?

— Бочонок полетел.

— Бочонок? Запорол?

— Да не… Перегрел только.

— Да какое перегрел!

— Петро, у тебя такой же бочонок есть, по-моему. Запасной есть?

— Да был где-то…

— Ну и тащи!

— Слышь, Гусь, надо бы дозор выставить. Хлестанут по нам…

— Ага, вся обочина заминирована. Я лучше на крышу встану.

Принесли фильтр-бочонок, общими усилиями поставили вместо старого. Машина не завелась…

— Говорю же, перегрел. Подождать надо.

— А ты уверен, что не запорол? ТНВД[353] пыли хапнул — и здравствуй дядя, новый год.

— Сплюнь.

— Как ни крути — буксировать надо.

Занервничали афганцы — они принадлежали не к пуштунам, к узбекам и зарабатывали на жизнь тем, что проводили караваны. Оружия у них было достаточно — но только для того, чтобы прикрыть движущийся караван. Если же машины стоят — рано или поздно о стоящем караване узнают душманы…

— Если надо отбуксировать — я и отбуксирую.

— Один — справишься?

— Справимся. Всего-то до караван-сарая дойти. К вечеру догоним — подхватил водитель «захворавшей» машины.

Как бы то ни было — но стоять здесь было опасно, это понимали и водители. Решение проблемы — одна из машин каравана остается со сломавшейся, и если после того как движок остынет, она не заведется — возьмет ее на буксир и дотащит до караван-сарая, где можно сделать уже более серьезный ремонт. Такое решение устраивало всех — пожелав остающимся удачи, водители расселись по грузовикам — и через десять минут только потревоженная колесами пыль напоминала о прошедшем здесь караване.

— Здравия желаю, господин подполковник — по уставу поприветствовал своего инструктора (бывшими они не бывают), давшего ему дорогу в сумрачный мир спецназа Рамиль, бывший татарский хулиган, теперь же — лейтенант, боец группы ГРАД-1 (офицерская специальная группа, в подчинении оперативного штаба КСО, набираются только сироты, задания повышенного уровня риска) Рамиль Валеев по кличке Беспредел или Бес.

— За здравием дело не станет, а вот к пустой голове руку не прикладывают. Напарник мой — Владимиром зовут. Из десанта выходец.

Напарником у подполковника в отставке Тихонова был здоровый, бородатый мужик, похожий на вставшего на задние лапы медведя.

— Рамиль. Бес.

— Александр. Араб.

В этом мире представляться было принято не только именем — но и кличкой. На случай, если через пару секунд прогремит из засады очередь — и придется отбиваться, прикрывая друг друга.

— Володя. Быком прокликали… — сказал здоровяк.

Почему именно быком — понятно было и без пояснений.

— Сильно сломались то?

— Да думаю, постоим немного и заведемся.

— Как знаете — пожал плечами Тихонов, он хорошо знал этот мир и эти правила и даже сейчас, когда вокруг были только пыль и камни, не задал ни единого вопроса, ни о них самих, ни о задании, которое они выполняли — тогда мы наверху посидим, посмотрим…

— О, за это — спасибо!

Это было не патрулированием, патрулировать смысла не было, тем более двумя машинами. Они возвращались с задания, в этом случае путь эвакуации по воздуху был признан слишком опасным. В их распоряжении был обычный британский грузовик «Моррис», по сути артиллерийский тягач, бронированный от фугаса и используемый местным контингентом для того, чтобы закупать провизию у местных. Называлось это чудо — «Риджбек»,[354] специальное транспортное средство. Местные душманы знали этот грузовик и не стреляли по нему — потому что едущие в нем британцы приносили деньги тем, кто торгует в дуканах. А те, кто торгует в дуканах — отстегивал долю «на джихад». Вот и получалось — что колесил этот бронированный грузовичок по местным дорогам, то пустой, то полный — и странным образом ни разу не попадал под обстрел. Как заговоренный. Британцы тоже соблюдали правила игры, использовали его строго по назначению — но когда речь идет о безопасности принца королевской крови — тут все средства хороши.

Уорхол свалился на базе с дизентерией, жестокая, высасывающая человека болезнь, типичная для здешних мест. Остальные были на месте — МакДональд крутил баранку, МакКлюр сидел с принцем в бронированном кузове, О'Доннел стоял за пулеметом в бронированной кабинке, глотал афганскую дорожную пыль и чихал. Наученные горьким опытом долгой и жестокой войны, теперь британцы прикрывали пулеметчика на триста шестьдесят градусов и еще сверху листами брони и толстыми, способными противостоять пулям стеклоблоками. Но от пыли невозможно было прикрыться, поднимаемая бронеавтомобилем пыль просачивалась через стрелковые амбразуры, делая жизнь стрелка просто невыносимой. Некоторые башенные стрелки, ганнеры, спасаясь от пыли, на время движения надевали противогаз.

Принц уже привык к жестокой тряске — когда бронировали грузовик, в подвеску просто добавили два дополнительных листа в рессоры, отчего при движении в кузове трясло немилосердно. Как опытный боец, он уже знал, что перед движением, нужно подложить под пятую точку свернутый спальный мешок или коврик, чтобы не так трясло. С самого утра у принца было дурное настроение — МакКлюр не видел в этом ничего необычного, у всех кто приезжает сюда в первый раз в первые недели «ходки» бывает дурное настроение. Потом человек привыкает, и принимает все, здесь творящееся как норму и даже не хочет отсюда уезжать. МакКлюр знал, что всех вернувшихся из Афганистана на два года лишают избирательных прав — считается, что психика этих людей серьезно подорвана и им нужна реабилитация.[355]

— Зачем мы здесь, сэр? — вдруг спросил принц после того, как их тряхнуло особенно сильно, чуть не до пробоя подвески.

МакКлюр про себя выругался последними словами.

— В смысле, Ваше Высочество?

Он надеялся, что принц разгневается — он не любил обращения «Ваше Высочество» — но принц не обратил на это внимания.

— Ну, зачем мы здесь? Какого черта нам тут нужно, в Афганистане?

— Вообще-то это наша земля.

— Наша? Тогда почему она не в Содружестве?[356] Почему мы не пытаемся что-то изменить?

— А чем мы по-твоему здесь занимаемся, сынок?

— Не знаю, сэр. Мы просто сидим здесь, убиваем людей и умираем сами. Мы ведем войну и даже не пытаемся заключить мир.

— Почему не пытаемся? Пытаемся…

— Как пытаемся, сэр? Кто-то что-то сделал для этого мира? Хоть один человек попытался это сделать?

— Мы солдаты, и мы не знаем всего.

— Не знаем. Но видим. И лжем сами себе. Эта дорога — она изрыта минами и фугасами и никто не пытается ее восстановить. Здесь торгуют детьми, и мы не вмешиваемся! На земле британской короны люди живут как в Средние века.

— Это не земля Британской короны.

— А почему у русских живут нормально? Почему на русском Востоке нет того что есть здесь?

— Не суди, не побывав. Там не так уж и спокойно. И русские делают все, чтобы было неспокойно у нас.

И мы делаем все, чтобы там было неспокойно, у русских. Бейрут, Бейрут… страшно даже вспоминать.

— Здесь что-то неправильно — упрямо повторил принц — что-то очень неправильно. Надо или воевать — или нет.

Риджбек неожиданно остановился, заставив прервать не самый приятный разговор.

— Мак, что там?

— Русские. Две машины.

Черт…

Почему остановился МакДональд — майор прекрасно понял. Русские караванщики всегда везли что-то незаконное, чаще всего оружие как предмет первой необходимости в Афганистане. Но британцы старались с ними не связываться, они ходили в караванах, караваны были под прикрытием племенных ополчений. Это были племена, с которыми были заключены соглашения, и которые отвечали за свою землю, не пуская туда душманов и моджахедов.[357] Они зарабатывали на жизнь проводкой караванов и если отнять у них этот заработок — они встанут на джихад. Но вот две отставшие от каравана машины можно досмотреть.

И все-таки Мак сделал ошибку. Не следовало останавливаться, когда принц с ними. Мало ли что…

— Я пошел.

Принц снял с предохранителя винтовку, пересел туда, где сидел МакКлюр — там был стеклоблок — триплекс для наблюдения, и бойница.

— Я прикрою вас, сэр.

— Не вздумай высовываться!

Основной люк десантного отсека в Риджбеке был сзади, открыв его, МакКлюр выпрыгнул на землю. Передвинул автомат на груди так, чтобы его было легко схватить и стрелять, ослабил винт, фиксирующий в кобуре пистолет. Пошел навстречу русским.

— Господа, прошу документы.

Один из русских, стоявший у второй машины повернулся — и МакКлюр застыл на месте.

Перед ним стоял волк.

Он сам был волком — битым и стреляным волком, который давно выслужил себе повышенную пенсию, мотаясь по горячим точкам, он был бит в засадах и неоднократно ранен, он мог выстрелить в кусты просто так, опережая действия засады, он мог чувствовать фугас на дороге каким-то сверхъестественным, помогающим выжить чутьем. За время, пока они прошел до капрала-сверхсрочника до майора, он видел самых разных людей, храбрых и трусов, честных и подлецов, добрых и злых, опасных — и пушечное мясо. Как и любой офицер, тем более инструктор он научился мгновенно разбираться в людях, понимать из кого выйдет толк, а на кого не стоит тратить время, с ем нужно пожестче, а с кем жестко не стоит. Он был волком — королем подготовительных курсов САС, обучающим волчат становиться такими же, как он волками. Но сейчас перед ним был такой же как он волк в человеческом обличье.

Он не знал, как его зовут, кто он такой и как он здесь оказался. Просто это был волк. По возрасту даже чуть постарше его, одного с ним роста, одетый в запыленный русский камуфляж без погон и знаков различия. Разгрузка, но автомата нет. Широкий, кожаный офицерский ремень — и две кобуры на нем, под правую и левую руку. Обе кобуры открытые, выхватить оба пистолета и открыть огонь — секунда, даже меньше. Мак не был уверен в том, что успеет первым. Ни головного убора, ни очков — только чуть тронутые сединой короткие волосы.

Этот — и второй, на самом верху на машине. С оружием. О'Доннел держит его под прицелом, конечно — но может и не успеть.

Нужно было что-то говорить. Но они просто стояли и смотрели друг на друга, не отводя глаз…

— Что произошло?

МакКлюр скосил взгляд — и увидел еще одного волка. Молодого, намного моложе первого — но тоже волка, хотя бы потому как он двигается, в нем можно было опознать волка. Нет и тридцати, среднего роста, пропитанная потом футболка, грязные руки. У этого — кроме пистолета есть автомат, висит на боку, под рукой.

— What's happened? — спросил МакКлюр, нарушив тяжелое молчание.

— Our truck is broken — ответил молодой на английском.

— Need help?

— No thank you.[358]

Тяжелее всего сделать первый шаг. Оба волка караулят каждое движение глазами, умными и внимательными, такими, какие и бывают у волков. Ввязываться в перестрелку он не имеет права — он должен довезти принца до базы любой ценой.

— Buy.

— Buy-buy…

Нарочито медленно, не делая резких движений, МакКлюр повернулся и направился к машине. Повернулся спиной, чтобы показать, что он доверяет им и не намерен идти на конфликт. Волки провожали его взглядами, и успокоился он только тогда, когда лязгнул засов десантного люка, отделяя окружающий мир сантиметрами брони.

— Поехали.

— Что там? Ты их не досмотрел.

— Поехали! Следующий раз думай, где останавливаться, идиот!

Можно было, приехав на базу, выделить уже усиленный патруль, или вылететь с досмотровой группой. Но ни того ни другого МакКлюр делать не стал. Это только в Soldier[359] пишут истории про геройских лейтенантов и капралов, которые только и думают, как бы отправиться на прочесывание или боевое патрулирование и вернуться с него с притороченными к поясу скальпами. На самом деле на войне у любого нормального человека задача — выжить, и не более того. Лишнее боевое патрулирование могло привести к потерям. А если они наткнутся на этих… майор был уверен на сто процентов — потери будут.

Русские проводили взглядами удаляющийся от них бронированный грузовик.

— Что им было надо?

Подполковник в отставке Тихонов тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Не знаю. Это САС.

— САС? Уверены?

— Да. Тот, что говорил с нами — не из горных стрелков и не из морской пехоты. Он из САС.

— Может, они за поворотом заняли позицию — с пулеметом?

— Нет… Не знаю… Нет, они что-то везли, или куда-то ехали. Им не до нас.

Появился еще один русский, с серебряным полумесяцем на тонкой серебряной цепочке.

— Связь установлена. Они видели британцев. Новая точка рандеву обозначена.

Для получения разведывательной информации двое русских должны были встретиться с действующими в этом районе отрядами пуштунов, передать им десять цинков патронов в качестве платы и получить разведывательную информацию. Пуштуны, сыновья гор, целый век воюющие против британцев были в этих местах идеальными разведчиками. Собственно говоря — для этого они здесь и сломались. Появление британского патруля разрушило их планы — пуштуны не осмелились выйти к ним, опасаясь засады.

— Вы до Джелалабада, господин подполковник?

— До Кабула. Дальше не хожу — чтобы оборот быстрее был. Прикрыть?

— Не нужно. Спасибо.

27 июня 2002 года

Тегеран

Прошедшие несколько дней спрессовались — словно какой-то дурной сон. Словно череда несчастий — одно за другим, одно пуще другого.

Пропала Марина. Пропала так, что я даже не сразу понял, что она пропала. Можете себе представить, в каком состоянии я возвратился из Багдада — как призрак. Тяжесть того, что случилось в Багдаде… это как айсберг, ни больше ни меньше. Девять десятых — под водой, но и того, что над водой — уже достаточно для катастрофы. Где всплывут эти пленки с бессудной расправой, как и кто их использует? Возможно так — что кроме Маузера у меня собеседников не останется. Это не поощряется — но иногда других способов спасти то, что осталось от чести — нет.

Из Багдада я прилетел рейсовым самолетом, больше похожем на банку, забитую черноморской килькой — они летали по маршруту Тегеран — Багдад каждые два часа, как рейсовые автобусы. Тут вдобавок попался довольно старый узкофюзеляжный Юнкерс непонятно какой авиакомпании — я думал они уж и не летают.

Нет, летают…

Из аэропорта я взял такси, доехал до Зеленой зоны — а до дома пришлось идти пешком. Там — словно покойник поселился. Из сбивчивых рассказов слуг, и более подробного — Варфоломея Петровича я понял, что на обочине дороги недалеко от города дорожная полиция обнаружила Хорьх. Дорогая машина, поэтому к ней и присмотрелись — просто удивительно, что никто не угнал. Слишком заметная, что ли…

Ключа нет, двери заперты, в машине ни сумочки, ни следов крови — ничего. Просто стоит машина и стоит. Ее уже обследовали в полиции и пригнали домой.

Утром поехал в посольство — все, что можно сделать — сделано. Всё ли? По сути — все, что я могу в чужой стране? А это страна, этот мир, эта земля — все же чужие.

На сей раз, в посольство я ехал не один — не только с водителем, но и с кортежем из двух полицейских машин, одна спереди и одна сзади. Теперь меня серьезно охраняли несмотря на все протесты. А может быть — и блокировали мои возможные действия, бес их знает. Как бы то ни было — то, что произошло, еще более усложнило ситуацию здесь.

Ворота посольства были распахнуты настежь, мой верный Санчо Панса в этой командировке, совсем хреново идущей, кстати — ожидал меня у ворот, у будки охраны. Обливался потом в своем костюме — но ждал, даже в караулку не заходил, хотя там кондиционер.

— Вали, останови…

Вафоломей Петрович погрузился в объемистый салон Руссо-Балта, с облегчением вздохнул…

— Жарко-то как…

— Жарко.

— Ваше превосходительство… я тут решил…

— Смелее. Еще что-то — произошло вдобавок к уже произошедшему?

— Вас настоятельно приглашает во дворец Его Сиятельство, приглашение пришло с фельдкурьером из канцелярии сегодня утром. Так и указано — настоятельно. Я никогда не слышал ранее такого оборота речи…

— Понятно. В таком случае — мне надо привести себя в относительный порядок и только потом ехать…

Судя по лицу дипработника было и что-то еще.

— Еще?

Варфоломей Петрович замялся.

— Некая персона изволила отдать вам визит…

Голова просто кругом шла от всего от этого.

— Сударь, а вы не можете выражаться конкретнее? Что эта за персона такая, которую вы и поименовать не решаетесь?

— Ваше Высочество… это итальянский посланник. По протоколу я не мог его не впустить, он отговорился официальным визитом.

Знают… Все знают…

Никогда не думал, что такое буду испытывать — как кипятком плеснули. Когда то давно мы, гардемарины учили кодекс чести русского флотского офицера… да, да, он был издан даже, хотя это было неофициальное издание, просто уважаемые люди сочли нужным написать эту книжку и написали ее. Мы вообще много разговаривали о чести, о том что это такое… популярная тема среди молодых гардемаринов, у которых пока и нет ничего кроме чести. Про дуэлянтов говорили… Высочайшим указом дуэли были строго-настрого запрещены, потому как жизнь офицера принадлежит исключительно Престолу и Государю. За дуэль по тем временам можно было угодить и на виселицу, даже если участвовал в ней в качестве секунданта. Только бывали случаи, что нанесенная обида была столь тяжела, что и это не останавливало. Тайное всегда становилось явным, потом о каждом свершившемся факте годами говорили…

Бывало и другое. В сиятельном Петербурге немало дам, которые не прочь найти утешения от несправедливостей света и надоевшего старого мужа в объятьях молодого гардемарина… благо и молодые гардемарины зачастую, были не против. Были у нас такие, кто в казармах и не ночевал совсем…

Потом это тоже обсуждали, со смешками… И сколько я могу припомнить — никто из нас тогда даже и не задумывался о том, а каково мужу той самой дамы… слухи то ходят, шила в мешке не утаишь. И я никогда не думал, что буду в роли этого самого старого мужа… прятать глаза и испытывать стыд. А ведь правильно говорят — честь один раз дается…

— Где он?

— Он ожидает… в общей приемной, дальше его не пустили. Прикажете…

— Не стоит. Протокол есть протокол. Я приму его.

Граф Арено, тощий как палка хлыщ… выше меня ростом, с аккуратными прилизанными усиками, в роскошном италийском костюме, подтверждающем мастерство римских портных ждал меня в общей приемной, нервно вертя в руках нечто, благородно поблескивающее тусклым светом золота… портсигар, что ли. Увидев меня, он вскочил, как нашкодивший кадет.

— Извольте… — только и сказал я.

Заведя его в кабинет, я закрыл дверь. К этому моменту уже окончательно решил — не сорвусь. Если кто-то этого ждет, если кто-то рассчитывает на продолжение и без того грязной и омерзительной истории — не дождутся.

— Сударь… я закурю?

— Извольте — повторил я.

Граф нервно достал тонкую, коричневую сигарету, прикурил от золотого же Ронсона, который он прятал в портсигаре. Омерзительный, с какими-то отдушками дым поплыл по комнате…

— Сударь… — начал Арено после того, как понял, что я начинать разговор не собираюсь — мне кажется… нам настоятельно необходимо объясниться.

— Объясняйтесь… — пожал плечами я.

Перед тем, как продолжить, граф сделал несколько затяжек, окончательно изгадив воздух в кабинете, курил он торопливо и жадно.

— Сударь… относительно слухов, которые имеют место быть в последнее время… и которые бросают тень на вас, на вашу супругу и на меня… Я ценю ваше пренебрежительное отношение к слухам… но происходящее уже нетерпимо, тем более что вчера в мое посольство явилась полиция и требовала разговора со мной.

Граф вопросительно посмотрел на меня.

— Сударь, ваши дела с полицией страны пребывания никоим образом меня не касаются. Надеюсь, вы не думаете, что это я подослал к вам полицейских?

— О нет… ни в коем случае. Тем более что вчера я отказался принять их, отговорившись неприкосновенностью.

Докурив одну сигарету, граф взялся за вторую.

— Тем не менее, сударь, Консульта[360] срочно вызывает меня в Рим для дачи объяснений. Слухи дошли уже и туда, и это нетерпимо.

— Для кого нетерпимо, граф? Для меня? Для вас?

— Ай, бросьте! — как и любой итальянец, граф быстро выходил из себя… — да, я признаю, что репутация у меня не из лучших, но на сей раз кто-то избрал своей мишенью вас, вашу супругу и меня и злонамеренно распускает слухи. Более того — кто-то приложил усилия к тому, чтобы эти слухи дошли даже до Рима.

— То-то там удивились… — не сдержался я — вы считаете, что это я приложил к этому руку, господин граф?

— Нет, я так не считаю! Я считаю, что мы должны объясниться между собой, а потом приложить все усилия к тому, чтобы прекратить хождение этих слухов и выявить их источник.

— Сударь… позволю себе напомнить вам одну весьма поучительную пословицу. К грязной собаке все репьи цепляются… Если вам что-то угодно выявлять — выявляйте.

Граф не докурил сигарету, затушил ее и сунул в портсигар, а портсигар сунул в карман.

— Хорошо. Если вы заняли такую позицию — дело ваше. Но я считаю своим долгом сообщить вам, что все слухи, которые злонамеренно распускали про меня и вашу супругу являются ложью, ложью полной и абсолютной. Да, мы несколько раз встречались с городе — но все эти встречи имели место по инициативе сеньоры Марины, все они длились не более получаса и происходили исключительно на людях. Причем инициатива этих встреч исходила от сеньоры Марины в каждом случае, я даже грешным делом подумал, что она намеревается выведать секреты отношений Италийского королевства с Персией. Пару раз она подвозила меня — но это все, клянусь честью. Более того — как только пошли эти омерзительные слухи, на последней встрече я недвусмысленно дал понять сеньоре Марине, что никакого общения, ни дружеского никакого иного я с ней не ищу и учитывая складывающуюся ситуацию все встречи следует прекратить для сбережения ее и моей чести. Вы можете не верить мне — но клянусь честью, все так и было.

Ваша честь, граф — подобна знамени, состоящего из палки от метлы и простыни, выуженной из корзины для грязного белья в общественной прачечной.

Может быть — и надо было это сказать. Но я — промолчал, не сказал.

— Сударь, если это все, что вы имеете мне сказать — то не стоит больше вольно растрачивать мое и свое время. У меня немало дел, и у вас, я уверен — их не меньше. Честь имею.

Выпроводив мутного и назойливого итальянца — господи, если там такие дворяне, то какие же тогда остальные итальянцы? — я начал приводить себя в порядок к визиту во дворец. Поскольку ситуации бывают разные — у меня, как и любого дипработника в посольстве хранились идеально выглаженные костюмы для приемов. Таких у меня в посольстве было три — контр-адмиральский мундир, их у меня, как и у любого уважающего себя флотского офицера было несколько, и все они были пошиты вручную в гражданском ателье из лучшей шерсти с Новой Зеландии, потом фрак, который я ни разу не надевал и не собирался это делать пока будет такая возможность, и один из костюмов, которые сшил для меня старый портной Хаим, и которые доставили в посольство в мое отсутствие. В него то я переоделся, сочтя военную форму неуместной, а фрак — излишне вычурным и напыщенным для визита во дворец. Тем более — учитывая обстоятельства.

Из посольства я выехал на парадном Руссо-Балте, который успели помыть. Спереди и сзади двигалась полицейская охрана…

Почему то усиленная охрана была и у дворца, к нему подогнали бронетранспортеры. Солдат было много, все они носили черный берет — символ принадлежности к Гвардии Бессмертных, у которой даже эмблема, череп с костями — была скопирована с нашего Командования специальных операций. Разница только была… маленькая. Если наше КСО действовало практически во всех странах мира, не исключая даже Священную Римскую Империю — то Гвардия имела своей целью исключительно упрочение власти шахиншаха в собственной стране. Пока что получалось — но именно что пока.

Посты Гвардии были везде — в том числе и в самом дворце. Это уже были не шутки.

Светлейшего я нашем в какой-то комнате, одна из стен которой представляла собой рельефную карту местности Персии. С ним были два человека — одного я знал, генерал Кожомжар Тимур, руководитель САВАК, второй — был мне неизвестен. Не было и принца Хусейна, которого я ожидал встретить. В воздухе буквально висело напряжение… знаете, как после долгой жары перед сильной грозой.

Кожомжар на открываемую дверь среагировал первым и довольно своеобразно. Сопровождал меня офицер Гвардии, он открыл дверь и пропустил меня, не осмеливаясь войти внутрь — а я вошел и заметил, как Кожомжар поспешно убирает руку от пистолета…

Интересно, кстати — просчет безопасности. У нас офицеры в присутствии Государя имеют право иметь при себе личное оружие — но это потому, что сложно даже представить себе, что кто-то из лейб-гвардейских и даже прочих офицеров решится поднять руку на царствующую особу. В нашей стране опыт выступлений в армии ограничивается Сенатской площадью — а это чуть ли не двести лет назад было. А вот здесь я бы поопасался разрешать находиться в присутствии Светлейшего с оружием даже самым приближенным особам.

Светлейший отвлекся от карты…

— Искандер… рад вас здесь видеть.

— Ваше Сиятельство…

— Извольте сюда…

Из этой комнаты с картой был еще как минимум один выход, помимо того через который в нее прошел я — и этот выход был замаскирован сдвижной дверной панелью. За этой панелью оказалась довольно большая, богато обставленная комната без единого окна, по размерам она была больше той, из которой мы перешли раза в три. Ее предназначение я определить затруднился — тут был и стол и полки с книгами и большая, богатая кровать.

— Вы прибыли как раз вовремя, Искандер… — шахиншах без предисловий перешел к делу — в стране едва не произошел государственный переворот.

— То есть, Ваше Сиятельство? — мне показалось, что я ослышался.

— Несколько сыновей больных бездомных помоечных собак дерзнули умыслить против меня! — шахиншах оскалился в хищной улыбке — они решили двинуть на Тегеран целую дивизию! Теперь они узнают, что бывает за такие умыслы! И они сами и все их семьи! Хотите выпить?

Я сразу даже не уловил переход.

— Воздержусь, Ваше Сиятельство…

— А я выпью… — Светлейший прошел к бару и начал смешивать себе самую обычную водку с томатным соком и лимоном — выпью за процветание Персии и за дружбу с Россией.

Мне показалось, что Светлейший уже пьян. Может быть — радость от того, что еще один путч провалился, дала такую эйфорию?

— Осмелюсь спросить, Ваше Сиятельство… кем были те собаки?

— А… — Светлейший махнул рукой — неблагодарные твари, которых я подобрал на помойке. Знаете, Искандер, что самое страшное во всем в этом? Все те офицеры, которые умыслили это — только мне обязаны своим положением! Только мне! Мне, который их возвысил! Двое из них и вовсе были бездомными, их нашли на улице и взяли на содержание… а потом они сдали экзамен в офицерское училище. Если бы не я — кем бы они были? Нищими? Поденными рабочими? Бандитами? И эти люди меня предали. Меня!

— Ваше сиятельство, а где были расквартированы эти части? Те, где вызрел мятеж?

— На юге… На юге… там очень сильно разлагающее влияние соседней страны. Там не обошлось без британцев.

И все бы хорошо — но один вопрос не дает мне покоя. Как эти заговорщики собирались передислоцировать крупное подразделение с бронетехникой через всю страну?

— Я был в тех краях не так давно, Ваше Сиятельство. Там неспокойно.

Шахиншах кивнул.

— Кожомжар доложил. Он туп и жаден как лежащая в грязи свинья… но держит нос по ветру. Там ведь что-то случилось с вами?

— Не со мной. Мне не стоило вмешиваться.

— И тем не менее — вы вмешались. Иногда мне бы хотелось править таким народом как ваш, князь Воронцов. Признаюсь… хотелось бы.

Для этого надо вначале прекратить террор. В атмосфере всеобщего страха, доносительства, беззакония рождаются моральные уроды. Слепые, глухие, равнодушные ко всему что не касается их собственного выживания и благосостояния. Доносительство убивает чувство общего, тот, кто следит за тобой и готов в любой момент донести на тебя — уже не твой соотечественник, он твой враг. Страх и беззаконие убивает уважение к государству и к Престолу, страх подменяет уважение и стоит только государству пошатнуться — как подданные бросятся его добивать, мстя за свой вековечный страх.

Интересно, почему в Российской Империи, темной и отсталой судя по тому как нас называют стране все это понимают, а здесь — нет. И не стоит ли нам сделать что-то для этого народа? Пусть говорят что угодно, пусть военное вмешательство в дела вассала, пока он не нарушает условие вассального договора само по себе предосудительно…

Но как же совесть?

— Ваше Светлейшество, каждый народ заслуживает такого правителя как Вы.

Шахиншах довольно расхохотался.

— Вы быстро освоились здесь… Таких слов я еще не слышал… и мне они, признаться, приятны… Сорейя-ханум сильно беспокоится по поводу вашей супруги…

Удивительно — как этот человек быстро меняет тему разговора…

— Мое почтение Сорейе-ханум…

— Собственно говоря… Кожомжар лично отвечает за поиски, этим делом занимается САВАК. С вас еще не просили выкуп?

— Нет, Ваша Светлость — растерянно сказал я.

— Значит, попросят — уверенно сказал шахиншах — в пограничной зоне целые кланы живут тем, что похищают людей. Когда я построил им дома — они не вселились в них, сказали что привыкли жить под открытым небом, и небо им крыша, а земля — кровать. Но все это — отговорки, эти мерзавцы просто привыкли жить преступной жизнью и не желают работать. Если с вас потребуют выкуп — сообщите нам. Нельзя платить, поощряя этих мерзавцев в их промысле.

— Ваша Светлость, вы считаете, что Марину-ханум похитили из-за выкупа?

— А из-за чего же еще? — недоуменно пожал плечами шахиншах — не из-за желания же вступить с ней в брак. Увы, такое бывает, правда первый раз посягают на супругу одного из дипломатов. Вероятно, они проведали про ваше богатство.

— Мое богатство не столь велико.

— Ну… по их меркам достаточно. Это очень жадные и развращенные преступными доходами люди.

— И что же с ними делать?

— САВАК сделает все что надо — хищно усмехнулся в усы шейх — единственное, что требуется от вас, это сообщить нам о том, когда с вас потребуют выкуп, а не пытаться передать его самому. Это безжалостные люди, а передавая им выкуп вы сделаете возможными еще более жестокие преступления…

Графа Йоахима фон Тибольта, желчного, сухого, с генеральской выправкой и нездоровым цветом лица старика я встретил на ступенях дворца, молча раскланялся и хотел было пройти мимо — но граф заступил мне дорогу так неожиданно, что я едва не наткнулся на него.

Фон Тибольта я почти не знал, хотя он был вторым по старшинству послом в Персии после Осецкого, посла Австро-Венгрии. Все наше общение ограничилось протокольным получасовым визитом, который я отдал ему после прибытия в Тегеран так, как этого требовал протокол. Информация у меня по нему была — карьерный дипломат, из семьи потомственных военных, не старший сын в семье — в Британии он носил бы титул «виконт». Землевладелец — причем землю эту он купил сам, заработав на ее в результате каких то махинаций — и теперь его поместья в Африке были раз в пять больше, чем родовое поместье, передаваемое по традиции старшему сыну в семье. До сих пор занимается делами связанными с международной торговлей, здесь представляет интересы как Священной Римской Империи — так и Богемии. Имеет тайный интерес в ШКОДА — многопрофильном машиностроительном холдинге в Богемии, выпускающем все, от электровозов до тяжелых гаубиц. Многодетный отец, один из сыновей погиб во время мятежа в Германской западной Африке, второй — командир атомной подлодки базирующейся на Брест, третий — учится в юнкерском училище. Еще одна дочь. Поступил на дипломатическую работу поздно, в сорок лет, дослужился до должности посла. В основном — дали для того, чтобы кости старик погрел, политики тут никакой не могло быть в вассальном государстве, только экономика — а в экономике он немалый спец.

— Сударь?

— Господин князь, осмелюсь пригласить вас на обед к нам, в Германский дом.

Почему то все посольства Священной Римской Империи по всему миру так и назывались, несмотря на то что пользуясь названием страны их следовало бы окрестить «Римский дом». Многие немцы кстати так и не смирились с тем, что их страна сейчас называется не Германия, что это теперь почти что общеевропейский дом, а не их личный.[361]

— Сударь, осмелюсь спросить что сегодня на обед?

— Здоровая немецкая пища. В самый раз для двух изголодавшихся мужчин. Сосиски с кислой капустой, отличный айсбан и бутылочка мозельского вас устроят?

— Более чем, сударь.

Отказ был бы воспринят с обидой. Тем более, что мне было интересно, ради чего всем это — просто так в Германский дом не приглашают.

Германский дом охранялся хоть и не так навязчиво, как дворец — но охранялся изрядно. Его охраняли бойцы из полков «Германских Африканских стрелков» — одних из самых подготовленных подразделений германского рейхсвера, африканские стрелки всегда действовали отдельными полками и до конца шестидесятых количество этих полков превышало сорок единиц. Потом, конечно меньше стало — но германские африканские стрелки наряду с горными егерями и штурмгруппами были тем же самым для Германии, чем для нас были ВДВ и морская пехота, для САСШ — корпус морской пехоты, для Японии — наземные части флота. Особые подразделения, подготовленные к действиям в самых неблагоприятных условиях, в африканских пустынях, джунглях, буше. Африканская война имеет свою специфику — там огромные безжизненные пространства, вся жизнь — в городах и на фермах, сотни племен, какие то из них дружественные — какие-то враждебные. Африканцы — если судить по тому что я о них читал, сам ни разу не бывал — удивительные люди. Сегодня поделятся последним куском хлеба — завтра зарежут, причем за то, на что ты и внимания не обратил. Германцы пережили две большие чимуренги — освободительные войны, и остались на континенте только благодаря своей настойчивости, даже упертости. Они не жалели ни себя ни других мало брали пленных, за убитых мстили жестоко и сосредоточенно, всегда возвращались даже им приходилось на какое-то время отступать. Собственно говоря — германцы держали Африку потому что были германцами — а вот Восток они бы не удержали, равно как и мы не удержали бы Африку. Для нас Африка слишком большая — а для прямолинейных германцев Восток слишком тонок, здесь слишком много смыслов. Это сложно объяснить… просто на Востоке были великие цивилизации, когда германцы еще бегали в лесах и в одежде из шкур. И если русские обладают уникальной способностью не поглощать чужую культуру — а вбирать ее, делая и своей тоже — то германцы для этого слишком примитивны.

Хотя… расскажите про русских и про уважение чужой культуры князю Абашидзе. Он вам найдет что ответить. Для него это — больная тема.

Германская кухня была конечно не русской высокой, почти полностью позаимствованной у французов и итальянцев. Хотя краут… кислая капуста, типичное для немцев блюдо — мне напомнило Одессу. Там, на привозе кислой капустой торговали на развес… она считалась хорошим лекарством для больной, похмельной головушки. Капуста в России всегда была одним из самых распространенных овощей, крестьяне солили ее с морковью, с морошкой, с клюквой, закатывали бочки с ней в реки, закапывая на берегу. Стоила она сущие копейки… лакомились ей и мы, пацаны, в которых никто не узнавал в толчее привоза графов и князей и даже наследника престола. Ну, а для торговца наши медные гроши были ничуть не хуже других.

Хороша была и колбаса — немцы были изрядными колбасниками, и даже в Российской империи настоящую, кровяную колбасу покупали только у германце, да у богемцев. На столе в германском доме была свежая, кровяная… просто удивительно, откуда они ее взяли, как доставили сюда. В Персии почти не разводили скот на мясо, просто не было принято и понятно почему, жара. Достать нормального мяса здесь было сложно.

А вот остальная пища была излишне… плотной, даже не жирной, а именно плотной, она ложилась в желудке тяжелым комом и не давала двигаться ногам. Вероятно немцам этот нравилось, они любили все основательное, в том числе и ощущение после еды. Но мне вот — не понравилось.

Фон Тибольт ел истово, как после голодовки, добавки не просил — но все что было у него на тарелке сметал подчистую. Супруга за столом не осталась — маленькая, неприметная женщина, она только вышла встречать гостя — и скрылась в доме после положенного приветственного церемониала. Мне же… кусок в горло не лез, поковырялся для приличия и отставил в сторону. Только сосиски с капустой, да колбаса… почему то о России напомнили.

За столом нас было только двое. Вот такой вот… званый обед на двоих.

Насытившись, граф резко отодвинул тарелку, махнул рукой, чтобы унесли, потом уставился на меня. Взгляд у него был более чем неприятный…

— Сударь… с вас причитается — сказал он.

— За обед? — я полез за бумажником.

— О, нет, нет… Ничуть. За сорванную сделку.

— Какую же… позвольте полюбопытствовать?

— Грузовые электровозы. Мы уже подписали контракт с ДЕМАГ, когда перед нами вежливо извинились.

Я пожал плечами. Судя по тону графа — он и в самом деле был обижен сорвавшейся сделкой.

— Как это говорят североамериканцы… ничего личного, только бизнес.

— Да, но мы, аристократы, должны понимать и уважать интересы друг друга. Господин князь Воронцов, я бы ничего вам не сказал, если бы не сорванный контракт.

— Сударь, клянусь честью, я не знал о контракте ДЕМАГа.

И в самом деле не знал. Если бы знал — не переходил бы дорогу. Мы все таки не в лесу, и это — дружественное нам государство.

Фон Тибольт подмигнул.

— Охотно верю вам, князь. Может, поделитесь секретом успеха? Признаться я был весьма удивлен, когда узнал о том, что на самом верху принято решение закупить русские электровозы. Как вам это удалось?

— Может быть, наши просто лучше?

— Да бросьте… Нет ничего лучше немецкой техники, мы нация инженеров. Если бы не наши дурацкие налоги — весь мир бы использовал только немецкую технику. Не хотите говорить — не надо. Но за вами должок…

Принесли мозельское. Немцы почему то любят пить молодое и кислое вино, они не выдерживают его длительное время в бочках как французы. Собственно говоря — французское виноделие они в немалой степени погубили, теперь наши вина с Крыма и Валахии, с Грузии и Палестины ценители признавали лучшими по сравнению с французскими. Североамериканский рынок вин был полностью под Аргентиной, страной, которая приняла в свое время половину Франции, и которая по моему мнению в двадцать первом веке еще покажет себя,[362] а германцам было нужно то вино, которое они пили. Я отпил — вино было вполне приемлемым для тех, кто любит молодые вина — есть же любители божоле, к примеру. Но сложности ему не хватало.

— Чудесное вино…

— Слишком простое, граф — сказал я — это ваши виноградники?

— Увы… на нашей земле, князь не выращивается виноград.

— В нашем поместье в Крыму есть винные погреба, наши люди не растят виноград, они покупают готовый и экспериментируют с купажами. Могу прислать вам в подарок несколько ящиков крымского… это совершенно другой вкус. Мозельское слишком простое…

— Извольте, сударь… Буду рад отведать вашего вина. Что же касается простоты… мы, германский народ действительно любим простоту. Это вы, русские обожаете сложные игры, возможно поэтому никто не может оспорить у вас шахматную корону.

Похоже началось.

— Шахматы у нас приняты в армии. Говоря про сложные игры, вы имели в виду нечто конкретное, сударь.

— О, более чем.

Ненавижу такие игры — ты знаешь, о чем я говорю — но вслух не скажу. Тем более неуместна эта игра сейчас, когда нервы на взводе. Обострить?

— Если это все, что вы имеете мне сказать, экселенц, то я, пожалуй, не стану отнимать у вас ваше драгоценное время.

Теперь в неудобную ситуацию попал фон Тибольт — ему надо было или выкладывать карты на стол — или отпускать меня с миром.

— Ваша прямолинейность делает вам честь, князь, хотя в этом деле она как раз неуместна… прямолинейность. Наши государства союзники, Россия и Германия являются гарантом мира и спокойствия, и не только в Евразии — но и во всем мире. Как ни крути — центром цивилизации является Европа. И на нас, господин Воронцов лежит совершенно особенная, охранительная миссия — охранять мир от демонов разрушения, которые, будучи восемьдесят лет назад загнанными в преисподнюю все чаще предпринимают попытки снова прорваться к свету, вырваться нарушу и опрокинуть созданный нами мир в трясину войны.

— Боюсь, что я все еще не понимаю вас, экселенц.

— Хорошо. Именно мне выпала честь донести до Российской империи всю ту озабоченность, которую испытывает Священная Римская империя, взирая на военные приготовления в этом регионе и на те поставки оборудования двойного назначения, которые производятся сюда. Нет… мы ни в коем случае не хотим вас обвинить ни в нарушении Берлинского мирного договора, ни в нарушении Вашингтонской конвенции о нераспространении. Но мы призываем вас, ваше правительство еще раз взвесить все возможные риски ускоренной милитаризации этого региона и возможные последствия попадания сюда запрещенные материалов и установок для их изготовления.

— Многими словами вы не сказали ничего, экселенц. О каких запрещенных материалах, и о каком запрещенном оборудовании идет речь?

Граф покачал головой, как будто бы осуждающе.

— Хорошо. Извольте ожидать, сударь.

Вернувшись откуда то из глубин Германского дома он шлепнул на стол картонную папку с завязками, старомодную и дешевую. Скупость немцев была хорошо известна и проявлялась она в самых неожиданных ситуациях.

— Я должен передать это своему правительству?

— Извольте, хотя ваше правительство должно быть проинформировано об этих поставках. Можете ознакомиться…

Я открыл папку, мельком просмотрел. Куча стандартных накладных, используемых при переправке товара по железной дороге. Все — технологическое оборудование, назначение указано далеко не везде — но кое-где указано.

— Строительное… Нефтепереработка… Что вам кажется в этом странного, экселленц?

— Наши эксперты из третьего отдела Генштаба проанализировали характер поставок и возможные направления применения поставленного оборудования. Нас смущает то, что это оборудование изготовлено из материалов повышенного класса прочности, пригодных для использования в агрессивных и крайне агрессивных средах. При изготовлении оборудования из таких материалов, оно будет стоить излишне дорого и ни один разумный деловой человек не станет тратить так свои деньги. Если это оборудование использовать для того, для чего оно и в самом деле предназначено — оно проработает сто лет.

— Может быть, кто-то и хотел того, чтобы оно проработало сто лет?

Немец улыбнулся.

— Сударь, как и все немцы… я в какой-то степени являюсь инженером и могу судить о таких вещах более — менее профессионально. Помимо материального, существует еще и моральный износ оборудования. Ситуация в отрасли меняется довольно быстро, появляются новые, более производительные технологии. От современного оборудования никто не требует, чтобы оно работало сто лет, достаточно чтобы оно отработало строго определенный срок без поломок, после чего его списывают и закупают новое. Вот и все.

Внезапно мне пришла в голову одна мысль. Какая к чертям нефтепереработка, если по вассальному договору вся нефтепереработка высоких переделов осуществляется только в Российской Империи. Здесь сырье только добывается и проходит первичную очистку, иногда — первые две стадии переработки, но только для внутреннего потребления. Если здесь затеяли подпольную нефтепереработку — это основание для вмешательства.

— И для чего же, по мнению вашего третьего отдела, предназначено это оборудование, экселенц?

— На вашем месте, я бы спросил об этом вашего военного советника, при этом проверив его профессионализм. Боюсь… что употребление алкоголя на такой жаре не слишком благотворно воздействует на него. А папку можете забрать с собой, господин посол. Надеюсь, вы передадите ее по назначению.

Со всеми положенными почестями меня проводили из германского дома, как следует накормив и как следует озадачив. Это немцы умеют и то и другое. У нас в стране бытовали анекдоты про немцев — как людей тяжелых на подъем и совершенно не понимающих никакого юмора.

Африканские стрелки по-прежнему занимали свои позиции, они все были как на подбор — худые, с бледными (почему то немцы или обгорают, или остаются белыми на солнце) лицами, с прозрачными водянистыми глазами, они провожали меня взглядом, и я чувствовал исходящее от них напряжение — это были не опереточные, парадные швейцарские гвардейцы Ватикана, это были профессионалы и профессионалы готовые ко всему. Что-то произошло за время моего отсутствия, что-то — что обострило ситуацию. И моя позиция — как лишнего на этом празднике жизни — для посла непростительна.

Снаружи машина была раскалена — черная, да еще и на солнце стоящая, в германском доме не было не то что балкона над парадным подъездом — но и тента не было. Внутри наоборот бушевал рукотворный холод.

— Вали, ты помнишь того портного, к которому мы ездили не так давно.

— Конечно помню, Ваше Превосходительство.

— Заедем туда еще раз. Пиджак следует сузить в плечах, так он похож на дешевую тряпку…

До нужного места доехали довольно быстро, ателье было расположено недалеко от германского дома, в старом квартале. Вот только самого ателье там не было. Вместо него — обгорелые решетки, в некоторых местах вырванные с корнем — зацепляли тросом и выдергивали. Хруст закопченных осколков стекла на тротуаре.

Я поднял один из осколков, осмотрел. Края были оплавлены — а это значит, что это был не просто пожар. Применялся реактивный огнемет или реактивная штурмовая граната. Скорее граната… огнемет вывалил бы стену.

Положив осколок в карман, я вернулся в машину.

— Вали, что здесь произошло, пока меня не было. Ты что-то знаешь об этом?

Вали перед тем как ответить — испуганно огляделся по сторонам, хотя в машине никого не могло быть, и через двойные стекла тоже никто ничего не мог услышать.

— Ваше Превосходительство, в городе стреляли и стреляли сильно. Говорят — кто-то покушался на Светлейшего. Но стреляли еще вчера… а начали три дня назад.

— Больше бы ничего не знаешь?

— Нет, Ваше превосходительство. Об этом лучше ничего не знать… будет лучше ничего не знать, ничего не спрашивать.

— Хорошо. Поехали домой.

Совершенно обессиленный, я вернулся в дом, папку запер в сейф — разберусь с ней ближе к вечеру. Слуги старались не показываться на глаза, как будто бы в доме поселился покойник. Пустота давила…

САВАК доставила на специальном закрытом эвакуаторе машину — держать Хорьх у себя они не решились, но попросили, чтобы к ней не прикасались. Вали посмотрел машину — и сказал, что подвеска разбита совсем. Я тоже взглянул, не поленился, когда машину спускали с эвакуатора — внизу какая-то грязь, ей покрыт весь низ машины, все днище. Чтобы так изгваздать — надо постараться.

Что-то не дает покоя, назойливо вертится в голове… Такое иногда бывает, когда что-то пропускаешь — и от этого испытываешь беспокойство.

Что же пропущено?

Голова отказывается думать, ядовитое чувство бессилия — в чужой стране, непонятно что происходит вокруг — разъедает душу подобно кислоте…

Что произошло? Куда исчезла Марина? Во что она вляпалась?

Вертолет, упавший в воду. Разгромленное ателье. Теперь еще и это. Похоже, меня обкладывают со всех сторон.

Вопросы — на которых нет ответа…

Стоп. Спокойно. Если удумать одновременно обо всем — на самом деле получится, что ты не думаешь ни о чем. Все — с самого начала. Как учили.

Ручка, чистый лист бумаги. Приглушенный свет, чашка чая — терпкого, индийского, дегтярной черноты, без малейших следов сахара.

Поехали.

Итак, Марина. Где она могла пропасть. Были ли какие-то признаки того, что она может пропасть? Признаки, которые я не заметил.

Стоп!

Не с того начинаю.

Первый вопрос, который надо задать, чтобы разгадать эту загадку — а кто такая Марина? Что я о ней знаю. Какая часть из того, что я про нее знаю, имеет хоть как какое-то подтверждение, помимо ее слов.

А ведь ничего… Я про нее не знаю ровным счетом ничего! Только то, что она рассказала мне сама, причем все это опирается опять таки на ее слова и более ни на чего другое. До Тегерана я ее нигде не видел, ничего про нее не слышал и ничего про нее не знаю. Можно сказать, что я не знаю про нее совсем ничего, и значит, мотивов для исчезновения может быть миллион.

Тогда дальше. Если не знаешь точно, можно попытаться это узнать, вычислить аналитическим путем.

Стоп!

И тут мне в голову пришел очень простой вопрос, который я так и не задавал себе, и который должен был себе задать сразу же, еще в Александровском дворце.

А что здесь делаю я?

Что я вообще — могу здесь делать. Перед отправкой каждому разведчику дают задание — на вербовку, на организацию связи, на открытие подставных фирм и прием туда определенных людей.

Какое задание дали мне?

Дошло — словно невидимые руки рабочих сцены подняли тяжелый шелковый занавес — и декорации предстали перед почтенной публикой во всем своем величии. Декорации спектакля, в котором я играю отнюдь не главную роль.

Кто я такой? Я — засветившийся на загранке разведчик, достоверно известный как минимум двум разведкам — британской и североамериканской — и поэтому непригодный к работе под прикрытием. Я — офицер со скандальной славой, закончивший Морскую академию и вынужденный бежать из столицы, дабы сохранить то немногое что осталось от моей чести. Информацию обо мне можно найти во многих местах, и вся эта информация будет наводить на размышления. Бейрут, Белфаст, Лондон — для любого контрразведчика, который стал бы меня проверять все это — подобно красной тряпке для быка.

А что известно про Марину? Ничего! И никому!

Ох, как разыграли партию…

В любой паре разведчиков есть ведущий и есть ведомый. Я и вообразил себя ведущим — просто потому что не мог вообразить себя на иной роли. И попался! Все мое задание — фикция направленная на отвлечение внимания! Скорее всего — и то, что мне подсунул Путилов — спецдонесение, задачка на сообразительность — тоже липа от начала и до конца! А я купился! Представляю как смеялся Путилов стоило только закрыться двери за мной. Как он смеялся… Смеялся над глупым и вообразившим о себе невесть что дворянчиком.

И он был прав!

Задание — липа! Все то, что сказал мне Путилов — липа! Верней даже не липа — он позволил мне самому навоображать невесть что!

Вся моя задача в этой командировке — отвлекать на себя внимание! Я — посол, не имеющий ни дня дипломатического стажа. Я — засвеченный разведчик. Я — непонятно для чего то и дело летаю в Багдад — для докладов начальству, конечно для чего же еще. Я — просто цель, задача которой заключается в одном — вызвать огонь на себя!

Ну, скажите на милость — как я, привязанный должностью к Тегерану, мог понять, что происходит в Багдаде. И не только понять — но и выработать меры противодействия. Вот-вот. И я тоже думаю — что никак. Все это задание было выдумано для того, чтобы я проявлял как можно больше активности, причем активности непонятной. Чем непонятнее — тем лучше.

А Марина — вот она-то как раз и была ведущей в нашей паре! И как все рассчитали… На Востоке женщина не значит ничего, ни один мужчина не будет воспринимать женщину всерьез, если есть мужчина — он будет считать опасностью и действующим лицом мужчину! Поэтому все внимание местной контрразведки и было сконцентрировано на мне. Потому то и убили старого портного Хаима. Потому то меня и прессингуют.

А Марина тем временем выполняла задания! Те которые и должна была выполнять и те о которых я не имел ни малейшего представления! Ах, как замечательно…

Великолепно!

Мрачному унынию на смену пришла веселая лихость — ну, Путилов, держись. Поиграем ты с тобой еще тайный советник. Вот теперь — поиграем…

Куда ездила Марина? Что за задание ей было дано? Какую информацию она собирала? Что за интрижка у нее была с графом Арено? И тут как сыграно! Когда граф решил-таки объясниться со мной — он клялся и божился что он почти и не виделся с моей супругой. А я ему не поверил! Потому что ни один мужчина, если он мужчина, конечно, не скомпрометирует даму! А ведь граф Арено похоже сегодня сказал чистую правду.

Что-то еще… Есть что-то еще…

Что? Отлучки? Измены? Машина? Вали?

Машина…

Где она так угробила Хорьх!? Где она так угробила машину?! Вопрос, который у меня должен был бы возникнуть сразу — и не возник. Хорьх — лимузин, тяжелый и с довольно низкой посадкой, пусть и полноприводный. Его нельзя гонять по бездорожью — накроется подвеска. Если подвеска накрылась — значит именно на бездорожье и ездила где-то моя вторая половина. Мой первый номер, чтоб ее.

Так вот почему она столь настойчиво требовала себе внедорожник. И вытребовала же, чертовка! Внедорожник — он для того чтобы ездить по бездорожью! Это для тех, кто не знает. А у меня и вопроса не возникло — я просто дал ей ключи, чтобы оградить мои и так измочаленные семейной жизнью нервы от дальнейших потрясений.

Вопросы. Вот теперь вопросы уже — по делу.

Кто ее раскрыл? На чем она провалилась? Какое задание она выполняла — я не знаю, но узнаю у Путилова. Скажет, никуда не денется. Но все равно — что такого она сделала, чтобы провалиться самой и пропасть неизвестно куда?

Потом — когда я взял внедорожник — она вынуждена была взять Хорьх — очень приметную машину. Уж не на этом ли она и попалась?!

Если ей была нужна машина с полным приводом — значит, она собиралась ездить по бездорожью, а бездорожье здесь — только в глубинке, не в городе. Она или выезжала куда-то совсем далеко — либо что-то высматривала, подъезжая к чему-то не по дороге.

Что же она тогда могла так высматривать? Получается, она пыталась держать под контролем какие-то объекты или объект. Причем, это было настолько серьезно, что даже лишившись внедорожника, она взяла другую машину и поехала.

Еще один вопрос — как ее смогли взять, как ее вытащили из Хорьха, что не осталось никаких следов? Либо они сначала взяли ее, а потом нашли машину — либо кто-то, кто был в машине, или кому она открыла дверь машины — подставил ее.

Только так.

Но с этим со всем — будет разбираться завтра. Пока же — воспользуемся волшебным персидским словом «фарда» — и ляжем спать.

29 июня 2002 года

Афганистан, регион Горный Бадахшан

Район г. Зебак

Это был разведвыход. Как ни странно — не самое хреновое, что есть здесь, самое хреновое — это караваны. Проводка караванов, потому что на караване ты — дичь, неспешно передвигающаяся по рельсовой дорожке железная утка в тире — и в десяти метрах от тебя найдется немало охотников, желающих всадить в тебя кусок свинца за медный никель.[363] Тут же речь идет не про никели, тут — бери выше. Ползущая по дороге стальная змея везет припасы, оружие, взорви все это — и британцам будет нечем стрелять в повстанцев и еще им придется у них же втридорога покупать пропитание. Особая проблема была с этим проклятым пропитанием — согласно каким-то идиотским лондонским инструкциям, всю провизию надо было везти из британской Индии, а не закупать на месте, все кроме того что скоропортящееся и не выдержит перевозки. Вероятно, кто-то сильно наваривался на этом, на армейских поставках — а британские томми гибли и гибли, проводя снабженческие колонны, в которых как минимум половина груза была лишней. Самые умные из числа командиров — просто чихали на эти инструкции и договаривались с местными племенами о поставках продовольствия по разумной цене — удивительно, но в этих районах интенсивность нападения на колонны и патрули резко снижалась, местное население было не только воинами, но и торговцами и не упускало возможности навара. В Кундузе и Мазари-Шарифе и вовсе — несмотря на строжайший запрет выезжали и покупали продовольствие у границы, вместо того чтобы тащить колонны через весь Афганистан. Каждый выживал по своему.

Но все равно, колонна — это смерть, это — опасность, а здесь хищники — они. Они, четверо подготовленных бойцов САС и менее подготовленный молодой корректировщик огня, которого они прикрывают. Каждый из четверых — воин гор, ему крышей служит чистое небо, а постелью — земля, они могут бродить так в горах месяц и два — но снять их должны были через два дня вертолетом. Опасались, прежде всего, за принца, ему не следовало так долго находиться на неподконтрольной территории.

Сейчас, осторожно продвигаясь вглубь Пандшера, не рискуя и не показываясь никому на глаза — они даже одеты были в афганскую одежду — спецназовцы вели наблюдение, а корректировщик огня — засекал огневые точки и укрепления противника, снимал их координаты и заносил в базу данных своего персонального компьютера, выбирал средства поражения, достаточные для их уничтожения и тип носителей. Короче говоря — проводил предварительный расчет массированного ракетно-бомбового удара высокой точности.

Провинция Бадахшан в Афганистане была уникальной — хотя бы тем, что имела границу с Российской Империей едва ли не большей протяженности, чем весь остальной Афганистан, имела маленький, очень маленький кусок границы с Китаем и длинную границу с британской Индией. Горный Бадахшан был коротким, но очень труднопроходимым перешейком, который отделял Британскую империю от Российской. В самом коротком отрезке, у входа в «коридор» — так называли это место британцы — расстояние от Британии до России не превышало десяти километров.

Удивительно — но британцы так и не смогли взять этот стратегически важный регион под контроль. В стратегически важной точке — Ишкашиме, на самой границе с Российской Империей и в начале Коридора в один прекрасный день гарнизон вырезали до последнего человека, а потом так же поступили еще раз. В Бахраке, Файзабаде, Шингане — ни в одном из этих мест не было ни единого британского солдата, посыпать их туда означало верную смерть. А в Зебаке, городе, расположенном по самому центру «коридора» не было не только ни единого британского солдата — но и не единого солдата вообще. Там было нечто вроде «Додж-сити» на афганский манер. Зона племен. В британском понимании — территория чернейшего беспредела.

Одновременно — принц никогда не видел столь красивых гор.

Горный Бадахшан…

Его взяли сюда только потому, что одним из его увлечений был альпинизм, он участвовал в покорении Эвереста сборной командой британской аристократии и неплохо чувствовал себя в горах, альпеншток был продолжением его руки. САСовцы чувствовали себя в горах не так хорошо, только двое из них были специалистами по скалолазанью — но и этого было достаточно. Сейчас принц занимался тем, что проводил рекогносцировку на местности, снимая и забивая координаты в глобальную систему GPS-Navstar, а САСовцы, рассредоточившись, и заняв позиции на склоне выше и ниже — прикрывали его.

Горный Бадахшан запоминался ветром. Ветер здесь был всем, началом и концом, альфой и омегой. Ветер дул постоянно, все время, пока они здесь были — он не прекращался. Поэтому-то здесь, на высоте за десять тысяч футов над уровнем моря ни зимой ни летом почти не было снега — его просто сдувало, и склоны гор были наги и черны. То и дело попадались кости — выбеленные ветром осколки, напоминание о том, что смерть в этих горах — на каждом шагу.

Для снятия координат у принца был новейший прибор, который имел что-то типа встроенного лазерного дальномера. Теперь, чтобы составить трехмерную карту местности, не нужно было брать координаты конкретно по каждой точке — теперь это делает лазерный луч, он отметит точку, просканирует рельеф местности, и выдаст данные специальной программе, строящей трехмерную карту местности. Лазерный луч позволял и кое-что другое — построить карту местности и русской пограничной зоны, чем сейчас занимался принц. Он лежал, укрывшись невесть как здесь оказавшимся, источенным ветром валуном, управлял прибором, сканирующим местность — и заодно с любопытством рассматривал ее в видоискатель. Отмеченной границы как таковой здесь не было обозначено, здесь не было ни пограничных столбов, ни КСП,[364] ни вышек. Но граница была — об этом свидетельствовала то тут то там встречающиеся очаги обороны русской пограничной стражи: выбитые взрывами в каменистом теле скал траншеи, выложенные из камня, укрепленные специальной сетью брустверы, натянутые между столбиками тросы — чтобы держаться во время движения, иначе ветер просто собьет с ног и бросит в расщелину, укрепленные, с заваленными землей и камнем крышами блиндажи и огневые точки с бойницами. Русские не держали здесь много сил, пограничных укреплений было гораздо больше, чем пограничников, и дозоры дежурили хорошо если в каждом десятом из существующих. Но наблюдение за границей все-же было — вверху, в мрачно-серой, мутной выси лениво плыл почти сливающийся с небом малозаметный дирижабль — разведчик. Работала и авиационная разведка — но трассы полетов самолетов с разведывательной аппаратурой проходили дальше, в глубине территории Российской Империи.

Принцу было отчетливо понятно — для чего он это делает, для чего проводится эта рекогносцировка. Трехмерная карта местности в этом формате нужна для новейших бомбардировщиков и крылатых ракет, способных автоматически идти в режиме следования местности. Здесь — одно из немногих мест, где Британская и Российская империи, два давних и лютых врага почти соприкасаются, от смертельного контакта их тела отделяет лишь вытянувшаяся длинным языком на восток горная цепь, принадлежащая Афганистану. В этих местах границы проводили британцы — и возможно, они специально оставили между собой и Россией эту преграду, пусть узкую и легко преодолеваемую — но все — же преграду. Возможно, этот горный хребет спасает их от их же самих.

Под рукой запищал мобильный терминал, требуя внимания — принц подвинул к себе клавиатуру и с удовлетворением увидел, что еще один кусок мозаики встал на свое место, еще один квадрат превратился из выстуженной ветром скалы в красивую трехмерную картинку на экране монитора. Осталось еще немного… и можно будет вернуться из пронизывающего до костей холода Бадахшана в пыльную жару Баграма. Еще непонятно — что лучше.

Привычно отсоединив терминал от сканера, принц упаковал и то и другое, сложил в большой, на каркасной раме туристический рюкзак, который и лучше и дешевле армейского — но армия его бабушки упорно не желает его покупать. Потом, закинув рюкзак на плечи, побрел к ожидающим его САСовцам.

— Точка ноль-тридцать семь — сказал он, до нее три проклятых мили по этим горам.

— По крайней мере не замерзнем — сострил Уорхолл.

МакКлюру же как всегда было не до шуток.

— Рыжий — прикроешь нас. Если мы выйдем из зоны огня — меняй позицию.

— Есть… — снайпер полез выше по склону, выбирая позицию для стрельбы, камни шуршали под ногами, угрожая осыпаться вниз, сойти лавиной.

— Кокни, если тебе так весело — идешь первым.

— Есть… — уныло сказал Уорхолл.

— Выдвигаемся. Пошли.

Подобная схема передвижения группы применялась тогда, когда некуда было спешить, и когда позволяла местность — в лесу, к примеру, она не работала. Снайпер постоянно прикрывает группу на маршруте, он не идет с группой — а занимает господствующую над местностью позицию и при необходимости прикрывает группу снайперским огнем. Группа останавливается каждые полкилометра, занимая круговую оборону и давая снайперу возможность сменить позицию. Суть этой схемы в том, что даже если группа попадет в засаду — снайпер будет свободен в своих действиях, он сможет прикрыть точным огнем остальных, дать возможность остальным членам группы вырваться из огневого мешка, не даст прижать их к земле и уничтожить. Даже если о присутствии снайпера противнику станет известно — возможно в результате наблюдения — все равно задача на проведение засады значительно усложнится. Нужно будет наносить скоординированный удар и попытаться одновременно уничтожить как снайпера, так и основную группу, причем они располагаются друг от друга на удалении от трехсот метров — до километра и более, а снайпер еще и маскируется, подбирает безопасную позицию. Если убрать одного снайпера — группа будет готова к бою и утратится эффект внезапности засады, если напасть на группу не обращая внимания на снайпера — кончится это очень и очень плохо.

Они сделали так, уже два прыжка — то есть пятьсот ярдов вперед и стоп, занимается оборона, пока подтягивается снайпер — когда Рыжий подал сигнал опасности. По рации, что само по себе свидетельствовало о чрезвычайности ситуации. МакКлюр моментально продублировал сигнал — и все в том числе принц бросились на землю, замерли, готовые к бою.

Ничего. Только воет голодным волком ветер, облизывая иссеченные временем и ветрами горные склоны, да висит в небе с русской стороны серая, унылая колбаса дирижабля…

Майор подал сигнал «вперед», указав рукой направление — то, откуда они пришли. Прикрывая друг друга двинулись в обратный путь, туда, где их ждал снайпер. Рыжий.

Подошли к нему не сразу — залегли, наблюдая каждый за своим сектором. Только после этого — майор в одиночку, ползком пополз к группе камней, за которыми занял позиции снайпер.

— Что? — спросил он, не подходя близко.

— Чисто, можешь подойти.

Рыжий прикрывался камнями, безмолвными свидетелями эпох и поколений, винтовка лежала рядом. Не было похоже, что он видел противника.

— Что произошло?

Вместо ответа Рыжий постучал по камню, по самому большому камню, сделал приглашающий жест. То же самое сделал и МакКлюр.

Это был не камень… Это было что-то, похожее на камень, прочное — но судя по звуку это был не камень.

— Тут может быть мина.

Рыжий кивнул, соглашаясь. Он бы — точно оставил здесь мину как сюрприз для излишне любопытных.

— Я же не подорвался.

— Как думаешь, что это такое?

— По-моему, это вход куда-то. Наверное, здесь есть тайник или какая-то пещера.

— Сэр…

МакКлюр резко повернулся.

— Какого черта, капрал?!

— Сэр, вас по связи.

Большая рация — она тоже была у принца, запасная у Уорхола. По ней они держали связь с командованием.

— Лидер-девять на связи… — отозвался МакКлюр, и, выслушав то, что ему сказали, ответил коротко — есть, сэр! Принято.

Затем стукнул кулаком по тому, что не было камнем, и затейливо выругался на шотландском диалекте.

— Капрал, вы выполнили работу?

— Примерно на четыре пятых, сэр.

— Остальное придется делать потом, капрал. Срочная эвакуация — разведка отмечает резкую активизацию перемещений боевиков, нас срочно отзывают на базу. Казарменное положение. Вертолет будет через два часа, точка Эхо — четыре километра отсюда.

Это в степи четыре километра можно пробежать меньше чем за час. Здесь, в горах четыре километра можно и за день не пройти.

— Сэр, что это?

От внимания принца не ускользнул странный, камень, который звучит при ударе по нему совсем не как камень.

— Это камень.

— По звуку не похоже.

— Камень прикрывающий вход в какую-то пещеру. Может быть, там наркотики. Может оружие. Но однозначно там есть мина-ловушка, прикрывающая вход. И разминировать ее у меня нет ни времени, ни желания. Хватит болтать, выступаем. Вертолет ждать не будет.

30 июня 2002 года

Афганистан, город Джелалабад

Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус двенадцать часов десять минут

Город Джелалабад…

Город — нарыв, город — проклятье, город — харам. Город — ворота в Афганистан, древняя дорога Пешавар-Джелалабад-Кабул — единственная, которая более-менее надежно охраняется. Один из немногих в мире городов, где на базаре открыто торгуют тюками с героином, заложниками, рабами — все это знают и никого это не смущает. Город, где единственная власть — это принц Акмаль, брат афганского короля, жестокий и растленный человек. Принц Акмаль имеет власть не потому что он брат короля — а потому что он «хан всех ханов», бессменный руководитель Джелалабадского картеля, мощнейшей наркоорганизации в мире. Словно щупальцами, она опутала половину мира, все кто потребляет героин — зависит сейчас от нее. Героина в Афганистане в год выращивается примерно пятнадцать — семнадцать тысяч тонн, львиную долю поглощает континентальная Япония, в которой мало кто помнит название «Китай». Там, на адских фабриках, за жидкую похлебку и дозу героина трудятся рабы, производящие некачественные и предельно дешевые вещи. Доза героина — вот что привязывает их к месту. В метрополии героин запрещен, за героин — немедленная смертная казнь, а тут…

Есть, конечно, и другие фабрики, более современные. Но половина континентальной Японии работает за дозу.

Второе направление сбыта — это Европа, Африка, конечно же и Россия. Россия и Европа — самые привлекательные рынки сбыта, на них много платежеспособных потребителей готовых платить за дозу в пятьдесят раз больше, чем она стоит на рынке Джелалабада. Находятся и люди, готовые рискнуть жизнью за такой куш — ведь на пути наркотраффика стоит граница — горная, усыпанная датчиками, просматривая с вертолетов и дирижаблей местность. Там, на тайных, известных только своим тропах, можно напороться на засаду казаков, десантников, спецназа и расстаться не только с грузом, но и с жизнью. Но пятьдесят концов окупают себя, даже если до цели дойдет один гонец из десяти. Доходят обычно три. В конце концов — это бизнес, не более и не менее — просто бизнес. И в Афганистане, среди горцев легко найти людей, кто согласиться на ходку через горы в надежде за раз заработать столько денег что хватит на небольшой дукан и какую-никакую торговлю. Ну, а если расстанется с жизнью такой горец или отправится в Сибирь за бесплатно лес валить — так значит, Аллах так повелел.

О Джелалабад! Сколько тайн хранят твои улицы, опасные как днем, так и ночью… Сколько тайн унесла с собой река Кабул, протекающая через город… Сколько путников видел ты за то время, пока стоят здесь твои стены… Вооруженных и невооруженных, с товаром и без, добрых и злых… Сколько рабов сбили ноги о твои мостовые, сколько боли и страданий видели твои стены, сколько крови окропило твои мостовые…. Сколько золота хранишь ты в своих подвалах, Джелалабад, мировой центр параллельной исламской финансовой системы «хавала»…. Сколько оружия есть у жителей твоих — наверное, больше, чем самих людей…. Город на грани закона и беззакония, цивилизации и варварства — вот кто ты есть, город Джелалабад!

Запыленный, простреленный в двух местах, оборудованный для перевозок в самых тяжелых условиях афганских дорог АМО въехал в город вместе с очередным караваном, когда часы пробили полдень. Здесь, в этом городе, бывшем и крупнейшей перевалочной базой, русских и индусов было примерно поровну. Исторически сложившаяся, закрепленная десятками междоусобиц традиция требовала, чтобы в этом городе русские разгрузили тот товар, который у них еще остался, и продали его — а индусы его купили и повезли дальше. Джелалабад был пограничным городом, тут проходила невидимая черта, разделяющая зоны влияния двух крупнейших в мире объединений водителей — караванщиков: индусского и русского. За русскими был Афганистан и Туркестан, за индусами — родная Британская Индия и часть континентальной Японии. Персию и Междуречье нельзя было брать в расчет, там были нормальные дороги и цивилизованные условия работы, там не было необходимости в полноприводных, с подвеской от бронетранспортера машинах и автоматах у водителей, там на дорогах не действовали бандиты и караваны не обстреливали из гранатометов. Наконец, там были построенные русскими инженерами железные дороги, которые и брали на себя основную нагрузку по перевозкам. В Индии кстати они тоже были — вот только кто-то постоянно разбирал и взрывал пути.

В Кабуле двое караванщиков, которые ехали в этой машине тоже посетили базар, но ничего не продали из того что везли и это было встречено с пониманием. Не продают — значит, собираются рискнуть и везти товар в Джелалабад, чтобы получить за него максимальную цену. Цена здесь устанавливалась в зависимости от дальности пути от русской границы — чем дальше, тем дороже. Машин в караване было около пятидесяти, их охраняли малиши — боевики племени джадран, у которых был даже старый бронетранспортер Сарацин со скорострельной пушкой. За время пути от Кабула до Джелалабада на них нападали дважды и одну машину сожгли, одного караванщика убили и двоих ранили. Этим караванщикам из АМО тоже пришлось отстреливаться от душманов бок о бок с племенным ополчением — и воины джадран, самого храброго и воинственного пуштунского племени заметили, как метко и быстро стреляют из своих автоматов эти русские караванщики, как грамотно они ведут бой. В этих местах ценились две вещи: сила и золото и больше ничего, и тот у кого не было ни того ни другого обречен был быть рабом — а у этих русских была сила и они заслужили уважения у боевиков племени.

Караван проделал по улицам Джелалабада короткий путь — все дела делались на рынке, а рынок стоял на окраине города и стоянки для машин тоже были на окраине города, потому что если сделать рынок в самом городе — то по нему невозможно будет ни пройти ни проехать, слишком много торговцев и слишком много машин. В самом городе тоже был рынок — но он для тех, кто хотел что-то купить из местного, а пригородный базар — чтобы продавать. Часто водители, прибывшие в город, продавали свой товар на внешнем рынке, а покупали что везти в обратный путь — на городском. Для тех кто не понял — наркоторговля велась в основном на городском рынке…

Несколько боевиков племени, возглавляемые сыном племенного вождя ведшего караван подошли к АМО, когда водитель его уже заглушил мотор и теперь запирал машину. Машину здесь надо было запирать как можно тщательнее, ибо афганские воры по хитрости своей превзойдут любых других и несмотря на охрану: оставил машину с товаром на произвол судьбы — лишился и машины и товара.

— Я хочу сделать тебе подарок, рус — медленно заговорил по-русски обвешанный гранатами вождь — Мы редко видим неверных, которые были бы такие как ты. Хвала Аллаху, что мы не сражаемся друг против друга.

Вождь говорил по-русски, потому что он вел не первый русский караван и не второй и все афганцы, которые водили караваны в той или иной степени знали русский язык. Он и в самом деле был удивлен поведением неверного — как обычно, на дороге от Кабула не обошлось без неприятностей, где этот кяффир проявил себя как воин и мужчина.

Русский молча, с полупоклоном принял небольшой, в узорчатых ножнах нож, который дал ему вождь. При этом он принял подарок правильно, двумя руками — что означало, что подарок этот столь щедр, что его можно было удержать только двумя руками. Потом отстегнул с пояса свой нож, с поклоном вручил его вождю.

Вождь наполовину вытащил нож из ножен, осторожно прикоснулся пальцем к зачерненному лезвию. Нож был на удивление легким и в то же время смертельно острым, здесь никогда не делали таких ножей. Он не знал, что такие ножи редкость и в самой Империи и делают их из специального вспененного сплава, основой которого является титан.

— Шукран.[365]

— Да благословит вас всевидящий Аллах — сказал подошедший к ним напарник русского водителя. Он был более смуглым и носил короткую, аккуратно подстриженную бородку.

— Ты правоверный? — удивился вождь и осекся, заметив на шее у второго русского серебряную цепочку с полумесяцем. Он слышал, что правоверные бывают и среди русских — но видел таких редко. Это обрадовало вождя — значит, в северной стране все таки есть правоверные и они храбрые люди.

— Ля Иллахи илля Ллаху Мухаммед расул Илах![366] — сказал второй русский шахаду, подтверждая свою принадлежность к исламу.

— Аллах да благословит ваш путь! — ответил вождь.

Когда пуштуны-джадран пошли по своим делам — второй русский, верней не русский, а татарин чуть заметно расслабился, вынул руку из кармана, где был пистолет.

— Я думал, они тебя резать пришли… — сказал он.

— За что?

— Мало ли… Может — посмотрел не так. Как дальше будем?

— Иди, поторгуйся насчет товара… — ответил водитель — поторгуйся как следует, но пока не продавай. Узнай цены. Мы везли сюда все это не для того, чтобы продешевить при торге. Сними данные. Я пойду в город.

— Один? Не грохнут?

— Пусть попробуют… — сказал водитель, проверяя свой автомат…

В городе водитель не стал брать ни такси, ни рикшу, хотя и тех и других здесь было немало и от их криков можно было оглохнуть. Не обратил он внимания и на зазывал — таких тоже здесь было немало, у каждой лавки и они бесцеремонно висли на каждом прохожем, моментально определяя, есть ли у него деньги. Не обратил он внимания и на домики с красными занавесками. Так здесь отмечались дома, где клиентов ждала продажная любовь — такие дома были только в Джелалабаде и Кабуле. Ему нужно было не это, он выглядел тем, кем и хотел выглядеть — русским караванщиком, продавшим или собирающимся продать привезенный товар и дополнительно заработать, купив товар в обратный путь. Афганистану было мало что предложить Российской Империи кроме ковров, платков, лазурита, если он кого-то заинтересует. Восточных специй — их привозили из Индии и здесь продавали. И, конечно же наркотиков — возможно, у кого то из караванщиков были связи на границе, позволяющие провезти некоторое количество товара. Если это было так — то по ту сторону границы его могли выкупить за пятнадцать цен или даже больше — как поторгуешься. Заработок, окупающий любой риск.

Он медленно шел по тротуару, иногда останавливался и снимал то, что его заинтересовало на мобильный телефон. В одном месте остановился и узнал цену на ковры. Как он сказал торговцу — пока у него нет денег, но он привез товар и после того как он его продаст — деньги будут. Дукандор[367] понимающе закивал и отправил его к соплеменнику на базар, подал ему какую-то бумажку, исписанную арабской вязью, и сказал, что если он отдаст эту бумажку тому, кому он сказал — то получит хорошую цену на свой товар и хорошую цену на то, что он собирался купить на обратный путь. Торговые люди здесь были не просто так — они работали большими семьями и кланами, знали друг друга в поколениях, старались переженить детей и породниться, помогали друг другу, чем могли. Торговать здесь было нелегко — принц Акмаль был жадным и жестоким правителем, он обкладывал данью торговцев, хотя Аллах свидетель, у него хватало денег и без этого. Те же, кто не платил, оказывались в зиндане или сразу в реке Кабул — если некому было выкупить должника из зиндана. Приходилось держаться друг за друга…

Поговорив с торговцем на смеси русского и пушту — торговцы здесь знали все языки мира — караванщик отправился дальше…

Базар можно было опознать издалека — по шуму, крикам, вони, стуку телег по мостовой. В Афганистане были проблемы с бензином, сюда не шел ни один нефтепровод, бензин стоил дорого, и его было мало, а то и не было вовсе. Потому автомобиль здесь был роскошью, а большую часть мелких транспортных работ выполняли хазарейцы с их неспешными телегами на огромных колесах, на которые грузили столько, что это казалось невозможным увезти. Но хазарейцы — невысокие, мускулистые, с узким, нетипичным для афганцев монголоидным разрезом глаз, впрягались в свои телеги и везли непосильную ношу, стуча деревянными сандалиями по мостовой и перекрикиваясь между собой на своем, непонятном пуштунам языке. Афганистан вообще был многоплеменной страной и хазарейцы были одной из его загадок. Кое-кто вообще считал пуштунов — основное племя Афганистана — потомками одного из еврейских колен.

Нервно, как и все ступающие на базар, проверив надежно ли застегнут карман, где лежала пачка денег, и поправив автомат, караванщик ступил на базар, окунувшись в людское море как пловец — в воду. И море поглотило его…

Афганский базар, как впрочем и любой восточный — это совершенно особенный мир. И делать на нем покупки — надо уметь…

Первым делом — никогда не показывай свой интерес к чему либо. Сначала пройдись по всем рядам, равнодушно смотря по сторонам, и тем не менее подмечая то что тебе надо. Если ты задержишься сразу у какого-либо дукана, спросишь про цену — затащат в дукан и не отпустят, пока ты не купишь и то, что тебе надо и то что тебе не надо. Сначала — пройдись по рядам и выясни обстановку.

Потом уже подходи к тому, что тебя заинтересовало. Никогда не соглашайся на цену, которую тебе назовут, смело называй цену как минимум в пять раз меньше. Торг — это суть жизни базара, это ее квинтэссенция, это-то ради чего здесь все собрались. Лишив торговца торга ты во-первых переплатишь за товар в несколько раз, во-вторых — оскорбишь его, потеряешь уважение. Самые жадные торговцы завышают первоначальную цену в пять-семь раз, самые совестливые — раза в три. Для русского, где в лавках тоже торгуются, но купец может дать скидку двадцать — тридцать процентов, не больше — такое завышение цен выглядит диким. Но в чужой монастырь со своим уставом, как говорится…

Торг может растянуться на час и больше. Не торопись, если торговец не дает тебе снизить цену — демонстративно отойди в сторону, приценись к товарам в других лавках, даже если хочешь купить в первой. Демонстративно похвали чужой товар, если торговцы затеют между собой перебранку, кляня друг друга последними словами — это очень хорошо. Возможно, тебе и в другой лаве предложат нужный тебе товар: не все товары лежат на виду, а если в этой лавке товара такого нет, может он есть в лавке соплеменника.

Не забывай о бакшише.[368] Если ты покупаешь не для себя — обязательно спроси про бакшиш, это не коррупция это тут образ жизни такой. Если покупаешь для себя — тоже спрашивай про бакшиш да понаглее. В качестве бакшиша могут дать, к примеру, старинную монету, которой у тебя на родине цены не будет. Ты тоже можешь дать бакшиш торговцу, но если не хочешь — не давай потому как покупатель всегда прав.

Вообще вести себя здесь надо понаглее, но вот с матом — поосторожнее. Многие афганцы понимают русский язык и то, что ты используешь для связки слов — они могут счесть за смертельное оскорбление. От друга до смертельного врага здесь — один шаг. Если в дукане есть женщина — не смотря в ее сторону, не замечай, что она есть — сам не заметишь как наживешь кровника. В Афганистане принцип отношений с женщинами укладывается в понятие «намус»,[369] и если люди начинают говорить о грехе — то значит он был, вне зависимости от того был он или нет на самом деле. В таком случае никто не спросит у афганца, отчего вдруг скоропостижно представилась благоверная, а самому пора на войну, пора доставать из ножен кинжал, а согласно принципу «тура»: «не вынимай кинжал без нужды, но если вынул, вложи его в ножны красным от крови». Так что: что на базаре, что в других местах в Афганистане надо вести себя осторожно и не совать нос, куда не следует. Есть правда принцип — с женщиной на дороге можно сделать все что угодно, потому что если мужчины ее рода не ценят ее, отправляя в долгий путь одну — значит, ее могут не ценить и другие мужчины.

Первым делом, караванщик обратил внимание на ряд, где продавали куртки. Удивительно — но здесь умели делать хорошие курки, теплые и долговечные, хотя здесь не было свиней и соответственно не было свиной кожи. Куртки шили подбитые мехом, теплые, с потайными карманами для автоматных магазинов — если повезет, то магазин сработает как бронежилет, остановит пущенную в тебя пулю. Торговля у караванщина заняла полчаса, торговался он умело, дважды отходил к соседним дуканам и в последний раз дукандору пришлось бежать за ним, расхваливая свой товар и одновременно осыпая своего соседа проклятьями, который был плохим мусульманином, наполовину таджиком и у которого в семье был всего один сын и четыре дочери. Последнее по афганским меркам было нехорошо, несмотря, что выросшую дочь можно было хорошо, выгодно продать. В конечном итоге, водитель заплатил за две куртки столько сколько без торга ему не хватило бы заплатить и за половину одной. Куртки торговец ему плотно связал и помог крепко привязать за спиной, чтобы не занимать руки.

Дальше русский пошел разыскивать тот дукан, о котором говорил ему дукандор. Его он искал дольно долго — дукан на вид был невзрачным и чтобы найти его, ему пришлось обойти половину рынка. В центре, почти во всех дуканах торговали наркотиками, они были упакованы в двойные мешки из плотного полиэтилена, расфасованы по килограмму, пять, десять и пятьдесят килограммов. Местные крупные торговцы, отлично понимая, что за большую партию наркотиков не хватит наличности, чтобы расплатиться — вели все расчеты через центральный торговый дом картеля, по записям. Он располагался в восточной части рынка, охранялся не менее чем сорока боевиками при двух бронеавтомобилях и нескольких внедорожниках с крупнокалиберными пулеметами. В его укрепленных подвалах лежали слитки золота — как обеспечение торговых операций — и из этого места можно было перевести деньги почти в любую точку земного шара, минуя официальные банковские каналы. Здесь находился один из крупнейших центров Хавалы. Караванщик прошел мимо этого здания, демонстративно не обращая на него внимания — но на самом деле все подмечая. Он не стал ничего покупать, потому что знал — если он сейчас придет покупать — его скорее всего просто зарежут, оберут автомат и деньги. В этих рядах первый встречный купить не мог.

Для него это была просто цель для удара, которую он сейчас доразведывал.

Дукан, в который его направили, как и все прочие располагался на первом этаже давно построенного здания, которое использовалось как магазин. На втором и третьем этаже был склад товара, маленькая гостиница и дом хозяина.

Русский уверенно подошел к сидевшему на своей телеге и отдыхавшему хазарейца.

— Мне нужен Керим — сказал он.

— Керим? Не знаю никакого Керима…

— Тогда позови того кто знает, тупая, ленивая скотина! — разозлился русский.

Злобное ругательство оказало должное воздействие на хазарейца — вскочив с телеги, он метнулся в дукан и вернулся с невысоким пацаненком-пуштуном.

— Кто спрашивает Керима? — спросил тот.

Вместо ответа русский подал бумажку. Пацаненок мельком глянул на нее, убежал в дукан — и через пару минут навстречу русскому вышел, запахивая халат, и облизывая жирные от плова пальцы, честный торговец Керим.

— Аллах да благословит ваш путь, что нужно русскому от нищего, молящего Аллаха о прощении торговца Керима? — витиевато спросил торговец.

— Мне нужно купить — коротко сказал русский.

О том, что именно надо купить — вопросов никто не задавал. Здесь, на джелалабадском базаре все отлично понимали в таких случаях — о чем идет речь.

— Здесь все, что мы продаем, русский, больше у нас ничего нет. Выбирай, какой товар тебе по душе.

— Ты знаешь, что мне нужно. Алиджон-хан мне сказал, что если мне нужно будет купить — то стоит только обратиться к нищему торговцу Кериму, и он продаст мне все, что мне нужно.

Керим задумался. Русского он никогда не видел — но имя Алиджона, среднеазиатского бая и главаря наркомафии, говорило о многом. И знали его — не все.

— Мы не знаем твоего имени, русский… — осторожно сказал Керим.

— Алиджон-хан сказал, что его имени — будет достаточно.

Русский вел себя правильно. Даже очень правильно. Мало того что он назвал имя Алиджон-хана — он не назвал своего имени, сказав что имени Алиджон-хана будет достаточно. Теперь, если он вернется к себе и скажет, что имени Алиджон-хана недостаточно на Джелалабадском базаре — гнев среднеазиатского бая достанет их и сквозь границу. В Средней Азии были свои порядки, и с какими-то из них мирились даже сильные и воинственные русские. Мало в мире найдется более жестоких, хитрых и коварных людей, чем среднеазиатские баи.

— У тебя есть деньги, русский? — спросил Керим.

— У меня их нет. Но у меня есть товар, который я привез сюда, и который можно выгодно здесь продать. Глупо ехать пустым в обратный путь.

— Какой товар ты хочешь продать, русский?

Вместо ответа русский похлопал рукой по висящему у него на груди новенькому русскому автомату Калашникова.

— К каждому — БК и полный набор. Со складов, в смазке — коротко и понятно отрекламировал свой товар караванщик.

Значит, к каждому — четыре магазина, сто двадцать патронов, подствольный гранатомет с двумя подсумками, три прицела — коллиматорный, оптический малой кратности и ночной, передняя рукоятка, глушитель. Такое здесь продавали редко, обычно везли оружие со складов длительного хранения, подержанное. Если русский говорит правду — то стоит перехватить эту партию, потом ее можно будет не спеша распродать за хорошую цену. Русское оружие всегда можно продать за хорошую цену, оно надежное, прочное и безотказное, как раз для суровых афганских гор.

— Что ты хочешь за свой товар, русский?

— Цену я назову вечером. Я не знаю, что здесь стоит такой товар.

Умно… Очень умно…

— Хорошо. Слово Алиджон-хана — закон для нас. Я провожу тебя, русский…

30 июня 2002 года

Афганистан, город Джелалабад. Рынок

Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус двенадцать часов тридцать одна минута

Нищий торговец Керим повел русского не в ряды, где торговали — там торговала мелочь — он повел его в караван-сарай, расположенный в восточном секторе базара. Там, в этом неприметном, небогато выглядящем караван-сарае каждую минуту из рук в руки переходят миллионы — долларов, рублей, фунтов, чего угодно…

Пехлеваны[370] вооруженные до зубов, расступились перед ними…

Они прошли по залу, сопровождаемые быстрыми и жесткими, острыми как клинок взглядами, зашли в какой-то темный коридор, тоже охраняемый. Керим остановился, три раза постучал в стену — и стена отошла в сторону…

Толстый, почти лысый торговец тяжело поднялся навстречу им. Он был закутан в цветастый халат, его лицо пересекал уродливый красный шрам, волос на его массивной голове — почти не было. В клетке, стоящей на столе, кричал и бесновался кехлик…

— Кого ты привел сюда, Керим? — спросил он.

— Этот человек пришел издалека. Алиджон-хан передал нам салам, хозяин…

— Он не таджик. Я вижу его впервые. Он не человек Алиджон-хана.

— Хозяин, он все правильно сказал и сделал. Да будет позволено заметить нищему торговцу Кериму, что Алиджон-хан много работает с русскими.

Караванщик стоял, молча слушая разговор. Он не все понимал — но «Алиджон-хан» понял отчетливо. Никто не посмел отобрать у него автомат, в кабинете никого не было — но он чувствовал, что в него сейчас целятся из нескольких стволов.

— Я его не знаю. Что он хочет?

— Он хочет купить, хозяин.

— Купить… — торговец усмехнулся — это хорошо… Плохо, если он думает, что имя Алиджон-хана позволит ему получить товар бесплатно.

— Он сказал, что у него есть оружие, такое же как то, которое у него в руках хозяин…

Хозяин этого места и один из самых влиятельных торговцев в этом городе задумался. Оружие — это хорошо. Русские часто сюда привозили оружие, и оно хорошо расходилось. Пуштунские племена по обе стороны линии Дюранда приходили сюда, чтобы купить русское оружие. Значит, этот товар быстро найдет своего покупателя и осчастливит торговца хорошим доходом.

— Какова цена его оружия?

— Он не сказал, хозяин. Он сказал, что должен узнать цену, какую за него здесь дают — и только потом он скажет свою цену.

— Это разумно…

Хозяин заведения в раздумьи потер голый подбородок.

— Сколько ты хочешь купить, русский?

— Килограммов двести. Это для начала. Надо проверить канал.

— У тебя есть такие деньги, русский? — изумленно спросил хозяин заведения.

— Я же не спрашиваю, есть ли у вас столько товара? — резонно ответил русский — куплю я у вас или нет, будет зависеть от цены, которую вы предложите.

— Но русский, какую же ты хочешь цену?

— Ту, которую я не получу там, в торговых рядах.

— Но двести килограммов, если вдуматься — не такая уж и большая партия.

Русский покачал головой.

— Когда я последний раз видел Алиджон-хана, да продлит Аллах годы его (оба афганца при этих словах ритуально провели руками по лицу и сказали: «Омен») — он сказал мне, что здесь я найду мудрых людей, способных думать не только о сиюминутном, но и о будущем. Каждый из нас кушает свой кусок хлеба — и Аллах свидетель, я не намерен отнимать у вас ваш. Но я не могу терять и свой, в той стране, где я живу — устоявшийся рынок, для того чтобы люди купили у меня — мне надо дать им достойную цену на товар, дать им заработать больше, чем они зарабатывают на обычных поставщиках. В той стране, где я живу продавать не так-то просто, чтобы у тебя был покупатель, надо первый раз предложить ему даром и второй и третий — чтобы он втянулся. Только в таком случае на нем потом можно заработать. А полиция? Аллах свидетель, я не ищу себе лихвы, я думаю о будущем…

Владелец заведения согласно кивнул. Русский говорил красиво и правильно — но надо помнить, что в каждой сделке есть две стороны, и у каждой стороны интересы противоположны. Одни хотят продать подороже, вторые — купить подешевле. И если ты будешь думать не о своих проблемах, а о проблемах других людей — так ты ничего не заработаешь.

— Ты хорошо говоришь, русский. Правильно. Но и у нас есть свои расходы, только барану всегда кажется, что на чужом пастбище трава слаще. Если ты думаешь, что мы купаемся здесь в роскоши — посмотри вокруг. Почти все, что мы зарабатываем тяжким трудом — мы вынуждены отдавать, у нас остается только на то, чтобы кормить наши семьи. Если тебя поймают с наркотиками, русский, то тебя ждет суд твоего царя, а если мы откажемся платить дань, которая, Аллах свидетель, несоразмерно высока — то ночью придут люди, перережут горло и бросят тело в реку Кабул без должного погребения. А все что заработано тяжким трудом — отберут и пустят семьи по миру. Ты говоришь про свои проблемы — но помни и про наши, мы не можем опускать цену ниже, чем она есть. Но если ты дашь заработать нам на том товаре, что ты привез на продажу — мы сможем дать тебе свой товар по самой низкой цене, такой чтобы только покрыть наши расходы.

— Хоп![371] — моментально сказал русский — но меня нельзя обмануть, я будут знать цену на свой товар, и на ваш тоже.

— Мы не собираемся никого обманывать — деланно оскорбился хозяин заведения — мы здесь сидим не для того чтобы обманывать. Приходи сюда ближе к вечеру, русский — и мы договоримся с тобой.

— Я приду. Кого мне спросить?

— Тебя пропустят. Просто подойди к воротам, через которые ты шел, скажи, что ты гость Гульбеддин-хана — и тебя проведут куда нужно.

Вместо ответа, русский неторопливо, чувствуя, как моментально напряглись невидимые стрелки, полез в карман. Но извлек он не пистолет, не гранату — а большую, золотую монету. Перебросил ее хозяину. Бакшиш и залог…

— Буду рад видеть тебя здесь, русский… — осклабился хозяин — я провожу тебя…

Монета была толстой, сделанной из чистого золота. Коллекционные десять червонцев, очень дорогая вещь с портретом Александра Четвертого Великого. Такая монета стоила пять номиналов и если человек может дать такую монету просто в качестве бакшиша — значит, у него и впрямь водятся деньги.

Непредвиденное произошло у выхода. Русский и Керим вышли из караван-сарая как раз в тот момент, когда к нему подрулил небольшой грузовичок. Это был необычный грузовичок — на нем на грузовой платформе были установлены грубо сваренные клетки для животных, но поверх прутьев были привязаны проволокой деревянные панели и брезент, чтобы никто не видел, что находится в клетке. Увидев хозяина заведения, пассажир грузовичка соскочил с сидения и что- то крикнув, убрал один мат — чтобы покупатель мог увидеть товар. Керим прошипел «шайтан!», владелец караван-сарая закричал на водителя, чтобы тот немедленно закрыл клетку обратно — но русский успел увидеть, что было в клетке.

Там были дети. Связанные, в оборванной одежде, избитые русские дети. Двое мальчиков и одна девочка. И один из мальчиков что-то крикнул по-русски.

Но русский ничем не показал, что увидел это или это как-то заинтересовало его. Он равнодушно отвернулся.

Нищий торговец Керим вернулся в караван-сарай через час. Перед этим он вызвал своего племянника — того самого что следил за дуканом, и дал ему поручение — сбегать по известному ему адресу и сказать, чтобы все разузнали про русского. Был ли он здесь раньше, с кем и на чем приехал, где стоит машина, и какая она, что теперь делает этот русский. Керим никому и никогда не доверял, какие бы имена не назывались. И был в этом прав.

Когда племянник вернулся и сказал, что все сделал — Керим оставил его торговать в дукане, а сам пошел обратно, в караван-сарай, на базаре. Он был в такой ярости, что никто не посмел остановить его…

Владелец заведения успел осмотреть товар, который ему привезли, и оказался доволен. Все как заказывали — девочка пятнадцати лет, русская, с длинными и золотистыми как у гурии-девственницы в раю волосами и два мальчика. Мальчиков он с выгодой перепродаст, а девочку оставит себе. Кто сказал, что для того чтобы насладиться гуриями[372] — надо попасть в рай? Сегодня ночью он придет к своей наложнице и познает рай на земле, ведь мало кто заслужил его, так как он…

Когда Керим распахнул потайную дверь — владелец караван-сарая, звали его Гульбеддин, поев в очередной раз (он ел восемь-девять раз в день) сыро отрыгивался и ковырялся в зубах. Увидев нищего торговца Керима, Гульбеддин в страхе вскочил.

— Что за детей привезли тебе сегодня, обиженный Аллахом бинамус?[373] — сдерживая ярость, спросил Керим.

— Но Керим-хан, это просто дети… — заскулил Гульбеддин.

Нищий, вечно молящийся Аллаху и страшащийся его наказания торговец Керим на самом деле владел и этим караван-сараем, и девятнадцатью дуканами, и еще несколькими караван-сараями, и большим количеством торговых мест в рядах, где люди продавали героин, и большим количеством золота, которое лежало в обеспечение финансовой состоятельности многих уважаемых людей, вложенное в подвалы Хавалы. Наверное, если бы нищий торговец Керим решил себе построить жилище из золотых слитков — он смог бы себе это позволить. Но он был опытным и мудрым человеком, нищий торговец Керим и знал, что Аллах — со скромными и богобоязненными. Тем более — принц Акмаль очень не любил тех, кто может сравниться с ним богатством. Не любил и отбирал у таких все — до нитки.

— Это не просто дети! Это русские дети! Где ты их взял, отвечай?! Зачем они тебе!?

— Но Керим-хан, человек из дворца принца Акмаля, евнух по имени Псарлай сказал, что принцу нужны два бачи, обязательно русских. Он дал мне задаток в десять тысяч афганей за каждого и обещал в пятнадцать раз больше, когда я привезу их. А девочка… у меня есть три жены и ни одна из них не вызывает у меня никакого вожделения, да простится мне…

— О, Аллах! — вскричал нищий торговец Керим — лучше бы евнух Псарлай искал для принца Акмаля глупого, тупого, жирного ишака, которого можно было бы пинать ногами и стегать плетью, когда принц в гневе! Его не пришлось бы долго искать — он стоит передо мной! О, Аллах, за что ты так караешь меня!? Ведь я каждый день по пять раз встаю на намаз и не совершаю харама и расходую на пути джихада, я плачу закят[374] и помогаю бедным садакой![375] За что скажи, ты послал мне такого тупого и глупого слугу, о Аллах…

Гульбеддин бухнулся на колени и пополз к хану — постоянное упоминание Аллаха никого не вводило в заблуждение. Здесь точно с такими же славословиями Аллаху — запросто отрежут голову, если ты прогневал хана.

— Но Керим-хан, что я должен был ответить Псарлаю, когда он пришел ко мне и предложил такие деньги!?

— Ты должен был ответить, жадная скотина, что твоя никчемная шкура стоит больше трехсот тысяч афганей, которые он тебе посулил! Если Псарлаю нужны два русских бачи — пусть пойдет и украдет их сам, да простит мне Аллах такие слова! А что касается тебя, никчемная скотина, тебе вполне хватило бы и девственницы нашего рода, которую ты мог купить что здесь что в Кабуле даже за десять тысяч афганей если хорошо поторговаться! Но нет, ты захотел русскую! Ты навлечешь смерть и на себя и на меня, о ничтожнейший из рабов!

— Но разве русские узнают, кто это сделал?!

— А кого я только что привел к тебе сюда, идиот — если не русского?!

— Но этому русскому нужен наш товар, а не русские дети, мудрейший Керим-хан!

— А откуда ты это знаешь, ишачье дерьмо?! То что он отвернулся когда увидел это — не говорит ни о чем! Даже если ему нужен наш товар — он может проговориться в России! И тогда русские придут за тобой!

— Я все сделаю! Я все сделаю, мудрейший Керим-хан!

— Что ты сделаешь, ишачье отродье?

— Я сделаю! Я убью этого русского, и тогда будет некому болтать!

Керим-хан презрительно отпихнул ногой распластавшегося у его ног слугу.

— Воистину, когда Аллах хочет жестоко покарать кого-то — он лишает его разума. Ты думаешь, этот русский последний, который приехал в город? А если Алиджон-хан узнает, что это ты убил его человека? Тогда он пошлет людей, чтобы с тебя сняли кожу заживо! Эту кожу привезут ему — а он посмотрит на нее — и прикажет бросить на корм свиньям, как он это обычно делает! Вот так ты закончишь свои дни, сын свиньи и шакала — и рассказ о твоей страшной смерти правоверные будут передавать из поколения в поколение!

— Но что же тогда я должен делать, мудрейший Керим-хан!

— Избавься от детей! Убей их сегодня же и брось в реку Кабул! Никому не поручай это, сделай это сам! Чтобы никаких следов не осталось!

— Но что я скажу Псарлаю-евнуху, мудрейший Керим-хан!?

— Ты вернешь ему вдвое больше, чем он тебе дал и скажешь, что не смог найти для него двоих русских бачат! Пусть обратится к кому-нибудь другому! Вот что ты сделаешь, тупая, жадная, ничтожная скотина!

После ухода Керим-хана Гульбеддин ощутил настоятельную потребность выпить. В Афганистане не было мест где рос хороший виноград, а из того что было — гнали кишмишовку, густой, желтоватого цвета напиток. У афганских мастеров купажа было мало опыта, да и не оценил бы здесь никто тонкого труда — потому в кишмишовку часто добавляли самую разную отраву, для крепости. Была такая кишмишовка, что глотка ее хватало для того чтобы ослепнуть, двух — чтобы умереть. В таком случае говорили — воля Аллаха, ведь в Коране сказано про запрет правоверным вкушать напитки из плодов виноградного дерева. Кто-то напивался, когда заходило солнце, говоря, что Аллах не видит, кто-то напивался в караван-сарае, говоря, что Аллах не увидит через крышу — но часто оказывалось, что Аллах все же видел. И карал.

Кишмишовка острой, пахучей волной прошла по горлу, обожгла пищевод. Сразу захорошело, забылось унижение, которое он только что испытал.

Конечно, детей придется зарезать, потому что если ты обманешь Керим-хана — он об этом узнает и тогда зарежут тебя. Потом — придется по одному, в мешках таскать трупы к реке, по ночному городу. Можно было бы попросить кого-то из хазарейцев с телегой — но тоже нельзя, узнают. Придется всю ночь не спать.

Особенно жалко девочку. Настоящая гурия… жаль, что ему с ней выпадет провести только одну ночь. Ведь он за нее заплатил совершенно безумные деньги. Жаль…

Потом можно и мальчиков… Гульбеддин любил кровавые зрелища, он давно сам не убивал — но все же в молодости убивал и знал, как это делается. Что мальчик, что девочка: какая разница, многие считают, что бача — даже лучше, после этого Аллах не сотворит в утробе ребенка. Не зря же принц Акмаль заказал именно двух бачей — а он, Гульбеддин-хан попользуется бачами для самого принца!

И с этой жизнеутверждающей мыслью Гульбеддин налил себе еще стакан кишмишовки. Мелькнула мысль, что надо наточить нож — но он решил, что успеет сделать это ближе к вечеру.

Русский выбрался из города довольно быстро, он хорошо помнил дорогу, которой он шел и не заблудился. По дороге он чуть свернул — и не отказал себе в удовольствии пройти той улицей, где был дворец принца Акмаля. Сразу от базара он заметил слежку, неумелую — но не стал отрываться, чтобы не спугнуть. Пусть думают, что он ничего не заметил.

Напарник был уже у машины. Они обнялись, как это было принято здесь — и русский незаметно передал напарнику свой сотовый телефон. Напарник полез в кабину, через переходник подключил телефон к совершенно секретному прямому терминалу, выходящему на спутниковую систему целераспределения «Легенда». Секунда — и точные координаты целей ушли на спутник, тот в свою очередь передаст их в штаб. Задание выполнено.

Меньше суток до удара. Завтра здесь все изменится.

Русский прошел к кузову машины, отпер его и залез внутрь. Вернулся он с чемоданчиком, залез в просторную кабину, открыл его. Там, в гнездах из серого поролона лежали дополнительные приспособления к автомату Калашникова. Выбрав тепловизорный прицел, русский начал молча устанавливать его на свой автомат.

Напарник сел рядом, протянул лепешку с бараньим мясом и перцем. Русский положил лепешку на приборную панель, есть не стал. Достал из гнезда лазерный целеуказатель.

— Ты куда-то собрался? — иронично осведомился напарник.

— Там дети — лаконично сказал русский, устанавливая лазерный целеуказатель армейского стандарта сбоку на цевье.

— Какие дети? Араб, ты в уме?

— Русские дети. Два мальчика и девочка.

— Откуда они там?!

— Не знаю. И знать — не хочу.

Напарник схватил Араба за плечи, развернул к себе.

— Ума лишился? Что еще за дети?

— Наверное, похищенные. Их надо достать оттуда.

— Не сходи с ума. Завтра — время Ч! Может быть даже — сегодня ночью.

Ни один из офицеров не знал, когда будет время Ч — такое не сообщают, тем более тем, кто идет за линию фронта. Но подозревали — потому что знали, как действует армия, что написано в боевых уставах. Разведывательные данные, после проверки их достоверности подлежат реализации немедленно. В данном случае — данные достоверны, для того и послали разведывательную группу, чтобы проверить данные спутниковой разведки непосредственно на местности. Теперь данные переданы в Легенду в виде набора глобальных координат целей. Отправлявший их на задание куратор ГРАДов от КСО генерал фон Бредов[376] предупредил, что после передачи последнего набора координат у них будет только «шесть плюс» — то есть только шесть часов, чтобы выйти из под удара. По истечении шести часов — ракетно-бомбового удара по обозначенным координатам можно будет ждать в любую секунду.

— Вот именно! А они — там.

— У нас приказ. Ты что хочешь нарушить приказ?!

— Приказ выполнен. Цели обозначены. Хочешь — уходи, справлюсь без тебя.

— Бросить напарника? Тебе не кажется, что это не про нас?

— Тогда делай выбор. Я — не отступлю.

— Давай запросим штаб. Терминал двусторонний.

— Я знаю, что он скажет. Выходить в точку эвакуации немедленно.

— Тогда какого хрена ты творишь?

Араб отложил в сторону автомат.

— Кому мы служим, ответь мне, Бес? Ответь как на духу.

— Родине. России.

— А что такое — Россия?

Вопрос, конечно, был интересным. Попробуйте, сами ответьте что такое — Россия? Только ли территория — самая большая в мире?

— Не знаешь… И я не знаю. Но чувствую. Сейчас Россия — это те дети, которых похитили и привезли сюда. Мы служим России — и наша задача в том, чтобы достать их оттуда и вернуть за родную землю. Они для нас — Россия, каждый подданный Его Величества для нас — Россия.

Бес открыл дверцу, сплюнул в пыль.

— Вообще то и у нас в моталках[377] было: своего бросить — последнее дело.

— Вот именно. Если хочешь исполнять приказ так, как он отдан — исполняй его. А я буду поступать так, как сам знаю.

— Аллах затмил твой разум…

При упоминании Аллаха Араб повернулся к Бесу.

— Я тебе расскажу кое-что. Знаешь, почему я пошел в спецназ?

— Не знаю. Ты же не рассказывал никогда. Сидишь и молчишь.

— Теперь расскажу. Тогда, в Бейруте у нас была семья. У меня были брат, сестра, отец и мать. Когда пришли исламисты — ты должен помнить что тогда произошло в Бейруте — у меня не стало никого. Большую часть казаков вырезали на полях, остались немногие. Меня тогда выпороли за хулиганство — вот почему я остался дома и не пошел на поле. Потом отец и другие казаки, кто еще оставался в живых, пробрались в поселок. Мы достали пулемет и выманили бандитов на околицу, в чистое поле. Но в живых остался только один я, бандиты схватили меня и предлагали принять ислам, но я отказался. Тогда они распяли меня на кресте. Видишь?

На руках Араба еще остались следы от гвоздей, почти незаметные кружки гладкой кожи. Такие как остаются после ожогов, когда поверх обожженной ткани нарастает кожа.

— Подполковник Тихонов, который нас учил, тогда еще служил в действующих частях, не инструктором. Его и его группу забросили в наш район для того, чтобы разведать обстановку, определить наличие опасности для вертолетов с десантом, подобрать и зачистить площадки для десантирования основных сил. Их было шестнадцать человек, и у них был приказ: только разведка. Не вмешиваться ни во что до подхода вертолетов с десантом. Но он нарушил приказ, он пошел на штурм захваченного казачьего хутора и уничтожил бандитов, тех, кто оставался к этому времени в живых. Он и его люди сняли меня с креста и эвакуировали военным вертолетом, только поэтому я жив до сих пор. У него был приказ не вмешиваться — но он поступил так, как подсказало ему чувство долга и его офицерская честь. А что подсказывает тебе твоя честь Бес? Ни у тебя, ни у меня нет отца, на которого мы могли бы равняться, нам не у кого спросить совета. Скажи — Тихонов достоин того, чтобы на него равняться?

Бес вместо ответа с шумом захлопнул дверцу машины. Достал из кобуры свой пистолет, открыл бардачок и достал из него черную сосиску глушителя. Начал накручивать на ствол.

— Как думаешь сделать?

— Сегодня встреча. Ты останешься здесь, сторожить товар. Я пойду туда. Ты выдвигаешься в одиннадцать ноль-ноль, в двенадцать мы достигнем базара. Точку встречи определим по часам. Час — на операцию. Час — на отход. Оружие отдадим пуштунам, они выведут нас.

Основной план отхода ударной группы был прост, и как всякие простые вещи — с большой долей вероятности должен был увенчаться успехом. Им нужно было отъехать всего три километра от города. Там их ждало пуштунское племя, одно из тех, которое сотрудничало с Белым Царем. За автомобиль, который можно очень выгодно продать в Пешаваре, не меньше чем за пятьдесят тысяч золотых на наши деньги, большая группа пуштунов должна сопроводить русских до границы. Насчет партии оружия — договоренности не было, но если оно будет — сгодится за плату и оно, так будет даже лучше. Переходить они должны были в смертельно опасном районе — в районе перевалов горного Бадахшана. Но и у пуштунов и у спецназовцев хватит подготовки, чтобы пройти этим путем. Что сказать, если на пути встретятся казаки или пограничная стража — они знали. Да даже если и встретятся… они не раз незаметно пересекали границу в обе стороны, «рвали нитку». Это была часть их боевой учебы.

Пуштунам все равно — двух человек вести или пятерых. Но выдержат ли переход дети?

— Я пока посплю. Иди купи куртки, такие же как я купил. Здесь должны продавать.

— Сколько?

— Три. И одежду… ботинки… сам в общем посмотри.

Бес засунул пистолет в бардачок, достал оттуда еще один.

— Дурак ты, Араб. Приключений ищешь.

— Я знаю…

Часть 4

Тот, кто встал на путь беспредела

Тот, кто живет по законам беспредела —

Тот и сам в любой момент может стать жертвой беспредела

Автор

28 июня 2002 года

Екатеринбург на Карахчае

В здании министерства я появился рано — в семь утра. На Востоке рабочий день вообще начинается в шесть, как я говорил и заканчивается в час дня — из-за жары. Кстати, в Тегеране так работали далеко не все, все таки здесь было не так жарко как, к примеру в Адене, почти что конечной точке нашего влияния в регионе. Но все равно… штаб уже работал, а вот Скворца — пташки певчей — на месте не было.

Решил его дождаться в присутствии[378] — знаете, когда человек изначально чувствует за собой вину — это хорошая почва для плодотворного разговора. А поговорить было о чем.

Проснувшись в три часа ночи, я включил компьютер и вышел в интернет, чтобы понять, с чем мы имеем дело. Интернет — это вообще величайшее изобретение двадцатого века, с его помощью рухнули все границы. Теперь уже невозможно скрыть что-то, все тайное почти сразу становится явным. Во многом утратила смысл профессия разведчика — те девяносто процентов информации, которые раньше получали за счет чтения книг и газет в стране пребывания — теперь получают «не отходя от кассы», как говорится. В МВД есть специальный отдел — они подписаны больше чем на тысячу новостных рассылок на всех языках мира и на несколько тысяч журналов и газет. Все это обилие информации сначала прогоняется через суперкомпьютер в поисках ключевых слов и смыслов[379], потом отобранное электронным мозгом прочитывали уже люди. Все это делалось в тихом городе на великой русской реке Волге, где был сверхскоростной интернет, хорошие факультеты языков в университете и недорогая рабочая сила. Точно так же просто, с помощью интернета можно было найти друзей, создать рабочую группу, прочитать нужную книгу и вообще получить нужную информацию. Мне она как раз и нужна была от интернета со спутниковым подключением, никем не контролируемым.

Информация.

Примерно к утру я понял, с чем имею дело. Это были технологии двойного назначения, ограниченные к обороту. Те центрифуги, которые поставлялись в качестве оборудования для цементного завода — на самом деле были центрифугами для чего-то иного — исходный материал для цемента не является агрессивной средой, для цементного производства не нужна центрифуга со скоростью вращения около трех тысяч оборотов в минуту, и жаропрочные трубы повышенного класса точности изготовления тоже были не нужны. Это было что-то иное, не гражданское производство. От того то и беспокоились немцы.

Прождав в присутствии больше часа, я уже начал раздражаться, когда дверь шумно открылась, буквально пинком и в присутствие ворвался настоящий ураган…

— Захия… милая моя, это тебе.

Сидевшей в приемной молодой даме, весь вид которой наводил на недобрые мысли относительно генерала Скворца и возможности организации «медовой ловушки» местной контрразведкой был бесцеремонно вручен огромный букет оранжерейных цветов, которые дама с благосклонностью приняла.

— Павел Иванович на месте.

— Никак нет, задерживаются… — секретарь показала глазами на меня, Олег Дмитриевич Пескарев, управляющий филиала Атомстроя в Персии повернулся ко мне на каблуках, как истинный юнкер.

— Господин посол… на ловца и зверь, как говорится. Мы вас искали… про вас такие слухи ходили… мои соболезнования.

— Пока не с чем.

— Говорили, что вас убили в перестрелке на юге.

— Слухи о моей смерти сильно преувеличены. Видимо, жить долго буду. А позвольте полюбопытствовать, кто это распускает обо мне столь нелепые слухи?

— О, я был в Багдаде вчера и услышал о том, что вы или серьезно ранены или даже убиты. Собственно, именно это я и хотел обсудить с Павлом Ивановичем. Но если уж вы здесь… позвольте пригласить вас в отстроенный нами город Екатеринбург на Карахчае.

— Простите?

— Екатеринбург на Карахчае. Там рядом протекает река Карах-чай, но мы расположены дальше, там где было соленое озеро. Просто удивительное место… раньше там было всего лишь соленое озеро, там теперь целый город. Все таки, цивилизаторская роль России в этих местах очень велика, кто бы что не говорил. Не так давно у меня гостил князь Абашидзе, он остался от тех мест в совершеннейшем восторге.

— Простите?

— Князь Абашидзе. Генерал-губернатор Междуречья. Именно у него я кстати вчера гостил, просто потрясающий человек. Каждого гостя он угощает вином домашней выделки, и хоть он и грузин — но он всегда называл себя русским человеком. Все-таки русская нация — великая нация, если представители других наций называют себя русскими.

Вот дьявол и явился за товаром.

— Уместно ли это будет? Я жду аудиенции генерала Скворца.

Пескарев подмигнул.

— Если Скворец не появился на работе до сих пор — он не появится и до обеда. Уж поверьте мне. А мне будет приятно… старый Юрьевский частенько бывал в самом русском из городов на персидской земле, а вы — ни разу.

И в самом деле — что это я…

Екатеринбург-300 или Екатеринбург на Карахчае находился между Кумом и Тегераном, намного ближе к Куму и чуть в стороне. С его строительством Кум[380], до этого один из самых больших и бедных городов Персии заметно приподнялся: обслуживать строительство и работу такого центра как Екатеринбург-300 стоило немало денег и требовало немалого количества персонала. Дорога до Екатеринбурга была проложена от Кума — бетонная, стоящая на опорах и не касающаяся земли. Сам город не был окружен забором, как можно было подумать — но голову даю на отсечение, охрана тут была и периметр контролировался жестко.

Сам город состоял только из центра и промышленной зоны. Центр — был достоин даже крупного индустриального города — целый квартал небоскребов, разной этажности — но не меньше двадцати шести этажей. Все здания облицованы на единый манер — зеркальными блоками, отчего днем они так светятся, что больно осмотреть. Все остальное — это промышленная зона, состоящая из различных зданий одинакового белого цвета, дороги между ними заасфальтированы, между полосами — лужайки из аккуратной, высоко подстриженной зеленой травы. Она зеленая, не поддается никакому солнцу — значит, тут проложено капельное орошение, чертовски дорогая штука. Чуть в стороне от города — самый настоящий аэропорт с бетонной, трехкилометровой полосой. В отношении аэропорта Пескарев похвастался, когда мы еще ехали к городу.

— Мы его аттестовали по всем правилам ИКАО и теперь имеем право принимать международные рейсы.

— И много таких?

— Достаточно. У нас есть три собственных грузовых самолета и один пассажирский, мы вербуем людей посменно, в основном в Сибири и Центральной России и доставляем вахтами прямо сюда, собственным самолетом и на собственный аэродром.

— Богато…

— Здесь у нас лучший заказчик. Только в прошлом году Атомстрой положил в казну больше девятисот миллионов[381]…

— И какую роль играет местное отделение?

— Огромную! Мы приносим треть от всех поступлений. Его Светлость в каком то смысле даже опережает нас в вопросах использования атомной энергии. Его страна богата нефтью и газом — но он поставил цель к десятому году не сжигать ни единого галлона нефти топливом!

— А как же автомобили?

— Сделаем электро! Здесь — настоящий рай по части возобновляемых источников энергии. Вы знаете о том, что Его Светлость заказал нам строительство четырех атомных опреснителей на два реактора каждый?

— Нет. А почему это не прошло через посольство?

Перскарев снова улыбнулся, он вообще в этом смысле был похож на американца, те улыбаются без конца.

— Мы имеем собственные возможности в канцелярии его Светлости. Только не делитесь этим с фон Тибольтом, он умрет от язвы.

— Расстроится… согласился и я.

— Германцы пользуются дешевой атомной энергией благодаря каскадам АЭС в Африке, у них дешевое исходное сырье, но технология не самая лучшая. Мы же разработали реактор, который может работать на исходном желтом кеке, без обогащения. Представляете, что это такое? Теперь можно будет торговать атомными технологиями как и любыми другими, безо всяких дурацких ограничений, которые только мешают!

Похоже, ты этим и занимаешься…

Я специалистом в атомной отрасли не был — поэтому вежливо спросил.

— А чем хорош этот реактор?

— Тем, что исключается процесс обогащения топлива — из него только формируются стержни для активной зоны. Все боятся, что обогащенный уран будет использован для ядерных зарядов — какая глупость! Сейчас те, кто хочет иметь атомную бомбу — те имеют ее. Но никогда не применят. Потому что смысла в этом нет, атомное оружие сохраняет мир, а не разрушает его. А атомные технологии позволяют получать энергию дешевле, чем любые другие за исключением гидротехнологий. Откровенно говоря, господин посол, мне не нравится энергетическая стратегия Империи.

— Вот как? И почему же?

— Ставка на воду. Мы понастроили гидроагрегатов повсюду, где только возможно, у нас все реки перекрыты каскадами ГЭС[382]. Но дешевая энергия развратила нас, и мы теряем технологическое лидерство в отрасли. Вообразите, князь, здесь мы строим в два раза больше атомных агрегатов, чем на севере. А ведь есть еще и солнечная энергия и ветровая…

— Насколько мне известно — все это дорого.

— Да, дорого! Но мы же платим себе, своим разработчикам, своим производителям, своему будущему!

— Возможно, вы и правы…

На территории производственного комплекса было поразительно безлюдно — люди передвигались в прозрачных коконах — переходах между корпусами, чтобы не попадать на жару. Было ощутимо свежее — видимо из-за системы полива. Техника, сновавшая между корпусами, была какой-то странной — вроде обычной, но в то же время необычной. Потом понял — она была без топливного бака и не дымила.

— Заметили? Это электромобили.

— Похожи на обычные машины.

— Не совсем. Это и есть обычные машины — но они переделаны под электротягу. Когда они разгружаются и загружаются — они подзаряжаются. Мы здесь живем на электричестве, оно для нас все.

Конечно же, директорский кабинет находился на верхнем этаже самого высокого здания в «даун-тауне». Выглядел он странно — часть крыши отъезжала в сторону, а кроме того — там было еще что-то типа веранды, чтобы обозревать окрестности.

Я никак не мог понять, случайно ли этот довольно молодой еще человек назвал фамилию Абашидзе. И если не случайно — на чем они его взяли? Он не похож ни на фанатика, ни на экстремиста. Я кстати мог понять — но не оправдать! — почему на путь Черной гвардии встал Абашидзе. Хозяйствование в Палестине, а потом еще Междуречье — тут любой, сражаясь, просто осатанеет. Но этот-то что.

Конечно же мы сразу вышли на «балкон» — он казался искусственно, помимо проекта пристроенным к строгому телу небоскреба.

— Пройдемся по цехам?

— Да нет, достаточно будет посмотреть сверху. И вы мне расскажете, что и где производится интересного…

— Как желаете… — обиженно заявил Пескарев — тогда смотрите… Вот здесь у нас — полный цикл восстановления топливных сборок, производства такого уровня нет больше нигде. Захоронение ядерных отходов — это вчерашний день, эти отходы — золотое дно, и если кто-то говорит про желание избавиться от отработанного топлива — его надо хватать не задумываясь. Знаете, сколько выгорает ядерного топлива в стержне за время его жизненного цикла?

— Просветите…

— Пятнадцать процентов! Пятнадцать процентов, господин посол! Если бы не идиотские законы, запрещающие ввозить для захоронения ядерное топливо — мы обогатились бы на этом! Сейчас мы работаем только на себя.

— А как же радиация?

— Да бросьте. В опасной зоне работают исключительно роботы. Тут вопрос в технологиях и не более того. Далее. Вон там у нас — некоторые технологические линии по сборке реакторных насосов, это очень сложная технология, собственно с нее все и начиналось, и знали бы вы, сколько сил пришлось потратить моим предшественникам, чтобы все здесь наладить.

— А как насчет обогащения?

— Чего именно?

Я улыбнулся.

— Урана.

— Да бросьте! Кто вам это сказал?

— Ну… фон Тибольт, для начала.

— От него можно много чего ожидать. Этот человек патологически завистлив. Немцы пытались влезть сюда с своими технологиями. Нам пришлось немного… ослабить узду, только поэтому был выстроен Екатеринбург-300. Немцы вообще предлагали чуть ли не полный цикл передать. Он просто хочет нам навредить.

— Он показал документы.

— И какие же?

Вот в этом вопросе я был уже подкован — хвата Интернету.

— Насосы. Специзделия, не обычные насосы. Потом центрифуги. Специальные высокоскоростные центрифуги. Это уже не шутки.

Я ждал от него того, что он снова упомянет Абашидзе — но он просто смутился.

— Откуда у него это?

— Хороший вопрос. Я бы поинтересовался вдобавок — зачем все это здесь.

Пескарев какое-то время думал — но потом решил пустить в ход козыри.

— Генерал-губернатор Абашидзе отзывался о вас как о патриоте.

Опять это слово.

— Только поэтому я разговариваю с вами, а не передал эти документы дальше.

— Хорошо. Если… если так, то вот вам ответ. Есть определенные экспортные ограничения, понимаете?

— Нет.

— Ну… скажем, Шкода. Вы знаете заводы Шкода?

— Не бывал, но слышал.

— Один из крупнейших машиностроительных концернов Европы. В принципе с ними может сравниться только Крупп, ДЕМАГ… если не считать наших. Несколько заводов, каждый из которых можно сказать шагнул в двадцать первый век. Поставщики и подрядчики во всем мире, продукция от механических мясорубок до крылатых ракет высокой точности. У них есть подразделение, занимающееся энергетическим машиностроением — котлы с кипящим слоем, котлы на обедненной угольной пыли, турбины, рассчитанные на критические и закритические параметры теплоносителя — все это у них есть. Но в атомное машиностроение они не суются. И знаете почему?

— Почему же?

— Ограничения. Проклятые ограничения, Вашингтонская конвенция о нераспространении. Она просто не дает нам жить, не дает дышать, все друг за другом следят. И знаете, почему на распространение технологий наложены такие жесткие ограничения?

— Вероятно, чтобы они не попали не в те руки.

— Верно! Но не в том смысле, в каком вы в него вкладываете. Дело в том, что основные залежи урана расположены в Африке, Афганистане, Австралии — то есть в захолустье. А технологии все — у стран первого мира. Они их охраняют, чтобы не дать дешевой энергии развивающимся странам. Потому что если к тем же бурам попадут современные атомные технологии — они будут топить свои топки не углем, они перестанут торговать желтым кеком и начнут торговать энергией, а германцы с их каскадами африканских АЭС просто разорятся!

— А в чем наш интерес?

Вопрос застал Пескарева врасплох, я это видел.

— Ну… мы заработаем деньги, это раз. Приобретем новых друзей это два…

— А старых потеряем…

— Да бросьте! Немцы нам кто угодно, но только не друзья. Они нас боятся, а страх рождает ненависть. Они зарабатывают на нас деньги — но считают нас дикарями, которых должен колонизировать германский капитал, потому что тевтонским мечом нас колонизировать невозможно.

Если я правильно помню цифры по сотрудничеству — еще неизвестно, кто кого колонизирует. Прошли те времена.

Пескарев подмигнул.

— Есть схема, позволяющая неплохо зарабатывать. Я почему назвал Шкоду — шкодовские турбины отлично поддаются конвертации. То, что можно производить — производит Шкода, а то что нельзя — производим мы здесь. Если все это объединить — то получится набор для постройки пятисотмегаваттного реактора.

Уму непостижимо. Так может, кстати, и немцы, и итальянцы, и североамериканцы из-за этого и нервничают? Чисто коммерческий интерес, понятно же, что те, кто нарушает эмбарго зарабатывают огромные деньги. Может, на нас так косо смотрят из-за нечестной игры здесь?

— Давайте, пройдемся по цехам… — сказал я.

По цехам мы прошлись — ничего особенного. Обычное производство так называемого пятого передела — то, в которое впускают в белых халатах и в одноразовых бахилах.

То, что я искал, я нашел, когда мы вышли из цехов. Везде был постелен готовый зеленый ковер, орошаемый из опрыскивателей — а в одном месте его сняли, прямо как он и был, квадратом — а опрыскиватель продолжал там работать, и получилось грязное месиво. В него я и вступил по неосторожности, сойдя с пешеходной дорожки, хорошо что бахилы еще не снял. Глянул вниз — и похолодел.

Вид грязных, испачканных бахил кое-что мне напомнил. Днище Хорьха, когда я его осматривал…

— Осторожнее… С дорожек лучше не сходить — сказал Пескарев.

— Интересно. Я думал, что в Персии нет глин…

— Почему нет — глиняные почвы есть, но не здесь. Есть же в стране гончарные изделия, они не из привозной глины делаются. Здесь это единственное месторождение, других нет.

Естественно штурмовать Екатеринбург-300 что в одиночку, что с другими людьми — нашел бы, найти не вопрос — я не мог. По многим причинам. Оставалось только ждать.

30 июня 2002 года

Варшава, штаб Виленского военного округа

К счастью — а может быть и к несчастью — гусары не читают газет. Не потому, что не умеют читать — а потому что презирают всю эту досужую болтовню. Труп пана Ковальчека обнаружила приходящая домработница двадцать девятого, утром — у нее был свой ключ, она пришла убраться в квартире и как только открыла дверь — почувствовала неприятный, подозрительный запах. Пытаясь найти его источник, она осторожно прошла в комнату и… взвыла, как сирена автомобильной сигнализации.

Прибывшая полиция в раздувшемся и источавшем отвратительное зловонье трупе — в эти дни в Варшаве держалась жара — опознала квартиросъемщика этой квартиры, пана Юзефа Ковальчека, больше тут никого быть не могло. Тут же нашли и передали на экспертизу три гильзы, тело отвезли в морг, на вскрытие.

Конечно, полиция предпочла бы хранить это дело в тайне — но шила в мешке, как известно не утаишь. У любого репортера, занимающегося криминальной хроникой существует рация со сканером полицейской волны, в этот раз однако полиции удалось вывезти тело до того, как на место прибыли первые репортеры, а потом они задержали на сорок восемь часов домработницу и не допустили репортеров к месту преступления. Тем самым они даже сделали себе хуже — в дневных газетах Варшавы появились сообщения о том, что известный диссидент пан Юзеф Ковальчек, профессор университета арестован из-за своих политических взглядов. Тем самым полиция, сама того не желая сильно усугубила свое положение, загнав себя в угол. Потому что уже к вечеру подкупленный репортерами сотрудник полиции сообщил, что пан Юзеф Ковальчек мертв, более того — убит. В вечерние газеты это не попало, но утренние уже вышли с аршинными заголовками. Естественно, в них было сказано, что пан Юзеф был убит кем-то по наводке властей за то, что говорил неудобную правду, и именно поэтому власти скрывают правду о его смерти.

Полиция тем временем шла по следу — по тому самому, который и предвидел неизвестный убийца.

Днем, в морге Варшавского университета было сделано вскрытие и выписано свидетельство о смерти. Причина смерти — пулевое ранение, одна из пуль повредила желудочек сердца. С такими ранениями не живут. Еще две пули прошли менее точно, одна вообще не задела никаких жизненно важных органов, еще одна повредила позвоночник. Все три пули были извлечены, отсканированы и отправлены на экспертизу. Двадцать лет назад о таком приходилось только мечтать — на трассологическую экспертизу уходило до месяца, центрального файла не было вообще. Сейчас — пули был отсканированы специальным сканером, позволяющим строить трехмерные изображения объекта, данные были отправлены не фототелеграфом — а через спутник на центральный компьютер МВД. В нем содержалось больше четырехсот миллионов (!!!) только записей с изображениями самых разных пуль, полученных при обстреле продаваемого в частные руки оружия, извлеченных из тел убитых, выпущенных при обстреле изъятого у преступников оружия. Компьютер быстро определил пули из Варшавы как пули калибра 9 парабеллум, выпущенные, скорее всего из пистолета марки Орел производства оружейной фабрики в Радоме, в Виленском крае[383] — там были специфические следы от выбрасывателя на гильзе, да и Орел этого калибра производился только малыми частными фабриками на заказ, да там, в Радоме. Из четырехсот миллионов возможных вариантов разом осталось восемьдесят одна с небольшим тысяча — с ними компьютер и начал работать.

Тогда же, при вскрытии была установлена примерная дата наступления смерти — вечер двадцать шестого или ночь на двадцать седьмое июня.

Тем временем — служба безопасности университета (полиция не имела право входить на его территорию) провела опрос студентов и преподавательского состава, благо были летние каникулы, и на территории университета и тех и других было немного. Выяснилось, что пана Юзеф последний раз видели как раз вечером двадцать шестого, он привел с собой высокого, светловолосого молодого человека, с которым и уехал после собрания на своем факультете. Сексуальные пристрастия пана Юзефа ни для кого не были особыми секретом — поэтому полиция Варшавы на несколько часов взяла ложный след, начав отрабатывать картотеку «сахарных мальчиков»: стриптизеров, танцоров, моделей, просто завсегдатаев клубов, обслуживающих богатеньких содомитов. Среди них попадались самые разные люди, как ни странно действительно содомитов среди них было немного. Преобладали студенты и не слишком богатые молодые люди из провинции, которые вот так вот зарабатывали себе на жизнь. Даже несмотря на то, что Варшава была космополитичным и толерантным городом — полицейские испытывали к таким вот субъектам немалое омерзение и на отработку этого контингента посадили новеньких и в чем то провинившихся.

Примерно в двадцать ноль-ноль вечера двадцать девятого числа аналитический центр в Санкт-Петербурге дал результат, идентифицировав пули, выпущенные в пана Юзефа Ковальчека как пули пистолета, который был выдан в качестве табельного оружия пану Ежи Комаровскому, проходящему службу в Его Императорского Величества польском гусарском полку. Так впервые прозвучало имя графа Ежи.

В ответ на срочный запрос в военное министерство последовал ответ, что любая информация из личного дела офицера может быть выдана лишь по вхождению начальника полиции на имя командира полка, а выдача информации об офицерах лейб-гвардии возможна только по визе военного министра или товарища военного министра. Ни того ни другого в столь поздний час на месте нет, и беспокоить их по такому поводу дежурный офицер не собирается.

Но помимо официальных — есть и неофициальные источники информации.

Предположив, что пан Ежи является «сахарным мальчиком» или стал им в Петербурге, полиция Варшавы запросила у своих санкт-петербургских коллег досье на пана Ежи. Досье пришло достаточно быстро и стало для варшавских полициянтов сюрпризом. Пан граф не только не был содомитом — но и был отправлен в отпуск из-за скандальной связи с замужней дамой. Кто-то — а содомиты так точно не поступают.

Что же касается внешности графа Комаровского — то она совпадала, высокий блондин. Для более точной идентификации в Санкт-Петербург направили фоторобот, составленный по описаниям коллег и студентов покойного пана Ковальчека и попросили провести опознание по фотороботу, наведавшись в полк.

Только в этот момент один из полициянтов вспомнил, что Виленским военным округом командует генерал Тадеуш Комаровский. Короткая проверка позволила установить, что пан Ежи — его родной сын. Дело принимало настолько серьезный оборот, что о нем необходимо было доложить королю. Под ночь Его Величество решили не беспокоить — но с утра необходима была приватная аудиенция.

Пытаясь понять, что могло произойти на квартире у пана Ковальчека полицейские решили, что могло произойти вот что: пан Ковальчек стал приставать к молодому человеку, согласившемуся посетить его квартиру — а молодой человек не только не понял этих приставаний, но и убил содомита. Оставался вопрос — зачем он вообще пошел на квартиру с содомитом. Не знал, что тот — содомит? Возможно — но маловероятно, пан Юзеф особо не скрывался и даже числился в картотеке неблагонадежных с позорным шифром ПП[384]. Может быть, ему нужно было от профессора что-то еще…

Тем временем, поступили результаты еще одной экстренной экспертизы, она теперь делалась при помощи какой-то военной лазерной установки, позволяющей мгновенно определять присутствие любых химических веществ, в том числе сложносоставных, в крови, в мазках с кожи и с других мест. В момент смерти профессор Ковальчек находился в состоянии наркотического опьянения, на коже были обнаружены следы кокаина — по всему лицу, как будто он размазывал его по лицу, или чихнул и кокаин рассыпался. Еще одна экспертиза, которая должна была ответить на вопрос, имел ли пан профессор половые сношения перед смертью, готова не была.

Примерно в два ночи — а дело было литерным, и следственная бригада работала по нему круглые сутки, спали тут же, в дежурке министерства на неудобном, пропахшем потом и гуталином топчане — из Санкт-Петербурга пришло еще одно сообщение. Полиция Санкт-Петербурга по запросу Варшавской полиции инициировала срочную проверку хранения оружия в Польском Его Императорского Величества, лейб-гвардии Гусарском полку, и когда армейские контрразведчики, совместно с поднятым посреди ночи каптенармусом вскрыли оружейную комнату, то выяснили, что вместо пистолета, который пан граф должен был сдать убывая в отпуск на месте только карточка-заместитель с его подписью в получении оружия. Это была как минимум халатность — но разбираться с этим должны были уже военные.

В восемь часов утра полицеймейстер Варшавы истребовал срочную аудиенцию у короля, поставив перед ним вопрос о превентивном задержании молодого графа Ежи Комаровского по подозрению в убийстве. Король колебался в решении, и колебался долго — он понимал, что отдать приказ о превентивном задержании своего подданного он может, а вот офицера Лейб-гвардии — уже нет, для этого нужна санкция военного прокурора, причем по месту службы, то есть в Санкт-Петербурге. А военный прокурор, учитывая обстоятельства, вполне может вызвать графа в Санкт-Петербург и взять его под стражу уже там, или даже оставить «на поруки офицеров полка» — то есть сидеть в казарме и не выходить из нее. Король перед аудиенцией прочитал утренние газеты — и знал о том, что в городе УЖЕ неспокойно, по городу УЖЕ поползли слухи. Поляки вообще беспокойный, бунташно настроенный народ. И поэтому — король дал согласие на задержание пана Ежи Комаровского и водворение его в дом предварительного заключения, хотя не имел на это никакого права.

Еще через час, санкцию на арест — тоже не имея формального права санкционировать задержание военного, да еще и дворянина дал прокурор Варшавы.

Группу, которая выехала из варшавского полицейского управления на набережную, возглавлял старший инспектор полиции[385] Бронислав Гмежек, старый и опытный полицейский волк, проходивший практику в считавшейся лучшей в Империи Московской сыскной полиции. Во время практики — тех, кому это удавалось можно было пересчитать по пальцам рук — он был отмечен медалью «За усердие»[386]. Тогда трое медвежатников «запороли медведя» — выпотрошили сейф в «Русско-Азиатском», разжившись чуть ли не на полмиллиона рубчиков, а потом, когда поняли, что полиция у них на хвосте — бросились врассыпную. Чеха — вора в законе, действительно чеха по национальности — Гмежек, тогда еще простой исправник гнал по всей Москве больше трех километров, не дал ни скрыться, ни взять заложников — и все же настиг, обезвредил, вырвал из рук уже казавшейся своей добычу. За то и наградили… а потом с повышением отравили обратно, в родную Варшаву, поднимать уровень местной полиции. Варшавский криминалитет дал старшему инспектору Гмежеку кличку «Чума», и кличка эта была заслужена инспектором на сто один процент.

Сейчас, старший инспектор Гмежек, пробираясь в составе отряда полицейских на двух Варшавах[387] через пробки на Мокотуве, неизбежные в это время дня, не прекращал думать об этом деле. Дело для многих членов следственной группы было ясным, для многих — но не для пана Гмежека.

В Московской сыскной полиции его учили: мотив — половина раскрытия. Правильно определил мотив — круг подозреваемых сужается сразу и просчитать кто мог совершить это преступление можно очень быстро, в два счета. Промахнулся с мотивом — сразу пошел не в ту сторону, раскрытие может быть чисто случайным. А вот сейчас — у них был верный подозреваемый, все сходилось: описание внешности, оружие — кроме мотива.

В принципе мотива могло быть два: личная неприязнь по каким-либо мотивам и приказ сделать это. Личная неприязнь — вполне могло быть, но не сходилось. Получалось так: сначала этот пан Ежи вместе с Ковальчеком пришел в университет, где их все видели, потом он с ним же ушел. Если предположить, что молодой пан Комаровский содомит — то зачем он застрелил Ковальчека, а не вступил с ним в половую связь? Поссорились? Может быть — но возникает вопрос, почему поссорились, что было причиной. Как они вообще познакомились, когда, были ли у них интимные отношения? Если да — то почему никто не знает об этом, почему в университете их видели вместе с первый раз? Если предположить, что пан Комаровский скрывал свои сексуальные предпочтения — надо сказать, что это могло быть, признание человека содомитом в Российской империи является основанием для изгнания из армии, тем более из Лейб-Гвардии с позором — остается вопрос почему именно в этот день, перед смертью Ковальчека он счел нужным появиться вместе с ним на публике? Если они длительное время состояли в противоестественной связи — почему он решил показаться с ним на людях именно перед тем, как застрелить, ведь если ты не та ниточка из университета, никто бы и не подумал на него. Почему он взял с собой оружие, отправляясь на квартиру Ковальчека? А как быть с информацией из Санкт Петербурга, что молодой граф большой любитель женщин и даже отправлен в отпуск из полка из-за скандала с женщиной?

Табельное оружие, еще одна ниточка, и не ниточка даже, а канат — вообще никуда не лезет, любой офицер знает, что пистолет, который ему выдали и закрепили за ним — отстрелян, и данные о нем внесены в электронную пулегильзотеку. Если он хотел убить Ковальчека — зачем он взял с собой именно табельное оружие? Инспектор Гмежек знал в Варшаве, по меньшей мере, два десятка мест, где можно купить оружие нелегально. Не может быть, чтобы пан Комаровский не мог найти хотя бы одно такое место и обзавестись там краденым стволом. Если даже это невозможно — у молодого пана Комаровского наверняка есть фамильное поместье, там находится оружие, которое собирали его предки, старое — но не может быть, чтобы там не нашлось, хотя бы одного пистолета или револьвера тридцатых — семидесятых годов с патронами и в хорошем состоянии, то оружие не отстреливалось, и данных о нем не было ни в одной картотеке. Наконец, не может быть, чтобы он не имел доступа к трофейному и конфискованному оружию по должности. Почему применено именно табельное оружие?

Хорошо. Если предположить другое — пан Комаровский хладнокровно убил содомита и диссидента Ковальчека потому что исполнял приказ. Чей-то приказ. Он пришел в университет, чтобы втереться в доверие к Ковальчеку, возможно тот, кто отдал этот приказ знал о том, что Ковальчек содомит, даже должен был знать и отправил на задание именно Комаровского, рассчитывая, что пан Ковальчек заинтересуется подтянутым офицером Лейб-гвардии, рассчитывая затащить его в постель — и поэтому пойдет на контакт и пустит его в свой дом. Комаровский втерся в доверие к Ковальчеку, сделал вид, что согласен предаться с ним содомскому греху, поехал к нему домой, дома достал пистолет и трижды выстрелил в него.

Версия, что Комаровский ликвидировал Ковальчека выполняя приказ было более правдоподобной — но вопросы возникали и здесь.

Первое — опять-таки оружие. Предположим, что кто-то в Санкт-Петербурге приговорил Ковальчека к смерти за подрывную деятельность, посчитал его опасным для государства. Исполнить приговор поручили Комаровскому, возможно он сам состоит в каком-нибудь тайном обществе, возможно (хотя маловероятно, слишком заметный персонаж), что он только числится в лейб-гвардейском полку, а на самом деле является исполнителем в одной из спецслужб. Он сделал «под козырек» и исполнил приказ.

Главное несовпадение — это оружие. Оружие — это вообще несовпадение настолько вопиющее, что его наличие наталкивает на мысль, что кто-то хочет подставить Комаровского под это убийство. Если бы Комаровскому приказали ликвидировать Ковальчека — его ни за что не послали бы на дело с табельным оружием, ему выдали бы «стерильное», не проходящее ни по одному делу, ни по одной картотеке и со строгим наказом после использования выбросить его в Вислу. Да он и сам бы не взял табельное оружие — на такие дела случайные люди не ходят, ликвидациями занимаются профессионалы, а ни один профессионал так дешево не подставится, взяв на акцию свое табельное оружие.

Второе несовпадение — сам способ ликвидации. Почему Комаровский показался на людях с Ковальчеком, убийца — вместе с жертвой. Чтобы их запомнили и дали показания? Что мешало тому же Комаровскому — если ему приказали убить Ковальчека — дождаться профессора во дворе, выстрелить в него и уносить ноги? Почему выбрали именно такой способ убийства — с помощью огнестрельного оружия, почему нельзя было имитировать автомобильную катастрофу, устроить отравление несвежей пищей или что-то в этом роде?

Как к этому привязать избиение? И наркотики?

Впереди засигналили, автомобильный поток совсем встал, сирена уже не помогала. Сидящий за рулем младший инспектор Бернацкий выругался последними словами и сам начал колотить по клаксону, издававшему резкие, отвратительные звуки, от которых начинала болеть голова.

Старший инспектор Гмежек снова открыл дело — оно не было подшито и представляло собой папку, полную самых разных распечаток с компьютера. Это раньше результаты экспертизы спецкурьером посылали — сейчас все по электронной почте приходит, на месте с протоколом отправки распечатывается — и считается надлежаще оформленным. Если требуется допросить свидетеля в другой местности — результаты допроса высылаются тамошним полицейским управлением тоже по электронной почте, а не курьером. Существует специальная полицейская поисковая система, куда вносятся краткие описания всех совершенных преступлений, если ищешь modus operandi[388] — достаточно сделать запрос в систему и максимум через час ты получишь информацию обо всех подобных преступлениях, совершенных на территории Империи. Установить человека по базе данных, «пробить» отпечатки пальцев — нет проблем, у каждого полицейского инспектора сыскного отдела и в каждой дежурной части стоит сканер отпечатков пальцев, приложишь ладонь — и через какое-то время система даст тебе полные данные на этого человека. Когда старший инспектор только начинал — ничего этого не было, фототелеграф, сыскное чутье как у собаки да ручная картотека. Сейчас ни фототелеграфа, ни ручных картотек уже не осталось — а вот сыскное чутье, нюх на преступника — нужен как никогда[389].

И сейчас этот нюх подсказывал старшему инспектору, что они взяли не тот след.

Три пули. Очень непрофессионально, но старший инспектор обратил внимание, что один из выстрелов очень точный, прямо в сердце — а вот другие менее точные. Это кстати большая редкость, прямое попадание в сердце, обычно пуля застревает рядом и жертва умирает от кровотечения или от кавитационной полости, образуемой пулей. Сердце у человека находится немного правее, чем думает большинство людей — а вот тут попадание было исключительно точным.

Но какая пуля попала настолько точно? Первая? Вторая? Третья? Старший инспектор достал карандаш и записал в блокноте — поставить перед экспертами дополнительные вопросы. Пусть попытаются выяснить, в каком порядке пули попали в жертву, сделают трехмерную модель с указанием траектории пуль — для наглядности. Будет интересно хотя бы попытаться понять: пуля в сердце это удача дилетанта или хладнокровный выстрел профессионала?

Теперь избиение. Избили знатно — трещина в ребре, многочисленные гематомы на лице и теле, повреждение половых органов в результате сильного удара ногой, выбиты четыре зуба полностью и повреждены еще пять — мечта стоматолога. А вот и еще одна экспертиза… когда они проводили обыск, они обнаружили в ванной — следы крови, просыпанный белый порошок, пакет с теми же следами белого порошка, довольно большой. Все это отправили на экспертизу. Ответ поступил утром, буквально перед самым выездом оперативной группы. Белый порошок, соскобы и образцы которого были взяты с пола, с обода биде, с пакета, с небольшого серебряного подноса, с рваной купюры в тысячу злотых — все это ни что иное, как наркотическое вещество кокаин высокой степени очистки, смешанный с сахарной пудрой. Кровь на биде, на полу — принадлежит покойному профессору Ковальчеку. Ни одного образца крови или другого биологического материала, принадлежащего другому лицу — а соскобов и мазков они сделали немало — на экспертизу не представлено.

Старший инспектор попытался прикинуть, сколько кокаина мог вмещать тот рваный пакет, который они нашли на полу ванной. Кокаин считался особо опасным наркотиком, для привлечения к уголовной ответственности достаточно было иметь при себе тысячную долю грамма в переводе на чистый наркотик. Того, что осталось на стенках пакета — в принципе уже хватало для возбуждения уголовного дела по признакам преступления «Сбережение, торговля, передача, перевозка наркотических средств и препаратов»[390]. А в пакете должно было быть не меньше килограмма, такое количество наркотика не может быть у простого движка[391], даже состоятельного. Значит, профессор был не только диссидентом и содомитом — но еще и наркораспространителем. Это еще сильнее подрывало версию о том, что Комаровский убил Ковальчека по приказу. С ним можно было разобраться и другим способом — сообщить в полицию, что он наркоман и наркоторговец, полиция произвела бы обыск и нашла бы пакет с кокаином. За килограмм кокаина профессор получил бы двадцать лет даже у самого мягкосердечного судьи.

Примерно прикинув ситуацию, оценив собранные улики, старший инспектор понял, что произошло. Комаровский сильно избил Ковальчека и спустил в биде его кокаин. Значит, он хотел тем самым наказать Ковальчека. Но за что?

Исходя из этого, начала рождаться третья версия. Комаровский не хотел убивать Ковальчека, он хотел его наказать за что-то или припугнуть. А возможно — и то и другое вместе. Поэтому, он и взял с собой пистолет, свой, табельный, он не собирался из него стрелять — только угрожать им. Почему то он решил выбрать именно такую тактику поведения — не подкараулить профессора во дворе или в подъезде — а втереться к нему в доверие и добиться того, чтобы тот пригласил его домой. Поэтому — он пошел с ним в университет, поэтому он показался с ним на людях — он не опасался этого, потому что не думал, что его будут разыскивать за убийство, он не собирался его убивать. А подавать жалобу на побои и телесные повреждения…

Иезус-мария…

Да он же знал! Идя в квартиру профессора Ковальчека, граф Комаровский знал, что найдет там кокаин! Он знал, что Ковальчек — наркоторговец, и он не пойдет подавать жалобу в полицию. Ну, конечно же! Он знал, что у Ковальчека в квартире есть наркотик. Придя с ним в квартиру, он начал его избивать, возможно, он сам нашел наркотик, возможно, он заставил профессора показать тайник! После этого граф порвал пакет и высыпал наркотик в биде, а потом ткнул туда лицом профессора. Так вот почему на лице покойного обнаружен наркотик — его ткнули лицом туда, куда перед этим высыпали наркотик. Поэтому наркотик есть и на полу и на ободе биде — небольшая часть просыпалась, а остальная — просто смыта в канализацию!

Получается, что Ковальчек каким-то образом перешел дорогу молодому графу Комаровскому, и тот решил не обращаться в полицию — а отомстить самостоятельно. Конечно же, ни один шляхтич не пойдет в полицию, если он оскорблен, они чувствуют себя выше этого. И скорее всего…

Скорее всего, эта месть как-то связана с наркотиками! Точно! Потому-то граф и знал, что он найдет в квартире наркотики — он знал, что Ковальчек ими торгует! Возможно, он сделал вид, что ему нужны наркотики и пан профессор на это купился, рассчитывая обменять дозу кокаина на ночь телесных утех. Бедняга профессор, он то рассчитывал… и вот что получил в итоге, весь свой кокаин в канализации, разбитая морда, отбитые яйца и выбитые зубы. Нечего сказать — достойное наказание для наркоторговца!

Получается, что граф Комаровский мстил. Явно за близкого человека, несложно будет узнать за кого — нужно будет только опросить знакомых, и сразу все станет понятно. Опросить отца как свидетеля, не может быть чтобы не знал. Ковальчек посадил либо друга Ежи Комаровского, либо его женщину, что более вероятно на кокаин — и вот так за это расплатился.

Получается — простое убийство, со смягчающими вину обстоятельствами — первая судимость, отличные характеристики с места службы, мотивом убийства стали противоправные действия самого потерпевшего. Учитывая, как Государь относится к наркоторговцам — граф Комаровский определенно при любом приговоре может рассчитывать на помилование. Тем более — он офицер Лейб-гвардии. Помиловали же тех казаков, которые самочинно повесили на ближайшем суку наркоторговца, предлагавшего казачатам дурь, не дожидаясь прибытия полиции.

Помилуют и этого.

Непонятно только, что произошло потом. Граф Комаровский избил профессора в ванной комнате, высыпал в унитаз весь его кокаин. Скорее всего — предупредил, что вернется если узнает, что тот снова торгует кокаином, или вообще предложил профессору покинуть Варшаву, для большей убедительности тыча ему в лицо пистолетом…

Что дальше? Они выходят в комнату, оба… зачем? Продолжить разговор? О чем? Возможно, граф потребовал сообщить, откуда пан Ковальчек берет наркотик. Даже скорее всего потребовал сообщить. Значит, при допросе надо задать и этот вопрос. Если светлейший пан граф соизволит сотрудничать со следствием и если Ковальчек сказал ему откуда он берет наркотик — есть шанс помимо убийцы задержать еще и крупного оптового наркоторговца, а возможно и целую банду наркоторговцев. Тут и повышением по службе светит, и еще одной медалью «За усердие». Быстро раскрыли резонансное убийство — да вдобавок еще и торговлю наркотиками пресекли, раскрыли банду наркоторговцев. Сам Ковальчек явно в университете продавал… детей совсем еще вовлекал, мразь поганая.

Все более и более старший инспектор Гмежек проникался симпатией к графу Ежи Комаровскому, которого еще в глаза не видел. Как и любой полицейский — старший инспектор ненавидел наркоторговцев, в душе считал, что те казаки поступили правильно, расправившись с наркоторговцем на месте, не дожидаясь полиции. С этим злом не справиться обычными методами, слишком велики ставки в игре. Только смертная казнь всех причастных остановит наркопреступность… зря тогда ее отменили. Нужно просто с самого начала дать понять графу, что он понимает мотивы, толкнувшие его на преступление, и даже сочувствует ему. А потом и задать вопрос… пояснив, что если он поможет раскрыть сеть наркоторговли, то суд, безусловно, зачтет ему это…

А этот Ковальчек… правильно его грохнули, заслужил. Он наверняка и студентов совращал, предлагая марафет за ночь содомской любви. Как таких только земля носит.

Но все равно — что же произошло в комнате?

Ковальчек оскорбил Комаровского и тот, потеряв самообладание выхватил пистолет и открыл огонь? А потом, испугавшись того что сделал — сбежал?

Может быть. Но неужели профессор, уже избитый и лишившийся своего запаса кокаина решился на то чтобы угрожать? Или оскорблять? Будь граф Комаровский простым представителем польской шляхты — старший инспектор сразу поверил бы в произошедшее, шляхтичи в ответ на некоторые слова относительно их самих и их рода вспыхивают как порох, хватают что под руку попало, и… Сам старший инспектор не раз занимался такими случаями, все они были несложными, убийца или каялся, мол что я натворил, или наоборот вел себя с вызовом — да это я убил! Нехай не говорит то, что не положено!

Но ведь граф Комаровский служит в Лейб-Гвардии, допущен к Его Императорскому Величеству. Невротика, психопата — к Государю не допустят.

Может быть — Ковальчек попытался чем то угрожать Комаровскому и тот, услышав эти угрозы решил расправиться с ним? Но чем он угрожал? Что будет и дальше продавать наркотики? Не повод для убийства, в таком случае граф скорее всего просто избил бы его еще раз. Не вяжется, постоянно видятся два разных modus operandi — избиение, разборка на нервах, и в то же время хладнокровное убийство из пистолета. Если граф Комаровский сразу решился бы на убийство — вряд ли он пошел бы в квартиру Ковальчека.

Может быть — пана Ковальчека избил кто-то еще? Но ведь он уходил из университета с Комаровским, где его избили? Только в доме, тем более что следы обнаружены там. А граф что в это время делал — стоял и смотрел на избиение? Держал Ковальчека под прицелом пистолета? Не проще ли сразу убить?

Как все таки интересно было бы посмотреть на результаты экспертизы, какой выстрел был смертельным, первый второй или третий…

Устав колотить по клаксону, водитель повернулся…

— Пан старший инспектор, мы тут не проберемся. Встали.

— Что там, Войцех?

— А бес его знает. Рокош какой-то.

Пан Гмежек взглянул на часы, потом вышел из машины, осмотрелся по сторонам. Некоторые водители уже покидали машины, запирая из и оставляя без движения в пробке — а это значит, что улица встала на несколько часов как минимум. Просто удивительно — как легко люди идут на рокош и как сложно в то же время заставить их выполнять хотя бы какие-то минимальные правила человеческого общежития. Пара вот таких вот дураков бросила машины посреди дороги, потом еще, потом встала улица, а потом, учитывая, что транспорта в Варшаве больше чем улиц — встал весь центр. Вот тебе и транспортный коллапс на ровном месте. А еще находятся идиоты, которые хают царя, что мост Варшаве подарил — архитектурный облик нарушает.

Но делать нечего — они тоже не могут стоять в пробке несколько часов, у них есть работа.

— Войцех, ты и Вацлав остаетесь здесь — решил пан старший инспектор — около машин. На всякий случай в багажниках есть ружья, но не злоупотребляйте. Если будет возможность — отгоните машины на обочину. Остальные — за мной!

Рокош и впрямь был знатный — дорогу уже перекрыли. Человек двести, с плакатами, с транспарантами — «Вбийцы!» «Ироды!» «Прочь!» — перекрыли набережную, проходимость которой для машин имела для центра Варшавы стратегическое значение… и похоже не они одни. Небольшой отряд полиции пытался как-то сдерживать митингующих, но по глазам пан Гмежек видел, что большинство полицейских ничего не будет делать, превратись рокош в погром или в бунт, а некоторые — не прочь и сами присоединиться к митингующим. Несколько метров и жидкая цепочка полицейских отделяли их от не менее жидкой, но вооруженной, в касках и щитах — видимо, в здании штаба округа специально для таких случаев хранили — цепочки казаков из охранной роты. В отличие от полициянтов, которые (за исключением жандармерии и некоторых частей дорожной стражи) не имели права носить автоматическое оружие, обходясь крупнокалиберными полуавтоматическими дробовиками — у каждого из казаков на боку висел короткий, курносый АКС-74У.

Пан Гмежек привычно прикрывшись руками, врубился в толпу, следом, сдвинув ряды шли еще четверо полицейских, их пинали, толкали, толпа улюлюкала — но ничего серьезного не предпринимали, нападение на полицейского это повод применить оружие. Пан Гмежек не раз видел подобные рокоши, в отличие от больших мятежей они случались часто, и по поводам, которые в Центральной России не сочли бы даже заслуживающими внимания. Там даже из-за футбола не принято было бесчинствовать на улицах, все знали, что полиции на футбол наплевать, и дубинкой по хребту с пятнадцатью сутками арестного дома (и тяжелой работой) не обделят никого — а тут… последний раз такое случилось из-за какой-то передачи, когда толпа моментально собравшихся молодчиков, в основном студентов университета — пошли на штурм радиотелецентра Варшавы, а когда охрана угостила их дубинками и резиновой картечью — начался рокош. Здесь в принципе было то же самое — но что-то подсказывало пану Гмежеку, что в этот раз добром не кончится.

Протолкавшись через толпу — пиджак можно было выбрасывать в ветошь — пан Гмежек предъявил полицейскому, командующему кордоном свое служебное удостоверение, они прошли за первую линию оцепления. Впереди была вторая — даже толпа замерла, видя как полицейские идут через ничейную, заплеванную и загаженную землю, а навстречу им идет молодой бородатый казак, на ходу перекидывая поудобнее щит.

— Чего надо паны? Нельзя сюда!

Казак выглядел решительно, и то что перед ним судя по всему были полицейские — его ничуть не смущало. Сегодня полицейские, а завтра… Каждый поляк — прежде всего поляк, это опыт полученный кровью. Кому рокоши эти надоели — давно отсюда уехали, на тот же Восток, благо Россия большая и устроиться хоть где можно.

— Сыскная полиция Варшавы, отдел убийств. Старший инспектор Гмежек… — карман был порван, но удостоверение старший инспектор, как и все полицейские, давно носил зацепленное за тонкую стальную (у кого и золотую) цепочку, потому как за утерю удостоверения полагался строгий выговор с занесением — мы должны пройти в здание штаба.

— Документы есть какие?

Ордера на арест у старшего инспектора не было, он имел право произвести арест «чрезвычайный» с обязательным уведомлением прокурора Варшавы в двадцать четыре часа с момента ареста и с препровождением арестованного к уголовному судье — в семьдесят два часа. Это он и рассчитывал сделать в случае необходимости. Но казаку судя по всему все эти тонкости уголовного права были до одного места.

— Я вам показал удостоверение, пан казак. Извольте пропустить нас.

— Никак нет, пан… — скучным тоном сказал казак — у меня приказ от дежурного офицера не пускать никого без пропуска. А у вас его нет. Шли бы вы лучше отсюда, паны… пока недоброе не затеялось…

— Вызовите дежурного офицера.

Немного поразмыслив, пан казак решил что это законное и справедливое требование. Его дело и впрямь — маленькое, стоять и не пущать. Дежурный офицер пусть и разбирается с этими мутными панами.

— Стойте здесь, паны… — казак пошел обратно.

Тут выругался один из полицейских, выругался последними словами. Пан Гмежек повернулся — и увидел, что он снимает свой пиджак… а на спине было ярко-алое, быстро сохнущее пятно… и остатки презерватива.

— Песьи дети, пся крев!

Полицейский погрозил толпе кулаком, и она разразилась хохотом. Вот такая вот и была работа у полиции Варшавы — свои среди чужих, чужие среди своих, меж двух огней. А иногда — между молотом и наковальней.

Появился и дежурный офицер, немного бледный с лица, без бронежилета и каски — но с таким-же АКС-74У и разгрузочным жилетом, набитым магазинами и накинутым поверх форменной рубашки повседневной формы. Каким-то сюром на его лице смотрелись очки в тонкой золотой оправе. Идти к полицейским он не решился — остановился у линии казаков, махнул им рукой оттуда. В толпе засвистели, снова полетели презервативы — с мочой, с дерьмом, с краской — и казаки подняли щиты, чтобы защититься от этой гадости.

— Пан дежурный офицер… — начал старший инспектор Гмежек, но дежурный офицер бесцеремонно перебил его.

— Майор Рышард Пшевоньский, дежурный офицер по штабу округа. Извольте сообщить, какое у вас дело в штабе.

— Мы должны допросить одного из находящихся там людей, пан офицер.

— Кого конкретно? Это не может подождать до завтра, вы же видите, что творится?

— Не может, пан офицер. Совершено убийство и мы должны вести следствие.

— Кого конкретно вы хотите допросить?

— Некоего пана Ежи Комаровского. Он в здании?

Лицо майора Пшевоньского исказилось от удивления.

— Вы с ума сошли?

— Вы не ответили на мой вопрос, пан майор — решил надавить Гмежек — этот человек находится в здании?

— Я не имею права сообщать вам о том, кто находится в здании, тем более при таких обстоятельствах. И вы не имеете права проводить какие-либо следственные действия, это компетенция военной контрразведки.

— Это гражданское дело, совершено убийство гражданского лица. Здесь нет никакой военной компетенции.

— У вас есть какие-либо документы?

— Пан майор, чтобы побеседовать с человеком, полицейскому не нужны какие-либо документы. Это наше право — опросить пана Комаровского по поводу произошедших событий.

Майор какое-то время мялся, не зная, что предпринять.

— Я вынужден получить санкцию командующего. Прошу оставаться здесь.

На сей раз их пропустили за цепь казаков, двое казаков встали ряжом с ними — охранять. Майор смешно вскидывая ноги побежал к дверям здания штаба, придерживая бьющий по боку автомат.

— Не пустят… — сказал кто-то из полициянтов — Комаровский его отец.

Гмежек промолчал. По крайней месте казаки теперь защищали их от толпы.

Майор Пшевоньский вернулся минут через десять, вид его был растерянным, сбитым с толку.

— Пан генерал примет вас. Кто из вас старший?

— Я, старший инспектор Гмежек.

— Вы пройдете в здание. Остальным придется подождать здесь.

Инспектор усмехнулся.

— Пан майор, вам не кажется такое решение несколько… рискованным.

Пан майор задумался.

— Вероятно, да. Тогда остальные — подождут в помещении караульного взвода.

— То другое дело…

В здании было темно, освещение не работало, только аварийное, на дизель-генераторе. По опыту предыдущих рокошей — здание готовили к обороне, возможно даже к боям внутри здания. Все окна первого этажа были забраны решетками, и не внешними — а внутренними, за еще и закрывались накладными ставнями из стали, которые вешались прямо на решетки. Внизу строили баррикаду — несколько офицеров штаба откуда-то выносили и крепили один к другому бронещиты, такие тяжелые, что каждую секцию приходилось тащить вдвоем. Все эти щиты скрепляли между собой через специальные замки и пазы, а крайние — крепили к стенам через специальные пазы в самой стене, в кирпичной кладке. Часовые теперь стояли не перед дверьми — а за ними, и вместо парадных «федоровок» с начищенными до блеска, сверкающими на солнце штыками — у них были автоматы АК и бронежилеты. На площадке между первым и вторыми этажом двое казаков сидели около уже установленного станкового пулемета. Дверь запиралась теперь на массивный засов, внутрь пускали только после того, как ты просовывал пропуск в специальную щель, закрываемую заслонкой. Для того, чтобы взять такую крепость, учитывая еще, что стены были построены на старый манер, в три кирпича толщины — нужны были значительные силы с хорошим вооружением, в том числе с гранатометами и огнеметами.

Их пустили внутрь без обыска, провели в находившуюся по правую руку караулку. Там было пусто, не звонили телефоны, и только один из офицеров сидел в углу на стуле, положив на колени автомат и спал.

— Квятковский!

— А… Господин майор! — офицер безуспешно сделал вид, что не спал.

— Это паны полициянты… — объяснил майор Пшевоньский — они остаются здесь, по зданию шляться не должны. Свари себе кофе… и им, что ли тоже…

— Нам бы еще умыться… — мрачно сказал один из полициянтов, в которого попал презерватив наполненный мочой.

— Туалет, рукомойники, мыло — вон за той дверью. Прошу. А вы, пан…

— Гмежек.

— Пан Гмежек — прошу за мной.

Документы проверяли на каждом этаже, проверяли даже у майора Пшевоньского — порядок есть порядок. По коридорам почти не ходили, людей было мало, кто попадался — все с автоматическим оружием, многие в бронежилетах. Сверху, прямо по лестничным маршам тянули какой-то толстый кабель. Третий этаж перекрывали баррикадами, на этот раз из мебели, четвертый, судя по всему — тоже…

Генерал Тадеуш Комаровский оказался высоким, сухим, прямым как палка стариком, до сих пор предпочитающим старого фасона, темно-зеленого цвета мундир со всеми регалиями. Серый от усталости, он сидел в своем кабинете, охраняемом двумя казаками с автоматами, еще один автомат с подсумком магазином был брошен на ряд стульев у стены, которая была обклеена картой округа в масштабе 1:1000. Он просто сидел и смотрел куда-то вдаль, в окно, он даже не пытался командовать — да пока командовать и не было нужно, судя по кипевшей в штабе деятельности, каждый знал, что он должен делать.

— Пан генерал…

— Вы свободны пан майор — прервал доклад генерал.

Щелкнув каблуками по паркету, майор вышел из кабинета, аккуратно затворив за собой дверь…

А генерал продолжал смотреть в окно. И пан Гмежек, хоть он недолюбливал и армию и Комаровского — не знал, куда ему деваться.

— Вы пришли за моим сыном? — прервал молчание генерал.

— Старший инспектор полиции Гмежек, Сыскная полиция Варшавы, отдел убийств. Да, пан генерал, я пришел побеседовать с вашим сыном.

Генерал снова какое-то время молчал, глядя в окно.

— Что он натворил? — наконец спросил он.

— Не далее как три дня назад…

— Что он натворил, пан полицейский?

Гмежек решил говорить правду, хотя и не должен был. Просто — чувствовал, что так надо.

— Мы считаем, что он причастен к убийству. Возможно, причастен — мы не можем сказать этого точно.

— Вот как? Это из-за этого начинается рокош?

— Возможно, да — осторожно ответил пан Гмежек.

— Интересно… И кем же был убитый, что из-за него выходят на улицы?

— Пан Ковальчек, профессор Варшавского университета, из эмигрантов… — полицейский замялся.

— Говорите, говорите, пан полицейский…

— К тому же — диссидент и содомит.

— Диссидент и содомит — медленно, будто пробуя эти слова на вкус, произнес их генерал — достойный подданный Его Величества, ничего не могу сказать. Он имел какое-то отношение к наркотикам?

Пан Гмежек снова не стал лгать.

— Да. Наркотики обнаружены и в его крови, и на квартире рассыпанными. Судя по всему, он был не только потребителем наркотиков — но и наркоторговцем.

Генерал внезапно поднял руки и закрыл ими лицо, будто плача — но все это происходило в абсолютной тишине. Так он просидел какое-то время — старший инспектор боялся даже слова сказать — потом вдруг повернулся в кресле. Гмежек увидел глаза генерала — больные, красные от недосыпа, какие-то обреченные как у загнанного зверя.

— Я предупреждал… что добром не кончится… — надтреснутым голосом сказал он.

— О чем вы, пан генерал? — спросил полицейский.

— О своем сыне, пан полицейский. О своем сыне. Он сам вам расскажет, я не имею права говорить о чужих секретах. У вас есть дети, пан полицейский?

— Да, есть, пан генерал. Двое. Сын и дочь. Сын в этом году заканчивает гимназию.

Пан Гмежек не стал упоминать, что дети жили с женой. Бывшей. Как и большая часть полицейских, пан Гмежек был в разводе, мало какая семья выдерживала испытание работой полицейского. Тем более — семья старшего инспектора убойного отдела, которого могли выдернуть на происшествие в любое время дня и ночи.

— А у меня Ежи единственный. Даже супруги нет… погибла…

Впервые за все время службы старший инспектор Гмежек не знал, что ему сказать. Он был циничен, как и все полицейские и за время службы повидал немало. Как и все полицейские он имел дело с отбросами общества: убийцами, грабителями, разбойниками, наркоманами. Он смотрел в глаза семнадцатилетнему поддонку, который убил старую пани чтобы поживиться содержимым ее сумочки, он входил в состав оперативно-следственной группы в ставшем основной для ленты синематографа розыскном деле «Березовая роща», когда им удалось-таки изобличить маньяка, тихого почтового служащего, на руках которого была кровь тридцати двух человек[392]. Он всякое видел. Он видел и самых разных полицейских, честных и не очень, и совсем не честных, он мог даже подложить улику в карман виновного, если видел что тот и в самом деле виновен. Но он никогда не арестовывал человека, никогда не привлекал его к ответственности, если видел что тот — невиновен. А сейчас получалось так, что он отнимал сына у старого генерала, который был опорой порядка в Варшаве в эти трудные минуты — и при этом искреннее считал молодого человека невиновным.

Он впервые узнал, что это такое — арестовывать невиновного человека, человека которого ты считаешь невиновным. И ему это — не нравилось.

— Пан генерал, я могу вам пообещать только одно, что я лично прослежу за тем, чтобы при производстве следствия закон соблюдался до последней запятой. Кроме того — я лично прослежу за тем, чтобы все данные об убитом, о том кем он был — были внесены в дело и представлены на рассмотрение судье.

— Закон… — генерал снова повернулся к окну — кому сейчас нужен закон, кто помнит о нем? Вон эти?

— О нем помню я. Надеюсь, что и вы, пан генерал. Закон нужен нам.

Генерал покачал головой.

— Что есть закон вот для них? — он показал рукой в окно — им не нужен закон. Им нужна свобода. Они выходят на улицы и кричат — нам мало свободы! Дайте нам ее… Знаете, пан полицейский, когда то давно… я и несколько других офицеров удостоились личной аудиенции монарха… тогда еще царствовал отец ныне правящего монарха, да продлит Иезус его дни. Он тогда сказал одну фразу, которую, да наверное и другие офицеры запомнили на всю жизнь. У моего подданного нет права быть скотом — вот что он сказал. И в России — никогда такого права у подданных не будет. Те, кто выходят на площадь и кричат что им мало свободы — им нужна именно эта свобода. Свобода быть содомитом, наркоманом, диссидентом. Нас, которые не дают им эту свободу — они называют иродами и сатрапами…

Генерал снова замолчал.

— Пан генерал, вы знаете, где ваш сын был в ночь на двадцать шестое июня сего года? — осторожно спросил пан Гмежек.

— Об этом он расскажет вам сам. Если захочет. Думаю, захочет, потому что нечего стыдиться. Раньше, таких как этот пан… сжигали на кострах. Сейчас — у нас есть закон.

Генерал нажал на кнопку звонка, он зазвенел так резко, что старший инспектор Гмежек непроизвольно вздрогнул.

— Еще один вопрос, пан генерал. Я так понимаю, что ваш сын мстил за кого-то. Вы знаете — за кого?

— Об этом он тоже расскажет вам сам.

Хлопнула дверь, на пороге вырос майор Пшевоньский.

— Пан генерал?

— Проводи — коротко сказал генерал, показывая на Гмежека — пусть полицейские выполняют свою работу.

— Прошу меня простить, пан генерал — сказал Гмежек.

Генерал ничего не ответил.

Вместе с паном майором они проследовали на другой этаж, уже перекрытый. Здесь было шумно, голосили рации.

— Как вы выведете его из здания, пан полицейский — негромко спросил майор Пшевоньский — демонстранты его разорвут и вас заодно?

— Кто сказал, что я кого-то собираюсь выводить из здания?! — раздраженно ответил старший инспектор — мне нужно просто поговорить!

Майор остановился около одной из дверей, постучал. Потом еще раз.

— Странно…

Еще стук, громкий — без ответа.

— Когда вы его последний раз видели?

— Полчаса назад.

Майор навалился с силой на ручку двери, добротную, сделанную из настоящей стали. Та не поддалась.

— Есть еще ключи?

— Да, в дежурке.

— Неси — распорядился полицейский — и прихвати с собой еще кого-нибудь.

— Кого именно? — недоуменно переспросил майор.

— Неважно кого! Любого, только не полицейского.

— Понял…

Майор вернулся минут через семь — пришлось обходить баррикады. Вместе с ним был казак, невысокий, вооруженный автоматом крепыш.

— Вот! — майор протянул ключ.

— Откройте сами — отстранился от двери старший инспектор.

Майор пошерудил ключом в замке, нажал на ручку — и дверь открылась.

— Теперь заходите и ни к чему не прикасайтесь.

В кабинете было темно — из-за грязных, немытых стекол, на столе была пыль — но с разводами, показывающими что тут кто-то был и совсем недавно. Старший инспектор натянул на руки тонкие нитяные перчатки, которые всегда имел с собой, потом достал небольшой цифровой фотоаппарат и начал фотографировать. Сначала от двери он сделал несколько фотографий общего плана кабинета, потом подошел ближе к столу и сфотографировал несколько раз столешницу и оба стула. Потом сфотографировал стекла. Потом он достал небольшой цифровой диктофон, включил его и осторожно положил на поверхность стола. Лучше было бы — учитывая резонансный характер дела — производить съемку следственного действия на видеокамеру — но видеокамеру они на выезд не взяли. Придется довольствоваться этим.

— Сегодня тридцатое июня две тысячи второго года…

Он посмотрел на часы.

— Одиннадцать — семнадцать по варшавскому часовому поясу. Я, старший инспектор отдела убийств сыскной полиции Варшавы Бронислав Гмежек в связи с возбужденным уголовным делом о причинении смерти провожу обыск кабинета номер…

Полицейский повернулся к военным.

— Двести семнадцать — подсказал майор Пшевоньский.

— Номер двести семнадцать в здании штаба Виленского военного округа. Кабинет перед осмотром был заперт на штатный замок и был открыт по моей просьбе дежурным офицером, использовавшим запасной ключ, находившийся в дежурной части. Хозяином этого кабинета является поручик Ежи Комаровский, Его Императорского Величества лейб-гвардии Польского Гусарского полка. Я прав?

— Не совсем. Это временный кабинет, в нем сидят командированные офицеры.

— Хорошо. С какого времени его занимает поручик Комаровский?

— Причем два месяца, нужно посмотреть по журналу — ответил майор.

— В журнале отмечается, кому выданы ключи от кабинета?

— Да, обязательно.

— Сколько всего существует ключей от кабинета?

— Два ключа.

— Где они находятся?

— Один обязательно в дежурной части. Второй — на руках у офицера, которому предоставлен кабинет.

— Передача ключей фиксируется?

— Обязательно. Сдающий и принимающий расписываются в журнале.

— А если один офицер передает ключи другому офицеру?

— Тогда они должны подойти к дежурному и расписаться в журнале — кто сдал и кто принял.

— Спасибо. Получается, что теми ключами, которые должны быть в дежурке вы открыли дверь. Вторые ключи от кабинета — у пана Ежи Комаровскому, которому он предоставлен.

— Так точно.

— Пан Комаровский мог передать кому-то ключи от кабинета, не регистрируя это в журнале?

Майор задумался.

— Если он сделал это — это является должностным проступком — изобрел наиболее приемлемую формулировку майор.

— А дежурный офицер мог выдать ключ, который находится у дежурной смены кому-нибудь?

— Мог, но не каждому. Только старшему офицеру с особыми полномочиями и с отражением этого в журнале.

— То есть если дежурный офицер выдавал кому-либо второй ключ — то это будет отражено в журнале?

— Да, безусловно. Без записи ключ не выдадут даже командующему.

— Хорошо, с записями в журнале мы ознакомимся потом…

Если бы старший инспектор Гмежек прервал обыск, спустился вниз и проверил по журналу, кому выдавался второй ключ — то сразу узнал бы имя настоящего убийцы. Убийца получал второй ключ сегодня, а до этого второй ключ брали несколько месяцев назад. Он имел полномочия, чтобы получить второй ключ, и знал, что его имя и номер удостоверения запишут в журнал учета — но пошел на этот тщательно просчитанный риск разоблачения. Потому что знал — ровно через три часа это не будет иметь никакого значения.

— Продолжаем. Обыск проводится в присутствии двух понятых, как того требует Уложение о следственных действиях в уголовном процессе. Так же, процесс обыска фиксируется на цифровую фотографическую камеру марки Ладога и цифровой диктофон этой же марки, протокол будет составлен по окончании обыска, каждое действие, совершаемое в процессе обыска, комментируется мною вслух и снимается на фотографическую камеру. Понятые, пожалуйста, по очереди назовите свое имя, фамилию и должность.

— Майор Рышард Пшевоньский, офицер штаба Виленского военного округа.

— Казак Алексей Подгородний, урядник. Прикомандирован к штабу, заместитель командира роты охраны.

— Хорошо. Понятые, внимательно слушайте ваши права. Согласно уложению о следственных действиях в уголовном процессе вы имеете право присутствовать при производстве обыска, наблюдать за действиями производящих его офицеров не мешая им, указывать устно и позднее в протоколе если одно из лиц производящих обыск возьмет и скроет что-либо при производстве обыска или наоборот — подложит что-либо в помещение где производится обыск. При подписании протокола вы имеете право вписать информацию обо всем, что вы увидели и услышали при производстве обыска без ограничений, если она не вписана там при составлении протокола. Вам понятны ваши права, отвечайте по очереди?

— Да. Понятны.

— Так точно.

— Хорошо. Подойдите ближе к столу, пожалуйста.

Майор и казак подошли ближе.

— Я собираюсь открыть все ящики стола, какие смогу. Каждый раз, открыв ящик, я буду фотографировать, что в нем находится. Вы должны наблюдать за мной, чтобы я не подложил в ящики что либо. Будьте внимательны, вам придется подписывать протокол и возможно — свидетельствовать в суде. Вам все понятно?

— Так точно — ответил за обоих майор.

В первом ящике была какая-то тетрадь, прошитая и скрепленная печатью.

— Пан полицейский, это секретная тетрадь. Не имея допуска к секретному делопроизводству, ее нельзя трогать.

— Я ее не забираю. Просто вынимаю и фотографирую.

Старший инспектор сфотографировал ее в ящике, потом вынул ее, положил на стул и сфотографировал с обеих сторон, не открывая.

— Открываю второй ящик…

На фанерном дне ящика, маслянисто поблескивая, лежал пистолет. Почему то старший инспектор не удивился — он ничему не удивлялся в этом темном деле.

— Понятые, внимание. Подойдите сюда и посмотрите, что находится в ящике.

Понятые подошли. Старший инспектор сделал снимки — самого пистолета и понятых, смотрящих в ящик.

— Что находится в ящике, отвечайте по очереди.

— Там находится пистолет.

— Да, пистолет… — подтвердил казак.

— Вы видели, чтобы я положил этот пистолет в ящик — или он находился там, когда я его открыл?

— Никак нет, пан полицейский — ответил майор, чуть струхнув — пистолет уже был в ящике, вы его туда не клали.

— Хорошо.

Старший инспектор порылся в кармане, достал оттуда чистый пакет, прикинул по размеру — пойдет.

— Я достаю пистолет и кладу его в пакет, мои руки в перчатках и отпечатков пальцев я не оставляю[393].

Пан Гмежек вывернул пакет и ловко положил в него пистолет, как бы надев пакет на пистолет. Потом он выложил пистолет в пакете на стол, вырвал из блокнота чистую страничку…

— Вы можете сказать, что это за пистолет?

— Орел, табельный — казак наклонился над ним.

— Не трогайте!

Казак отдернул руку.

Старший инспектор написал на бумажке «пистолет, предположительно марки Орел изъятый…» — он посмотрел на часы — «… в одиннадцать — двадцать восемь по варшавскому времени в кабинете номер двести семнадцать здания Виленского военного округа во втором сверху ящике письменного стола мною, старшим инспектором сыскной полиции Варшавы Брониславом Гмежеком в присутствии и на глазах понятых Рышарда Пшевоньского и Алексея Подгороднего, в чем вышепоименованные расписались». После чего старший инспектор расписался сам и расписались оба понятых. После этого — пан Гмежек засунул бумажку в пакет, сорвал небольшую белую полоску, прикрывающую клейкую ленту внутри пакета и заклеил пакет.

— Найденный пистолет изъят со всеми должными формальностями и помещен в чистый пакет для улик. Продолжаем обыск.

Но больше ничего найти не удалось.

Когда закончился обыск — все трое, старший инспектор, казак и майор Пшевоньский спустились вниз, на первый этаж здания. Там уже закончили строительство разборной баррикады, теперь строившие ее дежурные офицеры занимались другими этажами, перекрывая и их, уже капитально…

— Где журнал, в котором отмечается передача ключей, пан майор… — спросил старший инспектор.

— А вот он. Туточки…

Узнать имя убийцы старший инспектор не успел — хотя он был в нескольких секундах от одного из самых блестящих раскрытий в своей жизни, возможно даже самого важного. Одно из стоящих на улице авто — вдруг взорвалось, в миллионную долю секунды превратившись в сгусток огня с температурой в несколько тысяч градусов. И этот сгусток огня, по размерам моментально ставший больше ширины набережной, и доставший аж до третьего этажа здания — расширяясь со скоростью больше скорости звука как языком слизнул и демонстрантов, которых к этому времени значительно прибыло, и казаков, и полициянтов, стеной огня он ворвался в вестибюль, размазывая и пожирая все, что встречалось ему на пути, не обращая внимания ни на стены, ни на баррикады — все превращая в пепел и тлен.

Расследовать дело об убийстве Ковальчека — стало некому.

Вечер 30 июня 2002 года

Афганистан, город Джелалабад. Рынок. Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус девять часов пятьдесят минут

Три часа до прорыва из нижних миров.

Дан приказ отступать.

В штабе жгут документы несбывшихся снов.

Твердь земная дрожит.

Оргия праведников.

На сей раз — Араб шел еще более извилистым путем, постоянно плутал — и дважды добрым людям приходилось указывать русскому путь до базара. На этот раз он нес с собой рюкзак, в котором было непонятно что — что-то прямоугольное.

Базар заканчивал торговать с закатом, потому что правоверный мусульманин не должен работать после захода солнца. После захода солнца же, открывались многочисленные заведения, в которых хорошо наторговавшие за день торговцы спускали заработанные денежки, творя всяческий харам. Считалось, что раз ночь — Аллах этого харама не увидит, по крайней мере Раббани проповедовал именно так.

А заведения эти… тысяча и одна ночь. Восток…

Восток, где нет закона. Большое количество было заведений с детьми обоего пола, потому что детей в этой стране покупали и продавали на базаре как скот. Многие предпочитали мальчиков — женщины в Афганистане от скотского обращения часто не доживали и до тридцати, богатые люди имели гаремы, иногда до сотни и больше женщин — поэтому у многих мужчин женщин не было вообще, и им ничего не оставалось, как удовлетворять свои мужские потребности с бачами. В отличие от России, где правоверные, подражая пророку Мохаммеду, имели только одну жену — здесь это было нормально.

Были драки на потеху публике. В этих драках участвовали как рабы так и свободные, но задолжавшие кому то. Иногда драки шли до смерти, иногда — нет.

Популярны были петушиные бои — только в отличие от России здесь к шпорам боевых петухов прикрепляли острые пики или бритвы и бои шли до смерти. Популярен тут был «бузкаши»[394], причем здесь для «бузкаши» использовали не козла, а теленка — но ночью в бузкаши не играли, в него можно было играть только днем. Ночью бузкаши смотрели в записи и принимали денежные ставки на будущие игры.

Я уж не говорю про наркотики. В Афганистане наркотик — это норма жизни. Спиртного почти нет, литровая бутылка русской водки стоит сто золотых или почти сто пятьдесят афганей — для подавляющего большинства афганцев это неподъемная сумма. Гораздо дешевле насвай — жевательная смола конопли, которую носят в небольших, похожих на портсигары железных коробочках. Марихуана — здесь она растет как сорняк, совершенно свободно — рви, сколько тебе нужно, причем афганская марихуана — лучшая в мире. Ее подмешивают в наргиле — курительный табак для кальяна — для крепости. Ее курят те, кто находится в походе и устал, кому недоступна не то что женщина — но и бача[395]. Здесь, на базаре, косяк с марихуаной, конечно стоит каких-то денег — но он так дешев, что его может позволить себе даже нищий.

Ошибается тот, кто думает, что восточный базар ночью спит. Восточный базар ночью… скрывается.

Покружившись по улицам Джелалабада, русский вышел к забору — но не там, где были ворота. И тотчас заметил серую тень, возникшую из призрачной восточной ночи. Эта тень не стала бросаться на забор — она остановилась в нескольких сантиметрах от нее, и дыхание ее было чуть слышно.

Собаки!

Самые страшные собаки этих мест. Нет, не афганские борзые, используемые как охотничьи и даже как декоративные собаки. Туркменские алабаи! Огромные, весом по сто и более килограммов, мохнатые псы, обладающие едва ли не человеческим разумом. Их не могли использовать в армии, как не пытались — хотя любой алабай порвал бы двух, а то и трех армейских немецких овчарок в куски. Все дело было в том, что немецкая овчарка, правильно выдрессированная, могла поладить с любым проводником — а проводники в армии менялись, она выполняла заученные команды как живой автомат. Алабай не только не признает нового хозяина — если хозяин отдаст команду, алабай поступит так, как ему кажется правильным, а не так как скомандовали. Чертовски разумная собака! Несколько собак все же служили в отрядах, занимающихся поиском наркокараванов, но они были не в русских, а в киргизских группах — в боевых отрядах прикрытия границы, набранных из воинственных, чувствующих себя в горах как дома киргизов, желающих посвятить свою жизнь службе Белому царю. Точно так же, как чеченцы и осетины в своих боевых отрядах использовали кавказских овчарок — так и киргизы использовали алабаев. Бывали случаи, когда пущенный по следу алабай задерживал группу вооруженных наркокурьеров в одиночку, не дожидаясь подхода проводника.

А тут эта тварь охраняла рынок. Оно и понятно — тут и Хавала с наличными деньгами и золотом тут и товар — не весь домой же унесешь, тут и рабы, готовые сбежать. Жаль, придется собаку убить, и возможно не одну. Собаку как раз и жаль, не жаль людей. Наркоторговцы, работорговцы, убийцы — эти люди сами выбрали путь харама и беззакония и убить их — значит покарать, пресечь раз и навсегда беззаконие, вселить страх в сердца и других беззаконных. А собака виновата лишь в том, что честно служит хозяевам, а хозяева оказались последними подонками.

Но делать нечего. Придется убить.

Русский со странной кличкой Араб направился к воротам, идя рядом с забором и видя, что тень по ту сторону неотступно сопровождает его. Других не было — но их и не будет, алабаи умные бестии и не будут сбегаться в стаю, бросаясь в бессильной ярости на забор. Возможно даже, что собака тут одна, хотя нет… Слишком велика территория, как минимум две.

У ворот его уже ждали, как и было оговорено. Двое пехлеванов, оба вооруженные. Чуть дальше был виден еще один, к нему подбежала собака — понятно… Проводник.

— Ты русский?

— Да.

— К кому ты идешь, русский?

— Я гость Гульбеддин-хана.

— Проходи, русский.

Собака подошла к нему, втянула воздух. Размеры собаки были такие, что она была ему выше пояса, не собака — медведь.

На базаре пахло гнилью вперемешку с изысканными специями и благовоньями. То тут то там виднелись машины, оставленные прямо на торговых рядах, было довольно чисто — за этим следили. Сразу в нескольких местах кипела жизнь, из-за накрепко запертых ставень брызгал свет, слышались голоса. Тягучая, восточная мелодия звучала рефреном, из каждого заведения разная — и вместе с тем неуловимо похожая.

Поворот. Тут идут ряды, они не простреливаются, тут можно спрятаться и оторваться от преследования. Одним, но с детьми…

Черт!

— Сюда, русский.

Ночью все было не так. Ночь все меняла…

Гульбеддин-хан сидел в дальнем, прикрытом легкими шторками углу, солидный и могущественный, в халате из дорогой ткани. Перед ним стоял вездесущий плов с бараниной на медном блюде, другие блюда, достархан был заставлен полностью, богатый достархан. В правой руке хана виднелся мундштук из дорогого дерева, шланг был длинным, уходил куда-то далеко, что было необычно, обычно кальян ставят рядом с дорогими гостями. Араб знал принцип действия кальяна, втягиваешь воздух — и дым проходит через воду с ароматными добавками, очищаясь от тяжелых смол. Кальяном можно наслаждаться часами это тебе не наспех выкуренная сигарета.

По правую руку от него сидел еще один человек, со шрамом и изуродованной правой рукой, на которой не было двух пальцев полностью и одного — наполовину. Несмотря на это, человек управлялся обеими руками — судя по тому, как он ел плов. Кстати — плов он ел по-европейски, ложкой, а не руками.

— Присоединись к нашему достархану, русский, и да не оставит тебя милостью Аллах — церемонно проговорил Гульбеддин.

Русский присел перед достарханом по левую, не слишком почетную сторону от хозяина стола. Правая была занята.

— Аллахумма, барик ляна фи ма разакътана ва къына азабан-нар[396] — вознес ду'а русский, и двое, Гульбеддин-хан и второй уставились на него.

— Ты правоверный? — спросил второй.

— Нет. Но я долго жил среди правоверных и знаю, как нужно жить, чтобы не навлечь на себя гнев Аллаха и отдалиться от шайтанов.

Некоторое время трое в молчании поглощали плов, притом русский — как и Гульбеддин-хан, руками.

— Аллах велик, это хорошо, что среди русских есть такие люди… — сказал Гульбеддин-хан — ты узнал цену на свой товар, русский?

— Да, узнал, и он стоит дорого, потому, что такого товара как у меня нет на базаре.

— На нашем базаре есть любой товар, русский, товар из любой страны света, потому что нет такой страны света, где бы не было афганских купцов. Если ты не нашел такой же товар, русский — это не значит что его там нет.

Сбивает цену.

— Сколько не говори «халва», во рту слаще не станет — сказал второй — быть может, ты русский, покажешь нам свой товар, чтобы мы знали, о чем говорим?

— Охотно. Я знаю, что говорю, такого товара нет здесь, и, наверное, не будет, потому что такой товар — для армии.

Из заплечного мешка русский достал два автомата Калашникова с полным набором приспособлений в двух чемоданчиках, передал их покупателям — не через стол, потому что через стол передавать было нельзя. Заметил, что второй сразу заинтересовался, с благоговением прикоснулся к вороненой стали. Наверное, не раз его оружие спасало ему жизнь в этих горах.

Гульбеддин-хан нарочито быстро и не слишком заинтересованно осмотрел товар.

— Такой товар я уже видел. Ничего особенного.

— Не оскверняй рта своего ложью, да простит тебе Аллах твои слова! — резко ответил второй — умей воздать должное тому, что ты видишь. Меня зовут Змарай, русский, я из людей Сулейманхейль. Много ли ты привез такого оружия?

— Пятьдесят — средних, пятьдесят — длинных. Все с БК и дополнительным комплектом. Первая категория, со склада.

— На базаре можно купить много оружия, Змарай — чуть обиженно сказал Гульбеддин-хан.

— Но такого ты не купишь. Ты купишь одно-два, взятые в бою у британских собак. Но не сто. Или ты купишь русское — но старое. Что ты хочешь за свой товар, русский?

— Один автомат здесь стоит примерно пятьсот золотых. Но это — без дополнительного комплекта. Я хочу четыре тысячи за каждый.

— Аллах свидетель, ты нас грабишь! — всплеснул руками Гульбеддин.

— На каждый товар найдется купец, уважаемый. Я продам их за такую цену в торговых рядах. Многие люди не чувствуют себя в безопасности и охотно расстанутся с четырьмя тысячами золотых чтобы купить себе хорошее оружие, которое послужит еще их детям.

Змарай погладил искалеченной рукой аккуратную, коротко постриженную бородку.

— Но русский, ты не продашь это все в один день. А жизнь здесь дорога и опасна и за право стоять в торговых рядах тебе придется выложить немалую сумму. И здесь много грабителей, да покарает их Аллах. А если узнают, что ты торгуешь, не заплатив — ты можешь лишиться не только товара — но и жизни.

— Ты прав, уважаемый, но я выручу достаточно, чтобы заплатить за торговлю.

— Достаточно никогда не бывает. Принц Акмаль, да покарает его Аллах, жаден настолько, что если он узнает, что кто-то хорошо торгует — то посылает своих нукеров, чтобы они брали с него дань дважды в день.

Покарает… И очень скоро — покарает. Так покарает — как вы и не видели никогда.

… Я же, русский, куплю у тебя все сразу или поменяю на то, что нужно тебе. И ты будешь доволен и уедешь сразу, и не будешь платить за торговлю.

— Назови свою цену, уважаемый Змарай, чтобы я знал, о чем идет речь.

— Я готов дать за твой товар по семьсот золотых, русский и клянусь Аллахом это справедливая цена.

— Теперь вы меня грабите. Не далее как сегодня я видел, как на базаре продавали британский Стерлинг по девятьсот золотых. Неужели мой товар хуже британского Стерлинга, тем более со всеми принадлежностями?

— Но британский Стерлинг хорош тем, что к нему можно взять патроны бесплатно, у британской собаки, которую ты убьешь. Потому он стоит таких денег.

— А часто ли так бывает? Британца не так просто убить. А патроны, подходящие к этому автомату, наше правительство в большом количестве поставляет племенам бесплатно, лишая честных торговцев законного заработка. И Сулейманхейль тоже, уважаемый Змарай, я это знаю, потому что патроны проходят через те склады, где у меня много друзей. Правительство лишает их возможности торговать патронами — а каждый хочет заработать себе на старость, да простит нас всевидящий Аллах. Но лишь из уважения к вам и вашим ранам, полученным в бою с британскими собаками, я продам вам этот товар за три тысячи шестьсот золотых…

— Но и эта цена неподъемна для нас! Наше племя небогато, храбрые воины — вот все наше богатство! Тысячу золотых, русский — это все что мы можем заплатить, видит Аллах, что у нас больше нет!

— Но и я должен получить достойную цену! Я проделал долгий путь с этим оружием, меня по дороге обстреляли твои соплеменники, уважаемый Змарай! Как я посмотрю в глаза тем, кто меня послал, уважаемый Змарай, если соглашусь на такую цену? Нет, три тысячи триста золотых — моя последняя цена за этот товар, равному которому вы здесь не найдете. Три тысячи триста золотых — и точка…

Путь их был долог и труден, они не знали где они, что с ними и зачем они здесь. Но они держались. Потому что их так научили, по крайней мере, одного из них. Держаться — несмотря ни на что.

Одного из них звали Вадим. В отличие от младшего, Вадим был скаутом-разведчиком, то есть был готов к самым трудным обстоятельствам и жизненным перипетиям. Ему было четырнадцать лет, он заканчивал восьмой класс гимназии и был сибиряком. То есть — человеком закаленным и готовым ко всяческим жизненным невзгодам. Он родился в Николаевске-на-амуре[397], но в шесть лет переехал с родителями в Иркутск. Там он пошел в гимназию и сейчас заканчивал ее, дабы поступить на подготовительные курсы престижного[398] Иркутского политехнического. Он не раз отказывался стать не только вожатым звена — но и вожатым отряда, потому что больше ему нравилось быть разведчиком. Он так и не знал, куда поступить — отец настаивал на поездке в Москву и попытке взять вершину МГУ, мать считала что достаточно и Иркутского политехнического: отец был уроженцем Санкт-Петербурга, а мать коренной, упертой сибирячкой. Сам же он втайне мечтал о другом — о Новосибирском, Его Императорского Величества высшем, военно-командном институте, о факультете специальной разведки — на который конкурс восемь-десять человек на место и некоторые копают себе землянки около института, чтобы жить там на случай если освободиться место и одновременно доказать офицерам-преподавателям, что ты достоин. Впрочем — землянка это еще полбеды, выпускной на этом факультете — в одиночку добраться до берега Тихого океана, через всю тайгу, лишь с армейским набором выживания. Да еще — по маршруту следования ни один командир воинской части не упустит такой возможности — провести учения по поимке беглецов. Да и казаки — тоже не упустят лишней возможности в лесу размяться. Бывало — что из всего выпуска не доходил не один. Эти тоже служили — но в морской пехоте, в десанте, то и в обычной пехоте — как инструкторы присудят. Зато тому, кто дошел — путь в спецназ был открыт.

Спецназ, блин…

Взяли его просто — так просто, что хотелось выть от досады. Они, двенадцать пацанов и восемь девчонок выехали в северный Туркестан[399], в плоскогорья. Там они должны были провести двадцать один день — стандартный полевой выход скаутов. Пройдя примерно пятьдесят километров от железнодорожной станции, они разбили скаутский лагерь, огородили его веревкой от змей и насекомых. Потом, скаут-мастер послал его и еще двоих пацанов найти воду. Речек здесь почти не было — но он знал, что в некоторых местах есть потаенные источники, из них местные скотоводы, занимающиеся пастбищным выращиванием овец, поят свой скот. Поскольку, воды в этих краях мало — источники эти тщательно маскируются, о них отцы рассказывают своим сыновьям, завещая хранить тайну. Он знал, что будет трудно, и может ему придется пройти не один километр — а потом еще надо будет переносить лагерь. Но он ведь скаут-разведчик и должен найти воду для отряда, если не он — то кто? И какой он тогда разведчик?

Он сделал так, как ему показалось удачным на тот момент. Найдя тропу, по которой гоняли скот — по камушкам помета, шерсти и вытоптанной земле — он пошел по ней, даже не пошел, а побежал легким скаутским бегом, справедливо полагая, что овец гонят туда, где есть вода. Он удалился за пределы прямой от отряда, он дважды видел каких-то всадников, но те не подъехали к нему, а наоборот: завидев — ускакали прочь. Он не видел в этих всадниках никакой опасности, тем более что у него был нож, и ножом этим он умел делать многое. Пробежав около пяти километров, он увидел коня и сидящего на земле, закутанного в халат старика. Он подбежал к нему чтобы спросить не нужно ли чего — и подбежал слишком близко, он не почувствовал опасности. Последнее что он помнил — это рука старика, с зажатым в ней баллончиком и удушливый, вонючий газ, бьющий прямо в лицо. Больше он ничего не помнил.

Очнулся он, уже, когда его везли по горам, связанного. Под ним было какое-то животное, ниже, чем лошадь, мохнатое и неспешное, оно везло его по горам и странно фыркало. Вокруг, пешком и на таких же животных — ослах, вспомнил он урок биологии — ехали и шли бородатые, вонючие, вооруженные кто чем люди, негромко переговаривающиеся на своем, гортанном, непонятном для него языке.

Он не знал, что эти люди были душманами, а сам он был уже в северном Афганистане.

Потом на первом же привале, он заметил, что он не один, попавший к этим людям. На другом осле везли еще одного мальчишку, такого же, как он белобрысого, по виду младше его и толстого. Жиртрест — так они называли подобные создания в гимназии и били. Этот постоянно унижался и плакал, в конце концов, один из этих людей стащил жиртреста со спины осла, и хотел что-то сделать (он не понял, что) — но тут второй из этих страшно заорал и вытянул первого плетью.

Как и всем пацанам-скаутам, ему рассказывали про правила выживания в самых разных житейских ситуациях. В том числе — при захвате террористами. Про похитителей людей ему не рассказывали, в империи не похищали людей — но террористы были, и их учили что делать, если они окажутся в плену или в заложниках. Не оказывать сопротивления, выполнять все требования террористов. Смотреть вокруг, все запоминать — местность, помещения, транспортные средства, людей. Не отказываться от пищи, воды, если плохо себя чувствуете — сказать об этом. Не смотреть террористам в глаза, стараться не говорить с ними ни о чем, не оскорблять их. Запомнить — сколько всего террористов, как они выглядят, чем вооружены, о чем разговаривают. Не пытаться бежать, выхватить оружие у террористов, если только нет твердой уверенности в успехе задуманного. Стараться не находиться рядом с окнами и дверьми в помещениях где вас держат. При штурме — падать на пол и закрывать голову руками, не подниматься пока не будет команды, сразу сказать бойцам спецназа кто ты и как здесь оказался, выполнять все их команды. Помнить, что империя делает все, чтобы выручить вас.

Помнить, что империя делает все, чтобы выручить вас.

В первый день его не кормили, дали только воды. Этого жиртреста — тоже. Вообще, тот мог не один день существовать на своем подкожном жире — но тот снова разнюнился. Господи, откуда он…

Под вечер им пришлось прятаться. Внезапно один из похитителей что-то крикнул — и все засуетились, потащили ослов под прикрытие скал — они шли ущельем, и можно было укрыться под нависающими скалами так, что увидеть скрывающийся отряд можно было, только если зависнуть на месте. Он не стал кричать, потому что знал, что вертолетные турбины не перекричать — а вот жиртрест разорался, и его снова избили. Его же не трогали, непонятно почему.

Вертолеты прошли над ущельем быстро и не заметили их. Он не знал, что это были не русские, а британские вертолеты.

Ночью он попытался совершить побег. Это было просто — веревка была сплетена из каких-то волос и освободиться от нее особых трудов не составило. Проблема была в жиртресте — он лежал недалеко от костра и там было светло.

Почему то он даже не подумал о том, чтобы уйти один. Сейчас, в Джелалабаде — думал, а тогда не подумал. Он не знал кто этот пацан и почему он здесь — но знал, что он слабее и младше и его оставлять нельзя. Все было хорошо до того момента, как он подкрался к этому нюне и попытался развязать его. Тот испугался и вскрикнул, душманы проснулись…

Тогда его в первый раз избили. Потом один достал нож — Вадим понял, что он собирается сделать, он читал книжки про степняков и знал, что те подрезают пленным сухожилия на ногах. Но тот, старший, снова заорал и вытянул душмана с ножом плетью. А потом и Вадима — несколько раз.

В качестве наказания больше его не посадили на осла. Ему развязали ноги, снова связали руки и накинули веревочную петлю на шею. Так он и шел — благо скорость передвижения осла по горам не сильно отличалась от скорости передвижения по горам человека.

На третий день пути они встретились с еще одним отрядом. Он понял это по шуму, голосам вокруг. Почему то на них накинули мешки — чтобы те, другие не видели их. Несколько раз над ними пролетали вертолеты и самолеты, переходили дороги они очень осторожно. Он заметил, что несколько душманов идут позади отряда и уничтожают следы как могут. Один раз ему посчастливилось видеть пролетевший на низкой высоте вертолет — и он понял, что это не русский вертолет. Как и многие пацаны в Российской Империи он увлекался разными военными играми, покупал каталоги и журналы про вооружение — и сейчас он опознал в вертолете британский Вестланд, одну из больших транспортно-боевых моделей в тропическом исполнении. Значит — они уже на британской территории…

Помнить, что империя делает все, чтобы выручить вас.

Кабул потряс его Они пришли туда на четвертый день пути, под вечер. Это был огромный, раскинувшийся в почти круглой долине в горах (может быть — в кратере потухшего вулкана) город, где лошади и ослы соседствовали на улицах с автомобилями, дорогими, но грязными. Он даже видел какой-то кортеж из нескольких одинаковых черных внедорожников, промчавшийся мимо по дороге — он не знал, что это ехал министр обороны Афганистана. Внизу были дорогие здания, нищие мазанки лепились к склонам гор. Он видел крепость — и не знал, что это крепость Бала-Хиссар, бастион, охраняющий город.

Всю ночь они провели в каком-то вонючем сарае — их поместили в грязные клетки, как в зоопарке зверей и заперли на замок. Таких клеток было много, но он оказался в одной клетке с тем сам пленником. Тогда же, он узнал, что его зовут Витя, Виталий и его украли на железнодорожной станции. А так он из Москвы.

При слове «Москва» Вадим, сибиряк, презрительно скривился — все понятно. Еще он хотел навешать этому паразиту трендюлей за провал побега — но не стал этого делать. То ли из жалости, то ли из-за брезгливости — сам не понял.

В других клетках в темном, вонючем помещении были такие же дети. Он не мог поверить тому что видит, казалось что это не земля — другая планета. Клетки поставленные на земляной пол, вонь…

Но он еще не видел Кабульского базара…

По какому-то странному стечению обстоятельств, его не выставили на продажу — их двоих просто привезли в этой самой клетке и поставили в тень, рядом с оградой. За ограду клетку завозить не стали — потому что за это надо было платить три цены. Но забор не был сплошным как в Джелалабаде — и он видел рынок. Рынок рабов…

На рынке рабов прилавок представлял собой столбы, крышу и поперечину. Столбы шли часто, а крыша была предназначена для того, чтобы прикрывать рабов от солнца, от безжалостного афганского солнца — чтобы они не умерли и имели товарный вид. К перекладине и столбам приковывали наручниками совершенно голых детей и подростков — мальчиков и девочек, выставленных на продажу. Он не знал, что существуют ряды для взрослых рабов — и ему показалось, что тут торгуют только детьми. Большей частью — девочками, девочек в Афганистане вообще продавали замуж, кто-то по сговору между семьями, а кто-то — и тут, на базаре. Покупатели неспешно шествовали по рядам. Приценивались к товару, осматривали, щупали как скот. Тут же рядом были и продавцы…

Непостижимо уму!

Они изучали историю, в том числе и историю древних веков в гимназии и знали, кто такие рабы и кто такие рабовладельцы. Они знали и о том, что в некоторых местах земли такие обычаи сохранились: все эти места были в Африке, где германцам так и не удавалось сделать кто-то приличное из местных племен. Но он никогда не думал, что от земель империи до базара с рабами — четыре дня пути пешком.

Самое страшное — что в основном продавали детей. В России никогда, даже в давние времена не продавали детей. Было понятие «закупы», то есть люди, которые отрабатывали долг, который не могли отдать, на хозяйстве кредитора и после его отработки снова становились свободными людьми. Было крепостное право — но тогда даже дворами продавали редко, кому нужен двор? Продавали деревнями, землю и крестьян, ее обрабатывающих: а крестьянину какая разница, на кого отрабатывать барщину и кому платить оброк? Был один барин, стал другой барин. Были, конечно, дворовые девки, оказывающие барину услуги — ну так и сейчас, открой газету — то же самое, только называется по-другому. А уже с восемнадцатого века барщину почти и не отрабатывали, платили оброк, а потом и вовсе — начали выкупаться из крепостных, и выкупались довольно много еще до реформ Александра Второго Освободителя, злодейски убитого террористами[400]. Но рабских базаров на Руси не было никогда, ни в древние века ни в средние.

А тут они были. И Вадим просто не мог этого понять, не мог осознать — что ты чувствуешь, когда тебя приковывают наручниками к столбу голого, а вокруг ходят покупатели, щупают, выбирают, договариваются о цене НА ТЕБЯ, торгуются. К его счастью, выросший в России паренек-скаут не знал, с какими целями обычно на базаре здесь покупают мальчиков-бачей. Но все равно — представить себя прикованным к столбу он не мог.

Закончилось все тем, что он потерял сознание в клетке от солнечного удара.

Пришел в себя он уже на дороге. Небольшой грузовик с открытой платформой натужно рычал слабеньким мотором, преодолевая запруженную транспортом дорогу — а вокруг были горы. Такие горы — каких он никогда и не видел. Клетки закрыли брезентом, как это обычно делали когда перевозили по большим дорогам рабов в клетках — чтобы рабы не умерли от солнечного удара и чтобы лишние глаза их не видели — но закрепили брезент плохо, и один край его отогнулся в сторону. Тогда то он увидел машины, каких никогда раньше не видел — большие, с огромными колесами, с решетками от гранатометов и бронелистами, прикрывающими кабину и кузов — это были русские машины. Он знал кто такие караванщики, отставные военные, про них снимали боевики и писали книги. Караванщики не видели его, а он не мог подать им никакого знака. Но рано или поздно — они же его куда то привезут, а если караванщики едут по той же дороге что и они — то логично предположить, что они будут и там куда его привезут. Если он крикнет, что он русский и его похитили — караванщики наверняка не останутся в стороне, ведь они тоже русские!

Немного успокоившись, он осмотрелся — и нашел на полу своей клетки-камеры большую флягу с водой, лепешку и нечто вроде шкуры, чтобы укрыться от холода. Шкура омерзительно воняла — но хоть что-то…

Только потом, когда они приехали в Джелалабад — он понял, что теперь их трое, до этого не было видно из-за брезента. Вместе с ними на машине в такой же клетке ехала девчонка. И тоже русская, блондинка! Она-то сюда как попала?

Самое страшное потрясение ждало его на базаре, куда они заехали. Когда открыли клетки, и их погнали наружу — из караван-сарая (или как там она называется) вышли несколько этих. И с ними был русский, караванщик! И у него было оружие, русский автомат, он это видел! Русский оглянулся и тоже увидел его, а он крикнул, чтобы привлечь его внимание — но произошло то, чего он никак не ожидал.

Русский просто отвернулся.

Наверное, поэтому он не попытался бежать, когда его вывели из клетки и потащили внутрь караван-сарая. Не из-за собаки и плетей. Из-за этого.

Он был слишком потрясен, чтобы бежать. Потрясен предательством.

— Две семьсот! Две семьсот последняя цена иначе клянусь Аллахом, я увезу это назад. Лучше я продам это в Кабуле за настоящую цену, чем отдам за бесценок здесь!

— Что ты такое говоришь, русский?! В Кабуле оружие стоит дешевле, тебе никто не даст и полутора тысяч золотых, которые даем тебе за товар мы. Погнавшись за большим барышом, ты потеряешь и малый, русский и продашь себе в убыток! Кто заплатит тебе за то, что ты приехал в Джелалабад, но потом направился обратно в Кабул?

— Но мне все равно придется ехать через Кабул, чтобы вернуться к себе домой, затраты мои невелики. В Кабуле я попытаюсь продать это оружие тем, кто на службе у короля, они дадут настоящую цену.

— Ты не знаешь что говоришь, русский. Да спасет тебя Аллах, если ты обратишься к людям короля. Это жадные и злые люди, для них нет запрета грабить и убивать. Если им понравится товар — то может случиться так, что через несколько дней твое тело выловят из реки Кабул, а все что у тебя есть, продадут на базаре. Не связывайся ни с людьми короля, ни с людьми принца, они не страшатся наказания Аллаха за свои гнусные дела, и людского гнева и уготовили себе, чтобы их пристанищем после смерти стала геенна, на вечные времена. Только чтобы сохранить твою жизнь русский, и не дать совершить тебе ошибку, которая, вне всякого сомнения, станет для тебя последней в этой жизни, мы дадим за твой товар одну тысячу восемьсот золотых.

— Аллах свидетель, я так и не дождусь нормальной цены за свой товар. Придется завтра идти и искать других торговцев. Может племя Джадран купит их за две с половиной тысячи золотых?

— Племя Джадран никогда не купит их за такую цену, русский. У них достаточно оружия взятого в бою, у них много воинов и части из них оружие дает король, а части — русские, и все это они дают бесплатно. Люди Джадран не покупают оружие, они его продают. Но за тысячу семьсот золотых мы купим это оружие у тебя, пусть и в ущерб себе.

— А племя Дуррани? Их люди уже подходили ко мне, они исходят негодованием и гневом от того, что на афганском престоле находится не достойный человек их рода, а жалкий полукровка, продавшийся британским собакам задешево. Может быть, тот товар, что привез я сейчас и привезу еще, поможет людям Дуррани изменить это? Они предлагали мне две тысячи триста золотых за каждый автомат с условием, что я привезу еще несколько партий таких же. Дуррани нужны сильные воины, а воинам нужно достойное оружие.

— Дуррани достойные люди, но среди них мало воинов, проклятый король уничтожил многих, да покарает нечестивца за это Аллах. Две тысячи[401]. Две тысячи золотых, русский — иначе ищи и другого покупателя на свой товар и другого продавца на то, что ты хочешь купить и да поможет тебе Аллах в твоем промысле.

Русский захватил рукой горсть уже подостывшего риса с изюмом, закинул его в рот, прожевал. Афганцы ждали его решения.

— Хоп! — наконец сказал он — договорились.

Змарай, торговец и воин Сулейманхейль тоже повеселел, забросил в рот горсть риса, отложив в сторону большую ложку, которой ел до этого.

— Тогда, русский, мы заберем свой товар сейчас и дадим тебе плату за него как договорились.

Русский поднял руку.

— Э, нет… А как насчет товара, который нужен мне?

Афганцы переглянулись.

— Базар сейчас не работает, русский, но клянусь Аллахом утром, как встанет солнце, ты получишь свой товар.

— Тогда утром мы и завершим сделку — отрезал русский.

— Но у нас есть деньги сейчас, русский, зачем ждать рассвета. Это настоящие деньги, утром ты за них купишь товар, что у нас, что у других людей — сказал Змарай.

— Нет. Я договаривался купить товар у вас, со скидкой. Если вы утром не продадите мне товар, как мы договорились — то и мне нет смысла соблюдать то, о чем мы сейчас договорились. Я пойду и продам свой товар на базаре, и куплю что мне нужно тоже на базаре. Кроме того — пачку денег украсть гораздо легче, чем целый кузов товара, и я не хочу рисковать даже одну ночь. Я продам вам сейчас только тот товар, что есть у меня с собой и что я принес вам на пробу.

Змарай снова помрачнел.

— Ты не доверяешь нам, русский?

— Нет. И никому здесь я не доверяю. Пока я не увижу товара, который нужен мне — я не отдам товар, который нужен вам.

Некоторое время, русский и афганец смотрели в глаза друг другу.

— Поклянись, русский — сказал он — что ты не продашь товар другим людям. Я знаю, что среди вас, русских, мало клятвоотступников.

— Среди нас нет клятвоотступников. Поклянитесь и вы, что дадите мне товар, который нужен мне по хорошей цене.

Змарай взглянул на Гульбеддин-хана, и по этому взгляду, Араб внезапно понял, что Гульбеддин-хан не более чем слуга здесь, и то что он называет себя ханом никак это не меняет. Хан же здесь другой, а Змарай по положению выше Гульбеддина.

— Клянусь — сказал Гульбеддин-хан.

— Поклянись на Коране, как положено — сказал русский.

Гульбеддин-хан что-то недовольно крикнул, объяснил подбежавшему баче что ему нужно. Через некоторое время принесли священную книгу в дорогом, тисненом настоящим золотом переплете. Положив руку на нее, Гульбеддин-хан поклялся вторично.

— Клянусь и я в том, что не продам товар другим людям помимо нашей договоренности, какую бы цену за него они мне не сказали — сказал русский. Если не вникать в суть — клятву он и не собирался нарушать, ведь он собирался не продать, а отдать оружие бесплатно дружественным пуштунским племенам, за то, что те проведут его к границе. Продать и отдать — разные вещи, не так ли? Среди русских и впрямь не уважались клятвоотступники.

Змарай снова повеселел, крикнул бачу и велел принести кишмишовки. Достал из кармана пачку афганей и расплатился за те два автомата, которые были перед ним. Русский отказался пригубить и попросил чая. Чай принесли на всех…

Ночь на 01 июля 2002 года

Испытательный полигон ВВС РИ. Где-то в Туркестане. Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус три часа пятьдесят одна минута

Не так давно — несколько лет назад — по экранам страны прошел фильм, даже не фильм — а целый сериал на пятьсот серий. О жизни русского дворянства, а назывался… «Под сенью орла»… или как то в этом духе, не могу поручиться за память. Там было много чего интересного — но настоящие дворяне только сплюнули, посмотрев этот фильм. Да, там были изображены дворяне — но ненастоящие, те, кто выслужил дворянство на гражданской службе и те, кто получил по наследству титул вместе с солидной суммой денег. Вот если про этих говорить — все правильно. И Изотта-Франскини на день ангела, и кабаки всю ночь напролет и экзамены в Царскосельском лицее, сданные за солидные взятки. И милые барышни с Бестужевских курсов, которых не нужно долго уговаривать весело провести время с солидным, с титулом, красивой машиной и платиновой кредитной карточкой молодым человеком. Милые барышни с Бестужевских кстати тоже разные бывают — самые красивые как раз таким вот хлыщам от ворот поворот дают, это я вам истину говорю. И дворяне — тоже разные бывают.

Пока что государство держалось на том, что первую скрипку все же играло военное дворянство и дворянство купеческое, в основном происходящее из староверов или породнившееся со староверами. В том, что дворянство занималось коммерцией не было ничего плохого: бесчестны не те, кто занимается коммерцией, бесчестны те, кто вольно проматывает состояние, накопленное отцами и дедами, сегодня такой вот хлыщ промотает свое состояние, завтра он промотает всю Россию, только дай. Особняком стояло и военное дворянство — те, кто выслужил личное, а кое-кто и потомственное дворянство на военной службе. Наконец то, Российской Империи удалось создать настоящую элиту — класс военных, жестких и правильных, всегда делающих не то что хочется — а то, что должен делать дворянин и офицер. Долг был для них альфой и омегой, долг определял их жизнь даже в мелочах, долг заставлял их всегда вызываться на самые трудные и опасные дела, долг сопровождал их жизнь с младенческой колыбели и до смертного одра. Для этих дворян Царскосельский лицей или Московский университет не значили ничего рядом с Академией Генерального штаба или Академией Морского генерального штаба, которые в этой среде почитались вершинами воинской карьеры. Надо сказать, что самые красивые девушки с Бестужевских курсов почему то любили именно таких вот дворян — дворян шпаги.

Но особое, стоящее особняком от всех образование получал наследник Престола. Чтобы управлять огромным государством — нужно было образование высочайшего уровня, к этому нужно было готовить с детства. Наследник должен был понимать и уметь управлять как военной — так и экономической мощью государства. Более того — он должен был понимать нужды своих подданных, нужды всей огромной страны — и едино жить к их удовлетворению. Каждый Император должен был внести свой вклад в дело усиления и расширения огромной Империи — иначе он не был достоин благодарной памяти потомков.

В отличие от своего деда, Александра Четвертого Великого, который не имел военного образования, не имел ни малейшего желания его получать, и так и проправил сорок с лишним лет, отдав военные вопросы — военным, в отличие от своего отца Александра Пятого, который равно интересовался как экономикой, так и военным искусством, Цесаревич Николай с детства проявлял интерес именно к войне. История сохранила фотографию смотра войск, когда цесаревичу было пять лет. По протоколу, Государь Император должен был принимать войсковой смотр, находясь на коне, императрица с детьми должна была находиться в старинной карете, окруженной казаками из Собственного, Его Императорского Величества Конвоя. Как раз к пятилетию наследнику подарили пони, и он — уже тогда был упрямым, непослушным и настойчивым — настоял на том, чтобы принимать смотр даже не сидя перед отцом на его лошади — а на своем пони, отдельно от отца и в своем седле. Фотограф и запечатлел это вопиющее нарушение протокола — рядом с рысаком Императора стоял пони Цесаревича и сам он, в пошитом специально для него мундире Конной Казачьей Стражи, принимал смотр войск вместе со своим отцом. Потом, кстати, эта фотография появилась во многих войсковых гарнизонах необъятной России — никто не заставлял ее покупать, сами офицеры скидывались, покупали и вешали как портрет на видном месте.

Когда цесаревич подрос — он доказал, что желает стать военным, обычные уроки он учил из-под палки, зато все свободное время проводил с казаками и с частями лейб-гвардии, все его друзья-сверстники тоже происходили из военных, за исключением Бориса, наследника польского трона с которым Цесаревич подружился потому что так сказал отец. Отец не объяснял, зачем это надо, он сказал коротко и просто: это нужно России. И все.

Но те, кто представляли цесаревича этаким армейским дуболомом — они ошибались и сильно. Отслужив положенное в частях разведки воздушного десанта, цесаревич научился главному — он научился вести за собой людей и отвечать за каждого из них. Он научился ответственности — потому что каждое решение, принимаемое им, могло означать смерть для его подчиненных, ибо служил он в местах весьма неспокойных. Он научился быстро и жестко принимать решения, он понимал смысл слова «незамедлительно» — потому, что в бою нет времени на раздумья, либо ты опередил противника, либо он опередил тебя. Он научился принимать, не оттягивая, неприятные решения — потому что в бою приятных решений не бывает. Он научился смотреть на мир без розовых очков, потому что на вражеской территории ты должен видеть то, что есть на самом деле — а не то, что тебе хотелось бы видеть. Он научился не рассчитывать ни на кого, кроме себя самого и своих боевых товарищей, потому что в бою больше рассчитывать не на кого. Армия многое дала ему — и даже в гражданской жизни, когда он сказав себе «надо» садился за «трактаты о скудости и богатстве» — уроки армии не проходили даром.

Но сейчас он должен был сделать то что еще никогда не делал. Он командовал взводом, ротой — но его уровень ответственности никогда не выходил за пределы оперативного уровня. Да, разведка воздушного десанта — это козырь, в каких-то условиях они могут остановить или замедлить наступление целой армии. Но опять-таки, в данном случае изменения в стратегической ситуации достигаются решениями оперативного уровня: выбросить группу, которая должна взорвать склады горючего и боеприпасов, расстроить снабжение наступающих частей, подорвать их коммуникации, нарушить связь с вышестоящими штабами. Но он хоть и понимал что такое решение стратегических задач — он понимал это только в теории. Практика должна была состояться сегодня.

Много лет они собирались в «клубе молодых офицеров». Говорили. Критиковали. Предлагали новое. Но предлагать и критиковать легко — и только сейчас будущий Государь наследник престола понял, насколько тяжелее воплощать все это в жизнь. Превращать слова — в конкретные и жесткие дела.

Цесаревич удивился тому, как легко отец дал ему карт-бланш на то что он задумал. Считаешь нужным сделать — делай. Считаешь, что надо разбомбить базы наркомафиози и базары, где торгуют наркотиками — действуй. Привлекай авиацию и действуй.

Только сейчас он понял, что это — проверка. Говорить в клубе офицеров — одно. Делать — другое. Афганистан — это подмандатная территория Британской Империи. А как она отреагирует на это на все? Да, наркоторговля там под запретом — однако же и выращивают, и торгуют, и никто ничего не делает — недавно в одном из британских журналов опубликовали снимок — британские солдаты идут по полю красных маков — полю опиумного мака. И что, спрашивается, они идут? Может быть, они думают, что этот мак посеян в кулинарных целях?

Наркоторговля — столп современного Афганистана, то на чем держится и режим и британское господство в этом регионе мира. Британцам не 6нужна там никакая промышленность, единственный экспортный товар Афганистана это опиум-сырец, диацетилморфин[402], его величество героин. Миллионы… да какие миллионы, десятки миллионов если не сотни — наркоманов по всему земному шару зависят от состояния дел здесь. Здесь — да и в Центральной и Южной Америке. Тот, кто контролирует этот забытый Аллахом клочок земли — владеет судьбам этих людей, за дозу они совершат что угодно. Тот, кто контролирует этот клочок земли — может убивать без войны, ведь каждый пакет героина, пересекший границу — это смерть людям, это не родившиеся дети, это ограбленные и убитые на улицах прохожие ради того чтобы получить деньги на дозу. Это удар по будущему страны, по его молодому поколению. Героин — это основа процветания рабства в континентальной Японии где одна нация, жестокая и решительная но не слишком многочисленная, удерживает уже десятилетия в повиновении нацию, в десять раз более многочисленную. Героин — это тайная власть, это дар самого Сатаны людям — и если международные договоры мешают расправиться с теми кто делает деньги на русской беде, на русском горе — к черту такие международные договоры! Но это — легко сказать. А сделать?

Всего два человека должны рискнуть. Доразведка целей — и возврат. В северную Индию ни шагу, чтобы не завалиться на приграничной проверке — достаточно спутниковых снимков, основные цели в Афганистане. Это люди, которые служат для того, чтобы рисковать, выполнять подобные задания. Как ему объяснили — в этой группе служили только сироты. Он говорил лично с теми, кого отправлял на ту сторону — в этом был его долг как командира. У одного отца убили исламские экстремисты во время событий в Бейруте. Другой — казанская безотцовщина, хулиган, решивший пойти в армию после того, как у него на руках умер жандармский офицер. Это было во время событий в Казани — тогда он сам, по велению сердца кинулся за жандармами и обезвредил опасного террориста, только что убившего человека. Может, это выспреннее и неуместно говорить — но у этих молодых офицеров кроме России не было ничего. Ни один из них даже не был женат.

Он поговорил с ними по телефону, с каждым наедине, не раскрывая свое инкогнито. Приказал не рисковать излишне — он имел право приказывать, не потому что был наследником Престола — а потому что когда-то рисковал сам, так же как они и еще хлеще. Приказал не лезть на рожон. И сказал, что берет на себя всю ответственность за сделанное, и если операция закончится провалом — в этом будет виноват только он один.

Теперь он должен выступить перед большей аудиторией. Настало время вводить в действие основные силы.

Те, кто занимался беспилотными летательными аппаратами, в основном были людьми его поколения, а кое-кто — и младше. Некоторые — по сути дети, а то что должно было произойти для многих — не более чем компьютерная игра с высокой степенью реализма. Они воевали в виртуальном пространстве, они находились за многие сотни, а то и тысячи километров от мест событий, в которых принимали участие. Их не было в кокпитах ударных БПЛА, камеры заменяли им глаза, карта местности с обозначенными целями — дополняла их разум. От них бессмысленно было требовать героизма и тем более самопожертвования — какое может быть самопожертвование, скорее это настоятельная рекомендация не ломать ценное военное имущество. Они совсем не были похожи на лихих военлетов прошлого, на честном слове и интуиции направлявших свои машины на цель, скрываясь за складками местности и понимая, что они умрут, если выбрали не тот маршрут подхода и на нем их поджидает шквальный огонь ЗПУ. Эти военлеты были готовы умереть в любую секунду своего безумного полета — и потому-то так ценили жизнь, потому-то так чудили, жадно хватая то что жизнь успевала им дать. Новое поколение совсем другое, от оператора БПЛА бессмысленно требовать погибнуть за Родину.

Но это — будущее. Эти разгильдяйского вида geeks — Цесаревичу пришло в голову определение, каким пользуются североамериканцы, гики, компьютерные фанаты, эльфы двадцать второго уровня с бледным, нездоровым цветом лица, очками от постоянного смотрения в монитор, специфическим слэнгом, который не поймет ни один нормальный человек. В чем-то с ними проще чем с профессиональными военными — они легки на подъем, изобретательны, любознательны, мгновенно образуют команды и договариваются о распределении ролей в них, они смотрят не на погоны того кто перед ними — а на степень полезности человека для выполнения задания. Они мыслят в категориях «миссия-результат», для них движение — ничто, цель-все. Они — основа новой армии — гибкой, мобильной, с развитыми горизонтальными связями, с мгновенным получением и обменом разведданными, с мгновенными принятием решений и реагированием на действия врага, с поощрением инициативы снизу, с действиями мелкими группами, работающими ради единого результата. Армии — пчелиного роя. Увидев врага — они не будут запрашивать штаб, они оценят свои силы, и если силы позволяют — вступят в бой, не дадут уйти. Воины виртуальной реальности — но сегодня они должны вырваться из нее и обрушить на злодеев вполне реальный, осязаемый удар. Покарать их так, как никто никогда не карал. Напомнить, что Россия — есть, и с ней всегда нужно считаться.

В зале есть и другие — старая гвардия. Но старой гвардии достаточно отдать приказ — а вот его сверстникам нужно объяснить — что они делают и ради чего. Какой враг перед ними и почему его нужно непременно уничтожить? Какую угрозу он несет России. Если он сумеет объяснить им это, если он своими словами вселит в их сердца понимание нужности и праведности их миссии — они пойдут и сделают это. На самом высоком уровне. И для него это тоже будет победой. Победой над собой, над рамками старого мышления, и над теми, кто считает, что граница, проведенная на карте черта, остановит удар возмездия…

Не остановит. Не надейтесь.

Спокойно. Три-два-один-вдох. Три-два-один-вдох. Пошел!

Включился свет.

— Господа! И дамы — если таковые имеются.

Смешки. Дам не было.

Цесаревич стоял перед собравшимися в просмотровом зале офицерами так, что его фигура проецировалась на экран, отражаясь темным, страшновато выглядящим силуэтом.

— Все мы знаем — для чего мы здесь. Но не мешало бы напомнить еще раз. Там — цесаревич простер руку на юг — лежат чужие земли. Чужая страна! Люди, живущие там, живут по своим законам, и мы уважаем их право жить по своим законам!

Цесаревич сделал передышку, чтобы хватануть воздуха и оглядеть собравшихся.

— Но только до тех пор, пока их законы не приносят зло нам! Только до тех пор, пока с той стороны на нашу землю не идут вооруженные банды чтобы убивать нас! Только до тех пор — пока с той стороны не течет река ядовитого дурмана, чтобы травить нас!

Новая передышка. Кажется — берет…

Нам предстоит нанести удар одновременно по множеству целей, используя все технические средства, которые у нас есть. Цели находятся как в оперативной, так и в стратегической глубине территории противника, часть их них — прикрыта системами ПВО. Также перед нами стоит задача вывести из строя систему ПВО хотя бы частично, чтобы снизить риск потерь в боевой технике. Кратко — по целям самого первого приоритета.

На экране за спиной появилось первое спутниковое изображение.

— Это город Джелалабад. Столица провинции Нангархар и один из крупнейших городов Афганистана. Город Джелалабад является крупнейшим мировым центром по торговле героином. Не случайно, крупнейшее и самое богатое наркомафиозное объединение мира называется «Джелалабадский синдикат». Перед вами, господа — крупнейший, крупнее даже чем пешаварский рынок, на котором торгуют наркотиками — джелалабадский рынок, занимающий территорию, в пять квадратных километров. На этом рынке почти нет обычной торговли — здесь не торгуют ни продуктами питания, ни вещами, ни автомобилями, ни вьючными животными — все это продается на рынке по соседству, на окраине города. Зато здесь торгуют оптовыми партиями героина, конопли, диацетилморфина, прекурсорами[403] для производства наркотиков, кислотой. Кроме этого на рынке продают рабов, похищенных, оружие и взрывчатые вещества. По данным, полученным из заслуживающих доверие источников, в любой день на этом рынке находится не менее тридцати тонн наркотических веществ, складированных в ожидании покупателя — наши аналитики считают эту цифру даже заниженной. Но самое главное — на этом рынке существует несколько подпольных банков, хранилищ золота и драгоценностей, действует отлаженная банковская система, организационно входящая в систему подпольного финансирования «Хавала»[404] и обеспечивающая процесс производства и транспортировки наркотиков, а также финансирования бандитских и террористических групп! На этом рынке в торговое время находится значительное количество лидеров наркомафиозных объединений, бандформирований, находящихся под контролем наркомафии и исламистского подполья, особо опасных террористов. Нанеся удар по джелалабадскому рынку, мы добьемся намного большего, чем просто уничтожим тридцать тонн наркотических веществ — мы уничтожим значительную часть руководства Кандагарского картеля и нанесем смертельный удар по финансовой системе, питающей исламский терроризм и торговлю наркотиками. Мы уничтожим само осиное гнездо, вместо того, чтобы гоняться за отдельными осами, мы сожжем инфраструктуру и на ее воссоздание, на разбирательство относительно того кто кому должен — при том что записи и носители информации уничтожены — потребуется много времени, гораздо дольше чем потребуется на то чтобы вырастить новый урожай опийного мака, экстрагировать опий и синтезировать из него героин! Помните, что продаваемый здесь героин идет в Россию и подданные моего отца травятся им!

Цесаревич оглядел собравшихся.

— Второе изображение, пожалуйста.

Картинка сменилась.

— Цель номер два! Это рынок под Пешаваром, рядом с ним находится лагерь Охри[405]. Две цели одна рядом с другой. Рынок под Пешаваром — торговля наркотиками здесь почти не ведется, зато здесь торгуют адским снадобьем для их производства, рабами, оружием! Все это оружие будет обращено против нас! В лагере Охри, воссозданном после налетов десятилетней давности не только готовят исламских экстремистов для организаций «Хезбалла», «Исламский джихад», «Джихад до победы», «Аль-Каида» — там, в укрепленных бункерах находятся склады оружия и взрывчатых веществ. Стоит нам разбомбить все это, стоит только заставить все это сдетонировать — и тысячи тонн взрывчатки поднимутся на воздух! Там находится то, что будет убивать нас, если мы это не уничтожим. Следующее изображение.

Картинка снова сменилась.

— Цель номер три. Дом в Джелалабаде, самый большой дом в этом городе, а возможно и во всей стране, если не считать королевских дворцов. В этом доме живет принц Акмаль, который не только является родным братом правящего монарха — но и руководителем Джелалабадского синдиката, крупнейшей наркомафиозной группировки мира!

Кое-кто из сидевших в зале недоуменно переглянулись. Что же это за страна такая? У Государя было два брата и сестра. Один из братьев был главнокомандующим ВМФ Российской Империи, полным адмиралом. Второй руководил несколькими фондами, занимающимися поддержкой инновационных разработок и новых промышленных технологий. Сестра Государя была замужем за фельдмаршалом Раевским, военным министром, занималась, как и подобает даме царских кровей меценатством, собирала произведения искусства для публичной галереи в Санкт-Петербурге, которая по коллекции современного искусства уверенно превосходила Эрмитаж и Третьяковку. Просто невозможно было представить, чтобы родственник Государя стал преступником, возглавил банду. А тут это было.

— Цель номер четыре — это здание в Кабуле считается исламским центром и медресе. На самом деле, по данным разведки здесь скрывается крупнейший в мире центр по психологической подготовке террористов-фанатиков, готовых умереть ради того, чтобы унести с собой в могилу других людей! Здесь воссоздан замок «старца горы», где готовили хашишинов, здесь применяются самые передовые психотехнологии, здесь работают специалисты наивысшей квалификации по промыванию мозгов, прежде всего из Великобритании. Из этих стен в год выходят сотни фанатиков, готовых сеять смерть и разрушения. Уничтожив это осиное гнездо, мы отбросим терроризм на десятилетие назад в его развитии!

Мы не варвары. И в Афганистане есть и друге цели, которые должны быть уничтожены — вся страна живет от торговли наркотиками, в каждом городе есть похищенные и рабы. Но пока — мы просто пошлем им послание. Пусть помнят! И пусть боятся!

Берет. Берет…

— Помните вот что. Кто-то из вас молится Христу, кто-то почитает Аллаха. Мы все разные — но мы живем в единой стране и под одним небом! Кто-то возможно подумает, что бомбить — не по велению Аллаха и не по-христиански. На это может быть только ответ: мы не нападаем! Мы — защищаемся! Для того, чтобы объявить войну — не обязательно перейти границу вместе с армией. Они давно напали на нас, белая смерть — их оружие. Они не почитают ни Аллаха, ни Христа — никого, хотя многие лицемерно встают на намаз и строят мечети на деньги, вырученные ими за горе и страдания людей. Они — преступники, а Аллах словами пророка Мухаммеда сказал — сражайтесь, но не преступайте! В страхе своем, они не осмеливаются объявить нам открытую войну и захватить нашу землю, потому что знают что будут разбиты. Они отсиживаются за границей, за этой нарисованной на карте тонкой чертой и думают, что граница их защитит.

Цесаревич сделал паузу.

— Но для возмездия не существует границ! Возмездие — сегодня это — вы, вы те, кто должны рассчитаться с негодяями! И никто кроме вас, никто лучше вас это сегодня не сделает, никто кроме вас не защитит Россию. С нами Бог господа!

— За нами Россия! — громыхнуло в едином порыве.

Только Господь знает — как наследнику было тяжело произносить эту речь — услышав «за нами Россия» он тяжело выдохнул и попытался не показать усталости. Честное слово — лучше два раза — в качестве наказания пробежать ту восьмикилометровую дистанцию, которую они бегали каждое утро в Туркестане. Восемь километров вверх, по иссушенным солнцем скалам, вверх, когда больше нет сил, вверх — чтобы коснуться ноздреватого, лежащего здесь не одну сотню лет камня и бежать вниз. А потом — еще раз вверх.

Он был представителем новой династии монархов — третий из числа этой, побочной ветви, всего раз сменившейся на троне. Он знал, как вел себя дед — и он видел, как ведет себя отец. Его отец — скромный и спокойный, исполненный чувства собственного достоинства человек, до сих пор каждое утро преподносящий своей жене букет собственноручно срезанных в оранжерее цветов, был совершенно непубличным. Все его публичные выступления сводились к трем — четырем выступлениям по телевидению каждый год (считая протокольные поздравления подданных с праздниками) и нескольких интервью солидным изданиям, в основном деловым. Отец рьяно боролся за то, чтобы оградить от излишнего внимания семью — и страшно переживал, когда либо он либо Ксения во что-то вляпывались и становились героями газет. Отец не сказал ни слова, когда Мария — перейдя в православие Моника Джелли приняла русское имя Мария — от нечего делать принялась вести еженедельную передачу на телевидении и несколько колонок в журналах — хотя сын видел, что отец этим недоволен. Отец имел власть, он получил ее по наследству, он не собирался бороться за нее — он просто исполнял свой долг перед Россией, так как его понимал, и ожидал, что остальные будут поступать так же.

Но в отличие от отца Николай кое-что понял. Интернет и телевидение все изменили — за власть нужно было бороться даже монарху. Открывая газеты, просматривая Интернет-сайты он видел предложения, касающиеся государственных дел, настолько глупые — что он не мог понять как только такое могло прийти в голову людям. Он видел целые статьи — настолько гнусные и лживые, что этих писак следовало бы вызвать на дуэль. Он знал, как поступил в такой ситуации его друг — сжег типографию и отхлестал плетью журналиста, он не выразил по этому вопросу никакого мнения, но внутренне — одобрил. Однако, Николай был человеком незаурядного ума и понимал что всех на дуэль не вызовешь, и каждому — рот не заткнешь. Подонков, мразей, лжецов, спекулянтов на беде надо бить на их поле и их оружием, запретами сделаешь только хуже.

Николай все больше становился не только наследником — но и публичным политиком. Он занимался риторикой и оттачивал мастерство публичного выступления, до ночи изучая приемы великих ораторов. Он не только изучал стоящие перед огромной страной проблемы — но и активно высказывался по ним, предлагая пути решения и публично споря с теми, кто был не согласен. Отец не одобрял этого, он считал, что кто спорит тот уже не прав — но тут Николай не соглашался и приводил свои аргументы. Он все больше становился рупором «консервативного большинства», говоря их языком, высказывая их взгляды на жизнь и становясь их представителем — не по наследству, но по доверию. Отец говорил, что монарх не должен так поступать, монарх должен быть отцом всех подданных — но Николай опять был с ним не согласен. Всем отцом не станешь — а вот допустить, чтобы велеречивые подонки, оболваня народ утопичными мечтами и лелея в душе гнусные замыслы завели и народ и страну в трясину — он не мог. Он не думал о ближайших выборах — он думал о будущем. О стране, которую ему рано или поздно придется принять — а потом передать сыну. Он отличался — от публичных политиков Запада, от думских говорунов тем, что не только говорил — но и делал, и готов был нести ответственность за сделанное.

Как сейчас. Так, как и подобает будущему Императору.

27 июня 2002 года

Виленский военный округ, сектор «Ченстохов». Пограничная зона

Никакое дело, будь то сложное или простое — не решается с наскока. Вперед, в атаку — это удел кавалерии. Пластун должен думать. Рассчитывать. Готовиться ко всему.

Нового есаула пока не присылали, командовал Чернов. Казаков как всегда не хватало, теперь на подъесаула свалились и обязанности есаула как коменданта сектора — это в придачу к его обязанностям как зама по боевой. Уставший и измотанный валящимися на него как из рога изобилия все новыми и новыми проблемами, подъесаул даже не обратил внимания, когда сотник Велехов предложил отправить на Дон грузовик, который стоял ни к селу, ни к городу в расположении. Тот самый, в котором были бадяжные сигареты и оружие. Спирт сдавали сразу, потому что за спирт хорошо платили, и по понятным причинам лучше было бы, если бы спирт не задерживался в расположении казачьей части. А до транспорта с сигаретами и оружием ни у кого просто не доходили руки. Взмыленный, затурканный подъесаул просто махнул рукой — езжай. Договорились, что едет сотник до Варшавы, там он сдаст сигареты на таможенный склад и востребует вознаграждение за них. Потом он заедет в ставку — так называли сборный пункт, где накапливались отряды казаков, прибывающие со всех казачьих войск и дожидающиеся распределения по секторам. Там он договорится с кем-то из отпахавших командировку казаков с Донского, чтобы они отогнали машину с оружием на Дон, в распоряжение Круга. Потом с попутным транспортом они вернутся в расположение. Ни у кого не вызвало вопросов и то, что в дорогу до Варшавы Велехов попросил попутчика — Соболя. Мало ли — целая машина идет с контрабандным грузом, могут и отбить. Да и за рулем проще, если есть напарник, устал — можно отдохнуть, а машину напарник поведет.

Второй проблемой были патроны. Оружие было, много оружия — но не было патронов к нему. Достать патроны — по крайней мере, по боекомплекту — вызвался Божедар, не раз закупавший оружие и патроны к нему и знающий, к кому обращаться.

Тем временем, на границе назревали события.

Двадцать седьмого июня в соседнем секторе при попытке прохода через границу была застигнута врасплох крупная банда. Казаки вступили в бой с ходу, вызывали подкрепления. Поскольку первый удар был нанесен не из засады, а количество бандитов в разы превосходило количество казаков — потери были серьезные, на Кубань в гробах отправили троих. Когда подошло подкрепление, вместе с ним бронетранспортер и в дело вступило тяжелое оружие — бандиты уже отходили, оставив арьергард. Все трофеи, доставшиеся казакам — использованные перевязочные пакеты, кровь, следы волочения. Действия казаков были признаны неудачными, поскольку отсечь банду от границы и окружить так и не удалось.

Двадцать восьмого в одном из приграничных польских селений произошел взрыв такой силы, что разрушило пять домов, а во всех остальных — повалило заборы и повыбивало стекла. Воронка от взрыва была глубиной двенадцать метров. Что произошло — узнать так и не удалось: хозяин дома и все те, кто в этот момент был в доме, погибли, жившие в селе поляки не были настроены сотрудничать. Жил человек и жил, понятно, что таскал что-то через границу. Но что могло взорваться с такой силой — Господь ведает.

Двадцать восьмого же и сегодня двадцать девятого в двух местах — в секторе Ченстохов на дорогах были обнаружены фугасы. В двух из трех случаев произошел подрыв. Первый раз подорвался трактор с поляками — четверо двухсотых. Во второй раз подорвались казаки, отделались ранениями и контузиями, но один из Выстрелов был выведен из строя и ремонту в полевых условиях он не подлежал.

Еще произошла массовая драка, буквально у самого расположения казаков. Началось все с мелочи — сербы и поляки не поделили что-то во время танцев. Закончилось — бутылками с бензином и казаками, вынужденными стрелять в воздух для усмирения толпы. Беспорядкам положил конец Чернов — не долго думая, он шарахнул из крупнокалиберного пулемета прямо поверх голов. Польские парубки попадали на землю — а потом разбежались…

Сегодня, после дежурства, Велехов и Соболь решили заехать к сербам окончательно все обговорить. Выступление намечалось в ближайшее время ночью, чтобы утром — быть у таможенного поста. Утром и вечером перед таможенными постами скапливаются огромные очереди и таможенники не особо утруждают себя осмотром машин.

Сербское поселение обезлюдело, это сразу было видно. На улице почти не видно было детей, не играла музыка. На многих из домов на палках были подвешены черные вымпелы и флаги — знак скорби по ушедшим из жизни. Возможно, кто-то еще был жив — а может, и нет.

Божедар стоял на посту, бледный и осунувшийся за эти дни, на щеках горел лихорадочный румянец. Он похудел, черты лица заострились, в глазах появилось несвойственное ему выражение — жестокости и неукротимой злобы.

— А, паны казаки… Здорово дневали… — поприветствовал он свернувший в их сторону Егерь.

— Дело есть — сухо сказал сотник — садись до машины.

Божедар хотел что-то сказать, видимо что-то грубое и злое — но сдержался. Сел в машину…

Над домом Радована в отличие от многих других траурного флага не было. Не горела и кузня — потому что хозяина не было, и ковать ограды и железные розы было некому.

— Скажи, что хотел сказать — сказал Велехов, глуша мотор.

— Скажу, что не честно вы поступаете, русы! Как за вас — так все сербы горой. А как наша беда — так вы в стороне!

— Все сказал?

— А что — не так?!

— Спрашиваю — все сказал?

— И того достаточно!

— Тогда меня послухай, уважь возраст — я тебя вдвое старше как-никак. Ваша война — она не ведет ни к чему. Усташей больше чем вас. Живите — есть земля. А то что вы туда пошли — в том мы не виновны, сами собрались и пошли! Сами солили — самим теперь и хлебать! Понял?

Серб не ответил.

— Пошли в дом — там погутарим.

Странно — но не лаяла даже собака. Здоровенный Вук лежал у конуры, уставившись непонятно куда.

— Кормил хоть? — с укором сказал сотник.

— Кормил. Не ест. С той поры — и не ест ничего.

Собака — а чувствует…

В доме на всем оседал тонкий слой пыли. Дом был нежилым, это сразу чувствовалось теми, кто туда входил. Не было в нем больше жизни.

— Ну, вот, и поговорить добре…

Сотник по-хозяйски прошел к столу, за которым недавно дневал с хозяевами, рукавом обмахнул пыль.

— Как жить дальше думаешь?

— Как жить — воевать! Я их рвать буду, только потом — жить. А если Богоматерь не заступится — там и лягу с честью.

— Один?

— До доброго дела — охотники найдутся.

— Ну… тогда и меня с казаками… в охотники записывай.

Божедар недоверчиво посмотрел на сотника.

— Окстись.

— Вот тебе истинный крест — сотник широко перекрестился, повернувшись на образа.

— Тогда…

— Тогда — сотник не дал договорить — с умом надо все делать! Ты думаешь, там тебя не ждут, друже? Ждут и еще как… Там волкодавы. Они знают что ты мстить пойдешь. А надо… бить по больному, там где они не ждут. Давай зови сюда своё войско. Гутарить все вместе будем.

Войско и в самом деле производило впечатление. Более чем.

Сотник посмотрел на сербов. Цыкнул зубом.

— Божедар — на баз зараз выйдем. Погутарим.

Вышли. Уже стемнело… да только в редком доме сербского поселения горели окна. Темно было в сербском селе.

Серб вопросительно смотрел на сотника.

— Ты — в уме? — начал Велехов.

— А что?

— Ты кого подбиваешь туда идти? То ж дети!

— Да они ходили, кто и не по разу! — мгновенно завелся Божедар.

— Им сколько лет? — перебил сотник.

— Жельо пятнадцать уже, Мартину…

— Вот пусть и сидят Жельо с Мартином — дома. Там не детский сад. Там нейтралка, а за ним — лес. Там, где ты — зверь, а есть и охотники.

— Так не раз же… — не отступал Божедар.

— То вы с взрослыми ходили. А не одни. Разница есть. Я грех на душу брать — не собираюсь, пусть дома сидят. Четники, б…

— Сами пойдем!

— Схватим — выпорем — припечатал сотник — вот те крест, схватим и выпорем. Я за другое. Ты знаешь кого… там, кто бы оружие в руках держал?

— Знаю — смутился Божедар — то к чему говоришь, пан казак?

— Да к тому. Мне там люди нужны, понимаешь — люди!

— Найдутся люди!

— А точно? Смотри… там не до шуток будет. Ваших — сдал кто-то. ХауптКундшафтШтелле — знаешь что такое?

— Знаю… — помрачнел Божедар — добраться бы.

— Не загадывай. Кубыть и доберешься. Завтра утром скажешь — едем или нет. Только надежные люди нужны… хотя и проверим сами.

— Будут люди. Им оружие нужно только — все возьмутся.

— За всех никогда не говори. Говори — за себя. А оружие найдется, сам знаешь. И немало…

30 июня 2002 года

Виленский край, Варшава. Здание штаба Виленского военного округа

А вот графу Ежи Комаровскому — повезло. Он и сам не знал как — но повезло. Потом правда узнает — и проклянет все на свете, оставшись совершенно один в этом мире.

Как ни странно — он исчез с горизонта на два дня по одной простой причине — он искал Елену. Не найдя ее ни в одном из клубов и злачных мест Варшавы — он решил ждать ее у дома, рассудив, что рано или поздно она там появится, у себя дома. Припарковав машину на стоянке, он молча, терпеливо ждал, час за часом. Дважды он выходил — чтобы купить немного еды и сделать другие дела, какие возможны. И лишь рано утром тридцатого он проснулся, посмотрел в зеркальце заднего вида, увидел себя — грязного, заросшего неопрятной щетиной, всклокоченного — и понял, что так нельзя.

Ближайшим местом, где можно было привести себя в порядок, и где бы его пустили — было как ни странно здание штаба округа, там был, по крайней мере, рукомойник и «дежурная» бритва, потому как офицеры из странствий возвращались в самом разном виде, а устав требовал от них пребывать в виде опрятном. И если на удаленном полигоне на это внимание не особо обращают — то в здании штаба округа извольте соответствовать.

Машину он припарковал недалеко от здания штаба, благо по раннему утру места для парковки были. Металлодетектор среагировал на Наган в кармане — но у него в удостоверении написано «с правом ношения оружия», и потому внимания на наган не обратили. Только принюхались — нахождение офицера в людных местах в нетрезвом состоянии и при оружии считалось проступком и влекло за собой взыскание. Но спиртным от графа Ежи не пахло, пахло много чем другим — и омерзительно пахло доложу я вам.

В караулке граф Ежи привел себя в порядок — умылся несколько раз с мылом, кое-как вымыл голову над рукомойником, побрызгал на себя «дежурным» одеколоном, единственным ароматическим достоинством которого было то, что он напрочь отшибал любые другие запахи, даже сильные. Побрился безопасной бритвой — не слишком опрятно, но и так сойдет. Кое-как привел в порядок одежду, шагнул в вестибюль…

Улицу в то время еще не перекрыли. Демонстранты уже собирались до поры до времени они скрывали свои намерения, чтобы не разогнала полиция — он их не заметил, и они, что немаловажно, его — тоже.

И на припаркованный прямо напротив здания штаба округа большой лимузин Вольво с затемненными до черноты стеклами и гербовым, «с орлом» пропуском на лобовом стекле он тоже не заметил — ни он ни охрана.

А стоило бы…

— Пан Комаровский, вас ожидают… — сказал дежурный офицер, майор с фамилией, которую граф Ежит никак не мог запомнить и в очках в тонкой золотой оправе — я открыл кабинет…

На последние слова граф Ежи резко остановился.

— Кто ожидает?

— Велели не сообщать.

Понятно…

Собственно говоря — граф Ежи и не удивился, увидев в своем кабинете сухощавого, с иголочки одетого пана Збаражского из «безпеки войсковой». Он нервно ходил по кабинету, услышав как открывается дверь — продолжил ходить.

— Доброго здоровья, пан Збаражский — мутная волна злобы на этого человека просто душила, не давала жить.

— Доброго здоровья и вам — буркнул Збаражский — зачем вы это сделали?

— Затем, что нечего!

— Что значит — нечего? Вы понимаете хоть — что вы натворили?

— Я всего лишь покарал подлеца и ублюдка.

Збаражский вышел из себя — он резко хлопнул ладонью по столу, граф впервые видел, чтобы он был в таком состоянии. В замкнутом стенами помещении это прозвучало как выстрел.

— Всего лишь? Всего лишь?! Вы так спокойно об этом говорите, что право — мне становится страшно.

— А мне становится страшно, пан полковник, оттого что мы видим зло и ничего не делаем, чтобы покарать его!

— Работа полицейского заключается в том, чтобы разматывать клубок до конца а не отрывать от него первую попавшуюся нить! Вы должны были втереться к нему в доверие и узнать, с кем он работает, кто поставляет ему наркотик, кто связан с ним! Вот что нужно было сделать, нам нужна вся банда, а не только профессор!

— Это то я как раз узнал… — мрачно сказал граф — вам известен некий пан Жолнеж Змиевский?

Збаражский остановился, повернулся к графу.

— Кто?

— Жолнеж Змиевский. Этот пан судя по всему промышляет наркоторговлей, и по крупному. Профессор работает на него. И более того — по мнению пана Ковальчека пан Змиевский является сотрудником полиции или спецслужб.

Збаражский все более успокаивался.

— Он сам вам об этом сказал?

— Да, сам. Вы знаете пана Змиевского?

— Нет, но узнать будет нетрудно. И все равно — вам не стоило его убивать, теперь у нас нет свидетелей против этого Змиевского, придется начинать все с начала.

— Простите… — графу Ежи показалось, что он что-то недопонял.

— Нет свидетелей, говорю. Возможно вы считаете, что беспека может хватать людей каким ей вздумается — но это далеко не так. Над нами есть надзирающий спецпрокурор, и мы тоже подчиняемся закону. Этот Змиевский — что я ему теперь предъявлю? Ваши слова? Со слов покойного пана профессора Ковальчека? С чужих слов — не примет не один суд.

— Да я не об этом… что значит… покойного пана Ковальчека?

— Да то и значит! Зачем вы его убили?!

— То есть как — убил? — снова не понял граф Ежи — что значит убил? Я его просто избил, а не убил.

Теперь недоуменный взгляд бросил на своего агента пан Збаражский.

— Нормально вы его избили. Вы его застрелили, его обнаружили мертвым. Убитым из пистолета!

— Я его не убивал!

Пан Збаражский покачал головой.

— Спокойнее, мы не в полиции. Я не прокурор и не судья, убили — ну, что делать…

В следующую минуту граф Ежи сделал два шага вперед и схватил пана Збаражского за грудки, тряханув его как охотничья собака подстреленную утку.

— Я его не убивал, слышишь, ты, курва!! Не убивал!

— Отпустите! — приказал пан Збаражский, не меняя выражения лица.

Граф оттолкнул от себя разведчика, так что если бы не стол — тот упал бы на пол.

— Я его не убивал — глухо повторил граф, начиная понимать что произошло непоправимое.

— Тогда кто? — ответил пан Збаражский, приводя одежду в порядок.

— А я знаю?! Этот ублюдок торговал наркотиками! Кокаином я у него больше килограмма в унитаз высыпал! Его любой мог грохнуть, любой! Когда я от него уходил, он был еще жив, понимаете, жив! Я ему сказал, что убью, если он еще раз подойдет к Елене или снова начнет торговать и ушел! И все! Вот, смотрите!

На пыльную, неприбранную поверхность стола грохнулся укороченный Наган.

— Посмотрите! У меня был этот Наган, я ему им пригрозил! Ткнул стволом в зубы и сказал, что вышибу мозги! Но я не стрелял — видите, все семь патронов в барабане.

— Ну… можно было и перезарядить.

— Понюхайте! Из него не стреляли лет пятьдесят!

Пан Збаражский достал из кармана пиджака платок, навернул на руку, поднес револьвер стволом к носу, понюхал…

— Действительно… курва блядна…

— Что я вам говорил!

Полковник протянул обратно револьвер владельцу.

— Заберите. Насколько я понимаю — он наградной…

— Моего прадеда…

— Тем более заберите. Итак, вы говорите, что не убивали Ковальчека.

— Матка боска, именно это я и говорю уже битых полчаса! Не убивал я его, когда я уходил — он жив был!

— Тогда кто его убил?!

— Иезус ведает! Пусть полициянты и разбираются!

Збаражский тяжело вздохнул.

— Уже разобрались… Вы знаете о том, что вы вообще-то в розыске?

— То есть? В каком розыске?

— Пока — по Варшаве… Сегодня утром сторожевик[406] на вас выставили, пока — в пределах Варшавы, но так — и до общероссийского недалеко. У нас программа, она отслеживает всю информацию по лицам, сотрудничающим с вами. Мы вас ищем целый день, где вы были все это время?

— Не ваше дело… — буркнул граф.

— Не мое?! Не мое?! Вы хоть понимаете, что с меня за совершенное моим агентом убийство — могут погоны долой! Или неполное служебное — и вперед, стучит паровоз, Сибирь под колесами![407] Какое к бисовой маме не мое?!

— Извините…

Удивительно — но графу в самом деле стало стыдно. Он был воспитан так, что одним из самых тяжких грехов в его системе моральных ориентиров считалось подвести другого человека. Тем более — полковника.

— Этим делу не поможешь… — немного успокоился Збаражский — надо разобраться что к чему. Рассказывайте. Все до мельчайших деталей, что вы делали в тот день. Говорите правду, может быть, мне еще удастся что-то сделать и для себя и для вас.

— Ну… я с Еленой поссорился… узнал, что она на кокаине сидит. Потом…

— Что потом? Говорите.

— Проследил, где она берет. Оказалось — на авеню Ягеллонов. Там меня полицейский видел, штраф выписал.

— Штраф?

— Да, за неправильную парковку.

— Это худо… — сказал Збаражский, записывая в блокнот.

— Почему худо?

— Да потому! Вы знали, куда эта ваша… пошла?

— Откуда же мне знать, там домов под сотню.

— А там профессор и жил! Информация о выписанных штрафах собирается в единой программе, чтобы потом контролировать взыскание! Из этой программы ее может выудить любой полициянт и получится, что вы за несколько дней были у дома этого проклятого Ковальчека! И это доказано — полицейским и штрафом. Что вы там делали?! Следили, чтобы убить — вот что подумают! А я вас направил на это дело!

— Но я же…

Тут до графа дошло, что Елена ему алиби не даст — хотя бы потому, что она не знала, что за ней следят. И все очень шатко.

— Пся крев…

— Вот так вот! Вы полицейского запомнили?

— Откуда… Здоровый…

— Ладно, найдем. Дальше.

— Дальше… Этот пан Ковальчек мне позвонил. Я как раз тут был, сидел… думал что делать.

— Он вам что — сюда позвонил? — изумился Збаражский.

— Ну да… — протянул граф Ежи и тут же понял, чему изумился полковник. Он так и не понял тогда — что в его состоянии впрочем простительно.

В здании штаба Виленского военного округа нельзя было иметь при себе никакие сотовые телефоны они изымались при входе и выдавались при выходе, кроме того — здесь работали генераторы помех, делающие невозможными любые звонки. В общедоступных телефонных справочниках были телефоны только дежурной части и никаких более. Получается, что пан Ковальчек откуда то знал номер, на который ему нужно было позвонить… а ведь он…

— Вы давали номер своего телефона очаровательной пани Елене? — угадывая мысли графа Ежи спросил его полковник.

— Никак нет, нельзя же… Что это значит?

Полковник Збаражский снова что-то строчил в своем блокноте.

— Боюсь, что ничего хорошего. С нами играет какая-то разведка, она нашла способ подставить вас, да и меня заодно вместе с вами. Хорошо, сначала разберемся что тогда произошло. Он вам позвонил — и?

Какая — не составляет труда догадаться. Та самая, которая и леди Алисию Гисборн сюда заслала.

— Пригласил на какое-то сборище. В университет.

— Как пригласил?

— Обычно. Сказал, что Елена там будет.

— То есть он знал, что у вас проблемы.

— Да… наверное.

— Хорошо, дальше.

— Дальше я пошел. Мы встретились перед университетом, Ковальчек сказал, что нас пропустят только вдвоем.

— А заодно — перед университетом работают камеры уличного наблюдения — добавил полковник — а вот на самой территории их нет ни одной. И вас, получается, они запечатлели. Продолжайте, продолжайте.

— Ну… мы в здание пошли.

— Минутку. В какое время это было?

— Между девятнадцатью и двадцатью часами, ближе к девятнадцати.

— Точнее не помните?

— Нет.

— Хорошо, дальше.

— Дальше мы на факультет пришли. Химии, там комната больше и рукомойников много, там и собрались. Человек двадцать, даже больше — в основном паненки все. И Елена там была.

— Как вас представили?

— Просто — как Ежи. Профессор сказал.

— Дальше.

— Дальше лекторша какая-то появилась. Не сразу, Ковальчек ей звонил, потом она пришла. Какая-то пани Алисия Гисборн.

— Опишите.

— Ростом… среднее между вами и мной, мужеподобная, лицо вытянутое, одета плохо.

— То есть — плохо?

— Ну… Здесь, в Петербурге — везде женщины одеваются так, чтобы быть привлекательнее. А эта… как будто специально оделась, чтобы недостатки свои выказать. Лицо вытянутое, по возрасту — ближе к сорока, хотя голос молодой.

— Ей двадцать девять — улыбнулся полковник.

— Двадцать девять?!

— Именно. Я хорошо знаю эту особу. Она к нам по межуниверситетскому обмену, лесбиянка, но ведет себя осторожно, знает, что если она даст нам повод — мы ее вышибем отсюда с волчьим билетом. Связана с Фондом свободы, прошла у них шестимесячные курсы лекторов-агитаторов. Скорее всего — и Чатам-хаус тут руку приложил. Настроена отрицательно, ведет подрывную и антигосударственную деятельность в форме провокационных, клеветнических выступлений. В прямом шпионаже не замечена. Она в разработке МВД, мы не можем ее тронуть — а там что-то медлят. Они все так там одеваются, в Великобритании почему то принято так одеваться, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, а не красоту и привлекательность.

— Понятно. Не хотел бы я там жить.

— Я тоже. И к чему вас склоняла эта леди?

— Ну… она говорила про демократию, что демократия — эта высшая форма политического правления в обществе, лучшая из возможных. Что только народ, основной субъект политики может все изменить — но что это «всё» — она ни словом не обмолвилась. Что нельзя прибегать к насилию как к средству решения проблем, допустимы только законные и ненасильственные методы борьбы с нелегитимной властью. Что надо брать опыт с соседей.

— Прекрасно… — Збаражский даже в ладоши похлопал — прекрасная лечь, очень искусно. Целая антигосударственная речь, и при этом в ней не содержится ни одного повода для того, чтобы депортировать ее за антигосударственную деятельность. Сладкая водичка — но на нее многие покупаются. Хотите расскажу, что они хотят?

— Скажите?

— Это что-то типа игры — ненасильственное сопротивление. Чатам-Хаус выпустил сборник методов ненасильственного сопротивления, эти брошюры печатают в одной из самых мощных типографий мира — в «Сторожевой башне», типографии принадлежащей на паях Свидетелями Иеговым и разведслужбам. Это что-то типа игры, понимаете, игра щекочущая нервы — и в то же время относительно безопасная, там не надо подставлять себя под пули или уходить в террористическое подполье, рискуя виселицей. Все то, что там указано — тянет максимум на пятнадцать суток административного ареста. Например — узнать номера местных чиновников, опубликовать их в Интернете, звонить им по ночам и дышать в трубку. Тут даже и на административку то не нагребается, ни угроз, ничего — просто людям спать мешают. Молодежь она же по ночам тусуется в клубах разных, им взять телефон и позвонить — пять секунд. А человек потом всю ночь плохо спать будет, на работу придет невыспавшийся. А если так каждую ночь? Или — точно так же следить за чиновниками, на машине или пешком. Тоже — даже административки нет, идет человек и идет, мало ли кто впереди идет? Или — дорожные и уличные указатели портить — это уже мелкое хулиганство. Лозунги писать — тоже пятнадцать суток. Ну и… много всего, а цель одна — постепенно, не сразу, исподволь, раскачать государство.

— Интересно…

— Еще бы. Вы, как я понимаю — выступили?

— Можно и так сказать.

— И что вы им сказали?

— Ну… что Польшу разорвали по решению мирового сообщества, и теперь у меня нет повода верить, когда то же самое мировое сообщество предлагает Польше помощь. Что если даже Польша обретет независимость — она окажется зажатой между тремя империями даже без выхода к морю, и конец будет печальным. Примерно так.

— А они что?

— Эта… агитаторша смутилась. Ковальчек послушал, потом прекратил дискуссию.

— Как именно?

— Сказал, что время вышло, что сейчас будет обход охраной а он обещал закончить до вечернего обхода и сдать кабинет.

— А как остальные собравшиеся отреагировали на ваши слова?

— На удивление вяло. Мне вообще показалось, что некоторым наплевать на всё.

— Зачем же тогда они собрались…

И тут же родился ответ! Сразу! Правильно заданный вопрос — это уже половина ответа!

— Купить наркотик?

— Может быть и так. Что было потом?

— Потом… этот пан профессор меня на стоянке нагнал…

Улыбнувшись, пан Збаражский поднял руку.

— Вы со своей пани объяснились?

— Объяснился — мрачно сказал граф.

— И что?

— Да ничего! Какого черта вы спрашиваете!?

— Тут могут быть важны мелочи. Любые. Скажите, а как вам показалось — почему на это сборище пришла пани Елена? Она из-за политики пришла — или из-за другого чего то?

— Не знаю…

Он и в самом деле не знал. И сейчас корил себя за это — надо было обратить таки на это внимание. Но все его мысли в то время были заняты другим.

— Не знаю… — буркнул граф Ежи.

— Хорошо, дальше. Профессор нашел вас на стоянке — что было потом.

— Он пригласил меня к себе поехать. Сказал, что я интересно выступаю… все прочее.

— И почему же вы поехали?

— Он сказал, что живет на Ягеллонов. Я сразу догадался.

— Ага! — полковник сделал еще одну пометку в блокноте — это хорошо. Вас видели вместе, как вы уезжали?

Молодой граф немного повспоминал — темно было…

— Темно было… под ночь уже расходились. Не знаю.

— Хорошо. Вы поехали в его машине?

— Нет, в своей.

— Какая машина?

— Фиат. Белый.

— Откуда она у вас?

— Прокатная.

— Это хорошо. А какая машина была у пана профессора?

— Альфа-Ромео Спайдер. Небольшая, красная.

— Хорошо. Вы приехали…

— Туда и приехали — авеню Ягеллонов, дворик такой темный. Поднялись к нему в квартиру…

— Двери он сам открывал?

— Да, сам. И внизу и вверху.

— Консьерж вас видел?

— Там не было консьержа.

— Хорошо, что было потом?

— Потом мы в гостиную прошли. Он музыку поставил, неприятную — рэп какой-то. Сказал, что скоро придет. Я за ним пошел, немного выждал и пошел. Нашел его в ванной — он в одном халате кокаин с какого-то подноса нюхал через деньги, бумажку свернул и нюхал. Ну я ему этот поднос — с ноги да прямо в нюхало… — вздохнул граф.

— Хорошо. Дальше что было?

— Дальше я его побил. Сунул ему ствол револьвера в рот и сказал, что убью если он мне не покажет, где у него лежит кокаин. Он мне показал — там в ванной одна из плиток отходит и там тайник.

— Что было в тайнике?

Если бы граф и здесь был повнимательнее — он бы заметил, как насторожился полковник Збаражский, ожидая ответа на этот вопрос. К сожалению, граф не был кадровым разведчиком и не знал, что если ведешь разговор — всегда внимательно следи за невербальными реакциями своего собеседника.

— Пакет там был. Большой пакет и в нем порошок белый.

— Запечатанный?

— Да, запечатанный. Я его порвал, да весь этот кокаин в биде высыпал. Потом смыв включил, и этого… рожей туда. Потом спросил — откуда он взял этот кокаин. Он не говорил — тогда я еще несколько раз его ударил. Вот он и сказал… про Змиевского.

— Конкретно. Что сказал?

— Что наркотики, кокаин и синтетику ему давал на продажу пан Жолнеж Змиевский, он приказывал вовлекать как можно больше молодежи в университете в употребление наркотиков. Еще он сам покупал, героин — но немного, а у пана Жолнежа наркотик был очень дешевый, и он на нем хорошо зарабатывал. Он сказал, что у пана Змиевского квартира в Мокотуве, еще он подозревает, что тот в полиции или беспеке служит.

— Подозревает? — снова насторожился пан Збаражский или знает?

— Подозревает, он так сказал.

— А почему подозревает?

— Он не сказал. Да я и не интересовался.

— Хорошо. Что потом?

— Потом я сказал, что если он к Елене подойдет, и продаст ей что-нибудь, или кто-нибудь другой продаст — я его убью. Потом ушел.

— Ушли?

— Да, ушел. А что мне еще делать тут было?

Полковник погладил чисто выбритый подбородок, будто проверяя чистоту бритья.

— Вы еще раз не заходили в гостиную?

— Нет, а что мне там делать?

— Вас видел кто-нибудь, когда вы уходили?

— Нет, ночь же была.

— То есть на лестнице вы никого не встретили?

— Нет.

— И пан Ковальчек был жив когда вы уходили?

— Да, я же говорю!

Збаражский покачал головой.

— Его убили, получается почти сразу после вашего прихода, по крайней мере в течение нескольких часов. В гостиной, несколько раз выстрелили в него.

— Может, этот пан Змиевский?

— Зачем ему это?

— Ну… может Ковальчек позвонил ему. Сказал, что у него проблемы. Змиевский узнал, что пропало столько кокаина, они поссорились и…

— На таком уровне не ссорятся, пан граф. На таком уровне договариваются о возмещении ущерба. Килограмм кокаина — это для вас бешеные деньги, для крупных наркоторговцев — не такие и большие.

Полковник махнул рукой, как будто делая отмашку на старте.

— Мне нужно несколько часов. Разберемся с первоочередными делами, потом вывезем вас отсюда. В Москву или еще восточнее. Потом будем разбираться. Из этого кабинета — ни шагу, запритесь и сидите, на звонки не отвечайте. Я как вернусь — стукну четыре раза подряд, только тогда откроете. На улицу — ни шагу…

Деятельная натура графа конечно же не вынесла и часа сидения в добровольном заточении. Он вышел спустился вниз — и увидел, что в здании объявлена готовность, приведет в действие план Набат — план действий в условиях особого периода. Тогда же он узнал — у дежурного офицера — что творится на улице.

Рокош…

Памятуя о наказе Збаражского, он вернулся к себе в кабинет и запер дверь. И только запер — на столе пронзительно зазвонил телефон.

Какое-то время граф просто стоял и смотрел на звонящий аппарат, решая брать трубку или нет. Потом все же решился…

— Комаровский, у аппарата.

— Пан поручик… — раздался знакомый голос дежурного офицера — тут вас настойчиво телефонирует какая-то дама, она телефонирует уже третий раз и ругается… простите, как пьяный возчик. Угрожает, что если вы не возьмете трубку — она приедет, и здесь все разнесет, устроит непотребный скандал. Вы не могли бы спуститься — я не могу держать линию столько времени занятой…

Хорошо, что по дороге не встретился отец — иначе было бы…

Едва не сшибая с ног встречных офицеров — те недоуменно смотрели на сошедшего с ума офицера лейб-гвардии и сына командующего округом, но воспитание заставило их воздержаться от комментариев — граф Ежи сбежал вниз, растрепанный, выхватил из рук одного из сидевших на коммутаторе казаков — дежурный офицер куда то отлучился трубку.

— Елена?!

— Приезжай… — в трубке пойманной птицей бился голос — мне плохо…

— Где ты?

— Я… ты знаешь где… у клуба…

Летающая тарелка!

— Я буду! Никуда не уходи, слышишь?!

В трубке забились гудки.

— Пан Комаровский! — крикнул казак.

Не слыша его, граф Ежи побежал на выход. Через пять с небольшим минут подъедет его отец в сопровождении усиленной роты казаков — тогда еще можно будет пробиться к зданию. Еще через полчаса подъедет полиция.

Сама того не зная, Елена спасла его от верной смерти. Если бы граф Комаровский остался в здании — вместе с полицейскими, с отцом, со всеми — вместе со всеми и погиб бы.

30 июня 2002 года

Афганистан, город Джелалабад. Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус восемь часов сорок три минуты

Выйдя за рыночные ворота — на завершение и обмывание сделки ушло больше часа — русский, как и следовало ожидать в его ситуации, посмотрел на часы. Если считать по местному — то двадцать три-сорок, он рассчитывал уложиться быстрее. Но никакого значения это не имеет. Они должны успеть.

Потом русский нажал на своих часах незаметную кнопку — и экран сменился, вместо циферблата на светящемся в темноте экране показывалось расстояние в метрах. Посматривая на часы, русский пустился в опасный путь по ночного Джелалабаду, хоронясь от патрулей гвардейской стражи и ночных прохожих, каждый из которых мог замышлять недоброе. Ему было легко это делать, потому что освещение в городе было только на центральных улицах, сами улицы были широкими и во многих местах росли деревья, кроны которых давали тень, а стволы укрытие от любопытных и недобрых глаз. Поглядывая на часы, русский выбирал направление движения к месту, где укрылся другой человек, с такими же часами и тем, что им нужно. Проще некуда, если расстояние сокращается — ты идешь в правильном направлении, если увеличивается — в неправильном.

Бес ждал его на углу улицы, притаившись за разросшимся здесь кустарником. С ним был большой и тяжелый рюкзак, где было все, что им было нужно.

— Там собаки… — тихо сказал Араб — алабаи.

Меж делом, он взял протянутую Бесом странную конструкцию, представляющую собой прицел и легкий шлем с прицельной системой, соединенные между собой довольно длинным, средней толщины армированным шлангом. Прицел он закрепил на своем автомате — благо русская система бокового крепления позволяла крепить любые прицелы сразу и без использования крепежа или каких-либо инструментов. Шлем надел на голову, затянул ремни крепления. Потом — свернул с автомата пламегаситель, вместо него закрепил на стволе довольно толстый, но эффективный глушитель. Потом вскинул автомат к плечу, включил прицельную систему — в серых полутонах перед ним предстала улица, ослепительно белыми были фигуры удаляющихся от них пеших стражников. Красное перекрестье прицела замерло на спине одного затем другого — никто из них и не подозревал, сколь близок он был сейчас к смерти. Но Арабу их жизни были не нужны, он просто хотел проверить работает ли система.

Это был последнего образца прицельный комплекс, проходящий сейчас испытания в лейб-гвардии и спецназе. Стандартный термооптический прицел, монтируемый на шлем экран — но между собой они сообщались не по телевизионному каналу, как в западных образцах — канал этот, между прочим, легко глушится средствами РЭБ[408] — а посредством армированного волоконно-оптического световода, передающего картинку с прицела на нашлемный экран. И вот такую-то систему заглушить средствами РЭБ уже никак не получалось. Получаемая в итоге система, состоящая из стандартного освоенного промышленностью оружия и стандартного прицела, была намного дешевле, чем западные аналоги, проще в освоении в войсках и позволяла точно стрелять с любых позиций, из любых положений, в том числе вбок и из-за угла.

Те, у кого было подобное оружие, и специальная подготовка в ночном городе могли выдержать бой со стократно превосходящим по численности противником.

— Как делаем? — поинтересовался Бес.

— Идем их, стреляем только в крайнем случае. Сначала собаки — собак вали наглухо, одной пулей их не свалишь. Потом — я иду вытаскивать гражданских ты на стреме. Поставь несколько зарядов на отвлечение внимания при отходе и по дороге. Сколько их у тебя?

— Шесть.

— Мало. Все равно — три по дороге поставь и три — там.

— Сколько противников?

Араб усмехнулся.

— Помнишь, что висит у нас в казарме на входе? «Спартанцы не спрашивают сколько врагов, спартанцы спрашивают — где они?»[409]

Ночи для них не было. Ночь — это всего лишь серая мгла, сквозь которую можно было увидеть ослепительно белые силуэты — и вовремя спрятаться. Здесь не было собак, самых опасных их противников при скрытном выдвижении. Афганцы боялись собак, потому что укушенный собакой не попадет в рай. Собак держали здесь только принц и его люди, охрана базара и местные ханы. Возможно потому, что в рай им попасть — и так не светило.

Опасность была только на перекрестках. Можно было напороться на человека, вышедшего из-за перекрестка — и тогда придется его кончать, чтобы не демаскировать себя и своих намерений. Городская стража почти сразу же пропала, как они приблизились к базару — ночью у базара стражи было не докричаться.

По дороге Бес заложил три отвлекающих устройства. Это были светошумовые гранаты типа «Заря» дававшие при взрыве вспышку и звук, сравнимые с взрывом шестидюймового гаубичного снаряда — но без осколков. Вместо обычного запала там были система радиоподрыва.

Стражники на воротах легли одновременно, даже не успев понять, что произошло. Вот только что они стояли с автоматами, вглядываясь в ночную тьму — и вот все трое лежат на земле как сломанные куклы. Быстро, тихо и смертельно.

Пока Бес по одному оттаскивал трупы от входа, Араб, приняв позицию для стрельбы стоя пытался выцелить за стальными прутьями собаку.

И собака появилась! Огромный, разумный алабай не стал бросаться сразу ко входу, нет… Эту собаку просто так не взять. Пес вскочил на один из прилавков, уставился в темноту, пытаясь понять что происходит и решить что делать дальше. Но шансов что-то сделать у него не было — просунув глушитель между прутьями решетки, Араб дал короткую очередь, целясь в голову собаки. Как минимум две пули попали в цель, сбив пса с прилавка. Жаль — но делать нечего.

Где еще один? Или он — только один?

Как бы то ни было — надо идти дальше. Рано или поздно отсутствие стражников на воротах обнаружат, посветят фонарем и увидят на земле следы крови. И тогда времени не будет совсем.

Бес хлопнул по плечу, подтверждая: дело сделано, и он готов идти дальше. Один за другим, двое спецназовцев прошли через ворота на территорию рынка, первым прошел Бес, встал на колено прикрывая. Вторым — Араб — ему никак не давала покоя возможность наличия еще одной собаки. Но собаки не было.

Араб хлопнул Беса по плечу, показал на решетку. Тот кивнул, пошел, держась нее, чтобы установить на одном из пролетов несколько кусочков «Бритвы». «Бритва» — это нечто вроде разрезанной пополам велосипедной камеры — только резина намного толще, снабжена самоклеющимся слоем, а в центре — колбаска пластида. Такого типа взрывные устройства предназначены для мгновенной резки металла, проделывания проходов даже в бетонных плитах, обрушения столбов. Спецназовцы могли применять бритву самыми разными способами — например, проник на аэродром противника, наклеил такой кусок в месте, где находится топливный бак вражеского истребителя, или еще лучше — обклеил переднюю стойку шасси. Вышел обратно за заграждения, дал сигнал — передняя стойка подломилась, самолет рухнул на нос, повредил дорогущую РЛС и кабину. Капитальный ремонт, как минимум две недели — это если есть нужные запчасти. Если же нет…

Они же хотели в случае необходимости пробить проход в заграждении и пройти через него, ежели тот вход, через который они проникли на рынок, после тревоги будет заблокирован противником.

И все-таки вторая собака была. Она атаковала тогда, когда Бес повернулся к забору, атаковала в спину, посчитав, что противник не сможет ничего предпринять. Буквально в последний момент Бес, не поворачиваясь, отшатнулся в сторону, уходя от броска собаки — а Араб развернул автомат и дал длинную, на полмагазина очередь. Пули прошли совсем рядом с Бесом, еще бы немного и…

Араб подошел ближе. Собака была еще жива, клацая зубами, она пыталась добраться до ненавистного врага, защищая своих хозяев до последнего. Ее поведение в такой, безнадежной для нее ситуации сделало бы честь любому человеку.

Бес приставил автомат к голове собаки, дал короткую очередь, прервав мучения животного. Жаль, конечно.

— Поставил?

— Почти.

— Давай! Я прикрою.

Нож Гульбеддин-хан так и не наточил. Ничего, зарежет и так.

Араб был прав, точно определив его статус — Гульбеддин-хан не был амером[410], он был рабом. Нищий, страшащийся наказания Аллаха торговец Керим купил его на базаре в Пешаваре и привез сюда, в Джелалабад. Таких как он было много — Керим-хан не хотел, чтобы кто-то, тем более нечестивый принц Акмаль подозревали о его истинном богатстве, потому что до добра это точно не довело бы. Как король так и его брат принц ненавидели свой народ и боялись его, а их жадность просто не могла примириться с тем что у кого то были большие деньги. Вот Керим и назначал рабов — смотрителями своих богатств. А если они забывали о том, что они рабы — по ночам приходили нукеры Керима и напоминали им об этом.

Нож Гульбеддин-хан взял там, где резали баранов на шашлык — там же он и зарежет подростков-бачей одного за другим, чтобы потом не возникало вопросов, откуда взялась кровь. Попробовал ногтем — вроде острый, раз баранов им режут — значит, им можно зарезать и бачу. Потом он сходил в одно из подсобных помещений караван-сарая и вернулся оттуда с тремя большими мешками с иероглифами. Каждый мешок вмещал один коку[411] риса, хватит и чтобы труп туда положить.

Потом Гульбеддин-хан для храбрости хлопнул еще кишмишовки. Все-таки ему давно не приходилось резать людей, последний раз он делал это, когда Керим-хан заставил его зарезать чем-то провинившегося городского стражника. Все это снимали на видеокамеру, и Гульбеддин-хан знал, что если эта пленка попадет не в те руки — принц Акмаль лично придумает для него казнь. А придумывать он их умел, у нечестивого было богатое воображение. Нельзя было безнаказанно зарезать человека принца Акмаля.

Немного подумав, Гульбеддин-хан оставил нож там, где резали баранов, не стал брать его с собой. Сначала он навестит свою новую, четвертую жену, даст ей в первый и последний раз в своей жизни познать мужчину. Потом он отведет ее сюда и зарежет.

Гульбеддин-хан оглянулся по сторонам. Он был уверен, что справится с девчонкой — но не был уверен, что справится с русским бачой. Один из них выглядел сильным и крепким, со вторым он точно справится, а с первым — может быть, что и нет. Если бача увидит здесь трупы…

Может, сразу эту девчонку — в мешок, отнести мешок к реке, бросить его туда, потом вернуться и заняться бачами? Нет, тогда он слишком устанет и не сможет сделать с бачами ничего, перед тем как зарезать. Надо что-то придумать.

Гульбеддин-хан вернулся в «зал для клиентов», пошарился там, где сам знал, и нашел то что надо — дубинку и баллончик со слезоточивым газом, этим здесь успокаивали тех кто буянил и громил принадлежащее заведению. Он сначала брызнет в помещение, где находились бачи слезоточивым газом, потом ворвется туда, оглушит их дубинкой, оттащит их туда, где режут баранов и попользует. Потом он зарежет и их.

Странный шорох заставил Гульбеддин-хана отвлечься от своих омерзительных и нечестивых мыслей. Он поднял глаза, чтобы понять что происходит — и обомлел. В нескольких метрах от него стояло нечто, похоже на человека. Но это не был человек, потому что лицо у него было черным, а вместо одного из глаз было непонятно что и от этого — отходил толстый провод, ведущий к необычному, страшно выглядящему оружию. Оружие было направлено прямо на него.

— Шайтан… — вымолвил изумленно Гульбеддин.

И сию же секунду направился к тому, кого он назвал. Потому у Аллаха для подобных нечестивцев и злоумышляющих — места не было.

Неразумные люди говорят, что в городах, где правоверные по пять раз в день совершают намаз и опасаются гнева Аллаха — нет множества из тех харамов, которые в изобилии есть в городах неверных. Что касается спиртного — так Аллах запретил правоверным вкушать хмельные напитки из плодов винограда, а русская водка к примеру делает вовсе не из винограда. Да и про насвай с чарсом — в Великой Книге ничего не сказано. Но уж проституции то в таких городах точно нет.

Аллах свидетель, как ошибаются эти люди.

Как и в любом крупном торговом городе, в Джелалабаде были места, где хорошо расторговавшийся купец мог за свой бакшиш получить женской ласки. Лучшим заведением считалось названное на арабский манер Дар-ас-саад[412] — но были места и похуже. В таких заведениях обычно работали индуски — в британской Индии не было гаремов и женщин было даже в избытке, учитывая постоянную войну на севере с британцами и убыль мужского населения из-за этой войны. Но были и афганки, потому что в Афганистане было принято продавать вырастающих дочерей, конечно для того, чтобы выдать замуж — но люди попадались разные, и куда попадали проданные — о том ведал один Аллах. В большинстве заведений работали вдовы — люди даже не второго, а третьего сорта в Афганистане.

Вот одна такая веселая вдовушка по имени Сорейя поздно ночью решила проведать охрану Джелалабадского базара — это были постоянные ее клиенты. В отличие от подавляющего большинства своих товарок — это было очень необычно для Афганистана — Сорейя работала одна, в этом она была похожа на проституток в городах неверных. Она работала одна и даже без сутенера, а все вырученное забирала себе. На промысел она выходила один-два раза в неделю, всегда работала только с постоянными клиентами. В дневное же время она работала в одном из государственных учреждений, открытых принцем Акмалем — и вообще вела образ жизни добропорядочной вдовы. Ну, а что касается ночью…

Если посмотреть на Сорейю — то приходится признать, что внешность ее была «на любителя» скажем так, и в городах неверных у нее было бы совсем немного клиентуры. Но в Джелалабаде она имела оглушительный успех. Дело было в том, что в Афганистане понятие «женской красоты» было совершенно отличным от аналогичного понятия в Российской Империи или скажем — в САСШ. Если в странах неверных красотки чуть ли не морили себя голодом, пытаясь втиснуть свою фигуру в «девяносто-шестьдесят-девяносто», да заодно и от целлюлита избавиться — то в Афганистане подросших дочерей продавали… на вес! Считалось, что чем полнее женщина — тем она лучше, тем больше детей она сможет произвести на свет и выкормить, а целлюлит не имеет никакого значения. В целом, отношение афганцев к женской красоте мало отличалось от воззрений примитивных племен Африки и Азии. Сорейя при росте в сто шестьдесят пять сантиметров весила за сотню килограммов — поэтому с клиентами у нее было все в порядке.

Сорейя жила недалеко от базара — но все равно, прежде чем идти туда — предприняла меры предосторожности: надела глухую паранджу и обувь на низком каблуке. По ночному Джелалабаду ходить вообще опасно, а ходить женщине — тем более. Опять тут играло роль примитивное мировоззрение афганцев — если члены семьи женщины не ценят ее, отпуская в дорогу одну и ночью — значит, ее могут не ценить и другие мужчины. От таких мировоззрений феминистские организации приходили в неистовство…

Прячась в тени заборов, Сорейя примерно за полчаса добралась до рынка, потратив полчаса на дорогу, которая в светлое время суток заняла бы максимум десять минут. Вышла она к базару как раз недалеко от главных ворот.

Но клиентов не было. Шайтан, они что — пьяны, нажрались и где-то валяются?

Возмущенная Сорейя ждала примерно десять минут, прежде чем решилась подойти к забору и посмотреть что там. Видела в темноте она плохо, поэтому решила держаться забора. Перебирая пальцами по забору, она сделала шаг, потом еще шаг — и тут что-то попалось ней под ноги, она не удержалась и грохнулась со всего размаха на землю. Упала она так, что искры из глаз посыпались, и еще ей показалось, что она вывихнула кисть.

Выругавшись по-мужски, она попыталась принять какое-то устойчивое положение и встала на четвереньки. Развернувшись неуклюже (сто с лишним килограммов все-таки мешали), она подползла к тому, что преградило ей путь и…

И в следующую секунду окрестности Джелалабадского рынка огласил такой визг-вой, что дурно, наверное, стало и самому шайтану. Буквально взлетев на ноги, Сорейя с непостижимой для ее комплекции прыткостью бросилась бежать, куда глаза глядят. Так она и пробежала опрометью чуть ли не километр — прежде чем выбежала прямиком на моторизованный патруль ночных гвардейцев.

Когда вспыхнувшие ослепительно ярким светом фары вооруженного пулеметом Лэндровера пригвоздили ее к стене — Сорейя завопила и бросилась бежать в другую сторону. Однако, на сей раз ей убежать не удалось — один из солдат патруля в два счета догнал ее, сбил с ног и парой хороших пинков привел в относительное чувство. Как я уже упоминал — приличные люди по ночным улицам Джелалабада не шлялись, а с неприличными так и надо поступать.

— Муртаза, что там? — не вылезая из машины крикнул командир.

— Не знаю. Какая то шармута[413]…

— Шармута это хорошо. Берем ее с собой! — крикнул стоящий за спаренным Виккерсом на турели пулеметчик.

— Господин капитан, она говорит, что там кого-то убили! Не встает.

Капитан нахмурился — то, что казалось мелким недоразумением, перерастало во что-то большее. Придется все-таки выйти из машины.

— Али, посвети! — приказал он пулеметчику.

Принц Акмаль, снаряжая свое воинство, пожадничал на приборы ночного видения в каждой машине — и вместо этого рядом с пулеметной турелью смонтировали мощный, запитанный от отдельного аккумулятора, стоящего в ногах у пулеметчика прожектор. Прожектор можно было включать и выключать по надобности, кроме того при невысоком общем уровне подготовки афганского воинства прожектор выполнял роль прицела — пулеметные пули ложились примерно туда, куда светил прожектор, просто и наглядно.

Прожектор высветил Муртазу, капитана — и ползающую перед ними бабу. У Али, который был завербован совсем недавно из бедного племени, который по причине невысокого чина не нашел тех, кто будет давать ему взятки за покровительство, и который потому от недостатка денег ограничивал свои мужские потребности общением с бачами, от вида настоящей женщины, да еще и шармуты судорожно сглотнул. Наверное, капитан сам не будет, побрезгует — но отдаст ее им, потому что шармута — она и есть шармута. В его жизни это будет первая женщина…

Капитан тем временем, расстегнул кобуру, машинально хлопнул рукой по ствольной коробке автомата, проверяя на месте ли он, и как висит. Он служил в городе дольше, чем эти желторотые птенцы под его командой и знал, насколько могут быть опасны ночные улицы Джелалабада. Шармута могла быть отвлекающим маневром для тех, кто зачем то захотел рассчитаться с людьми принца Акмаля. Недавно, они совершили налет на большой склад, конфисковали много товара у людей, которые пытались утаить от принца часть торговли — и за это потеряли всю. Склад этот принадлежал людям из племени Африди, большая часть из которого жила по ту сторону границы. Это были очень опасные люди, они поднимали восстания с той стороны границы, неспокойно было и с этой. У них было даже собственное оружейное производство.[414] Самое плохое было то, что среди людей Африди были не только боевики племенного ополчения — но и настоящие террористы, умеющие проводить акции в густонаселенных городских районах — не раз и не два они взрывали полицейские участки и колонны в Пешаваре и даже в Равалпинди. На месте принца Акмаля капитан бы поостерегся бросать открытый вызов Африди и просто потребовал бы с них штраф. Но принц был на своем месте — за толстенным бетоном стен и заборами с датчиками движения, а капитан был на своем — на темной и опасной ночной джелалабадской улице.

Капитан, осторожно подойдя к шармуте, чуть пихнул ее ногой. Ему не нравилась паранджа — под ней легко спрятать оружие или того хуже — взрывчатку.

— Что ты говоришь, женщина?

— Убили! Убили! — провыла Сорейя, чуть не лишившаяся рассудка из-за страха.

— Кого убили? О чем ты говоришь, женщина! Я теряю терпение!

С этими словами капитан пнул шармуту ногой чуть сильнее.

— На базаре убили!

— Кого там убили? На каком базаре!?

— Убили! Убили!!!

Раздраженно капитан еще раз сунул шармуте ногой, понимая что теряет время.

— Муртаза, грузи эту проклятую Аллахом тварь в машину. Поедем к рынку, там и разберемся. Султан, объяви тревогу, передай — куда мы следуем. Подозрение на убийство у рынка.

Малограмотный сорбоз[415] так и передал дословно — убийство у рынка. При этом не уточнил — у какого, а рынков было два. В результате — это сильно помогло русской ударной группе, распылив силы противника.

Бес хлопнул Араба по плечу — на месте, прикрываю. Араб двинулся вперед, наклонился над омерзительно воняющим телом Гульбеддин-хана. Распахнул халат сверху — и сдернул с шеи толстую золотую цепочку с ключами на ней. Больше она этому жирному уроду не понадобится.

Первоначально Араб выбрал неверное направление — сунулся туда, откуда вышел Гульбеддин-хан. Оказалось, что это подсобное помещение, заставленное мешками, коробками, ящиками с бутылками — там же был угол с ножом и перекладиной с мясными крюками, чтобы вешать туши. Омерзительно воняло, вся стена в том углу была забрызгана кровью.

Антисанитарная обстановочка…

Вернувшись, Араб показал на пальцах — ничего, потом тронулся к другой двери, к той самой, куда его проводили в первый раз и где был кабинет Гульбеддин-хана.

Вадим твердо решил бежать. Даже один — но бежать. Сидя здесь он ничего не изменит — потом можно будет улучить момент и вернуться за остальными.

Их держали со связанными руками в помещении, видимо специально предназначенном для содержания рабов. Голые стены, окошко под самым потолком, зарешеченное и обитая сталью дверь, замыкающаяся на засов снаружи.

На третий час усилий, Вадиму удалось выскользнуть из петли, связывающей руки — здесь не умели вязать узлы, да и веревка была какая-то примитивная, мохнатая. Жиртрест тем временем сидел у стены и с периодичностью раз в полчаса принимался ныть.

— Давай, развяжу…

— Накажут…

— Так и так накажут! Я уже развязался. Поворачивайся.

Жиртрест неуклюже повернулся, на то чтобы избавить его от веревки Вадим потратил меньше минуты.

— Ты скаут? — вопрос были принципиально важен, потому что скауты сдают физнорматив. Без физнорматива — хреново.

— Нет.

— Сокольской гимнастикой[416] занимаешься?

— Нет, я в фитнесс хожу. С мамой…

— А что жирный такой?

— Обмен веществ…

Вадим аж заскрипел зубами от досады, отчего жиртрест испуганно отшатнулся от него.

— Ты что?

— Ничего… За сколько километр пробегаешь?

— Не знаю.

— То есть как — не знаю? Ты что — в гимназии не учишься?

— Учусь. В лицее[417]…

— И что там у вас — физры[418] нет?

— Есть.

— А что тогда не знаешь?

— Мне доктор, мамин сердечный друг, освобождение от физвоспитания выписал. Из-за сердца….

— В самом деле сердце больное?

— Не знаю. Нет, наверное.

Вот тут Вадим не сдержался — завыл, отчего жиртрест опять испугался.

— Ты из Сибири? — робко спросил он.

— Да. А что?

— Мама говорила, что вы все там сумасшедшие.

— Это твоя мама сумасшедшая!

— Не говори так про нее!

Неловкую попытку ударить Вадим без труда отразил, но впервые в его взгляде проскользнуло уважение к его невольному собрату по несчастью. Первый раз он поступил как некое подобие мужчины.

И все-таки он не понимал. Он был еще мал, чтобы понимать и решать какие-то взрослые вопросы и тем более иметь свое мнение по такому вопросу, как воспитание детей. Но видя перед собой это, не пойми что, он впервые понял, почему мать с такими скандалами и даже угрозой развестись не пускала его в Москву учиться, на чем настаивал отец. Видимо, она не хотела, чтобы он стал вот таким…

Сибиряки, как и арабы сильно отличались от коренных русских центральной России и Поволжья, хотя происходили от них. Сибирь все еще мало была населена, между огромными городами и исполинскими комплексами по добыче природных ископаемых тянулись версты и версты тайги, где можно было идти целый день — и не встретить ни одного человека. Добавляло сибирякам своеобразия и то, что в Сибири испокон века жители разные арестанты и ссыльнопоселенцы, а так же там прятались от властей староверы, до тех пор, пока староверы не сбросили ненавистное никонианство в канаву истории. В результате — в Сибири, как в плавильном котле выплавился совершенно особый народ, про который многие говорили «крепче стали». Эти люди не слишком уважали закон, не бросали своих, имели свое мнение и готовы были отстаивать его до посинения. Они были предельно самостоятельны, оборотисты — большая часть миллионщиков в России происходила из купцов-староверов — и всегда готовы постоять за себя. Они охотно служили в армии, потому что считали это долгом и пользой в последующей жизни. Они всегда, даже имея превосходное жилье в мегаполисе, старались купить какую-нибудь заимку в лесу, за городом — и не разводили там огород, как русские, а просто уезжали туда и жили в тайге, среди деревьев, охотясь, рыбача и собирая грибы. Сибиряки были особым народом — и Вадим был достойным его представителем.

Его подарком на семилетие стала малокалиберная винтовка, записанная на отца. Он не слушался ни отца, ни мать и дважды убегал. Он не испытывал особой тяги к учебе — хотя учился неплохо, без двоек и почти без троек. Не раз и не два они с пацанами на выходные садились на струнник[419] и убегали в лес, чтобы жить там как Робинзонам. Ему давно не нужны были взрослые, чтобы принять решение.

Но сейчас он не мог его принять. Он уже понял, что находится в другой стране и это крайне осложняло попытку побега. Если бы он был в своей стране — то ему всего-то надо было добежать до первого полицейского или военного. Да просто до любого взрослого. Но в чужой стране, где торгуют рабами — ему надо скрываться, ему надо обмануть погоню, понять, где находится Россия и идти туда. Русским доверять нельзя, тот русский видел его — и ничего не сделал. Можно будет разузнать, где здесь бывают русские и понаблюдать за ними, чтобы понять, что от них можно ждать. Возможно, ему удастся украсть лошадь — как и любой скаут-разведчик он знал как обращаться с лошадью. Или, может попадется какое другое верховое животное — наверное им править не сложнее, чем лошадью. Возможно, ему удастся украсть машину и проехать какое-то расстояние — хоть он был мал для получения прав, но за руль его отец уже сажал. Он трезво оценивал свои шансы и знал, что они есть. Но только если он будет один — а не с этим.

Бросить его и вернуться потом? Кто знает, что с ним сделают за побег другого — а постоять за себя это чучело не сможет. Просто бросить его? А как тогда на него посмотрит отряд, узнав, что он сделал? Скаут-разведчик бросил человека в беде! И неважно, что не скаута — любого. Да, тут и из скаутов исключат, скорее всего, и спецназ не светит — такого не возьмут даже на курсы подготовки. В армии таких тоже не любят.

А та девчонка? С ней что делать?

— Надо бежать! — сказал Вадим, и это было первое, что он сказал минут за двадцать молчания.

— А как?

— Это ты скажи мне — как?

Жиртрест долго думал и наконец, выдавил.

— Не знаю.

— Еще бы. Где мы, ты знаешь?

— В Афганистане, я думаю.

А вот это уже интересно.

— Откуда ты знаешь?

— У меня мама работает там, где торгуют с Востоком. Я кое-что знаю про это и у нас дома много книжек про Восток.

— Ты знаешь их язык?

— Только несколько слов. Но я слышал, что они говорили на пушту и арабском.

Афганистан! Вадим попытался вспомнить уроки географии — и память услужливо подсказала, сколько из них он прогулял. Афганистан… кажется он граничит с Империей. Конечно, граничит — не повезли бы их на другой конец света, в Африку к примеру.

— Сколько дней пути отсюда до России?

— Там горы. Мы не пройдем.

— Я тебя что спросил?

— Ну… недели две… не знаю.

— Ты знаешь точно, где мы?

— Не знаю. Кажется, до этого нас привезли в Кабул. Я видел надписи и слышал разговоры.

— А сейчас?

— Не знаю, говорю же!

— Для чего мы им? Для чего нас похитили?

— Не знаю. Продать, наверное.

— Продать? Почему до сих пор не продали?

— Может и продали.

— Для чего продать?

— Работать, наверное, заставлять будут.

Вадим снова задумался. Может быть и работать — но он не представлял этого жиртреста работающим. Сам себя — да, а его нет. Если работать — то почему не похитили такого же скаута? Если работать — то почему до сих пор их не заставляли работать?

— А девчонка зачем… понятно. Здесь людьми торгуют?

— Торгуют. Я фильм смотрел.

Вадим осмотрелся. Ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия.

— Этот жирный, который тогда был, ну помнишь, когда нас из клетки выгнали, он как то смотрел на нас странно.

— Работорговец потому что. Есть что-то острое? Нож, гвоздь…

— Нету.

— Ремень?

— Есть.

Ремень оказался из новомодных, пряжка не из металла а не пойми из чего. Вадим пошарился по своим карманам, чтобы с огорчением убедиться: малый набор выживания скаута: раскладной нож со стопором лезвия, веревка, набор для рыбной ловли, зеркальце — у него отобрали. Видать, тут такого и не видели, ценные вещи.

Вадим перехлестнул ремень так, чтобы получилось нечто вроде удавки — он видел такое в фильмах. Не получилось.

— Встань на колени вон там и нагнись.

— Зачем? — испуганно спросил жиртрест — ты что…

— Посмотреть с тебя хочу, что на улице, дурак!

Жиртрест выдержал недолго — с громким стенанием дернулся — но Вадим уже ухватился за прутья решетки. Было темно, почти ничего не было видно. Прутья были вделаны прочно, расшатать их — не один час понадобится. В оконный проем не пролезет даже он.

Лампочка! Надо разбить лампочку! Тогда тут тоже будет темно.

Лампочку, тоже защищенную прутьями и вмурованную в потолок удалось разбить не сразу.

— Теперь так. Я забарабаню в дверь. Как только откроют — бросайся в ноги и кричи, понял. Кричи как оглашенный.

— Чего кричать?

— Что угодно. Главное — держи его ноги.

Вадим только в фильмах видел, как убивают человека. Тем более — он не представлял, каково убивать человека голыми руками. Но иного выхода у него — не было, и он знал, что что-то должен сделать…

Араб отшатнулся от стены, услышав грохот. Это что еще за чертовщина?

Гремело где-то впереди. Кто-то стучал в стену или дверь — во что-то железное, звук странный, глухой.

Термооптический прицел позволял видеть сквозь стены, удивительно — но это было так, силуэт человека, прижавшегося к стене, был виден как мутный силуэт на темно-сером фоне. Но все же виден! Продвигаясь по коридору, Араб проверял обе стены, чтобы не пропустить возможную засаду — и, наконец, увидел.

Силуэт — это было похоже на привидение. Еще один? Или нет? Стоит рядом с самой дверью, значит, готов к нападению. Похоже — что это и есть те гражданские, за которыми они пришли.

Дверь. Окована сталью, засов… замок!

Отойдя от двери, примерно прикинув, чтобы не зацепило рикошетом — в таких коридорах рикошет смертельно опасен, Араб поднял автомат и выстрелил. Первая пуля повредила замок, с визгом унеслась куда-то — но не освободила дверь. Вторая пуля вырвала часть замка с корнем, осталась только дужка.

Осторожно приблизившись, Араб потянул на себя засов, толкнул дверь — и отскочил.

Что-то с истерическим визгом рванулось на него из темноты, так, что он аж испугался. Отскочив назад, он вскинул автомат, готовый стрелять.

— Стой, стреляю! — громко сказал он, вспомнив устав караульной службы.

Тот, кто на него выскочил — теперь он видел, что это один из тех пацанов — бухнулся всем телом о противоположную стену — коридор был очень узкий. Из мрачной темноты камеры донеслось…

— Дяденька, не стреляйте!

Все пошло не так. Сначала на их стук никто не ответил. Когда решаешься на что-то — в крови кипит адреналин, но когда ты стучишь и стучишь в дверь и от этого нет никакого толка — наступает отчаяние, причем наступает быстро. Ты один. Тебя бросили. Враг не победил тебя. Враг тебя просто не заметил.

Жирдяй перестал стучать, повернулся.

— Стучи еще! — придушенным шепотом, опасаясь того что его услышат за дверью сказал Вадим — стучи. Ну!

Жирдяй втянул воздух, готовясь заплакать — но сдержался и снова застучал.

И тут по двери — как молотком ударило, даже нет, не молотком — кувалдой! Раз — но и этого хватило, этот жиртрест просто отскочил от двери, не удержался на ногах и плюхнулся на задницу. Тут стукнуло еще раз — и в двери появилась рваная дыра. Вадим оглянулся — жирдяй сидел на земляном полу и вставать не собирался ни за какие коврижки. Он остался один — и сейчас в их узилище кто-то войдет, кто-то — у кого есть оружие. Выхода не было, а он знал, что если нет выхода — бросайся вперед, выход впереди. И когда лязгнул засов, открывая им путь на волю — он с громким криком бросился вперед. С криком — чтобы не так страшно было.

В коридоре никого не было, коридор был узким, он врезался в стену сильно ударившись головой — и тут его кнутом хлестнул крик.

— Стой, стреляю!

Вадим замер на месте, не в силах осознать — говорили по-русски! Он был готов ко всему — но не к этому русскому окрику, хорошо знакомому, потому что скауты летом проходили «военную практику» в воинских частях, в которых они потом должны были служить. Вообще-то, для большинства из скаутов обязанности пойти и отслужить не было — но на того из скаутов, кто не мечтал бы отслужить хоть один срок в армии смотрели странно — как на неполноценного. Служба в армии была естественным завершением процесса воспитания настоящего скаута, потому они часто посещали воинские части, где знакомились с офицерами, а офицеры знакомились с ними и уже знали, какое пополнение к ним придет. Команда «стой, стреляю» была уставной, применимой при несении охранно-караульной службы и Вадим ее знал. Поэтому — он просто замер на месте.

— Дяденька, не стреляйте…

Сильный луч света ударил из темноты, на мгновение высветив фигуру мальчишки у стены — и снова погас.

— Вставай.

Сказано было снова по-русски. Ослепленный светом Вадим неуверенно поднялся.

— Сколько вас в камере?

— Двое.

— Где еще одна? Девушка, которая с вами была?

— Не знаю.

— Оставаться в камере. Я приду за вами.

Если бы не шлем, на котором крепился термооптический прибор — сейчас Араб точно получил бы сотрясение мозга. А предпосылки к импотенции он и так заработал.

Получилось так: следом за той камерой, где он нашел двоих пацанов, было еще две двери. За одной ничего не было, по крайней мере, термооптический прибор не засек ничего, отличающегося по температуре от окружающего воздуха. Во втором — тоже ничего не было. Нахмурившись, Араб вернулся к первой двери — замок поддался с первого же выстрела. Комната, заставлена какими-то ящиками.

— Есть кто-то живой? — спросил Араб не вход в комнату.

Никто не ответил.

Вторая комната — на замок пришлось истратить целых три пули, оказалась жилой. Даже хорошо обставленной — доминантой в ней была большая кровать. Кровать и в самом деле была шикарной: три на три метра, сделанная под старину, вот только балдахин какой-то…

Несмотря на весь свой опыт, Араб прозевал нападение. Вырванный из балдахина кусок накрыл его, а следом последовал удар в пах, да такой силы и точности, что он с трудом сдержал крик. Следующий удар пришелся по защищенной шлемом голове — и вот тут взвизгнул уже кто-то другой. Выпустив из рук автомат, Араб без труда отразил еще два удара — термооптика позволила ему засечь местоположение противника даже в кромешной тьме. Взял противника на болевой прием, прижал к земле.

— Сволочь!

— Не брыкайся!!!

Тот, кто только что чуть не лишил его детородной функции (Араб был бы очень опечален, случись такое) замер.

— Ты русский?

— Нет, б…ь, араб! Ты что спросить не могла, прежде чем бить? — он уже понял, кто у него в руках.

— Я испугалась…

— Испугалась… — было и в самом деле больно — я тебя сейчас отпущу. Не брыкайся.

— Не буду.

Хорошо, что не был поврежден термооптический прибор, удар пришелся по каске в лоб, по кронштейну крепления, а не по самому прибору. Кронштейн был сделан солидно, из алюминиевого сплава и держался.

— Что это на тебе такое?!

— Какая разница, ё…

Новый приступ боли едва не согнул его пополам.

— Я не хотела, я думала что это эти…

Разбираться было некогда.

— Иди за мной.

Пацаны без приказа вышли в коридор, стояли у двери — понятно, добровольно заточать себя туда, откуда с таким трудом вырвались, они не хотели. Араб мельком оценил их — один сухой, крепкий на вид, лет четырнадцать — должен выдержать дорогу, если его нормально одеть и если будет пища. Второй — с лишним весом, ниже этого — может не выдержать. Что же касается девчонки, то он ее не видел, но раз она сумела выломать откуда-то доску и вырвать кусок из балдахина — значит, сдюжит и переход.

— Мы уходим отсюда. Идете за мной, делаете то, что я скажу. Ни звука, никаких вопросов. Пошли!

Перед тем, как выйти из коридора, Араб впервые включил переговорник, позволяющий ему разговаривать с напарником даже если он находится за пять — шесть километров на ровной местности. Эта модель переговорника разрабатывалась для военных и не занимала руки — микрофон крепился на шее, на приспособлении напоминающем ошейник и снимал звук прямо с гортани. Наушник с небольшой антенной вставлялся в ухо.

— Проверка связи — Бес.

— Есть — мгновенно отозвался эфир.

— Четверо выходят.

— Понял.

Капитан Рахим, командир моторизованного патруля ночной стражи не испытывал особого беспокойства, когда они подъезжали к базару. В конце концов — мало кто осмелится устраивать разборку у базара, откуда расторговывается половина производимого в Афганистане опия-сырца. Базар по негласному соглашению всех противоборствующих группировок считался «общим благом», никакие разборки на нем устраивать было нельзя под страхом смерти. Тут были покупатели, тут был товар, тут было немало золота — и грабежи с убийствами здесь были явно не к месту. Возможно, эта проклятая Аллахом тварь что-то напутала и человек просто нажрался кишмишовки. А может быть — от этой дрянной кишмишовки Аллах и забрал его, как то раз сам капитан купил по дороге в незнакомом дукане целую бутыль, позарился на дешевизну — и едва не умер. Трое суток лежал, не ел, не пил, в желудок как будто кипяток залили — еле втащил на гору свою телегу жизни. На базаре всяким торгуют, надо быть внимательнее, а еще лучше — делать самому или покупать только в известном месте, у родственников или соплеменников.

Лэнд-Ровер выехал на небольшую площадку перед забором, его сильно тряхнуло на неровности, капитан сильно ударился грудью о дугу безопасности, опоясывающую машину сверху.

— Ты как едешь, сын ишака! — капитан сунул кулаком в затылок этому тупому глупому ишаку Султану, который только месяц как сел за руль.

Султан безжизненно повалился на руль, машину снова тряхнуло, она теряла скорость, направляясь к забору рынка…

— Султан, ты…

Машину снова подбросило — что-то попало под колесо, капитан Рахим снова обо что-то ударился. Так ударился, что потемнело в глазах. Он попытался крикнуть — отдать команду, но из горла вырвался только хрип. Потом он почувствовал, что ноги не держат его…

Ударившись на небольшой скорости бампером о забор рынка, патрульный Лэндровер остался безжизненно стоять на месте…

— По фронту чисто — доложил Бес.

— Вперед!

Машины была совсем рядом, на такое они не смели и рассчитывать. Машина моторизованного патруля! Все лучше, чем добираться до их машины пешком.

— Делать?

— Делай…

Бес достал из кармана небольшую коробочку, нажал кнопку — впереди что-то хлопнуло, больше это было похоже на хлопок кнута пастуха, взрыва почти не было видно — но целая секция забора начала падать наружу, открывая спецназовцам путь.

— Бегите за нами до машины. Ты старший — ткнул пальцем в грудь Вадима спасатель.

Рассусоливать было некогда. Первым добрался до машины Бес, отпихнул со своего места убитого пулеметчика, моментально освоился с техникой. Это был старый авиационный спаренный лентового питания Виккерс калибра.303 — принц Акмаль жалел деньги даже на это. Но пулемет есть пулемет а этот, изначально сделанный как авиационный, отличался очень высоким темпом стрельбы… Чтобы стрелять из пулемета — Бес расстегнул ремешок и снял каску с закрепленным на ней прицелом.

И в тот момент, когда на площадку выскочили заложники — с противоположной стороны, с улицы вынырнул еще один вездеход патруля.

Вадим, ничего не понимающий, но мгновенно сообразивший, что упершийся в них луч света ничего хорошего не обещает, бросился на землю, не забыв пинком сбить с ног жирняка. В следующую секунду с той стороны, откуда они бежали, по прожектору, по рычащему в паре десятков метров вездеходу ударила длинная, пулеметная очередь. Больше это было похоже на трещотку, знаете, такую детскую трещотку которую везешь — а она трещит. Вот только пули были самыми настоящими, свинцовая метель бушевала в метре с небольшим над их головами, и это было по-настоящему страшно, не так как в фильме, или компьютерной игре. Когда летят пули — они издают мерзкий, берущий за душу свист, его почему то слышно даже через грохот пулемета. И вот этот — то свист и был самым страшным — казалось, что каждая пуля летит в тебя.

Бес сориентировался мгновенно — понял, что пулеметчик противника не станет стрелять по своей машине, он не знает, что машина захвачена. Развернув Виккерс, он полоснул по машине противника длинной очередью, и по полетевшим искрам рикошетов понял, что попал. А не попасть было невозможно, сотня метров — для пулемета это не расстояние. В конце длинной очереди взорвался бак, машины здесь были бензиновыми — но не так, как показывают в синематографе — страшный взрыв, море огня. Просто глухо грохнуло — и занялось пламя.

Кто-то подбежал к машине.

— Быстро сюда! Бегом!

Стрельба прекратилась так же неожиданно как началась — просто все стихло. В нескольких десятках метров от них занималась пламенем, разгораясь машина, призрачные отблески пламени танцевали в ночи, освещая всю сцену действия изменчивым, каким-то сумрачным светом. Как только закончилось — Вадим сразу поднял голову и осмотрелся. Слева от него кто-то лежал и стонал.

— Быстро сюда! Бегом!

Их спаситель подхватил за руку девчонку, потащил к машине. Сам Вадим вскочил, готовый бежать — и тут вспомнил о том, что он теперь отвечает не только за себя.

— Вставай!

Жирный странно дернулся и застонал еще громче.

— Ты что ранен?

— Нет…

— Вставай!

— Я боюсь…

И захныкал — только тут Вадим понял, что он не стонал, он хныкал как девчонка. Сам он помнил, как последний раз плакал в семь лет — после того, как отец выпорол его за вранье. Это были злые и досадливые, душащие слезы, притом как и подобает настоящему сибиряку он не ощутил ни раскаяния, ни осознания своей вины — просто он разозлился и на себя и на отца, такая уж сибирская натура, в Сибири никогда не было ни покорных ни послушных людей. Потом отец его еще не раз порол — но он больше никогда не плакал, а часто потом с вызовом, специально, делал тоже самое, за что его предыдущий раз выпороли. Единственное, чего Вадим боялся — так это исключения из скаутов, почему то ему казалось, что быть отвергнутым обществом, такими же как он пацанами — страшнее этого ничего нет. Но будучи скаутом, не раз попадая с пацанами в самые разные ситуации он ни разу не видел, чтобы кто-то из них ревел. Он помнил, как в прошлом году Гошка упал с обрыва, чудом остался жив, сломал руку, ногу, несколько ребер — но и когда его несли на плащ-палатке, он не позволил себе заплакать. А тут…

— Вставай, быстро!

— Быстро в машину!!!

Двигатель уже работал — и Вадиму вдруг показалось, что сейчас уедут без него.

— А ну, вставай, трус!

Чтобы придать весомости словам, он схватил труса за шиворот и рванул на себя, а ногой поддал по ребрам. Считалось бесчестным бить лежачего — но он просто не знал что еще делать.

— Ты чо?

— Вставай! Пошел!

Так, за шиворот полуведя, полутаща, Вадим потащил к машине того, за кого теперь он отвечал. Это был первый в его жизни опыт, когда он отвечал не только за себя и не только за такого же, как он скаута — но и за более слабого, за гражданского. Опыт — не сказать, что удачный, но все же лучше чем никакой.

Через несколько лет, Вадим, тогда уже лейтенант русской армии Островский вспомнит именно этот момент, почему то именно он придет ему в голову, прорвется через все преграды памяти, когда сама его жизнь будет висеть на волоске. Это будет многим позже, совсем в другой стране мира и при других обстоятельствах. Находясь в одном из последних поднявшихся с земли вертолетов над горящим городом, он будет вести огонь из бортового пулемета, стараясь увидеть и уничтожить врага, прежде чем враг уничтожит их. В десантном отсеке будет сильно пахнуть дымом и страхом, вертолет будет здорово трясти, а рядом будут другие солдаты, люди не его крови, не его веры и не его нации. Но он будет сражаться на их стороне, как сражался все предыдущие дни, и сражаться с такой-же самоотверженной яростью, с какой он сражался бы за Россию.

Но все это — будет потом. Многим позже.

Пулемет был в какой-то степени лучше автомата, в конце концов, это скорострельная авиационная спарка, установленная на автомобильной турели и способная в считанные секунды выклюнуть в противника сотню пуль. Но Бес не знал про эти пулеметы ничего — ни как за ними ухаживали, ни какие патроны находятся в лентах, где они куплены и как хранились. Поэтому по здравому размышлению он оставил пулемет в покое, взяв основным оружием свой автомат, в надежности которого он был уверен.

Только сейчас он понял, в какое дерьмо они влезли. Вдвоем с Арабом они ушли бы с девяноста девяти процентной вероятностью, даже вдвоем. Малая группа — это не так плохо, она мобильна, маневренна, малозаметна. Но теперь… он видел, как лежал на земле и хныкал тот пацан и знал что переход в горах он не выдержит.

Но и бросить его он не мог. Изначально группы спецназа задумывались как группы одноразового использования с основной задачей — охота за мобильными пусковыми установками ракет противника. При этом эксфильтрация, отход с вражеской территории не предусматривался, они должны были найти установку, и навести на нее удар. Либо уничтожить ее — и погибнуть самим при этом. Навести удар — значит, скорее всего, это будет удар тактическим ядерным оружием, шансов уйти нет.

И даже на такие задания, пока учебные, понарошные, но все знали, что в любой момент они могут превратиться в боевые — находилось много добровольцев.

В конце семидесятых концепцию применения войск специального назначения радикально поменяли — теперь они должны были работать в глубоком тылу противника длительное время, разлагать его тыл, уничтожать объекты особой важности с помощью ранцевых ядерных и обычных фугасов, передавать разведданные, организовывать саботаж и сопротивление. В этом случае — нужны были высококвалифицированные специалисты, способные выживать в тылу противника длительное время. Они должны были по возможности возвращаться назад, ибо такого специалиста готовят долго, несколько лет, и использовать его для одноразовых заданий — расточительно. Сейчас любой оперативник специальных сил, как и любой солдат-общевойсковик знали: армия сделает все, чтобы спасти вас, где бы вы не оказались. Совершенно недопустимо оставлять врагу без шансов хотя бы одного солдата. Нельзя бросать своих — это одно из правил, выбитых на скрижалях, правил помогающих армии существовать и выполнять боевые задачи. Этот правило распространяется не только на солдат — но и на гражданских: любой подданный Российской империи и его самодержавного монарха вправе рассчитывать на помощь и покровительство государства и Его Величества, где бы то ни было. Если когда они сюда шли, Бес задумывался над тем правильно ли они поступают, нарушив приказ — то теперь когда дети были у них — он без раздумий положил бы жизнь для того, чтобы их спасти. Но он мыслил трезво и объективно, он сам в свое время видел тренировочный лагерь, сам тренировался в нем, и видел, как его ровесники подходили и звонили в колокол, потому что не в силах были выдержать то, что с ними происходило. Он помнил, какими они были и почему сошли с дистанции. И он видел, что один из троих спасенных ими — не пройдет, он из тех, кому нужен колокол под рукой.

Но колокола не было. И он должен был пройти. И они все должны были пройти. Теперь их пятеро, и судьба каждого из них зависит от остальных. Или они все вместе пройдут — или они все вместе здесь останутся.

Еще один внедорожник выскочил слева, пулеметчик был готов — но он не ожидал увидеть в качестве цели такой же внедорожник стражи. Пулеметчик, стоявший за пулеметом, замешкался, всего на секунду, решая стрелять или не стрелять — для Беса достаточно было и этого. Ослепительная трасса — в приборе это было видно именно так — уперлась в грудь пулеметчика, палец привычно дожал спуск, и две пули отбросили его назад, еще несколько угодили в само тело пулемета, выводя его из строя. Последние — сколько успел, вбил в моторный отсек, стараясь вывести машину из строя и сделав невозможной погоню…

По ночам стоянка для большегрузов охранялась, ее охраняли несколько малишей с оружием из племен, живущих неподалеку. Их можно было убить — но ни Араб ни Бес не стали этого делать. Вместо этого — они резко, с сигналом, с включенными на дальний свет фарами затормозили у самых ворот. Фары должны был ослепить стражников, чьи глаза привыкли к ночи, сигнал делал обстановку еще более нервозной. Машина принадлежала стражникам, по ней нельзя было открывать огонь — малиши и не открыли. Вместо этого — двое, в том числе и их амер — вышли разобраться. Остальные — кто был на территории, кто остался у ворот — но для двоих русских офицеров это были не противники. Афганцы совершенно не умели драться, рукопашный бой никогда не культивировался у этого свободолюбивого народа, которому никто никогда не запрещал иметь холодное и огнестрельное оружие[420]. Поэтому разобраться с афганцами для двоих русских не составило никакой проблемы. Двоих — первых кто вышел к ним — они ослепили старым, дедовским способом — смесью перца и табачной пыли, которую насыпали в маленький флакончик из-под сердечных таблеток и носили всегда при себе. Пока малиши судорожно пытались прийти в себя, чихая и заливаясь следами — оба офицера бросились к караулке, выведя из строя и повязав остальных пятерых так быстро, что никто не успел ничего сделать, ни поднять тревогу ни выстрелить. И вернулись к первым, только что прочихавшимся…

Связанных афганцев положили под небольшим навесом, со сложенным из камней ограждением, который и служил им караулкой. На всякий случай — обыскали и все найденное оружие, огнестрельное и холодное Араб размахнувшись, закинул подальше за забор. Им нужно было всего несколько минут, чтобы добраться до своей машины и уехать отсюда, а после этого все произошедшее не будет иметь значения. Никакого.

— Я за машиной…

— Добро — отозвался Араб, его уже начал потряхивать, адреналиновый «отходняк» после боя. Надо было кое-что выяснить…

Араб подошел к машине, ухватил за плечо паренька, который показался ему крепче остальных. Их было двое — а пацанов трое, они не могли уследить за каждым во время перехода. Им кровь из носа — нужен был хот бы еще один помощник, хоть какой. Тогда у них есть шанс справиться. Если их будет только двое — троих они не выведут.

— Пошли.

— А что?

— Пошли, пошли…

Парнишка на удивление легко выпрыгнул из машины. Он вообще казался дельным пацаном, возможно он из казаков хотя непонятно как сюда попал. Забайкальское войско? Араб помнил, как сам был таким — по сути это было совсем недавно.

— Из казаков? — уточник Араб, потому что это было для него важно.

— Из сибиряков.

Ответ, частично снимавший назревшие вопросы. В Сибири слабаков не было, там вообще было очень жестко.

— Фамилия.

— А вы кто вообще?

— Кто, кто… Тебе не одна разница?

— Не одна… — парнишка прервался на пару секунд — а я вас знаю…

Вот это голос[421]…

— И кто же я?

— Вы водитель. Помните, вы на меня смотрели там, когда я в клетке был?

Араб помнил.

— А как меня узнал?

— Догадался. Вы ведь не водитель, так?

Так-то оно так…

— Много будешь знать… Ты знаешь, где мы?

— Афганистан?

А вот этого Араб не ожидал.

— Откуда знаешь?

— Этот…Виталька его зовут, у него мать в какой-то конторе работает. На Восток торгует. Он язык немного понимает.

— Язык? Пушту? Или дари? — заинтересовался Араб.

— Не знаю — мрачно ответил Вадим — я и английский то хреново знаю.

— Понятно. А как попал сюда?

Вадим на мгновение задумался — но все же решил сказать правду.

— В поход пошли. С отрядом. Приехали в Верный, оттуда электричкой… Меня послали родник найти. Там старик сидел, я подумал, что ему плохо и…

Сказанное ничуть не удивило Араба — он вырос на Востоке, служил на Востоке и знал Восток. Сколько бы не шло разговоров о единстве судьбы разных народов — Восток никогда не был русским, наверное, никогда и не будет. Просто большинство устраивало жить в одном доме, потому что держаться вместе и вместе жить в общем доме сытнее и безопаснее. Как ни странно — проще всего в союз интегрировались турки, османы, они были больше схожи с русскими, чем жители Туркестана. Турки все же были имперцами, и сейчас одна империя просто сменила другую, их империя, больная и слабая вошла в состав другой, огромной и гораздо более сильной, и шесть зимних месяцев в году в их столице Константинополе жил их новый султан[422]. Чуть дальше по степени интегрированности отстояли арабы. Но вот жители «Среднего Востока» к которому относился Туркестан были людьми в себе. Несмотря на опыт взросления на Востоке, Араб не всегда понимал, что ими движет в тех или иных поступках, что они думают и чего хотят. Это были скрытные, коварные, в душе беспредельные и очень жестокие люди, в генотипе которых было заложено подчинение сильному. Закон для них играл роль только тогда, когда был подкреплен силой — они не понимали закон как средство обеспечения добровольного сосуществования разных людей на одной территории. Они не жили в Империи, хотя в ее составе их земли были больше чем арабские — они подчинялись ей как слабый подчиняется сильному. Никто, ни Араб ни другие служащие здесь офицеры не сомневались в том, что случись империи ослабнуть — и они набросятся на нее, подобно стае шакалов, разрывающих еще живое и трепещущее тело, часто чужой добычи. Они были любезны и показательно покорны — но в кармане их богатого халата всегда прятался кинжал. И история этого мальчишки, дикая в любом другом уголке Империи удивления у Араба не вызвала — этот старик увидел слабого. Может быть, он специально подкарауливал его, а может быть — нет. Но как бы то ни было — он увидел слабого, понял что он сильнее — а сильный всегда имеет право над слабым.

— А что за поход? Ты скаут?

— Скаут-разведчик! — гордо ответил Вадим.

Араб прикинул — это было лучше, чем он ожидал. Скауты-разведчики — большая часть тех, кто служил в спецназе, в десанте, в особых отрядах, в морской пехоте, в горных егерях — начинали именно как скауты-разведчики. Скаутскими отрядами чаще всего занимались отставные офицеры, и они целенаправленно присматривали пополнение для своих полков.

— Скаут-разведчик. Стрелять умеешь?

— Умею.

Странно было бы если бы не умел. Стреляли все скауты, тем более сибиряки.

— Из чего?

— Ну, у нас мелкашки были. Пару раз папаня стрельнуть дал.

— Автомат уже проходили?

— У нас винтовки тренировочные — тот же автомат.

— Хорошо. Я дам тебе автомат, потому что вдвоем мы не справимся. Но не вздумай стрелять, пока я тебе не разрешу, или пока ты не останешься в живых один. Тогда стреляй. Сейчас — держи на предохранителе. Дорогу выдержать сможешь?

— Ну… смогу наверное. У меня ботинки не отобрали, ноги не сбиты, выдержу.

— А этот?

— Не знаю…

— Надо, чтобы выдержал. Понял?

Вадим совершенно не представлял, что он должен будет делать, чтобы этот жирдяй выдержал. Да еще и девчонка… хотя на вид она крепкая, не хнычет. У Вадима еще не было постоянной девчонки, хотя у некоторых его сверстников они уже были.

Это была ответственность. Он ее не боялся — но просто у него не было опыта, он не знал что делать. Если этот жирный опять захнычет — что делать? Ударить его? Ну, раз ударишь, два ударишь — а потом что? На себе тащить… он вон какой жирный, не утащишь.

Но Вадим знал, что не откажется, пусть и боится. Дело не в автомате, хотя как и любой нормальный пацан он интересовался оружием и до верезга мечтал о своем, личном. Дело было в том, что перед ним был русский офицер, он выполнял боевое задание и нуждался в его помощи. Их скаутским отрядом заведовал майор по адмиралтейству в отставке Тереньтев, он был мастер-скаутом, и задачи пацанам ставил точно так же — как взрослым. Без сюсюканья, без соплей — коротко и четко. За это пацаны его уважали, никогда не прогуливали скаутские занятия — не то, что в гимназии, где тебя, провинившегося, вызывают в учительскую тетеньки и начинают долго и нудно отчитывать. Отданный приказ должен быть исполнен, каким бы он ни был.

И поэтому Вадим постарался вытянуться, принять строевую стойку и четко ответил.

— Так точно!

— Ты должен быть все время рядом с ними. Поддерживать их, помогать им — потому что ты сильнее их.

— Так точно.

— Тогда готовься. Ты теперь их командир, по факту — на унтер-офицерской должности. Если кому то надо оправиться — делайте это прямо сейчас, потом ехать придется. Время пошло.

Рядом с воротами, в облаке пыли тормознул автомобиль, в темноте он казался огромным и уродливым.

— В машину. Быстро!

Вадим сначала удостоверился, что в машину сели те двое, за которых он отвечал, только потом сел сам. Последним в машину запрыгнул офицер, двигатель взревел — и машина тронулась с места, на удивление плавно и мощно. Они забились назад, на спальные места, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Там, на виду, в каком-то мешке лежали лепешки и вода, на удивление вкусные. В машине было темно, тепло, уютно. Пахло кардамоном…

29 июня 2002 года

Хемниц, Австро-Венгрия. Стоянка дальнобойщиков

Как и на всем земном шаре дороги — это жизнь…

С тех пор, как человечество спустилось с деревьев и надело на себя нечто более пристойное, чем набедренная повязка — оно начало строить дороги. Сначала — это были просто натоптанные тропинки, относительно известные, где есть укрытия, где можно накормить скот и где не нападет хищник. Потом дороги стали мостить — это началось еще во времена римской империи, римляне вообще придавали большое значение дорогам, потому что они, как стальные скрепы, крепили единство империи, развивали торговлю и помогали быстро перебрасывать из одного конца империи в другой войска. Некоторые римские дороги в италийском королевстве сохранились до сих пор, они мостились булыжниками, вбиваемыми в землю, и не отличались особо ровной поверхностью — но зато что сделает с булыжником? Такие дороги вечны. Остались целыми и некоторые римские мосты — просто удивительные сооружения для такого времени, простоявшие больше десяти веков и оставшиеся невредимыми. Дело безвестных римских каменщиков пережило их самих на долгие века и стало лучшим памятником им и империи, памятником прошедшим через века.

Мостили дороги и в средние века — во многих городах для въезда надо было не только заплатить пошлину местному графу или магистрату, но и привезти с собой один или несколько камней, а кто не привез — еще плати. Так и строилось величие старой, каменной Европы, строилось неспешно — но тоже на века. Жаль, в наполеоновские времена почти полностью перестроили исторический Париж — вот было бы зрелище…

Мостят дороги и теперь. Правда — почему то не на века, положили — лет через пять ремонтировать. Высочайшим указом дорожникам строго предписано мостить новые дороги не из асфальта — а бетоном и специальной смесью на основе базальта. Да только видимо кто-то крепко зарабатывает на ремонтах дорог, потому что мостят чем попало, и даже Государь один раз изволил в сердцах высказаться: дорожников победить сложнее чем англичан.

Там, где проложена дорога — там все оживает. Строятся заводы, потому что продукция пойдет к потребителям по дороге, строятся дома, потому что людям тоже нужна дорога. Склады, автозаправки, харчевни — каждый имеет маленькую копеечку от дороги, и мало кто, при должном уме и трудолюбии не превращает эту копеечку в рубль…

Устало фырча мотором, лимонно-желтый МАН с большим, выкрашенным в желтый цвет прицепом выпал из вечернего, сверкающего огнями транспортного потока, подрулил к большой харчевне на объездной, где на площадке, урча моторами возились, устраиваясь на ночь грузовики, мигал неон на вывеске, и какая-то бабка с перцем (вот удумали то…) весело подмигивала дальнобойщикам, нашедшим себе здесь приют на ночь. Останавливались здесь не все — кто рачительно относился к деньгам, предпочитали переночевать в спальнике машины, а питались тем что жинка в курене сгоношила в дорогу. Но тут никого и не заставляли… места на стоянке много, почитай — полгектара асфальтом залили. Хочешь — спи в машине, дыши выхлопными газами и давись всухомятку. Хочешь — живи как человек, зайди в харчевню, там тебе и стол, и компанию можно по душе найти, и на ночь нумер снять, поспать по-человечески. Ну и… в общем тридцать три удовольствия никто не обещает, но сойдет…

Найдя себе место на стоянке, МАН заглушил двигатель, его водитель — среднего роста, чуть чумазый, в североамериканских джинсах и легкой куртке, как и другие водители — осмотрелся по сторонам. Стоянка как стоянка, то самое на ночь, да и потом… никто же не заставлял их сворачивать сюда.

— Божедар, вставай, хватит дрыхнуть…

Смуглый молодой человек, дрыхнувший как сурок в спальнике за сидениями, услышав свое имя, полез вперед, на пассажирское. Как и водила он был черняв… и глядя на них можно было бы предположить, что отец, зарабатывающий на дороге и заработавший на собственную машину взял в ходку подросшего сына, чтобы врабатывался и просекал что к чему на дороге. По виду пацану было от шестнадцати до двадцати лет — самое время учиться и выходить в первый свой рейс…

— Где мы?

«Отец» разглядывал карту.

— Судя по указателям и карте это Хемниц. Знаешь здесь кого?

— Не… Наши дальше… до них ехать надо.

— Поедем. Завтра. Сейчас поспать надо. Пойду, харча какого куплю. Тебе соваться не стоит, я куплю. Тебе чего?

— Да все равно… — Божедар зевнул — устал как, страсть…

— Это ты там. А как я за баранкой?!

— То так…

Хлопнув дверью грузовика, сотник пошел в направлении огней и музыки, надеясь раздобыть там еду. По дороге, проходя мимо длиннющего трейлера — «фуры», как его называли дальнобойщики — он воровато огляделся и стукнул в борт два раза с малыми промежутками. В ответ раздался один четкий и ясный удар.

Живы…и слава Христу…

На таможне, как Велехов имел честь убедиться лично — царил полный бардак. По согласию — двойной досмотр на границе исключался, каждая из сторон досматривала только въезжающие к себе машины и пропускала без досмотра выезжающие. На той стороне три четверти машин шли через зеленый коридор, их остановили — но только до той поры, как в кармане таможенников не прибавились две сторублевые ассигнации. Вероятно, форму таможенников стоило бы выпускать без карманов вообще — может, хоть тогда сократится поток контрабанды через границу.

На той стороне была такая дорога, как и везде — чистенькая, с придорожными кафе, с заправками — только в автомобильном потоке теперь основными стали Штайры, Шкоды и лицензионные ФИАТы. Вокруг дорог теперь были белые шумопоглощающие экраны — в России таких нигде не было, и очень много рекламных щитов…

Велехов никогда не сидел за рулем магистрального тягача, но водительские права на грузовой транспорт он имел, потому как по закону их должны были иметь все, кто обучались в армии вождению, а обучались многие. Баранка МАНа, германского скорохода оказалась куда легче, чем баранка полноприводного армейского АМО и тем более бронемашины, на подрессоренном сидении сидишь как на подушке, двигатель почти не слышно, обзор во все стороны великолепный. Даже коробка передач — автоматическая, выставил «Ход» и жми на газ. Красота — а не вождение, только и смотри как бы легковушку какую не смять. Но и это маловероятно — по негласному правилу магистральным тягачам на австрийских дорогах отводилась вторая полоса и они на ней жали с одинаковой скоростью — сто тридцать в час, больше ограничитель не позволял. Так и едешь… как на поезде.

Можно было бы и ночью так ехать — да не стоит. Устал…

В придорожной харчевне было накурено, шумно, людно, на него никто не взглянул, хоть он тут был и впервые — кто-то встает на трассу, кто-то с нее уходит, это постоянный процесс. Дальнобойщики вообще особенный народ — пока ты делаешь как все, до тебя никому нет никакого дела, но случись что — и тебе обязательно помогут, потому что дорога есть дорога и иначе на ней жить нельзя. Ну, а если ты недоброе сделал — об этом тоже становится известно, сразу и всем, и тогда ты становишься изгоем. На дорогу в таком случае — лучше не ходить.

Заказывали здесь так же, как и в армянском ресторане, в котором он провел немало времени, когда служил в Аравии — тот ресторан был ближе всего к их месту дислокации, и Арам, носатый веселый армянин всегда кормил их со скидкой, потому что понимал: начнется — и бежать ему и его семье, кроме как к казакам будет некуда. Там тоже официантов не было, верней — они были, но заказы не принимали. Все было на витрине. Подошел, поздоровался с хозяином, посмотрел на мясо — сыр и заказал что тебе надобно. А вот принести — уже принесут.

Держала харчевню цыганка — вернее держал то ее наверное цыган, а вот распоряжалась в ней — цыганка. Дородная такая, обернутая в несколько юбок дама, сидевшая за стойкой как королева на троне, оглядывающая черными глазами зал, охотно перебрасывающаяся парой слов с теми из водителей, кто приветствовал ее. Она ничего не готовила, не смешивала коктейли — просто сидела и смотрела на зал, на гостей и на саму жизнь…

Пока сотник стоял в очереди — хозяйка успела поговорить с посетителями, по меньшей мере на трех разных языках. Разносторонне образованная дама.

— Мне… на вынос что-нибудь, если есть квас, давайте и квас вместе с этим, если нет — то что-нибудь безалкогольное.

— Найдется квас, казак — сказала цыганка, всматриваясь так, что холодок по спине — и накормить чем найдется. Чего тебе в машине наспех есть, садись, покушай здесь.

— Так заметно?

— Что ты казак? Заметно, как же иначе… Погадать?

Казаки были людьми суеверными, и набожными — а Велехов в особенности. После Востока станешь суеверным. Гадать он никогда не гадал.

— Да нет, не стоит. Сколько с меня?

— Принесут — половому отдашь. Садись, столы есть.

Непонятно почему — но казак и в самом деле решил присесть, благо кроме цыганки на него особо внимания никто и не обращал. Говорили здесь в основном на искаженном немецком, который в ходу на всех австро-венгерских землях. Есть и венгерский язык — но на нем говорят венгры между собой, а как пристанет поговорить не с венгром — говорят на общераспространенном немецком. Немецкий Велехов учил — но почти весь позабыл, и сейчас понимал только отдельные слова.

Водители здесь молча не сидели, сбивались в кучки, говорили эмоционально, размахивая руками как итальянцы — судя по тону разговора были чем-то недовольны. Возможно, какие-то проблемы на дороге.

Принесли ужин, довольно основательный. На первое — какой-то густой, чуть ложка не стоит суп с мясом и зеленью, на второе — опять мясо, жирный венгерский гуляш, сильно посоленный и поперченный. К ужину прилагалась большая лепешка, какая-то странная — тоже соленая и с припеченными маленькими мясными комочками, он не знал, как это готовится и никогда это не ел. Рядом с ним поставили большой пакет — собрали на вынос, бутылку с квасом. Взяли достаточно умеренно, он расплатился рублями, скрывать тут было нечего — взяли и рубли. Сдачу вернули уже местными деньгами.

Велехов расправился с супом, оказавшимся слишком острым, но вкусным и уже принялся за гуляш, как вдруг понял — к нему кто-то идет. Поднял глаза — цыганка…

— Дай руку — не попросила, а приказала она, присев на стул напротив, резко, так что звякнули многочисленные монеты, собранные в монистах.

Велехов немного поколебался и протянул руку. Цыганка наклонилась к ней, как будто слепая, долго смотрела не нее, водила пальцем — потом отпустила.

— Ну? Долго жить буду? — с усмешкой спросил сотник.

— Того я не ведаю. Жизнь твоя в твоих руках.

— А другая цыганка мне гадала, говорила — до самой смерти не умру.

— То за деньги — цыганка смотрела сквозь него, и глаза ее походили на бельма — а я денег с тебя не возьму, казак. Не нужны мне деньги.

— Что так? Аль пахнут?

— Не в деньгах дело, казак, не в деньгах. Кто за деньги гадает — тот силу свою теряет. А тебе казак дорога предстоит, и дорога эта коротка, а в конце ее — острог. Смотри, не попадись в острог, если попадешь — не выйдешь, так и сгинешь без следа.

— В тюрьму что ли попаду? За превышение скорости?

— Напрасно веселишься. Враг перед тобой. Такой, на которого и не подумаешь.

— Что за враг? — Велехов начал беспокоиться.

— Оглянись по сторонам — и увидишь. Берегись, казак, берегись, змея — всегда в дом норовит вползти.

— Что за враг? Скажи — золотыми заплачу.

Цыганка потеряла вдруг всяческий к нему интерес, поднялась со стула.

— Ответь сам себе. Я вашего — не знаю.

Велехов попытался было идти за цыганкой — но она скрылась на кухне, нырнув под стойку, а вместо нее из кухни вышел такой детина, что и не обхватишь.

— Чего надо, дорогой? — на чистейшем русском сказал он — что ищешь, чего не терял?

— Да нет… Ничего.

Как только хлопнула дверь машины — Божедар, прикорнувший прямо на переднем сидении, моментально встрепенулся.

— Пожрать есть?

Велехов передал ему пакет.

— Вот смотрю я на тебя, и дивлюсь — тощий как палка, а жрешь за двоих.

— А это у меня обмен веществ такой. Я могу несколько дней совсем не есть, рус, было и такое.

— Сачок ты… — сказал сотник, вспоминая армейские выражения.

— Сачок? — недоуменно переспросил Божедар — объясни, рус? При чем тут сачок, им же… мух ловят.

— Нечего объяснять. Надо ехать.

— Это в ночь, что ли?

— В ночь, в ночь…

30 июня 2002 года

Виленский край, Варшава. Летающая тарелка

На улице — пестрая, сумбурная кипень толпы, какие- то крики, плакаты — графу было ни до чего, иначе он увидел бы, что все это — по него. С ходу, выскочив за дверь, он добежал до машины, сунулся — дурниной взревела сигнализация, привлекая внимание. Выругавшись, он отключил ее, завел мотор, направил машину на толпу.

Толпы было не так много еще. Увидев несущийся на них белый ФИАТ — демонстранты дрогнули, бросились в сторону, кто-то догадался ударить по машине транспарантом, который мгновенно сломался, вслед полетели камни, презервативы с краской, один из которых сумел шмякнуться прямо на заднее стекло, залив его красным.

— Да провалитесь вы все!

Сразу за демонстрацией начинался затор, граф объехал его по тротуару, полициянты кинулись было за ним, да увязли в пробке, а так как он — ехать не решились. Если бы поймали — прав за такие маневры не видать до конца жизни.

Вывернул на широченную Маршалковскую, тоже с нарушением правил, сразу понял — не проехать, улица стоит намертво, из-за демонстраций и начинающихся беспорядков встал уже весь центр. Припарковал машину, бросился бегом — пару раз он ловил на себе взгляды людей, но не понимал, что они означают. Збаражский ему не сказал, что его фото теперь красуется во всех утренних газетах, кроме официальных и консервативных. Фактически, диссиденты и левые, которые громили и клеймили судебную систему за ее ангажированность, непрозрачность, обвинительный характер[423] — осудили его до суда.

В Летающую тарелку — там по случаю утра почти никого не было — его пустили без промедления, пусть там и стояли на входе вышибалы, контролируя нежелательный элемент — но его пустили, возможно потому что он был в таком диком и встрепанном виде. Елена сидела в глубине зала за угловым столиком, растрепанная и жалкая. Рядом с ней — то ли половой[424], то ли еще кто.

— Что случилось?

Ответил половой.

— Пан… э… ваша дама не может заплатить за себя… и скандалит…

Злотые у графа были, отправляясь следить за паном Ковальчеком, он взял на всякий случай крупную сумму наличными, гораздо больше чем мог потратить — мало ли. Деньги у него так и лежали — мокрым комком.

— Получи. Достаточно?

— Да…

Граф схватил Елену, ни слова не говоря потащил к выходу. Она была какой-то расклеенной, жалкой, даже не пыталась сопротивляться и обзываться. От нее сильно тянуло спиртным.

Улица — самые осторожные торговцы уже закрывают свои заведения, торговля нынче может закончиться плохо. Не протолкнуться на тротуаре — улицы стоят, люди идут пешком. Снова те же взгляды…

Оглядевшись по сторонам, граф увидел приткнувшееся у самого тротуара черно-желтое такси, небритый, усатый водитель небрежно курил, сбрасывая пепел на тротуар.

— За город поедешь, любезный?

— Какой-такой город, не видишь что… а, простите, пан, будьте любезны. Доставим в самом лучшем виде.

Деньги делают с людьми чудеса…

— Зачем ты его убил?

Граф Ежи дернулся как от пощечины.

— Что?!

Елена подняла на него больные, темные глаза.

— Зачем ты это сделал, господи… Зачем…

Граф Ежи в бешенстве вскочил — несправедливые слова бились где-то под сердцем, причиняя боль.

— Иезус-Мария и ты туда же! Как вам доказать, что я не убивал! Понимаешь — не убивал я его. Не убивал!!! С чего ты взяла, что я его убил?!

— Весь университет говорит.

— Да нехай говорит, ты что — им веришь?! Им, не мне?!

В бешенстве, граф едва не выворотил кулаком кусок лепнины на садовой веранде — причудливом вооружении, сделанном в стиле древнеримского Капитолия, промежутки между колоннами которого можно было завесить легким тюлем, создавая интим. Острая боль привела в чувство — он вздрогнул, недоуменно просмотрел на сжатый до боли кулак, на разбитые костяшки, начал слизывать сочащуюся кровь.

— Я не знаю… Я ничего не знаю…

Он привез ее к себе в имение — больше было некуда. Почти километр тащил ее сюда, в эту беседку — водитель почему то не поехал дальше. Он не понимал, что происходит — мир, ранее понятный, рушился со стремительной скоростью. Единственным утешением было то, что как только у нее возникли проблемы, она позвонила не кому-нибудь, а ему.

— Ты пьяна?

— Да, пьяна! — с вызовом сказала Елена — я напилась чтобы не думать обо всем об этом! Представляешь, каково это — все же думают, что я с тобой!

— А ты не со мной?!

На этом вопросе Елена как-то сникла, сбавила обороты.

— Я не знаю.

Немного успокоившись, граф подошел к ней, встал на колени.

— Посмотри мне в глаза. Ну, давай же…

Они смотрели друг другу в глаза — и думали об одном и том же.

— Я. Его. Не. Убивал. — раздельно и внятно проговорил граф — не убивал, понимаешь? Я его не убивал! Я никого не убивал!

Елена всхлипнула.

— Тогда кто? Говорят все про тебя.

— Я не знаю! Пусть полициянты разбираются! Я его только избил!

— Избил? За что?

— А то сама не знаешь. Ты ведь у него брала?

— Что?

Граф разозлился.

— Не прикидывайся! Что?! Я тебе скажу, что! Гидрохлорид кокаина, вот что ты у него брала! Наркотик! Он торговал наркотиками, за это я его избил и пообещал убить, если продолжит. Но я его не убивал! Ты хочешь продолжать?!

Вопреки ожиданиям — на сей раз вспышки гнева не последовало. Елена просто сидела и смотрела на свои руки.

— Я не знаю… Я… напилась вчера, чтобы не чувствовать…

— Что — не чувствовать?

— То… то что я чувствую к тебе.

Сколько они так пробыли, молча обнявшись — не может сказать никто. Ибо влюбленные друг в друга люди не ведают времени, и их объятья могут продолжаться целую вечность.

Потом граф Ежи встал.

— Куда ты?

— В дом. Надо кое-что сделать. Ты останешься здесь и будешь ждать меня.

— А ты?

Граф улыбнулся.

— Все просто. Я сдамся.

— Сдашься?!

Он так и не понял, что происходит в городе. Понял бы — принял бы другое решение. И все бы пошло по-другому.

— Да, сдамся. Найду первого попавшегося полицейского и сдамся ему.

— Но ты же…

— Я невиновен. И поэтому мне бояться нечего. Я офицер лейб-гвардии, любое дело относительно меня будет находиться под контролем военного прокурора. Если даже здесь полиция нечестная — то там честные люди. Они разберутся. Я невиновен и бояться мне нечего. Сиди здесь, никуда не уходи.

С этими словами граф Ежи направился к старому, родному дому.

— Бронислав! — позвал он, едва переступив порог.

Бронислав появился почти сразу — старый адъютант отца, так и оставшийся ему служить уже на гражданке.

— Пан граф, как же вы…

— Нет времени, Бронислав, слушай меня. Ты знаешь, в чем меня обвиняют?

— Обвиняют? — Бронислав уставился на молодого пана, и только по его взгляду можно было заключить, что он ничего не знает.

— Обвиняют, Бронислав, обвиняют. Меня в убийстве обвиняют.

— В убийстве?! — побледнел слуга.

— В убийстве. Но я этого не делал. Я никого не убивал.

— Тогда как же… а что пан Тадеуш?

— Не говори ничего отцу. Я должен разобраться сам. Понял?

— Да…

— Вот так. Я сейчас уеду. Если получится, что отец будет спрашивать — скажи что все в порядке. И… там, в беседке Елена. Ты ведь знаешь ее?

— Знаю, пан Ежи…

— Она останется здесь. Не выпускай ее отсюда. Ты знаешь, что она употребляет наркотики?

Бронислав вздохнул.

— Знаю…

— Не выпускай ее никуда одну. Не давай никаких денег. Если будет брыкаться — привяжи ее к кровати и все. Надо, чтобы она бросила эту дрянь, понимаешь? В городе она не бросит, только здесь. Я надеюсь на тебя.

— Да, пан Ежи… — потерянно проговорил слуга.

— Выше нос. Запомни, она не должна стать такой, как раньше, она должна бросить. Пошли… заберем ее из беседки. И… держи.

В руку Брониславу лег револьвер, старик потерянно посмотрел на графа.

— Я его не убивал — повторил граф — и суд разберется. Пошли.

— Да, пан Ежи…

Дальнейшее — было проще простого. Он просто вышел пешком из поместья и дошел до ближайшего селения. Там он и сдался местному исправнику, пришел и сказал, кто он такой. Через час его забрала приехавшая из Варшавы на трех машинах группа. Полиция, равно как и другие системы власти — на тот момент еще работали…

01 июля 2002 года

Где-то в Туркестане. Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус ноль часов пятьдесят минут

Все было готово, проверено и перепроверено. Все те, кто должны были находиться на своих местах — находились на своих местах. Всё то, что должно было находиться на своих местах — тоже находилось на своих местах, заправленное, вооруженное и готовое к немедленному боевому применению. Время слов прошло, настало время дать высказаться оружию.

Первым в воздух поднялся тяжелый беспилотный бомбардировщик, у которого, по причине секретности не было даже названия, в документах его называли «Факел» или «Изделие-2010». На сей раз погода в месте запуска в Прилуках была прекрасной, и ничто не помешало тяжелому самолету-носителю поднять огромное летающее крыло на высоту старта. Отстыковавшись, Факел начал самостоятельный полет, неся в своем чреве две ракеты Росомаха, которые разрабатывались специально под бомболюк этого бомбардировщика, весили три с лишним тонны и могла поразить цель, находясь на удалении до пятисот километров от нее. В крыльевых бомболюках ждали своего часа два проникающих планирующих боеприпаса весом в одну тонну каждый, один со спутниковым наведением на цель, второй — с комбинированным, телевизионно-радиолокационным. До рубежа старта самолету этому предстояло преодолеть не одну тысячу километров.

Еще ночью, на аэродроме «Мары-северный», одном из ближайших к границе аэродромов инженеры готовили к применению «бродячий цирк», так называли в шутку это подразделение. В бродячем цирке было собрано все то, что было готово к применению на данный момент — восемь аппаратов Ворон-5 и шесть аппаратов типа Скат. Это была эскадрилья, самые разные варианты, специально подготовленные для сегодняшней миссии — проверка новой техники боем. Два из них так и остались в варианте подавления ПВО, неся на своем борту станции РЭБ и ракеты ПРР, четыре — несли смешанный груз, корректируемые авиабомбы типа КАБ-500 и КАБ-100 и по одной бомбе ОДАБ-500 или ОДАБ-250. Больше всего надежды было на них — объемно-детонирующие авиационные бомбы, так называемые «вакуумные боеприпасы» могли уничтожать живую силу противника в укрытиях и вызывать сильнейшие пожары. А на Джелалабадском рынке — было чему гореть. Впрочем — у Скатов и у Воронов цели были ближе, на Джелалабад должна была пойти совсем другая машина и нанести по нему куда более сильный удар, чем это могли сделать аппараты с боевой нагрузкой в шестьсот килограммов или две тонны.

Примерно в четыре-тридцать по санкт-петербургскому времени от земли оторвался тяжелый самолет ДРЛОУ, среди пассажиров которого был наследник Престола, соизволивший лично принять участие в операции. И хотя по сути ни один человек не посылался им в бой, ни один человек не подвергался риску для жизни — присутствовать лично на ПБУ[425] операции от него требовала офицерская честь. Ну и любопытство, конечно.

В пять — двадцать по санкт-петербургскому времени на рабочей частоте прозвучали два слова — «Литой свинец». Сигнал к началу операции.

Один за другим техники выкатили на взлет беспилотные самолеты, они были намного легче обычных самолетов и для выкатки использовали обычные автомобили, не тягачи. По получении сигнала — один за другим аппараты поднялись в воздух.

Афганистан, Баграм. Операция «Литой свинец»

Оперативное время минус девять часов восемь минут

Британцы, как это и полагается военным, вставали рано — горнист сыграл подъем в шесть ноль-ноль по местному. Подъем касался всех, даже принца королевской крови — выругавшись про себя, принц в числе прочих солдат Ее Величества отправился в душевую — и раковин и душевых кабин всегда не хватало. Он чувствовал себя усталым и разбитым, и майор вчера чуть ли не силой отвел его к врачу. Осмотр результатов не дал — видимо начиналась вторая фаза привыкания.

Вечером, они сидели с майором на бетонке — рискуя, но на это им было наплевать — и майор все объяснил. У тех, кто попадает сюда процесс выживания здесь и адаптации к местным условиям занимает четыре стадии. Первая стадия — это любопытство. Афганистан по-своему красив и по-своему величественен. Просто удивительно, что такому нищему и такому беспокойному краю Аллах дал такую природу. Северный Афганистан — это прежде всего горы, величественные, повидавшие и моголов, и Искандера Двурогого горы, целые горные хребты, переходящие один в другой. А меж гор — долины, в которых кипит жизнь, в которых люди строят кишлаки и пытаются выращивать себе на пропитание — опийный мак, чтобы продать его и купить муки. Большая часть посадок опийного мака сосредоточена не здесь — на юге, в провинции Кандагар, там по весне все долины покрываются алым, а летом, когда идешь по ним, даже просто идешь без скребка, чтобы собирать опийное молочко — кружится голова. Есть посадки и на Востоке, в провинции Нангархар и дальше, там субтропики и на большей части провинции есть вода от реки Кабул и других, спускающихся с гор речек, там садят не только опийный мак — но и оливки, апельсины, там растут даже пальмы. А на севере жесткий и суровый климат, морозы зимой, здесь больше сажают коноплю, которая вообще то сорняк и ухаживать за ней особо не надо. Но и здесь — поднимись на вертолете, пролети горными склонами и долинами. Нет, не летом, летом природа здесь уныла и безжизненная, склоны гор выжжены беспощадным солнцем как паяльной лампой. А вот весной, когда зеленеет все — вот тогда, в те самые дни ты увидишь то тут, то там алые вымпелы маковых полей, словно символы беды угнездившиеся на склонах. Опийный мак — это и жизнь, это и беда Афганистана.

И тот, кто приезжает сюда в первый раз — поначалу ему здесь все кажется красивым и величественным, что-то вроде вылазки в горы в экстремальных условиях, горного курорта. Но это все — до первого обстрела и до первого британца, погибшего на твоих глазах. В отличие от того, что писали досужие журналисты из желтой прессы — здесь гибло не так то много британцев, если разобраться, все таки долгие годы войны научили тех, кто здесь служит принимать меры предосторожности, защищаться от ударов и наносить свои. Но каждый погибший британец — это погибший британец, еще один сын туманного Альбиона, убитый в далеком краю дикарями и каждая такая потеря была настоящей, еще одной каплей крови из жил империи. И когда ты это осознавал — тогда у тебя начиналась вторая стадия привыкания — депрессия. Опытные командиры хорошо знали когда она начинается и всегда приставляли сержантов и унтер-офицеров присматривать за новичками, потому что в такой ситуации можно наделать глупостей и даже покончить с собой. Депрессия — это когда тебе все не так и все раздражает, и невинная подколка в столовке может перерасти в жестокую драку, в том числе и со своим лучшим другом. Ты не понимаешь зачем ты здесь, и зачем здесь все кто тебя окружают, и какого черта вообще здесь происходит. Но служба идет — патрулирование, рейды, обстрелы, засады — и тогда в тебе просыпается ненависть, ты готов залить весь этот мир, грязный опасный и жестокий напалмом, отомстить за жестокость еще большей жестокостью. Каждый афганец, встретившийся тебе на пути — виноват в том, что происходит с тобой, он и никто другой. Убей его, убей остальных — и все это кончится и ты вырвешься из этого ада, из этой грязи и вернешься в нормальную жизнь. Офицеры-подонки, а такие есть в любой армии — подмечают, когда у человека это состояние — и посылают его в таком состоянии на опасные задания, потому что в таком состоянии солдат пойдет и не будет жалеть ни себя, ни других, он останется за пулеметом, когда все отступили и будет выкашивать озверевших духов, пока пуля не прервет его жизненный путь. Порядочные офицеры наоборот стараются держать солдат в таком состоянии подальше от передовой.

Но если ты выжил до сих пор — ты приобретаешь, как ни крути, боевой опыт, опыт, оплаченный потом, слезами, а иногда и кровью. Ты уже знаешь — как идти в колонне чтобы не подорваться, как реагировать при обстрел, как вести себя при зачистке, чтобы не нарваться на гранату и растяжку. Ты становишься профессионалом, и тебе уже на все наплевать. Ты с кривой усмешкой выслушиваешь слова командира о родине, о долге, о чести — и идешь дальше воевать. Потому что нет больше для тебя ни родины, ни долга ни чести — а есть вон та горушка, с которой обожает постреливать снайпер, и с этим надо что-то делать. Есть колонна, которую надо протащить ущельем, и желательно без потерь. Есть пацаны во взводе, которых надо вернуть домой живыми. Есть война, в которой ты участвуешь и не задаешь никаких вопросов. Вот и все что у тебя остается к этому моменту.

Принц Уильям молча выслушал старого волка из САС. Потом они долго сидели бок о бок и молчали…

— И какая у меня стадия, сэр? — наконец спросил принц.

МакКлюр усмехнулся.

— Это ты мне скажи, капрал.

Принц снова долго молчал. Потом начал говорить — и горечь, которая была в каждом его слове, заставила содрогнуться даже старого САСовца.

— Знаете, сэр, мне в детстве родители уделяли мало внимания, и я по сути был очень одиноким. Конечно, у меня было сколько угодно нянек и воспитателей — но это все не то. Все не то… Я брал книгу у бабушки в библиотеке, чаще всего брал сам, ни у кого не спрашивая совета, садился где-нибудь, чтобы никто мне не мешал и читал. Так получалось — что больше всего мне нравились книги о войне. И о приключениях. Я читал про колонизацию Африки. Про речную войну[426]. Я читал про Крымскую кампанию — вперед, кавалерия, вперед, долиной смертной тени[427]. Мне нравилось читать про войну, я мечтал стать военным и воевать, нести свет угрюмым племенам и все такое. Глупо, да, сэр? Но это так. Я думал, что все будет не так. Что мы будем пытаться что-то сделать и изменить что-то к лучшему. В конечном итоге мы всегда что-то меняли к лучшему на тех земля, где мы были. А мы — просто воюем. Да, сэр — просто воюем.

МакКлюр мог бы сказать, что мы воюем не просто так, мы воюем за торжество наших идеалов и за то чтобы эта земля стала нашей. Но майор тянул здесь четвертую свою ходку и знал, что эта земля никогда не будет им принадлежать, и не стоит на это надеяться. И идеалов здесь никаких нет — а есть какая-то мобильная реактивная установка, которая обстреливает аэродром третий раз за неделю и которую никак не удается подловить. И есть укрепленный район, который восстановили после прошлогоднего налета и в который опять надо наведаться. Вот и все что есть на этой маленькой, грязной и бессмысленной войне.

И еще он не сказал принцу про пятую и последнюю стадию. Пятая и последняя стадия — это когда тебе ведет не нарваться на пулю снайпера или мину на дороге, ты возвращаешься домой — и все вокруг кажутся тебе врагами. Сытые, наглые хари на Пикадилли, обтяпывающие здесь свои делишки, пока мы там… Цветные сны по ночам — вспышка фугасного разрыва на дороге, красный шелк маковых полей, разрезающие ночь трассеры. Волной накатывающая ненависть — и ты всеми силами стараешься держать себя в руках, а у кого то это не получается, и скамья королевского суда ждет их. Со многими — Афганистан остается навсегда.

— Пойдемте, Ваше Высочество — поднялся МакКлюр, по привычке осмотрелся по сторонам — отбой уже сыграли.

01 июля 2002 года

Афганистан, Кабул. Операция «Литой свинец»

Оперативное время ноль часов двадцать пять минут

Первое июля этого года приходилось на понедельник. В странах, где не почитают Коран и где живут неверные — начало рабочей недели, день тяжелый. В Афганистане — самый разгар рабочей недели, ее середина. Выходной день здесь пятница, джума.

Рабочий день в Кабуле, как и во всех других городах Востока начинался рано. Работали здесь с шести, с семи утра — но хазарейцы со своими телегами встали еще раньше. Не было еще и пяти — а пустые ночные улицы кабульской столицы вдруг разом наполнились стуком сандалий, скрипом колес, криками. До шести часов, пока улицы свободны и людей на них почти нет — надо успеть, развезти по дуканам товар, развезти воду по домам — да мало ли что надо сделать в большом городе. Потом, в шесть — движение на улицах начинается — не протолкнешься. Бывают, конечно, и места, где тихо, никакого движения нет.

Вот, одним из таких мест был район Вазирабад. Это самая окраина города, по дороге к Кабульскому аэропорту. Место глухое и тихое, мало застроенное — разве что дорога на аэропорт оживляет его. Но дорога эта тупиковая, аэропортом и заканчивается, это тебе не Дехкепак, от которого ведет дорога на Термез и дальше в Россию, и не Шахшахид, откуда начинается дорога на Джелалабад, Пешавар и дальше в Индию. В Вазирабаде, в основном стоятся тихие частные виллы, вокруг них — высокие заборы из бетонных плит, дорога — земляная, даже щебнем не засыпанная, в рытвинах и ухабах. Никому не было дела до того, что происходит за этими стенами. Полиция и нукеры Гази-шаха тоже сюда почти не совались.

Одно из самых больших зданий в этом районе стояло дальше всего от дороги и последним в ряду здание, дальше была только голая земля и запретная зона британской военной базы в аэропорту. Два этажа, обязательный забор, колючая проволока поверху — оно и понятно, воры… Воры — настоящий бич Кабула, здесь нет уважения к чужой собственности, потому что уважение к чужой собственности начинается с власти. Если власть и ее представители уважают чужую собственность — то этого следует требовать и от ее подданных, если же власть нагло и бесцеремонно грабит подданных, прикрываясь фиговым листком закона — о каком уважении к чужой собственности может идти речь? Как могут не быть ворами подданные, если первый вор — король.

На этой вилле всегда было тихо….

Примерно в шесть тридцать по местному времени открылись ворота, и из-за забора на проулок один за другим выехали два американских армейских внедорожника — Интернэшнл-10[428], модель «кэрри-олл», везти все, в тыловых частях распространена не меньше, чем в передовых — Хаммер. Внедорожники направились на трассу, ведущую в центр города.

В одном из них ехал, привычно раскуривая утреннюю кубинскую небольшую сигару Доктор. Его все так и называли доктор, по имени не называли. Возможно потому, что от врачебной практики он был отстранен много лет назад, и тем кто работал с ним — просто не хотелось лишнего напоминания о том, что они работают с шарлатаном и садистом. А может — еще почему. Доктор не нуждался в имени, потому что зло безлико и безымянно. Как сказано в Библии? Сатана безобразен. Не безобрАзен — а безОбразен. Без образа.

Добрый доктор учился в Королевском медицинском колледже по специальности «психиатрия» и подавал большие надежды. Настолько большие, что его призвали в армию, верней не в армию — а в гражданский корпус содействия. Тогда, в шестидесятых, ведущие державы мира развернули лихорадочную гонку по изучению человеческого тела, и главного органа человека — человеческого мозга. В расстановку сил на мировой арене вмешался новый фактор — наличие у основных политических игроков ядерного оружия. Ядерное оружие делало невозможным массовые столкновения с участием целых дивизий и даже армий, оно полностью обесценивало все наработанные к тому времени доктрины военной силы. Концентрация сил — раньше это было непременным условием победы — сейчас стала ошибкой командующего, по сконцентрированным для удара силам немедленно наносился ядерный удар, одна бомба могла сорвать стратегическое наступление. На смену концентрации приходило рассредоточение сил, действия мелкими, ротными и ниже группами, в том числе на местности без ярко выраженной линии фронта. Фронт тоже теперь опасно было держать, сконцентрированные на сплошном фронте силы также подвергались ядерному удару. В этом случае резко повышались требования к отдельному бойцу, теряла смысл призывная система комплектования армии — и все страны мира начали гонку за познанием тайн человеческого мозга так же увлеченно, как всего пару десятилетий назад гнались за миражом «абсолютного» оружия.

Идеалом солдата новой армии был… зомби! Очень сильный, не рассуждающий, ничего не боящийся, готовый без размышлений умереть, выполняя приказы командования, готовый идти через зараженные зоны, чтобы выполнить поставленные задачи. Исследования невысокого уровня сложности проводились с целью поиска химических препаратов, позволявших солдатам при их приеме не чувствовать усталости и воевать несколько дней без сна. В САСШ так появился ЛСД, в Священной Римской Империи — первентин, так называемый «панцер-шоколад». Более сложные исследования предполагали работу непосредственно с человеческим мозгом, с использованием электрошокера, наркотиков, дезориентирующих помещений, где нет ни пола, ни потолка, где все стены обиты белой резиной и не за что зацепиться взглядом. Некоторые эксперименты проводились на заключенных и на пациентах психиатрических больниц.

На том то и попался добрый доктор. Он был уже ведущим специалистом страны по «ускоренной забивке» — это когда человека погружают в медикаментозную кому, стирают все воспоминания (непоправимо уродуя психику при этом), а потом в ускоренном режиме «наговаривают» новую память и новые воспоминания — когда он попался. Просто несколько врачей из клиники, где он был главврачом, обратились в Королевское психиатрическое общество и тиснули статейку в Ланцет[429], а она привлекла внимание «The Sun» и других газет. Из-за поднявшегося шума доктор был лишен практики и, чтобы не быть привлеченным к уголовной ответственности — срочно покинул страну.

С новой биографией он объявился в Британской Индии. Что его привлекало здесь — это то, что в Британской Индии торговали рабами. И детьми — тоже как рабами. Это его более чем устраивало — в последнее время он большую часть экспериментов ставил на детях. Детская психика более податлива, ее легко сломать, стереть и загрузить в память нечто новое. Основным, магистральным направлением его деятельности на тот момент стало изготовление «живых бомб», шахидов, тогда они еще много не знали и более сложные задачи решать не могли. Ребенок в качестве шахида подходит идеально, он не бросается в глаза в толпе из-за малого роста, от ребенка вообще никто не ждет опасности и не воспринимает его как врага, ребенок может быть одетым в школьную форму, и легко проникнуть в школу. Или в больницу — туда, где от взрыва будет больше жертв. Именно доктор и его центр подготовили шахидов, которых неудачно применили в Казани. А потом — в один прекрасный день в здание центра попали три ракеты, отбросив исследования на несколько лет назад.

Сейчас доктор занимался более сложными задачами, он уже не изготавливал шахидов, это был пройденный этап. Он поселился в Кабуле и создал новый центр, состояний из «больницы» на одной из центральных улиц и виллы в окрестностях. Его новой задачей — грандиозной, надо сказать задачей — было добиться подчинения.

Задача была сложной. Прежде всего, потому, что подчинения нужно было добиваться практически мгновенно. Если с шахидами он работал в клинике по году и дольше — то сейчас он должен был добиться результата за часы, а иногда и за минуты. Подчинения должен был добиваться человек, не имеющий психиатрического образования и навыков гипнотизера — то есть методика должна была быть простой. Кроме того — управляющий субъект должен был быть один — а управляемых могло быть и много. Новые задачи требовали новых финансовых вложений и новых объектов для опытов: доктор скупал на Кабульском базаре всех похищенных русских, потому что именно против русских разрабатывались новые методики, и испытывать их нужно было тоже на русских. Еще одним направлением изучения были мусульмане, исламский мир — для каждой этнико-языковой группы исследования приходилось начинать практически снова. На сегодняшний день доктор мог с уверенностью сказать: поставленные задачи частично выполнены, основные элементы методик относительно мусульман прошли полевые испытания. Ему удавалось с гарантией захватывать контроль создания мусульманина за считанные минуты и осуществлять простейшее биотехническое программирование — то есть манипулировать человеком и закладывать в него программу для исполнения. Захват осуществлялся при помощи технических средств за несколько минут. А вот что касается русских — то основные ряды образов и базовых наборов были готовы, но исследования были далеки от завершения.

С мусульманами как раз было проще, особенно с теми, кто ревностен в вере. Вера была основным компонентом успеха, потому что тот кто верит, тем более фанатично верит — тот подчиняется без размышлений, нужно было только понять во что человек верит и использовать эту веру. Доктор в данном случае отказался от прямого вмешательства в мозг и перезаписи памяти — в условиях временных и ситуационных ограничений это не подходило. Нужно было использовать то, что там уже было — и умелым манипулированием перехватывать управление. Для этого нужно было знать о русских все — буквально до того, какие сказки им рассказывают родители перед сном. Если у мусульман набор источников, на основании которых мусульманин формируется как личность, со своими мифами, кумирами, набором убеждений был ограничен — то у русских он был просто огромен…

Проблема была в том, что русские были скептиками. Они не верили и все подвергали сомнению и изучению — хуже этого нет. У доктора в клинике было шесть похищенных русских детей, он заказал еще десять — а кроме того, спонсируемый британской разведкой фонд открыл программу обмена опытом между британскими и русскими медицинскими специалистами-педиатрами. Все это было сделано лишь для того, чтобы британские медики могли получить доступ к русским детям, находящимся в нормальной, не стрессовой ситуации. Еще два «фонда», русский и британский, собирали необходимые данные под видом «работы с неблагополучными семьями». Нужно было составить психокарту основных типов русских — и только потом двигаться дальше.

Автомашины вывернули на Майванд — одну из основных магистралей Кабула, заливаемую встающим из-за гор Солнцем.

Русские были «social animal», общественными животными — но их отношение к обществу отличалось от других этносов. Для русских общество представляло собой средство совместного существования и выживания, но они не были рабами этого общества и не подчинялись безоговорочно лидерам. В их общественных структурах смена лидера происходила быстро и была менее болезненна, чем в других обществах — а основная активность в группе исходила не от лидера, а от целой группы «активистов», которые, как выражались русские «болели душой за дело» и согласовывали свои действия уже в процессе этого самого дела. Это осложняло задачу Доктора, потому что русские по природе не привыкли подчиняться одному лидеру и его указаниям — а действовать «по обстановке», согласовывая действия «на ходу».

Русские были достаточно толерантным народом — но не в том смысле, в каком это обычно понимается. Толерантность означала возможность принятия в свое общество других людей, людей других вер, культур и этносов — но только в том случае, если они принимают общие правила игры и действуют совместно и согласованно с другими членами общества. Интеграции русские предпочитали ассимиляцию, при этом русская культура и сама впитывала в себя элементы других культур. Возможно, этим объяснялась ненависть русских к евреям — из того немногого, за что зацепился Доктор. Евреи упорно не желали ассимилироваться. Однако, русские не терпели нарушения чужими (и своими) общественных норм, что писанных что неписанных. В этом смысле они отличались от Запада, где воля большинства давно раскололась на воли бесчисленного количества меньшинств. У русских большинство было, по меньшей мере, пока.

Русские большое внимание уделяли военной составляющей жизни, обороне. Это начиналось еще с детства, когда матери в колыбелях пели детям песни про подвиги былинных богатырей. Это продолжалось в садах — там детям разрешали шалить, в определенных пределах драться и даже играть «в войну». В Великобритании, Североамериканских соединенных штатах и Священной Римской Империи за гиперактивность детей запирали одних в «комнатах психологической разгрузки», а военные игры и игрушки были категорически запрещены — потому что такие игры способствуют развитию агрессивности у детей. Доктор немало удивлялся, когда видел «комнаты психологической разгрузки» — почти точно такие же он применял для своих опытов над людьми. Небольшая комната, обитая белым, мягким материалом, без окон, без светильников — только рассеянный свет. Почти полное отсутствие визуальных раздражителей — такие комнаты применялись не только для наказания «гиперактивных детей» — но и в первых стадиях «перезаписи личности», для того чтобы подопытный потерял представление о времени и пространстве.

Военное образование продолжалось и в школах, детям рассказывали о подвигах русской армии, вывозили в воинские части на экскурсии, разрешали стрелять в тирах. Часто и отцы давали своим сыновьям в руки семейное оружие, выезжали с ними в тир и на охоту. Это рождало в детях агрессивность, готовность отстаивать свои права и свою страну, в том числе с оружием в руках. В САСШ политика была немного другая — оружие обращалось свободнее, но детей к нему не подпускали — в итоге, став взрослыми дети слабо понимали что такое оружие, слабо понимали его смертоносную силу и применяли в том числе в своих разборках — отсюда расстрелы в школах и кафе. Это тоже была агрессивность — но с такой агрессивностью можно было работать, поскольку агрессивность не сопровождалась ответственностью. У русских же агрессивность была контролируемой, с этим могли сравниться только японцы, жестоко, с болью и кровью воспитывающие в учебных заведениях самураев, и частично — немцы, у которых молодежь проходит обязательную военную подготовку. Оно и понятно — за ними Африка, там спокойно не было никогда…

Русские были достаточно самостоятельны, и даже в каком-то смысле разобщены. Это был очень большой народ и у них, в отличие от многих других народов было не так уж и много единых героев и единой мифологии. Иногда доктор даже приходил к выводу, что русских как единого народа не существует, что это просто самоназвание разных этносов, живущих на одной территории. Однако, почему то же эти разные этносы, говоря о себе говорили: я русский — и это значило что народ был…

Доктор коснулся палкой плеча шофера.

— Давай, на базар, Джон. Заедем перед работой, пока там не такая толпа как обычно.

— Да, сэр… — привычно ответил водитель, он же телохранитель доктора. Бывший британский парашютист, он потерял здоровье во время четвертого сипайского восстания, особенно сильного, был уволен из рядов вооруженных сил и теперь зарабатывал на жизнь будучи телохранителем доктора в Кабуле. Заодно — он присматривал за ним и писал отчеты милому пожилому джентльмену, которого почему то иногда звали «Святой отец».

Аппараты типа Скат представляли собой не несколько отдельных боевых платформ — носителей — а единую ударную боевую систему, каждая часть которой выполняла свою функцию. Всего было шесть машин, они должны были действовать в едином строю — но перед целью — разбиться на две группы для поражения двух разных целей. Каждую из групп вел аппарат, в чьи задачи входило прокладывание и расчистка курса для двух других аппаратов. Для того, на него была установлена станция РЭБ и две ракеты ПРР. Он был единственным в группе, локатор которого был включен в активный режим: два других следовали в кильватере за первым, не включая свои локаторы и не передавая никаких сигналов. Управляющие сигналы они получали от головной машины по закрытому каналу связи.

Эти четыре аппарата — по два в каждой группе — были ударными и несли в своих бомбовых отсеках по две осколочно-фугасные бомбы типа ФАБ-500 и две объемно-детонирующие типа ОДАБ-500. Этого было более чем достаточно для уничтожения целей, даже слишком — но послание Государства Российского должно было быть прямым и недвусмысленным. Тот, кто торгует рабами и наркотиками, и даже те кто живут рядом с местом где торгуют рабами и наркотиками — подвергает свою жизнь смертельной опасности. Эти бомбы, ждущие своего часа в отсеках стремительно несущихся к цели аппаратов — и были таким вот посланием.

Все беспилотные бомбардировщики взлетели с аэродрома Мары на самой границе — они были переброшены к самой границе тайно, чтобы возможно было долететь до Кабула и вернуться обратно без дополнительного запаса топлива. Тем не менее — баки подвесили — чтобы испытать аппараты при полной загрузке.

На базаре та его часть, где продавали рабов, была отделена от улицы и от других торговых рядов сплошным трехметровым забором с колючей проволокой поверху, и двойными дверями — как в тюрьме они никогда не открывались одновременно. Рядом — небольшая (в привычном к верховому транспорту Кабуле никогда не хватало стоянок) стоянка для машин богатых клиентов — а других на базаре и не было, чтобы купить раба надо быть богатым человеком, охраняемая свирепыми пехлеванами. Пехлеваны выглядели комично — голый торс, чалма, широкие штаны, пояс, на котором одновременно висели старинная кривая сабля, полицейская резиновая дубинка и современный североамериканский электрошокер Taser. Выглядели они так, как будто вышли прямиком из подпольно снимаемых здесь же, в Кабуле, в пыточных тюрьмах видеокассет для садистов, которые в свободное от работы время обожал смотреть добрый доктор.

Промокнув руки ароматизированной салфеткой — доктор делал это постоянно, ощущение грязи на руках было для него омерзительным — он вышел из машины. Джон моментально оказался рядом, раскрыв над доктором зонтик от солнца. Доктор посмотрел на него — как будто впервые видел — потом на пехлеванов, и направился ковыляющей походкой к старым, недавно покрашенным воротам. Дурные предчувствия не покидали его.

Рынок еще не работал — но хозяева его уже были на месте. Договаривались о том, какую цену держать на товар, продавали и обменивали товар еще до начала торгов, по «своим» ценам, смотрели, как расставлены клетки и как выглядит товар. Вопреки общераспространенному мнению, рабов хорошо кормили, не избивали, только если они не дадут к этому повода, а наказывали не плетьми, а подсоединяли к стальным прутьям клетки провода с током — и больно, и почти не остается следов. День обещал быть жарким — поэтому хозяева проверяли, дали ли в достаточном количестве рабам воду, и прикрыли ли клетки от солнца. Если раб потеряет сознание от солнечного удара или умрет — будет один убыток.

Рабы делились на три категории. Первая — она составляла две трети от общего количества — должники, которые вовремя не расплатились с баями. Теперь продавали либо их либо их детей, чтобы погасить долг феодала. В основном это были нищие крестьяне-феллахи не пуштунских родов — ни один пуштунский род не допустит продажи сородича, это несмываемый позор. Невысокие, сгорбленные от тяжелой работы, с тусклыми глазами и угрюмой покорностью на лицах, им было все равно, что жить, что умирать, и своей судьбы они так же ждали с покорностью, не пытаясь даже сопротивляться.

Вторая категория — это дети из нищих семей, которых продавали родители, чтобы расплатиться с долгами. В Афганистане детей рождалось много — сколько Аллах пошлет — а прокормить их было невозможно, потому что земля Афганистана большей своей частью была бедна и не давала достаточного урожая. Все это усугублялось еще и варварской ее эксплуатацией со стороны феллахов — они ничего не знали о современных методах земледелия, никогда не видели тракторов и обрабатывали землю так, как это делали их предки тысячи лет назад. Кроме того — самой популярной сельскохозяйственной культурой в голодающей стране было не зерно, не картофель, не просо — а опиумный мак. Которым, как известно, сыт не будешь. В возделывании опиумного мака все зависело от баев. Которые думали о будущем — те платили работающим на их земле феллахам достаточно, чтобы они могли кормить свои семьи в течение года, пусть и скудно, но кормить. А некоторые — сгоняли крестьян-феллахов со своей земли и покупали вот таких вот рабов, часто совсем пацанов, заставляя их работать, где за миску похлебки, а где и за укол плохо очищенного героина. Согнанные со своих земель, никому не нужные в городе, нищие крестьяне были вынуждены продавать своих детей одного за другим, чтобы спасти от голодной смерти тех, кто еще у них оставался.

Наконец, третьей, самой редкой категорией были похищенные. Это были и женщины, и дети обоих полов, это был товар для баев, для амиров, для раисов провинций и даже для самого монарха, который на базар не заглядывал — но присылал своих людей. Многие раисы происходили из богатых семей, они учились в Британии — где часто приобретали совсем отличные от афганских представлений о женской красоте. Для таких был особый товар — похищенные молодые девственницы, от тринадцати до восемнадцати лет, чаще всего блондинки — потому что в Афганистане блондинок было днем с огнем не найти, только крашеные — но это было не то. Одна такая девственница могла стоить несколько сот тысяч афгани — как сотня с лишним феллахов-рабов. Для специфического клиента похищали так же и мальчиков — ибо не все в Британии становились ценителями женской красоты, кое-кто приучался ценить красоту и мужскую.

Вот из-за таких вот бачабозов у профессора были проблемы. Ему были нужны русские мальчики разных возрастов — но в этом желании он конкурировал с людьми, которые запросто могли выложить за русского бачу сотню тысяч афгани. А у профессора и так был перерасход по бюджету на тридцать с лишним процентов и деньги ему выделялись с большим скрипом.

На пороге своего дукана — капитально отсроченного двухэтажного здания с решетками на окнах и на дверях — доктора с распростертыми объятьями встречал человек по имени Нурсултан. Он был очень похож на японца — невысокий, жилистый, с узкими глазами, короткими черными волосами — только кожа его была заметно темнее, чем у японцев. Киргиз по национальности, Нурсултан был одет в новенький британский камуфляж, а у него за спиной маячили двое вооруженных автоматами британцев — телохранителей, настороженно озиравшихся по сторонам. Все дело было в том, что Нурсултан жил как бы в долг, и очень боялся смерти. Его приговорили к смерти на сходке азиатских наркобаронов, которых Нурсултан сильно кинул в свое время: крупную партию героина перехватили русские и он остался должен всем и вся. Он не стал отрабатывать долг, как это делали в таких случаях — вместо этого он собрал все что мог и бежал в Афганистан, где вложил деньги в работорговлю и сильно поднялся на этом. Он знал, что рано или поздно приговор будет исполнен, что никто и никогда не уходил от мести наркомафии — и только поэтому он брался за выполнение самых сложных и опасных заказов. Нурсултан специализировался на русских женщинах и детях, потому что имел хорошие, оставшиеся еще с тех времен когда он торговал наркотиками позиции на границе и в самой Российской Империи. Приговоренный к смерти он не боялся мести спецслужб Империи, которая несомненно последовала бы, узнай они про род занятий Нурсултана — потому что приговоренному к смерти наркомафией можно уже ничего не бояться.

— Мой дорогой друг! — Нурсултан церемонно распахнул свои объятья, от него вечно пахло почему то перцем и пряностями, отчего у доктора заслезились глаза, и он чихнул.

— Рад вас видеть в добром здравии — сухо проговорил британец.

— Я как раз собирался сесть за достархан, вкусить скромной пищи, что послал нам Аллах — а как сказано, любой дар и любая пища удваивается, если поделиться ею с другом.

Доктор не принимал местной пищи, чересчур жирной, наперченной, сдобренной пряностями, потому что ему не давала покоя язва, нажитая от постоянных нервных стрессов и питания в лабораториях всухомятку. Но он знал, что отказывать нельзя — Нурсултан обидится.

— Я с радостью вкушу с вами даров достархана — церемонно сказал доктор, нащупывая в кармане флакончик Маалокса.

Достархан был накрыт в комнате, использовавшейся как кабинет и выглядящей довольно дико: капитальные стены, утоптанный и накрытый коврами до последнего сантиметра земляной пол, огромный, североамериканского образца стол-аэродром с компьютером и несколькими телефонами, а рядом, примерно на половине площади кабинета — ковры и достархан. Чуть в стороне тощий и смуглый бача раскуривал кальян с индийской табачной смесью, в которую добавлены сушеные листья яблони и конопля, а сам Нурсултан привычно расположился в сидячей позе у достархана, что-то гортанно приказал — вероятно, чтобы несли угощения.

— Я хотел поговорить с вами относительно товара — заговорил британец.

— Вах, какой товар. Сейчас плов принесут, кушать немного будем, потом разговоры говорить будем!

Сам Нурсултан родился в нищей, живущей пастбищным скотоводством семье в Ферганской долине, известном рассаднике всяческого лиха. Народа там было много, более того народ этот принадлежал к самым разным этническим и национальным группам, а земли не всем хватало, что провоцировало конфликты. Часть племен — например киргизское племя саваттаров — почти в полном составе служили Белому Царю в армии и пограничных дозорах, живя этим, части — все же хватало земли и воды из ирригационных систем, часть занималась пастбищным скотоводством, доходя со своими стадами едва ли не до Уральских гор. Ну а часть — такие как Нурсултан — начинали промышлять транзитом наркотиков или вставали на джихад. В пятнадцать лет он прибился к банде Черного Айбека, в двадцать лет — его соизволил одарить милостью, пригласив себе в дом Алиджон-хан, один из владетельнейших баев региона, которого судили трижды и ни один суд не посмел его осудить. То, что нищий паренек с перенаселенных гор увидел во дворце Алиджон-хана потрясло его настолько, что он и сейчас старательно копировал повадки Алиджон-хана и других баев, несмотря на то что они приговорили его к смерти.

— Разговоры говорить будем сейчас — припечатал британец — не далее как вчера от тебя пришел твой нукер, и сказал цену, которую ты хочешь. Эта цена выходит за грань разумного.

— Каждый товар стоит своих денег. — философски заметил Нурсултан, и в этот самый момент женщина, с головы до ног закутанная в паранджу внесла большое блюдо, на котором большой горой благоухал рис с бараниной и специями — плов. Никаких столовых приборов не было, это полагалось есть руками, а пиалы с водой, в которой плавали лепестки роз, подавались для того, чтобы омыть руки перед едой.

— Этот товар не стоит таких денег. Ты пытаешься заработать на мне втрое.

— Только барану кажется, что на соседнем склоне трава слаще, и он идет на соседний склон, не замечая, что рядом — пропасть. Мой товар стоит столько, сколько за него готовы отдать люди. Ты не единственный покупатель, уважаемый.

— Но я единственный, кто покупает у тебя столько.

— Столько… Белый бача — ходовой товар, то что ты берешь столько разом заставляет меня отказывать другим покупателям, а это плохо.

— Но мне они нужны не для этого!

Нурсултан пожал плечами, отправляя в рот целую горсть риса.

— Для этого — не для этого, какая мне разница. У тебя есть деньги ты пришел и купил. У других есть деньги — они пришли и купили. Нет денег — не пришел, не купил. Согласись, уважаемый, что если у тебя есть денег только на четыре лепешки — ты же не будешь требовать пять? И тебе никто не продаст пять, если деньги есть только на четыре.

Раздраженный доктор, чтобы немного отвлечься тоже съел пару горстей риса, взяв их руками. Он был цивилизованным человеком и от необходимости есть именно таким способом его просто коробило.

— Но если я не куплю у тебя десять бачей — ты не получишь денег.

Аргумент этот стал пока единственным, к которому Нурсутан явно прислушался.

— Но почему тебе нужны именно русские бачи, эфенди? Купи афганских, за свои деньги ты можешь купить их не меньше пятидесяти.

— Это мое дело. Мне нужен именно тот товар, о котором я говорю. Обязательно русские дети, не дети твоего племени или соседних — а настоящие русские дети.

Нурсултан пожал плечами.

— Моя цена реальна. Русского бачу сложно достать, я тоже плачу за них деньги, и немалые, эфенди.

Детей похищали банды людоловов — были и такие в Афганистане. В этой стране вообще — чего только не было, какого только харама не случалось.

— Каждый из нас кусает от своего куска. Мне эта цена — неприемлема.

Нурсултан отрицательно качнул головой — но все же решил объяснить ситуацию непонятливому покупателю.

— Смотри сам, уважаемый. Русский белый бача — хороший товар, его купят кто угодно. Что Амманулла-хан, что Вахид-хан, что даже сам принц Акмаль — бачабозы, они не желают лишних наследников на свое богатство, и поэтому гарем держат только для вида, а время проводят с бачами. В нашей стране много тех, кто желает проводить время с белым бачой, а британского бачу понятное дело — не раздобудешь. Остаются русские, они ближе всего. И вот придет ко мне уважаемый Вахид-хан и спрашивает, нет ли на продажу белого бачи, и кладет мне на стол сто двадцать тысяч афганей — заметьте, это больше, чем я прошу с вас. А я что должен ответить? Что у меня нет ни одного свежего бачи, всех купили?

— Я могу обратиться к Аскеру — назвал британский гость имя еще одного работорговца, специализирующегося на товаре из-за рубежа.

— К Аскеру? Этот шакал ни разу не переходил границу, он шакалит в Персии и продает свой товар за бесценок. Можешь обратиться…

— Он обещал мне помочь в моей потребности.

— И какую-же цену он назвал? — заинтересовался Нурсултан.

— Он сказал, что твоя цена непомерна Нурсултан-джан.

Нурсултан улыбнулся, показав крепкие, волчьи зубы.

— Пусть назовет свою…

Взлетевшая с аэродрома Мары в Туркестане стая сразу взяла курс на цель, не совершая никаких лишних маневров уклонения с целью замаскировать свои намерения. Эти ударные самолеты неслись сквозь ущелья, переваливали через горные хребты, прознали воздух над долинами и оазисами неотвратимо стремясь к своей цели. Все в них было подчинено только одному — добраться до целей и выполнить приказ, в холодном электронном мозге машин не было ни страха, ни жалости, ни опасений — только заточенная до бритвенной остроты воля на выполнение приказа. Эту волю заложил в них человек, переведя канцелярит приказов на понятный машинам язык — и теперь стальные птицы рвались вперед изо всех сил, чтобы выполнить приказ.

Те, кто отдал приказ, ожидали какого — то противодействия, и потому включили в состав группы две машины РЭБ. Но они просчитались — британская система ПВО в который раз оказалась несостоятельной, локатор даже не смог отследить момент прорыва стаи через границу, благо место прорыва выбрали сознательно такое, чтобы луч дежурного радиолокатора в максимальной степени экранировался горами. Стая беспилотных машин была слишком быстрой и слишком низко держалась к земле, чтобы ее засечь.

Сразу после прорыва границы — стая разделилась. У нее были две разные цели — одна находилась в Кабуле, даже не одна, а две цели недалеко друг от друга, вторая — почти на самой границе Персии и Афганистана.

— Он назвал цену в семьдесят тысяч афгани за голову.

Нурсултан недоверчиво уставился на доктора.

— Поклянись Аллахом, англиз, что это так.

— Клянусь Аллахом.

— Клянусь, ты потерпишь большой убыток, если свяжешься с этим жуликом и негодяем. Он мог назвать эту цену только в одном случае — если он собирается взять твои семьсот тысяч афгани и сбежать с ними.

— Он не скроется от нас.

— Вы ошибаетесь, доктор. У каждой крысы есть своя потайная нора, на то они и крысы. Хорошо — девяносто тысяч афгани за голову.

— Это больше цены Аскера.

— Но это цена, за которую ты получишь товар, а не головную боль по поиску продавца, когда он ограбит тебя и сбежит.

Доктор вздохнул.

— Вы никак не можете меня понять. Если эти извращенцы могут отдать за свои прихоти любые деньги, которыми располагают — то я только те, что выделены мне из бюджета. Ассигнования, понимаете, что это такое?

Нурсултан понимал, все-таки он родился в цивилизованной стране. Однако — у каждого своя головная боль.

— Но и вам, доктор — следует понять меня. Я буду последним глупцом, если отдам дефицитный товар не по той цене, какую могу получить — а намного меньше. Я думаю, доктор, у вас есть друзья, которые могут одолжить вам необходимые суммы. Вряд ли на то, что вы делаете — деньги ассигнуются официально…

— Стоит ли считать деньги в моем кармане уважаемый?

— Вы правы. Не стоит. Но и в моем — тоже не стоит, говорить, что за товар, которым я торгую я беру лихву.

Договорились о шести детях по восемьдесят пять тысяч афгани за голову — это меньше, чем то на что рассчитывал доктор, но уже хоть что-то. Неофициальные источники финансирования конечно же были… но под них надо было прогибаться, причем лично — а доктор прогибаться не любил. Он был ученым, а не холуем.

От рынка до городского офиса было совсем рукой подать, из окон кабинета доктора был виден базар была видна старая крепость — но, конечно же, они проделали этот путь на машине. Это была больница… на первом этаже действительно лечили обратившихся к ним пациентов, даже гранты от благотворителей на это получали. На втором этаже были палаты, больше похожие на камеры и лаборатории для проведения экспериментов, на третьем этаже — кабинеты персонала, библиотека, вычислительный центр, склад медикаментов и оборудования. К кабинету доктора примыкал еще один — для совещаний…

На то, чтобы достигнуть Кабула у стаи ушло чуть более двадцати минут — двадцать минут безумного полета над землей, в ущельях, над оазисами и дорогами. Стаю видели — и афганцы, кочевники и контрабандисты, и даже англичане — но никто так и не мог понять, что он видит. Сам Кабул находился в этаком кратере, окруженный горными склонами — а в разломах этого кратера проходили дороги. Перед самой целью стая выстроилась плотным клином над дорогой, ведущей из Баграма в Кабул. Изумленные афганцы слышали грохот двигателей, ударную волну от них только когда самолеты были уже далеко, потому что при сверхзвуковом полете самолет опережает звук. Услышав этот звук — одновременно вой и грохот — афганцы падали на землю, разбегались, поминая шайтана и моля Аллаха о прощении. Но стая была уже далеко — в намеченной точке, ориентируясь по дорожным ориентирам, самолеты сбросили бомбы — и ушли на северо-восток, сопровождаемые запоздалыми очередями скорострельных пушек ЗЕНАПа[430], прикрывающего Кабул. На аэродромах выл сигнал тревоги, по бетонке бежали к своим самолетам летчики, встревоженные паническими сообщениями о бомбежке Кабула — но угнаться за стаей у них конечно же не было никаких шансов.

— Что это такое? — доктор мрачно смотрел на подчиненного.

— Акт на списание биоматериала, сэр.

— Какого биоматериала? Что вы опять натворили?

— Сэр, это все эксперименты по стиранию создания с помощью электрошока. Мы никак не можем подобрать периодичность, продолжительность и силу воздействия электрического тока на мозг.

— А посмотреть данные предыдущих экспериментов вы не можете?! Маркони занимался этими экспериментами в САСШ в семидесятых, пытаясь использовать электрошок для лечения психических заболеваний! Вы хоть представляете — вот вы, именно вы — каких денег стоит биоматериал, с которым вы работаете? Это вам не подопытные крысы, черт вас возьми!

Ученый потупил взгляд — они и до этого списывали биоматериал, и он не мог понять — с чего именно в этом случае на него спустили всех собак.

— Сэр, эти материалы закрыты.

— О Господи. Обратитесь к Браухичу в Гарвард. Они закрыты для любопытных, всюду сующих свой нос — но не для нас! Почему…

Закончить свою назидательную речь доктор не успел — управляемая термобарическая авиабомба в этот момент попала в соседнее помещение, пробив крышу. Через секунду в другом конце здания упала еще одна, фугасная. Доктор успел почувствовать толчок, как при землетрясении, услышать грохот и увидеть, как стремительно змеятся черные трещины на стене. Потом рванула топливно-воздушная смесь, моментально приобретя температуру в две тысячи двести градусов по Цельсию. Ревущая стена пламени моментально оккупировала все кабинеты, вырвалась на улицу огненным дождем. Содрогнулись — а потом начали медленно складываться, разрушаясь по тысяче одновременно возникших трещин стены. Выживших в этом аду — не было.

А в нескольких сотнях метров от них еще две бомбы сожрали старый базар, уничтожив всех кто торговал рабами — и продавцов, и покупателей, и самих рабов — всех. Погиб и Нурсултан — огненный смерч моментально выпил воздух из его легких, и он повалился там где сидел, мучительно шевеля обожженными губами. Он находился в помещении на самом краю рынка — поэтому умирал долго, минут пять.

Через минуту с небольшим достигла цели и вторая часть стаи. Четыре бомбы упали на то что было отмечено как лагеря для подготовки боевиков для заброски их в Персию. Никого в живых не осталось и там — и там же, по случайности — птица попала в воздухозаборник — был потерян первый за этот день летательный аппарат. Понимая, что аппарат уже не спасти, двигатель работал вразнос, уничтожая сам себя оторвавшимися турбинными лопатками, оператор дал сигнал — и машина в одно мгновение превратилась во вспышку, в комок пламени, в комету жизнь которой — считанные секунды. Пылающий комок даже не долетел до земли.

Можно осуждать тех, кто принимает такие решения. Можно считать количество погибших гражданских и даже высчитывать какие-то пропорции. Можно собирать митинги по поводу нарушения чьих-то там прав. Но, несомненно одно — свидетели расскажут детям, а дети, когда настанет время — расскажут внукам, как на базаре торговали рабами, и разверзшийся вулкан поглотил за секунду всех нечестивцев в пламени великого костра.

А что касается тех, кто был там рабами, подопытными кроликами… Помните, что Империя делает все, чтобы спасти вас. Лучше так.

30 июня 2002 года

Кипр, база ВВС Акротири. Леди Дракон

Разведка — один из краеугольных камней современной армии. В связи с постоянных удорожанием и усложнением современной военной техники — государство уже не может позволить себе содержать армии в несколько миллионов человек и заказывать тысячи и десятки тысяч боевых машин. В связи с этим гораздо большее значение приобретает точность, адресность поражения целей минимально необходимыми средствами. Специалисты ВВС САСШ рассчитали, что при увеличении точности поражения цели вдвое — для поражения цели требуется боеприпас примерно втрое меньшей мощности при прочих равных. Если раньше наиболее расходуемым типом бомбового боеприпаса была бомба весом в пятьсот фунтов — то теперь чаще всего для решения тех же задач использовались управляемые бомбы весом в двести пятьдесят и даже в сто фунтов.

Военная разведка приобрела совершенно новое измерение с появлением спутников-разведчиков. Спутники-разведчики могли увидеть каждый квадратный дюйм земной поверхности, от них практически невозможно было что-то спрятать. Спутники совершенствовались с пугающей скоростью — первые отснимали нужную территорию на пленку, а капсулу с пленкой сбрасывали на землю с орбиты, и непонятно где она вообще могла приземлиться, возможно, что и на территории противника, последние же модели могли передавать информацию на землю в режиме реального времени. Настоящим прорывом, позволившим североамериканцам на десять лет опередить и русских и немцев стали спутники серии КН, КиХоул, замочная скважина. Несколько лет они летали и собирали информацию без какого-либо противодействия, позволив собрать бесценные сведения о своих основных противниках. Какое может быть противодействие спутникам? Да очень простое. В России например, у каждого командира испытательного полигона, каждой подводной лодки на видном месте висит «расписание электричек» — то есть график прохождения спутников противника в этом районе. Когда «проходит электричка» — все секретные работы сворачиваются. Те, кто запускает спутники тоже не дураки, они маскируют военное, разведывательное предназначение спутников, называют военные спутники метеорологическими — но обмануть здесь сложно. Станции радиоразведки перехватывают поток данных, передаваемых спутниками — «метеорологами» на землю и по его интенсивности определяют, что же передает спутник на самом деле, информацию о погодных явлениях или снимки местности в высоком разрешении. КиХоул же был замечателен тем, что ничего не излучал на землю, и первоначально эти запуски вообще удалось выдать за аварийные, несостоявшиеся. Эти спутники передавали данные на обычный спутник связи на орбите, а он уже передавал данные на землю в числе других. Потом это все конечно же раскрыли и теперь такая архитектура орбитальной группировки была скорее минусом чем плюсом: русские или немцы могли уничтожить всю группировку, уничтожив только лишь спутники связи, работающие на нее.

Но КиХоул был хорош сам по себе: размером с междугородный автобус он мог работать на орбите до четырех лет, самостоятельно менять орбиты за счет наличия маневрового двигателя, последние модели могли делать снимки в самых разных режимах, в томи числе в инфракрасном и в радиолокационном, ночью или при сплошной облачности.

Со времени, когда спутниковая группировка была развернута на орбите в полном объеме — а это был самый конец шестидесятых — пошла речь о том, чтобы полностью отказаться от разведывательных самолетов стратегической разведки, оставив за ними только тактическую разведку в районах боевых действий. На тот момент основным разведывательным самолетом ВВС САСШ являлся U2, тогда он назывался Deuce, двойка. Самолет этот был замечателен тем, что в шестидесятых — начале семидесятых мог летать на высоте, недоступной для зенитных ракет и высотных истребителей противника. Потом, конечно, разработали зенитные ракеты способные достать цель и на рабочих высотах «двойки» — от двадцати до двадцати пяти тысяч и программа эта пришла в упадок. Но в конце восьмидесятых, по разным причинам она была возобновлена и даже расширена, на данный момент в строю ВВС САСШ было сорок девять таких самолетов, в том числе четыре учебных.

Одной из причин возобновления программы стало удорожание самих спутников и процедуры их запуска при удешевлении самого самолета и программ его полетов. Изначально «двойка» была укомплектована специально для нее разработанными высотными двигателями, выпущенными малой серией, дорогостоящими, прожорливыми и капризными. Специалистов, способных обслуживать и ремонтировать эти двигатели приходилось готовить отдельно, а баз, на которых была необходимая инфраструктура и персонал для ремонта и базирования «двойки» по всему миру было пять — в том числе Баграм, королевство Афганистан — вот почему американцы построили на этой базе столь шикарную бетонную полосу первого класса. В конце восьмидесятых изготовитель самолета — фирма Lockheed предложила программу капитального ремонта и модернизации самолета с установкой на нем двигателей General Electric F-101-GE-29, модернизованным двигателем от самолета Rockwell B1B. Новый двигатель был меньше размером, легче на пятнадцать процентов, экономичнее, намного надежнее. Механики и инфраструктура необходимые для его эксплуатации теперь имелись на каждой базе, способной принимать американские тяжелые бомбардировщики. Это усовершенствование позволило установить на самолет оборудование системы Senior Spear для разведывательной программы Comint и Senior Ruby для разведывательной программы Elint. Оборудование устанавливалось в двух больших подкрыльевых консолях и обеспечивало: Senior Spear — разведку средств связи и радиоперехват, Senior Ruby — радиотехническую разведку, прежде всего разведку систем ПВО. Кроме того — над фюзеляжем в обтекателе была установлена антенна для передачи собранных данных на спутниковую линию связи для последующей передачи потребителям в режиме реального времени. Вдобавок, было выяснено, что ни одна система визуальной разведки не может сделать снимки земной поверхности с такой точностью и с таким разрешением, как это можно сделать старой доброй широкоформатной камерой, установленной в носу «двойки». Кроме того — ни один спутник наблюдения не мог дать одновременно такое количество разведывательной информации, какое могла дать «двойка».

Пилоты же называли «двойку» по-своему. Они называли ее «Леди дракон».

Название это не было случайным. Поговаривали, что оно пошло с тех самых времен, когда ликвидировали спецэскадрилью стратегической разведки СРС, а все имевшиеся самолеты передали ВВС САСШ, образовав девятую эскадрилью стратегической разведки. В эскадрилье СРС работали чрезвычайно опытные летчики из резерва, они получали почти тройное жалование по сравнению даже с пилотами USSTRATCOM[431] — а при переводе в ВВС большая их часть уволилась и подалась на гражданку. На «двойку» попытались посадить летчиков, имевших практику на бомбардировщике, и вот тогда то один из них сказал: «Это как сначала ты танцуешь с леди, а потом вдруг оказывается что у тебя в объятьях дракон».

Вот и пошло с тех пор название самолета — Леди Дракон.

Этот самолет был самым сложным в пилотировании среди всех, имевшихся на вооружении в ВВС САСШ, причем — на всех режимах. Самым простым было взлететь — нужно было только смотреть, чтобы самолет не вышел за пределы полосы, у него были очень длинные крылья. Потом, с набором высоты — катастрофически сокращается разница между предельно допустимой скоростью и скоростью сваливания в штопор, на высоте 15240 метров она составляет всего шесть узлов — поэтому, начиная с этой высоты самолет пилотируется только автопилотом, ни один, даже самый опытный летчик не сможет выдерживать нужную скорость в течение длительного времени. В полете самолет крайне чувствителен к любым атмосферным явлениям, даже резкий порыв ветра может бросить его в неуправляемое падение. Самой сложной частью полета является посадка — она настолько сложна, что при посадке самолет должен сопровождать летчик на скоростной автомашине, поддерживая постоянную связь с пилотом «Леди Дракона» и сообщая ему, когда шасси коснется полосы. Сама посадка выглядит так: нужно тщательно притереть самолет к полосе на высоту примерно девять-десять футов, а потом идти с очень плавным снижением на протяжении нескольких сотен футов. Все дело было в том, что у самолета было шасси «велосипедного типа», а крылья при стоянке и разгоне поддерживали временные стойки, которые отбрасывались после взлета. Право совершать полеты на «Леди Дракон», отмеченное в летной книжке — это как сертификат высшего авиационного мастерства.

Но полеты на Леди Дракон имеют и свои приятные стороны. Чаще всего базы, на которых базируются эти самолеты, расположены в самых благословенных уголках земного шара. Таких, как Акротири, Кипр — самолет прилетал туда прямиком из Североамериканских соединенных штатов, там происходила — как в гражданских лайнерах — смена экипажа. Потом самолет, тщательно выбирая маршрут чтобы не попасть ни в чье чужое воздушное пространство, проходил над Средиземным морем, потом делал поворот — и углублялся вглубь континента, делал своеобразную петлю, чтобы пройти над Афганистаном и Пакистаном. Там он вел разведку против России, а потом — Японии. Потом он приземлялся в Гонгконге, крошечном островке британского влияния в этой части света, снова дозаправлялся, менялся экипаж — и Леди Дракон делала последний бросок домой, на большую авиабазу Неллис в Неваде, где было крупное гнездо этих птиц.

Обычно за полет на «Леди Дракон» давали три дня отдыха — и капитан ВВС САСШ Джей Борн использовал эти дни на всю катушку. Тем более — что сейчас его смена пришлась на Кипр, райский уголок суши посреди Средиземного моря. Эта земля, опять таки один из островков владычества Британской империи, помимо крупной и значимой в этом регионе военно-морской и военно-воздушной базы имела несколько десятков километров пляжной полосы с теплым, ласковым морем и изумительным белым песком. На этот белый песок приезжало греться из Великобритании немало молодых леди, потому что старшее поколение предпочитало ужасные британские морские курорты, где летом порой чтобы согреться — надо было брать бутылку с горячей водой в постель. Это летом! А тут было тридцать пять в тени, было море отелей и ресторанчиков и, как я уже упоминал, было немало молодых леди, выбравшихся из промозглой Британии позагорать. Капитан Борн на своем опыте убедился, что для того, чтобы иметь успех, нужно быть «типичным американцем» — грубоватым, нагловатым, совершенно не джентльменом, готовым всегда подраться и постоять как за себя, так и за даму. Почему то британские леди «велись» именно на это, им нравились американцы — и капитан Борн все эти три дня не скучал ни единой минуты. А когда пришло время прощаться — его пассия даже оказала ему услугу и подвезла его на смешном маленьком автомобильчике — по размерам ненамного больше газонокосилки — прямо до ворот базы ВВС Акротири. За что ей капитан был несказанно благодарен — не надо было тратиться на такси, здесь цены на такси, как впрочем, и на бензин, по североамериканским меркам — выше некуда.

Попрощавшись с Кларой… или как там ее… под заинтересованными взглядами британских томми, охраняющих КП, капитан прошел на пост и вызвал себе машину из числа тех, что обслуживали американский военный контингент на базе. Не прошло и пяти минут, как рядом с визгом затормозила синий Шевроле Камаро со знаками ВВС САСШ на дверцах — ее как раз и использовали, чтобы сопровождать драконих при посадке.

— Как? — спросил капрал Намуни из технической группы, сидевший за рулем.

— Подвинься… — капитан полез за руль — хочу вспомнить, что это такое, скорость сто миль в час…

— За прошлый раз нас же наказали — британцы сильно не любили лихачащих по базе североамериканских пилотов. В Британии вообще не было принято ездить быстро, там мало подходящих для этого дорог.

— Пусть обломаются… — с этими словами капитан Борн придавил педаль газа.

Полеты девятая эскадрилья стратегической разведки ВВС САСШ совершала в основном в интересах РУМО, разведки министерства обороны и АНБ — Агентства национальной безопасности, занимающегося почти тем же — но при этом не являющегося военным ведомством. АНБ на базе представляла гражданская дама по имени Карина, несмотря на жару, она всегда одевала строгий серый или темный костюм и выглядела так, что командование базы всерьез опасалось за качество технического обслуживания самолетов. Капитан Борн тоже был не против — но по слухам не обломилось пока никому…

Сейчас Карина, в своем потрясающем сером костюме стояла в тени ангара, обсуждая что-то с со старшим группы девятой эскадрильи, майором Никополисом. В руках у Никополиса был летный планшет с какими то данными, и он что-то упорно пытался доказать Карине. Капитан Никополис был из семьи эмигрантов-греков, потому спокойствием не отличался и доказывал весьма эмоционально. Чуть в стороне, растянув большое полотнище чтобы защитить фонарь самолета от прямых солнечных лучей, техники заканчивали перезагрузку Q-отсека, расположенного сразу за пилотской кабиной. Судя по всему — заправка уже была завершена.

Капитан подошел к группе механиков, мельком заметил, что на птице, на которой ему предстоит лететь — номер тридцать три. Летчики были людьми суеверными и верили во всякие приметы, иногда дурацкие — а номер тридцать три был восстановлен после неудачного приземления.

— Как?

— Нормально… — старший группы механиков оторвался от планшета с контрольным списком, заполненным наполовину — долетишь как нельзя лучше.

— Где сменник?

— В здании штаба. Дожидается.

Каждый самолет, особенно такой, сложный в управлении был индивидуальностью, летчики пересаживались с самолета на самолет если того требовали обстоятельства. Правилом хорошего тона было дождаться сменщика и ответить на его вопросы, прежде чем уходить в увольнительную.

Сменным оказался капитан Ван Мерве, спокойный как скала голландец, сын рыбака с западного побережья, он сидел на диване в комнате отдыха летного состава и пил чай. Тут же были британцы — но он не обращал на их утки и подколки, без которых британцы не могут жить ни малейшего внимания.

— Ван, как жизнь? — с ходу перешел к делу Борн.

— Весело. Весьма весело.

— Что новенького в Неллисе?

— В Неллисе. Ну за исключением того, что один ас умудрился едва не протаранить крышу Миража[432] — все в норме.

— Ли?

— Он…

— Этот парень опасен для жизни.

— Он самурай. А в этом заведении он проигрался.

— Весело. Что с самолетом.

— Правый двигатель не выходит сразу на режим, если на высоте. Что-то с лопатками.

— Говорил?

— Говорил… Здесь все равно чинить не будут, на безопасность полета не влияет.

— Не влияет?!

— У них какое-то срочное дело. Когда я приземлился — у меня появилось чувство, что они хотят отправить меня на второй круг.

— Круто. Надо подать на них в суд. Что еще?

— Больше ничего. Там, кстати я не уверен, что проблема с двигателем. Вибрации никакой и тяга равномерная. Может быть — это приборы барахлят. Удачи.

— И тебе счастливо отдохнуть…

Ван Мерве был женат, и можно было ожидать, что он большую часть свободного времени просидит как пень на берегу с удочкой. Может быть — выйдет в море, половит окуня.

Капитан вышел в коридор, надеясь разыскать Никополиса — но он сам наткнулся на него мрачный как туча и все с тем же самым планшетом в руках. На планшетах, судя по виду, были спутниковые снимки какой-то базы ВВС.

— Борн, ты мне нужен!

— Да, сэр.

— Эти чертовы гражданские хотят нас поиметь. Но будь я проклят, если им это удастся.

— Да, сэр.

— Пошли… Выслушаем эту дуру…

Дура или нет — но само присутствие такой дамы, тем более перед долгим полетом было ох как некстати. Отвлекало от рабочих мыслей…

— Угадайте, где это, капитан?

Когда Карина не улыбается — почему то она становится еще сексуальней. Улыбка ее портит. И эта прическа — до сих пор капитан Борн считал, что ненавидит короткие стрижки. Короткая стрижка — это для кожаных затылков[433]. А тут…

— Россия.

— Тепло.

Тепло то тепло… А не греет. Только распаляет.

— Где то на Юге.

— Еще теплее…

Капитан попытался вспомнить все базы ВВС России на южном направлении — он должен был это помнить хотя бы потому, что если он ошибется — смерть придет к нему оттуда. У русских есть чертовски дальнобойные ракеты?

— Мары?

— Нет.

— Самарканд?

— Снова нет.

— Бухара.

— И снова нет. Сдаетесь?

Капитан улыбнулся.

— Вам — с превеликим удовольствием.

Он знал, что за последнее высказывание его могут привлечь — за сексуальное домогательство. Н он знал, что Карина этого сделает. Иногда он думал, что она садистка и любит мучить мужиков. Если бы она выбрала кого-то одного — остальные бы позавидовали счастливчику и отстали. Но она никого не выбирала.

— Это база одиннадцать дробь семь, так мы ее называем. Севернее Мары, числится недействующей.

— Так нечестно.

— И тем не менее. Она числится недействующей — но спутник засек не только активность на ней, причем мы так и не смогли расшифровать эту активность, но и большой объем передачи данных с того направления. Мы думаем, что русские что-то затевают, и именно там.

На этой базе ВВС, тоже законсервированной, находился основной стартовый аэродром для беспилотных летательных аппаратов, призванных участвовать в операции «Литой Свинец». Их перебазировали сюда, потому что запас топлива на этих аппаратах был ограничен.

— Это повышенный уровень риска — заявил Никополис — я не хочу рисковать ни пилотом, ни машиной.

— Но это на самой границе! Там нет ни ЗРК ни РЛС ни самолетов-перехватчиков ПВО. Прежде чем они поймут…

— Прежде чем они поймут… Там есть высотный пост обнаружения.

— Но мы все просчитали — их истребители ПВО не успеют догнать «двойку». Над русской территорией она будет минуту тридцать — минуту тридцать пять секунд, не больше.

— Британцы не обеспечат прикрытие, не смогут. А если русские обидятся — граница их не остановит. Это слишком опасно.

— Но дракониха пройдет над этим местом на предельной высоте. Это обычный разведывательный полет у границы, никто не подумает что на сей раз мы немного скорректируем курс. Даже если русские засекут ее изначально — у их перехватчиков не хватит ни пространства, ни скороподъемности, чтобы догнать дракониху в пределах своей территории. А на чужую они не сунутся, по крайней мере надолго. Все просчитано.

— Что помешает русским послать вдогонку пару ракет? Нет, слишком опасно. Капитан — на твое усмотрение.

Такое тоже было. Все пилоты ВВС САСШ, а особенно те, у которых был допуск на драконих — были высококвалифицированными профессионалами, обладающими значительным опытом, каждый из них готовился при необходимости преодолевать самую страшную противовоздушную оборону, какую только может быть, и все они знали — что многие не сумеют прорваться к целям. Это была их работа — они тренировались как одержимые, и знали что каждый день может стать именно тем, когда им всем придется бросить свою жизнь на чаши весов.

— Это действительно нужно сделать? — спросил капитан, смотря прямо в глаза Карине.

Глаза красавицы из АНБ странно потемнели, она облизнула губы языком, будто они пересохли.

— Это действительно нужно для нас, капитан. Очень нужно.

— Тогда я сделаю это.

Никополис вздохнул и сказал только одно слово — смотри…

А мисс Карина, которая вообще-то предпочитала проводить время с подругами, а не с друзьями, но не афишировала это, потому что в АНБ не любили лиц нетрадиционной сексуальной ориентации, подумала, что все-таки все мужики, особенно те кто носит военную форму — идиоты, и их так легко купить. И продать. И…

В общем, все мужики — козлы.

Афганистан, Джелалабад. Акмаль-Сарай. Операция «Литой свинец»

Оперативное время ноль часов девять минут

С утра принц Акмаль был в ярости. Все, кому повезло прослужить на него больше года, и остаться при этом в живых, хорошо знали признаки этого состояния — и не показывались принцу на глаза. В гневе принц Акмаль мог убить любого.

Принц Акмаль был еще достаточно молодым человеком, ему было тридцать восемь лет, и он на девять лет был младше своего царственного брата. Он родился в семье Нурутдин-хана, одного из крупнейших феодалов этой страны, которому принадлежали почти все земли, почти все апельсиновые и оливковые рощи в провинциях Нангархар, Асадабад и дальше, до самой пустыни Регистан, где не росло уже ничего.

Уже с детства принц Акмаль проявлял задатки сильного — а на Востоке сильного, значит жестокого — правителя. В этом он превосходил даже своего брата, убежденного англофила, не расстающегося с потрепанным томиком какого-то британского поэта. Он тоже проявлял жестокость, здесь без этого было нельзя — но принц Акмаль уже тогда разглядел в своем брате какую то слабость. Какой-то внутренний надлом, не позволяющим ему быть цельным, как камень. А для правителя — это было необходимо, быть цельным как камень. Возьмите камень — голыш из реки, положите его на наковальню и попробуйте расколоть. Не получается? А теперь возьмите камень с трещиной, такие тоже встречаются. Теперь поняли? Гази часто делал — а потом сомневался, а правильно ли он сделал. Акмаль не сомневался ни в чем и не жалел никого.

С детства и Акмаль и Гази знали что такое наркотики. Наркотики — это то, что пополняет стоящие в подвалах дворца сундуки золотыми монетами. Наркотики, это то, что позволяет выживать крестьянам — их отец был хоть и жадным, но разумным человеком и принимал товар: пластифицировавшееся под воздействием воздуха и солнца опийное молочко с мака по ценам, достаточным чтобы крестьяне могли купить все что нужно и прожить зиму. Поэтому — отец слыл добрым правителем, ведь остальные держали крестьян-батраков впроголодь, а отец даже доплачивал за усердие в сборе урожая и уходе за посевами. Для всех, живущих в провинции Нангархар наркотики были средством к существованию. Кстати сказать — в Афганистане наркотики применялись и как лечебное средство. Если у кого-то болел зуб, а такое здесь случалось постоянно, зубы никто и никогда не чистил — достаточно было положить кусочек опийной смолы на зуб, и боль проходила мгновенно. Если кто-то маялся животом, а тут это тоже было постоянно из-за антисанитарии — следовало выпить чашку теплого козьего, коровьего или верблюжьего молока, с растворенным в нем кусочком опийной смолы. Тоже самое следовало сделать при простуде[434].

С детства и Акмаль и Гази знали, что такое смерть и что такое убийство. Исламский закон вообще по-средневековому жесток — и горе тому народу, правители которого достаточно беспринципны и изобретательны, чтобы применять его полностью. Каждую пятницу после намаза все шли смотреть на пытки и казни, это было как развлечение. Отец хоть и слыл добрым правителем — никогда не гнушался таким средством, как жестокая, изуверская казнь, чтобы напомнить своим подданным о том, что правитель все же он и при неповиновении пощады не будет.

Везло тем, кому просто отрубали голову. Здесь у них был палач, он жил у них во дворце, и он был единственным — не считая отца, кого боялись и Акмаль и Гази — боялись так, что придя к власти, Акмаль не поленился отыскать его, уже старика и повесить. Первыми на телеге на площадь привозили осужденных, иногда телег было несколько, скорбную процессию замыкал палач. Он всегда шел рядом со своей телегой, на которой были орудия его труда — большая сабля, топор, нож, моток веревки. Это был большой и сильный, наголо бритый человек, он не был афганцем — он был манчжуром, неведомо как попавшим во дворец отца. Когда казнили — в отличие от других палачей он никогда не прятал маской лица, словно надсмехаясь над народом и бросая ему вызов. Первыми выводили тех, кому присуждено было лишиться головы — и сверкала сабля, а на каменную брусчатку потоком лилась кровь. Потом, как заканчивали с обезглавливанием — начинали вешать, в особо тяжелых случаях перед тем как повесить — палач вспарывал приговоренному ножом живот, и только потом вешал. Иногда из толпы выбегал кто-то — обычно это были родственники потерпевших — и хватали за ноги повешенного, тянули вниз, чтобы он умер. Удивительно — но все эти кровавые вакханалии проходили на центральной площади Джелалабада, и смотреть на все на это собиралась толпа, люди шли смотреть на казни после намаза, вели с собой детей. И это считалось нормой.

Хуже всего было женщинам. Для женщин казни было две — либо их зашивали в мешок и с камнем топили в реке Кабул, либо закапывали в землю по пояс, а потом забивали камнями. Камни в обреченную бросали все, в том числе и дети.

Когда Акмалю было двенадцать лет — ему пришлось своими руками бросить камень в ту женщину, с которой он стал мужчиной.

Произошло это так: Гази вернулся из Британии, его исключили из Оксфорда за то, что ни одна из сторон не желала обнародовать. Вернувшись в Джелалабад, Гази — хан продолжил делать то, за что его попросили удалиться из Британии, правда пока без эксцессов. В один прекрасный день он решил и своему брату помочь стать мужчиной.

В шариате есть такая статья — прелюбодеяние. Дикая по своей сути, ибо прелюбодеяние есть одна из основ существования человечества, ибо без прелюбодеяния не продолжится род человеческий и зачахнет в одно поколение. Однако — прелюбодеяние по шариату наказывается смертью, и под это можно было подвести очень многое. Вот и подвел шариатский суд — та, которую звали Лейла, и которая помогла юному принцу стать мужчиной оказалась в числе тех, кто был вкопан в землю в особом месте центральной площади, а в нескольких метрах от этого страшного места с телеги свалили груду камней. На глазах замершей толпы молодой Акмаль подошел к каменной груде, выбрал камень. Тяжелый, увесистый, оттягивающий ладонь камень. Потом оглянулся на отца — но отец был непреклонен. И тогда он зажмурился так, что глазам стало больно, и изо всех сил бросил камень. А потом его увели — и град камней обрушился на приговоренную, толпа все знала и не преминула поучаствовать в кровавом спектакле. Толпа любит кровь[435]. Люди говорили, что и Гази и Акмаль — порченные, полукровки, потому что мать их — не пуштунского рода, и значит, они не достойны. Порочная связь сыновей губернатора с шармутой, с женщиной легкого поведения это вполне подтверждала.

После этого Акмаль долго не мог спать по ночам, просил оставить маленький светильник, боялся, что стоит ему погаснуть — и шайтаны набросятся на него из темноты.

Второй удар Акмаль получил, когда погиб отец. Это был очень важный день, день рождения короля и во всех крупных городах страны полагалось устраивать по этому поводу парад. Парад устроили и в Джелалабаде, его принимал отец как губернатор провинции. Они стояли довольно далеко от основной трибуны, окруженные сипаями — телохранителями, которых выписал из Британской Индии отец и перед ними, перед каменными балконами, переделанными в трибуны, проходили войска. А потом что-то громыхнуло, сильно громыхнуло, и все окуталось дымом и пылью, и рухнул балкон, на котором стояли его отец и начальник стражи и многие другие люди. И проходившие внизу войска замерли на мгновение — а потом, взревев, бросились к поверженным вождям, желая растерзать, растоптать, излить накопленную в душах ненависть. Одновременно с этим мятеж начался и в других городах, в Кабуле застрелили прямо на трибуне короля — но он этого не знал. Отстреливаясь и падая под пулями сипаи все же выручили, вытащили их со смертельной ловушки площади и довезли до лагеря, расположенного на окраине города — там небольшой британский гарнизон, оставшийся без командира готовился стоять насмерть до тех пор, пока не подойдут подкрепления.

Когда мятеж подавили — утопили в крови — британцы решили, что именно Гази должен стать новым королем. Неизвестно, почему они так решили — может потому что Гази был англофилом, может из-за того что произошло в Оксфорде. Как бы то ни было — Акмаль стал принцем и губернатором ненавидимой им провинции, властителем ненавидимых им людей, которые убили его отца. Один из операторов телекомпании ВВС оказался на месте событий буквально через несколько минут — и он сумел снять, как истерзанное взрывом тело раиса[436] — отца Акмаля — потащили за машиной, накинув на шею удавку а другой конец веревки прикрепив к заднему бамперу. Тело тащилось за грузовиком, билось о неровности дороги — а разъяренные люди подскакивали, чтобы пнуть или кинуть камень. На худой конец — плюнуть. Потому Акмаль и ненавидел тех, кем он правил. Вот что случается — если быть добрым правителем.

Но еще больше Акмаль ненавидел русских.

Британцы сказали, что мятеж организовали, профинансировали и дали оружие мятежникам русские — вот почему их так долго не могли подавить, и вот почему некоторые пуштунские племена временно ушли за русскую границу и их там приняли. Принц Акмаль им поверил — и возненавидел русских так, как ненавидел только своих подданных. Он знал, что Иттихад-е-Руси, империю русских, государство русских нельзя победить в открытом бою, что если он соберет войско и объявит газават — ни один человек не вернется из этого похода, положат до последнего. Опыт уже был. Он был проницательным человеком, и видел, что даже британцы, когда говорят про русских — тщательно скрывают свой страх перед этой страной и перед этим народом. Но он нашел оружие, чтобы победить даже русских. Белая смерть. Белый порошок, который производится из опиума, из опийного экстракта. Белое оружие джихада, которое поразит русских, сделает их тупыми и глупыми баранами, готовыми на все ради очередной дозы. Чем больше русских будет употреблять эту дрянь — тем больше у него будет рабов, тем меньше подданных будет у Белого царя. Белое оружие для белых, для жителей севера. Пусть жители севера производят свои чудовищные орудия смерти — это оружие будет разлагать их изнутри как кислота, портить, убивать их, одного за другим. То, что не успеет доделать в этой жизни он — доделают другие. Он знал историю и знал, что в двенадцатом веке Орда пришла на север и два века русские жили под властью орды. Он надеялся, что он увидит в своей жизни новую Орду. И унижение тех, кто убил его отца.

Но кое-что можно сделать и сейчас, унизить — не убивая. Принц Акмаль собирал гарем, в котором были как мальчики, так и девочки. Любитель разнообразия, он не отдавал предпочтения кому-то конкретно — но чаще всего ему нужны были русские. Бачами он пользовался чаще, и каждый раз, унижая и насилуя русского бачу, он думал, что мстит тем самым за своего отца. Те, кто могли стать воинами — будут грязными маниуками[437] и никем больше.

Надо сказать, что с бачами было все не так просто, это были не афганцы. Русские обычно были сильнее и крепче афганского бачи того же возраста и поэтому в подвале дворца он сделал что-то вроде креста — приспособление сие принц Акмаль увидел, когда смотрел фильм про римского императора Нерона — и тут же приказал скопировать. Собственно говоря, большая часть его злости относилась на то, что ему уже должны были доставить двух новых русских бачей — но так до сих пор и не сделали этого. Главным евнухом у него уже несколько лет был Псарлай, трусливая, жирная, вонючая и вороватая скотина. Поэтому, первое что он сделал рано утром когда проснулся — приказал страже притащить к себе этого бездельника Псарлая и спросил, почему до сих пор он не привез ему обещанных русских бачей, хотя взял на расходы триста тысяч афганей. Так и не получив надлежащего ответа он ударил Псарлая ногой, а потом несколько раз хлестнул плетью, и приказал идти на базар и без бачей не возвращаться…

Погода обещала быть просто идеальной, видимость сто на сто и ни единого, даже самого легкого порыва ветерка. Как раз в тот момент, когда принц Акмаль пинал своего вороватого слугу и бил его плетью — огромный черный самолет, чем-то похожий на австралийский бумеранг, дав всем четырем двигателям семьдесят процентов тяги, занял эшелон двадцать два — два нуля, то есть двадцать две тысячи метров над уровнем моря, курс — примерно на азимут сто сорок. В последний раз управляющая система беспилотного самолета вышла на связь с системой космического целеуказания «Легенда», получила свои текущие координаты в пространстве, координаты целей и подтверждение приказа на их уничтожение. После чего беспилотный самолет перешел в режим прорыва ПВО — все системы связи самолета отключились, перейдя на полное радиомолчание, тяга двигателей уменьшилась до пятидесяти процентов мощности, все управляющие поверхности встали так, чтобы давать минимальную ЭПР[438]. Один из управляющих компьютеров беспилотного самолета — их было семь, и каждый способен был работать самостоятельно, решение принималось большинством голосов, как в парламенте, так называемое боевое кворумирование — рассчитал новый курс самолета исходя из последних полученных с Легенды координат, координат целей, азимута, тяги двигателей, положения управляющих закрылков, господствующих воздушных потоков. Расчет курса до цели и трассы отхода он представил остальным компьютерам, те проверили расчеты и согласились с коллегой. Чуть шевельнулись закрылки на правом крыле — где-то над Верным[439] беспилотный стратегический бомбардировщик лег на боевой курс.

Потом принц накинул на себя расшитый золотым шитьем бухарский халат и велел подавать завтрак. Видимо, он проснулся сегодня слишком рано и завтрак — яйца всмятку, тосты с медом, кофе с корицей и перцем, как часто делают на Востоке — сделали не так, как принц любил. Тосты недожарили и им не хватало хрустящей корочки, а яйца наоборот переварили. Съев всего один тост и пару яиц, принц допил кофе и раздраженно отпихнул серебряный поднос в сторону.

Да что же это такое…

Чтобы немного отвлечься от мрачных мыслей, одолевавших с самого утра, принц прошел из своей спальни в малый кабинет — туда вел один короткий коридор, и никто кроме принца не имел права пользоваться этим ходом. Открыл крышку ноутбука, раздраженно ткнул кнопку включения. Пока грузились программы, принц раздраженно барабанил пальцами по столу.

Что-то было не так… Но что?

Африди? Может он зря с ними так — это большое и сильное племя, внешне оно проявляло лояльность. Но кем он будет, если разрешит воровать из своего кармана, ведь об этом, вне всякого сомнения — узнают. Если может воровать один — почему это нельзя делать другому?! Вот так и получается — если дать подданным хоть малейшую свободу, они уцепятся за этот кусочек и будут делать его все больше и больше. А там и до бунта недалеко. То что Африди утаивали часть торговли — это серьезное преступление и оно требует серьезного наказания. А если Африди попробуют выступить против него — он возьмет у них заложников, и будет казнить их при каждом акте неповиновения.

Может все-таки попытаться примириться? Хотя бы тайно? Вернуть им часть из того что он забрал у них, оставить себе только свою долю? Нет, нельзя. Тогда они поймут, что они сильнее, и он боится их силы. Ни в коем случае нельзя этого делать.

Британцы? Британцы в последнее время совсем сошли с ума — начали бороться с распространением наркотиков! Интересно, куда их заведет их идиотская политика? Если здесь не будет наркотиков — здесь не будет ничего останутся только живущие дорожным разбоем и примитивным хозяйством племена, им не нужны деньги. А эти племена и сейчас нападают на британцев, мешающих им на их землях — что же будет, когда они останутся с этими племенами наедине?

Нет, не британцы. Не британцы его беспокоят. Британцам просто достаточно преподнести более щедрый бакшиш.

Тогда что?

Программы загрузились, принц снял электронный ключ, вставил его в разъем и зашел на сайт одного из банков, расположенных очень далеко, в центре Европы, в горной стране в самом ее центре, ухитрившейся до сих пор остаться независимой. Брат — идиот, из-за своего англофильства держит деньги в британских банках в Гонконге. Сингапуре и Равалпинди. Интересно — он хоть понимает, что британцы этим держат его на крючке? Нет, он умнее и не позволит себя поймать таким образом, что британцам что кому бы то ни было на свете.

Проверив поступления, он убедился, что последняя сумма дошла. Ее он отправлял через Хавалу, удивительно — но даже в Швейцарской конфедерации Хавала имела своих людей, а возможно — и свои банки. Никто не мог точно сказать — что именно принадлежит Хавале. Хавала была единственной организацией, не считая древних суфийских орденов, которых боялся Акмаль. Чуть что — потом не найдут.

Решение своих денежных дел чуть улучшило настроение принца, и он, кликнув слугу, велел подать ему повседневную одежду. Надо было отправляться в город, правление — это тяжкий труд и много дел ждет решения правителя.

Несмотря на то, что прецедент ракетного удара по Афганистану и Пакистану уже имел место раньше, и боевые вертолеты тоже прорывали границу — никаких мер по надежному прикрытию так и не было предпринято. Надо сказать, что в вопросе противовоздушной обороны бесспорное лидерство принадлежало Российской Империи, только эта страна выпускала зенитно-ракетные и зенитные ракетно-пушечные установки всех типов и классов, способные при достаточной концентрации и правильном управлении создать почти непреодолимую преграду на пути воздушных средств нападения. Россия была единственной страной, которая в вопросе противовоздушной обороны полагалась не на ВВС — а именно на ракеты и артиллерию ПВО. В отличие от России Британия практически не занималась этим вопросом, а технические характеристики имеющихся у нее на вооружении систем ПВО могли вызвать у опытных людей только улыбку. Единственной системой, способной свалить наземь «Факел» была THAAD, система высотной обороны театра военных действий, разработанная североамериканскими корпорациями и теоретически способная перехватывать даже боеголовки баллистических ракет[440]. Но она располагалась южнее, точнее юго-восточнее проложенного планировщиками курса бомбардировщика, прикрывая позиции баллистических ракет Британии в Британской Индии, нацеленные на Россию. А в самом Афганистане ПВО было только тактическим, да были истребители-перехватчики не самого последнего поколения, не способные перехватить малозаметную цель, следующую на высоте двадцать две тысячи метров. Из-за рельефа местности и слабой оснащенности РЛС над Афганистаном не было сплошного радиолокационного поля, позволяющего задействовать систему автоматического управления перехватом цели, подобно русской «Лазури». Так что, в операции «Литой свинец» возможность противодействия ПВО оценивалась с коэффициентом 0,15, при том что за единицу была принята система противовоздушной обороны ключевых гражданских и военных центров Российской империи.

Когда тактические ударные реактивные беспилотники еще готовились к взлету, а турбовинтовые уже пересекли границу — в безмолвном парении, включив плазменный генератор радионевидимости, стратег прошел границу. Он скорректировал курс еще над русской землей и сейчас шел точно на Джелалабад по широкой дуге — основные цели располагались именно там. На двадцати двух тысячах метров разглядеть его для нормального человека было невозможно — но потом пуштуны, известные снайперы и охотники со сверхъестественно острым зрением передавали друг другу, что едва заметную черную точку в небе они видели.

Как раз в том момент, когда принц Акмаль выслушивал в саду своего начальника стражи — далеко, за пятьдесят миль до Джелалабада бомбардировщик открыл люки — и пневматическая система сброса вытолкнула в разреженный горный воздух два огромных прямоугольных ящика, которые с одной стороны сводились на конус, с другой стороны — в них торчали сопла двух реактивных двигателей. Эта новейшая тяжелая крылатая ракета оперативно-тактического назначения называлась «Росомаха» и была предназначена для уничтожения целей, сильно прикрытых ПВО противника, таких, на которые посылать стратегический бомбардировщик, даже малозаметный — просто опасно. Она строилась по модульной схеме — как одноразовый примитивный самолет и способна была в зависимости от модификации, количества боевой нагрузки и дополнительных емкостей с топливом пролететь от семидесяти до пятисот километров. Сейчас они были по максимуму загружены боевой нагрузкой, и по минимуму — топливом, потому что лететь им был недолго. Эта ракета еще не была принята на вооружение, и была слишком сложным и дорогим средством поражения такой цели как джелалабадский рынок и пешаварские террористические лагеря, в конечном итоге бомбардировщик могли спокойно пройти над ним, вывалив из своего чрева несколько тонн свободнопадающих бомб. Но ракету надо было испытать, не на полигоне, а в боевой обстановке — вот и подвернулась такая возможность, как «Литой свинец».

Освободившись от захвата подвесной системы бомболюка, ракета выбросила короткие управляющие поверхности, включила двигатели. Наводилась она самостоятельно, по координатам, принятым ею от Легенды. Обгоняя бомбардировщик, обе ракеты рванулись к цели — а Факелу нужно было пролететь еще пятнадцать миль, чтобы сбросить оставшийся бомбовый груз.

Принц вышел на балкон — его обычная привычка, балкон был на уровне второго этажа обычного дома и позволял обозревать свои владения. Видеть Джелалабад.

На балконе его, конечно же, ждали. Приближенные, просители, были уже здесь, те, кто допускался сюда, чтобы припасть к ногам раиса — уже считали это величайшей милостью и знаком благорасположения.

— Аллах да хранит вас, исполнитель его высочайшей воли! — первый министр двора принца, хитрый и лукавый Танак упал на колени.

— Потом… — раздраженно сказал принц Акмаль.

— Но ваше Высочество, неверный Джон желает вас видеть срочно! — Танак так и пополз на коленях за принцем по дорожке. Принц приметил, что учтивее всего те, кто больше всего воруют. Странно — но своим приближенным он позволял воровать в определенных пределах, потому что люди дурны и если за каждый украденный афгани рубить голову — никого просто не останется. Танак был отвратительно любезен, даже слащав — жуир, чревоугодник и бачабоз, он готов был ползти на коленях за своим принцем до тех пор, пока не представится возможность залезть своей жирной рукой в его карман. Или в государственный карман, что было по сути одно и то же. Но Акмаль терпел его, потому что вместе они играли роль «доброго полицейского и злого полицейского», причем Танак в глазах народа был именно его заступником перед жестоким, гневливым братом короля. Принц, повернувшись к стоящему на коленях Танаку усмехнулся — те, кто считал его добряком явно не бывали в подвале его дворца, где содержались купленные им бачи. У Танака было даже больше фантазии в обращении с ними — чем у самого принца.

— Приведи его сюда.

— Я сейчас, сейчас…

Танак вскочил, побежал — причем так, что как будто в любой момент был готов снова грохнуться на колени. Через минуту он вернулся с подтянутым седовласым господином, одетым в британский «цифровой» камуфляж и с пустой кобурой. Его же распоряжением, распоряжением «неверного Джона» никто не имел права подходить к принцу с оружием, даже он сам. Когда он только ввел это правило, один из дежурных не осмелился обыскать своего начальника, тем более британца. Тогда неверный Джон вытащил из кармана второй пистолет и ни слова не говоря, расстрелял незадачливого дежурного на месте. Больше никто таких ошибок не допускал.

Неверный Джон был британцем, отставником из двадцать второго полка, которого принц Акмаль перекупил за большие деньги, и которого уважал, никогда не смея поднять на него руку. Уважал потому что понимал — в отличие от любого из местных у британца есть честь, и он его не предаст и не переметнется на другую сторону, чего бы ему не посулили. Ухо неверного Джона было искалечено ударом тесака — давний след подавления четвертого сипайского восстания, а глаза его были постоянно сощурены в напряженном прищуре.

Рядом встал Танак, который здесь был совершенно не нужен.

— Этот нам нужен? — принц Акмаль презрительно ткнул пальцем в первого министра.

— Пусть останется. Сегодня произошло ЧП, Ваше Высочество.

Принц Акмаль нахмурился.

— Что произошло?

— Перебили два ночных патруля. Полностью. Угнали машину, бросили на окраине города. Это произошло на базаре.

Принц помрачнел. Базар был центром жизни Джелалабада, с него он получал больше половины своих доходов и должен был обеспечивать там порядок. Если торговцы поймут что на базаре небезопасно — они уйдут торговать в Пешавар, а он в свое время сделал немало, чтобы переманить их из Пешавара.

— Получилось так. Ограбили какой-то дукан, даже не дукан — чайхану. Что оттуда взяли — мы так и не поняли, но хозяин его убит. Что он там делал ночью — непонятно.

— Кто хозяин?

— Некто Гульбеддин-хан, ваше Высочество. Еще убили двух собак.

— Займись — раздраженно сказал принц пресмыкающемуся рядом Танаку.

— Слушаюсь, ваша Светлость…

Принц уже не слушал его — ничего умного Танак сказать не мог. Займись — это значит, что надо конфисковать все, что было у Гульбеддин-хана в казну, сказать, что он не заплатил дань и отнять все за долги. А были эти долги или нет — кто проверит?

— Дальше.

— После этого они пробили дыру в заборе. Расстреляли два ночных патруля. И ушли — с перестрелкой, по пути обстреляли еще один патруль, остановили его и скрылись.

— Как это могло произойти?

— Ваше Высочество, я входил с ходатайством на ваше имя о приобретении необходимого оборудования. Нужны хотя бы активные ночные прицелы вместо прожекторов и более современное оружие. Видимо — они включили прожектора — и их перебили из темноты.

Принц хотел отделать привычным — казна пуста. Но тут не до этого — завтра его так убьют.

— Сколько это будет стоить?

— Я представлю расчет не далее как сегодня вечером, Ваше Высочество.

Принц снова посмотрел на Танака.

— Выдели по потребности. Проведи как ассигнования на защиту от нападений и подай бумаги в Королевское Казначейство. Может быть, мой старший брат не будет скряжничать.

— Слушаюсь, ваша Светлость…

— Кто это мог сделать? — принц снова обратился к неверному Джону.

— Мои люди работают. Одна группа пошла по следам, они ушли на машине. Это была большая грузовая машина. И кое-кто сказал, что видел на базаре русских.

Принц махнул рукой.

— Русских… Здесь полно русских, пусть покупают что им нужно и травятся, да покарает Аллах неверных рукой своей!

— Этих русских раньше никто не видел.

— Русских…

Принц задумался — а британец вдруг насторожился, будто гончий пес и посмотрел на Восток, в сторону базара.

— Что там? — заметил принц.

Британец ответить не успел — несколько слитных, почти без перерыва взрывов сотрясли воздух — и сплошная стена всепожирающего пламени, видная даже отсюда, встала на том месте, где только что был Джелалабадский базар.

Нищий, вечно молящийся Аллаху торговец Керим узнал о том, что произошло почти одновременно с принцем — прибежавший бача-сирота, которого Керим подкармливал за исполнение своих мелких поручений, ворвался в лавку, закричал с порога.

— Керим-эфенди, Керим-эфенди!

Керим оторвался от пересчета денег. Бухгалтерия, которую он вел представляла собой набор замасленных тетрадок, в которых он отмечал приход-расход условными, только ему понятными знаками. Деньги он переводил в золото и вкладывал по возможности, через подставных лиц, опасаясь привлечь внимание принца и его нечестивых нукеров. Много золота лежало в потайных ямах в торговом городе Джелалабад, очень много…

В этот день они отторговались успешно, хвала Аллаху.

— Что тебе?

— Керим-эфенди, на базаре людей побили!

Словно ледяная иголка ткнула торговца в сердце торговца. Керим был старым, опытным и мудрым человеком — иначе бы он не смог выжить в этом городе. И кто-то словно в ухо шепнул, что это имеет к нему самое прямое отношение.

— Кого побили?

— Стражу побили! По всему городу стреляли.

Торговец Керим припомнил, что ночью просыпался от шума.

— Как побили? Они же с оружием.

— Насмерть побили, прямо в машинах побили. Там кровищи…

— А ты сам видел? Смотри, Аллах карает за ложь!

— Сам видел, Аллах свидетель! Машина до сих пор у забора стоит, расстрелянная!

— А еще что говорят.

— Говорят, на базаре кого-то побили!

— Кого?!

— Не говорят, там оцепление не пройти!

Нищий, вечно молящийся Аллаху торговец Керим порылся в небольшом кошельке, бросил беспризорнику монету в один афгани. Потом подумал — и бросил еще одну.

— Смотри, если солгал — Аллах все видит!

Бача уже не слушал — он улепетывал прочь.

Нищий, вечно молящийся Аллаху, торговец Керим немного подумал, стоит ли идти туда и чем это грозит лично ему. В конце концов, пришел к мысли что ничем — в Афганистане любопытство является нормой жизни, по поводу и без повода собирается толпа. Многие не работают, и готовы участвовать в любых событиях общественной жизни.

Самое худшее — его не пропустит на базар, и гвардеец угостит его дубинкой по спине, прикажет проваливать. Но неужели базар закрыли совсем? Да быть не может, каждый день простоя — громадные убытки. Здесь весь город торговлей живет.

Решившись, Керим позвал пацаненка, своего дальнего родствнника, который помогал ему в дукане.

— Постоишь на торговле пока один — коротко сказал он.

— Слушаюсь. А что произошло, Керим-джан?

— Не твоего ума дело! — разозлился Керим — и торгуйся как следует, не отдавай товар за бесценок!

У нищего, вечно молящегося Аллаху торговца Керима, не было ни автомобиля, ни мопеда, ни бурубахайки, ни мула, ни даже осла — а потому он пошел пешком. Уже на улице он заметил неладное: — день, а некоторые дуканы закрыты. Не к добру, возможно, и ему стоит закрыть свой, когда вернется. Никакой навар не стоит собственной головы.

У базара кипела толпа, но к гвардейцам никто не осмеливался подходить. У самого забора гвардеец лениво пинал кого-то ногами, возможно — любопытного, возможно, кого-то еще.

Керим-бай осмотрелся по сторонам, заметил в водовороте толпы знакомое лицо, начал протискиваться туда.

— Да продлит Аллах дни твои, Али-бай — начал он, обращаясь к торговцу, турку по национальности, чьи предки бежали в Афганистан после штурма Стамбула русскими.

— И тебя да помилует Аллах, Керим-бай — ответил торговец — как идут твои дела?

— Да какие дела, никакой торговли… — привычно начал жаловаться Керим — все наторгованное отбирают, на жизнь не хватает…

— Тише! Ты говоришь не подумав!

Соглядатаи принца были везде — но сказанное было в пределах нормы, хотя и на ее грани. Гораздо хуже сказать, что все хорошо — тогда тебя найдут, чтобы обобрать до нитки. В Джелалабаде не было ни одного человека, у кого бы хорошо шли дела.

— А как поживает ваша семья, Али-бай?

— Хвала Аллаху, все хорошо. Вот думаю дочь выдавать, на той стороне границы за нее дают пять килограммов золота.

Это уважаемый Али-бай конечно прихвастнул — на самом деле дочь его была тощей и неприглядной для местных ухажеров и это он не прочь был дать за нее выкуп, чтобы избавиться от нее. Сколько кормил — а проклятая Амина никак не желала полнеть, как в бочку без дна. И еще — выдумала идти учиться. Аллах да помилует нас — разве дело женщине идти учиться?!

— Хороший выкуп.

— Хороший… И еще тоже беда… — пожаловался Али-бай — я заказал товар, и жадные лихоимцы таможенники забрали половину, да покарает Аллах их за жадность. А потом — они пришли ко мне и предложили его купить. Мой же собственный товар!

— Да покарает их Аллах — согласился Керим-бай.

Находясь на удалении двадцать миль от города Джелалабад, стратегический бомбардировщик снова открыл только закрывшиеся бомболюки — они у него не распахивались наружу, а отъезжали в сторону как крышка на хлебнице — и две бомбы весом в тонну каждая упали в набегающий воздушный поток, стальными каплями отправившись в смертельный полет. Каждая из этих бомб тоже привела в боевое положение управляющие поверхности, легла на воздушный поток, косо планируя к цели и отрабатывая поправки. Разница между ними и ракетами была лишь в том, что у бомб нет двигателей.

Идущие на скорости примерно 0,9 Мах две крылатые ракеты выровнялись у самой земли, точно так, как было заложено в их программе. Они не рискнули снижаться и идти ущельями, потому что их электронный мозг оценил маршрут «Кабул-Джелалабад» по ущельям как опасный. Поэтому — они пошли долиной. Водители грузовиков, едущих по дороге, пытались рассмотреть, что пролетает над ними — но принимали ракеты за британские истребители-бомбардировщики. Вскоре ракеты еще снизились — они увидели реку и увидели первые постройки города Джелалабада — город, который для их электронного мозга представлялся лишь набором точек — ориентиров с заданными в системе Легенда географическими координатами высокой точности. Первая ракета уже давно отставала во второй — потому что так было нужно.

Высоко в небе стратегической бомбардировщик, выполнив боевую задачу, лег на обратный курс.

— Таможенники совсем обнаглели…

— Да услышит твои слова всевидящий Аллах! — Али-бай воздел руки к небу.

— А скажи мне, Али-бай знаешь ли ты что произошло здесь ночью? — перешел к сути дела Керим, предварительно исполнив все словесные экзерциции которые полагалось исполнить.

— Аллах свидетель, сам Даджал[441] со своим воинством посетил нас, наш забытый Аллахом город — нам в наказание. Много людей перебили!

— А еще кого убили?

— Говорят, что убили того кто держал большую чайхану.

Гульбеддин! Проклятый Гульбеддин! И эти дети, которых он посмел сюда привезти! Значит, русские уже добрались до него. Русские не любили, когда кто-то воровал их детей — и ишак Гульбеддин привез в город беду.

— Да хранит вас Аллах! — неожиданно оборвал разговор Керим, повернулся и начал протискиваться из толпы, твердо решив не только закрыть дукан, но и уехать на какое-то время за товаром, чтобы не искушать судьбу. Но было уже поздно — для Керима, для Али-бая, для гвардейцев, для всех кто собрался толпой у базара. Кто-то из них творил харам сам, кто-то смотрел на этот харам и не возвысил голос против. Все они торговали здесь героином, опийным молочком на переработку, возили кислоту и прочие прекурсоры, торговали людьми, насиловали купленных рабынь, детей. Не было здесь невиновных — и теперь им всем предстояло расплатиться за содеянное.

Достигнув цели, первая ракета распались на несколько частей — и боевые блоки, кувыркаясь, полетели к земле, накрывая ее ковром. У самой земли открылись клапаны, выпуская горючий, тяжелый, идущий к земле и заползающий во все щели газ. А когда боевые блоки коснулись земли — сработали детонаторы и весь базар, все люди кто были на нем и около него оказались в сплошной полосе ревущего пламени с температурой две тысячи двести градусов по Цельсию. Вспышка эта длилась миллисекунды — но успела сжечь все, что было на базаре и моментально убить всех находящихся там людей. Выгоревший в момент вспышки воздух на мгновение образовал огромную вакуумную воронку, которая, согласно законам физики должна была немедленно заполниться. Воздух с ревом колыхнулся в сторону вспышки, и движение это было настолько сильным, что у многих из тех, кто находился вне зоны непосредственного поражения пламенем, воздух высосало из легких. Это была неминуемая смерть от отека легких — только более мучительная.

— Уходим!

Неверный Джон моментально все понял. Сделав шаг вперед, он бесцеремонно схватил раиса за руку и потащил его к входу в подземное убежище под дворцом — такая же «комната безопасности» какую рекомендуют делать во всех богатых домах консультанты по безопасности — только на десятиметровой глубине и со стенами трехметровой толщины. До коридора, ведущего туда, нужно было пробежать всего три десятка шагов — но времени на это им уже отпущено не было.

Первая бомба с ювелирной точностью врезалась в крышу особняка, пробив ее, и разорвалась, когда неверный Джон уже стащил раиса вниз, на лужайку, и они почти подбежали к спасительной, никогда не запирающейся снаружи двери. От взрыва тонны высокоэффективной взрывчатки здание содрогнулось — но устояло, устояло ровно до тех пор, пока не взорвалась вторая бомба. Взрыватель второй бомбы была установлен на воздушный взрыв — и еще одна тонна взрывчатки грохнула на высоте восемь метров над землей, снося ударной волной все, что уцелело при первом взрыве. Во многих местах не уцелел, рухнул забор, отделяющий одни безраздельные владения раиса Джелалабада от других. Что уж говорить о тех, кто оказался на открытой местности в десятке метров от эпицентра взрыва…

Так умер брат афганского монарха Гази-шаха, принц Акмаль, так прервался его жизненный путь, полный харама и всяческих злодеяний. А уже к вечеру в полуразрушенный, замерший в ужасе Джелалабад вошли исламские экстремисты и боевые отряды племени Африди с присоединившимися к ним малишами Шинвари. Они были в обиде за долгие годы притеснений и горели желанием рассчитаться по счетам. Ибо принцип «тура» — принцип обязательности кровной мести — един для всех, даже для принца королевской крови.

Пакистан, севернее Пешавара. Лагерь муджахеддинов Охри. Операция «Литой свинец»

Оперативное время ноль часов сорок одна минута

Муджахеддины тоже бывают разными…

Бывают фанатики, радикалы, которые не примут нусру[442] от неверных, более того — от англизов. Такие обречены всю жизнь скрываться, менять паспорта, имена, квартиры верных людей — чтобы в один прекрасный день все же быть схваченным и закончить свою жизнь на виселице. Если кому-то из них повезет — они примут шахаду, подорвавшись на улице или в автобусе и забрав с собой нескольких неверных. Но британская служба безопасности не дремлет, а солдаты САС имеют обыкновение стрелять много и без промаха. И даже несмотря на то, что шахидом считается всякий, погибший на Священной войне, даже если он не успел принести Аллаху ни одного неверного — все равно, погибнуть под градом пуль, не имея возможности защититься — это все не то…

Но есть и другие муджахеддины…

Лагерь Охри, восстановленный после ракетного удара русских в прошлом году занимал территорию больше двадцати квадрантных километров и теперь охранялся расчетами ПВО, дабы не повторилось имевшей место трагедии. Здесь, в этом лагере, больше всего похожем на военную часть какой-то неведомой на земле армии с черным флагом — проходили подготовку совсем другие муджахеддины. Те, которые должны были выступить в поход и отвоевать у русских святую землю Мекки и Медины, землю — по которой ступал сам Пророк (саллаЛлаху `аляйхи ва саллям[443]). Этих — британцы не вешали, этих они упорно и вдумчиво готовили.

Вот как раз сейчас группа юных муджахеддинов собралась в одной из классных комнат, где не было ни парт, ни доски, а где были только коврики для сидения, и большой экран телевизора, на который транслировалась специально разработанная программа. Программа эта имела встроенный так называемый «двадцать пятый кадр», который первоначально был разработан для использования в рекламе, но потом был повсеместно запрещен. Здесь же действовал только один закон — все что эффективно — должно применяться.

Еще в помещении был мулла. Он не был муллой, он был хорошо подготовленным сотрудником Чаттам-Хауса, одного из подразделений Секретной разведывательной службы, отвечающим за психологическую войну. Он даже был местным, хотя и относительно — родившийся в семье британского колониального чиновника в Равалпинди, он с детства умел говорить на диалектах этой страны и даже знал, как совершается намаз. Именно за это его привлекли к особой группе в Чатам-Хаусе, которая изучала Коран и шариат для оправдания террористической войны — джихада. Ими же, этими людьми создавалась новая глобальная террористическая сеть — Иттихад-е-ислам, государство ислама. Центром Иттихад-е-ислам должен быть стать труднодоступный район Горного Бадахшана, убежище, о котором знали немногие. А идеи Иттихад-е-ислам обкатывались здесь, на курсантах лагеря Охри.

— Ас-салам-алейкум! — поздоровался с курсантами преподаватель.

— Ва-алейкум-ас-асалам! — ответили бойцы!

Новая структура, в отличие от Аль-Каиды, создававшейся по образцу тайных обществ Востока была более вестернизирована, более похожа на армии. За прообраз взяли боевые группы большевиков в России начала века и боевые отряды Ирландской республиканской армии века нынешнего. В лагере Охри все курсанты передвигались в масках, и все делали в масках — принимали пищу, совершали намаз, выполняли физические упражнения. Это было сделано — с одной стороны для обеспечения массовости обучения, а с другой — чтобы ни один и тех кто прошел этот лагерь потом даже случайно не мог выдать другого курсанта.

— Хвала Аллаху, единому Господу нашему и Творцу миров, мы начинаем это занятие. Сегодня мы продолжим наш разговор о том, почему убивать русских является фард-айн[444] для каждого правоверного и почему тот, кто убивает русских на Джихаде угоден Аллаху и попадет в рай.

Проповеди сего «муллы» были более чем примитивны, они не шли ни в какое сравнение с проповедями опытных богословов, закончивших исламские университеты и имеющих опыт проповеднической работы. Однако, тут и не требовалось искусной проповеди, проповедь должна быть как можно более простой, такой, чтобы она воспринималась сознанием, а не подсознанием. И чтобы ее можно было внедрять в подсознание, используя некоторые технические наработки доброго доктора, того самого что в эту самую минуту сгорел дотла в своем центре в Кабуле.

— Одним из последних заветов Пророка, который он произнес в присутствии множества верующих, было требование изгнать многобожников с Аравийского полуострова. Русские и есть те самые многобожники, они оскверняют ислам изменяя его в свою пользу. Среди русских есть татары, они считают себя правоверными, но они извратили веру и сделались рабами русских, тот кто убьет татарина — убьет трех русских. Все они — русские, татары, осетины являются преступниками и осквернителями святых мест, их надо…

Про то, что надо делать с русскими, татарами и осетинами, осквернителями святых мест — никто так и не узнал (хотя догадаться несложно) — потому что в этот самый момент прямо под окнами взревел голодным львом «Вулкан», ставя заградительную завесу и пытаясь нащупать струей стали прорывающуюся к цели ракету, которую все таки успели в последний момент засечь. Однако, установка «Вулкан» на самоходном шасси была изготовлена в семидесятых годах, и могла помочь против вертолетов, против самолетов тех времен — но не против ракеты, прорывающейся к цели на скорости в 1,3 Max.

Возмездие было неотвратимо. И никто из тех, кто собрался в тот день в лагере Охри — ни учителя, ни их ученики — уже никогда не убьют ни одного человека, ни русского, ни кого-либо другого. А жители близлежащих кишлаков вынуждены были выселиться из своих домов — слишком пахло горелым мясом.

Утро 30 июня 2002 года

Мохач, юго-восточнее озера Балатон, Австро-Венгрия. Стоянка дальнобойщиков

Ночью иногда можно увидеть больше, чем днем.

Ночная поездка рассказала сотнику больше, чем он надеялся узнать — пусть он и глотал каждые четыре часа таблетки, обвивающие сон, отчего голова то ясная — а язык как обложенный, и кончики пальцев немеют. На таких таблетках можно было жить трое-четверо суток, но потом надо будет проспать по меньшей мере сутки. Можно и больше — но тогда последствия для здоровья будут гораздо более серьезными. Человеческий организм не терпит грубого насилия сам над собой.

К границе шли войска.

Ночью, когда большинство дальнобойщиков устраиваются на ночлег у придорожных харчевен и дороги полупустые — по ним осуществлялись интенсивные военные переводки. Крытые грузовые OAF — лицензионные германские MAN, более легкие Штайры, внедорожники «Пинцгауэр» артиллерия на прицепе, тяжелые танковые тягачи с техникой на огромных платформах, укутанной брезентом — все это катилось по дорогам неудержимым стальным валом, направляясь на север. Сотник немало удивился, увидев все это — он не мог даже предположить, что должно было произойти для того, чтобы Австро-Венгрия напала на Российскую империю, это было совершенно немыслимое вооруженное столкновение, хотя бы по разности сил, по некоторым позициям на порядок, разности потенциала экономик и мобилизационного ресурса. Пусть Велехов и не был политически особо осведомленным человеком — однако он знал, что Австро-Венгрия держится по сути только благодаря Берлинскому мирному договору, провозгласившему нерушимость границ в Европе и отказ от решения внутриевропейских конфликтов военным путем. Совершенно невозможное политическое устройство в виду дуалистической абсолютной монархии, с одним монархом, но тремя правительствами и тремя парламентами, взаимная ненависть народов, населяющих империю, значительная доля иностранного капитала в экономике, безответственная внешняя и внутренняя политика. Австро-Венгрия была капканом для народов, вырваться из него повезло лишь чехам, составившим между Россией и Германией небольшое, предельно развитое в промышленном отношении государство, поставляющее свою военную и гражданскую технику по всем странам мира, приветствующее любые капиталы и любых туристов. В отчаянных попытках спастись австрийская династия заигрывала с крайне опасными ультра-националистическими тенденциями ставя одни народы надсмотрщиками над другими, как поставила хорватов палачами Балкан. Берлинский мирный договор, хоть и запрещал захватнические войны ради пересмотра границ — но не запрещал войны оборонительные, дабы покарать вторгнувшихся на чужую территорию захватчиков. Если даже австро-венгры рискнут — одного вылета двум-трем эскадрам тяжелых бомбардировщиков на Вену хватит, чтобы привести этих негодяев в чувство.

Почему Велехов и Божедар проехали столько по чужой территории, и их ни разу не остановили, тем более при таких обстоятельствах? Останавливали, как же, аж три раза. Восемь с лишним тысяч австро-венгерских крон отдали. Как там Государь Николай Первый про городового писал… Я бы этой свинье вообще не платил, ибо пропитаться сама себе найдет.

Но дальше Мохача ехать было нельзя.

Дело было в том, что за Мохачем вы вступали в совершенно особенный край, в край, где законы действуют только для вида — а на самом деле все законы там сводятся только к одному, древнему и жестокому…

Если не ты — значит тебя.

Балканы[445]…

Пороховой погреб Европы, залитая до последней пяди кровью земля, разорванный на куски славянский народ. С тех пор, как много сотен лет назад турецкий султан пришел сюда со своей армией и принес на землю исконного проживания славян исламские порядки — покоя здесь не было ни на минуту, а некогда единый народ был разорван. Тогда же проявилось лицемерие христианских государей Европы — никто так и не выступил на помощь, как будто не понимая, что на благодатном юге мусульмане создают себе плацдарм для дальнейших разбойных набегов. Что проблема, которая здесь создается, не решится даже тогда, когда турки отсюда уйдут. Что с турками, с мусульманами невозможно ни о чем договориться, это глубоко чуждая культура, разговаривать с которой можно лишь посредством меча[446]. Некогда единый славянский народ, живший в благодатном теплом крае раскололся на множество частей, главными из которых были православные сербы, перешедшие в католичество сербы, которые назывались «хорваты» и принявшие ислам сербы, которые назывались «мусульмане». Более того — и живущие на побережье Адриатики арнауты[447], занимающиеся контрабандой и бандитизмом — имеют одни и те же корни с сербами! Берлинский мирный договор не решил, а только законсервировал давнюю и застарелую проблему, а Россия на Берлинском конгрессе фактически предала сербов. Ни Германии, хапнувшей немыслимые территории и оттого пребывающей в благодушном состоянии, ни Австро-Венгрии, которая только что, несмотря на принадлежность к победителям потеряла Богемию, и просто не могла себе позволить потерять что-либо еще — совершенно не улыбалось образование в южном подбрюшье Европы славянского, дружественного России и довольно воинственного государства — плацдарма дальнейшей русской экспансии. Хватило образования славянской Богемии, которая промышленно была во многом привязана к Германии, а по крови была родственна России. Государь Николай Второй в свою очередь только что потерял весь Балтийский флот, но сохранил огромную, готовую к войне и уже показавшую чего она стоит армию. Вообще, по Берлинскому конгрессу, ставшему краеугольным камнем послевоенного мироустройства написаны целые тома мемуаров и исследований и нет смысла их приводить здесь. Россия, несмотря на публично данное обещание не искать территориальных приобретений на юге сокрушила османскую империю и почти в одиночку захватила гигантскую территорию, полностью разгромив турецкую армию и нанеся тяжелое поражение армии британской, заодно утопив в проливах и большую часть Средиземноморской эскадры. Кошмар Британии становился реальностью — в любой момент казаки могли хлынуть в Индию через Афганистан. Германия не просто унизила Францию — а полностью разгромила ее, выйдя к побережью Ла-Манша. Немалую роль в этом сыграли русские казаки, которые как и столетие назад стояли в Париже, и кайзеру, недолюбливающему Россию, но вместо приобретений на востоке неожиданно оказавшемуся собственником огромных территориальных приобретений на Западе нужно было технично выпроводить русские войска из Европы. Немалую роль в позиции Германии и примкнувшей к ней на конгрессе России сыграло и то, что и Германия и Россия были немало должны мировому банкиру тогдашних лет, Франции, и если частные долги полагалось выплатить — то о государственных нужно было поговорить. Франция, утопавшая перед войной просто в немыслимом бардаке[448] даже перед ликом национальной катастрофы не смогла консолидироваться и выступить единым фронтом на Конгрессе, в результате чего Россия и Германия выступили единым фронтом и на правах победителей продавили решение, согласно которым вся территория Франции, передается Германии, но под международные гарантии соблюдения прав французского населения. Соединенные штаты Америки, присутствуя на Конгрессе заняли больше наблюдательную позицию — но тайно склонялись к поддержке России взамен на обещание уравнять позиции американских товаров с немецкими на российском рынке[449] и передать американским верфям часть заказов на строительство нового русского флота. Британия, потерпевшая тяжелое поражение на многих фронтах обговорила только неприкосновенность Китая для своего давнего партнера Японии и независимость некоторых европейских государств, вместе с их колониями. Север Африки был потерян в пользу Германии и Италии, Юг тоже — снова восстали буры, жестоко отплатив за унижение и приняв сторону континентальной Европы. В этот-то дипломатический котел и попала нарождающаяся Сербия: России нужно было не дать Германии сблокироваться с Британией по вопросу Ближнего Востока, приобретенного русской армией силой оружия. Кайзер, отчетливо понимая, что не в интересах Германии столь громадный восточный сосед, да еще и памятуя о германских предвоенных позициях в Турции вкупе с недостроенной железной дорогой Берлин-Багдад склонялся к иезуитскому предложению Британии признать территорию османской империи свободной, с образованием на ней десятка национальных государств. Переманить Германию на свою сторону удалось путем уступок. Первая уступка — Россия отказывалась от всех интересов во Франции и оставляла себе только сеттльмент в Ницце и право беспрепятственной швартовки своих военных судов (которых еще не было) в Бресте. Вторая — Россия выводила все экспедиционные корпуса из Франции и признавала часть (за то какую именно часть шел ожесточенный торг) государственного долга России перед Францией, но выплачивала его Германии. Третье — Россия признавала за Германией бывшие французские колонии на Востоке и обязывалась выступить на их защиту вместе с Германией при посягательстве на них третьей страны. Четвертое — Россия поддерживала Германию против Австро-Венгрии и Британии в вопросе предоставления независимости предельно развитой промышленно Богемии и обещала не предпринимать никаких мер к тому, чтобы славянская Богемия перешла из германской в российскую зону влияния. Пятое и последнее — Россия отказывалась от требования предоставить независимость Сербии, фактически предавая сербский народ. В ответ Германия предоставляла только одно — на конгрессе германский министр иностранных дел фон Ягов заявил, что он не помнит, чтобы Германия когда-либо претендовала на территорию бывшей османской империи, и Германия считает, что по праву победителя все земли бывшей османской империи, а также территория Персии должны принадлежать Российской Империи. В ответ на это заявление британский министр иностранных дел встал и вышел из зала — но сделать британский лев с обломанными зубами ничего не мог. Берлинский мирный договор был подписан, потому что Америка не проявляла особого интереса к активному вступлению в войну, а без нее противостоять континентальному блоку было невозможно.

Но проблема осталась, и династия австро-венгерских государей всеми силами пыталась ее решить. Это была проклятая династия, на ее членов все время ложился какой-то злой рок. Максимилиан был растерзан в Мексике повстанцами. Наследник австрийского престола застрелил свою возлюбленную Марию Вечеру и застрелился сам — а может и убил кто. Очередной наследник — убит в Сараево, эрцгерцог Франц-Фердинанд вместе с морганатической супругой выжил, когда в него бросили бомбу — но был убит револьверной пулей. Австро-Венгрия долгими годами претендовала на роль европейского арбитра, сама уже ничего из себя не представляющая и сгнившая изнутри. Почти полстолетия в ней правил Франц Иосиф, переживший всех императоров, восходивших с ним одновременно на престол, и к концу жизни совершенно тронувшийся, он бродил по своему дворцу и бил мух, это было его любимое занятие. Извращенцы всех мастей, жиголо, социалисты и коммунисты, иные экстремисты — кто только не находил в те годы приюта в Вене! Слабость династии делала ее жестокой — вопреки обыкновению она не мирила народы, она стравливала их. Не было войны — но и мира не было.

Предательство сербов Россия искупила только в тридцать седьмом. Пройдя по лезвию бритвы — согласно Берлинскому мирному договору на государство-агрессор имеет право напасть любая из подписавших договор держав, этакая круговая порука — только что вступивший на трон Александр Четвертый, еще не заслуживший в народе приставки «Великий» в своей фамилии, филигранно все рассчитав, сумел вырвать больше миллиона сербов из кровавой ловушки, в которую превратилась их земля. В течение последующих лет — еще два раза по столько воспользовались возможностью и уехали в Россию. Часто сербы отправляли жен и детей в Россию, а сами оставались умирать. И умерли. Но не все.

Так Россия получила себе новых подданных, новый народ — а Австро-Венгрия получила себе немало проблем.

На всей территории, прилегающей к Адриатике, правили хорваты. Так получилось, что они выбрали себе путь, по которому шли, пусть порой по колено в крови. Путь указал адвокат Анте Павелич, образованный и крайне жестокий человек, не раз встречавшийся в свое время с Муссолини[450]. Анте Павелич был человеком своего времени и своего места — он сумел переступить через нормы человеческой морали и свершил первый в Европе акт геноцида[451]. Удивительно — но во имя спокойствия в Европе никто ничего кроме России не предпринял, а Павелич какое-то время был даже первым министром в австрийском правительстве, при том что у него не руки были в крови — он весь был в крови!

Теперь, благодатная земля Средиземноморья была перекрыта уродливыми громадами блок-постов, патрулировалась регулярными армейскими частями и усташескими бандами, которые нередко грабили и убивали. Всему этому противостояли остающиеся в живых сербы, мусульмане, которых тут становилось все больше и больше и арнауты, которые просто конкурировали с хорватами за криминальные промыслы.

Поэтому, дальше на машине было ехать нельзя.

Место для стоянки нашли сразу же — по пограничной зоне никем не установленной границы внутри единой страны многие города жили торговлей и перевалкой грузов. Один из громадных складов — стоянок, где за относительно скромную плату можно было оставить груз, машину или машину с грузом было в Михаче. Въезд за забор с колючей проволокой, который охранялся с собаками, стоил двести крон в день, не такая уж и большая плата за сохранность машины, содержимое кузова которой никого здесь не интересовало. Это был всего лишь еще один грузовик из двух с половиной сотен уже стоящих здесь.

Заглушив мотор, сотник какое-то время просто сидел, закрыв глаза и пытаясь хоть как-то отдохнуть. Все таки на таблетках ехать — не дело.

— Приехали? — спросил Божедар.

— Как видишь…

Враг рядом с тобой… Тот, на кого ты и не подумаешь.

Велехов не очень доверял Божедару, слова цыганки запали в душу, наложившись на те подозрения, которые там уже были. Что то неясное было во всем в этом — и с тем, как сербы, знающие приграничье как собственный нужник попались в засаду, и с мертвым контрабандистом — вот за что его убили?! И вообще — с обстановкой в приграничье и с движущимися на Россию колоннами техники…

Пытаться связаться со своими и сообщать о колоннах с техникой он не стал. Не может быть, чтобы в штабе и так об этом не знали, современные спутники сканируют землю одновременно множеством способов и ни ночь, ни дождь, и туман не могут скрыть передвижение крупных сил техники у самой границы. Сейчас поступают по-другому, объявляют учения, которые, если ситуация не благоприятствует — учениями и остаются.

Враг рядом с тобой…

— Пойдем? — Божедар был готов действовать.

— Куда?

— Ну… на встречу.

Господи…

— С кем?

— Ну… с друзьями.

— С какими? У тебя тут есть друзья?

— Везде, где живут сербы, у меня есть друзья.

— Они тебе друзья. А ты им?

— О чем ты, пан казак?

— Да о том. Ты считаешь всех сербов своими. Ты так ничего и не понял, из того что я тебе сказал — а это плохо.

— Серб серба не предаст.

— Уверен? А ты знаешь, что в Пожареваце половина надзирателей — сербы?

— Это ложь! — покраснел от ярости Божедар. Это было хорошо, в Риме краснеющих в гневе брали в легионеры и преторы.

— Это правда. Сербы, переметнувшиеся на другую сторону. Я тебе скажу одну вещь. Вот возьмем сербскую семью. Она живет здесь, пусть и на птичьих правах. Дети ходят в гимназию, пусть и католическую, а православие изучают дома. Теперь, если начнется сербский мятеж, сюда придут усташи и возьмутся за свои сербосеки. Может погибнуть вся семья. А если этот серб сообщит к примеру о тебе в ХауптКундшафт-Штелле — то ему заплатят немалые деньги и вывезут отсюда, его и его семью — он доказал лояльность государству. Ну, и как ты думаешь, поступит серб, когда будет решать что важнее, мятеж или семья.

— Ты плохо говоришь, рус… — сказал Божедар после долгого молчания.

— Я правду говорю. Пусть она и не такая, какой ты хочешь ее видеть — но это правда.

С остальными встретились у озера Балатон, добравшись туда экскурсионным автобусом — шаттлом, без оружия. Соболь, Певец, Чебак все они приехали на разных машинах и все — без оружия, только с деньгами, как туристы. В потоке туристов, едущих к озеру Балатон, затеряться было запросто, и на компанию мужчин, собравшихся в одном из кафе, никто и не обратил внимания.

Заказали большую порцию крестьянского рагу — оно готовилось в большой утятнице, и так в ней и подавалось на стол пышущее жаром. Ели как едят крестьяне — из одного блюда.

— Как добрались? — спросил Велехов, тщательно пережевывая жесткое в этих местах мясо.

— Нормально — за всех ответил Чебак — видел, что на дорогах?

— Да… Не надо об этом.

Какое-то время все сосредоточенно насыщались, уплетая распаренное месиво из овощей и мяса. Кафе стояло на самом озере, ввозную глаз резали водные мотоциклы, среди которых солидно резал волну теплоход.

Добравшись до закопченного дна утятницы, все сыто вздохнули, полный желудок располагал к прогулке. Велехов вытащил бумажник, расплачиваясь за всех.

— Пройдемся…

По меркам России озеро было так себе, близко даже к маленьким — но здесь оно считалось туристической Меккой. Все чистенько, уютно, коттеджи и санатории, чистенькие, ухоженные, раскрашенные как игрушки авто — здесь предпочитали маленькие, экономили. Неужели эти — и решились лезть в драку?

— Что им надо? — выразил общие мысли Чебак.

— А бес их знает…

А вот и в самом деле — что надо? И как можно так жить? Вот это — Европа! Местные считают себя наследниками римского цивилизационного ядра, суперэтноса — а всех остальных, в том числе и русских — какими-то недоразвитыми. Североамериканцев они хоть со скрипом — но признают своими, потому что это эмигранты из Британии и той же Европы, а русские — второй сорт.

Вот как? А ответьте тогда, уважаемые господа — как можно жить вот так вот, мирно, спокойно и делать вид что ничего не происходит, когда совсем рядом идет геноцид? Как можно десятилетиями терпеть в своем государстве наличие усташей, льющих кровь? Как можно делать Павелича, человека, который принес в Европу геноцид — чуть ли не спасителем нации?

Чего-о-о… Казаки то же самое, что и усташи? Ой-ли? Казаки — это опора порядка, в то время как усташи — опора беспредела. Да, когда на Восток пришли, разное было, в том числе и то, за что людей судили. Чувствуете? Людей судили! Судили своих! Вот в этом — и есть разница! То, что было сделано, не вспоминают в учебниках как избавление от бандитов и убийц, а те, кто был виновен — был же и наказан! Нигде и никогда Россия не выгораживала территорию, чтобы на ней проводить политику геноцида.

Так что — помолчали бы лучше, господа из благополучной, просвещенной, человеколюбивой Европы.

— Наши планы? — спросил Соболь.

— Разделиться — ответил сотник — я не верю здесь никому. Я сам себе не верю.

— Пока все нормально идет.

— Пока. Мы ни в чем не засветились. Мы туристы и дальнобойщики. Контрразведка не может отследить все. Но как только мы попытаемся выйти на контакт с местным подпольем — засветимся сразу же. Контрразведка не лаптем щи хлебает.

— Пан казак, но и одни мы ничего не сделаем. Ты знаешь, что такое Пожаревац?

— Знаю… Там есть завод?

— Есть, металлургический. Совсем недалеко, а что?

— Да так, ничего. На будущее. Мы не можем рисковать всем, выходя на контакт с местным подпольем.

— Тогда должен пойти кто-то один — сказал Чебак.

— Правильно, но не сразу. На контакт с подпольщиками мы должны выйти в самый последний момент. Сначала — мы должны разведать цель.

01 июля 2002 года

Афганистан, Баграм. Операция «Литой свинец»

Оперативное время ноль часов пятьдесят девять минут

В тот день опять давали рис с карри.

Проклятая пища, приготовленная индусами — рис с карри. Говорят — приготовлением пищи для солдат Ее Величества занята целая фабрика, на которой работают одни индусы и главный повар, придумывающий там рецептуры — тоже индус. Она поступает сюда в виде мешком с рисом, к ним прикреплены небольшие мешочки со смесью специй. Господи, если раньше принц ненавидел говяжьи бифштексы, поставляемые ко двору Ее Величества какими-то там фермерами, добрые, сочные куски мяса из йоркширских быков — то теперь он был готов убить кого угодно за такой бифштекс. Мясо тоже сюда поставляли — но его было немного, и оно все было обезвожено, потому что слишком много было проблем с транспортировкой нормального мяса. А обезвоженное мясо… это даже не мясо, вкус у него как у жевательной резинки.

Кстати, какой-то идиот придумал производить жевательные резинки со вкусом бифштекса, пива и других типичных для Британии блюд. Вот умора то…

Вместе со всеми принц принял пищу, бросил в мойку свой поднос с углублениями — питались здесь именно с такого подноса, а не с тарелок, вышел из столовой, переговариваясь с Тимом Хендриксом, парнем с которым у него оказалось много общих интересов и они подружились и… был перехвачен прямо на выходе майором МакКлюром. Несмотря на то, что на сегодня ничего не намечалось — майор был в полном боевом снаряжении, лицо у него было более чем серьезным.

— Капрал, за мной! — не теряя время на ерунду приказал он.

Принц уже научился различать настроение своих бодигардов, и знал, что если тот же МакКлюр называет его просто капралом — значит, дело дрянь, что-то случилось. Хлопнув Тима по подставленной ладони, капрал, он же принц королевской крови Уильям, направился следом за майором.

И тут же, яростно зазвенел звонок, похожий на школьный — сигнал общей боевой тревоги.

В комнате, куда майор привел принца все были в боевой готовности. Бородач Шон с мрачным видом крепил коробку с пулеметной лентой к своему пулемету, Уорхол чистил свой карабин. На одной из кроватей лежала форма… это была не его форма, но подходящая ему по росту и весу. Судя по эмблемам — форма полка герцога Йоркского.

— Что происходит?

— То что самое время уносить ноги отсюда… — отозвался МакДугал.

Принц повернулся к МакКлюру. Звонок продолжал звенеть, действуя на нервы — это сбышно было даже здесь, в отведенной САС комнатушке.

— Сэр?

— Приказано передислоцироваться отсюда в Чахлалу. Немедленно. Самолет будет в течении получаса.

— Сэр, я не двинусь с места, пока не узнаю, что происходит!

МакКлюр переглянулся с МакДугалом каким-то беспомощным взглядом — и именно по этому взгляду принц понял, что дело — серьезнее некуда.

— Отвечайте, МакКлюр. Перед вами — принц королевской крови.

— Сир, приказ эвакуироваться пришел из Главного штаба лорда — протектора Индии. Похоже, русские решили напасть. Вам известен смысл сигнала «Колокол».

Принцу он был известен — в британских военных училищах учили хорошо.

— Нападение неизбежно, произойдет в течение следующих двадцати четырех часов?

— Именно. В том то и дело.

— Сэр, я настаиваю на том, чтобы остаться здесь. Я капрал армии Ее Величества, и по уставу обязан…

— Сынок, про устав расскажешь мне в другое время и в другом месте — отозвался МакКлюр — и про свои королевские регалии, до которых тебе еще надо дожить — тоже. Перед отправкой сюда я имел беседу с самим фельдмаршалом, сэром Антоном Карвером, думаю, ты знаешь кто это. И он мне сказал: при малейшей опасности хватайте этого молодого сукина сына за задницу и убирайтесь оттуда, а решать правы вы или нет будем потом. Погибнуть за Родину — просто гораздо сложнее сделать так, чтобы твой враг погиб за свою родину. Силами этой базы мы русских не остановим… а они уже бомбят. Одевайтесь, сэр, времени уже нет — а они могут знать про вас и выбросить сюда спецназ… кое-кого я уже видел недавно совсем недалеко отсюда, возможно эти парни до сих пор где-то здесь и прибыли по вашу душу. И черт побери мою старую шотландскую задницу, если я предпочту приказам фельдмаршала приказы капрала.

Примерно через полчаса на базе Баграм приземлился старый, но надежный Шортс Андовер, сманеврировав тягой моторов он развернулся — и навстречу выброшенному легкому трапу побежали пять человек, выскочившие из подземной крепости Баграм. Погрузка была закончена в считанные секунды — после чего легкий десантный самолет, взревев моторами пробежался по бетонке и взмыл в небо.

Лететь ему осталось недолго…

01 июля 2002 года

Над Афганистаном. Леди Дракон

На следующий день, капитан ВВС САСШ Борн проснулся ровно в четыре часа тридцать минут утра по местному времени. Вставшие еще раньше члены специальной группы ВВС САСШ, эскадрильи 9 уже работали — и все они работали в данный момент сейчас на него, на пилота «Леди Дракон» под номером тридцать три.

Один из механиков принес ему завтрак, тосты, мед и кофе на ужасном подносе из армейской столовки — в нем были углубления, и пищу накладывали прямо туда, в углубления подноса. Еще двое ждали его с костюмом, который походил на костюм астронавта, и который имел автономную систему кондиционирования на земле — ярко желтый чемоданчик со шлангом, который надо было носить с собой до тех пор, пока ты не поднимешься в самолет и не подключишься к его системе жизнеобеспечения.

Процесс одевания был противным, но привычным, хотя в процессе приходилось перегибаться пополам. С помощью механиков капитан Борн одел свои доспехи рыцаря аэрокосмического века, один из механиков отрегулировал подачу охлажденного, кондиционированного воздуха в скафандр. Забрало шлема пока было открыто — оно было сделано из поляризационного стекла и почти не пропускало солнечный свет.

— Сломайте ногу, сэр[452] — традиционно сказал один из механиков.

— Пошли нахрен — не менее традиционно отозвался Борн.

Сопровождаемый механиками он вышел на площадку перед ангаром — пилота должны были подвезти к «птице» на электротележке, но он традиционно отказался от нее и решил проделать этот путь пешком — на удачу. Противоперегрузочный костюм был не столько тяжелым, сколько неудобным, ноги не гнулись в коленях и походка получалась ходульной.

База освещалась прожекторами — но вдали, у самого горизонта уже шла война, война дня с ночью. Ночь была еще сильна, еще поблескивали холодным светом рассыпанные по черному бархату ночного неба бриллианты звезд, еще светила отстраненно полная луна — но у самой кромки горизонта, в бесконечной дали, там где небо встречается с землей уже светлела, расширяясь тонкая полоска света, обещая скорое наступление нового дня.

Никто и не подумал фотографировать, что пилота, что самолет — тоже дурная примета. Здесь был Никополис, был Джесс Торнтон, еще один пилот драконихи, который будет контролировать его взлет и как ни странно — была Карина, — хотя до этого капитан не слышал, что она хоть кого-то провожала в полет.

Никополис шагнул вперед, протянул планшет с заданием. Он был мрачен, в свете прожекторов это было особенно заметно.

— Не делай глупостей — сказал он.

— Так точно, сэр. Джесс, сегодня ты ведешь?

— Именно. Отправлю тебя в лучшем виде.

— А сам когда?

— Дня три погуляю еще…

Третьей к пилоту шагнула Карина, долгим взглядом посмотрела в глаза. У нее были какие-то сумасшедшие глаза, возможно они так расширились от яркого света прожекторов.

— Жаль, что дракониха не двухместная — негромко сказала она.

— У меня есть друг на Боевом Соколе[453] — спарке. Может уступить мне место — еще тише ответил капитан Борн.

— Заметано!

Что, правда — нет?

Неуклюже подхватив планшет — это было чистой формальностью, на высоте двадцать тысяч нет ни времени ни возможности его рассматривать — капитан Борн заковылял к легкой алюминиевой лестнице, открывающей путь в кабину.

Кабину «Леди Дракон» во время последней модернизации заметно освежили — теперь россыпь приборов заменяли два многофункциональных экрана. Капитан установил связь с вышкой, отправляющей его в полет, потом на память прочитал «Библию» — карту предполетного контроля. Потом, выставив обороты на минимум, начал выводить самолет на полосу, зная, что Джесс на Камаро следует за ним, готовый поправить его при малейшей оплошности. Крылья такого размаха как на Леди Дракон причиняли неудобства как на земле, так и в воздухе.

— Полегче — раздалось в наушниках, когда он выруливал на полосу — прими немного вправо. Вот так…

Капитан немедленно сделал то, что подсказал ему его сослуживец — ему из машины виднее, как стоят шасси. Леди Дракон остановилась в самом начале полосы.

— Уай- тридцать три рулежку закончил, исходную занял — доложил он.

— Тридцать три-дубль вышел на исходную, к сопровождения готов — доложил и Джесс на своей Камаро.

— Вас поняла, Уай тридцать три, на полосе южный ветер примерно пять футов в секунду. Эшелон свободен, взлет разрешаю.

— Уай- тридцать три начинает взлет!

Рука передвинула на максимум сектор тяги, тяжелогруженый самолет на секунду замешкался — но тут же тронулся вперед. При разгоне самолет чуть покачивало, сказывалось велосипедное шасси и скверная центровка — значительная доля веса самолета приходилась на крылья. Управлять самолетом при взлете было сложно — но если ты поставил правильно самолет на полосу и не делаешь резких движений — он взлетит как бы сам по себе.

— Как идет?

— Хорошо идет, хорошо! — отозвался мчащийся следом по полосе сопровождающий.

Когда самолет набрал достаточную для взлета скорость — Леди дракон взлетает удивительно быстро, это единственный самолет в мире, которому для взлета нужно в три раза меньше места, чем для посадки — капитан принял штурвал на себя, и почувствовал как дракониха медленно отрывается от земли…

— Давай, будь послушной девочкой… — прошептал он.

Что-то едва слышно стукнуло.

— Есть отрыв, шасси сброшено! Идешь нормально!

— Принял, спасибо!

— Удачи…

Слегка довернув самолет на курс, отработав педалями, капитан Борн начал медленный и долгий набор высоты, уже над морем. Он летел вдогонку за отступающей ночью…

Примерно через двадцать минут — можно было бы и быстрее, но не стоило насиловать самолет — капитан занял «рабочие» девятнадцать тысяч метров. Можно было бы и выше — но не стоило рисковать, девятнадцать тысяч — нормально, в самый раз для работы приборов разведки. Его путь пролегал совсем рядом от земель России и Священной Римской Империи Германской Нации — и он совсем не хотел видеть их перехватчиков, только не сегодня. Нет, его не сбили бы, такое не было принято — но нервы потрепали бы. Как-то раз германские пилоты с «Цеппелина», германского авианосца — видимо разозлились на что-то — поймали снижающуюся «Дракониху» и всласть поиздевались. Этот самолет чувствителен даже к ветру, они это знали — и устроили конкурс, кто пройдет на реактивном истребителе ближе всего от бедной «Леди Дракон» да еще и на полной скорости. Прибывшая группа пилотов с британского «Илластриес» отогнала наглецов — но самолет удалось выровнять у самой земли, а потом еще и делать ремонт.

Сегодня в полете ничего особенного не было, только то и дело принимался сигнализировать датчик облучения — знак того, что расположенные внизу РЛС принимают самолет на сопровождение. На всякий случай, капитан принял решение подняться еще повыше, заняв эшелон двадцать тысяч. И сделал он это вовремя — когда он облетал Аравийский полуостров, с такой высоты на фоне разгорающегося пожара дня он выглядел темно-бурым, совсем как в сервисе Обзор Карты[454] — глянув вниз, он увидел приближающуюся к нему в плотном строю тройку истребителей. Большие, хищные, по-своему изящные в отличие от тяжеловесных, угловатых североамериканских, русские машины шли стандартной тройкой, один двухместный истребитель и два одноместных. Капитан Борн начинал как раз истребителем и знал, что это один из любимых фокусов русских — выход к цели предельно плотным строем, при этом работает только станция разведки на двухместном истребителе, наводя и распределяя цели. Девять из десяти операторов наведения на АВАКС ошибутся и опознают цель как одиночный истребитель. Когда же доходит до дела — перед тобой оказывается не один истребитель, а три. Это имело и обратную сторону — подозревая такую тактику, оператор АВАКС может выдать пилотам не одну, а три цели, втрое превысив реальное количество самолетов противника и отвлекая против них намного большие силы, чем это необходимо.

Самолеты Северского могли забраться за двадцать тысяч — но на форсаже, а форсаж уменьшает ресурс двигателя на порядок, и капитан Борн знал, что за необоснованное использование форсажа русских пилотов наказывают. Поэтому, он предположил, что те не будут соревноваться с ним, тем более что если они попытаются лететь на высоте двадцать тысяч с той же скоростью, что и «дракониха» — то неминуемо сорвутся в штопор. Поэтому он продолжал лететь своим курсом, не зная, что системы Элинт и Коминт на самолете уже вышли из строя, забитые помехами. Двухместный самолет нес не станцию разведки, а станцию постановки помех, два одноместных самолета выполняли учебное задание по прикрытию «спарки». Обосновавшись на максимально комфортной для них высоте — пятнадцать тысяч — русские истребители принялись ходить широкими кругами, не пытаясь сравняться скоростью с «драконихой», но и не упуская ее из виду.

Потом, уже над Персией у русских подошло к концу топливо, и они начали снижаться, рассчитывая приземлиться на одной из местных баз. Капитан снова остался один, уже совсем рассвело, и фонарь кабины автоматически потемнел от бьющих в него солнечных лучей. Дракониха взяла курс на северо-восток, очень опасный курс, ведущий прямиком к русской границе. Во избежание преждевременного обнаружения капитан не выходил ни с кем на связь, он вывел на монитор показания системы навигации и напряженно следил за ними, готовый в любую минуту скорректировать педалями курс. Высоту и скорость автоматически поддерживал автопилот, в его действия можно было вмешиваться лишь в самом крайнем случае. Обычно в горах бывает облачно, но этот день был на удивление солнечным. Пустынный пейзаж юга Афганистана уплывал под крыло двадцатью тысячами метров ниже, очень далеко впереди уже высились острые пики отрогов Гиндукуша…

Мое имя — О'Джелли

Проверен я в деле

Прошагал я в шинели

В самый Лахор[455].

На втором многофункциональном мониторе в кабине Драконихи капитан Борн вывел данные, поступающие от фотокамеры, расположенной в носу самолета — он помнил данные разведки и хотел удостовериться, что за русскую границу он прогулялся не зря и снял все что нужно. Еще он хотел знать, когда русские истребители начнут охоту за ним — они не смогут атаковать сверху, они должны будут подниматься к нему, и он их заметит благодаря камере с панорамным обзором. Если заметит — надо будет что-то предпринимать.

Только это, и острый глаз летчика — наблюдателя позволило ему засечь несколько черных точек у самой земли. Это произошло, когда он уже пересек русскую границу и готовился к повороту на сто восемьдесят градусов. Точки были похожи на истребители, но какой-то странной, трехугольной формы. Он был уверен, что у русских таких истребителей нет.

Фотокамера снимала происходящее в автоматическом режиме, поэтому он был уверен, что заснял странные объекты и потом аналитики разберутся, что это такое. Истребителей-перехватчиков русских почему то не было видно (на самом деле они были оттянуты на север, создавая сплошную завесу, и не рискнули идти вперед, опасаясь создать помехи для беспилотников) — но задание было выполнено, вовсю работала система предупреждения об облучении локатором, и в любой момент с земли могла взлететь ракета. Поэтому, капитан Борн настолько резко, насколько это возможно, начал разворачивать самолет на новый курс, готовясь лететь в сторону Британской Индии…

Дракониха как всегда нехотя поддалась управляющим командам штурвала, угрожающе накренившись вправо — но капитан знал за ней такую особенность и моментально отпарировал крен коротким и резким воздействием на педали, создав нечто вроде контркрена, толчка заставляющего самолет выпрямиться. Поворот не был таким резким, но надо было дать самолету успокоиться и потом довернуть еще, ложась на выверенный курс. Отсчитав до десяти капитан снова, стараясь действовать как можно нежнее, сработал педалями и штурвалом — и самолет снова сразу же взбрыкнул. Но снова выправился…

Да что за черт…

Не желая отвлекаться на наблюдение за панелью приборов, за данными системы навигации, капитан взглянул вверх, пытаясь понять, куда он летит по положению солнца и…

Точка…

Сначала он не поверил своим глазам — точка была выше его, выше его самолета! Ни разу он не видел самолет, который летел бы выше, чем летает «дракониха». Но что это тогда такое — высотный метеорологический шар? Какой-то высотный дирижабль — быть не может, слишком малы. Капитан еще чуть довернул на сей раз удивительно послушно отозвавшийся на его действия самолет, лег на курс перехвата.

Минут через семь он подлетел настолько близко, чтобы посмотреть и убедиться, с чем он имеет дело. Это был не высотный шар и не дирижабль. Примерно на две тысячи метров выше и на тысяч пять метров левее от «Драконихи» летело это. Сначала капитан подумал, что это B2 Spirit, новейший стратегический бомбардировщик ВВС САСШ, но потом понял, что пропорции крыльев немного другие, да и нечего здесь было делать «Духу». Но факт оставался фактом — перед ним было что-то, похожее на толстый черный бумеранг с размахом крыльев больше чем у его «драконихи», намного больше. И это что-то, не обращая на него никакого внимания — преспокойно себе летело в сторону британской Индии. Даже не так — оно словно плыло в небе, не было видно ни струй выхлопных газов, ни пламени и сопел двигателей. Зато около этого — как то странно, в виде едва заметной дымки колыхался предельно разреженный воздух. На таком расстоянии он не мог колыхаться, тут совершенно нечему было колыхаться — но капитан видел это именно так. Воздух колыхался, и машина плыла в едва заметном прозрачно коконе.

На Драконихе не было стандартного истребительного поискового радиолокатора — а если бы он был, то капитан, взглянул на его показания, удивился бы еще больше. Он бы не увидел на нем отметки от самолета, находящегося в пределах визуального обнаружения. Все дело было в плазменном генераторе радионевидимости — он работал сейчас, включенный на полную мощность и ни один человек кроме капитана Джея Борна не знал про беспилотный бомбардировщик, неумолимо приближающийся к цели.

Капитан мгновенно понял, что перед ним либо стратегический разведчик, либо, что еще хуже — стратегический бомбардировщик, прорывающийся к цели. И никто, ни один человек в мире не знает о приближающейся опасности и не может ей помешать. Только он.

Конечно — это опасность для британцев, у Североамериканских соединенных штатов здесь нет своей земли. Но все равно — капитан Борн чувствовал себя обязанным перед британцами хотя бы за три дня проведенные на Кипре и за Клару. Британия была другом и союзником страны, которой он служил — а этот самолет летел с севера и дураку было понятно откуда он вылетел. Потому, капитан Борн вспомнив по памяти процедуру экстренной связи с землей — у Британии и у САСШ она была общей…

— Вызывает Уай — тридцать три — капитан справился со списком позывных — имею срочное сообщение для Кей-двадцать семь. Срочное сообщение для Кей-двадцать семь.

Кей-двадцать семь был позывным штаба авиации региона в Равалпинди. Передача шла через спутник.

— Уай-тридцать три, это Кей-двадцать семь, подтверди свой статус.

Вероятно — диспетчер даже не поняло, с кем он имеет дело. О пролете Драконихи предупреждали — но чаще всего диспетчеры задвигали дракониху как можно дальше, потому что у дежурного диспетчера хватает проблем и без нее.

— К черту процедуру опознания! Птица летит к вам!

До того, как пересесть на «дракониху» — капитан Борн какое-то время летал в составе особо подготовленной группы перехвата, которая встречала и сопровождала над нейтральными водами русские и римские самолеты, разведывательные, патрульные, стратегов системы сдерживания. Птица летит — любой пилот из его эскадрильи поднял бы по одним этим словам что дело дрянь. Бомбардировщик прорвал завесу перехватчиков над морем и приближается к континенту с неясными намерениями. Но эти чертовы Томми похоже и в ус не дули.

— Э… Уай — тридцать три, ты не мог бы повторить сказанное. У нас тут проблемы, старина…

Это типичное британское «старина» подействовало на капитана как спичка, брошенная в лужу разлившегося авиационного керосина.

— Значит так, сукин ты сын! Я Уай-тридцать-три, ВВС САСШ, выполняю разведывательный полет, нахожусь над территорией Афганистана, курс девяносто пять, высота двадцать тысяч. А совсем рядом со мной находится нечто, похожее на стратегический бомбардировщик русских, причем такой, какого я никогда не видел. Это чертовски здоровая птица, у нее размах крыльев не меньше двухсот футов. Эта птица находится на высоте двадцать две тысячи и идет в вашу сторону! И я не могу поручиться, что у нее добрые намерения.

На той стороне возникло явное замешательство.

— Уай-тридцать три, ты не мог бы сообщить координаты наблюдаемого объекта?

— Повторяю, на высоте двадцать две тысячи метров наблюдаю неизвестный самолет типа летающее крыло, очень похож на стратегический бомбардировщик, размах крыльев не меньше двухсот футов, скорость примерно 0,7 скорости звука, курс такой же как у меня, девяносто пять. Вы меня видите?

— Минутку… Мы не видим наблюдаемый вами объект Уай-тридцать три. Вопрос — на двадцати тысячах — находитесь вы?

— Положительно, Кей-двадцать семь, я на двадцати тысячах, он совсем рядом со мной, двумя тысячами выше. Вопрос — вы его видите?

— Отрицательно, Уай-тридцать три, мы его не видим.

Господи…

— Кей — двадцать семь, я собираюсь передать вам визуальную информацию через спутник, вопрос — вы сможете ее принять?

— Э… Положительно, уай-тридцать три, мы сможем ее принять.

Теоретический потолок «драконихи» находился на двадцати четырех тысячах с небольшим, неизвестный самолет шел на двадцати двух, а заснять его и передать данные капитан Борн мог только находясь выше его, потому что вся разведывательная аппаратура самолета была сориентирована вниз. Но двадцать четыре — это в теории, на самом деле на такую высоту не стоило лазать, это все равно что пройтись по лезвию ножа, разрыв между предельной скоростью полета и скоростью сваливания составляет милю, не больше. Но иначе его не заснять, да и времени совсем не было. Потому капитан Борн аккуратно отработал ручкой управления, увеличив до девяноста пяти от максимальной тягу двигателей и направляя самолет ввысь, в бездонное, темнеющее небо.

— Уай-тридцать три, вопрос — ты еще здесь?

— Положительно Кей-двадцать семь.

— Мы что-то видим рядом с тобой, но не можем понять что — отметка очень нечеткая. Вопрос — ты не мог бы посмотреть, что происходит?

Капитан чуть «отпустил» цель, пристроился сзади, бросил взгляд на неизвестный самолет — и кровь застыла у него в жилах.

Два больших, странно выглядящих предмета выпали из самолета — почти мгновенно включились их разгонные двигатели, полосуя воздух хвостами пламени. Капитана Борна качнуло в своем самолете реактивной струей двигателей ракет.

— Он выпустил ракеты! Повторяю — визуально наблюдаю две выпущенные крылатые ракеты! Они идут к вам! Две ракеты выпущены, прием!

— Тебя понял, уай-тридцать три, наводимся по твоей отметке…

Капитан даже не понял всю опасность сказанного — наводимся по твоей отметке — значит, именно его координаты передадут на ракетные посты…

И тут, от брюха бомбардировщика еще что-то отделилось, стремительно уходя к земле.

— Кей — двадцать семь, он еще что-то сбросил! Повторяю — он еще что-то сбросил!

Ракетный комплекс ПРО типа THAAD был разработан североамериканской оборонной компанией Lockheed-Martin как комплекс дальнего действия преимущественно для поражения боеголовок баллистических ракет. О том, что основной целью противоракет являются именно боеголовки говорили хотя бы его уникальные параметры досягаемости — сто пятьдесят километров по радиусу и двести (!!!) по высоте — то есть он теоретически мог перехватывать боеголовки в ближнем космосе. Как обычно разработчик несколько завысил тактико-технические характеристики этого комплекса — испытания проводились на устаревших боеголовках типа СКАД, современные же, да тем более с системами прорыва ПРО перехватить было куда сложнее. Тем не менее — и САСШ и ее давняя союзница Великобритания приняла эти комплексы на вооружение, желая прикрыть ими прежде всего места сосредоточения своих стратегических ядерных сил, оберегая их от первого, обезоруживающего удара.

Однако, в отличие от САСШ, где для ПВО была разработана «связка» — THAAD как комплекс дальнего боя и Patriot RAC-3 как комплекс средней дальности — Великобритания использовала в качестве комплекса средней дальности в основном собственную устаревшую, и с посредственными характеристиками Рапиру. И только остров, метрополия был прикрыт зонтиком Patriot RAC-3.

Потому то, выбирая средство поражения для висящего в небе бомбардировщика, уже собирающегося разворачиваться — британцы выбрали THAAD, потому что ничего другого у них просто не было, их Рапиры не смогли достать столь сложную для перехвата цель. Из-за ракетной атаки, а также из-за посредственных технических характеристик не были подняты в воздух истребители ПВО. Таким образом, все задачи по перехвату были возложены на батарею THAAD, стоящую дальше Пешавара.

Примерно в десять — сорок пять по местному времени из задранных в небо контейнеров стартовала ракета — перехватчик, чуть попозже — еще одна. Сделав красивую петлю-вираж — они ринулись в направлении целей.

Но тут их поджидал сюрприз, приготовленный уже русскими инженерами — разработчиками. При дальнейших исследования в области малозаметных летательных аппаратов — они пришли к выводу, что сделать его малозаметным можно только до момента открытия бомболюков. Что доставка средств поражения на внешней подвеске, что открытие бомболюка любой конструкции — все это в той или иной степени увеличивает ЭПР самолета и делает его уязвимым перед средствами ПВО. Если с отражением лучей локатора от поверхности самолета справлялся генератор плазменной радионевидимости, поглощающий лучи — то раскаленный выхлоп от двигателей невозможно было спрятать и это создавало угрозу для самолета. В таком случае — надо было предпринять что-то что позволило бы замаскировать выхлоп.

Проблему решили неожиданно просто. На самолет поставили дополнительные баки, в которые заливали смесь на основе жидкого азота. Эти баки имели собственные распылители — и они при необходимости выдвигались и выбрасывали смесь с температурой около минус трехсот градусов Цельсия в реактивную струю самолета. Таким образом, ракета, наводящая на тепло теряла цель.

А именно так наводилась THAAD. После отработки двигателя первой ступени — первая ступень отбрасывалась, и в дело вступала вторая, имевшая маневровый двигатель. Боеголовка ракеты была кинетической и наводилась в цель одними лишь ИК-датчиками, потому что при перехвате в ближнем космосе можно наводиться только по теплу — идущая на цель боеголовка раскалена как входящий в атмосферу метеор. При приближении к району предполагаемого нахождения цели, ИК-датчики ракет произвели поиск и наткнулись лишь на один (!!!) концентрированный источник тепла, второй был выше и совершенно не соответствовал параметрам возможной цели по интенсивности и характеристикам. На него и навелась первая ракета, а вторая, посчитав, что цель уничтожена — самоликвидировалась.

В конце концов — это был не британский самолет.

Капитан Борн как раз прошел отметку «двадцать одна пятьсот» и продолжал подъем, он хотел запечатлеть странный самолет хотя бы для своих аналитиков. И тут истерично взвыла сирена, предупреждающая о приближающейся к самолету ракете — стандартное оборудование для всех «драконих». Капитан похолодел — но действия его были хладнокровными и четкими, он понимал что максимум что у него есть — это несколько секунд. Закрыв забрало шлема, он нажал кнопку, система придавила его ремнями к креслу — и через долю секунды мир померк у него перед глазами.

Когда вытяжной парашют стабилизировал падение катапультного кресла, и он понял, что все еще жив — капитан не удержался и посмотрел вверх. Там, где должна была быть его «Дракониха» было лишь едва заметное темное облачко, а совсем далеко, на пределе восприятия он увидел черную точку. Неизвестный летательный аппарат уходил на север.

Катапультное кресло капитана падало с ускорением свободного падения, здесь было еще рано открывать парашют — и выбивающий сознание рывок парашютной системы еще ждал его. Он не знал, где он падает и куда он должен приземлиться — но искренне надеялся, что не к кузенам. Про идиотов, которым он передал информацию, и которые в благодарность за это сбили его капитан ВВС САСШ Джей Борн не хотел даже слышать. И он искренне надеялся, что сброшенные с этого самолета бомбы и ракеты задали кузенам хорошую трепку.

Примерно на пяти тысячах, капитан Борн увидел поднимающиеся с земли столбы густого черного дыма, по своему виду они напоминали грибы от ядерных бомб, только чуть поменьше. Или не меньше? Как бы то ни было — выбора у капитана Борна не было. Он висел под парашютом, и парашют нес его севернее.

01 июля 2002 года

Афганистан, провинция Нангархар. Эксфильтрация

Тяжелый АМО, шедший без колонны и на полной скорости, поднимая за собой шлейф пыли, вдруг свернул с асфальтированной, накатанной пусть и в рытвинах и кое-как заделанных воронках от разрывов дороги Пешавар — Кабул на дорогу, ведущую к горам, к горным кишлакам. Ни один из водителей — караванщиков в здравом уме не сделал бы этого. Зона племен — чрезвычайно опасное место, по кишлакам пожжет быть в любое время нанесен удар, здесь зеленка, земля испещрена кяризами, в которых может укрываться целая армия. Здесь не чтут никаких законов, единственный закон здесь — закон Пуштун Валлай, кодекс чести горцев, да слово амера — военного начальника, командира малишей, местного ополчения, или откровенной бандитской группировки. В последнее время и Пуштун Валлай, закон хоть жесткий, но честный и в чем-то справедливый — начали забывать. Причиной этого являлась молодежь, приходящая из Индии, и из местных лагерей. Хоть здесь есть и река — Кабул, и долина где можно возделывать почву — основной заработок здесь дает не кетмень, а автомат. Любой мальчик, еще не отрастивший бороду здесь направляется в лагеря подготовки боевиков — там его научат стрелять, закладывать мины, читать следы, преследовать врага в горах. Тот у кого нет автомата — добыча, не более. Афганистан — просто уникальная страна, владея ей Россия получает прямой выход в Индию, Великобритания — в Персию и дальше на Восток и в Туркестан. Оттого то и неспокойно, оттого то и работают лагеря, оттого то и идут в эту нищую, забытую и проклятую страну вербовщики. Оттого то на полном ходу сейчас план Чингисхан, говорящий о том, что у нас должны быть друзья на всем Востоке, в том числе и в Афганистане, и в Индии, и в континентальной Японии. Оттого то и гонит сейчас машину Араб одному ему ведомой дорогой, потому что там, впереди — друзья.

Машина скакала на неровностях — дороги, ведущие в горы, никто и не думал асфальтировать или облагораживать их каким-либо другим образом. По обе стороны были насаждения — зеленка, здесь работают те, кто все же предпочел автомату кетмень, по причине слабости здоровья или слабости характера. Аллах им в помощь.

Нужного кишлака они достигли нескоро, он был в горах. Несколько лет сюда пришел человек, и сказал, что он посланник Белого царя, правителя великой страны, что лежит на севере, и что Белый царь хочет им помочь. С тех пор прошло много времени — много времени по русскому мировосприятию, и ничто — по восточному. Но как бы то ни было — это племя, не слишком то многочисленное, стало одним из самых уважаемых в округе. Уважение дает сила и оружие, вооруженные мужчины, подчиняющиеся амиру и готовые умереть с оружием в руках. Мужчины здесь были, и оружие тоже было. Много оружия, потому что если другие племена вынуждены были покупать его на базаре, то этому племени оружие поставляли бесплатно, со складов длительного хранения. Даже у быстроногих бачей лет десяти — двенадцати, что лежали на склонах и дежурили, наблюдая за обстановкой, были старые, но надежные и вполне работоспособные автоматы Калашникова, которые они украшали на свой вкус, вбивая в приклад и в цевье стальные гвоздики с большой блестящей шляпкой. Увы, но в этом племени было много бачей, и мало взрослых мужчин, потому что немало взрослых погибли в боях с британцами, когда загнанные в угол британцы несколько лет назад совершили очередное чудовищное преступление: применили в Афганистане тактический ядерный заряд. Но и бачи, вооруженные, готовы были при необходимости выступить на защиту родного племени.

Машину они ждали, и потому — пропустили ее.

Их ждали у мечети, той самой, где несколько лет назад отдавали положенные ракаты шейх Дархан, амер племени на тот момент, и незнакомец, врач из Пешавара, назвавший себя именем Али. Много времени прошло с тех пор, и ни шейха Дархана, ни Али уже не было в живых, но дело его осталось. И потому грузовик у мадафы встречало несколько молодых людей, из которых выделялся один, чуть выше ростом, чем все остальные. По лицам никого было не различить — лица замотаны шемахами на восточный манер, видны только сверкающие глаза. У того, кто шагнул вперед, была серебряная цепь со знаком шейха племени на груди и длинноствольный, автоматический карабин Драгунова за спиной, в приклад которого не было вбито ни единого гвоздя. Видимо, хозяин карабина придерживался европейских взглядов на красоту оружия.

Араб заглушил двигатель, Бес неспешно вылез шейху навстречу.

— Аллахумма ля-кя-ль-хамду![456] — начал положенный салават[457] гость.

— Омен! — ответил шейх, и оба они и гость и хозяин синхронно провели ладонями по лицу, символизируя омовение — Аллах, да поможет тем, кто идет по нелегкому пути хиджры[458].

— Аллахумма, Рабба-с-самавати-с-сабґи ва ма азляльна, ва Рабба-ль-ара-дына-с-сабґи ва ма акляльна, ва Рабба-ш-шайатына ва ма адляльна, ва Рабба-р-рияхи ва ма зарайна, асґалю-кя хайра ха-зихи-ль-карйати, ва хайра ахли-ха ва хай-ра ма фи-ха, ва аґузу би-кя мин шарри-ха, ва шарри ахли-ха ва шарри ма фи-ха![459] — пожелал счастья селению, и всем кто здесь обитает гость точно так, как это должен был сделать любой правоверный, входя в незнакомое селение.

— Баракя-Ллаху фи-кя![460] — сказал шейх, заметивший, как чисто гость говорит на арабском, и как хорошо знает шариат — ты правоверный?

— Ля илляхи илля Ллаху Мухаммед расуль Аллах! — произнес Бес шахаду, подтверждая свою принадлежность к правоверным.

— Воистину, я рад слышать это, и видеть на моей земле гостей с севера, и если тот кто приходит с севера нам гость, то приходящего с севера правоверного мы примем как брата — заключил шейх — в чем нуждаешься ты, путник на пути хиджры, скажи нам это?

— Аллах велик, по воле Аллаха и с именем Аллаха на устах, мы покарали неверных в городе Джелалабаде, и сгинул в огненной пучине брат короля, муртадский правитель этих земель принц Акмаль, и да будет ему пристанищем генна, а ложем — злые, кусающие его скорпионы и змеи. А вместе с ними сгинуло немало мунафиков и муртадов, из тех, что боятся убытка в делах своих, и припадают к земле, когда раздается клич идти на Джихад, и встречают время намаза на базаре, торгуя запретным и не отдавая ни одного раката из положенных Аллаху. Воистину, не мы их покарали огнем, а Аллах их покарал, ведь сказано: «Тем, которые подвергли искушению верующих мужчин и женщин и не раскаялись, уготованы мучения в Геенне, мучения от обжигающего Огня». Теперь нам предстоит домой, но путь через горы тяжел, и нам нужны проводники. За помощь мы готовы щедро расплатиться с вами, шейх…

— Кто это? — спросил Вадим, разглядывая вооруженных людей перед мадафой, и Беса, беседующего с одним из них. Он тщательно пытался скрыть страх — но голос подрагивал.

— Свои — коротко ответил Араб — здесь тоже есть свои.

Заранее шейху Абдалле о прибытии группы не сообщали — британцы тоже были не лыком шиты, могли перехватить, и операция была бы провалена с самого начала.

— Помочь переселяющемуся брату большая честь и долг для каждого правоверного, если он опасается гнева Аллаха, и огня в расплату за злые и постыдные дела. Что ты хочешь предложить нам, брат?

Вместо ответа Бес пошел к заднему борту машины, предлагая шейху идти за ним. Открыл замки, откинул борт, порылся, подвинул ящик. Открыл его.

В ящике лежали автоматы и чемоданы с дополнительным снаряжением для автоматов. Собственно говоря, предлагая это шейху, они не нарушали договор, заключенный ими с представителем Сулейманхейль по имени Змарай, ведь Араб поклялся на Коране в том, что не продаст товар другим людям, какую бы цену они за него не назвали, а тут они не собирались его продавать, они собирались его отдать. Таким образом, племя, получившее этот товар, стало бы намного сильнее других племен, и вооружено оно было бы лучше британцев. Если раньше сюда поставляли старое оружие, оружие с консервации — то это была сотня новеньких, только что выпущенных автоматов.

— Таких — почти сотня, мы возьмем только то, что мы сможем унести на себе. К каждому — идет боекомплект, думаю, у вас найдется немало патронов к этому оружию.

— Аллах свидетель, ты предлагаешь достойную плату, брат — сказал шейх — такая плата радует сердце любого мужчины и воина. Труден ли будет путь?

— Путь будет труден, но мы не из тех, кто сидит с сидящими.

Шейх кивнул, признавая достойный ответ.

— Сколько вас?

— Нас пятеро. Два воина и три бачи.

Девочку одели в мужское — на всякий случай.

— И куда ты хочешь идти, брат?

— На север.

Шейх кивнул.

— Мои люди проводят тебя на север, и да поможет тебе Аллах на твоем пути.

— И вас да благословит Аллах, но это не все. Этот автомобиль дорог нам, но мы вынуждены его бросить, потому что люди тагута бросят в погоню за нами войска. Если вы когда-нибудь пригоните этот автомобиль к русской границе — то на том берегу вам выдадут награду в сто полновесных золотых червонцев с портретом Белого царя[461].

Это не было задумано, машина была расходным материалом — но Бес решил рискнуть. Хорошая машина, бросать жаль — а сто золотых червонцев за нее ничто. Если надо — он лично внесет деньги в казну и выкупит ее, уж очень хороша машина. К тридцати годам светила отставка и пенсия, чем то же надо будет заниматься. Почему бы не этим?

Шейх Абдалла задумался.

— Это сложнее, потому что провести к границе большую машину сложнее, чем провести к границе человека, путь долог и труден, и случиться может всякое. Что ты скажешь, брат, если эту машину отнимут англизы или другие племена, или она не выдержит дороги?

— Кадару-Ллахи ва ма шаЄа фаЄаля[462] — фаталистически произнес Бес — я верю в вашу честность, шейх, и в честность мужчин вашего племени.

— Достойные слова. Когда ты хочешь выступить в путь, брат?

— Прямо сейчас.

— В таком случае, мои люди будут рады проводить тебя, и да пребудет с тобой в пути всевидящий Аллах. Через полчаса будь готов выступить в путь.

Бес пошел к кабине, коротко кивнул. Шейх отдал приказание — и одни из малишей начали выгружать из машины ящики, затаскивая их в один из домов — нетрудно было догадаться, что там выход в кяризы и ящики с таким ценным подарком будет еще до темноты спрятаны в разных местах, в том числе в тайниках под землей. Бес с Арабом начали готовиться сами и готовить детей к долгому и трудному пути.

У скаутов есть целый кодекс поведения. По легенде он был разработан ни кем иным, как самим фельдмаршалом Корниловым, который на старости лет был назначен мастер-шефом Его Императорского Величества Корпуса скаутов, и немало сделал для того, чтобы из казны выделялись немалые деньги на воспитание воинов. Ведь сила России не в армадах стратегических бомбардировщиков и не в десяти авианосцах с судами эскорта. Она — в людях. Вот в таких вот пацанах, которые с детства учатся любить Россию и защищать Россию. Когда придут — а рано или поздно все равно придут, не может быть чтобы не пришли — они возьмут оружие и станут делать то, чему их научили — защищать. Защищать землю, которая была отвоевана их предками и дарована им, на которой они родились и выросли, и которую они должны передать своим детям. Их — скаутов — по последнему году ни много ни мало пятьдесят шесть миллионов. Это — будущее России, которое у нее не отнять.

Первое правило скаутов — не бояться. Скаут не боится, если он скаут. Скаут знает, что такое опасность и встречает ее лицом к лицу. Скаут должен быть готов сделать все, чтобы защитить себя и тех кто слабее себя от опасности. Страх недопустим, потому что страх лишает сил.

Вероятно, тот, кто это писал, был очень храбрым человеком — а покоритель Востока не мог быть человеком трусливым. Он разбил сначала турецкую армию, а потом и британский экспедиционный корпус, малыми силами он завоевал землю, которая составляет едва ли не четверть территории России. Генерал, а позже фельдмаршал Корнилов не любил оборону — при малейшей оперативной возможности он наступал. Если не было сил — он все равно приказывал наступать, потому что только так можно было не дать британцам, и остаткам османов закрепиться на каком-нибудь рубеже и создать линию фронта, которую потом не прошибешь. Действия генерала Корнилова стали основой последующих теорий полковника, потом генерала Де Голля[463], который работал и в Великобритании и в России, и честь пригласить на службу которого оспаривали лучшие армии мира.

Но вот Вадим не был таким как генерал де Голль и фельдмаршал Корнилов. Может возраст не тот, а может просто он трус, трусом и останется. Но ему было страшно.

Страх не отступал, он чуть спрятался в темную нору только тогда, когда один из русских офицеров, который его спас, достал из кузова автомат и сказал ему — на, это твой. Ему нельзя было такое оружие, ему еще не было восемнадцати, и потому что на что он мог рассчитывать — это мелкокалиберная тренировочная винтовка. Ну… можно было еще охотничье ружье, потому что он жил в Сибири, а в Сибири охотничье ружье часто не баловство, а суровая необходимость. Больше ему ничего было нельзя, они ездили на настоящее армейское стрельбище, и там стреляли из настоящих автоматов — но рядом с каждым из них стоял нижний чин и присматривал, чтобы ничего не случилось. А этому офицеру видимо было наплевать на правила, он просто дал ему автомат с таким видом, как будто ничего такого не происходит. Все просто и привычно.

— С предохранителя не снимай! — сказал офицер, заталкивая что-то в большой рюкзак — снимешь, только когда скажу. Иди, проверь свой личный состав, ты их командир.

Свой личный состав… Ему дали автомат, потому что он взрослый и имеет право получить такое оружие, он сам сказал что скаут — и теперь к нему относятся как к взрослому. И он должен поступать как взрослый.

Но он же не взрослый!!!!!

Среди скаутов были командиры, их выбирали и они отдавали приказы, которым надо было подчиняться. Но он командиром не был, никогда не хотел быть командиром, потому что командир отвечает не только за себя, но и за других людей — а он очень боялся не справиться. Он боялся, что люди не выполнят его команд, а потом произойдет беда и виноват в этом будет он, потому что командир отвечает за все. Да, как скаут-разведчик он должен был вести за собой отряд, и в какой-то степени он тоже отвечал за него — но тут все зависело от него и только от него. Проблема была еще и в том, что перед ним были не дисциплинированные скауты — а пацан, который жирный и постоянно хнычет, и девчонка, которая старше его. Ни с тем, ни с другой он не знал, что делать. Будь это русская тайга — жирному он бы просто навешал трендюлей и отправил домой, или заставил бы делать то, что нужно, побив его. Но тут была не Россия, и он догадывался, что бить нельзя, а что делать — он не знал. Что касается девчонки, да еще и старше его — то с девчонкой он вообще не знал что делать. Девчонки были для него совершенно непредсказуемыми и опасными в своей непредсказуемости — хотя он уже догадывался, что это не просто крикливые и задиристые существа, что… Короче, девчонка у него уже была, он бы умер — но не признался никому, что это так, но это было так. И… в общем, девчонка эта, учащаяся в параллельном и у которой отец был концертирующим пианистом отчего та задирала нос… в общем, она не знала, что она у него есть, и он не знал, что делать и как ей об этом сказать.

Взрослая жизнь — сложная штука, в общем.

Повесив автомат так, как он обычно вешал мелкокалиберку — стволом вверх, за спину, он подошел к своему «личному составу». Что говорить — он не знал, но знал, что что-то говорить надо. Не знал он и того, что офицеры исподтишка наблюдают за ним. Наверное, он бы гордился, если бы узнал, что сейчас проходит проверку на пригодность к службе в частях спецназа. В командовании специальных операций нужны были люди, которым для действий не требовался ни инструктаж, ни команда, потому что в глубоком тылу противника не будет ни того ни другого, а ситуация меняется быстро и непредсказуемо. Нужны были люди, которые бы по прибытии на место оценивали обстановку, сами понимали что нужно делать, а потом делали бы это. Сейчас парнишка, назвавшийся скаутом, должен был сам решить стоящую перед ним проблему, без поддержки и помощи взрослых. Если сумеет…

Немного помог парнишка с Москвы — он смотрел вокруг ошалелыми глазами, а потом выдал такое…

— Это Россия? — сказал он, и по хныкающему голосу Вадим понял, что тот вот-вот разревется как девчонка.

— Нет, это не Россия. Это Афганистан как ты и сказал.

Жирняк сделал то, чего от него и ожидали — сел на подножку и всхлипнул.

— Я домой хочу.

Девчонка, переодетая в мужскую одежду — впрочем, при таких условиях нет женской и мужской одежды, есть одежда подходящая и неподходящая для дальнего перехода по горам — больше уделяла внимание тому, что посматривала на Беса, который стоял чуть подальше и разговаривал о чем-то с пуштунами. С чего бы это.

— Мы идем домой — сказал Вадим, он надеялся что командным и внушающим уверенность голосом — я ваш командир и мы вместе выйдем домой.

— Вот еще… — фыркнула девчонка, уже пережившая ужас плена и ставшая тем, кем она и была в России — с чего это ты командир?

Тут можно было ответить по-разному — Бес этого не слышал, а Араб слышал. Можно было сказать: меня назначили, тем самым не зарабатывая собственный авторитет, а пользуясь авторитетом взрослых. Это простой, но неправильный ход. Вадим ответил правильно.

— Если тебя не устраивает — иди одна. Мы пойдем вдвоем.

— Я никуда не пойду! Я хочу здесь остаться! — снова заныл жирный.

— Оставайся.

— Ты почему раскомандовался? Я старше тебя, с чего это ты начал командовать!?

— С того, что я скаут, а никто из вас скаутом не был. И не будет — присовокупил мстительное Вадим — поэтому я командир.

— Вот еще…

Девчонка снова фыркнула как кошка, и пошла к Бесу.

— А нам далеко идти? — по прежнему хлюпая носом спросил толстый.

— Несколько дней — безжалостно ответил Вадим — может быть даже недель. Пока не выйдем, мы будем идти.

— По горам?

— Мы пойдем там, где есть путь. Если знаешь другой — скажи.

Толстый вдруг вскинул голову и с надеждой посмотрел на него.

— А почему за нами не прилетят?! Знаешь, как в… Летном кресте, ну ты смотрел, в синематографе?

— Ты что, дурак? Вертолет собьют.

— Но там же не сбили…

— Это не синематограф, это жизнь. Через десять минут будь готов. Потащишь рюкзак. Сейчас, я тебе найду обувь получше, она у тебя совсем ни к чему не годится.

В этот момент, чуть в стороне от машины происходили не менее удивительные события…

Девочки всегда созревают раньше мальчиков во всех отношениях, и поэтому в свои пятнадцать лет Катерина — а именно так звали пленницу, которую продали на базаре в Кабуле, а потом ее чудом спасли русские спецназовцы в Джелалабаде — вполне осознавала все свои козыри, главным из которых была внешность, и готова была действовать.

Катерина — ее так все звали, в том числе в семье, и никто никогда не называл ее Катя, если только не хотел с ней навеки поссориться — была петербурженкой, а в Петербурге народ особый. Столица громадной империи, крупный морской порт, рядом Кронштадт — сильно укрепленный остров с огромной базой. Можно сесть на катер и перебраться на уик-энд в Гельсингфорс[464], а там почти что Европа. Это ведь даже не Россия, это личный вассалитет Его Величества, и живут они там совершенно не как в России, только разве что рубли принимают в оплату. Отец у Катерины был довольно состоятельным человеком, весь Петербург знал, что Михасевич, товарищ министра экономики только высиживает до пенсии, и следом на этой должности будет ее отец. Мать — а Катерина была единственным ребенком в семье — окончила Бестужевские курсы, занималась домохозяйством и оценкой произведений искусства, была доктором искусствоведения, часто ездила — Лондон, Берлин, Нью-Йорк, брала в поездки и дочь. Ее имя всегда входило в десятку наиболее авторитетных экспертов по вопросам русского изобразительного искусства. Жили они на Фонтанке, занимали половину тщательно отреставрированного особняка, мать держала салон, отца постоянно не было дома. С самого детства Катерина знала, что мать при случае изменяет отцу — но осторожно, стараясь не попадаться. Было это довольно просто — с постоянными поездками и с летним домом в шхерах[465], куда они ездили летом. Зимой отец и вовсе с правительством переезжал в Константинополь, а мать бывала там только наездами, потому что все ее клиенты были в Петербурге (хорошая кстати отговорка). Тем не менее — она любила мать намного больше, чем отца.

С проблемами взаимоотношений с мужчинами Катерина познакомилась очень рано, благо в шхерах это сделать было просто, учитывая какой контингент там подбирался, в основном выходцы из дворянских родов и лучших фамилий России, только выбирай. Год назад, она попала в компанию, в которой был сам Цесаревич! Правда заглянул он только на полчаса, там были несколько других офицеров — но Цесаревич, признаться, запал ей в душу — подтянутый, стройный офицер в форме лейб-гвардии с единственной наградой, солдатским Георгием на черно-желтой ленте на груди, и с глазами цвета кобальта. Она попыталась попасться ему на глаза — а он только мельком взглянул на нее, поговорил с кем-то и тут же уехал. Моника Джелли была ее любимой актрисой — но после этого она порвала все ее фотографии и постеры. Хотя и понимала — без вариантов. Для общения она предпочитала мужчин постарше, слюнявые и наивные сверстники ее не интересовали.

Увы, но из-за мужчин она здесь и оказалась. Верней — из-за мужчины.

Отец с матерью поскандалили, и мать уехала отдыхать на Каспий на две недели, взяв ее с собой. Арендовали там виллу для отдыхающих — довольно богатую, двухэтажную, больше чем у них был дом в шхерах. Мать уделяла ей привычно немного внимания, они вместе ходили на пляж — и если кто-то хотел подмазаться, то называл ее младшей сестрой, и маме это было приятно, она это видела. По вечерам мама всегда была занята, и она понимая это не претендовала на ее внимание, а ходила по дискотекам.

Там то он и познакомилась с Асланом.

На самом деле, Аслан был не сыном богатого землевладельца, как он любил представляться. Он был уголовным преступником и исламским экстремистом. Аслан родился в Кабуле, ходил в школу при британском посольстве — а там почему то учили не только английский язык — но и русский. Потом отца убили террористы, а Гази-шах «помог» — прибрал к рукам все их достояние, Аслану было как раз восемнадцать. Тогда то он, движимый желанием отомстить сначала вступил в экстремистскую организацию «Хезб-ислам-е-Афганистан»[466], международным сообществом признанную террористической, а потом и связался с работорговцами и похитителями людей. Его внешность, манеры, знание четырех языков — фарси, пушту, русского и английского — сделали его идеальным агентом для заброски в Россию. Здесь он был уже трижды, каждый раз меняя внешность — и через его руки прошли одиннадцать рабынь. Он специализировался на особом товаре — в Афганистане ценились совсем юные и красивые русские девушки, желательно блондинки из хороших семей, за них могли дать столько, сколько стоит большой дом в Кабуле. Увы, но дела свои он обтяпывал аккуратно, и двадцатник — двадцать лет каторги за работорговлю, если не попадешь в руки казаков, тогда могут тут же повесить — он пока не получил.

Аслан был совершенно необычный. Одетый во все черное, сильный, с каменными мышцами — она это ощутила, когда танцевали, чуть небритый, с орлиным носом и волчьими глазами, от него буквально веяло мужской силой. Он ее отбил у какого-то двадцатилетнего слютнтяя, представившегося ей графом — просто подошел, взял ее за руку, вытащил из-за столика и повел танцевать (в темноте дискотеки и всполохах светомузыки конечно никто не смог его разглядеть и потом дать описание сыскной полиции). А ей был нужен именно такой мужик, который силой берет все, что ему нужно в жизни, непохожий на отца, умного, но мягкого, которым мать вертела как хотела. Конечно же после танцев она согласилась пойти на пляж и искупаться при луне. Они пришли на пустынный пляж, светила луна, играя мерцающими бликами на воде, она не стесняясь разделась прямо при нем, повернулась к воде, он подошел к ней сзади, обнял… и сунул под нос тряпку с хлороформом. Очнулась она уже в Афганистане.

В Афганистане она очнулась, когда ее везли в машине. Это был старый пикап с открытым верхом и клеткой, большой сваренной из прутьев клеткой, сверху прикрытой дерюгой, похожей на клетки, в каких гастролирующий цирк перевозит из города в город обезьян. Вот только прутья были почему то покрыты сверху каким-то пружинящим, напоминающим резину материалом. Машина прыгала на ухабах, гремела музыка, проходящие мимо грузовики обдавали пикап смрадом и дизельной гарью — но никто не видел ее, потому что стенки пикапа были закрыты съемными крышками — листами фанеры. Она попыталась кричать и начала бить по стенкам своей клетки — но никто не отозвался.

Про работорговлю она ничего не знала — но рабыней быть не собиралась, это точно. Правда ее мнения никто не собирался спрашивать.

Потом ее привезли в город, и вытащили из клетки — грубо, как животное. Все что на ней было — это открытый итальянский купальник, который она перед Асланом снять не успела и какая-то дерюга, которую бросили к ней в машину. Она пыталась драться — но мучителей было двое, и глаза их горели жадным огнем. Эти были молодые, один даже без бороды, он ее попытался то ли бить, то ли лапать — и старший заметил это, свистнула плетка и молодой что-то закричал и отпустил ее. Потом старший и помладше — от обоих страшно воняло, привязали ее к чему-то, напоминающего гинекологическое кресло, она пыталась бить их — но они ее не били, и вообще не замечали ее ударов, потому что синяки и кровоподтеки лишили бы товар товарного вида, и их раис сам бы жестоко избил их за это плетью. Потом самый старший еще раз вытянул самого младшего плетью и что-то сказал. Она не знала, что надсмотрщик только что сказал: эта женщина для раисов, а не для таких сыновей свиньи и шакала как ты!

Потом пришла женщина — в парандже, с сильными, крючковатыми, покрытыми какими то пятнами пальцами и мужчина — лет пятидесяти, в европейском костюме, какие в нищем Афганистане носят только раисы, с жестокими и неподвижными как у рыбы глазами. Женщина сорвала с нее купальник и начала осматривать ее… всю, а потом что-то сказала мужчине. Мужчина с ненавистью посмотрел на нее, потом поднял валяющийся на полу хлыст — но женщина загородила ее собой и что-то сказала. Мужчина гортанно и зло что-то сказал, она разобрала только «руси джаляб»[467], потом бросил хлыст, повернулся и вышел. Она плакала от унижения. Потом вернулся другой мужчина, старший среди надсмотрщиков, и женщина ему что-то приказала. Мужчина вышел и вернулся с какой-то одеждой, похожей на монашескую и отвязал ее от ужасного кресла. Под присмотром этих двоих она натянула одежду прямо на голое тело, ее отвели в камеру и покормили какой-то бурдой. Ночью в камере было ужасно холодно и она свернулась клубком, набросив на себя все, что было в камере — пусть это все было грязным и воняло псиной. Плакать она уже не плакала — без толку.

Она не знала, что только что ее цена упала ровно в пять раз, оттого ее хозяин и не был доволен. Если бы она была девственницей — он бы запросил за нее полмиллиона афганей, цена посильная лишь принцу, раису провинции или амиру наркомафии. Но и сто тысяч афганей были каким-никаким а заработком, в конце концов десять тысяч афганей стоила приличная машина. Об этом ему и сказала женщина, которая осмотрела ее и убедилась в том, что она не девственница.

А в это самое время ее фотографии расклеивались по всему Каспийскому побережью, спасатели прочесывали дно рядом с пляжами, пытаясь найти труп, а на военной базе рядом с Каспием приземлился самолет, на котором летели отец Катерины и назначенный на это дело следователь по особо важным делам следственного департамента МВД. Вместе с ними летели еще двое — исправники из петербургской сыскной полиции — влияния отца Катерины хватило, чтобы на это дело назначили очень опытных оперативников и следователя.

Мать Катерины в это время спешно прибиралась на вилле — еще не хватало, чтобы муж что-то нашел.

Утром ее повезли на базар.

Базар был жутким местом — она даже не знала, насколько жутким, потому что ее то продавали в рядах для богатых покупателей, там не было столбов, к которым рабов и рабынь приковывают наручниками. Это были большие, квадратные помещения, разделенные как бы на две части. В одной из них — курпачи[468], кальян, плов, радушный хозяин товара. Тут можно посидеть, поговорить, покурить кальян, в который добавлена травка, чтобы покупатель был посговорчивей и сноровистее освобождал кошелек. За толстым, дорогим стеклом, разделяющим помещение надвое — товар. Стекло это не разобьешь, как его не бей. Каждый специализируется на своем товаре — у кого мальчики, у кого девочки, у кого юные, только вступившие в пору расцвета женщины — на Востоке всегда любили свежие, еще не распустившиеся бутоны. Все рабы обнажены, смотреть смотри, но трогать нельзя. Это в дешевых рядах можно лапать как угодно — а тут все солидно, сначала купи, раскрой свой кошелек во благо хозяина — а потом делай с товаром все что хочешь. Чтобы рабы не пытались вырваться, не бились об стекло и вели себя смирно — им в пищу добавляют опиум.

Не знала она и того, как ей повезло, что ее купили в первый же день. Все, кто торговал на этом базаре были, по сути, живыми мертвецами. Они ходили, смеялись, приценивались к товару, менялись — но тень смерти уже легла на их чело, потому что базар был целью. Холодные глаза объектива висящего на геостационаре разведывательного спутника системы Космос увидели его, отсняли и передали информацию на землю, там эти снимки легли на стол офицеров разведки, которые обработали информацию и передали ее на решение в виде готового досье, формализованного дела. Потом один человек, наделенный почти безграничной властью сказал своему сыну, который только готовился принять на себя бремя власти, бремя империи — это твое, делай что считаешь нужным. Сын был офицером, бывшим разведчиком воздушного десанта — и он не знал никаких способов решения проблемы распространения наркотиков в стране, и проблемы работорговли кроме силовых. Как офицера, его научили решать стоящие перед его государством и его Престолом проблемы с помощью силы — и сейчас он не видел никакого другого выхода, кроме применения силы. Нужно было применить силу не к тем, кто выращивает дурман на своих полях, получая за это жалкие крохи, которых едва хватает на жизнь, к ним применять силу бесполезно, они сами жертвы дурмана, не рабы, но жертвы чудовищной системы, она держится на их плечах. Нужно было напомнить о себе раисам, которые считают, что если у них есть страна, есть британское покровительство — то они в безопасности и могут ничего не бояться. Они могут и дальше покупать у крестьян опиумное молочко, не слишком то вредное, по сути лекарство — и перерабатывать его в страшный яд, они могут и дальше торить тайные тропы, убивать пограничников, казаков и таможенников и отнимать подданных у его престола, превращая их в своих подданных и рабов, в рабов белого дурмана. Пусть так, но каждый из этих раисов, творя харам и злоумышляя против великой империи на севере должен помнить, что меч занесен над их жалкой страной, и над каждым из них персонально, и меч этот может в любой момент опуститься, а небо — обрушиться на их нечестивые головы огненным дождем, карая за содеянное и умышляемое. Что касается базара, то он попал в список целей случайно: идущей на Кабул авиагруппе нужны были дополнительные цели, цели не первого приоритета, но важные, и кто-то из офицеров планировщиков вспомнил про базар и показал фотографию Его Высочеству. Его Высочество спросил — что это, и получил ответ, что это базар, где торгуют наркотиками и рабами. После чего рабский базар был включен в список целей, а все его дукандоры и завсегдатаи стали живыми покойниками.

Вместе с ней в прозрачную клетку посадили двух товарок, подруг по несчастью, одну из них звали Марина, а другую Алена, обе они были блондинками и русскими, потому что брюнеток здесь и без этого хватает. Одну опоили чем-то в поезде, где она ехала одна, другая пошла в поход вместе со своим воздыхателем, тоже родом с Востока. Ни одной не было и шестнадцати лет. Они попытались поговорить, но им было плохо, сильно кружилась голова и какие-то разноцветные мухи плавали перед глазами. Ни одна из них не знала, что делать.

Потом ее купили. Как в тумане она видела прилипшее к стеклу лицо омерзительного вида жирного ублюдка, который ее жадно разглядывал, и как смогла помолилась, чтобы она досталась не ему. Напрасно — на нее накинули паранджу, вывели к какому-то пикапу и посадили в клетку. Потом поехали…

Когда она пришла в себя — это было уже в Джелалабаде — она твердо решила бежать. В этом кстати состоит отличительная черта русских — они не мирятся с судьбой. На Востоке принята покорность всем и вся — люди покорны Аллаху, женщина покорна своему отцу, потом мужу, крестьяне покорны землевладельцу, жители страны — ее раису. Арабы сначала покорились османам, потом к ним на землю пришли британцы, потом пришли русские и выгнали и тех и других. Покорились русским. В арабском полно фаталистических присказок, в шариате сказано — кадару-Ллахи ва ма шаЄа фаЄаля, это предопределено Аллахом и он сделал так, как пожелал. У русских тоже есть понятие судьба — но русские очень уважают тех, кто не покорился своей судьбе и пошел напролом, про них снимают фильмы и пишут книги, в то время как на Востоке непокорных осуждают и убивают. Она решила бежать, потому что не представляла себе такой жизни, первый шок прошел, и она была готова действовать. Потом — куда угодно, только отсюда, русские есть везде, по всему свету, надо будет только найти русских, и они не оставят в беде, а отец заплатит. С этой мыслью она голыми руками оторвала от балдахина кусок — все что было в ее новой камере, это большая двуспальная накрытая балдахином кровать и не приходилось сомневаться для чего она здесь. Даже взрослому мужчине было бы затруднительно оторвать от балдахина кусок голыми руками — а она это сделала. Потом когда хозяин пришел насладиться своим свежекупленным товаром, она набросила на него балдахин, и ударила его в пах, потому что именно так женщинам советуют спасаться от насильников. В Петербурге она ходила в спортивный клуб вместе с матерью, и удар получился изрядный — вот только она едва не отбила колено о край бронежилета. А потом тот, кого она ударила, выругался по-русски, и оказалось, что это пришли ее спасать, а ее хозяин — здоровенная туша — лежит мертвым.

Дальше было как в кино — какие-то перебежки, ослепительный свет прожектора, грохот пулеметных очередей, рев мотора и ветер в лицо. Все это она видела в синематографе — стандартный набор остросюжетного фильма — и поэтому не испугалась, профессионал бы испугался. Потом ее переодели — это была грубая мужская одежда, очень теплая, в кабине машины в такой истекаешь потом, и тяжеленные ботинки. Все это она надела, потому что больше надеть было нечего.

Пацану, который подошел к ним и сказал, что теперь он их командир, она возразила из чистой вредности, и потому что это не укладывалось в ее систему координат. В ее системе координат главными всегда были женщины. Мать, которая вертела отцом как хотела, еще и изменяла ему вдобавок. Мужики, которые пускают по ней слюни — она отлично понимала, что именно они от нее хотели, и умела этим пользоваться, недаром в тайничке в доме в шхерах лежали уже золотые броши, две золотые цепочки и колечко. Как молодая женщина, привыкшая общаться с мужчинами намного старше себя, она презирала своих ровесников — дурных, наивных, каких-то голенастых и жалких, вечно несостоятельных, щенят с заплетающимися лапами. Теперь же ей предстояло подчиняться такому… и она решила проверить свои чары на одном из офицеров, которые ее спасли — на темненьком, он был похож на Аслана, только немного ниже ростом, и он был настоящим мужчиной, она это чувствовала. Увы — печальный опыт с Асланом ее так по сути ничему и не научил. Вот побыть бы ей в рабстве еще немного… может быть и поняла бы, а так как в синематографе — только попала главная героиня в лапы отвратительного ублюдка — так и спасители тут как тут.

И допустила ошибку. Конечно, Бес был ходок еще тот, но были два обстоятельства. Во-первых он был на задании в тылу врага, на боевом задании и расслабляться не мог, не имел права, этому их учили в пустыне, в южном учебном центре спецназа. Во-вторых, он разговаривал с пуштунами, которые должны были вести группу, и отлично понимал, как он должен себя вести, чтобы пуштуны уважали его и считали мужчиной, потому что мужчиной у пуштунов был не каждый, кто носил мужские штаны. А в кодексе Пуштун-Валай у женщины нет никакого другого положения, кроме положения рабыни при своем господине.

Вилять бедрами, когда на ногах эти ужасные тяжеленные ботинки сложно, но она попыталась…

— Привет… — сказала она — можно с тобой поговорить, я…

Офицер вдруг заговорил с ней грубо и на непонятном ей языке, и даже замахнулся на нее, а потом показал на машину. Он говорил на пушту, потому что он знал этот язык, и те кто стоял рядом тоже знали, и ему надо было показать, что он мужчина. Щеки ее горели как после пощечин — но она нашла в себе силы — Катерина вообще была очень сильной натурой, в этом она пошла в мать. Гордо развернулась и, держа высоко голову пошла к машине, сопровождаемая смехом в спину. Там ее уже ждал рюкзак.

Бес тем временем заметил кое-что еще. У мадафы[469] стояла машина, открытый полноприводной пикап, небольшой и легкий, как раз для поездок по местным горам. А в кузове что-то лежало, что привлекло его внимание. Извинившись перед пуштунами, с которыми он обсуждал коллизии предстоящего им пути, он подошел к машине, посмотрел на то, что лежало в кузове, неверяще провел рукой по титановому сплаву. Потом бросился обратно к машине.

— Араб!

Араб обернулся.

— Как думаешь, полный комплект брать к автомату или что-то оставить? Тяжело получается…

— Там кресло!

— Какое к шайтану кресло, ты о чем?

— У мадафы стоит пикап, там в кузове — катапультируемое самолетное кресло, по виду североамериканского производства. Я такое никогда не видел.

— Пойдем, посмотрим.

Вместе они подошли к машине, там уже стояли и пуштуны, видя что гости заинтересовались находкой. Араб попытался найти табличку с наименованием производителя — и не нашел вообще ничего. Оно и понятно — на используемых СРС средствах разведки нет никаких обозначений, они «стерильны».

Из мадафы вышел шейх Абдалла.

— Уважаемые гости заинтересовались тем, что Аллах послал нам с неба? — спросил он.

— Уважаемый шейх, не сочтите за труд рассказать нам, где именно Аллах послал вам столь ценный и редкий подарок — спросил Бес по-арабски, чтобы не понимали рядовые пуштуны.

— О, труда это не составит — на этот язык перешел и шейх — не далее как час назад я возвращался из поездки, как небо рассекла молния и раздался гром, хотя на небе не было ни облачка. Испугавшись, мы упали на колени и стали молить Аллаха о прощении, как вдруг Джандад, самый востроглазый из нас заметил небольшую белую точку в небе. Не прошло и двадцати минут, как эта точка превратилась в парашют, и в это кресло, которое спустилось прямо к нам в руки, по милости Аллаха.

— Абдалла-эфенди, а кроме кресла и парашюта не послал ли вам Аллах еще что либо? Или кого-либо?

— Послал, о Аллах, горе на мою голову. Кроме кресла и парашюта там был неверный, он попытался выстрелить в нас, но мы не дали ему этого сделать. Неверный не говорит на нашем языке, он говорит на языке англизов. Мы привели его сюда, у него оказались десять полновесных золотых соверенов и бумажка. Соверены мы забрали себе, а на бумажке на одном из диалектов арабского написано, что нас щедро наградят, если мы не будем его кастрировать[470] и отвезем в город, где отдадим белым людям. Я так и хотел сделать, но ты пришел и сказал, что покарал принца Акмаля, а после этого в городе станет опасно, и теперь я уже не знаю, что мне делать с этим неверным, тем более что никто из нас не может с ним объясниться.

— Разрешите нам объясниться с неверным, Абдалла-эфенди, ибо мы оба знаем язык англизов и умеем говорить на нем.

— Что ж, попробуй — шейх отступил в сторону.

Американец сидел связанный по рукам и ногам, он пытался высвободиться, когда они вошли — но у него ничего не получилось, он только упал на бок. Выглядел он относительно целым, только на лице ссадины и огромный синяк.

В мадафе было темно, освещения не было. Араб подошел к пленнику, посадил его, включил карманный фонарик. Сначала посветил на форму, где должна была быть табличка с именем — ее конечно же не было, как погон любого вида — потом посветил ему в глаза, чтобы убедиться что пленный адекватен и не страдает от сотрясения мозга. Пленный от яркого света зажмурился и выругался.

— Fuck your mother, bastard![471]

— Fuck yourself[472] — резонно посоветовал ему Араб, заканчивая осмотр — who are you?

Родная речь ошеломила американца.

— USAF captain… — и тут он понял, что дело нечисто и заткнулся.

— USAF captain, what else…?

— Go to hell! — огрызнулся пленный.

— Знаешь этот язык? — спросил Араб по-русски. Можно было бы прикинуться британским офицером — но он решил этого не делать, тем более он скорее был похож на местного, а не на британского офицера.

Американца этот вопрос ошеломил еще больше. Он знал русский язык, русский входил в «большую пятерку»[473] и он выучил его, потому что за знание языков в СРС доплачивали неплохие деньги. Он знал, что на Востоке немало русских — но так скоро русского он встретить не ожидал.

— Тогда слушай меня. Знаешь, что произошло? Сейчас британцы будут бомбить. Племя уйдет отсюда — а тебя зарежут, потому что такие как ты летают здесь, сея ужас и смерть. Я твой единственный шанс, потому что я единственный офицер и белый человек на десять миль в округе. Итак: как твое имя?

— Джей Борн, капитан ВВС САСШ — начал североамериканец игру.

— Что ты здесь делал?

— Совершал полет. Меня сбили.

— Почему?

— Не знаю. Эти придурки сбили меня и все, без предупреждения. Я совершал полет — как система выдала предупреждение, и я едва успел унести ноги, как моя птичка превратилась в груду обломков.

— Где тебя сбили?

— Над… сложное название города, на картах у нас он как Джей-бэд.

— На чем ты летел?

— На Ночном ястребе. Знаешь? — решил солгать Борн, он отчетливо понимал, что признание в том что он пилот Драконихи повлечет за собой последствия. Ему надо было прикинуться обычным пилотом истребителя. В памяти мелькнуло лицо Карины.

— Эф-сто семнадцать?

— Он самый. Знаешь эту машину?

— Приходилось слышать. Откуда ты вылетел?

— Акротири. Кипр.

— Там нет эскадрилий, оснащенных этими самолетами.

— Я знаю. Это был демонстрационный полет.

— Куда? Где ты собирался приземляться?

— Чахлала.

— Миссия?

Капитан Борн решил сыграть североамериканского дурачка.

— Ох, парень, я не знаю. Все что я знаю, так это то, что я должен был перегнать эту птичку в Чахлалу. Между нами парень — я слышал, что британцы хотят ее испытать и купить вот почему им понадобился Ястреб. Ты меня развяжешь?

— Сиди здесь.

Араб оставил его, вместе с Бесом вышел из мадафы.

— Ну, что?

— Североамериканский летчик, назывался Джеем Борном. Говорит, что летел на Ночном ястребе, когда его сбили над Джелалабадом. Летел с Акротири в Чахлалу. Говорит, что британцы хотят испытать самолет и купить партию.

— И?

— Лжет — сделал заключение Араб — он лжет.

— Почему?

— Ночной ястреб, F117 — по сути ближний штурмовик-бомбардировщик. Это уродливая и жрущая очень много топлива каракатица. Все его достоинство — в скрытности, он рассеивает лучи радаров, а чтобы уберечься от визуального обнаружения он летает ночью. Если его обнаружит обычный истребитель визуально — он покойник. Аэродинамика у него чуть лучше, чем у холодильника, летает он недалеко и невысоко. Он не долетел бы сюда из Акротири без дозаправки.

— Так может быть, его дозаправили в воздухе?

— Тогда либо над нашей территорией, либо над Персией. Я готов поверить, что наши зенитчики прозевали Ночной ястреб — но я никак не поверю, что они прозевали заправщик. Да и британцы не будут это покупать — они знают, что мы научились обнаруживать такие самолеты и американцы потратили попусту огромные деньги. Ночной ястреб — это дорогая и бесполезная игрушка.

— На чем же он тогда летел?

— Акротири, Кипр — одна из пяти баз по всему миру, на которых базируются Драконихи. Американские высотные разведывательные самолеты. Думаю на одном из таких он и летел.

— Берем его с собой?

— Обязательно. Мне интересно узнать — почему именно сегодня здесь летела Дракониха. Может, случайно — а может и нет. Иди, поговори с шейхом, а я закончу сборы.

Араб направился к машине, Бес подошел к шейху Абдалле, с любопытством наблюдающим за ними.

— Абдалла-эфенди, труден будет наш путь, но я пришел просить разрешения отдать нам вашего пленника.

— Зачем он тебе? Хочешь продать его англизам?

— Нет, Абдалла-эфенди. Он знает то что хочу знать я.

— Так спроси его. Разве ты не знаешь его язык?

— То, что он знает, должны спросить мои раисы на севере, отвести его на север мой долг.

Шейх думал недолго.

— Что же, ты более чем достаточно вознаградил меня за помощь, и я боялся впасть в риба-аль-фадль.[474] Своей просьбой ты не дал мне это сделать, а пленник мне все равно не нужен. Он твой. Что же касается золотых соверенов, то я заберу их себе, если ты не возражаешь. Тем более — в бумажке дословно написано, что я получу вознаграждение, если доставлю этого человека к белым людям, а ты, несомненно, относишься к белым, пусть ты и похож на нас. Значит, я доставил этого человека по месту назначения и имею право на законную награду.

— Ваша мудрость не уступает вашей прозорливости, Абдалла-эфенди. На вашем месте, я бы отвез это кресло и парашют куда подальше, и выбросил бы, а потом приказал людям своего племени спасаться в пещерах, о которых не знают чужие люди и спасать свое имущество. И заминировал бы ведущую сюда дорогу, хорошо заминировал бы. Сюда может нагрянуть беда.

Шейх оценил предупреждение и совет, посмотрел с благодарностью.

— Благодарю тебя, воин. Пожалуй, я так и поступлю.

Через десять минут небольшой отряд выступил направлением на север.

02 июля 2002 года

Персия. Бендер-Аббас. Белый дворец

После успешного удара по Афганистану шахиншах назначил прием. Этот прием был совершенно неожиданным для всего дипломатического корпуса и проходил он в совершенно неожиданном месте — в порту Бендер-Аббас, главных морских воротах страны. Никто из нас не знал, почему именно там, только потом я догадался — Персидский залив здесь очень узок, его можно переплыть не то, что на утлом азу — вплавь! Вот шахиншах и решил на время, пока русские самолеты бомбят Афганистан, уничтожая его противников — перебраться сюда, в Белый дворец, расположенный на нагорье, отделяющем берег Персидского залива от остальной территории страны. Иногда я задумываюсь — неужели он уже тогда знал, какая судьба может быть уготована ему? Может быть — предчувствовал. Как бы то ни было — шахиншах объявил прием, объявил его столь неожиданно, что почти никто не был к нему готов.

Последние дни прошли «на ногах», это было примерно то же самое что «адская декада» на выпускном в училище, когда бежишь десять километров, а потом садишься и пишешь экзамен по истории Отечества. Все это время я мотался между аппаратом главного военного советника и посольством, согласовывая и утрясая вопросы. Нужно было иметь план на случай, если британцы захотят немедленно ответить — собственно говоря, я был уверен, что британцы захотят немедленно ответить и был крайне удивлен их пассивностью, причины которой я узнал только пару недель спустя. Несколько раз в день я звонил, а порой и наведывался в жандармерию, но там меня ничем утешить не могли. Почему то запаздывала русская группа сыскной полиции Петербурга, которую направил в Тегеран лично постоянный товарищ министра внутренних дел, который знал меня лично. Времени выяснять почему не было — времени не было даже на то, чтобы поспать.

Как бы то ни было — прием состоялся, и я гордился и горжусь тем, что там присутствовал, потому что прием этот состоялся за несколько часов до начала катастрофы. Кое-кто отсчитывает начало катастрофы от более поздних дат — но я отсчитывают ее от начала польского рокоша, потому что все это — польская катастрофа, персидская катастрофа, афганская катастрофа — это звенья одной цепи. Возможно, не прав и я, потому что отсчитываю начало событий от польского рокоша, в то время как следовало бы — от удара по Афганистану, ставшему смертельным для афганского престола. Русоцентризм, так это называли некоторые представители прогрессивной интеллигенции, страдавшие в свою очередь европоцентризмом и англоманией. По мне гораздо нормальнее ставить в центр вселенной собственную страну, а не чужую, тем более — не извечного нашего врага. Но речь не об этом.

Чтобы добраться до Белого дворца, нужно было выезжать из Тегерана на машине и следовать почти параллельно берегу Персидского залива, там была отстроена отличная бетонная трасса. На месте будешь примерно через два часа, потому что трассе легко позволяет поддерживать сто двадцать километров в час и даже более. Шахиншах, известивший всех о приеме, прислал в Тегеран несколько вертолетов — но как оказалось, все представители дипломатического корпуса предпочли передвигаться наземным транспортом. Может быть — чтобы лучше узнать страну. Не знаю.

Меня приглашение застало в посольстве, куда я приехал примерно в одиннадцать ноль-ноль по местному, чтобы уделить внимание накопившимся неотложным делам. Их было много, как и в любом нормально работающем дипломатическом представительстве нормально относящейся к своим подданным страны. Восемьдесят процентов из них коммерческие — но и им надо уделять внимание.

Приглашение доставил придворный скороход — здесь их еще не называли фельдкурьерами, и одевались они в довольно странный костюм, пошива… примерно середины девятнадцатого века, если на глаз. На боку у скорохода была старинная арабская сабля, а на носу — дешевые черные противосолнечные очки, которые он вероятно одевал когда выходил из дворца. Выглядело это дико…

Я прочитал послание, передал его Варфоломею Петровичу, сидящему рядом, тот прочитал его дважды, сначала просто прочитал, а потом еще зачем то с моноклем в глазу.

— Что-нибудь понимаете? — спросил я, потому что сам ничего не понимал.

— Весьма любопытно. Вы заметили приписку?

— Да, заметил. Их светлейшее величество будет весьма раздосадовано, если русский посланник не изыщет возможности присутствовать.

— Весьма интересная и многообещающая приписка. Особенно в сочетании со срочностью. Я бы даже сказал, Ваше превосходительство, что все это мероприятие затеяно ради вашего присутствия…

— Возможно. Как считаете, Варфоломей Петрович, судьба господина Грибоедова мне не угрожает?

— Навряд ли. Все таки цивилизация шагнула вперед. Но по правилам дипломатического этикета все же необходимо заранее предупреждать о предстоящем мероприятии. Кроме того — я заметил, ваше превосходительство, что ваше приглашение подписано лично, обычно подобные приглашения скрепляют факсимиле, а здесь стоит определенно личная подпись.

— Значит, это нечто насколько важное и срочное, что Его Светлейшее Величество не может ждать. В работе полагаюсь как всегда на вас.

— Будьте спокойны — важно кивнул Варфоломей Петрович.

Видите как просто? Нужно только доверять человеку и поддерживать его — и он и свою работу сделает, и твою заодно…

Кортеж собирался в центре города, на площади Шахидов — так звали тех, кто пал в боях за Персию, пусть эти слова и имели двусмысленный оттенок в свете того, что творят террористы. Дабы означенные террористы не сотворили что-нибудь с дипломатами в долгой дороге — шахиншах любезно предложил свой личный конвой, включая те самые шоссейные броневики, которые были изготовлены специально для него. Они должны были сопроводить кортеж дипломатических машин до Бендер-Аббаса, а потом и обратно…

На площадь мы вкатились одними из последних, не было по понятным причинам Арено и почему то не было фон Тибольта, посла Священной Римской Империи. Остальные все были здесь: Пикеринг с его удлиненным Кадиллаком, сэр Уолтон Харрис на его Роллс-Ройсе с заказным кузовом редкого типа ландоле от Маллинера, фон Осецки — он предпочитал римский Майбах, хотя фон Тибольт например ездил на Хорьхе. Собрался почти весь дипкорпус «стран второго эшелона» — богемец Гаррах с его Татрой, у которой двигатель стоит не впереди, а сзади как на некоторых спортивных авто, аргентинец де Виола — этот на Паккарде, француз Гиш[475] на Делайе, бельгиец Ля Рош на Миневре. Почти все дипломатические представительства любой уважающей себя страны снабжаются только автомобилями собственного производства, и мне в этом смысле стыдиться было нечего. Представительский Руссо-Балт выглядел так, что с ним мог сравниться только Роллс-Ройс, и…возможно еще заказной Майбах. Все остальное — не более чем переделанный для представительских целей ширпотреб.

Сигнала к отправлению почему то не было — поэтому дипломатический корпус покинул свои авто и начал делиться на кружки по интересам. Группировались в основном около машин североамериканского и британского посланников, никуда не пошел, так и остался у своей машины бельгиец, никуда не пошел и я, потому что общих тем для беседы не видел. Те же, кто собрался у машин — не обращали внимания на палящее солнце, переговаривались, аргентинский посланник, насколько мне помнится наполовину француз — экспансивно размахивал руками и что-то возбужденно говорил, так громко что отголоски доходили даже до меня. Обменивались взглядами, в основном недобрыми — увы, взаимопонимания в «концерте великих держав» не было уже давно, более мелкие страны этим успешно пользовались. За то время, пока я дышал воздухом — в парке Шахидов великолепный воздух, здесь высажены эвкалипты, и воздух в центре города как на курорте — поймал на себе доброжелательный взгляд Гиша, недобрый Ла Роша, неопределенный — Пикеринга. и заметил что сэр Уолтон вообще не желает смотреть в мою сторону. Поведение бельгийцев вообще изумляло — мало мы им помогали с пятидесятых по семидесятые, когда в из заморских колониях черти что творилось, а великие державы и в особенности Священная Римская Империя, имевшая там свои интересы, молча наблюдала со сторонки, ожидая пока Бельгия не выдержит и можно будет аннексировать эти территории на более чем законном основании. Берлинский мирный конгресс — любая страна несет ответственность перед всем миром за то, что происходит на ее территории, и если эта страна не справляется, то эта территория может считаться призом для любой другой страны. Вообще, если посмотреть на новейшую историю — то с пятидесятых и про сей день Россия упорно, методично, почти в одиночку играла роль «концерта великих держав», созданного в Берлине, замиряя, сохраняя равновесие, удерживая. Что в заморской Франции, что в Бельгии, что в Тихоокеанской зоне — всегда одно и то же. Такая политика, совершенно правильная по сути, восстанавливала против нас многих — взять того же Ля Роша, представителя страны. которой мы помогли, не бесплатно конечно, но помогли, вызвав ниагару яда из Берлина, Лондона, Токио, и даже омерзительную шутку, пущенную раздосадованным нашим «миротворением» кайзера — русская армия к услугам любого. Только прямой и недвусмысленный запрет Государя избавил германского кайзера от пощечины. Такое — не прощается…

А все просто. Мы — единственные миротворцы, потому что нам не нужно ничего кроме мира. Это немцы, создавшие почти что Соединенные штаты Европы, это итальянцы, носящиеся с безумной идеей mare nostrum[476] как курица с яйцом, это британцы, ведущие непрекращающуюся тайную войну — это им нужны капитуляции и территориальные приобретения, в то время как нам — только мир. Иногда я думаю о том, что восемьдесят лет мира, пусть пятьдесят из них — мира под угрозой ядерного армагеддона — это все же много.

Хотя… Какой к чертям мир.

В теплой компании где верховодил сэр Уолтон, бельгиец кивнул в мою сторону (только что пальцем не догадался показать) — и все над чем-то засмеялись. Это вывело меня из себя — но на из счастье в это время на площадь вкатилась с мигалками и сиренами автомашина жандармерии, давая тем самым сигнал к отправлению, и все стали поспешно рассаживаться по своим авто. Сел и я, запоминая бельгийца и него развязное поведение. Интересно, что оно означает.

Дорога до Бендер-Аббаса запоминалась только стоящими вдоль трассы грузовиками — чтобы пропустить нас, жандармы и дорожные полицейские додумались полностью остановить движение на трассе, из-за чего стало только хуже и водителям большегрузов и нам, да совершенно гладкую дорогу — машина летит как по воздуху. Из-за стоящих машин окрестности рассмотреть было невозможно, поэтому я решил поработать с взятыми в дорогу документами.

Дворец — а в Бендер-Аббасе я был впервые — потрясал, он был построен совсем недавно, но было такое ощущение, будто он стоял тут целую вечность, так хорошо архитекторам удалось его вписать в ландшафт. Он был построен на холме, на склоне холма так, что с него был виден Бендер-Аббас и часть Персидского залива, который здесь был узким как бутылочное горлышко. Дворец назывался белым — но на самом деле он был не белым, а светло-серым, чуть светлее окружающей его каменной осыпи. Обычно около дворца разбивают сад, и здесь это можно было бы сделать — завезти землю, поставить фонтаны — но этого ничего сделано не было, и в этом то и заключался замысел архитектора. Дворец выглядел не чужеродным образованием, он выглядел так, как будто стоял тут всегда, и даже фонтаны, в которых не было ни капли воды — подтверждали это…

Собрались на первом этаже, в бальном зале — классическом, с люстрами и русским паркетом, с высокими окнами-витражами. Помимо дипломатического корпуса было немалое количество генералитета и персидской знати, если ее можно было так называть. Я пробыл в этой стране не так много времени — но кое что я уже успел понять, в том числе и то, что такое в Персии знать. Она конечно называлась по-другому, но не в этом дело, дело было в том что она не была знатью. В Персии знатью считались лишь те, кого назначил знатью Светлейший — и он же мог лишить человека дворянства, так же легко, как и жизни. В России, да и в других нормальных странах — если человек приобретал потомственное дворянство — то лишить его титула было невозможно, даже поднимаясь на эшафот он оставался дворянином. Здесь вместе с расположением или милостью шахиншаха ты лишался всего. А потому и местных «дворян» нельзя было считать дворянами.

Никто ничего не объяснял, местный этикет я не знал вообще, и потому только присматривался и делал как все. Русский придворный этикет предусматривает выход — первым появляется Государь, ведя под руку супругу дуайнена дипломатического корпуса, дальше идет Ее Величество под руку с самим дуайненом. Дальше наследник и великие князья и княжны, все они идут не одни. а тоже с представителями дипкорпуса из наиболее дружественных стран. Всем им при проходе надо кланяться в пояс. Дальше иду представители венценосной семьи, но им кланяться можно лишь наклоном головы…

Здесь же все стояли и чего-то ждали, тихо переговариваясь между собой. Потом заиграла музыка, разговоры смолкли, все выстроились — и в зале, выйдя из парадных дверей появился шахиншах, к моему удивлению в форме фельдмаршала русской армии (я не знал, что у него есть это звание) и с фельдмаршальским жезлом. Все разговоры стихли, в зале установилась гробовая тишина.

— Господа! — шахиншах заговорил по-русски, не замечая, что в зале есть и дамы и их немало — сегодня день избавления. Наш гнев… — шахиншах почему то замолчал, осмотрелся и только потом продолжил — наш гнев пал на преступников, на злоумышляющих и жестоко покарал их. И в этом величайшая заслуга наших русских друзей! Только России Персия обязана своим процветанием, и даже — самим существованием. Единственно Россия, с ее разумной и миролюбивой политикой принесла мир туда, где его не было столетиями, прекратила распри, потушила костры взаимной ненависти, и дала мир и процветание многострадальным, веками угнетаемым народам Востока. Форма, которая сейчас на мне — форма фельдмаршала русской армии, единственной армии что принесла мир на Восток. Это — знак уважения великой стране. Здесь, и сейчас, Российскую империю представляет достойнейший человек, дворянин и русский офицер, князь Александр Воронцов, который лично внес огромный вклад в поражение преступников, трусливо засевших на афганской и британской земле. Здесь и сейчас, я называю этого человека своим другом, награждаю его Большой Звездой с рубинами и бриллиантами и присваиваю ему звание генерала жандармерии Персии, как достойнейшему из достойных!

Последние предложения я слушал будто в тумане — пол уходил из-под ног…

Хоть я стоял и не в первых рядах, передо мной поспешно расступились, и я понял, что пора и мне, законченному идиоту и тупице, подниматься на сцену, чтобы явить себя изумленной публике.

Что я и сделал. Хотя была бы возможность — провалился бы под землю. Господи это надо же так подставиться…

Ничего не сказав более, шахиншах лично водрузил на меня цепь с орденом, довольно массивным, надо сказать, и вручил красочно оформленную жалованную грамоту. Выступления от меня по-видимому никто не ожидал.

Интересно, имею ли я право все это принять? Надо сделать запрос — но скорее всего имею, страна то дружественная. Генерал жандармерии — вот дослужился. До голубого мундира — все предки из могил восстанут…

Поклонился, повернулся, чтобы идти обратно в зал заодно отметил реакцию публики. Дипломаты смотрели на меня так, как будто я прилюдно снял простите, штаны. Взглядами персидских жандармов и спецслужбистов можно было колоть дрова…

Пришел в себя я только на балконе дворца, куда я вышел, чтобы никого не видеть. Рядом обнаружил посла Пикеринга, он купил, выпуская клубы дыма как паровоз, и смотрел куда-то вдаль, туда, где в сгущающейся тьме плыли огоньки супертанкеров — проводка не прекращалась ни днем ни ночью.

— Здесь немало лукавых людей, господин Воронцов — задумчиво сказал посол Североамериканских соединенных штатов — я не первый день на Востоке и в каком-то смысле могу считать себя арабистом. До прибытия сюда я считался очень проницательным человеком — но мы дети по сравнению с ними. Иногда мне кажется, что они сами не понимают, где правда, а где ложь, что им все равно, что они говорят, правду или ложь. Привыкнете…

Еще ничего не поняли?

Своим поступком шахиншах полностью перевернул всю игру, поставил мне мат в один ход, намертво пристегнул к себе. Громогласно объявив, что акция в Афганистане проведена Россией — никак не думал, что он решится заявить такое — он переиграл всех нас. Меня в том числе. Теперь я лишен свободы маневра — полностью! Британцы для меня лично теперь злейшие враги, да и Ее Величеству есть теперь, о чем написать нашему Государю. Весь местный генералитет для меня теперь смертельные враги. Кто-то — тайный враг шахиншаха, а друг моего врага всегда враг. Кто-то — враг из зависти, потому что я получил Звезду и генеральский чин, по сути, просто так. Своим выступлением шахиншах дал им публичную пощечину, негласно обвинив их в том, что они не смогли решить проблему, которую русские решили за час.

Наконец для шиитов, для радикалов — я теперь цель и не более того. Не приведи Аллах попасть к ним в руки живым. Армии они никогда не мстят, потому что армия, это нечто неодушевленное, это все равно, что мстить камню. А вот конкретному человеку — они с удовольствием отомстят.

Можно сказать, что своим выступлением шахиншах Мохаммед подписал мне смертный приговор. Почти гарантированный.

И как хитро сделал, подлец!

Винить в том что произошло, следует только себя самого.

— Что вам угодно, сударь?

Пикеринг выпустил еще один клуб дыма, понаблюдал, как тот растворяется в вечернем эфире воздуха побережья.

— Например, поговорить.

— Боюсь, на сегодняшний день я весьма неудачный собеседник.

— Тогда предостеречь.

Мы посмотрели друг другу в глаза — и я понял, что посол Североамериканских соединенных штатов не так прост, как кажется. Хотя бы потому, что он уже все понял.

— Вам не кажется, что любые предостережения запоздали?

Посол тяжело вздохнул.

— Не кажется, сэр, не кажется. То, что вы успели сделать… не правда ли, этот фарватер положительно нуждается в углублении! Когда я вижу, как танкеры класса Суэцмакс[477] проходят в нескольких сотнях метров от берега, меня просто бросает в холодный пот…

Я скосил глаза. К нам шел сэр Уолтон Харрис.

— Мои поздравления с производством, господин посол — сказал сэр Уолтон не скрывая яда в голосе. Яда было так много, что в нем можно было захлебнуться с головой.

— Боюсь, с производством будут проблемы — сказал я.

— Какие же, позвольте полюбопытствовать.

— Позволю. Я являюсь контр-адмиралом флота, причем действующим — и как я смогу принять должность на берегу?

Сэр Уолтон засмеялся. Сейчас мы были квиты — за тот разговор в саду британского посольства…

— Боюсь сэр, вам придется обосноваться на берегу.

— Уолтон… — заговорил Пикеринг — тебе не кажется, что объявляют твой любимый танец. Останешься без дамы…

— Да, конечно. Прошу прощения, господа.

А вот дальнейшее стало для меня сюрпризом — североамериканский посол проводил британского взглядом, полным самой лютой ненависти.

— Подлый старый ублюдок… — негромко сказал он.

— Про кого это вы, сэр? — решил полюбопытствовать я.

— Вы поняли. Я готов прозакладывать свою коллекцию шотландских односолодовых, что эта тварь приложила руку к сегодняшнему спектаклю. Чувствуется рука мастера.

— Вы полагаете, что он настолько вхож во дворец? — недоуменно спросил я.

Пикеринг кивнул.

— Не только вхож. Иногда у меня возникают сомнения относительно того, чей же вассал эта страна. Ваш — или британский.

Сказанное было новостью для меня, это могло быть и провокацией — но обдумывать времени не было.

— Вы полагаете?

— Увы. Я говорю только о том, что вижу своими глазами.

— А почему вас это так беспокоит?

— Почему… — Пикеринг смял окурок и запросто сунул его в карман, только североамериканцы так могут — откровенно говоря, мне не нравитесь ни вы, ни Великобритания. Но кузены раздражают меня куда больше с тех пор, как я поплыл по мутным водам дипломатии. И вы, и они — не хотите играть по-честному.

— То есть?

— Товары. Рынки. Вы ставите торговые барьеры. Не хотите играть по честному, с открытыми картами. А мы, североамериканцы любим честную игру.

— Кто же играет с открытыми картами? Вы видели хоть одну игру, в которой играют с открытыми картами?

— То-то и оно.

— А как быть с доктриной Монро? Разве она не отдает вам целое полушарие.

— В политическом смысле. В экономическом — границы свободны.

— Ошибаетесь. Хотите, докажу.

— Извольте.

— Ваша финансовая система. Ваш вездесущий доллар. Вы создали систему, при которой курсы валют всех стран полушария привязаны к доллару САСШ, а не к другим ценностям, как к золоту например. И ли к активам госбанка казначейства. В результате другие страны вынуждены покупать у вас доллары и вести торговлю в долларах. А наши товары заведомо становятся неконкурентоспособными. Потому что на их цену накладываются издержки от валютообменных операций.

— Кто вам мешает послушать нас, и открыть свободную куплю-продажу валюты? Мы предлагали вам это неоднократно.

— Заметьте — с предложением доллара как резервной валюты. Хотя он хуже обеспечен, чем рубль. Если открыть рынок для свободных операций с валютой — к нам хлынет спекулятивный капитал. Сейчас тот, кто хочет купить в нашей стране скажем предприятие должен заработать рубли и купить его. А тогда — он просто придет и купит его за доллары. А кто сказал, что они обеспечены чем-либо? У вас даже казначейство — частная структура.

Внезапно я понял, что совсем отвлекся от мрачных мыслей.

— Спасибо.

— Как говорят в Техасе — будешь должен, парень. Вам привет.

— От кого?

— От дамы. Той, с которой вы познакомились в Лондоне.

— Не припоминаю.

— Отель. Известные события. В Гайд-парке. Не припоминаете?

— Нет.

— Печально. А эта дама надеялась, что вы их помните.

Только этого не хватало…

— А что эта дама помнит еще?

Посол помолчал, перед тем как ответить.

— Много, господин Воронцов. Очень многое. Я видел ее совсем недавно, и у нее остались самые теплые воспоминания. Признаться, я был удивлен тем, что вы, русский, столько сделали для моей страны.

— Я это делал не для вашей страны.

— О, да, конечно. Для своей. Но враг моего врага — мой друг, не так ли?

Посол Пикеринг протянул свою руку, большую, крестьянскую, крепкую. Немного подумав, я пожал ее — ведь враг моего врага и в самом деле мой друг. Любые союзы складываются из кирпичиков — и я горд тем, что одним из первых положил кирпичик в самое основание фундамента нового союза, который через несколько лет одни будут называть трансатлантическим, а другие — противоестественным.

В конце концов — дипломатию вершат не боги. Ее вершат живые люди.

Чуть повернувшись, я наткнулся на злобный взгляд из зала, от самого витража. Ла Рош, скорее всего британский посол оставил его вынюхивать. Донесет…

— Осмелюсь дать вам дружеский совет. Здесь вам ловить уже нечего. Уезжайте прямо сейчас. Возьмите машину, и выберите не ту дорогу, по которой вы ехали, прибрежную — а через пустыню, да не прямую. Сориентируетесь по карте. И возьмите отпуск, уезжайте на воды. Как минимум на месяц. Пока все не утрясется.

— Увы, но я не могу этого сделать.

Посол щелчком отправил сигарету вниз, проследил взглядом за полетом маленького огненного метеора. Сигарета упала на мраморные ступеньки, рассыпалась искрами и погасла.

— Как знаете. В любом случае — удачи.

Повернувшись, посол Пикеринг пошел в танцевальный зал.

Первому совету Пикеринга я последовал — и без происшествий добрался до Тегерана. Второму — нет.

03 июля 2002 года

Варшава, царство Польское. Следственный изолятор

Для графа Комаровского революция начиналась здесь.

Без уважения к его дворянскому титулу и к званию поручика лейб-гвардии его сунули сюда, в ДПЗ[478], который принадлежал Министерству Внутренних дел. Спасло его только то, что по каким-то причинам его записали в книге арестантов как пана Вороша (фамилию то придумали) и сунули в камеру, где было всего три места, причем одно пустовало. Второе занимал некий пан Юзеф, лысоватый живчик лет сорока, не унывающий даже в тюрьме и постоянно кому то звонящий по сотовому телефону, хотя в следственном изоляторе сотовых телефонов не должно было быть ни у кого.

Потолки в камере были высокими, койка — в три ряда, пан Юзеф по-хозяйски оккупировал самую нижнюю койку. Граф Комаровский хоть был и моложе и сильнее этого пана Юзефа — не имел никакого желания оспаривать уже существующие в камере порядки, а потому молча полез на вторую койку. Блатных правил он не знал, и знать их не желал.

Уже из первых слов пана Юзефа, которые мельком услышал граф Комаровский, стало понятно кто он такой — мафиози, контрабандист, занимается транзитом бадяжного спиртного из Варшавы дальше, по всей матушке России. Даже в ДПЗ он ни на секунду не оставлял свои дела и сейчас пытался выяснить текущее местонахождение каких-то цистерн, понятно с чем — по его представлениям они должны были уже быть на Московской железной дороге, но их там то ли не было, то ли их просто не удавалось найти, загнали в тупики. Пан Юзеф азартно ругался, называл кого-то «курвой блядной», обещал выйти из ДПЗ и всех «поставить на деньги». Под азартный матерок пана Юзефа граф сам не заметил, как уснул — все таки притомился.

Проснулся он, когда за решетками их камеры уже догорал закат, а пан Юзеф толкал его в бок, стараясь разбудить.

— Э, пан, вставай давай. Баланду проспишь!

— Что? — непонимающе спросил граф.

— Баланду проспишь, говорю! По первой ходке, что ли? Поднимайся, сейчас жрачку принесут!

Пан Юзеф прекрасно говорил по-русски — как потом узнал граф Комаровский, русский язык служил основным языком общения в криминальном мире, из-за того что блатной жаргон — «музыка» — был русским, и все блатные необъятной страны тоже знали русский — вот и общались в камерах только на нем. Были камеры с политическими, там предпочитали польский — но политические, это не блатные, «зоны» они не «держали» и старались вести себя тихо.

В свою очередь и блатные, презирая политических, старались с ними не связываться.

Принесли баланду. Загромыхала металлом кормушка — что-то типа небольшой откидывающейся вниз на девяносто градусов дверцы, в кормушку сунули миску с какой-то омерзительной похлебкой.

— Э, баландер! — заорал пан Юзеф — двое нас тут! Еще давай! А то шухер устроим!

Баландер сунул в кормушку свою жирную харю, подозрительно посмотрел по сторонам своими поросячьими глазками — но все таки выдал еще одну тарелку, вместе с нечистой ложкой. Каждому, кроме баланды полагалась еще пластиковая бутылка с питьевой водой, хоть в этом была какая-то цивилизация. И большой кусок хлеба на каждого.

Граф Ежи подозрительно посмотрел на стоящую перед ним бурду. Руливший за крокодилом[479] пан Юзеф с усмешкой посмотрел на него.

— Точняк, первоходочник. Жри, давай, другой пайки все равно не будет. А не будешь жрать, с голоду подохнешь, такой красивый.

Баланда оказалась на удивление питательной — какая-то крупа, разваренная в кашу и подлива, возможно даже мясная. В последнее время граф не мог посещать такие места, где можно было бы «куртуазно» насытиться — и поэтому уже через минуту с удовольствием наворачивал бурую, горячую жижу.

— Мясо воруют, с…и! — беззлобно сказал пан Юзеф, наворачивая свою порцию — чтобы ты знал, первоходочник, сам Государь Царь, да продлятся дни его, заступника нашего, повелел нам на довольствие сто пятьдесят граммов мяса в день давать. А эти — воруют и на базаре продают. И сами жрут — видал, какая у баландера ряшка жирная, в три дня не уделаешь! Ну да ничего… придет наше время. Меня пан Юзеф зовут, прошу любить и жаловать, это кликуха такая. Тебя как зовут первоходочник?

— Ежи мое имя — граф предусмотрительно не назвал ни фамилии, ни титула.

Пан Юзеф захохотал.

— Эк, ты дал… точняк, не въезжаешь. Погремуха у тебя есть?

— Что?

— И музыку[480] не знаешь — сказал уголовник — кликуха, кличка. Есть?

— Нет.

— Тогда будет… — убежденно сказал пан Юзеф — я здесь третьей ходкой уже, я тебя и покрещу… Тебя в чем обвиняют?

— В убийстве.

Пан Юзеф аж жевать перестал.

— А не гонишь? — подозрительно спросил он — смотри, здесь всё про всех становится известным. Ничего не скроешь, и за базар отвечать придется. В натуре за мокрое?

Графу если честно — порядком надоели эти расспросы и слова, половину из которых он не понимал, но он все еще находился в подавленном состоянии от своего ареста и от нахождения в тюремной камере, и поэтому «качать права» не стал, и посылать в дальнее путешествие — тоже.

— За убийство — повторил он.

— Эк, ты дал… молодой… я думал ты пожилых паненок на бабло раскручивал… или в университете речи крамольные да бунташские толкал… а ты вон что… и кого, по мнению полициянтов, ты завалил?

— Содомита одного убил.

— Содомита? Ну, тогда — в натуре свой. Содомиты это такие твари… случись им сюда попасть, им бы очко на андрееевский стяг зараз порвали. Не в фаворе здесь содомиты, молодой, содомитам — самое место там.

С этими словами пан Юзеф показал пальцем на темное пространство под нарами.

— Как же тебя покрестить то… Думал тебя… да не выйдет, не правильно это. Что полициянты говорят — ты как его?

— Говорят, застрелил.

— Застрелил… Ну, смотри… хоть у блатных это западло… ножом надо… будешь теперь ты Стрелок. Как?

Граф Ежи не ответил.

— Значит, Стрелок — убежденно сказал пан Юзеф — а сюда как попал? Здесь одни политические сидят. Да я.

— Куда посадили, там и сижу.

— Оно так… Не парься, Стрелок, привыкнешь. За мокрое — конфет не отвесят. Думай, пока время есть, как отмазываться будешь.

И, чтобы развеять мрачное настроение с улыбкой прибавил.

— Не парься, пан Стрелок… Кто не был — тот будет, кто был — тот не забудет… Ты пока слушай музыку, вслушивайся — пригодится.

Грохнули в дверь, лязгнула кормушка — баландер собирал порожнюю посуду…

Проснулись ночью — первым проснулся граф Ежи — сразу. Проснулся от привычного уху грохота. Он спал совсем не так как надлежит спать в тюрьме, где ночью могут опустить или зарезать, он спал крепким, без сновидений сном — но грохот автоматных и пулеметных очередей безжалостно вырвал его из бездонной трясины сна.

Граф перевернулся, чтобы посмотрел в зарешеченное окно — оно было как раз на уровне второго этажа шконки — и обомлел. Видно было немного, забор был высокий — но и того что было видно хватало, чтобы понять — что-то происходит. Все небо над Варшавой было разрезано алыми нитями трассеров, стреляли не только из автоматов, но и из пулеметов, причем совсем недалеко от ДПЗ.

— Что там, Стрелок? — приглушенно спросил со своей нижней шконки пан Юзеф.

— Стреляют.

— К нам не влетит?

— Нет. Думаю нет… забор.

Какие-то звуки, подобно волне, перекрывали даже хор автоматных очередей.

— Канай сюда.

— Что?

— Слазь вниз, говорю.

Пан Юзеф сидел на кровати и тыкал по кнопкам своего телефона, ругаясь последними словами…

— Неладное дело, Стрелок… тикать надо…

Внезапно — граф понял, что это за звуки раздавались во всех сторон. Он находился в блоке, где сидели «за политику» — и сейчас кричали арестанты. Боевой клич мятежников — слово «Польша». Оно выкрикивается не в два слога, как при скандировании — Поль-ша! — а в один слог, быстро — Польша! Получается как бы вызов, крик исторгается из горла, из самой души. Вот все политические и не спали — орали «Польша!», глядя на то, что происходит за окном.

Пан Юзеф наконец то дозвонился до кого-то.

— Земанек, ты? Дрыхнешь? Нет? Что на воле делается?

Получив какой-то ответ пан Юзеф повеселел.

— Добро. Заедешь за мной с утра… знаешь, где я. Склады все закрой… на халяву никого поить не будем. Так и скажи, если кто возбухнет — здесь — пана Юзефа добро. Тронете — порвут — так и скажи. Все, давай.

Бросив телефон на шконку, пан Юзеф от радости несколько раз хлонул в ладоши.

— Рокош!

— Что?

— Рокош, говорю! По всему городу бой… полициянтов бьют, русских бьют, жидов бьют. Наше время пришло. Завтра соскочим…

За ними пришли в пять утра, когда над Варшавой только занимался рассвет. Сначала кто-то пробежал по коридору, крича «Польша!» как оглашенный, потом загремели ключами. Отрывисто лязгнул засов.

— Сколько здесь!?

— Двое! — ответил за обоих пан Юзеф.

— Выходите, братья! Свобода! Польша!

— Польша… мать их так… — негромко выругался пан Юзеф — только и орать про Польшу. Как дела делать… Пошли… Стрелок…

В мрачном каменном коридоре — это было старое здание ДПЗ, построенное еще в начале прошлого века, строили на совесть — кипит людская толпа. Кто-то уже с кем-то разбирается — людской водоворот, кого-то месят ногами. Убивали тюремщиков — видимо, стояли до последнего, не желая выпускать на улицы уголовный сброд, оставались верными присяге до конца, хоть многие другие уже присягу эту предали. Кто-то просто пытается выбраться наружу как можно быстрее. Все решетки — настежь, двери в камерах — настежь, двери между блоками — настежь. Никто никого не пытается сдержать, все делают что хотят. На улице одна за другой гремят автоматные очереди, то ли в небо, то ли еще куда. Анархия…

— Двигай за мной, Стрелок — по-хозяйски распорядился пан Юзеф, смело бросаясь в людской водоворот.

Никому ни до кого не было дела — в том числе и до графа Комаровского, сына генерала Тадеуша Комаровского. Революция — это всегда анархия, если открывают камеры — то открывают их все и ни на что не обращают внимания. Это потом появится революционный порядок — какая-то копия нормального порядка.

Вместе с людской лавой их пронесло по коридору и выбросило в тюремный двор — там где принимали машины с предварительно арестованными. Двор был большим, обделанным плиткой, с двумя воротами, которые не могли быть открыты одновременно. Сейчас внутренние ворота были открыты — они сдвигались в сторону, въезжая в стену, внешние — снесены бронетранспортером, сунувшим внутрь свое тупое ребристое рыло. Внутри, там, где должны были разгружаться машины с арестованными — две большие машины, бортовая и самосвал, над бортовой — бело-красный флаг Польши. Прожектора включены все до единого, безжалостный свет слепит глаза. Люди с мегафоном, с оружием…

— Все, кто желает защищать Польшу — сюда! Получите оружие! Вступайте в армию Людову! Бей русских оккупантов! Бей жидов! Польша! Польша!!!

У машин — жидкое месиво толпы, пихают друг друга, матерятся. Граф Ежи остановился, чтобы понаблюдать за происходящим — и кое-что понял. Все организованно. Двое, с ноутбуком — они записывают желающих и дают опознавательный знак — бело-красную повязку на руку. И еще что-то — вроде карточек, граф Ежи не успел рассмотреть. Потом, те кто записался — подходили к машинам. С бортовой выдавали оружие — граф заметил, что это были автоматические винтовки, не русского образца, одного типа — значит, это где-то готовилось и винтовки поступили в Польшу централизованно. С другой машины выдавали снаряжение — разгрузочные жилеты, уже снаряженные. И гранаты.

— Стрелок!

Пан Юзеф схватил его за руку, вывел из кипящего водоворота толпы.

— Слушай сюда, Стрелок, слушай старого человека. За ворота выйдешь — иди куда хочешь. Но с рокошем не связывайся… Ни к чему это. Кровью умоешься. Пошли.

Вместе они вышли из пробитых бэтром тюремных ворот — граф успел заметить на броне следы от пуль. Значит — где-то была перестрелка, и, возможно — кто-то сражается.

— Юзеф…

Прямо у тротуара стояли две машины, Бенц и Татра, обе представительские, черные, поблескивающие лакировкой в неверном свете еще не выключенных фонарей. У них — несколько человек, все как один — в черных кожаных куртках, на груди поблескивают золотом цепи — показатель успешности контрабандиста. Многие побрили головы наголо, а кто нет — стрижка как военная, короткая. Вооружены до зубов — у каждого автомат, у кого на боку, у кого на пузе, пояс с пистолетом или двумя. Тоже — гранаты.

— Счастливо откинуться…

— Откинулся и слава Йезусу… — глубокомысленно заметил пан Юзеф — доброго здравия и фарта тебе, Франтишек, и и тебе Земанек и всем деловым кентам. Прибарахлился, смотрю…

— А то… бесплатно, б… Мы в очередь встали — типа за Польшу рубиться — нам дали. Забашляли немного — так нам еще дали. Тяжко сейчас жить без нагана.

И контрабандист захохотал.

— Язык прикуси… — сухо заметил пан Юзеф — где цистерны? Не нашел, небось? Башкой надо думать, а не автоматом. Ладно…

Пан Юзеф повернулся к графу Ежи.

— Если желаешь — работу дам. Сейчас все за Польшу ратуют, работать некому… а надо.

— Не желаю.

— Как знаешь… Тогда бывай, Стрелок.

Пан Юзеф повернулся к машинам, резко отмахнул рукой…

— Поехали!

Несмотря на раннее утро — везде в домах горел свет, на улице было много людей и автомобилей, людской вал тек по улицам, автомобили постоянно сигналили, внося еще большую сумятицу в происходящее. На тротуарах то тут, то там кровь, где-то убитые, на фонарях жуткими гроздьями — повешенные, многие в форме, полицейской и жандармской. Разбитые машины, многие — со следами обстрела, крови, какие-то сгоревшие. Битое стекло, аж хрустит при каждом шаге. Лица были у кого восторженные, у кого злые, остервенелые, кто-то уже был с боевым оружием, кто-то — с польскими флагами, некоторые — в полицейского образца бронежилетах, фуражках, многие пьяные. Кто-то наоборот — прятался, смотрел на происходящее с балконов, с каких-то балконов свисали на улицу красно-белые флаги. На перекрестке палили в воздух из ружей, во многих местах кричали «Виват Польска»…

У графа Ежи не было ни денег, ни оружия, и связи, он не знал ничего — что с отцом, что с Еленой, что вообще происходит. Но самое главное — он был на свободе, и он не задумывался ни на секунду относительного того, что делать и какую сторону выбрать. С властью, выпустившей из тюрьмы уголовников и вооружившей их — ему было точно не по пути.

Через некоторое количество времени ему попалась на пути разгромленная, перевернутая набок полицейская машина. Он сунулся туда, надеясь чем-то поживиться — но все выбрали до него.

Светало…

Примерно в семь часов по местному ему удалось раздобыть денег и еды. Он просто присоединился к группе, которая грабила и разносила еврейские лавки на улицах. Вместе с толпой вооруженных, уже пьяных, озверевших от вседозволенности и крови хлопаков, он вломился в лавку булочника, и пока остальные забивали ногами жида-торговца, вся вина которого заключалась в том, что он был еврей — граф Ежи разжился дневной выручкой и несколькими яичными булками, и умудрился унести ноги, пока остальные не догадались, что лишились обычного куша с лавки.

Пробежав больше квартала, он спрятался в каком-то дворе, где было тихо. Пересчитал «выручку» — получилось неплохо, пятьдесят рублей с копейками в злотых, самое главное была мелочь. Прямо там съел одну из прихваченных булок, давясь и ничем не запивая, только чтобы утолить голод. Деньги рассовал по карманам — в ДПЗ тюремные робы не выдавали и он был в том, в чем его арестовали. Потом уже не торопясь съел еще одну булку — и только тогда почувствовал, что насытился. Теперь можно было действовать.

Почему то при любых беспорядках первыми страдают общественные телефонные кабины — вандалам и анархистам очень нравится их ломать и вырывать трубки. Ему пришлось пройти не один квартал, прежде чем он нашел целую — все это время он присматривался к тому, что происходит на улицах. Количество людей не увеличивалось — а вот оружия на руках становилось больше буквально с каждым часом. В городе продолжали стрелять.

Закрывшись в телефонной будке, он подкормил аппарат монетами и набрал первый номер, сотовый — трубка отозвалась противными гудками. Значит, Елена либо выключила аппарат, либо его потеряла, либо…

Что «либо» — думать не хотелось.

Второй номер — номер кабинета отца. Не отвечает вообще. Номер дежурного штаба округа. Ответа нет.

А вот это уже серьезно. Отца может не быть на месте — но дежурный по штабу военного округа должен быть на месте, даже если небо падает на землю.

Покопавшись в памяти, граф Ежи скормил автомату еще несколько монет и набрал санкт-петербургский номер. Как и любой младший офицер Гвардии он должен был быть готовым к действиям в чрезвычайной ситуации и знал с кем и как выходить на связь, если ты оказался во враждебном окружении и оторвался от своего полка. Гвардия в государстве была — совсем не для того, чтобы на парадах красиво дефилировать.

Ответили после десятого гудка — так и должно было быть, это сделано для того, чтобы если кто-то набрал этот номер случайно — то положил бы трубку.

— Слушаю вас? — раздался нейтральный, возможно даже принадлежащий роботу-автоответчику голос.

— Личный номер один-два-пять-семь-один-девять-семь-три, проверьте — сказал граф Ежи, четко проговаривая каждую цифру.

Разговор прервался, в телефонной трубке заиграла знакомая мелодия «Боже, царя храни». Звуки этого величественного и патриотичного гимна для каждого русского и того кто считал себя русским были опорой и поддержкой, даже если мир вокруг распадался на куски. Это было напоминанием о том, что Держава — существует, и она — защитит. Каждого.

Граф Ежи не задумался даже ни на секунду, делая то что он делал сейчас. Да, он был поляком — но он не хотел той Польши, которая рождалась сейчас. Тот же пан Юзеф — его что просто так посадили? По повадкам — сразу понятно, что за зверь и где ему место. Сейчас он на свободе — кому от этого лучше? А то, что выпустили и вооружили уголовников — они что, за Польшу? Большая часть пойдет грабить, разбойничать, сводить счеты, пользуясь полученным оружием. В Польше воцарится кровавый хаос.

А эти… которые булочника забили ногами — это что ли, надёжа и опора новой Польши? А завтра они еще кого-то ногами забьют? А потом что будет?

Нет… к чертям такую Польшу.

Музыка прервалась, трубка ответила уже не холодным электронным, а явно человеческим голосом.

— Ваше имя и воинское звание?

— Ежи Комаровский, поручик Его Величества лейб-гвардии Польского Гусарского полка.

Едва слышно застучали клавиши.

— Принято. Слушаем вас.

— Мне нужен дежурный офицер оперативного управления Генерального штаба. Не помощник, а именно дежурный.

Тем самым граф Ежи подтвердил, что он действительно офицер гвардии и знает, кто в Генеральном штабе имеет право принимать решения.

— Минуту…

Голос снова сменился — теперь это был явно голос старшего офицера, привыкшего командовать.

— Дежурный, полковник Лодейко.

— Господин полковник, я Ежи Комаровский, поручик Его Величества…

— Это мне уже доложили, поручик. Что имеете сообщить? Запись включена.

— Нахожусь в Варшаве, в отпуске. В городе начался вооруженный мятеж, разгромлен дом предварительного заключения, все заключенные выпущены, им роздано оружие. Оружие раздают централизованно, с машин, записывают при этом в Армию Людову, призывают убивать русских и евреев. В городе погромы, перестрелки, население большей частью на улицах, с оружием. Видел сгоревшие полицейские машины, сожженные и разграбленные лавки. Организованного сопротивления не наблюдаю.

Граф Ежи подумал, не забыл ли он чего еще.

— Да… еще… у всех мятежников есть бело-красные повязки, так они опознают друг друга. Это все что имею сообщить.

— Минутку, ожидайте на линии, поручик.

На сей раз ждать почти не пришлось, к телефону подошел еще один человек.

— Подполковник Кордава, разведка. Откуда вы звоните?

— Из телефонной кабины общего пользования.

— Вы знаете, где находитесь?

— Нет. Не могу сказать точно.

— Хорошо. Теперь вы Стрелец, повторите!

Непостижимо уму. То Стрелок, то…

— Стрелец.

— Верно. Ваша задача — выжить, ни во что не ввязываться, продолжать информировать нас о происходящем. Каждое свое сообщение предваряйте словом Стрелец, тогда мы поймем от кого оно.

— Так точно.

— Вы пытались связаться со штабом Варшавского округа?

— Никак нет, только с Виленским. Командующий — мой отец.

— Результат?

— Не отвечает ни один телефон.

— Хорошо. В городе есть сопротивление?

— Организованного — не наблюдаю.

— Хорошо. Постарайтесь прогуляться по набережной, узнать, что к чему. Не ввязывайтесь ни во что, не подходите близко к зданию штаба.

— Так точно.

— Следующий сеанс связи — через четыре часа. Теперь повесьте трубку и немедленно уходите оттуда!

Граф Ежи трубку повесил. Но перед тем как уйти — набрал еще два заветных номера — сотовый отца и поместья.

Ни один не ответил.

Первым делом он раздобыл оружие. Это оказалось не таким сложным делом, все произошло как по пословице — если гора не идет к Магомету…

Повесив трубку, он влился в людской поток, уходя от того места, где только что звонил. Примерно осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, где он. По названиям улиц понял — Старо Място, до штаба не так уж далеко. Надо идти на набережную.

На перекрестке — бронетранспортер, неизвестно откуда взявшийся, над ним — польский флаг, красно белый, без герба — явно приготовлен заранее, не намалеван за одну ночь. У бронемашины — небольшая сходка, что-то вроде митинга, большинство из собравшихся, не менее половины вооружены ружьями и автоматическими винтовками. С бронетранспортера вещает мегафон.

… законный король Польши Борис Первый во время чрезвычайного заседания Сейма во всеуслышанье объявил о разрыве унии с Россией и об образовании неподлеглой Речи Посполитой. Объявление об этом сделано несколько часов назад в присутствии владетельных панов польского государства, посланников Австро-Венгрии, Священной Римской Империи и Британии. В настоящее время ведутся переговоры о признании независимой Речи Посполитой со стороны Австро-Венгрии, после чего воля польского народа к самоопределению будет признана на международном уровне. Воля польского народа заключается в том, что Речь Посполитая и ее король Борис Первый являются единственными выразителями и законными представителями интересов польского народа. Все политические заключенные освобождаются из темниц, чтобы присоединиться к ликующим полякам. Согласно распоряжению короля Бориса Первого вся собственность, накопленная жидами и русскими оккупантами на крови и вековых страданиях польского народа национализируется в пользу поляков, а означенным жидам и русским оккупантам дается двадцать четыре часа на то чтобы навсегда покинуть Речь Посполитую…

Дальше Ежи не стал слушать — просто не мог поверить своим ушам. Бочком начал выбираться из окружившей бронетранспортер толпы.

Король Борис Первый — это вообще кто такой?

Пресвятой Иисус… это же тот самый хам, которого он приложил о перила Константиновского дворца на балу… когда познакомился с Еленой… по-нормальному.

И этот невоспитанный хам, подонок и быдло — глава Польши?!

Ноги несли его по тротуару — а на глаза попался лозунг, нанесенный черной краской на стене по трафарету через равные промежутки, черным на желтое. Самый страшный, какой только можно представить.

ПАНУЕМО!

То есть — можно.

Можно — грабить и убивать. Можно — рушить государство, рушить налаженную жизнь, скатываясь в липкую от пролитой крови трясину рокоша. Можно — убивать русских и евреев, господи… это же получается — слова короля! Когда такое еще было? А… было, в Париже, во время Варфоломеевой ночи, там король сам лично убивал… четверть населения города, столицы великой державы за одну ночь полегло. Неужели с того времени — ничего не изменилось?!

А вот эти отморозки, которых они выпустили из дома предварительного заключения вместе с ним и раздали оружие… Они ведь не будут спрашивать — кого можно. Можно — значит можно. Понеслась!

В крови захлебнемся…

— Руки в гору, пан! Пошел!

Что-то твердое, холодное уперлось в спину, слева уже стояли, блокируя рывок, справа — стена, не уйдешь.

— Сюда пошел! Тихо! Вобью!

Они свернули в какой-то проулок, потом во дворик, тихий, уютный варшавский дворик, которому не было никакого дела до шумящего на улице рокоша.

— Повернись. Часы, деньги — давай все, пан! Не то вобьем!

Граф Ежи медленно повернулся. На него смотрели два уголовника — иначе и не скажешь. По теории Ломброзо такие — никем кроме уголовников быть и не могут. Массивная челюсть, щетина, мутные, злобные глаза.

— Нету часов — граф Ежи поднял руку.

— Что, пан такой бедак, что даже часов нет? — издевательски спросил один.

У обоих — бело-красные повязки на рукаве, у одного — пистолет, у второго — еще похлеще, автомат. Понятно… откуда выгреблись такие… и прежде чем Польшу защищать, решили свое финансовое состояние поправить.

— Я с кичи откинулся только… — сказал граф, вспоминая словечки, бытовавшие в ходу в доме предварительного заключения. Там все только и мечтали о том чтобы откинуться, да как можно быстрее.

Блатные переглянулись. На их месте, он бы так не делал, стоя настолько близко от намеченной жертвы.

— Где чалился? — спросил один.

— В ДПЗ, за мокруху. Утром, базарю, откинулся.

— Стопорила[481], что ли? — мрачно проговорил один из блатных — а ты не гонишь? Кого из людей [482] знаешь?

— С паном Юзефом на киче чалились.

По тому, как переглянулись блатные, граф понял — пана Юзефа они знают. Надо закреплять успех.

— Пошли, братва, бухнем за неподлеглость[483]! У меня лавэ есть!

С этими словами он сунул руку в карман, достал ее, сжатой в кулак и протянул ближе всех стоящему блатному, разжимая кулак в котором были деньги из разграбленной булочной. Тот опыта не имел, поэтому шагнул вперед, теряя равновесие и протянул левую руку, чтобы взять предложенные деньги.

И — раз! Правой рукой граф Ежи захватил его левую и рванул на себя, сам делая шаг вперед. Доля секунды — и он уже прикрыт от второго блатного, лихорадочно пытающегося перекинуть в руку автоматическую винтовку и от непривычки запутавшегося в ремне.

И — два! Левой рукой захват шеи, рывок вперед и вверх. Противный хруст — и тело бандита с пистолетом обмякло в руках.

И — три! Граф упал на землю спиной, он видел что не успевает и ему надо было уйти с линии огня автоматической винтовки. Тело убитого им бандита по-прежнему прикрывало его, отпустив сломанную шею он наконец то нащупал пистолет.

И — четыре. Не ожидавший падения своего противника бандит хоть и разобрался со своим автоматом — но он не успевает, катастрофически не успевает. Единственное — если у бандита не дослан патрон в патронник — ему конец, на то чтобы дослать нужно как минимум две секунды, их у него нет. Палец сдвигает предохранитель.

Бах! Бах!

С подломившимися моментально коленями и двумя пулями в животе вооруженный автоматом бандит сгибается пополам и потом медленно валится на бок. Патрон все же был в патроннике, «не на фу» брали.

Оттолкнув с себя тело первого бандита, граф Ежи перекатился, держа пистолет наготове, прислушался. Где-то впереди хлопнула дверь, кто-то высунулся на улицу — и захлопнул дверь обратно, решив не вмешиваться в чужие разборки.

Оно, в общем-то и правильно.

От первого убийцы граф Ежи разжился складным «финарем», явно самодельным, тонкой, засаленной пачкой злотых, кастетом и пистолетом марки Штайр. Запасного магазина не было… но в нем восемнадцать патронов в магазине значит — шестнадцать должно остаться. Это хорошо. Еще граф Ежи нашел нечто вроде плитки шоколада, только вполовину меньше обычной и с каким-то странным знаком на фольге — полумесяц. Лизнул языком — горькая. Явно не шоколад, но что — неизвестно. На всякий случай сунул в карман.

Второй если и был жив — то это было ненадолго. Он был экипирован куда солиднее — автомат Vz58 со складным прикладом под казачий патрон 7,62*45 с маленьким и дешевым богемским коллиматором ОКО, подсумок с четырьмя набитыми магазинами, еще один, получается в автомате. Пачка злотых, потолще, перочинный нож. Та же самая плитка, от которой то ли откусили то ли отрезали уже. Сотовый телефон, что тоже будет нелишним. Большой носовой платок… даже не платок, под цвет флага.

Все это пан граф распихал по карманам, постоянно оглядываясь — не идет ли кто, готовый в любую секунду выстрелить. Напоследок сорвал со второго бело-красную повязку — на липучке, не самодельная. Приладил себе на руку. Носовым платком под цвет флага замотал нижнюю часть лица, так делали болельщики на стадионах во время массовых бесчинств. Многие ходили так и сейчас, во время рокоша.

— Привет… — сказал граф Ежи несостоявшимся разбойникам и защитникам неподлеглости Польши.

После чего — легким бегом потрусил вглубь дворов. В варшавских дворах — сам черт ногу сломит, затеряться там — проще простого…

Петляя по дворам, он вышел на улицу, даже не заметил на какую. Где то сзади — горохом сыпались выстрелы, частил автомат.

Неподлеглость…

У выхода на набережную Вислы он заметил первые признаки новой власти — опять раздавали оружие, тут же были расклеены, прямо на стенах домов какие-то бумаги. Он подошел, посмотрел.

Об армии людовой.

О депортации русских и жидов.

О конфискациях.

Прямо поперек указа о депортации кто-то усердный начертал черным маркером, жирно.

Бей жидов!

А вот и еще похлеще…

Об исконных землях Речи Посполитой.

Ум есть — нет?!

Граф Ежи хорошо знал историю Польши, то есть Речи Посполитой или Виленского края, в зависимости от того, кто и как это воспринимал. Знал он и о том, что Речь Посполитая погибла из-за рокошей. До тех пор, пока государства были рыцарские — польская гусария успешно держала границы, схватываясь и с московитами и с тевтонами и с кем только еще. Какое то время у Польши был шанс даже полностью подчинить себе Московию… польский ставленник сидел на русском троне и будь он хоть чуточку умнее, а польские паны не были бы при этом польскими панами…

Но потом пришло время государств, пришло время наемных армий, пушек и кораблей. А Польша — продолжала гудеть сеймами и рокошами, права «вольного вето» хватало, чтобы единому пану распустить сейм. Королю богатые магнаты говорили «молчи, не то башку снесу»[484], податное тягло было распределено только на быдло, а магнаты платить налоги не желали, и вообще в распоряжении у крупнейших и богатейших из них были целые города, в которых жили не по законам, а по воле магната. Стоит ли удивляться, что все так кончилось?

И если уж на то пошло — русская оккупация, как сейчас ее называют была не худшей из возможных, если сомневаетесь — посмотрите, что австро-венгры творят и творили в Кракове. Тот же граф Ежи — мог по своему желанию поехать и побывать в любом месте, которое раньше принадлежало Речи Посполитой, надо — так оседлал Мазерати, несколько часов стремительного лета по отличной бетонной трассе — и ты на берегах Днепра, в древнем Киеве, пьешь вино в каком-нибудь ресторанчике с летней террасой и охмуряешь дам, которые там чудо как хороши. Многие паны в этом город на выходные наведывались, дома там имели. А теперь что будет? Они всерьез хотят вернуть Киев? И как можно вернуть то, что у них и не отнимали?

Никак не выражая своих эмоций, граф Ежи отошел от спешно наклеенных плакатов, постоял у машины.

… русские должны нам заплатить за время оккупации один триллион злотых, все эти деньги пойдут полякам, которые не побоятся возвысить свой голос в защиту Родины. Эту сумму нам присудят по решению Гаагского арбитража…

И впрямь — больные на всю голову. Какой триллион злотых?! А почему не два?! Или три?!

Чуть отойдя, граф обнаружил еще одно столпотворение — в центре него был старенький Жук, развозная машина, производящаяся в Польше и пользующаяся спросом по всей Руси Великой благодаря неприхотливому мотору и грузоподъемности в одну тонну. Там раздавали — бутылочками по 0,33 — спиртное и еще что-то. Что именно — граф не заметил, потолкавшись — пошел дальше.

Никто не работает. На улицах — полно подвыпивших, не пьяных — а именно подвыпивших, веселых, кто-то точно рассчитал дозу. На той стороне улицы — кто-то громит лавку модного дамского белья. Иезус-Мария, белье то им зачем? Чуть дальше — щерится черными провалами окон выгоревший изнутри полицейский участок, стены исклеваны пулями, на столбах висят полицейские.

Рокош…

Машины — пробиваются по улице, на дороге много брошенных, из окон торчат красно-белые флаги на древках, автоматные и пулеметные стволы. То тут то там — частит стрельба, вспыхивает — и сразу затихает, в кого и зачем стреляют — непонятно. Все давят на клаксон, и это создает непрекращающийся, бьющий по ушам гул.

Кто-то толкнул его в бок, схватил за руку.

— Пшел вон, пся крев… — брезгливо проговорил граф.

Подействовало — отстали.

Петляя по улицам, придерживая автомат и спасая карманы от воришек — они работали вовсю, один раз он засек чужие пальцы в кармане, перехватил, дал доброго пинка — граф неспешно вышел на набережную, огляделся…

Пресвятой господь…

Не веря своим глазам, он бросился через улицу, рискуя ежесекундно попасть под машину, вцепился руками в чугунные перила, окаймляющие набережную Вислы, схватил так, что еще немного и что-то сломается, или перила или пальцы. Невидяще, граф смотрел через реку — силясь понять, и не понимая…

Вместо здания штаба округа, того самого где он работал, массивного, пятиэтажного, угловатого, старинной постройки здания, гордо и с непоколебимым достоинством взирающего на реку и на город остался лишь обгорелый скелет. Часть фасада была вывалена… — господи, это какой же силы должен был быть взрыв, там же стены армированные, не в один кирпич… все стекла выбиты. Над зданием — лениво реет бело-красный польский стяг как символ победителей.

И точно такой же стяг — на здании штаба Варшавского военного округа, целехонького, ни единое окно не выбито. Эти — переметнулись. Господи… там же русский командующий… неужели и он?! Или просто — убили?!

Какое-то время граф Ежи так и стоял, живым памятником самому себе. Он смотрел на разоренное здание штаба, на польский флаг — и копил, как немыслимую драгоценность копил ярость в чаше души своей. Только бы не расплескать до времени…

Автомат — верный стальной друг — торкнулся в бок.

Ну… падло… держитесь.

01 июля 2002 года

Афганистан, Пандшерская долина. Аль-Хиджра

Однажды один из сподвижников изъявил желание переселиться из Мекки в Медину, на что посланник Аллаха (да благословит его Аллах и приветствует) сказал ему: «Горе тебе, дело хиджры тяжёлое!»

С давних времен люди шли этой тропой. Они шли ей еще во времена Александра Македонского, известного здесь как Искандер Двурогий, они шли здесь во времена Дурранийской Империи — короткого периода расцвета Афганистана. Этот путь был уникален, путь разбойников контрабандистов и воров. Издревле, через Афганистан проходит торговый путь, он начинается в Бухаре, пересекает Пяндж, потом идет по Салангу, причем когда не было тоннеля там пользовались переходами, потом идет до Кабула, столицы Афганистана — и там резко раздваивается. Одна часть пути идет на Кандагар и дальше, через пустыню — в порт Карачи, крупнейший порт в регионе[485], где грузятся на корабли и оправляются во все части света. Точно таким же путем дорога идет и в обратном направлении. Второй путь — поворот на девяносто градусов на Восток, и до Джелалабада, а потом, через Хайберский проход до еще одного крупного торгового города Индии — города Карачи. В Карачи чаще всего товар меняет хозяев, перегружается — и его развозят по всей Индии. Но проблема в том, что у этих маршрутов есть одна ключевая точка — Кабул. Да проклянет Аллах короля Гази-шаха, полукровку и тагута, и его нукеров, озверевших от жадности и безнаказанности и ведущих себя так, как будто они забыли и про Аллаха, и про последний день, и не знают, что их ждет на Суде. В Кабуле со всякого груза надо платить пошлину, да такую, что заплатив ее честный торговец может и разориться, если ее платить, то торговать нет смысла. Какие-то торговцы подгадываю, когда таможенные сборы будут собирать их родственники и соплеменники, но если нукеры Гази-шаха не дай Аллах узнают об этом, то… Перед базаром установлены несколько столбов с перекладинами, а на них, головой вниз висят нечестные торговцы и предавшие раиса сборщики налогов, а кишки их свисают до самой земли. Наглядная демонстрации того, что кабульского раиса не следует обманывать в деньгах.

Но есть и еще одна дорога, куда более опасная. Нужно свернуть и дойти до кишлака Руха, а дальше идти прямо по Пандшерскому ущелью, узкому, практически не контролируемому властями, полному душманов. Стены ущелья в некоторых местах так узки, что два грузовика, столкнувшись нос к носу разъехаться не смогут, и потому чаще всего товар здесь возят на ослах. На этой дороге с тебя снимут дань или душманы — они отберут все, а тебя возможно убьют — или воины Джихада, те возьмут только то, что положено, а тебя проводят до конца ущелья, потому что они боятся совершить грех перед Аллахом. Так пополнялась казна воинов, ведущих непримиримую борьбу с властями за торжество ислама на этой истерзанной земле, афганцы и британцы не раз бомбили эту дорогу, но так ничего этим и не добились, ибо скалы крепче дурных людских намерений. Самое главное — эта дорога выводила на стык границ трех великих империй — Британской, Японской и Российской. Большинство грузов шли отсюда в Британию и из Британии в Афганистан без грабительских поборов короля — но были и те, кто вез грузы в Японию и Россию. Пещеры в тех местах порой представляли настоящие пещеры Алладина.

У них было две возможности. Первая — пересечь ущелье и идти напрямую к русской границе, идти опасными, нехожеными тропами, и для этого им пришлось бы пересечь Саланг. Вторая — идти по ущелью или параллельно ущелью, тут было много людей, вооруженных людей — но с ними были пуштуны. Более того — это были пуштуны из хорошо известного, воинственного и хорошо вооруженного рода племени Джадран, с которыми не стоило связываться никому. Все пуштуны были хорошо вооружены, у них имелись целых четыре пулемета, а к ним достаточно патронов, что отличало их от бедных племен, вооруженных лишь старыми винтовками да дедовскими саблями. Им надо было выйти к самой границе хоженой тропой, а потом за ними прилетели бы вертолеты. Потому они решили идти самым простым путем — по тропе, по ущелью.

Их теперь было шестеро — в пути к ним прибился единственный выживший при катастрофе самолета в горах, рыжий британский солдат, ростом чуть выше среднего, который все время почему то прятал глаза. Сначала его вели на аркане, потом — освободили под ручательство еще одного члена отряда, которая вынуждена была скрывать свои длинные светлые волосы, и которая лучше всех в группе знала английский язык. Пуштуны вообще были настроены на то чтобы либо грохнуть британца, либо потребовать за него выкуп — но они знали, что русские, которые идут с ними в караване — друзья шейха, от русских поступает оружие, которое сейчас находится в их руках, и шейх приказал не обижать русских ни словом ни делом. Русские заступились за солдата — что ж, если русским нужен этот рыжий доходяга — пусть забирают…

А получилось все так…

Старый Шорт Андовер, который прислали за принцем и его сопровождающими был произведен больше двадцати лет назад, и за это время успел изрядно устареть. Мощности двигателей не хватало на то, чтобы поднять самолет повыше над горами, они захлебывались в разреженном воздухе — и самолет еле тащился над снежными пиками, ища в белой стене гор провалы и с облегчением ныряя в них. У него не было ни запаса скорости, ни запаса высоты — стоит ли удивляться, что произошло то, что произошло?

На одной из едва заметных троп, с которых был хороший обстрел, стояла небольшая колонна. Это были ослы, впряженные в телеги, а на телегах было оружие: крупнокалиберный пулемет ДШК и спаренный зенитный Виккерс на второй. Здесь не было укрепленный район, известный британцам — пилот Андовера летал в этих горах не первый год, знал опасные места и никогда бы не сунулся в них на своей старой телеге. Но тут не должно было быть ничего опасного.

Самое интересное было то, что около этих телег были воины сразу из двух племен. Одни выступали продавцами, другие — покупателями. Дело в том, что каждый род любого афганского племени самостоятельно обеспечивает себя оружием, если не состоит у кого-то на службе. Вот, глава одного из родов решил женить старшего сына и заслал сватов в соседнее племя, а семья невесты, с которой будущий жених случайно познакомился у родника, не будь дураками затребовала богатый выкуп: стадо скота и некоторое количество дорогих тканей. Кроме того — по традиции перед свадьбой молодоженам надо выстроить дом, а это тоже стоит денег. А денег не хватало, и поэтому глава семьи решил продать кое-что ненужное в хозяйстве, потратив вырученные деньги на обустройство судьбы сына. Пройдясь по всем закромам, он выбрал на продажу два пулемета: ДШК, который он взял лично в бою с соседним племенем, и Виккерс, который отступая бросили трусливые британцы. По его расчетам, вырученных денег от продажи такого хорошего оружия должно было хватить, и даже остаться на то, чтобы накрыть подобающий случаю достархан. Чтобы не возить оружие далеко — он решил предложить его главе того рода, из которого происходила невеста. Взяв пару запряженных в телеги ослов, погрузив на них товар, и взяв с собой нескольких вооруженных мужчин его рода, глава семьи отправился навстречу своим будущим родственникам.

Договорились встретиться они на нейтральной территории, так чтобы никому не было обидно, выбрали такое место, где можно было бы пострелять, дабы проверить товар, ибо даже если ты произнесешь слова «халва» тысячу раз, во рту от этого не станет сладко.

Вот только родственничек, да покарает его Аллах за жадность — оказался себе на уме. Выслушав деловое предложение — уступить оба этих прекрасных пулемета за двадцать тысяч афгани, он задумчиво почесал рыжую, нетипичную для афганца бороду, не спеша давать ответ.

— А скажи-ка… уважаемый Абдалла… что в этом оружии такого, что ты дерешь за него три цены? — сказал он.

Отчего Абдалла-эфенди, отец жениха сильно расстроился.

— Уважаемый Фазлутдин. Красота твоей дочери известна как по ту сторону Саланга, так и по эту, и я уверен, что Аллах пошлет ей и моему сыну дюжину бачат, которые продолжат мой и твой род. Но даже это не заставит меня согласиться на твою грабительскую цену, и отдать товар за бесценок. Хвала Аллаху, я взял этот товар в бою, и намерен получить за него достойную цену. И если ты будешь упорствовать в своем стремлении бесцеремонно ограбить меня — Аллах свидетель, я направлю свои стопы в Кабул, чтобы получить за свой товар достойную цену!

— Уважаемый Абдалла, не премину напомнить тебе, что такое оружие запрещается покупать и продавать под страхом смерти, неверный тагут Гази-шах, да покарает его Аллах своей рукой, трусливо трясется в своем дворце всякий раз, когда мужчины начинают стрелять из такого оружия. Если ты пойдешь с этим в Кабул — то лишишься не только товара, но и жизни, и как же состоится свадьба, если твой сын будет в трауре по отцу, а Амина, получается, так и останется без супруга?

— Уважаемый Фазлутдин, твоя предусмотрительность делает тебе честь, но моя хитрость ничуть не меньше твоей предусмотрительности. Ведь я могу пойти в Кабул и не везя с собой товар, а в Кабуле я зайду на рынок как покупатель, и даже не заплачу пошлины за право торговать на нем — но на самом деле я зайду на рынок как продавец, но ведомо о том будет только Аллаху, и тому с кем я заключу сделку.

Фазлутдин-эфенди, отец невесты начал нервно кусать губы, стараясь скрыть раздражение. Попытка сбить цену успехом не увенчалась.

— Позволишь ли ты, уважаемый Абдалла осмотреть этот товар, чтобы сведущий человек дал заключение о том, какая цена за него будет справедливой, а какая будет лихвой, противной Аллаху?

— Осматривай, и да будет Аллах поручителем честности твоего человека.

Фазлутдин действительно привел с собой сведущего человека — старого муджахеддина, который потерял на пути джихада ногу, но остался верен Аллаху и его пути. Этот человек, опирающийся на грубо сделанный протез из дерева, сноровисто залез на телегу, и начал проверять пулеметы. Потом он достал нож, и начал зачем то стукать им по вороненой стали. Потом слез с телеги и объявил.

— ДШК — японский[486], а Виккерс в хорошем состоянии, но довольно старый и от него можно ожидать всего чего угодно.

— Японский! — взвился Абдалла-эфенди, чуть не подпрыгнув на месте — японский? Ты говоришь японский? Вероятно Аллах покарал тебя за что-то, отняв у тебя зрение, берегись — как бы он не отнял у тебя язык за то, что ты лжесвидетельствуешь! Какой японский, если на ствольной коробке номер и клеймо русского оружейного завода!?

— Я это видел — бесстрастно сказал муджахеддин — но есть и другие признаки. На этом пулемете часть деталей, на которых есть клейма, действительно русской выделки, но ствол и механизм, а это самое главное — японские. Клеймо на ствольной коробке ничего не значит, важно то что находится внутри. А оно — сделано из дурной, мягкой стали, не такой, из какой оружие делают русские. И при интенсивной стрельбе пулемет просто сломается и замолчит, а муджахеддины, которые стреляют из него, станут в этом бою шахидами. Аллах, да будет свидетелем моим словам!

Вообще то — это было правда. Естественно, Абдалла-эфенди не стал бы продавать русский ДШК, такой нужен был ему самому. Они с сыном весь вечер сидели, переставляя детали с одного на другой, а нужные детали, чтобы восстановить русский ДШК они рассчитывали заказать у первого же русского каравана, проходящего этими местами. Не нае…ь, не проживешь, как говорится, и теперь Абдалла-эфенди больше возмущался тому, что его хитрость была так быстро и легко раскрыта.

— Снимайте! Устанавливайте пулеметы! Сейчас я покажу, что это за товар! Японский! Как только язык повернулся!

В десять рук на каждый пулемет товар сгрузили, установили на треноги, ноги придавили спешно принесенными валунами, чтобы при стрельбе не прыгали по камням. Заправили ленты, в кожухи Виккерса налили воды.

— Японский…

Возмущенно тряся бородой от столь «несправедливого» поклепа на него и на его товар, Абдалла-эфенди лично встал за ДШК, за Виккерс поставил сына. Пусть этот ишак Фазлутдин, и весь его лживый и скопидомный ишачий род видит, что его Амину милостиво изволил взять в жены настоящий сарбоз[487].

В этот момент послышался звук низколетящего самолета.

Принц Уильям даже не понял, что произошло. Просто ровный гул двигателей на мгновение прервался вообще, потом сменился чиханием, потом самолет вдруг страшно затрясло, да так, что он чуть не свалился на пол. Майор бросился к нему — и в этот момент по обшивке как будто градом ударило. Лопнул иллюминатор, ледяной ветер ворвался в салон, самолет накренился и пошел к земле, трясясь все сильнее.

— Что?

Майор не ответил, он только сильнее обхватил принца и прижал к сидению. Последнее, что увидел принц, был бородач О'Донелл, вместо левого глаза у него была дыра, а вся борода была забрызгана кровью. Потом был удар…

— Аллах Акбар! Аллах Акбар! Субхана ллаху! — взревели муджахеддины, видя, как два пулемета точно бьют по зеленому телу низколетящей британской машины, некоторые вдобавок успели сориентироваться и добавили из автоматов. Все видели, как задымил и окутался пламенем правый двигатель машины, как она просела, теряя управляемость, и едва перевалила через хребет. Не приходилось сомневаться, что старый беззащитный транспортник поврежден, и поврежден очень серьезно.

— Аллаху Акбар! — Абдалла оторвался от пулемета и молитвенно воздел руки к небу — Аллах послал нам достойную добычу, это явное свидетельство милости его!

В этот момент, совсем неподалеку раздался отчетливый удар, что-то тяжелое упало на землю.

— Аллах Акбар!

— Мы должны пойти и забрать то, что осталось на месте падения! — крикнул Алим, сын Абдаллы, желая не отставать от отца в лихости, и чтобы все знали, что он удачливый сорбоз и твердо стоящий на пути святого Джихада муджахеддин — Аллах послал нам добычу, вправе ли мы отвергать ее?!

— Сам Аллах вложил эти достойные мужчины и воина слова в твои уста! — вскричал Абдалла, смекнув, что самолет, наверное, что-то вез, и с этого можно поживиться, там можно будет найти оружие себе или на продажу, а если остался в живых кто-то из летчиков, то его можно будет украсть и потом потребовать выкуп с англизов — мы идем по следу проклятой летающей машины немедленно! Выступаем!

— Разумно ли это? — Фазлутдин почесал бороду, которую так и не брала седина — англизы пришлют к месту падения войска. Аллах свидетель, ты и твой сын сделали сегодня более чем достаточно на пути Джихада.

Абдалла смерил будущего тестя презрительным взглядом.

— Сиди с сидящими, если боишься. Мы пойдем и возьмем принадлежащее нам по праву, не будь я воином и мужчиной!

Фазлутдина разобрало любопытство… кроме того, там может оказаться полезных вещей больше, чем смогут унести люди Абдаллы, которым трофеи принадлежат по праву. Не откажутся же он поделиться добычей, которую не в силах унести сам с будущим родственником. А если что… можно будет быстро уйти и увести своих людей.

— Я пойду с тобой и поведу своих людей, Абдалла — сказал Фазлутдин — и да будет путь наш радостным, а добыча — богатой.

Отправив обратно оба пулемета, о цене на которые так и не договорились — основные силы пуштунов объединенной колонной быстро выступили на восток.

При падении, старый, пораженный усталостью металла корпус самолета раскололся надвое и потерял крылья вместе с двигателями, но передняя часть салона осталась относительно цела, пропахав носом борозду на склоне, она остановилась. За ней осталась полоса из искореженных обломков, взбудораженной каменистой осыпи и догорающих остатков авиационного топлива. Увы, но в салоне остались в живых только двое.

Майор САС Колин МакКлюр пришел в себя первым, и понял — на сей раз все. Точно все. Ему не выбраться из этих гор. Одна из пуль Викерса попала ему в ногу, вырвав кусок мяса, кость была цела — но и этого хватит. Отсюда сложно выбраться и с двумя здоровыми ногами. Он знал, что муджахеддины никогда не упускают добычи, и сейчас их отряды уже стекаются к месту падения самолета со всех сторон. Не найти его просто невозможно — черный дым поднимался столбами к небу…

Будь это в другой день — он скорее всего рискнул бы, и принял решение оставаться здесь, дожидаясь спасательной службы. Самолет должен был быть на контроле, спасатели, базирующиеся на Кабул и Баграм, должны были взлететь немедленно, как только отметка самолета пропала бы с экранов радара. Но… на Афганистан, а точнее на Британскую Империю напали русские, скорее всего, ни Баграма ни Кабула уже нет, нет и спасателей, никто не остался в живых. Майор МакКлюр смотрел на вещи трезво и беспристрастно, и отчетливо понимал, что Афганистан — всего лишь предполье, буфер, зона сдерживания, и если русские пойдут всерьез — не останется никого. Только на этом направлении у русских было две эскадры тяжелых бомбардировщиков, в каждой — шестьдесят четыре машины. Этого было достаточно, чтобы за один день стереть все базы афганской и британской армии здесь с лица земли.

Поэтому — надо уходить. Если афганцы запрут их здесь… шансов не будет.

Первым делом он перетянул жгутом ногу, как можно туже, наложил повязку и вколол стимулятор. Час… не больше, но это хватит.

— Ваше Высочество… — позвал он.

Принц не отвечал.

— Ваше Высочество! — хлесткая пощечина дала результат, принц зашевелился в кресле, посмотрел на офицера непонимающими глазами.

— Мак… сэр, что произошло?

— Нас сбили, вот что произошло.

— Надо уходить… — принц пришел в себя.

— Надо… Вот только я далеко не уйду.

Принц встал из кресла, майор вознес хвалу всем богам, что ни одна пуля не попала в него. Пацан уже кое-чему научился, можно было надеяться, что он сможет уйти.

Пахло гарью, дымились обломки…

— Тогда надо оставаться здесь, и ждать помощи. Сейчас, сэр — принц взялся за аптечку.

— Нет времени. Помоги мне встать. Если мы сейчас не зацепимся за господствующую высоту, помощь нам уже не понадобится…

— Сейчас, сэр… Сейчас.

Вместе, спотыкаясь и откашливаясь от едкого дыма, они пошли вверх по склону, едва не падая на ненадежной под ногами каменной осыпи. У обоих было оружие, пилотская кабина была всмятку, так что поживиться там ничем не удалось, хотя у пилотов должны были быть спасательные комплекты. Майор опирался на винтовку как на костыль. Потом они вышли туда, где оставалась хвостовая часть самолета… О'Донелл лежал там, на полу — мертвый. Там же был его пулемет и винтовка Уорхолла. Ни Уорхолла, ни МакДональда в салоне не было.

Майор постоял несколько секунд, отдавая дань памяти погибшим и держась рукой за искореженный металл. Потом подобрал пулемет и рюкзак с лентами, снайперскую винтовку, к которой патронов почти не было, только то, что в магазине и передал все это принцу, пулемет взял себе.

— Сэр, мы это не утащим.

— Утащим, утащим… Недолго тащить осталось…

Они уже взошли на вершину, когда по камням щелкнула пуля — муджахеддины, сбившие самолет догоняли их. Игра началась.

— Окапываемся? — принц бросил рюкзак на камни.

МакКлюр осмотрелся, приметил валуны, за которыми можно укрыться, затем посмотрел на небо. Отличное место, чтобы умереть, ничем не хуже других. В конце концов, в штабе он не смог бы работать, а жизни вне армии себе не представлял.

Принц расчехлил саперную лопатку.

— Не нужно, Ваше Высочество — сказал МакКлюр.

Уильям недоуменно посмотрел на САСовца.

— Выслушайте меня внимательно, и считайте это приказом. Вы должны оторваться от преследования и уйти, а я их здесь задержу. Потом, как стемнеет — уйду сам. Если мы пойдем вдвоем — мы не сможет оторваться, душманы прижмут нас где-то в ущелье и добьют. Или похитят вас, что еще хуже. Поэтому приказываю — сейчас вы берете свое личное оружие и выступаете ускоренным маршем строго на юго-восток. Выйдете либо к Кабулу либо к дороге, ведущей к Кабулу. На дорогу сразу не выходите, затаитесь рядом и опасаетесь мин на обочинах. Как появится британский патруль — отсигналите зеркальцем или фонариком — и то и другое у вас есть — «я свой». Добравшись до командования, сообщите о том, что произошло. Исполняйте.

Принц упрямо поджал подбородок.

— Сэр, традиции британской армии…

— Не тебе меня учить традициям британской армии, капрал Рид. Скорее это я тебя мог бы им поучить, да времени нет. Напомню, что в традиции британской армии входит безусловное исполнение приказов, отданных старшим по званию.

— Сэр…

— Храни вас Господь, Ваше Высочество. Идите. Мне еще нужно подготовиться к обороне.

Когда принц, все время оглядываясь начал спускаться с перевала, майор МакКлюр занял позицию, установил снайперскую винтовку, посмотрел на осторожно идущих вдалеке муджахеддинов. Боятся… и правильно делают. У него автомат с подствольником, пулемет с целым рюкзаком лент и даже снайперская винтовка с полным магазином патронов. А у этих — не видно минометов, единственно, чего стоит бояться. Потом подтянут, конечно, с соседних кишлаков все бородатые сбегутся. Может быть, если удастся продержаться до темноты — и впрямь получится выскользнуть, за редким исключением афганцы не умеют воевать в темноте, обкуриваются и спят, Аллах велел ночью спать, как же…

С этими мыслями, майор начал устанавливать пулемет.

Когда к месту боя прибудет британская спасательная группа — а из-за бардака, вызванного ударом русских, это случится лишь под вечер — тела майора они не обнаружат, обнаружат только тела убитых муджахеддинов, которых их сородичи не успели унести. Тело майора МакКлюра подбросят через несколько дней на дорогу, ведущую к авиабазе Баграм. На теле будет записка, извещающая о том, что пуштуны уважают храбрых воинов, и поэтому возвращают тело храброго британского офицера британским властям для погребения, не требуя выкуп. Алим, показавший в бою свою удаль и меткость — именно ему удастся, в конце концов, застрелить отважного британского офицера женится на Амине и через девять месяцев Аллах пошлет им первенца — мальчика. Будущего воина Аллаха, солдата для непрекращающейся десятилетиями войны на этой земле.

Ну а принц…

Принц Уильям даже не понял, что произошло. Он шел по тропе, слыша за спиной звуки боя, слабо но отчетливо слышимые, он держал оружие наизготовку и рядом никого не было… как вдруг в нескольких шагах от него вздыбилась спокойная прежде каменная осыпь. Он попытался вскинуть винтовку но не успел — свистнуло в воздухе длинное лассо, обхватывая его с руками и сковывая движения. Он не успел осознать этого ужасного факта — его, принца королевской крови и капрала армии Ее Величества королевы Великобритании поймали как скотину — как сзади кто-то ударил его по голове и свет померк.

Принц Уильям пришел в себя позже — он очнулся на земле, без оружия и связанный. Вокруг стояли солдаты.

Это были не солдаты британской армии и не солдаты афганской армии — но это были солдаты, он сразу, с первого взгляда определил их как солдат, пусть они были бородаты, в чалмах и в пуштунской одежде без знаков различия. На каждом из них была каска, причем достаточно современная каска, бугристая, бурого цвета, чтобы она не выделалась на фоне каменистых осыпей, если владельцу ее придется скрываться, верный признак регулярных армейских частей, ни одного бандита не заставишь носить каску. На ногах у них были — редкость для Афганистана, где хорошая обувь является огромной ценностью — одинаковые ботинки, похожие на десантные с высоким голенищем, шнуровкой и массивной подошвой. На каждом из обступивших его был современный разгрузочный жилет, в который можно было вставлять бронепластины, делая его одновременно и бронежилетом, из жилетов торчали кривые, набитые патронами магазины. Вооружены эти солдаты были русским оружием, старым но надежным, у одного был пулемет, у другого снайперская винтовка. Еще один отличался от всех — немного светлее кожа, на каске на кронштейне закреплено что-то, напоминающее монокуляр ночного видения, сейчас поднятый наверх, в руках у него был русский автомат, очень современный, с толстым и длинным глушителем и прицельным комплексом. Такое оружие могло быть не просто у солдата — только у солдата сверхдержавы, достаточно развитой технически, чтобы давать своим солдатам такое оружие.

Человек этот сделал шаг вперед, присел около принца на корточках.

— Are you soldier? — спросил он по-английски.

Принц не ответил.

— Spell your name, rank and military unit number.

— Fuck you! — непечатно выразился принц. Хуже чем есть — британский принц в плену у бандитов — уже не будет. Лучше, пусть они его зарежут, чтобы не было большего позора.

Араб встал, посмотрел на пуштунов.

— Кто его пленил?

Один из пуштунов шагнул вперед.

— Его пленил я, эфенди.

— Как это произошло?

— Он шел по склону, эфенди, мы увидели его первым и затаились. У него было оружие, мы накинули на него веревку, а потом оглушили.

Спрашивать, как они смогли так затаиться, чтобы вооруженный и бдительный солдат их не увидел было бессмысленно. У каждого вышедшего из дома в поход пуштуна при себе всегда тонкое и большое одеяло из верблюжьей шерсти, пыльное и пятнистое, под ним можно укрыться целиком. Если его раскатать на каменном склоне и укрыться им — можно пройти в паре шагов и не заметить[488].

— У него было оружие?

— Да, эфенди…

Араб осмотрел автомат — М4А2 с передней рукояткой и оптическим прицелом Elcan, дорогая вещь. Если предположить, что это британец — значит, он из САС и получается его коллега. Но САСовца просто так не взять… может, повезло.

Араб протянул оружие обратно афганцу.

— Владей, это хорошее оружие, и ты его взял в честном бою.

— Да пошлет Аллах тебе удачу, эфенди — поблагодарил пуштун.

— Откуда он шел?

— С запада, эфенди… Мы слышали, там идет бой.

— Сильный?

— Да, эфенди. Много стреляют. Надо уходить, пока не досталось и нам. Если этот пленник вам не нужен…

— Что ты намереваешься с ним делать?

— Мы его зарежем, эфенди и спрячем труп.

— Зачем? Разве ты не хочешь получить за него выкуп от англизов?

— Так то оно так, эфенди, да только деньги греют душу, только когда они у тебя в кармане, а не в мыслях. Мы идем в дальний и трудный путь может так получиться, что этот кяффир сбежит и мы останемся без денег. А если мы его зарежем и спрячем — труп никуда не сбежит. Потом, когда проводим вас, эфенди и вернемся — мы потребуем от англизов деньги за то, чтобы указать место, где труп, не такие большие конечно как за живого — но верные. Нужно только будет хорошо спрятать труп, чтобы шакалы и грифы не растащили его.

Рассудительно, ничего не скажешь.

— Не делай ничего с пленным, пока я не вернусь.

— Слушаюсь, эфенди…

Скорым шагом Араб направился по тропинке, к тому месту где ждали Бес, три осла, навьюченные оружием, водой и пищей и спасенные ими дети. Для себя он принял решение, но многое будет зависеть от этого британца. Странный он какой-то… рыжий. Среди британцев много рыжих, но все равно странный. Не дело, когда такого же солдата как ты зарежут как скотину, чтобы потом вымогать деньги за то чтобы показать, где его могила. А если он действительно из САС, и его удастся довести до нашей территории… тут уже легендой станешь. Взял в плен живого солдата САС и доставил его в Россию! Этим русский спецназ покроет себя славой — а британскому останется позор. Конечно, сообщать об этом не будут… но те, кому надо все равно узнают.

И пусть знают. И боятся.

Пацаны прятались за ослами у самой скальной стенки.

— Что? — спросил негромко Бес.

— Нормально… — Араб подошел к русским — кто из вас лучше всех знает английский язык, признавайтесь?

В принципе, ответ он знал. Спасенная девчонка проявляла излишнюю активность, совала свой нос туда, куда не следует. Ее надо было чем- то занять, пока не свершилось беды.

— Я, наверное… — сказала Катерина — я с матерью не раз в Лондоне была, и у нас репетитор…

— Отлично. Пойдем со мной.

— А что произошло то?

— Пошли… слушай внимательно. Там пленили британского солдата. Пуштуны просят, чтобы мы отдали его им и тогда они его зарежут. Ты хочешь, чтобы это произошло?

— Нет, конечно — возмущенно сказала Катерина — какая дикость! Почему…

— Потому что они тут так живут. Мы в чужой стране и не следует судить ее хозяев, тех которые здесь живут по своим законам, иногда нам непонятным. Это их страна. Мы можем взять его с собой и тогда его не убьют, но я не могу брать в группу врага, понимаешь? Если ты хочешь, чтобы он остался в живых — ты должна убедить его, чтобы он пошел с нами по доброй воле. У тебя будет десять минут, поняла?

— Поняла — согласно кивнула Катерина.

Британец Катерине показался молодым, и каким то… странным. Как только она его увидела, сидящим со связанными руками в окружении бородатых боевиков-пуштунов — она его сразу пожалела. Это типичная черта русских женщин, и сейчас она проявилась в Катерине — русские женщины не столько любят мужчин, сколько жалеют их. Она представила, каково это — в плену, в окружении бандитов, которые хотят отрезать голову… и пожалела его еще больше. Сняв чалму, так что ее светлые волосы, пусть неухоженные, но красивые рассыпались по плечам — она присела перед ним на корточки точно так же, как это сделал перед этим Араб.

— Как тебя зовут? — спросила она с произношением, которое сделало бы честь любому жителю Лондона.

Солдат вытаращил на нее глаза.

Принц Уильям уже приготовился к смерти… он не думал до этого, как это бывает, но сейчас он ждал смерти с каким-то куражом. Он хотел уйти, чтобы не позориться, и не позорить семью и британскую армию дальше. Тот, кто отошел от него — скорее всего это русский военный советник — наверное, спросит у начальства, что делать с британским солдатом, попавшим в плен, и получит ответ. Принц не сомневался какой — они были на вражеской территории, объявленной войны не было и он не мог рассчитывать на статус военнопленного. На а как русские относятся к британцам, тем более к британским солдатам он хорошо знал.

Британцы к русским, надо сказать, относились не лучше.

Вместо этого советник вернулся с каким-то другим солдатом, который выглядел очень странно… тощий, и одет явно в то, что ему велико. Потом этот солдат размотал полотенце на голове, которое наматывают себе арабы и афганцы и…

Святой Господь…

— Как тебя зовут? — спросила девчонка, присев рядом, со своим произношением она ничем бы не выделялась даже в Букингемском дворце.

Забыв про мысли о смерти, принц Уильям вытаращил на нее глаза.

— Ты англичанка?

— Я русская, но знаю твой язык — девчонка не стала врать — я много раз была в Лондоне и мне понравился город. Меня зовут Катерина, а тебя?

— Катерина. Катэрин. Кэтрин… Меня зовут Алекс.

Из осторожности принц не стал представляться настоящим именем.

— Алекс… а дальше?

— Алекс Рид. Так меня зовут.

— Рада познакомиться. Ты пойдешь с нами, Алекс?

— Куда?

— Мы идем домой.

— В Россию?

— Да.

— Мне нечего делать в России.

— Тогда эти люди — девчонка показала рукой на пуштунов — они отрежут тебе голову, потому что они ненавидят тебя. В России тебя никто не убьет.

— Есть вещи поважнее жизни.

— Какие, например? Ты хочешь умереть здесь?

Принц посмотрел в глаза девчонки, и понял, что действительно есть вещи, поважнее жизни.

— Как ты к ним попала?

— Они похитили меня. Нет, не эти, другие. Потом меня освободили, и мы теперь идем домой. Я бы хотела, чтобы ты пошел с нами.

Принц хотел было упомянуть о чести, но тут кое-что вспомнил. Кое-что, что не хотел бы вспоминать никогда. Звериную клетку на базаре в Пешаваре, детские ручонки и синие глаза. О какой чести можно говорить ему, да и любому британскому офицеру — если на их земле безнаказанно творится подобное?

— Ты бы этого хотела?

— Да, я бы этого очень хотела. Я пойду рядом с тобой и помогу тебе.

— В таком случае… можешь приступать. Если бы ты помогла мне подняться на ноги… я бы был тебе очень благодарен.

Весь первый день они шли рядом, в трудных местах в одной связке — в качестве жеста доверия, если предстояло пройти трудный участок, принцу, назвавшемуся чужим именем, развязывали руки. После первого же дня руки ему развязали совсем, бежать он не пытался — кругом были душманы. Форму с него сняли, дали взамен местную одежду, довольно удобную и теплую, хорошо подходящую для перемещения по горам.

Это не значит, что он не оставил мысль вырваться отсюда — попытался в первую же ночь. Дождавшись, пока все уснут, он попытался выползти из лагеря — но увидев мелькнувшую за камнями тень, все понял и вернулся обратно: душманы следили за ним. Да и мысль о побеге занимала его все меньше и меньше. Причина этого шла в нескольких шагах от него, прыгая с камня на камень подобно быстроногой газели. Сегодня утром принц поймал себя на мысли, что ни разу за день даже не вспомнил о Люси.

— Подожди. Подожди меня! — принц сделал усилие, чтобы идти вровень со своим личным проводником. Идущие рядом душманы неодобрительно посмотрели на него — они уже смирились с англизом в своих рядах, а неодобрение их относилось к его громкому голосу. Они были детьми и воинами гор, и знали как далеко в горах может разноситься голос, предупреждая врага, и как даже легкий шум может потревожить камни на склоне. Но это было не их дело, англиз не пытался бежать — и значит было все в порядке.

— Где ты научилась так ходить?

— О… я люблю походы. У нас есть домик в шхерах, и я люблю там гулять, там очень красиво, лес и камни, скалы.

— Почти… как ты сказала…. шхеры?

— Да… небольшие заливы, очень узкие.

— Понятно, как в Норвегии.

— Ты был в Норвегии? — удивилась Катерина.

Принц вовремя прикусил язык. В Норвегии он и в самом деле был, Его Величество король Норвегии был родственником Виндзоров, потому что когда король Хокон Седьмой, избранный кстати всенародным голосованием, взошел на престол в начале века — супругой его была британская принцесса. Принц прибыл туда на учебном судне HMS Britannia, потому что родственнички не теряли надежду сделать его морским офицером, и там он провел много времени, катаясь на байдарке и даже управляя большой яхтой. Но делиться этим не следовало.

— Нет, я смотрел видео. На Би-Би-Си много интересных передач о нашей земле, одна из них называется «Живая природа». Там показывали про шхеры.

— Понятно… А у тебя есть дом?

Дом у него был. И не один… Один из них назвался Букингемский дворец. Черт… как сложно все время помнить о своей легенде.

— Да… у родителей есть дом в пригороде. Мы его выкупили…

— Выкупили?

— Да, у банка. В ипотеку. Разве у вас не так?

— Нет. У моей семьи есть квартира и есть дом… даже два, в Финляндии и в Константинополе, верней рядом с ним. Двор на зиму переезжает в Константинополь и придворным нужно иметь как минимум два дома или две квартиры. Но я не слышала, чтобы родители брали деньги в банке, чтобы купить дом или квартиру. У нас в России, если ты не можешь купить дом или квартиру, на это есть товарищества. Половину денег ты копишь сам, вкладывая их как в банк[489] — а вторую половину одалживает Его Величество без процентов.

— У тебя наверное богатые родители…

— Да… papa — Катерина произнесла это слово, как и мать на французский манер, с ударением на последнем слоге — он в министерстве работает, его скоро товарищем министра сделают. А мама искусствовед, доктор искусствоведения, эксперт. Ее приглашают в разные города оценивать предметы русского изобразительного искусства, она может сказать, подлинники это или нет. Сейчас развелось много аферистов…

— Ты была в Лондоне?

— Да, много раз. Ее обычно приглашают, если Кристи или Сотби[490] проводит аукционы по картинам русских художников. Маму даже приглашали в Букингемский дворец оценить картину художника Верещагина, которая там висит. Правда Ее Величество она не видела.

Принц снова прикусил язык — чуть не ляпнул «жаль, что мы не встретились».

— А ты чем занималась в Лондоне?

— О, много чем. Мама считает, что я еще маленькая, поэтому я или сижу в номере отеля, или она отправляет меня на экскурсии. Иногда мы ходим по магазинам или музеям.

— И как, нравится?

— Нет — фыркнула Катерина — в России все дешевле, просто удивительно, как вы там живете.

— Да я про музеи.

— Ах, это… Познавательно. Но у нас в Санкт-Петербурге музеи лучше.

Этикету принца учили с детства, поэтому он почувствовал, что девушке эта тема надоела, и решил сменить ее — но Катерина успела первой.

— Скажи, а почему ты пошел в армию?

Вопрос был простым — и одновременно очень сложным. Принц Уильям и сам до конца не знал… верней, знал, но сам себе не признавался в том, что в армию он сбежал. Сбежал от того, что творилось дома.

— Я хотел защищать Британию. Любая страна нуждается в защите.

— Понятно, а как ты оказался здесь?

— Мой самолет… он упал, никого в живых не осталось — принц мысленно попросил прощения у майора МакКлюра, которого и впрямь к этому моменту не было в живых.

— Извини… — Катерина уловила горечь в словах своего спутника.

— Ничего…

— Привал!

Если бы Бес не крикнул им — они бы так шли и дальше.

Об исчезновении принца было уже давно известно — но время было упущено, группа успела уйти далеко, а следопыты потеряли след, потому что его заметали такие же пуштуны, мастера ходить по горам, не оставляя следов. Сейчас, только оправившись от нанесенных ударов британцы и англичане начали высаживать группы отсечения, пытаясь перекрыть ход к границе. Но и тут они ошиблись, и ошиблись вот почему. Возможность переброски подкреплений в Афганистан была блокирована начавшимися в Джелалабаде боями, отряды исламской милиции блокировали Хайберский проход и взорвали дорогу в нескольких местах, ситуация по всей стране с убийством принца Акмаля обострилась чрезвычайно, и на счету был каждый человек, привлекать к поисковой операции крупные силы британских солдат было просто невозможно. Принца пытались отследить, бросив на это дело все разведывательные самолеты и возможности спутниковой разведки, какие только были, чтобы провести потом точечную операцию по освобождению — но никто подумать не мог, что идущий в джамаате, перемещающемся по Пандшерскому ущелью афганец в пуштунской одежде и есть принц Уильям. Перекрыть Пандшер никто и не подумал — это было невозможно, нужна была хорошо подготовленная операция с привлечением огромных сил, а не гусарский наскок. Да и… откровенно говоря, британские офицеры, немало отслужившие здесь, уже поняли, что произошло и ждали либо сообщения о нахождении тела капрала Рида, либо выхода на контакт одной из пуштунских группировок с требованием выкупа. Заодно и удивлялись — почему новость о пропаже без вести британского капрала вызвала такой переполох в штабах, пусть этот капрал и работал с САС. Первый раз, что ли?

А вот Вадиму было не так просто. Хорошо, что его избавили от этой проклятой девчонки, которая похоже так и не поняла, что она не по Невскому проспекту гуляет, а идет по чужой и смертельно опасной стране. Вон идет… с камня на камень прыгает. Но сильная, что есть то есть, от девчонки сложно ожидать такого…

Что же касается толстяка…

Заныл он почти сразу. Горы, палящее солнце и разреженный горный воздух — не лучшее сочетание для таких как он. Самому Вадиму было здесь тяжело — он, сибиряк, совершенно не привык к сухому и разреженному воздуху здешних мест, первые километры он шел, хватая ртом воздух и только потом втянулся. Толстяк же не шел, а плелся, хотя у него у единственного из всех не было рюкзака, только фляги с водой. Даже у девчонки он был — а у него не было. Но все равно он дышал как паровоз, а потом плюхнулся на камни и сказал.

— Я больше не могу.

Вадим оглянулся — караван уходил, лишь два пуштуна остались с ними, они с любопытством наблюдали за разворачивающейся на их глазах сценой. У пуштунов нет телевизора, нет интернета — и потому они как и все примитивные народы очень любят наблюдать за другими людьми, делают это с совершенно наивным любопытством, даже не понимая языка. Одновременно они делают выводы, и если ты в Афганистане завоюешь уважение пуштунов — значит, в этой стране у тебя всегда будет и дом и кров, в любом доме будут рады такому гостю.

— Вставай! — Вадим плюхнулся рядом, рюкзак он не снимал, потому что знал что если снимет то больше не наденет. Ремень от автомата натер шею почти до крови. В сочетании с потом, высыхающим и оставляющим на коже солевые разводы, и пылью, которая как наждак работает, и которой в Афганистане полно даже в горах — самое то. Он откинулся на спину, чтобы дать хоть немного отдыха спине, пот заливал глаза, но это было даже хорошо. Если нет пота — значит, наступило обезвоживание, а воды было не так то много, и следующий родник или речка непонятно когда.

— Нет. Я больше не пойду.

— Выпей воды и вперед.

Вадим догадался — протянул руку, снял с пояса одну из фляжек, потряс ее — пустая. Выпил всю воду… идиот. Вторая — тоже самое.

— Ты выпил всю воду? Сказали же — не пить.

Толстяк не отвечал — Вадим даже имя его не хотел вспоминать, для него он был не более чем рохлей и толстяком, он не испытывал к нему ни капли жалости. Мальчишеское восприятие мира вообще сильно отличается от взрослого оно полярно. Черное — белое, без полутонов. Есть свой и чужой, есть друг и враг, и ничего между этими понятиями. Если ты не такой — значит, ты либо должен стать таким, либо вынужден будешь терпеть насмешки, издевательства, нередко и побои. Все умствования психологов и либерально настроенной интеллигенции, что каждый человек неповторим и цене именно своей неповторимостью и непохожестью на других, для Вадима значило меньше, чем например скользнувшая по камням ящерка. Он родился и вырос в краю, где не любят и не признают слабых, он закалился в сибирском скаутском отряде и выслужился там до скаута-разведчика, а в Сибири это сделать непросто. Девиз скаутов: один за всех и все за одного — великолепный девиз, но у всякой медали есть обратная сторона. Здесь она в том, что в отряде нет и не может быть слабаков, нытиков, рохлей, маменькиных сынков. И если такой придет в отряд — то его будут презирать, унижать, возможно даже бить, если он не захочет стать таким же как и все, а захочет, чтобы его уважали за его неповторимое своеобразие. Если захочет «дотянуться» — нет вопросов, помогут. Если же нет…

Вадим отстегнул с пояса свою флягу.

— Смочи губы. Пить нельзя, вода все равно выйдет из тебя с потом. Вода делает тебя тяжелее и не дает идти — а в тебе столько жира, что это сплошная вода.

Толстяк попытался присосаться — но Вадим безжалостно вырвал флягу, повесил ее к себе на пояс. Перевесил на пояс и его фляги, все равно пустые. Потом поднял его за шиворот.

— Пошли. Будешь идти передо мной.

Второй раз толстяк разнылся, когда они остановились у ручья, чтобы набрать воды. На самом деле, воды в горах было не так уж и мало, это тебе не пустыня Дашти-Марго, просто она моментально выходила с потом. У каждого была стандартная армейская фляга на один и семь литра, Вадим наполнил все четыре, повесил к себе на пояс, рубанул по тянущейся руке.

— Пей, сколько хочешь, но не из фляги. Все равно тут воды много.

Толстяк встал на колени и под пристальным взглядом пуштунов стал пить из ручья, как пить он знал — зачерпываешь ладонями и пьешь. А вот Вадиму было стыдно. За что? Нет, не за это…

Ему было стыдно за то, то пуштуны, сородичи которых похитили его и торговали им как скотом, смотрели и видели такого русского пацана, слабака и рохлю. Они смотрели на него — и делали для себя выводы.

А знаете, чем заканчиваются подобные выводы? Войной — вот чем! Такие как этот — не более чем добыча.

Наконец, толстяк поднялся.

— Дай — сказал он, протянув руку.

— Тебе будет тяжело, ты и так еле идешь. Когда я буду пить — дам и тебе, а то ты опять все высосешь, а больше воды мы не увидим до следующего дня.

— Ты хочешь все один выпить, да?

Вадиму сначала показалось, что он ослышался. Для него такой поступок был не просто подлостью — он был непредставим, он в жизни бы не подумал сделать такое! Ни он, ни кто-либо другой в отряде, он мог бы поручиться за каждого.

Молча, Вадим отстегнул обе фляги, одну за другой, бросил их под ноги толстяка. Потом пошел в голову каравана.

— Ну извини… — заторопился за ним толстяк — правда, я не хотел.

Третий раз он разнылся, когда солнце уже медленно, почти незаметно для невооруженного глаза покатилось на закат — но жара была максимальная. Он вдруг ускорился, Вадим дернул его за рукав.

— Ты куда? Второе дыхание открылось?

Сопя, толстяк попытался вырвать рукав.

— Да куда ты?!

— Пусть меня посадят на осла. Я больше так не могу.

Вадиму снова показалось, что он ослышался.

— Чего? Ты чего — дурак?

— А что?! Я все равно больше идти не могу!

— Вон девчонка! Она может, а ты — нет!?

Толстяк с ненавистью глянул вперед.

— Она сильная…

— А ты — нет?

— А я — нет! — его вдруг как прорвало, он бросился на камни, и как только лицо себе не раскровенил — я нет! Я не такой как ты, понятно!? И не смей меня погонять, ты мне — никто! Я просто хочу домой!

Бес, проходящий мимо, остановился.

— Трудности?

Вадим утер пот со лба.

— Разберусь.

Пожав плечами, Бес снова пошел вперед, ему надо было следить за окрестностями, и времени разбираться не было.

Вадим сел рядом, двое пуштунов, которые видимо были назначены опекать персонально их, остановились дальше на тропе.

— Почему ты считаешь, что тебе кто-то что-то должен? Почему ты даже не пытаешься сделать что-то сам?! Почему ты думаешь, что из всех нас именно ты должен ехать на осле?

— Потому, что я больше не могу, понятно?! Я никогда не искал такой жизни, я — не ты! Ты думаешь, что ты лучше меня?! Во! — толстяк показал средний палец, где он только этому научился — я дипломатом хочу стать! И стану! Я не хочу бегать по горам и стирать здесь до костей ноги!

— Тебя вытащили из кутузки, как и меня. Мы — обуза!

— Это солдаты! Они обязаны были сделать это! Мы платим налоги, чтобы они нас защищали, понятно?!

Больше всего Вадима поражали вызов и какая-то труднообъяснимая ненависть, брызгающая ядовитыми каплями из каждого выхаркиваемого с дыханием слова. Если взять его, то он испытывал усталость, от того что путь был трудным и долгим, он испытывал благодарность, оттого что его не забыли, не бросили, вытащили оттуда, куда он попал не по своей воле. Он испытывал стыд, наконец, оттого что он тормозил караван, хотя он его не тормозил, караван шел так, как шли ослы и это было правильно, потому что при более быстром темпе движения силы расходовались очень быстро. А что испытывал его сверстник и соотечественник, оказавшийся в такой же ситуации, как и он сам — он не мог понять. Он не понимал — как можно жить таким — и не делать ничего, чтобы измениться, считать это нормальным.

И не хотел понимать.

— Раз так — заплати этим горам, может они расступятся, и пропустят тебя домой.

Вадим встал, махнул рукой пуштунам, пошел вперед. Те поняли, заулыбались, пошли следом — скаут уже успел внушить им уважение к себе. Отойдя немного, Вадим оглянулся — толстяк, тяжело пыхтя, догонял их.

Под вечер толстяк сорвался…

Каменная осыпь. Очень коварное и опасное место вне зависимости от того, какой она крутизны. Никто не знает, как плотно лежат камни, но она почти не отличается от обычного горного склона, и никогда не знаешь, когда соскользнет нога. А таких каменных осыпей в Афганистане предостаточно, все дело в чудовищных перепадах температуры в горах — днем на солнце может быть пятьдесят градусов тепла, ночью же температура может опуститься и до нуля. Скалы крошатся из-за таких вот ежедневных перепадов температуры, и…

Вот и получилось так, что толстяк остался в живых только потому, что шел впереди. Они шли друг за другом — но толстяк был намного тяжелее, и шел он неправильно, шаркая ногами от усталости, в то время как Вадим шел осторожно как бывалый путешественник, неосознанно мягко ставя ногу и сначала пробуя место, куда он намеревался ее поставить. Они поднимались в гору почти невидимой тропой, пуштуны сказали, что после этих гор будет легче. Уклон здесь был достаточно небольшой, но Вадим соблюдал осторожность: он ни разу не был в этих горах, но помнил правило, что очень осторожно следует ступать туда, где не видишь под ногами твердой опоры. А лучше и вообще избегать таких мест.

И тут толстяк крикнул и, тяжело плюхнувшись на землю, покатился вниз. Они шли в связке — но Вадим не успел сориентироваться, перенести свой вес назад, на рюкзак, и не выдержал рывок, тоже упал с ног, начал сползать.

— Держись! Держись, распластайся по земле!

Неопытный человек, когда падает — он сжимается в комок, а так катиться намного проще, в то время, как надо наоборот распластаться по земле, как бы прилипнуть к ней.

Рюкзак пока тормозил — но это пока они не набрали скорости, как только наберут — он наоборот станет помехой. Хуже всего то, что он не мог перевернуться на живот.

— Держись, говорю!

В ответ раздался какой-то крик.

Хорошо, что он упал левым боком — правый, на котором висели ножны со штык-ножом был свободен. Вытащив нож, он с силой всадил его в каменное крошево, стараясь задержаться, нож не поддавался, лезвие билось о камни. Еще раз… еще…

Свистнула веревка, рядом упало что-то вроде лассо и он понял, что это шанс единственный и наверное последний. Схватившись за веревку, он надел петлю на свою руку, продолжая съезжать вниз. Рывок — такой, что в глазах от боли потемнело… но он выдержал, погасил скорость падения. Схватился за веревку другой рукой, чтобы хоть чуть — чуть ослабить боль… пуштуны, успевшие закрепиться наверху, вбив что-то типа костыля, аккуратно но неотвратимо, без рывков тянули их вверх.

Потом, когда они уже были наверху, на осыпи — один из пуштунов подошел к нему, молча протянул что-то. Небольшой сверток, сделанный из кожи животного, внутри — какая-то мазь, видимо сделанная на основе бараньего сала, просто отвратительного запаха и вида. Вадим понял, что это для его руки, ободранной и обожженной веревкой, так что теперь она представляла собой стремительно наливающийся черным синяк, начал смазывать. На толстяка ни один из пуштунов даже не посмотрел…

Можно было бы рассказать о какой-нибудь жуткой перестрелке, о жертвах, о тех кто остался там и тех кто чудом спасся. Только смысл врать? Хорошо продуманная специальная операция как раз и отличается гробовой тишиной. Тихо пришли — тихо ушли. А силы, высланные британцами на перехват, конечно же, потерпели неудачу — ловите конский топот, как говорится.

Вертолеты появились ночью, их было два. Это были новейшие скоростные Сикорские, не большие, в которых можно перевезти целую роту со снаряжением — а маленькие, но верткие машины пятьдесят девятой серии, сильно вооруженные, на шестнадцать десантников со снаряжением, способные летать в кромешной тьме, почти неслышные по сравнению с вертолетами предыдущих серий. Они появились прямо над ночевкой отряда — из опасения ни Бес ни Араб не сказали никому о том, где и как их будут забирать. Просто сверху сбросили лестницу, а по ней один за другим спустились трое десантников-спасателей из группы ПСС — обеспечивать периметр. Второй вертолет был канонерским — целых три крупнокалиберных пулемета в хвосте и по обоим бортам, он остался выше, прикрывая их.

— Поднимаемся. Вы трое — первыми, потом ты и ты. Просто лезете по лестнице и все, не думайте только выпустить из рук. Понятно?

Араб и Бес, обменявшись со спасателями обычным для десантников приветствием — неслабым толчком кулака в плечо — остались внизу, вместе с пуштунами, прикрывать.

Вадим первый раз летал на таком вертолете. В Сибири вертолеты очень распространены, потому что тайги осталось немало, а в тайге посадочных площадок нету. Но там был старенький, гремящий и дребезжащий вертолет, вмещающий несколько охотников и лениво, со стрекотом ползущий над тайгой, выглядывая прогал. А тут… Тут был не стрекот, и не рокот, а просто сильный, с каким-то утробным подвыванием, давящий на сознание свист, исходящей от висящей прямо над головой тени, без единого огонька — более черный чем небо, инфернально-черный квадрат на светлом, усыпанном звездами летнем небе. После того, как поднялись девчонка и толстяк — полез вверх и Вадим, едва не упираясь головой в ботинки толстяка. Потом чьи-то сильные руки буквально выдернули его из тьмы, миг — и он почувствовал под собой твердый, рифленый, едва заметно дрожащий пол. Десантный отсек вертолета был коротким и очень широким, в его глубине тускло горело зловещее красное освещение. Иллюминаторов не было, вместо них — стены с какой-то мягкой обивкой и жесткие, с ремнями, чуть пружинящие сидения. В салоне уже было три человека, один принимал спасенных у лестницы — двое находились у едва заметных в темноте пулеметов. На десантниках-спасателях были странные, похожие на мотоциклетные шлемы с глухими забралами и уродливыми наростами тепловизоров, переговаривались они странными, короткими и рублеными фразами.

Принимавший спасенных десантник без церемоний пихнул Вадима себе за спину, и тот понял, что от него требуется — уселся на сидение и попытался пристегнуться, но не смог. Рядом всхлипывала девчонка: наконец то она дала волю своим чувствам, а до этого все пальцы расширяла. Девчонки, они и есть девчонки.

Поднялись все, расселись в тесном салоне вертолета, Араб показал Вадиму и другим, как правильно застегнуть ремни. Пулеметчик, который принимал их, не стал закрывать боковую дверь, вместо этого он выдвинул и закрепил в проеме турель с пулеметом, пристегнулся сам. Потом тональность гула турбин вертолета неуловимо изменилась, вертолет начал смещаться в сторону и вверх — а потом развернулся и с пугающим ускорением рванулся куда-то в кромешную, без единого огонька тьму.

Часть 5

Это наш день, мы узнали его

По расположению звезд

Знаки огня и воды

Взгляды Богов

И вот мы делаем шаг

На недостроенный мост

Мы поверили звездам

И каждый кричит — я готов!

Виктор Цой

03 июля 2002 года

Варшава, царство Польское. Старо Място

Хвала Иезусу, еще не все общественные кабины были разграблены озверевшим быдлом.

Десять гудков — каждый отдается в груди ударом сердца.

— Стрелец.

Мелодия русского гимна — волнующая, величественная. Только Россия может прекратить все это безумие.

— Слушаю вас, Стрелец.

— Здание штаба Виленского военного округа взорвано, похоже на взрыв на набережной, очень сильный, часть фасада обвалилась, но коробка цела. Здание штаба Варшавского военного округа цело, над ним красно-белый флаг.

В трубке — слышимость отличная — раздается скрип пера по бумаге.

— Принято, дальше.

— На мосту Александра Четвертого — пост ВНОС[491]. Не менее десяти человек, у них приборы наблюдения и как минимум два переносных ЗРК. На основных улицах — бронетранспортеры, боевые машины пехоты, опознавательный знак тот же самый — бело-красный флаг или флажок. Русло над Вислой простреливается, если вертолеты с десантом пойдут там — они попадут под перекрестный огонь. На крышах — посты наблюдения, возможно тоже с ПЗРК, точнее установить не удалось. Больше ничего установить не удалось.

— Принято. В городе есть полиция?

— Если где-то и сопротивляется — то я этого не видел. На улицах есть расстрелянные полицейские машины, повешенные полицейские.

— На улицах много гражданских?

— Достаточно, никто не работает. У многих оружие, раздают спиртное.

— Хорошо. Сообщаю вам пароль — эхо, повторите.

— Эхо[492].

— Верно. Приказываю воспользоваться паролем, если вы столкнетесь с казаками или частями воздушно-десантных войск. Но будьте осторожны, мы не смогли сообщить этот пароль всем.

— Вас понял, эхо.

— Следующий сеанс связи — завтра в одиннадцать ноль-ноль по вашему часовому поясу. До этого момента — приказываю выжить.

— Вас понял.

Полковник кашлянул.

— Удачи…

— Удача нужна неудачникам. Нам нужна победа — ответил граф.

Так отвечал обычно на пожелание удачи командир их полка.

Положив трубку на рычаг, он быстрым шагом пошел прочь, свернул во двор, там побежал, побежал в обратную сторону, ища где бы найти хороший наблюдательный пункт. Его он нашел — одна из подъездных дверей старого дома была распахнута настежь, очевидно — после грабежа. Граф крадучись, держа руку на пистолете, вошел в парадное, поднялся на первый этаж — мутное, из цветного стекла остекление выходило на улицу, глянул — и отшатнулся.

Совсем недалеко от телефонной кабины откуда он звонил — стоял большой белый фургон. Когда он подходил звонить — его там не было.

Значит — кто-то все же сохранил порядок в этом хаосе и бардаке. Еще немного — и его бы взяли. Надо быть осторожнее.

В районе Саска Кепа, куда он добрался пешком — граф угнал машину. Это был старый и дряхлый универсал ФИАТ-1500 с глухими боковинами кузова, когда то производившийся здесь по лицензии, настолько старый и дряхлый, что на него никто не обращал внимания. И противоугонки на нем не должно было быть, а если и была — то несложная. Кому нужна такая рухлядь? Какое-то время он шатался рядом, посматривая — не нужна ли кому машина, потом понял — не нужна. У старых машин этого типа была поворотная форточка, на ней был замок, простенький, который приклеивался к стеклу на клею. Чтобы открыть поворотную форточку достаточно было некоторое время греть это место, где с обратной стороны стекла приклеен замок, хотя бы зажигалкой — а потом сильно надавить. Граф так и сделал, просунул руку, дотянулся до замка и открыл дверь. Здесь, на окраине народа было немного, все спешили в центр и на него особо внимания никто не обратил.

Ключи он нашел, как он и ожидал за солнцезащитным козырьком — машина была служебная, принадлежала какой-то фирме, торгующей продуктами. Такие обычно не сильно берегут, страхуют от угона и все.

Двигатель завелся сразу.

Хоть он и мало имел опыта в таких делах — он все равно сделал то, что и нужно было сделать. Пистолет он передвинул на живот, заткнув за ремень, чтобы можно было выхватить и сразу стрелять. Автомат со снятым предохранителем — здесь он маленький и менее удобен, чем у Калашникова, хотя богемский автомат скопирован с него — он положил себе на колени так, что ствол опирался на опущенное почти до предела боковое стекло. Левую руку он положил на руль поверх ствола — немного неудобно, но зато она не дает стволу соскользнуть — и если придется стрелять — рука зафиксирует ствол автомата, сделав стрельбу относительно точной. В таком виде — а так ныне в Варшаве многие ездили — он выехал к своему поместью.

ФИАТ он остановил, когда до поместья было километра три, свернул с дороги и немного отъехал, чтобы незаметно было. Тут была лесополоса, потом поле — а потом начинался парк, он был большим и отец запретил его вырубать, чтобы что-то посадить. Парк при их усадьбе был площадью несколько гектаров и там росли грибы.

Перед тем как уйти — он сунулся ради интереса в багажное отделение машины, и с удивлением обнаружил там кондитерские изделия. Машина видимо принадлежала фирме, которая торговала сделанными вручную пирожными и тортами на заказ и с доставкой их заказчикам. Нормально поесть в последнее время ему никак не удавалось, кусок булки не еда да и это тоже… ладно. Он с подозрением принюхался, мазнул пальцем — вроде как не испортились еще. Следующие двадцать минут граф занимался тем, что набивал желудок — военные никогда не отказываются от съестного, потому что черт его знает, когда возможность поесть представится еще. Он съел несколько пирожных с яичным кремом и больше половины торта, предназначенного для какого-то именинника — только тогда почувствовал себя насытившимся. Жаль — но торт это такая вещь, что с собой его взять… затруднительно, но может, придется еще сюда вернуться. С этой мыслью граф тщательно закрыл и запер машину — и бодро пошел лесополосой, не выглядывая ни в поле, ни на дорогу.

Лесополоса была польской, даже европейской — чистенькой, не такой как в России. Все дело в том, что в Европе топят собираемым валежником — а в России просто рубят деревья на дрова, валежник же никто не убирает. Почти сразу на пути ему попалась лиса — лис здесь было много, они были сытыми и наглыми, потому что выходили питаться к дороге выброшенными объедками и еще умудрялись открывать крышки и растаскивать мусорные контейнеры, тоже ища съестное. Увидев человека и учуяв металлический аромат оружия и оружейной смазки — лиса фыркнула с досады и неспешно потрусила прочь. Переждет, отлежится в поле — и опять к дороге выйдет.

Лиса-лисичка, лиса — сестричка.

Этому тоже учил его старый Бронислав, он хоть и был охотником и егерем — но он учил молодого графа любить природу и не разорять ничего без необходимости, будь то муравейник в лесу, птичье гнездо или целая страна, где ты живешь. Жаль, что на каждого в детстве не нашлось своего Бронислава.

Лесополоса перешла в парк — и это было заметно, деревья одного роста, посаженные по линейке, уступили место столетним великанам и молодой подрости. За парком никто не ухаживал, у Бронислава и двоих других слуг хватало сил только на парк перед домом — и парк превратился в лес, росший, как ему вздумается.

С графом Ежи Комаровским в этом лесу не стоило связываться. Даже очень подготовленный человек скорее всего проиграл бы схватку — потому что граф считай, вырос в этом лесу, на летних каникулах он жил в нем, знал все его тайные тропы и всех его жителей. А другие люди, кроме Бронислава — были в этом лесу чужими.

Первого он обнаружил на самом краю леса, тот отошел облегчиться. Граф его никогда не видел — здоровый дурномясый детина, но повязка на рукаве сказала ему все, что он хотел знать.

Прислонив винтовку к дереву, детина снял штаны и присел. Облегчился, подтерся лопухом, протянул руку за винтовкой — а винтовки уже не было. Обернулся, еще толком не застегнув штаны — и получил страшный удар по голове, отчего свалился прямо в наделанную им кучу.

Старая не дышать, граф наскоро обыскал его, пистолета не было, но было целых два ножа, оба складных и по виду новых, небольшой светодиодный фонарь, тоже новый, запасная обойма для винтовки и несколько пачек хороших целевых патронов. Конечно же богемские Селье и Бело, другого ждать глупо. Покончив с обыском, граф отпорол с его штанов достаточной длины и ширины полосу ткани и связал не пришедшему в себя детине руки. Потом оторвал еще одну полосу — и связал ноги. Третьей полосой он завязал ему рот — скверно — но и так сойдет. Потом он, поднапрягшись, перекатил здоровенную тушу в сторону — все таки человек и лежать ему в дерьме не стоит.

Потом он осмотрел трофейную винтовку, которая ему досталось. Богемская, ZK-383, целевая, под русский патрон от мосинки. Специальная, русского заказа, потому что ложе сделано спортивным, массивным, по типу Драгунова, как сейчас и токаревки и федоровки переделывают, для единообразия. Винтовка была тяжелая, больше четырех килограммов — но это для точной стрельбы и хорошо. Прицел — германский, оптический, остается надеяться, что не сбитый — пристреливать негде и некогда. Обойма на десять патронов.

Да, времени совсем нет. Рано или поздно — эти задумаются над тем, куда делся отошедший облегчиться подельник. И пойдут в лес.

С этими мыслями граф побежал влево. Быстро побежал, надеясь, что дерево еще не рухнуло, и Бронислав не нарушил его конструкцию, над которой он корпел целое лето. Но нет — старый кряжистый дуб не рухнул, для него десять лет не время, он все так же стоял, могучий и непоколебимый, и увидев его… то ли ветерок дунул, то ли это дуб зашевелил листьями, приветствуя молодого хозяина. Там, в кряже ветвей было приделано что-то вроде платформы с крышей, скворечник только размером на порядок больше обычного. Здесь молодой граф Ежи прятался от отца, когда тот был чем-то недоволен и его пятой точке угрожал широкий солдатский ремень. Здесь же он читал книги — ну не в библиотеке же пыльной их читать, не так ли? Сюда он привел первую паненку, которая ему понравилась — а она отказалась лезть на дерево и сказала «Дурак».

А теперь он пришел сюда — с пистолетом, автоматом и снайперской винтовкой. Пришел — чтобы отстоять свой дом от бандитов…

Ноги привычно нашли углубления в коре — Бронислав запретил вбивать в дерево гвозди, и лазать пришлось так, руки привычно подтягивали его к платформе. Она заскрипела — заброшенная, засыпанная листвой и сломанными ветками — но выдержала.

— Вот я и вернулся домой… — сказал сам себе граф Ежи.

Пистолет на животе был совсем не к месту, он убрал его в карман, потом, подумав — засунул за пояс сбоку — из кармана может и выпасть. Автомат он так и оставил висеть за спиной — он ему не нужен. Винтовку он угнездил на ветку, так что стрелять придется с колена, отсоединил магазин, попробовал — полон, патрон вроде нормальный, не замятый. Пружина в магазине тоже нормальная, задержки быть не должно…

Поместье, судя по виду, уже разграбили — все окна нараспашку, какие-то и выбиты — но следов пуль, крови на стенах нет. Парадные двери — тоже нараспашку, но не выломаны, а просто распахнуты. У ступеней лестницы пофыркивает мотором тяжелая бортовая Татра, по виду — загруженная добром. Комаровские вообще-то никогда особо богатыми не были, но если взять иконы… старую мебель… коллекцию оружия еще со средних веков, обязательную для любого военного аристократа, фарфор, столовое серебро…

Пожалуй, немало наберется.

В прицел он пока видел троих… двое с оружием, такой же как у него автомат и небольшой пистолет-пулемет, у третьего оружия не было вовсе. Они стояли около машины и чего то ждали, двое курили, третий, возможно, самый опасный — посматривал по сторонам.

Машина, наверное, уже загружена.

Интересно, а их поместье, поместье польских шляхтичей они грабят как чье? Как жидовское? Илии как поместье русских оккупантов?

Наверное — все же второе.

Граф Ежи попытался понять, что произошло в доме — но прицел хоть и увеличивал в восемь раз — но не давал возможности заглянуть через стены. О том что могло произойти — лучше даже не думать…

Загадка, чего ждали эти трое, разрешилась просто — из распахнутых дверей вышли двое, оба с оружием. Один из них нес то, что граф опознал как старинную музыкальную шкатулку немецкой работы, остававшуюся у них в семье на протяжении поколений. А что — тоже добыча, на каком-нибудь аукционе антиквариата хорошо пойдет.

Тот, у которого была шкатулка, отнес ее куда то — граф не мог понять куда, куда-то за Татру. Потом вернулся оттуда же с ведром и палками. Разобрав палки, грабители начали накручивать их на палки. Ведро ждало своего часа.

Поджечь хотите, ублюдки? А что там говорил Бронислав — не разоряйте ничего без нужды. Когда вы грабили, я еще думал — стоит или нет. Но вы не просто грабители — вы жжете и разоряете, чтобы люди больше не могли жить в этом доме. Значит — вы заслужили то, что с вами произойдет, по праву заслужили.

Дождавшись, пока грабители соорудят факелы и подожгут их — Ежи выстрелил.

Винтовка толкнулась в плечо, плавно, плавнее чем драгуновка, она и весит то больше, изображение в оптическом прицеле на мгновение смазалось — а когда восстановилось, стало понятно, что произошло.

Он целился в грудь тому, которого определил как самого опасного — но незнакомая винтовка снизила и пуля попала в живот. Согнувшись от нестерпимой боли, пронзившей внутренности, бандит ткнул горящим факелом в ведро — и тут полыхнуло, жирным, чадным пламенем.

Поняв, что винтовка низит, граф открыл огонь по остальным, плохо видя, что происходит из-за бушующего чадного пламени. За пять секунд опустошив магазин, он присоединил второй, заранее снаряженный и взял на прицел распахнутые двери, они еще были видны, дым их не скрыл. Если кто-то рванется с факелом туда — он его срежет на ступенях.

Но произошло то, чего он не ожидал — взвыл на высокой ноте мотор — и без прогрева по дороге рванулся, набирая ход открытый армейский тентованный внедорожник. Разгонялся он плохо, граф повел винтовкой, прикидывая упреждение. Выстрел — мимо, выстрел… кажется есть, нет, все еще едет, выстрел…

Готов…

Гул мотора оборвался, машина еще проехала сколько то по посыпанной щебнем подъездной дорожке, уже неуправляемая — и встала.

Какое-то время — светлейший пан граф просто стоял на колене, замерев и внимательно наблюдая за тем что происходит в прицел винтовки. Здесь — побеждает терпеливый. Возможно — кто-то засел за машиной и ждет, держа в руках автомат или винтовку, ждет пока кто-то не шагнет под его прицел. Или кто-то может быть в доме, сколько он будет ждать так? Все равно — или сбежит или выйдет…

И попадет ему на прицел.

Но никто так и не вышел. Отгорел подожженный мазут — хвала Иезусу, лето было с дождями, трава не высохла, иначе бы полыхнуло и до дома добралось бы. Но самое главное, стали видны тела, в беспорядке лежащие около кострища…

Один, два, три… четвертое было даже не похоже на человеческое тело, так, черная, дымящаяся, бесформенная груда на подгорелой лужайке.

Плюс пятый в остановленной машине. Все?

Если только никого не оставалось в доме… вряд ли, кстати, ведь они поджигать собирались. И если тот, кто был в том внедорожнике — не сделал вид что погиб, чтобы подловить его, притаившись в машине с автоматом на изготовку.

Если бы было время — то граф Ежи так бы и сидел тут, на дереве до темноты. Но времени — не было…

А потому он распечатал пачку с патронами, неспешно добил магазины до полных. Потом снова внимательно осмотрел в прицел все, что было перед домом — окна дома, машины. Потом начал спускаться. Проскользнула нога, когда спускался — оно и понятно, железом обвешан как…

Все равно не к добру.

Тот, кого он обезоружил и связал сумел развязать ноги и принять сидячее положение — но дальше развязываться то ли не смог, то ли не захотел. Так и сидел, лупая испуганными глазами на подошедшего графа.

Тот не сразу решил, что с ним делать. Потом, приняв все таки решение, перекинул винтовку за спину, взял в руки автомат — у связанного это вызвало новый прилив страха обошел задержанного, дернул за узел, которым связывался кляп. Руки пока он решил не развязывать.

— Что сидишь?

— Так боязно же, светлейший пан…

— О как заговорил… А когда меня грабил — не боязно было? Когда поджигать решили — тоже не боялись.

— Так не было ж тут никого. А там сказали…

Кто и что сказал — незадачливый грабитель решил благоразумно умолчать.

— Тебя как звать то, каторжник? — ласково спросил граф.

— Та Лехом отец назвал.

— Ну… значит знакомы будем. А я — граф Комаровский — хозяин всего этого, дома, парка, земель окрестных. Думали — хозяина нету уже? Кто вас навел?

— Та пан Боровичный сказал, тут все на разграбление отдается…

Эта фамилия графу Ежи ничего не говорила.

— Кто такой пан Боровичный?

— Та с Варшавы приехал… голова новый в воеводстве.

— О как! И он тебе лично сказал — вот тебе, Лех на разграбление поместье Комаровских. Так?

— Да не, не…

— А как?

— Ну… честь по чести. На управе списки вывесили, что конфискуется в пользу Речи Посполитой. Там не один ваш дом был, пан граф.

— Спасибо, утешил. Это значит — теперь пан глава воеводства решает, чьи дома можно грабить, а чьи — можно и погодить. Весело, ничего не скажешь, весело. А старого пана — главу воеводства куда дели?

Лех не ответил — но все было понятно.

— Вбили. И полицейских — тоже вбили, чтобы грабить не мешали, так? Ну а я вот — офицер лейб-гвардии, и по присяге должон за порядком следить, и коли что где к убытку Его Императорского Величества происходит — это тщиться предотвращать, по мере сил и возможностей. А это все, что вы творите, разве не убыток? Ну, и что мне с вами делать, разбойниками?

Лех опустил повинную голову.

— Не убивайте, светлейший пан граф — только и смог выдавить из себя он.

— Не убью. А ты опять грабить да разбойничать пойдешь?

— Истинный крест не буду! Истинный крест не буду, светлейший пан граф!

Если бы мог — Лех бы бухнулся на колени.

— Да ты не божись ты, не божись… — досадливо проговорил граф Ежи.

Как же легко все таки люди становятся зверьми. Как дьявол вселяется, не иначе. Вот когда вывесили эти списки на ратуше[493] — кто что подумал? Что можно поживиться, и многие так подумали и пошли. С оружием, с факелами, с машинами. Листка бумаги подписанного неизвестно кем и вывешенного на ратуше — вполне хватило, чтобы люди превратились в зверей.

А что будет дальше — о том не подумали? А не подумали, как придется жить, когда будет разграблено все что можно разграбить? Не подумали о том, что тогда — начнут грабить и убивать друг друга, потому что закон — защищает всех, а беспредел — не защищает никого? И долго ли можно прожить грабежом? Когда кончится то, что можно грабить в Речи Посполитой — кто куда пойдет? В Австро-Венгрию? В Германию? Может быть — на Россию набегом, как в старые времена? И далеко ли так уйдете?

А никто не подумал, что беспредел — он всегда в две стороны работает? Что если они взяли машину, чтобы вывозить награбленное, и взяли факелы чтобы поджигать — то кто-то точно так же может взять в руки снайперскую винтовку, чтобы защитить свой дом? И колебаться не будет, потому что теперь — дозволено все и прав тот, кто первый успел выстрелить? Или думали, что беспредел — он вас не коснется?

Да нет, шановны паны! Тот, кто вступил на путь беспредела, тот кто начал жить по его законам — тот и сам должен быть готов в любую секунду стать жертвой беспредела! Вот так вот — и никак иначе.

— Ты мне скажи, пан Лех… Убивал ты кого-нибудь? — спросил граф.

— Истинный крест нет!

— А не брешешь? В глаза мне смотри!

Лех и впрямь смотрел в глаза графа как побитая собака. Такие люди бывают — это просто дураки, живущие по принципу: все пошли — и я пошел. Все пошли грабить — и я пошел. Все пошли убивать — и я пошел. А потом получается еще, что они во всем и виноваты, потому что ума у них — на грош медный. Если в государстве порядок — то такие люди так и живут тихой законопослушной жизнью. А если нет…

— Не брешу! Истинный крест, никого не убивал, пан граф!

— А женщину? С женщиной вы что сделали? В глаза смотри!

— Какой женщиной, пан граф?

— Тут женщина была! В доме!

В глазах Леха просквозило удивление.

— Какая женщина?

— Молодая! Не прикидывайся!

— Та не было тут никого, пан граф. Дом то пустой был совсем, никого и не было. Ничего мы не делали ни с какой женщиной, вот вам истинный крест!

Граф Ежи прикинул — следов перестрелки он не видел. А оружие в доме было. Это могло быть и правдой.

— Сиди тихо. Не дергайся.

Ежи достал один из двух трофейных ножей, заодно подивившись его удобству, полоснул по тряпке, связывающей руки.

— Сколько вас было? Не считая тебя?

— Шестеро… нет, без меня пятеро, пан граф.

— Кто?

— Да местные все… Один только… из Варшавы.

— Вставай. Идешь впереди меня и ни звука. Если перестрелка начнется — падай и лежи ничком, пока все не кончится. И не пытайся сбежать. Как я стреляю — ты сам видел. А если не видел — то и не приведи Господь тебе это увидеть. Да… и оботрись чем-нибудь. Воняет от тебя… сил нет, хоть не дыши.

К дому они вышли, прикрываясь деревьями, можно было подойти почти что к самому дому, не вылезая под прицел. Заставив Леха отойти подальше и залечь, граф Ежи, прячась за деревом, долго смотрел на пространство между домом и мирно стоящей груженой Татрой, пытаясь уловить хоть малейший признак движения. Движения не было.

Граф перешел поближе к Леху.

— Значит… видишь машину?

— Какую?

— Большую, ты совсем дурной?

— Да не…

— Вот бежишь сейчас до нее. Оружие не хватай, как добежишь — становись у борта с моей стороны. Если схватишь оружие или попытаешься скрыться — стреляю на поражение, понял? Если сделаешь все, как я сказал — слово чести, отпущу живым. И жди меня, все понял?

— Та понятно, пан граф.

— Тогда… три-два-один… пошел!

По сути граф Ежи сейчас пользовался своим пленником как живой приманкой — но ничего подлого в этом не было. Во-первых — это не он пришел грабить и поджигать — это к нему в дом пришли грабить и поджигать. Во вторых — если Лех сказал правду и их, считая его было только шестеро — значит, ему ничего не угрожает. Ну, а если он и на этот раз солгал — значит, получит то что заслужил.

Лех бежал неуклюже, как медведь, шумно, схватить оружие он даже и не пытался. Добежав до машины, он встал около нее и обернулся, словно ожидая приказа, что делать дальше.

Ничего. И никого. Не прогремел выстрел, не полетела граната.

Выждав немного, снова сменив винтовку на автомат вперед пошел и граф Ежи — осторожно, прижимаясь к стене. И в него никто не выстрелил. День клонился к закату, на лужайке, где обычно праздновали его день рождения, омерзительно воняло солярой и горелым мясом.

— Иди сюда! Иди в дом!

В вестибюле перестрелки не было, значит — почти наверняка Лех сказал правду. Бронислав скрылся, увел с собой слуг и Елену. И правильно сделал — против шестерых налетчиков они не смогли бы ничего противопоставить.

— Пошли обратно!

Вместе они подошли к большой, груженой машине.

— Ну, что? Я сам должен все это таскать? Складывай в вестибюле и аккуратно, ничего не сломай только!

Пока Лех, надрываясь и сопя, упорно таскал все разграбленное обратно в дом — граф Ежи собрал все оружие, какое только тут было. Он стал обладателем еще одного автомата, почти такого же как у него, только с деревянным прикладом, двух пистолетов, Орла и Кольта, американского — но под наш патрон, русского заказа, пистолета-пулемета, маленького и очень удобного, называющегося Скорпион с несколькими длинными магазинами и таким же прицелом как у него на автомате. У последнего была диковинная винтовка — североамериканская М25[494] с хорошим прицелом — но под патрон североамериканского же образца, непонятно откуда здесь взявшаяся. Заглянул он и в кабину Татры — но все оружие было на руках, там никакого оружия не было. Все то, что ему удалось найти — он оттащил на лужайку, подальше от дома и от Леха, трупы пока решил не трогать и к расстрелянной машине не подходить. Потом он просто сидел, прикрываясь машиной, и смотрел, как Лех таскает вещи обратно в дом.

— Готово… пан граф — наконец объявил он, тяжело отдыхиваясь.

— Это хорошо. Машина — чья?

Лех показал пальцем на одного из застреленных.

— Вот этого.

— А ключи?

— У него же.

— Забирай.

Незадачливый грабитель перевернул труп, порылся в карманах, достал ключи, протянул их графу Ежи.

— Зачем они мне? Машина теперь твоя. Бери машину и сматывайся, пока я не передумал. И помни, какое обещание ты мне дал — не грабить и не убивать. Если нарушишь — рано или поздно ляжешь как эти. Беги к русской границе, поверь моему слову — там безопаснее всего теперь.

Когда Татра, фыркая мотором, выехала с поместья и скрылась за деревьями, граф Ежи посмотрел по сторонам, потом на трупы. Воняло уже нещадно, но лучше их оставить тут так как есть. Если кто еще захочет чем поживиться — то пусть знает, чем это может кончиться… да и зверью лесному тоже надо чем-то питаться. Лисы за пару ночей до костей обглодают, а хоронить этих у него не было ни сил, ни времени.

Потом он решил посмотреть, что с той машиной, которую он остановил точными снайперскими выстрелами. Держа пистолет наготове, он приблизился и…

Да, безрадостное зрелище…

Третья пуля попала грабителю точно в шею в районе третьего позвонка сбоку, перебив артерию и повредив позвоночник. Кровью было залито все — руль, приборная панель, сидение, ветровое стекло. На полу, на коврике была целая лужа крови, потому что погибший водитель машины навалился на руль и кровь вся стекла вниз.

Граф Ежи вытащил покойника из машины, стараясь не запачкаться… и отметил, что это похоже и есть тот покойник, про которого Лех говорил, что тот из Варшавы. Об этом говорила его реакция… прикрывшись дымом он сумел выйти с линии огня, завести машину и рвануть… если бы винтовка не низила — скорее всего, ушел бы, потому что пригибался как можно плотнее к рулю, а из-за брезента его не было видно, и стрелять приходилось наугад. Об этом говорило и то, что он был в форме без знаков различия и на нем был разгрузочный жилет. Их и в тюрьме разгромленной раздавали — но все же. Об этом говорило и наличие рации — единственной на шестерых. Об этом, наконец, говорило и его оружие — тот же самый Скорпион, на вид новенький почти — но на этом был и прицел, комбинация фонаря и лазера и глушитель. Самый настоящий, не самодельная банка, а заводской глушитель…

Обыскав карманы, граф нашел документы — паспорт на имя некоего Скидельского и удостоверение на то же имя. Удостоверение свидетельствовало, что пан Скидельский служит в безпеке[495] Армии Людовой. Оно то и было самым любопытным — самое настоящее удостоверение, мало того что заламинированное и явно отпечатанное в типографии — так еще и с QUERTY-кодом, с помощью которого можно через лазерный сканер прочитать всю нужную информацию. Такое нельзя сделать ни за день и ни за два, это должно было быть подготовлено заранее, и сама Армия Людова и такие вот удостоверения.

Документы граф Ежи сунул в карман, паспорт и удостоверение, снял с покойника жилет и забрал оружие — такое оружие ему еще пригодится. Потом отрезал от рубашки покойника чистый кусок и попытался хоть немного навести порядок в машине, в результате этого сам перемазался так, что стал похож на вернувшегося с ночной охоты вампира. Полный крови коврик пришлось просто выкинуть, труп он оттащил с дороги.

Потом он попытался завести машину — и машина завелась «с полтычка», по двигателю он специально не бил. Уже собравшиеся мухи буквально обезумели, лезли в нос, в глаза — но он все же отвел машину туда, куда приметил, замаскировав ее за беседкой. На всякий случай, пусть там будет — с дороги не видно, если специально не искать и… мало ли. Закрыв машину и забрав трофеи, он пошел обратно к дому, чувствуя, как чужая кровь стягивает кожу на руках и на лице.

Оружие он все снес домой и проверил, в каком оно состоянии — пришлось чистить и приводить в порядок, бандиты уходом за оружием себя не утруждали. Все это он проделал в кухне, там же он вымыл руки от крови и грязи — сразу стало жить приятнее. Скорпион он решил взять себе основным оружием, потому что с него можно стрелять с одной руки, второй ведя машину, и на него есть глушитель, что тоже немаловажно. Их у него было два, тот что был у пана Скидельского был почти новый — девяносто девятый год выпуска. На него он переставил коллиматор и получил почти идеальное оружие для ближнего боя: легкое, скорострельное, бесшумное.

Потом он прошелся по дому. Все вывернуто вверх дном — искали ценности. Ни в одной из комнат — ни крови, ни следов от пуль. Ни единой вещи Елены. Значит, Лех сказал правду, как они пришли — Елены тут уже не было.

Интересно… а этот пан Скидельский знал куда они идут? Скорее всего, знал — пока эти грабили, он что-то другое мог искать.

Вот и нашел — свою смерть.

Зашел в комнату Бронислава — тут не искали, понимали, что это комната слуги, тут ценностей быть не может. Наскоро обыскал сам — ничего, ни записки с указанием, где они есть, ничего. Сунув на всякий случай пистолет под матрац, он вернулся на кухню.

Оружие он распределил по всему дому. Автомат с деревянным прикладом — спрятал на крыше, в тайнике, который был известен только ему. Из него можно будет — если так припрет — вести огонь через слуховые окна, это автомат, далеко достает. Скорпион с одним запасным магазином — второй, который ему не был нужен — оставил в одной из комнат. Еще в одной комнате в ящике старинного комода оставил пистолет. А заодно — закрыл и запер все окна и двери, какие ему попадались открытыми.

Североамериканскую автоматическую винтовку он завернул в сорванное с кровати покрывало, вынес из дома и спрятал в лесу, как раз на той самой платформе, с которой вел огонь, прикрыл куском клеенки с кухонного стола, придавил края клеенки, чтобы ветром не сорвало, а потом еще и присыпал листьями и ветками. Пусть будет тут, на всякий случай. Пройдя еще немного дальше, в известном ему дупле он спрятал также обернутый в ткань и клеенку еще один автомат с боезапасом.

Если придется сюда возвращаться — он будет знать, где что лежит. И пусть его кто попробует взять… в этом лесу.

Потом он вернулся в дом, нашел кусок фанеры и карандаш и написал плакат, который повесил на входной двери. На плакате этом он написал по-польски и по-русски то, что обычно пишут на ограждении особо охраняемых объектов.

Стой! Запретная зона! Ведется огонь на поражение!

В сочетании с трупами — должно произвести впечатление.

Время клонилось к закату, солнце садилось за деревья, заливая их верхушки оранжево-красным светом — а у графа Ежи только выдалась минутка, чтобы поужинать. Холодильник, слава Иезусу работал, и кое-что там оставалось. Примитивная еда, хозяева здесь почти не бывали — но другой и не надо было. Сыр только зачерствел… ну да ладно. Не до жиру, как говорится.

За едой ему пришла в голову мысль, которую он немедленно реализовал. На куске оберточной бумаги от сыра он написал карандашом «Я жив и здоров, был здесь», поставил число и отнес это в комнату Бронислава. Подписался не именем, а странным знаком, похожим на крест — он его изобрел в детстве и подписывался так. Кому надо — тот поймет.

В доме он решил не ночевать — мало ли. Лучше в лесу… там спокойнее. Прихватив с собой все оружие, какое он решил взять с собой он вылез через окно кухни и аккуратно прикрыл его.

Перед тем, как залечь спать на еще одном старом и удобном дереве — он включил рацию, поставил звук на минимум, погонял по частотам. То что там было — лучше было не слушать.

Завтра… Будет новый день… будет и дело.

С этой мыслью граф Ежи заснул.

04 июля 2002 года

Рим, Итальянское королевство. Аэропорт Фьюмиччино

Все-то время, пока наш Боинг пересекал меридианы, приближаясь к Вечному городу, я спал. Спал, чтобы не думать — думать было бессмысленно, было слишком мало исходной информации. Из того что у меня было, невозможно было понять что это. Для чего ко мне подползли? Попытка вербовки? Попытка наладить канал передачи дезинформации? Попытка превратить меня в агента влияния? Реальная попытка помочь? Может, они сами хотят предложить свои услуги русской разведке и выбрали такой необычный путь? Почему такая срочность и именно Рим? Из всего этого могло быть все что угодно.

Что касается посла Пикеринга, то он сильно нервничал, хотя и старался этого не показывать. Выпил две бутылочки — маленьких, авиационных — калифорнийского Шардонне — это только на моих глазах, пока я не заснул. На рейсах североамериканских авиакомпаний вместо нормального вина подавали калифорнийскую кислятину, которую ни один уважающий себя джентльмен пить не станет — но посол не обратил на это внимания. Может, привык.

Проснулся, когда самолет делал круг над аэропортом, находившимся чуть в стороне от Рима. Под крылом тянулись какие-то безликие производственные зоны. Зевнув, я отвернулся от иллюминатора.

— Боюсь летать… — простодушно признался посол.

— Бывает… — неопределенно ответил я — когда нам выходить?

— Последними. Когда выйдут все. Нам подгонят машину.

Колеса лайнера коснулись полосы, жестко — именно так учили совершать посадку североамериканских летчиков. Даже тряхнуло…

Все это — и Боинг авиакомпании Пан Американ со специальным скрытым отсеком в хвосте, который, тем не менее, имел иллюминаторы, и этот перелет — меня не сильно радовали. Но делать было нечего — приходилось играть теми картами, которые лежали на столе. Пусть их расклад был не лучшим.

На переборке, отделявшей отсек от основного пассажирского салона, зеленым огнем светофора замигала специальная лампа. Пора.

— Пора! — подтвердил и Пикеринг.

Прошли уже пустым салоном, в котором не было ни одной стюардессы — видимо предупредили всех. Все указывало на то, что салон только что был полон — вскрытые упаковки салфеток, недочитанный журнал из тех что раздают в полете, остатки обеда на откидном столике. Эконом-класс…

— СИМ[496] будет фотографировать.

— Ай, бросьте! — отчего-то с ноткой раздражения в голосе сказал Пикеринг — это обычный гражданский рейс, с чего бы его фотографировать? Кроме того сейчас полдень и ни одного лентяя-итальянца не вытащишь с его законной сиесты. Вспомните нашего графа Джузеппе Арено. Лентяй и разгильдяй.

— И бабник — заметил я.

— Увы, и бабник. Я уже имел с ним разговор по поводу моей дочери, которая прилетала на каникулы. Полагаю, я доходчиво объяснил ему, что в итальянском зяте не нуждаюсь, будь он даже и граф. Вы с ним тоже имели беседу? Ах, да, у вас же резиденции рядом.

— Я ему просто намекнул. Думаю, он понял. Что же касается бесед, то мы, русские в таком случае разговором не обходимся.

— Вы всегда слишком полагались на силу…

Можно было накинуть на голову пиджак, но, поразмыслив, я не стал этого делать. Так делают те, кто виновен, а я ни в чем не виновен и ни в чем не собираюсь быть виновным. Просто буду смотреть под ноги, наклонив голову — вот и пусть опознают меня в таком ракурсе, если потребность возникнет.

Посол Пикеринг заметил это и улыбнулся…

Всего одна машина жвала нас у трапа — серая, устаревшая Ланчия-Тема, такие машины еще бегали по дорогам Италии потому как итальянцы вообще не слишком-то тянутся ко всему новому. Да и бронированных машин этой серии — как та, которую нам подали — тоже было немало.

— Приходится пользоваться бронированными машинами — пояснил посол — даже обычному дипломатическому персоналу. Война против терроризма, чтоб ее.

— Какая в Италии война против терроризма?

— Здесь полно красных. Анархистов.

Клиника…

Выехав через служебные ворота, не предъявляя никаких документов, мы рванули, как я сумел определить, к кольцевой.

— Где назначена встреча?

— Нигде. Найдем место и дадим знать.

Разумно…

Остановились мы в одном из маленьких, типично итальянских городков — с курами на окраинах, с мощеной булыжниками центральной площадью, с католическим храмов бог знает какого года постройки, с цветочными горшками на окнах, с веселой перебранкой итальянских кумушек. С тратторией, часть столов в которой были выставлены прямо на площадь и прикрывались потрепанными, пестрыми, выцветшими от солнца зонтами. Что меня особенно порадовало — что посол Пикеринг предоставил возможность выбрать место встречи мне. Он отчетливо понимал, что если место выберет он, я буду соблюдать особую осторожность, полагая, что все вокруг напичкано камерами и микрофонами. Впрочем — даже если место встречи выбрал и я — это тоже не повод расслабляться.

Заказали — пасти[497] со специями, причем пасти здесь готовили вручную, как и во всех итальянских тратториях, кувшинчик молодого вина с местных виноградников. Посол Пикеринг позвонил куда-то — причем не с сотового телефона, которого у него, как и у меня не было — а с местного, стационарного, испросив разрешения хозяина траттории. Кстати — в кармане у Пикеринга оказались итальянские лиры, хотя в аэропорту или где еще он валюту не менял. Одно это говорило о хорошей подготовке встречи.

Дама припозднилась — появилась, когда мы уже прикончили свое пасти и заказали антипасти — набор из даров моря. Приехала она на стареньком, пыхающем дымом, лупоглазом ФИАТе, и оделась как типичная североамериканка — деловая женщина. Здесь это сильно бросалось в глаза и демаскировало встречу.

— Сара Вачовски — представилась дама, протягивая для рукопожатия руку, как это было принято у североамериканок. Чтобы не нарываться на обвинение в сексуальном домогательстве, я пожал ее, как это было принято у североамериканских мужчин.

Выше среднего роста, средних лет — но следит за собой. Бассейн, фитнесс — североамериканцы любят сами себя. Возможно лесбиянка — этой категории дам в Североамериканских соединенных штатах все больше и больше.

— Князь Александр Воронцов — негромко представился я и перешел на русский — вы владеете русским языком?

— Да, конечно — она мгновенно перешла на почти идеальный русский.

Я осмотрелся — никому до нас не было никакого дела, соседние столики были абсолютно свободны.

Подошел хозяин — мисс (скорее всего именно мисс, не миссис) Вачовски заказала салат из даров моря. Следит за фигурой.

— Еле добралась… — пожаловалась она — эти ужасные итальянские машины, какой уважающий себя человек станет ездить в таком тарантасе. Джеффри, зачем ты выбрал такое место, я еле его нашла…

— Место выбирал не я — сказал посол Пикеринг.

— Простите мисс, это моя вина.

Судя по тому, что на обращение «мисс» не последовало никаких возражений — и вправду мисс, не миссис.

— Бесплатную экскурсию совершила… — сказала она — по крайней мере, не зря летала сюда. Будет о чем рассказать.

— На вашем месте я бы как раз не стал ничего рассказывать — заметил я.

— Ай, бросьте! Может сумасбродная североамериканка слетать в Рим по собственной прихоти или нет.

Возможно этот имидж — «сумасбродная североамериканка» — отлично отработанная маска. Я напомнил себе еще раз, что надо быть осторожнее.

Принесли салат — хозяин траттории с любопытством посмотрел на нас, но ничего не сказал. Это место проходило вдалеке от традиционных туристических маршрутов и чужие здесь бывали нечасто. Однако, своим вниманием, хозяин траттории досаждать нам не стал.

— Итак, давайте для начала представимся — негромко начал я — меня вы уже знаете, равно как и должность, которую я занимаю. Господин Пикеринг и то чем он зарабатывает себе на хлеб — думаю это тоже ни для кого не тайна. Таинственной незнакомкой остаетесь для нас вы, мисс Вачовски. Попробую угадать — Госдепартамент?

— Отнюдь. Агентство национальной безопасности. Заместитель начальника русского отдела, ведущий аналитик.

Я многозначительно посмотрел на Пикеринга — настолько многозначительно, что он опустил глаза. Господин Пикеринг только что преступил границы дозволенного в дипломатическом мире. Если бы он притащил на встречу кого-то из Госдепартамента — то есть свое начальство — это одно. То что он притащил на встречу аналитика спецслужбы да еще работающего против моей страны — это совсем другое.

Потому что состоявшаяся встреча — если она будет кем-то заснята — дает североамериканцам биографический рычаг[498] на меня. Тайная встреча в третьей стране с установленным разведчиком, пусть даже и аналитиком, не оперативником — неважно. Попала такая фотография — я в столь приятной компании — на стол контрразведки, и любой контрразведчик начнет меня подозревать в том, что я продался североамериканцам. Ах, так он еще и лечился не один месяц в североамериканском госпитале!? И еще у него какие-то подозрительные дела с североамериканцами, он президента их спас?! Враг, однозначно!

И сама дикость ситуации — посол вербует посла, такого никогда не было — не остановит от того чтобы начать под меня копать. И доверять мне как доверяли раньше после такой фотографии — уже не будут.

— Позволю себе небольшой экскурс в историю. Не такую уж и давнюю. Несколько месяцев назад в североамериканских разведслужбах состоялась крупная реорганизация — как результат событий десятого сентября. Теперь русский отдел Агентства национальной безопасности имеет новое и вполне официальное наименование — отдел по борьбе с русской угрозой. У вас есть только три минуты, чтобы убедить меня остаться за этим столом, дамы и господа — иначе я прямо сейчас встану и уйду.

Вачовски улыбнулась.

— Попробую, хоть это и будет сложно. Насколько я помню, вы никогда не отличались особой враждебностью по отношению к Североамериканским соединенным штатам и не только не работали против нас, но и даже едва не получили награду за спасение жизни нашего президента. Я имею в виду Лондон.

— Это было давно. И я не спасал жизнь вашего президента, я охотился за маньяком-убийцей чтобы доказать собственную невиновность. Время идет.

— Как бы то ни было, мы считаем вас лицом, дружественным по отношению к Североамериканским соединенным штатам. И мы хотели бы предупредить вас о серьезной опасности…

— Позволь я, Сара — вклинился Пикеринг — господин Воронцов, мы с вами оба дипломаты, но сейчас нет нужды в дипломатических экивоках. Вы не могли бы охарактеризовать политику Североамериканских соединенных штатов последнего времени?

— Безумие — коротко ответил я.

— А можно поподробнее?

— Пожалуйста. Начиная с событий десятого сентября, вы словно сошли с ума. Так не делают, наш мир слишком хрупок. Официальная версия событий десятого сентября мало у кого вызывает доверие. Конкретно? Пожалуйста, конкретно. Два самолета врезаются в нью-йоркские небоскребы. Оба они рушатся. Сгорает авиационный керосин — десятки тонн. Насколько я помню — в подземных хранилищах в сейфах расплавилось золото. И, тем не менее — на развалинах одного из небоскребов находят целехонький паспорт одного из угонщиков, и этот паспорт как назло оказывается принадлежащим мексиканскому анархисту. Ну, так же нельзя. Тоньше надо, тоньше. Элегантнее. Из всех ведущих держав вашей версии поверила только Британская империя, ни мы ни Берлин не восприняли это всерьез. И одновременно, вы обвиняете нас в косвенной причастности к теракту. Мы-то тут причем?! У нас анархисты в свое время Государя убили, в стране едва не произошел коммунистический переворот! Как у вас только ума хватило пристегнуть к этому дурно пахнущему делу нас…

Пикеринг поднял руки.

— Сдаюсь. Разгромили наголову. Сара?

— Напоминаю что времени у вас мало — сказал я.

— Видите ли, Алекс… Можно я вас так буду называть, мне так проще — не дожидаясь моего согласия, мисс Вачовски продолжила — часть из сказанного вами действительно справедлива. ФБР сработало очень грубо — впрочем, они по-другому и не умеют работать. Но часть из наших подозрений — о причастности вашей страны к террористическим атакам, пусть и косвенной — не лишена оснований.

— Каких же? Нашли еще один паспорт, на сей раз русскоподданного? Или кто-то выжил в адском пламени? Или кто-то из пассажиров перед смертью позвонил своей бабушке и сообщил, что самолет захватили ужасные русские?

— На вашем месте я бы не рассуждала об этих событиях таким издевательским тоном. Для нас это действительно трагедия.

— Простите.

— Дело не в этом. Да и подозреваем мы не вас. Мы подозреваем какую то игру, в которую вовлечена ваша страна. И мы подозреваем, что исполнители всего этого безумия прибыли к нам в страну с ваших Восточных территорий либо, что более вероятно — из Персии. И что шахиншах Мохаммед ведет двойную и очень грязную игру.

— Это слова. Доказательства?

— Наработки ФБР вас не устроят.

— Не устроят. Паспорт они уже нашли. Единожды солгавшему перестают верить надолго.

— Видите ли, Александр… — снова заговорил Пикеринг — возможно вы ошибаетесь в отношении нас, меня и мисс Вачовски. Мы не враги вам. Мы считаем, что в нашей стране в двухтысячном году произошел государственный переворот. К власти, избранный волей меньшинства, подтасовав итоги выборов в штате, где губернатором был его брат, пришел Джон Томас Уокер Меллон, бывший алкоголик и весьма недалекий человек. Но опасен не он сам — а те, кто стоит за ним. Мы до сих пор сохранили некоторые… позиции в Белом доме и знаем, что там происходит. Там полно евреев. Каждое заседание Совета национальной безопасности начинается с еврейской молитвы. Возвращаются времена Фолсома.

— Вы антисемиты?

— Нет, просто мы люди, которые еще не напялили на глаза розовые очки. Если покопаться в прошлом многих членов президентской команды открываются удивительные вещи. Многие в молодости были откровенными леваками, троцкистами и анархистами. Сейчас они переметнулись на крайне правые позиции. Скажите, это не кажется вам подозрительным?

— Кажется. Дальше что?

— Дальше то, что эти люди, хотя и качнулись вправо, в душе они такие же анархисты. А правые, пользующиеся методами анархистов — страшнее вряд ли что-то можно придумать.

— При чем здесь мы? Вам нужна помощь, что бы с ними справится?

— Возможно. Но дело не в этом. Люди двух стран, не желающие войны, должны быть по одну сторону баррикад — сказала Вачовски.

— Вербуете… — с понимающей улыбкой осведомился я — не слишком ли дешевый подход, сударыня?

— Мы не пытаемся вас вербовать.

— Ой ли?

— Сударь… — Пикеринг тоже говорил на хорошем русском, недаром говорят, что в Госдепе русским на том или ином уровне владеет более половины специалистов — я уже давно догадался, что вы не совсем посол. Верней — что вы совсем не посол. И ваша реакция сейчас на наши слова это подтвердила. Люди, которые работают в разведке — глубоко циничные люди. Но сейчас — не время для цинизма. Мы должны быть вместе.

— Сударь — в тон ответил и я — ваши познания о разведке так же превосходят уровень обычного посла. И согласитесь — что цинизм разведчиков вполне оправдан и обоснован. По крайней мере — мне так кажется.

— Мы подошли к опасной черте. Люди президента всеми силами подталкивают его к очень опасным решениям. Конфронтация между нашими странами вышла на принципиально новый, смертельно опасный уровень. Новые технологии позволяют совершить внезапный пуск ракет с замаскированных носителей из любой точки Земли. Раньше эта технология — я имею в виду систему «Комар» была только у вас. Сейчас она появилась и у нас — вы слышали о новых разработках BAE[499]?

— Вы имеете в виду воздушную платформу вертикального старта Томагавков на базе Боинг-747[500]? Как же, слышал. Только она не эквивалентна нашей. В нашей технологии баллистическая ракета воздушного базирования прячется в грузовом отсеке совершенно стандартного транспортника. Вы думаете, мы продаем транспортные самолеты по всему миру просто так? Нет, и из-за денег, конечно, тоже. Но не только из-за них. Ракета может быть в любом самолете, в том числе в том который принадлежит гражданской авиакомпании, вы не сможете отследить пуск до самых последних секунд, когда уже будет поздно. Ни одна система ПРО, которую вы так старательно разрабатываете, не успеет среагировать на внезапный старт баллистической ракеты с разделяющимися головными частями из произвольной точки воздушного океана. Эта точка может быть совсем рядом с вами, с вашими границами — и вы не успеете даже передать сигнал атомной тревоги на свои пусковые. Мы проводили моделирование, даже при полностью развернутой системе ПРО при внезапном массированном пуске БРВБ до девяноста процентов ракет первой волны прорвутся к своим целям. Если не удастся достичь фактора внезапности — этот процент падает до пятидесяти, но все равно это приемлемый уровень поражения, тем более что за ракетами первой волны пойдут более массированные вторая и третья волна — ракеты со стратегических подводных ракетоносцев, ракеты с наземных мобильных ракетных установок, ракеты со стратегических бомбардировщиков. В то же время, ваш самолет мы сможем распознать, что на экране радара — его сигнатура[501] хоть немного но отличается от гражданского Б747, что видно с борта перехватчика. Уйти от перехватчика семьсот сорок седьмой не сможет ни при каких обстоятельствах. Дальность полета Томагавков — не стратегическая, а тактическая, прорваться за пределы наших рубежей обороны вы не сможете. На севере патрулируют дальние перехватчики, ни Сибирь, ни Урал вы не достанете. Достанете Санкт Петербург — ну и что? Вы же понимаете, что штаб, где будет приниматься решение об ответном ударе, расположен в центре страны, в глубине наших оборонительных порядков, его не достать тактическими ракетами.

Вачовски хотела что-то сказать, но я предостерегающе поднял руку.

— Я еще не все сказал. Поведение страны, которую вы представляете, в последнее время напоминает пьяного ковбоя, который вышел из салуна на улицу в поисках неприятностей. Но в наших Кольтах достаточно патронов, господа. Если вы выбрали Россию в качестве мальчика для битья — то вы серьезно ошиблись. Смертельно ошиблись — так будет точнее.

Пикеринг и Вачовски несколько секунд переваривали сказанное.

— У вас исключительные познания в военном искусстве, господин посол… — ехидно сказал Пикеринг.

— Я контр-адмирал Русского флота, господа, забыли? Я длительное время служил на флоте и этого не скрываю.

— Хорошо. Карты — на стол. Скажу прямо — у нас есть все основания полагать, что группа людей в окружении нашего президента готовит вооруженное столкновение между Североамериканскими соединенными штатами и Российской Империей.

Я пожал плечами.

— Заприте их в психушке…

Вачовски побагровела от злости, я примирительно поднял руки.

— Ладно, ладно. Basta[502]. Без шуток. Как говорится в одном вашем дурном фильме про Россию — какие ваши доказательства[503]?

— Посмотрите внимательно.

Я взял пачку снимков, судя по виду спутниковых, которые положила передо мной Вачовски, начал просматривать их. Судя по всему, на них был изображен какой-то сильно укрепленный объект, в горно-пустыннной местности.

— Что это?

— Это ядерный центр в Натанце[504]. Принадлежит Персии. Там завод по обогащению урана и по производству ядерных взрывных устройств.

Я отложил снимки на стол.

— Придумайте что-то получше. Это не смешно.

— Нам тоже не смешно — раздраженно сказала Вачовски — это положили на стол Президента.

Господи… А ведь и впрямь положили.

— И что сказал Президент?

— Приказал готовить варианты решения этой проблемы.

— Он с ума сошел?!

— Это еще не все.

— Господи… Еще что?

— Эти снимки — малая часть Персидского досье, лежащего на столе президента. Есть и более худшая часть — сведения о том, что шахиншах Мохаммед прямо причастен к терактам десятого сентября и готовит на территории Североамериканских соединенных штатов новые теракты, в том числе с применением ядерного оружия.

— И это тоже положили на стол президента?

— Да…

Впору было и в самом деле задуматься. Североамериканскими соединенными штатами я не занимался вплотную, знал только то, что есть в открытом доступе — но и этого хватало. Президент Меллон-младший казался наследником и прямым продолжателем дела Фолсома, кроме того — он казался несамостоятельным. Да и как руководителем великой державы может быть алкоголик, обанкротивший собственное дело?! Если он разрушил собственное дело — то что же он сделает со страной?!

— Я не верю.

— Послушайте! — вот теперь Вачовски разозлилась окончательно — как можно быть таким непробиваемым?! Не я определяю политику Белого Дома в отношении Российской Империи. Я ведущий аналитик по вашей страны, мне приносят исходные данные и на основании их я делаю заключения. Понятно? Что мне принесли — то я и анализирую, я не занимаюсь оперативной работой и не строю пустых версий. Вот объект в Натанце. Что это такое?!

— Говорите тише. На нас уже смотрят.

Итальянцы привыкли к бурным выяснением отношений, с размахиванием руками, иногда и с битьем посуды. Но мы говорили не по-итальянски и на нас обратили внимание.

— Позвольте… Есть лупа?

Вачовски вынула из сумочки лупу — небольшую такую, на ножках, ее используют обычно библиофилы, протянула мне. Я еще раз пододвинул к себе фотографии…

— Вы умеете анализировать разведснимки?

— Я заканчивал разведфакультет. Не мешайте.

Мда… Что бы здесь не было — но это и впрямь охраняется и охраняется очень сильно. Даже больше скажу — никогда не видел противовоздушной обороны такой плотности. Прикрыт пятачок земли несколько квадратных километров. В основном район прикрыт ствольной зенитной артиллерией, правда, в чудовищном количестве. От нуля до двух, двух с половиной километров будут работать Шилки — их здесь не менее сорока (!!!) комплексов. Половина — самоходки, четырехствольные, вторая половина — буксируемые, двуствольные, но на шасси АМО — получаются тоже самоходные. Какой модификации — не разглядеть, последние модификации двухствольных систем оснащены электроприводами, радарами и ракетными установками ближнего радиуса Игла. Судя по тому, что к каждой позиции ведет накатанная колея, а запасных позиций втрое больше чем установок — они постоянно меняют позиции, чтобы избежать внезапного уничтожения.

Вторая линия обороны — устаревшие, но мощные двухствольные зенитные пушки калибра 55 миллиметров на танковом шасси. Их — около двадцати. Они опасны для объектов, летящих на высоте до пяти-шести километров, а плотность огня тут будет такова, что, пожалуй, свой сектор они перекроют намертво.

Третья линия обороны — еще более устаревшие зенитные пушки калибра 107 миллиметров — они опасны до десяти километров. Устарели они предельно, у нас их даже в запасе нет — но если их на таком пятачке собрать… И тоже — насчитал шестнадцать, это очень много.

Последнее меня совсем убило. Ракетные комплексы войсковой ПВО SA-15 Gauntlet или по-нашему ТОР. Наша, армейская модификация, на гусеничном шасси, пять штук. Вот чего-чего — а Торов тут никак не должно было быть, зенитно-ракетные комплексы мы в Персию никогда не поставляли.

Но они тут были.

Напоследок я обнаружил радарные посты, в количестве аж трех штук — получается основной и два запасных. На каждом — современные антенны дециметрового диапазона, но не только — есть еще и старые лопухи антенн метрового диапазона, которые уже во всех армиях мира под списание намечали — да не списали. Почему? Да все потому, что те, кто машины «Стелс» разрабатывал — они то, как раз на современный, дециметровый диапазон работы поисковых локаторов рассчитывали — а про метровый то и забыли. А в метровом эти дорогущие машины видно и видно прекрасно. Поэтому, надежной сейчас считается связка «дециметрового» и «метрового» поискового локатора при синхронной их работе.

— Что скажете?

Я отложил снимок в сторону.

— Предельно плотная противовоздушная оборона. Я так полагаю — вы нашли и дальние радиолокационные посты?

— Совершенно верно. Два кольца, десять и тридцать километров от объекта.

— Такую оборону можно подавить только с предельной дистанции с использованием современных крылатых ракет. У них есть проблема — в связке отсутствует современный ЗРК большой дальности типа Нева или С-300. Нет прикрытия на предельных дистанциях. Поэтому пуском ракет со стратегического бомбардировщика объект можно уничтожить, и они ничего не смогут этому противопоставить.

— Но ведь и SA-15 у них не должно здесь быть?

— Не должно — подтвердил я — мы продавали им только ствольную зенитную артиллерию, вы сами понимаете причины.

— Но при необходимости вы можете поставить «зонтик» над этим местом.

— Можем. Черноморский флот с авианосцами и комплексами Риф контролирует этот регион. Кроме того — прикрытие можно обеспечить с Восточных территорий, дальность работы С-300, не говоря уж о Неве, это позволяет.

— А вертолет. Предельно низкая высота, помехи?

— Не проскользнете. Если вас не обнаружат с авианосца в чем я сильно сомневаюсь — оборона этого места растерзает вас. Про вертолеты здесь можно забыть, тем более смотрите на рельеф местности. Укрыться за складками здесь не получится. Но этого недостаточно. Один объект — и что?

— Есть еще кое-что.

— Что же.

Сара Вачовски бросила мимолетный взгляд на посла, тот утвердительно кивнул головой.

— Это часть большого исследования… Гораздо большего, выходящего за рамки Персидского досье. Группа наших ученых из Гарварда, которые одновременно являются добровольными помощниками ЦРУ, проанализировала состояние дел в международном терроризме. Выявлена одна опасная тенденция.

Ведущий аналитик АНБ замялась с продолжением.

— Есть новая тенденция. Очень опасная. Использование при террористических актах смертников[505].

— Смертников? Сударыня, это далеко не новость. В северной Индии существуют несколько центров по промыванию мозгов, в свое время мы их накрыли ракетными ударами — или решили что накрыли. Если нужны смертники — обращайтесь к вашим партнерам по атлантической коалиции. Их у них есть и в любом количестве.

— По нашим данным, центры по подготовке смертников — шиитов есть и в Персии. Персия — центр шиизма, крайне опасного течения в исламе. Любой шиит — потенциальный смертник, они с готовностью отвергают жизнь ради загробного воздаяния.

— Откуда эти данные?

Вачовски замялась.

— Агентурная информация. Большего сказать не могу, да и не знаю. Нам дают информацию в готовом виде.

— Это несерьезно. Любой оперативник на линии, подкупленный теми людьми о которых вы говорите, придумает десяток таких источников и проконтролировать это будет сложно. Нужно все-таки оценивать реальность получаемых разведданных.

Я поворошил снимки, выбрал снимок всего этого района, начал его просматривать. Пикеринг и Вачовски внимательно наблюдали за мной.

— Не могу понять…

— Что именно?

— Что здесь за объект. Этот объект не может быть крупным.

— Почему?

— Любой крупный объект требует большого объема перевозок — как людей, так и грузов. Скорее всего, здесь нужна будет железнодорожная ветка. Где она? Я ее не вижу.

— Но ограждение вы заметили?

— Заметил. Хитро поступили — на тридцать километров отнесли.

— Вот именно. Они огородили огромную пустынную территорию. Я уверен, здесь есть и минные поля, и датчики движения. Была проделана огромная работа. Туда же ведет подземный кабель высокого напряжения от ЛЭП.

— Да я увидел… — я положил снимки на стол — что вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы вы выяснили, что это за объект. И только.

— И только? Вы сами себя слышите?! То что вы мне предложили, называется «шпионаж», «измена Родине».

— Это не ваша Родина.

— Это наше вассальное государство. Забыли? Мы отвечаем за его безопасность. Выяснять что-либо для североамериканской разведки я не буду.

— Мы не представляем…

— Послушайте меня, господа. Вы пригласили меня сюда, чтобы рассказать том что вас беспокоит — и я выслушал вас. Но если вы ищете человека, который предаст — не по адресу. Я русский офицер, офицер флота и дворянин. В нашем роду нет и не будет предателей. Я выясню, что это за объект. И поступлю так как сочту в этом случае нужным. Перед вами же я никаких обязательств не беру. Честь имею.

Мисс Вачовски хотела что-то сказать — но посол перебил.

— Господин Воронцов, я понимаю вашу позицию и уважаю ее. Но я хочу взять с вас слово, слово офицера и дворянина. Дайте мне слово, что сделаете все, чтобы не допустить войны между нашими народами. Тогда я буду спокоен.

Я утвердительно кивнул.

— Такое слово я могу дать. Война никому не нужна.

Ночь на 03 июля 2002 года

Великая Хорватия

Пожаревац

Наверное, это и в самом деле безумие. Позднее сотник, чудом выживший в мясорубке, вспоминал о том, что они тогда сделали, и удивлялся, как им хватило ума сотворить такое. впятером, без поддержки, в чужой стране, с которой Россия даже не воюет… Это Австро-Венгрия воевала… готовилась воевать, а Россия не воевала.

Но все таки они это сделали. Безумству храбрых поем мы песню…

Они просто залегли рядом с полотном, накрывшись накидками — четверо, два автомата и два пулемета. Еще один — от него зависело все, смогут они сделать то, что задумали, или им придется штурмовать Пожаревац впятером против всех — находился на позиции двумястами метрами ближе к городу. Снайперская винтовка Steyr, неавтоматическая, но с отличной оптикой и глушителем. Нужно было сделать как минимум два выстрела, все это во время прохождения состава. Выстрел, перезарядка — затвором, а не автоматически, как привыкли русские казаки — снайперы, и снова выстрел. Все это — почти что в темноте, можно сказать наугад. Если хоть один выстрел окажется неточным — привет. Приехали… воевать впятером против целой части. Ну, не части… но рота тут точно есть, скорее даже усиленная рота.

Соболь сказал, что он и четыре раза выстрелит и попадет. А Соболь ни разу не обманывал…

На эту мысль сотника натолкнуло расположение вагонов в составе. Первыми шли пассажирские вагоны с личным составом. Вторыми — крытые полувагоны, совсем такие как на русских железных дорогах. Третьими — платформы с техникой. Вот и пришел в голову вопрос — а что если эти платформы отцепить?

По идее — на каждой платформе должен быть стрелок. Охранник. Долженствующий следить, чтобы этого не произошло. Но будет ли? Европа все таки. Пусть и южная, где все не так в «правильной Европе».

Если будет охранник — он умрет. Если нет — значит, все поживут. Пока. Если наконец охранник будет, но Соболь не сумеет его «чисто снять» — тогда умрут они.

Вот такая вот головоломка.

Божедар, сильно нервничающий — лучше бы его вообще в стороне оставить, но нужен был буквально каждый — в который уже раз полез к рельсам, положил на них ладонь, что бы понять, едет ли по ним состав.

— Гудят, аж страшно! — сообщил он.

Сильная рука стащила его с полотна, отвесила добрую оплеуху…

— За что?

— Говорил тебе, не суйся наперед!

Сам сотник думал, что они будут делать, если первой пойдет дрезина. Самая обыкновенная дрезина или автомотриса[506], несколько автоматчиков, возможно пулемет и прожектор. Этого уже хватит, не говоря о том, если будут использовать тепловизор или радар. А что — запросто, ситуация здесь далека от нормальной, может быть и то и другое. Если пустят такой авангард перед основным поездом — им опять-таки хана.

Божедар, обиделся, засопел, но ничего не сказал…

— Кажись и в самом деле идет… — сказал Чебак.

— И ты зараз туда же!

Сотник был просто на нервах, но он четко слышал — и в самом деле — идет. Точно идет, такой глухой гул, едва заметная вибрация рельсов, возникающая при передвижении по ним многотысячетонного состава. И в самом деле — идет.

— Плюс! — донеслось из рации. Дело сделано.

— Готовность! — Велехов говорил в полный голос, опасаться было уже нечего…

Первым появился тепловоз — большая, темная, неудержимо надвигающаяся масса, он шел по рельсам как призрак, тяжело пыхтя, не включая головного прожектора, лишь тускло светилась в темноте кабина, подтверждая, что это не призрак, это и в самом деле состав. Ни один дурак не стал бы лежать на насыпи рядом с самыми рельсами, если бы не нужда… через их Вешенскую теперь тоже ходили поезда, они пацанами шуровали на путях. на грузовом дворе станции, нот такого, лечь к рельсам им и в голову не приходило…

Грозный лязг, гул накатывал на них, лежащих и прячущихся, и не было от него никакого спасения.

Тепловозов было четыре, прицепленные цугом они вытаскивали огромный, почти на семьдесят вагонов состав, земля стонала от его тяжести. Сразу за ними пошли вагоны — пассажирские, с наглухо задраенными черной материей окнами, с закрытыми тамбурными дверьми — похоже здесь озабочены были больше не безопасностью, а скрытностью, потому и пошли ночью, потому и задрапированы все окна до единого, потому и нет в открытых тамбурных дверях часовых с фонариками и автоматами. Сами себя обхитрили.

Сотник пересилил себя, поднял голову. Перед ним проплывали колесные пары, одна за другой…

Километров сорок в час. Больше?

— Готовность!

Вагоны прошли, теперь пошли теплушки, крытые полувагоны. Темные как ночь… и снова похоже никакой охраны.

Тот ли это состав?! А как насчет условного знака Соболя?

Платформы! То что им нужно… Что-то темное, бесформенное на них… кажется, замаскировали… масксетями завесили, точно.

— Подъем!

Состав, казалось, увеличивал скорость — а может быть, так оно и было.

Запрыгнуть на движущийся поезд не так-то просто, пробовать никому не советую, остаться без ног или без головы легче легкого. Те, кто был с Вешенской, имели в этом теле небольшой пацанячий опыт, потому что жили у станции, конечно и хулиганили там… не без этого. Но даже для них это было проблемой.

Когда шла платформа — было видно, что последняя — сотник уже бежал вдоль состава изо всех сил, чтобы хоть немного смягчить рывок. Платформы уходили… он даже не мог обернуться, чтобы увидеть какая последняя. А ему нужна была — именно последняя.

Рывок! — едва не вырвавший с мясом руки, его сбило с ног, ныли пальцы… но он вцепился в ржавое грязное железо и не отпускал… ноги волочило по щебню насыпи…если сейчас где стрелка будет, то может и оторвать, такое он слышал, запросто…

Тянись…

Попытался подтянуться — на одних руках, хрипя и шипя от напряжения, не получалось. Не получалось хоть убей, его волочило за платформой, из горла рвался крик…

— А-а-а-а…

Это был не крик — нечто похожее на звериный рев, каким-то чудом он успел толкнуться от насыпи. да так, что показалось — то ли подошву оторвало, то ли ногу. Оторвало, потому что он не чувствовало ногу, не чувствовал, как ее бьет по насыпи.

Оторвало — ну и хрен с ней!

Только через несколько секунд, Велехов понял, что он как-то умудрился закинуть ногу на платформу, и поэтому он и не чувствует, как ноги бьются о щебень. Вот только бы еще сил набраться… вторую закинуть… закинуть всего себя на эту проклятую платформу, трясущуюся и лязгающую… так… оп-па!

Он так и лежал, тяжело, хрипло, как загнанная лошадь дыша, и не мог даже отцепить руки от ржавого металла, как будто они были приварены к нему. Если сейчас к нему подойдет охранник с платформы — его можно будет брать голыми руками он и встать то не сможет.

Да, не сможет.

Но надо…

Поезд набирал ход.

Так не вставая, он пополз вперед по-пластунски, туда где грохотала и лязгала металлом сцепка. По пути он обнаружил, что каким-то образом лишился винтовки…

И черт с ней…Может — какому повстанцу попадется…

Он не знал, что стояло на платформе, но это что-то было большим, тяжелым и гусеничным, и с длинным стволом — а, значит, сойдет. Перевалился — и тут было не полетел под колеса, так закружилась голова, еле схватиться успел. Несмотря на опустившуюся на землю чернь ночи — был отчетливо виден отполированный до блеска стальной рельс, и жадно закусывающая его кромка колесной пары. Он видел, что стало с неосторожным сцепщиком в Вешенской — и энтузиазма это не добавляло…

Тут должен быть рычаг. Сначала надо разъединить магистраль подачи сжатого воздуха, электричества, и чтобы при этом не долбануло… а хотя какое тут к чертям электричество, на открытой платформе то… Потом рычаг. Рычаг…

А ведь если отсоединить воздушную магистраль, то начнется утечка и будет сигнал тревоги. Как быстро? Сразу? У него из оружия пистолет и нож — против целого состава.

Рука неожиданно натолкнулась на массивный рычаг — примерно такой, по его памяти использовался и на наших вагонах, чего он навидался в Вешенской. Автосцепка называется… была не была.

Он толкнул рычал сначала в одну сторону — не поддалось, потом в другую — потом отбросил осторожность и рванул обеими руками — так что чуть опять не свалился на рельсы. И почувствовал, что поддается…

Сначала ничего не происходило, поезд как шел, так и шел. Потом он заметил, что шланг, которым подается воздух — натянулся до предела, как струна. А потом лопнул, хлестанул по платформе со звонким щелком, а сотник снова едва не свалился под колеса. Шипя как разъяренная змея — это было слышно даже через грохот колесных пар — состав удалялся, оставляя на рельсах бегущую по инерции платформу…

Платформа остановилась. Они сделали это…

Несколько минут Велехов так и лежал на платформе, пытаясь прийти в себя. Если бы он знал, что все это будет так — никогда бы не согласился на эту безумную авантюру. Никогда, ни за какие коврижки.

Потом — встал и первым делом обошел платформу, пытаясь найти труп, оружие — что то в этом духе, в общем. Подсвечивая себе фонариком, потому что скрывать уже бесполезно, проявились в полный рост и во всей красе. Но на платформе не было ничего, кроме грязи, кусков какой то проволоки и свернутого рулона плотной ткани, непонятно зачем.

— Ну и что теперь делать? — вслух спросил сотник сам себя.

Хлопнул себя по карману, ожидая наткнуться на осколки, или вообще ничего не обнаружить — но к его изумлению рация была на месте, более того — она работала! Включил на прием — и услышал встревоженный голос, шпарящий открытым текстом.

— Старший! Вызываю старшего! Старший, где ты?

— Дело сделано… — устало сказал в рацию Велехов и поморщился — кожу он ободрал с ладоней капитально.

Он успел снять и свернуть всю маскировочную сеть с платформы, и свернуть ее, пока бегом не подоспели остальные. Посветил фонариком — это было то, что он и хотел — квадратный, с пятидюймовой пушкой Аустро-Даймлер, лицензионный римский Демаг Леопард-2, один из последних классических танков, здесь они видимо еще состояли на вооружении. Мощная лобовая броня, двигатель — дизель как минимум на тысячу сил, прямоугольная, угловатая башня, пятидюймовая пушка предназначенная, прежде всего для стрельбы прямой наводкой. Два пулемета — тринадцать миллиметров на башне и семь и шестьдесят два, три линии[507], спаренные с пушкой. Теоретически танк хорош — но именно теоретически, на современном поле боя, с его управляемыми самонаводящимися шестидюймовыми снарядами, отстреливаемыми на пятьдесят километров, с боевыми вертолетами, ракеты которых бьют по целям с десяти километров — этому танку места не было…

Теперь с этим танком надо было что-то делать. Самое интересное, если не окажется топлива — интересно, здесь как принято перевозить технику? По идее — можно перевозить и заправленной, соляра не горит. А если нет топлива? Идти в ближайшую деревню за ведром соляры? Нет, скорее за бочкой. А потом ее сюда катить. А больше поезда тут вообще ходить не будут, подождут, пока они с танком справятся.

Великолепно…

А кстати еще один вопрос — а как для начала эту вот дуру, весом сорок восемь, если память не подводит тонн, сгрузить с платформы? Кран подогнать?

Вопросы, вопросы…

Со стороны Пожареваца кто-то бежал, сотник повернулся — и вспомнил, что потерял свое оружие. Но это был всего лишь Певцов.

— Жив? — задал он дурацкий вопрос, когда подбежал к платформе, схватился за нее руками тяжело дыша.

— Как видишь. Где остальные?

— Сейчас будут. Какая ляля…

— Мы с этой лялей — намучаемся. Что с ней теперь делать?

— Как что? Заводить и ехать…

— Заводи и едь. Сумеешь?

Певцов залез на платформу, как старый дед, цепляясь и руками и ногами. Потом так же залез на танк, на башню…

— Ты что, в самом деле, умеешь?

— Есть немного.

— Где научился?

— Да брательник на броне отслужил… Это не сложнее, чем трактор водить. Ага!

Певцов открыл люк — это тебе не машина, никакой противоугонки нет — и полез внутрь танка. Подбежал Чебак.

— Соболя где оставил?

— Там, с Божедаром плетется. Живой, командир?

— Да что вы все меня хороните? До самой смерти не умру.

— Мы смотрели как ты уцепился, думали сбросит.

— Держите меня четверо. Батя быка седлал.

— Так то батя. И то быка…

Подбежал Божедар.

— Живой, пан казак?

Чебак посмотрел на Велехова. А Велехов — на Чебака. И оба — расхохотались.

— Казаки! — Певцов вылез из башенного люка.

— Ну что?

— Соляры под пробку! И снаряды загружены!

— Давай потихоньку назад! Только тихо!

Танк зашевелился на платформе, утробно взревел двигателем.

— Давай, давай!

Пушка — самое уязвимое место танка — была поднята на максимальный угол возвышения и повернута на девяносто градусов. Если им повезет — танк не перевернется при такой безумной разгрузке.

— Давай!

Передние колесные пары тележки разгрузились предельно, это было заметно.

— Еще немного!

Сотник, командовавший разгрузкой, толкнул Божедара назад, вечно он лез вперед, хотел помочь, но только осложнял.

— Назад. Не суйся поперек батьки.

В этот момент произошло то, что должно было произойти — платформа не выдержала и встала на попа, танк грохнулся об насыпь и…

Не перевернулся! Он не перевернулся, он тоже почти что встал на попа, но не перевернулся! Так и стоял.

— Певец, ты живой?

— Живой, что делать?

Сотник, рискуя тем, что вся эта конструкция рухнет на него, подошел ближе, посветил фонариком. Если сейчас вдруг появится поезд… будет очень смешно. Хорватам, им то будет совсем не до смеха.

— Я буду командовать. Сейчас дай самый малый назад, гусеницы вытолкнут платформу вперед. Готов?

— Да.

Если вся эта конструкция рухнет — то первым погибнет он же. Но Велехов сознательно ставил себя под удар — потому что он все это придумал.

— Давай!

Танк зашевелил гусеницами, чтобы опрокинуться достаточно было минимальной асимметрии усилий. Одна гусеница провернется вхолостую и все.

— Ну?

Гусеницы зашевелились, что-то заскрежетало — и он увидел, как платформа пошла вперед. Получалось!

— Давай! Отлично! Вперед самый малый!

Платформа ползла и ползла вперед, пока не ударилась об рельсы.

— Еще назад. Сейчас….

Об рельсы ударился и танк, встав на них. В рации раздался сдавленный крик.

— Певец, что с тобой? Певец?

— Нормально. Башкой стукнулся….ё…

Платформу — как только танк «встал на ноги» — они привязали тросом к танку, перевернули и сбросили с путей. Мало ли… может это даст им хоть немного дополнительного времени.

Стандартный экипаж тяжелого боевого танка Austro-Daimler Pz 80 Ausf. B cостоит из четырех человек. Это механик — водитель, командир, стрелок-наводчик и заряжающий. Танк спроектирован по классической схеме: отделение управление спереди, боевое отделение в средней части и МТО — в кормовой.

В отделении управления размещается водитель, основная часть боекомплекта и фильтро-вентиляционная установка. Рабочее место водителя смещено к правому борту; сиденье водителя регулируется по высоте и может устанавливаться в два положения: по боевому — при закрытым люке и по походному — с открытым люком. Для наблюдения за местностью перед люком установлены три перископических смотровых прибора, что позволяет водителю обозревать местность не открывая люка, как на менее современных танках. Управляется танк не рычагами, а чем-то наподобие штурвала по виду пирамиду с усеченным верхом. Усилие на штурвале и на педалях низкие, почти как на гражданском авто.

Основным прицелом наводчика является EMES-12, разработанный фирмой Цейсс. В прицел интегрированы лазерный и стереоскопический дальномеры. Бинокулярный стереоскопический дальномер имеет базу 1, 72 м и 8- или 16 кратное увеличение. Комбинация двух дальномеров, использующих различные принципы для определения расстояния до цели, позволяет повысить достоверность и точность измерения. В качестве вспомогательного наводчик использует монокулярный перископический прицел TZF-1A, аналогичный установленное на танке «Леопард I». У командира установлен панорамный перископический прицел PERI-R-12 со стабилизированной линией визирования. Командир имеет возможность самостоятельно наводить пушку, для чего применяется механизм синхронизации оптической оси прицела и оси ствола орудия.

Для наблюдения в темное время суток используются активные ИК приборы ночного видения и наблюдательные устройства с электронно-оптическими усилителями. В отличие от танка «Леопард -1», ИК прожектор «Леопарда-2» установлен стационарно и прикрыт башенной броней. Использование активных приборов ночного видения предусматривалось только в случае невозможности работы приборов с электронно-оптическими усилителями, поскольку излучение ИК-прожектора сильно демаскирует танк.

В башне находятся места заряжающего, наводчика и командира танка, в этом танке четыре члена экипажа, а не три как в танках с автоматической системой перезарядки. Хранилище снарядов находится в задней части башни, при этом оно защищено хуже, чем на других аналогичных танках того времени, и потому танк считается довольно уязвимым. Второе хранилище нарядов находится рядом с местом механика-водителя, добраться до этих снарядов, да еще на ходу танка — задача не из легких. Танк может вести огонь стандартными снарядами этого калибра всех типов — бронебойными (включая снаряды с урановым сердечником), осколочно-фугасными, флашетами — снарядами против пехоты с множеством стрелок, дымовыми.

Этот танк был вооружен мощнейшей для того времени танковой пушкой L44 калибра сто двадцать миллиметров, мощнее ее была только британская пушка такого же калибра, но нарезная. Стандартом для танков в те времена была британская пушка L7 калибра 105 миллиметров, она стала самой распространенной пушкой в истории, лицензию на ее производство закупали все кому не лень, и так получилось, что в семидесятых годах этой пушкой, или ее лицензионными копиями оснащались танки Британии, Австро-Венгрии, Германии, САСШ и Японии. Только русская конструкторская школа не пошла по этому пути, приняв за основной калибр сначала морской 107 миллиметров, а потом установила на танк мощнейшую 130 миллиметровую морскую пушку[508]. Как бы то ни было — германская пушка L44 стала настоящим прорывом в области противотанкового вооружения и сохранилась до сих пор на самоходках-истребителях, лицензию на нее купили САСШ и Япония.

И вот все это, пушку, пулеметы, приборы — предстояло освоить четверым казакам и одному сербскому пареньку меньше чем за час. Да какое там час… полчаса, не больше.

Танк стоял в перелеске, работала только вспомогательная силовая установка, дававшая напряжение в бортовую сеть танка. Оба люка были открыты, пулеметы уже снарядили, оставалась только пушка…

— Открывай и доставай.

— Какой?

— Да любой! Первый попавшийся!

Божедар, выполняющий роль заряжающего открыл заслонку — там, донцем гильзы в нему ждали своего часа снаряды. Они лежали не в отдельных ячейках, как делают на некоторых танках — а штабелем. На штабеле были какие-то заметки, но что они означали понять было невозможно — отдельные буквы и все.

— Тяжелый…

— Не урони!

От окрика серб чуть и в самом деле не уронил…

— Да что ты делаешь, сюда клади!

— Да положил я, положил…

Чебак мрачно смотрел на снаряд, лежащий на лотке.

— И что теперь делать? Певец?

— А?

Самое простое взял себе Певец — механиком-водителем. Знай себе на педали дави, да руль крути — как на тракторе. Обзор… так перископы есть, проще простого. Или люк по-походному откинул и рули.

— Как эту дуру заряжать?

— Как-как… Ты снаряд положил?

— Положил.

— Теперь досылатель. Досылай и затвор закрывай.

— А где тут досылатель то…

Певец выругался.

— Сейчас…

Он попытался с места механика-водителя пролезть сразу в башню, не получилось. Механик-водитель сидит в танке низко, как в гоночной машине — полез, короче через люк…

— Пусти…

— Да куда пусти, зараз и без тебя тесно.

— Ты так покажи… — сказал Велехов, примеряясь к пулемету. В отличие от германцев, австро-венгры не только заказали крупнокалиберный пулемет вместо обычного на башне — но и хорошо защитили пулеметчика. Само по себе очень показательно — значит, готовили танк к бою не с себе подобными, а с инсургентами, и к городским боям…

Казаки не знали, что снаряды в танке были только двух типов — осколочно-фугасные и флашеты, потому что для охраны Пожареваца другие были не нужны. И точно такое-же снаряжение было у оставшихся в городе танков. Захваченный ими танк был практически неуязвим для всех типов оружия, что имелись в Пожареваце.

— Вон, видишь?

— Что?

— Да нажимай ты! Вот так!

Снаряд скользнул в казенник пушки.

— Понял?

— Да. А стрелять как?

Велехов, освоившийся на месте командира указал на кнопку.

— Это, наверное.

— А почему эта?

— Красная…

Чебак потянулся рукой.

— Э, э! Ты тут не пальни…

— Да не пальну я… А если не научимся палить — то как?

— Из пулеметов. И гусеницами. Понятно? Вообще — светает, двигаться надо…

Певец выпрямился — и увидел пожилую женщину, стоящую в нескольких метрах от танка и смотрящую на них со страхом.

— Иисусе!

Увидев, что танкист смотрит на ее — она повернулась и опрометью бросилась бежать, куда глаза глядят.

— Что там? — спросил Велехов.

— Что, что… Ехать надо, вот что…

Марко Стадник, офицер специального подразделения охранной полиции в эту ночь был дежурным. Дежурили по очереди и с дежурства сменялись почему то в десять ноль-ноль. Время, когда уже совсем рассвело, и потемну не заснешь. А дежурили — день через два…

Должность в Пожареваце считалась довольно престижной, это тебе не по лесам за повстанческими отрядами шастать, там никаких дежурств, несколько дней в то в сырость, то в жару, то в холод. Лежишь часами, а то и днями на земле, высматриваешь что происходит в очередной деревне, населенной никак не желающими угомониться сербами, или у кладбища — на кладбищах почему то они любили проводить сходки и прятать оружие. Так можно и простатит заработать! И почти — ни выходных, ни проходных, ни отпусков — не то что здесь…

На должность в комендатуру Пожареваца, Стадник попал не случайно. Расценки он знал — пятьдесят тысяч хорватских марок за место. Деньги он конечно же копил, как и все остальные офицеры, обирая выявленных террористов, и их пособников — но рассчитывал перевестись на «непыльную» должность примерно через год. Судьба распорядилась иначе — попался на глаза цыганский табор, а у цыган золотишко всегда поприпрятано. Они как раз сидели в засаде, поджидали связника с территории Польши, когда заметили цыган. Цыгане оказались не «пустые» — в мешке обнаружили около трех килограммов героина, тащили через границу. Через день к нему явилась делегация во главе с цыганским бароном, и вопрос был улажен, а генералу Войко Вучетичу он преподнес не только требуемые пятьдесят тысяч марок — но и массивный мужской браслет из золота, стребованный с цыган. Расчувствовавшийся генерал в долгу не остался — дал направление не куда-нибудь, а в Пожаревац, благо такие понятливые подчиненные попадались редко, их надо было беречь и продвигать по службе. Стадник естественно генерала не подвел.

Работа в комендатуре Пожареваца предполагала немалый дополнительный доход. Город был обнесен колючкой, в самом городе было больше трехсот тысяч жителей и несколько промышленных предприятий. Такса была на все — жители платили за право выйти из города, за свидание, за передачу (это все же была тюрьма, хоть и огромная), за перевод на легкие работы — денежки капали, а собирал и передавал их наверх дежурный офицер. Себе кусочек малый отламывал — но учитывая масштабы денежного потока… Платили местные купцы, деловары — все заводы показывали минимальную прибыль, а то и убыток, на самом же деле они работали на полный ход, занимались «левыми» заказами большую часть рабочего времени. Мало кто знал — что Пожаревац производил нелегального оружия едва ли не больше, чем Загорье[509]. И за все — за въехавшую машину, за выехавшую машину — за все капали денежки…

Времени было уже девять с лишним, деньги майор Стадник уже собрал и поместил их в сейф, сменяясь с дежурства он вывезет их и встретится с «инкассаторами» — тоже офицерами специальной полиции, группой из Загреба — примерно в километре от Пожареваца. Деньги он собирал за предыдущий день, на разводе постов, причем делал это в открытую. По сути, он и занимался то днем и ночью только тем, что караулил собранные деньги, с остальным управлялись офицеры секторов…

Марко Стадник открыл ящик стола, с тоской посмотрел на лежащую там фляжку — в ней была сливовица. Нельзя… нельзя, он еще не сменился, он отвечает за деньги, пока деньги не переданы — он отвечает за них головой, и не только он. Все помнили историю с Борисичем, он сначала брал то, что ему не предназначалось по праву, наглел, а потом, когда понял что все его махинации раскрыты и загребские генералы знают о его гешефтах — вместо того, чтобы передать очередную сумму по назначению — смазал пятки салом и… В итоге семью его через несколько дней подчистую вырезали сербские террористы, забросали дом зажигательными бомбами, предварительно подперев двери, а самого Борисича нашли через полгода в Австралии. Без головы.

Надо же, куда сумел убежать… Обычно бежали в Италию, совсем рядом, там даже образовалось что-то типа хорватской общины. А этот до Австралии добежал… но и там достали…

А сливовицы хочется…

Сглотнув слюну, майор Стадник начал готовить кофе.

Вот что он не понимал, просто хоть застрели не понимал — так это что не хватает в жизни сербам. Разве им не дали возможность уехать всем, кто желает уехать? Дали… даже унижение немалое претерпели из-за этого. Разве им не дали все права… даже право голосовать на местных выборах? Дали[510]. Их ведь сейчас даже не расстреливают, кроме тех, кто непосредственно виновен в терактах — дают возможность перевоспитаться работой, социализироваться. Проволока, которая окружает город, охрана — она скорее для того, чтобы сербские террористы не проникли сюда извне, а не для того, чтобы держать сербов здесь как заключенных.

Так что же им еще надо то…

Где-то вдали громыхнуло, майор нахмурился, подошел к окну. Гроза что ли начинается… Небо ясное вроде. Только бы не гроза, сдать бы деньги и доехать до дома… а там пусть хоть потоп.

Пока заваривался кофе, майор Стадник лениво листал журнал дежурства. Ничего не произошло… и слава Иисусу. Майор был примерный католик, каждую субботу посещал церковь и старался не совершать того, что в его понимании было грехом.

Новые, странные звуки привлекли внимание майора Стадника, сначала он почему то подумал, что эти звуки издает кофейный аппарат, потом прислушался и понял, что нет — это что-то другое. В этот момент снова загромыхало… слышнее, чем это было в первый раз. И тут майор понял, что эти звуки, на которые он обратил внимание — это были выстрелы.

Примерно прикинув, откуда они доносятся, он снял трубку, набрал четырехзначный номер. В трубке был сплошной гудок — не прерывистый, когда занято — а сплошной.

Нахмурившись, майор достал из стола рацию — он отключал ее, потому что если слушать все переговоры по рации, целый день — потом еще день голова как чугунная будет.

— Это майор Стадник, всем тишина в эфире! — рация была старая, симплексная, потому он не слышал, что происходит в эфире — вызываю караульный пост номер два! Караульный пост номер два, ответьте главному!

Он переключил на прием — и услышал то, от чего похолодели ноги…

— Слева, слева заходи… Гишек… Гишек, уходи оттуда… Иисус, его не остановить… всем, кто меня слышит, мы под огнем. Мы под огнем, периметр прорван танками, запрашиваем любую помощь! Мы не можем их остановить!

В танк было уже три прямых попадания — но все три были осколочно-фугасными, а не кумулятивными и танк оставался на ходу. С каждой минутой его действия были все более осмысленными — экипаж учился на ходу. Танк прорывался к городу, к промышленной зоне, периметр был уже прорван.

Какой-то взрыв, треск помех, неразборчивые крики…

Майор бросил рацию, неверяще и испуганно посмотрел на нее, вдруг вспомнив, что идет последний час его дежурства…

Какие ко всем чертям танки!?

Майор снова взял в руки рацию.

— Здесь майор Стадник, прекратите панику, доложите что происходит!

В ответ раздался голос, который он не узнал — хотя голоса всех начальников секторов он знал безошибочно.

— Господин майор, танк прорвал оцепление и открыл по нам огонь! Многие убиты, мы не можем остановить этот танк!

— Что за чертовщина? Кто в танке?!

Майор вспомнил, что ему рассказывали — на рождество несколько пьяных военнослужащих решили покататься на танке и врезались в железнодорожный состав. Закончилось военным трибуналом…

— Откуда танк? Что это за танк?

— Мы не знаем, там наши эмблемы!

У защитников Пожареваца после того, как они большую часть техники отправили на потенциальный фронт, оставалось всего два танка. Из них на ходу был только один, он и сделал три точных выстрела по взбесившемуся танку, но остановить его не смог.

— Где сейчас этот танк?

— Он идет к городу, мы не можем его остановить!

Майор Стадник оглянулся на сейф.

— Кто говорит? Кто на связи?

— Это капрал Готовина, господин майор, третий сектор!

— А Норач где?

— Убит, господин майор, его танком раздавило!

— Держите периметр! — отдал приказ майор, хотя понимал, что в этом нет никакого смысла — сейчас подойдет помощь.

И отключил рацию, чтобы больше ничего не слышать.

Так… ключ. Где ключ? Проклятье, где ключ… вот он! Черт, почему он до сих пор не сменил замок… замок заедает… надо было вовремя взять масленку и смазать замок, чтобы теперь не… так… надо ногой прижать… если ногой прижать как следует, замок сработает… вот так… еще… получилось!

Майор оглянулся, подбежал к окну, схватил лежащий на подоконнике дипломат. Вытряхнул все, что было в нем на пол, подбежал к сейфу и начал сгребать деньги. Деньги были необандеролены, в самых разных купюрах, часть перехвачена резинками, часть скрепкам, а часть — была просто так. Он как раз хотел заняться, разобрать их, отложить свою долю, когда началось…

В дверь постучали, майор нервно оглянулся, достал из кобуры пистолет. Дверь была заперта, он никогда не оставлял открытыми никакие двери.

— Кто там?

— Это я… Митрич!

Черт…

— Подожди минуту!

Деньги не влезали в дипломат… черт, кто придумал собирать такими мелкими купюрами… хотя какие могут быть другие, эти деньги пара тысяч человек сдала, накопилось. Черт, не влезает. Не влезает!!!

Майор выкинул обратно в сейф сначала одну пачку, где было много мелких денег, потом другую. Навалившись, ему удалось таки закрыть крышку дипломата и защелкнуть замок. Захлопнув дверцу сейфа, с пистолетом в одной руке и дипломатом в другой он прошел к двери.

— Ты там?

— Давай быстрее!

— Сейчас открою.

Поручик Митрич был в полевой форме, с автоматом, висящих не по уставу — но так, чтобы им можно было быстро воспользоваться. Он тоже служил в специальной полиции. И знал, что если до буквы соблюдать устав — не выживешь в лесу. Майор перетащил его с собой, за это Митрич был ему благодарен.

— Где танк?

— Маневрирует в промзоне. Его не остановить. Нечем. Надо уходить…

— Кто командует?

— Никто не командует, господин майор! Мы должны увезти деньги! Нам за деньги голову снимут, не за это!

Собственно говоря, именно это майор и собирался сделать. Но все равно приятно, когда твои мысли разделяет еще кто-то.

— Ты прав. Но должен кто-то командовать.

— Божекович пусть командует! Он отвечает за внутреннюю территорию.

— Он жив?

— Минуту назад был жив. Пойдемте, господин майор, пока сербы не поняли, что к чему. Тогда нам не вырваться…

Это так… В городе один охранник приходится примерно на тридцать человек «работающего персонала». Не сдержать… должны подойти армейские части, тогда можно будет что-то решить. Пусть военные расхлебывают… это у них черт возьми, угнали танк, больше неоткуда, пусть теперь и останавливают его как хотят…

— Уходим — окончательно решил майор.

Вместе они сбежали вниз, там уже занимали позиции немногочисленные солдаты, у них было оружие для борьбы с массовыми беспорядками и винтовки. Ни пулеметов, ни гранатометов — они здесь были просто не нужны. Увидев сбегающего дежурного офицера, они ничего не сказали — бессмысленно было. Просто все для себя в этот момент решили, что как только офицер скроется из виду — нечего здесь станет делать и им. Это были не двадцатые, не тридцатые и не сороковые, когда хорваты убивали и умирали с именем Христовым на устах за свою веру[511]. Тогда все сражались за идею, за Великую Хорватию, за веру, и ради этого готовы были умереть. Сейчас… сейчас шел век двадцать первый, и они видели поспешно сматывающегося дежурного офицера с ординарцем и мешком, в котором было несложно догадаться что. За это — они умирать не собирались…

Не те сейчас времена…

На улице их ждал закрытый внедорожник Puch G с выключенным мотором, водитель зачем то вышел из машины и стоял на колене, направив ствол автоматической винтовки туда, откуда раздавались звуки стрельбы…

Идиот…

— Ты что делаешь, идиот?! Ты что, собираешься этим остановить танк? Заводи машину, козлина!

— Простите, господин поручик… — растерялся солдат.

— Заводи!!!

Двигатель схватился с полоборота, ровно взревел. Майор сел на заднее сидение, не выпуская кейс из рук, рядом плюхнулся поручик.

— Куда, господин майор?

— Гони к четвертой проходной. Быстрее!

Машина покатилась вперед, набирая ход. Пожаревац был довольно большим городом, и уже сейчас было понятно, что что-то неладно. Кто-то бежал от промзоны, кто-то — наоборот туда, прямо посреди дороги стоял большой автомобиль, и в нем никого не было. Шофер убежал…

Откуда-то из подворотни хлестко прогремела очередь. Люди были уже на проезжей части, было плохо видно — вооружены они или нет.

— Гони! Дави!!!

Машина прыгнула вперед, люди разбегались. Ровные блоки одинаковых кварталов неслись все быстрее.

За спиной стреляли…

Навстречу проскочил бронетранспортер — сняли с поста, понятно. На броне сидели люди. По современной моде бронетранспортеры оснащали одной пулеметной установкой калибра 13 миллиметров[512], она была дистанционно управляемой и совмещенной с приборами наблюдения — но танковую броню такие пули могли лишь поцарапать.

— Не останавливаясь, проскакивай. Сигналь!

Внедорожник взвыл клаксоном, замигал фарами. Бойцы, тут были и пулеметы, кстати — узнали машину начальствующего состава, поспешно поднимали шлагбаум.

Проскочили. Вырвались…

Дорога летела под колеса…

— Вырвались — озвучил майор.

Живы — и слава Иисусу.

— Откуда взялся этот чертов танк? — нервно сказал майор — на следующем повороте поверни налево.

Надо сдать деньги.

Они свернули с большой дороги на объездную, пустынную — им надо было объехать Пожаревац по большому кругу и оказаться с другой его стороны, там где будут их ждать посланцы из Загреба, но при этом чтобы не напороться на танк. На дороге никого не было — ни единой души. Поручик Митрич пристегивался, майор иронически посмотрел на него.

— Не поздно пристегиваться? Теперь до самой смерти не умрем…

На майора смотрел револьвер.

— Так точно, господин майор.

Хлопнул выстрел. Потом еще один… В салоне омерзительно запахло перцовым экстрактом, майор взвыл, хватаясь за лицо. Машина завиляла по дороге, бросилась влево, потом вправо, прямо в кювет…

Puch G, прочный армейский внедорожник, сделанный на базе Даймлера даже в такой критической ситуации хорошо перенес аварию — кузов хоть и повело, но он остался цел. У лежащей на боку машины открылась дверь, из нее выбрался поручик Митрич. В руках у него был дипломат, отобранный у тяжело раненого майора Стадника. Справа, на лице виднелась глубокая, оплывающая кровью царапина, глаза слезились, лицо было красным…

Поручик осмотрелся, втянул носом воздух, как хищный зверь и улыбнулся. Пахло бензином. То что надо…

Он наклонился, рукой затянутой в перчатку сорвал немного сухой травы, достал из кармана зажигалку, поджег и бросил на машину. Не загорелось. Сорвал еще, зашел с другой стороны. Раненый Стадник — он то в отличие от Митрича пристегнут не был, и его приложило, как следует приложило, а водитель и вовсе погиб — смотрел на него.

— Марко… За что…

Поручик улыбнулся, бросил горящий комок травы. Полыхнуло жадное, желтое, всепожирающее пламя…

— Не «за что». А почему — сказал назидательно он.

Причина проста. Деньги. Тот самый чемоданчик — там ой как много… Вдобавок еще и то что он успел скопить… все это тоже пригодится. Он больше не собирается жить в этой безумной стране, не собирается рисковать жизнью, чтобы охотиться на зверей — сербов. Он больше не собирается подчиняться ублюдкам. Finita! Basta!

Все просто. Кто поймет, что на самом деле произошло, когда творится такое. Он давно прицеливался на содержимое сейфа, но только когда объявили тревогу, понял — что вот оно. Единственный шанс, который выпадает в жизни. Имея доступ к командной сети, он специально отдал несколько неправильных и взаимоисключающих приказов, чтобы неизвестно чей танк погулял по территории подольше, а потом взял машину и рванул к зданию комендатуры. Никто не заметил, что когда они проезжали четвертый блокпост — он специально спрятался за спинкой высокого переднего сидения внедорожника — кто из солдат разберет, сколько людей было в машине, двое или трое? Его видели только те солдаты, которые готовились занимать оборону в комендатуре — но не факт, что они успеют обо всем рассказать, не факт что они вообще выберутся из Пожареваца живыми. Похоже это сербский мятеж… наверняка поддержанный русскими, русские узнали, что против них готовится и решили нанести опережающий удар. Наверняка это специальные силы русских… не может быть, чтобы это был только один танк. Пока со всем этим разберутся… пока подавят мятеж… он будет уже далеко.

Картина. Машина превысила скорость, водитель не справился с управлением, и машина упала в кювет. Следов от пуль нет — это же капсаицин, перечный экстракт и не более того. Машина слетела в кювет и загорелась. Кто теперь разберет, где деньги, куда они делись. Может быть… майор Стадник положил их в холщовый инкассаторский мешок, как обычно это делалось, и они сгорели, а возможно — еще что.

Надо только пройти несколько километров по лесу, к дорогам не выходить. У него, кроме газовых патронов к револьверу есть и настоящие, и есть еще пистолет, хороший пистолет. Он служил в специальной полиции, в лесу он ходить умеет, выживет. Потом надо угнать машину. Недалеко от Загреба есть тайник, там он спрятал еще деньги, одежду, оружие и три комплекта документов, два из них чистые, в том числе паспорт подданного Священной Римской Империи Германской Нации, он отнял его у контрабандиста, сильно похожего на него внешне. Любой нормальный, не щелкающий клювом полицейский за пару лет службы обязательно обзаводится небольшим капиталом, хотя бы одним нелегальным стволом и хотя бы одним чистым паспортом на всякий случай.

А сербы… а нехай этих сербов! Пусть их воюют.

Подобрав дипломат, поручик пробежал несколько десятков метров по щебенной насыпи, чтобы не было следа, идущего от машины в лес. Там была речка, он пошел по ее берегу в лес. Несколько километров — и свободен…

Сильно побитый пулями, с сорванными экранами и элементами динамической защиты танк, заехав в какой-то заброшенный цех металлургического завода отвечал огнем из спаренного с пушкой пулемета. Снаряды еще не кончились, было еще немного — а вот к крупнокалиберному все ленты, их было пять по сто плюс та, что в пулемете — закончились. У танка были еще и гранатометы, заряженные осколочными гранатами — на случай, если танк будет подбит и окружен пехотой, но как ими пользоваться казаки не знали. И хорошо, что не знали…

Казаки сидели в танке, оглохшие, надышавшиеся пороховых газов — как избавляться от стреляных гильз они не знали, продува канала ствола то была автоматическая, а вот в гильзах оставалось. Когда по танку бил осколочно-фугасный, им казалось что они находятся внутри огромного колокола.

Но самое главное — они были живы. Все.

— Что делаем то? — Чебак закашлялся, он был красный как рак, чуть не угорел. Ладони были обожжены от гильз.

— Что-то… Что осталось то… — крикнул с места мехвода Певец, уже окончательно в этой роли освоившийся. А что — штурвал и педали, коробка полуавтомат, знай рули. Конечно, если были бы ПТУР — недалеко бы дорулили — но…

— Шесть… Кажется.

— А к пулемету?

— А черт знает. Есть сколько то…

Сотник Велехов сунулся вниз, он тоже оглох от огня крупнокалиберного пулемета, но был жив….

— Добиваем БК и уходим…

— Давай вперед!

Рыкнул дизель, танк покатился вперед, попирая гусеницами бетон. Стоило выкатиться из-под прикрытия — по танку открыли огонь.

— Левее! Они за тем строением!

— Певец, давай разворот вправо, примерно двадцать…

— Целься!

Казаки так и не освоили поворот башни, не могли поднимать пушку ни вверх, ни вниз — но стрелять освоили. По технике… ее и осколочно-фугасный выбивал, а местные бронетранспортеры были большими уродливыми коробками на колесах. По живой силе… они били по зданиям, и живую силу косило разлетающимися осколками. Помогал и пулемет — им то можно было работать как угодно, вверх, вниз…

— Огонь!

Ухнула пушка, запахло пороховыми газами. В километре, там где была железнодорожная станция — вставал бурый столб разрыва.

— Соболь проскочил?

— А бес его знает… Кубыть проскочил…

Оставив и заминировав танк, они перебежками продвигались к центру города. Стрельба была спорадической — то вспыхивала, то стихала, то снова вспыхивала, но уже в другом месте. Что-то уже горело, улицу перекрыли грузовиками, по меньшей мере, в двух местах. Где-то стучал крупнокалиберный пулемет, размеренно, солидно и жутко.

— Давай, я прикрою…

Сотник перебежал через дорогу, сверху откуда-то выстрелили, но очень неточно, пули ударили по асфальту в нескольких метрах, оставили выбоины и отрикошетили. За спиной несколько раз хлопнула винтовка…

— Давай!

Теперь прикрывал уже Велехов, под прикрытием его винтовки дорогу перебежали остальные. Чебак сильно отравился, до сих пор был красным и шатался как пьяный.

— Как? Добежишь?

Чебак сделал зверскую морду.

— Вас перегоню…

— Тогда двигаемся.

Проулком — здесь не стреляли и никого не было, только мусорные контейнеры стояли, они перебрались на соседнюю улицу. Здесь было много заборов из сетки-рабицы, они были почти между всеми домами, напоминая что это все же не обычный город — и путь преграждают, и видно через них и не скроешься, стрелять можно. Но тут забор кто-то повалил, вырвал с мясом. Если в городе держать оборону — теперь эти заборы станут проблемой уже для самих хорватов.

— Соболь!

Желтый грузовик стоял у одного из домов, около него толпились сербы. То, что привез этот грузовик было как нельзя кстати — двадцать с лишком тонн груза.

— Козаки! Не пуцать! Не пуцать!

Несколько человек, уже получивших оружие охраняли раздачу.

— Драганка!

Девушка, увидев Чебака налетела на него, да так что он от неожиданности и слабости свалился с ног, и они вдвоем полетели на дорогу, на асфальт.

— Ты ранен?!

— Так и здорового сшибешь… — засмеялся кто-то…

— А Радован? — спросил громко сотник, ни к кому конкретно не обращаясь…

— Расстреляли Радована, пан казак… — ответил один из сербов, уже вооружившийся, Велехов видел его раньше, хоть и не знал по имени — он раненый был, всех раненых хорваты добили. Нет больше Радована…

— Твердо решил?! — сотник испытующе смотрел на Чебака. Дело было уже в лесу, в нескольких километрах от Пожареваца. Где-то левее кружился, стрекотал вертолет, с разных сторон до доносился то затихал грохот выстрелов, Чебак от чистого лесного воздуха уже оправился, выгнал из легких отраву. Рядом с ним стояла Драганка, сжимая в руках трофейную снайперскую винтовку с глушителем — мощное, точное и убойное оружие. За ними стояли еще несколько сербов, примерно два десятка.

— Твердо, господин сотник. Не отпустите добром — уйду сам, знаете, без воли казака нет. Христом Богом прошу, господин сотник.

— Да ты не христобожничай… — раздраженно сказал Велехов — понимаешь, что скорее всего не выйти отсюда? Надо к границе прорываться, сразу, прямо сейчас, иначе конец. Что за вожжа тебе под хвост попала? То с бандюками боролся — а теперь сам стать бандюком хочешь. Разве дело это для казака, что я Кругу скажу?

— Так и скажите, господин сотник — за правое дело, за браты своя и голову сложить не грех. А здесь браты мои. И жена.

Сотник посмотрел на стоящих за ним казаков, Певца и Соболя. И Божедара… с ними были и сербы, те кто решил прорываться в родную уже Польшу сразу. За Чебаком стояли те, кто решил задержаться в Австро-Венгрии и погулять здесь.

— Право, дай дозволу, пан сотник — улыбнулась Драганка — не пропадем. Погуляем и выйдем с честью.

— Дело твое… — решился сотник.

— Спасибо, господин сотник. Удачи вам.

— Храни вас Дева Мария и святой Лазарь[513] — перекрестила их Драганка.

— И вам помогай Господь… — сотник кое-что вспомнил — ты мне только вот что скажи. Когда сюда шли — твой отец к нам в расположение ходил?

— Ходил, пан сотник — вспомнила Драганка — было…

— А с кем он из наших гутарил, не знаешь?

— Он никогда о том не говорил. Молчал. Ну…

— Не прощаемся — отрезал сотник. Потом повернулся и пошел… ему надо было вывести с враждебной территории два десятка людей, и почти без оружия, оружие они оставили тем, кто оставался здесь. Сотник Велехов еще не знал, что там, куда они идут, в Виленском крае уже взметнулось, и высоко взметнулось в небеса страшное пламя рокоша…

07 июля 2002 года

Великая Хорватия

Окрестности Пожареваца

Надменный черный седан-лимузин Штайр-Даймлер-Пух, сопровождаемый конвоем из бронетранспортера и грузовика с пулеметом и пехотой остановился возле штабной машины — неуклюжего бронированного ящика на колесах — стоящего прямо на дороге, сейчас закрытой для проезда гражданского транспорта. Сейчас рядом с ним стояли целых пять легких гусеничных транспортеров пехоты типа Steyr, стволы их скорострельных пушек были направлены в лес, зловеще чернеющий метрах в двадцати от дороги. Здесь, на юге Европы лес никогда не подступал вплотную к дороге, его вырубали.

Грохнули по асфальту подкованные сапоги — в австро-венгерской армии до сих пор было принято подковывать сапоги небольшими подковами, бойцы специальной охранной роты разбежались, обеспечивая периметр. Только после этого из лимузина вышел среднего роста толстяк — он ходил, переваливаясь и его лицо было красным от пьянства. В армии, тем более в хорватских частях Рудольфа Добеля просто ненавидели, и он ничтоже сумняшеся отвечал армии тем же.

Документов у Добеля не проверили, дверь в мобильный штаб он открыл с грохотом, чуть не сорвав.

Офицеры, стоящие у стола над картой повернулись к главе иностранного отдела всесильной ХауптКундшафтШтелле.

— Вы кто? — резко спросил Добель.

Коротко подстриженный офицер провел ладонью по лбу, стирая пот.

— Генерал Марко Неганович, военный министр Хорватии[514]. С кем имею честь?

— Полковник Добель, иностранный отдел, Вена. Будьте любезны…

Генерал усмехнулся.

— Немного не по вашей части, господин полковник. Здесь всего лишь мятеж.

— Это не вам решать, по моей или нет, господин министр! Под угрозой важнейшая операция. Я прибыл с секретным поручением Его Величества Канцелярии!

— Тогда предъявите — рассудительно сказал генерал — предъявите ваши полномочия, господин Добель.

Добель бросил на стол пакет, обвязанный и запечатанный красным сургучом с приложенной печатью Королевской канцелярии.

— Извольте.

Генерал сломал печать, нацепил на нос пенсне, наскоро пробежал текст.

— Можете выйти, покурить и отдохнуть… — сказал он офицерам штаба, ни к кому конкретно не обращаясь…

Офицеры вышли.

— Это наше дело… — сказал генерал, закуривая и сам, что в штабной комнате вообще то делать было нее принято — мы сами с ним и разберемся.

— Разобрались уже. Королевская канцелярия требует незамедлительного доклада по случившемуся, как такое вообще стало возможным! Целый город разбежался по лесам, это просто немыслимо…

— Ну, не целый город… Убежало процентов тридцать — тридцать пять, остальные сочли за благо остаться и доработать свой срок.

— Успокоили! Сто тысяч человек разбежались по лесам. Сто тысяч преступников!

— Не сто, не сто… Примерно треть уже задержана и водворена на место или убита. Местные жители создают отряды народной обороны, мы перекрываем регион согласно плану. Небольшие группы пытаются просочиться, выйти за пределы региона, но мы обязательно это пресечем. Можете так и передать графу Альбрехту.

— Граф Альбрехт желает знать, как такое стало возможным?

— Как такое стало возможным… Для начала это стало возможным вследствие того, что огромное количество личного состава и техники без какого либо согласования с военным министерством бросили на ваши дурацкие учения! В результате план прикрытия важнейших объектов оказался сорван с самого начала и у нас совершенно нет резервов. Войска необходимые мне сейчас только начинают прибывать.

Добель насторожился.

— То есть? Начинают прибывать?

— То и есть. Я распорядился отозвать все хорватские войска с ваших идиотских учений. Еще надо разобраться, не связаны ли эти ваши экзерциции и вооруженный мятеж сербов в Пожареваце. Что-то все подозрительно совпадает по времени.

— Как вы посмели нарушить директиву Главного штаба? — раненым медведем взревел Добель — кто разрешил?

Генерал смотрел на него как на придурка.

— Уважаемый полковник, позвольте напомнить вам, что оперативное использование войск в мирное время находится в исключительной и прямой компетенции министерств обороны стран — участниц Триалистического союза. Только в военное время войска переходят в оперативное управление единого Генерального штаба. Войны, насколько я помню, не объявлялось — следовательно, отдав приказ, я действовал в полном своем праве. Не согласны?

Добель задыхался от ярости, прижало сердце.

— Вы нарушили план!

— Какой план, господин полковник? — генерал теперь говорил презрительно и зло — о каком плане может идти речь? Мне нет дела до ваших полевых экзерциций. У меня здесь настоящая пороховая бочка, мы сидим на ней годами, и никогда, заметьте — никогда с тридцать седьмого не просили вашей помощи. Наоборот — это мы вам всегда помогали справляться с поляками и прочей швалью… Справимся и сейчас — но вмешательства в оперативную деятельность я не потерплю, можете так и передать графу Альбрехту. Желаете нам помочь — помогите, нет — просто не мешайте. Это все что я имею вам сказать, господин полковник.

План рушился по швам. Наиболее боеспособными частями австро-венгерской монархии были хорватские, они же обладали максимальным боевым опытом, причем опытом действий на территории, максимально схожей рельефом, климатом и прочими условиями с Польшей и западной Россией (а чем черт не шутит). Венгры совершенно не желают воевать, а у австрийцев слабый офицерский корпус, да и рядовой тоже… не силен. Они не могли объявить открытую мобилизацию, потому что Россия узнала бы об этом менее чем через час после отдачи такого приказа, это же двадцать первый век… письмо от шпиона раньше шедшее неделями теперь долетает за секунды — зашел в Интернет-кафе и скинул информацию по электронной почте. Как только Россия узнает о мобилизации Австро-Венгрии — она введет в действие план прикрытия границы и приведет в готовность части Варшавского и Виленского военного округов, заодно и Киевского — это как раз под мятеж, мятеж эти части встретят в полной боевой готовности во всеоружии. Этого допустить было нельзя, и потому они придумали легенду с учениями, только несколько человек, их количество можно было перечесть по пальцам одной руки — знали, что это не учения. Министр обороны Хорватии в это число не входил — и теперь он отозвал войска, лишил ударную группировку основных сил, и при этом он действительно был в своем праве! Добель хорошо знал об обстановке в Хорватии, знал о заигрывании хорватского правительства со Священной Римской Империей знал о том, что Священная Римская мечтает о том, чтобы получить прямой континентальный выход в Средиземное море, чтобы иметь связь со своими африканскими колониями минуя Атлантику. Она и сейчас пользовалась этим путем… вот только его контролировало другое государство, а кроме того Священной Римской Империи приходилось платить немалые провозные пошлины, пополняя бюджет своекорыстной, и не самой дружественной им страны. По бюджетному соглашению семьдесят процентов таможенных и провозных пошлин уходило в центральный бюджет, только тридцать оставалось на местах, и полковник Добель был одним из тех, кто знал, насколько сильно недовольны этим обстоятельством в Загребе, и насколько искусно это недовольство подогревает Третий отдел римского Генерального штаба. Намеки из Берлина шли совершенно недвусмысленные — лучше получать пошлины вполовину меньше, но при этом оставлять их себе все целиком, ни с кем не делясь. Пятьдесят процентов лучше чем тридцать, это верно… а хорваты ничуть не меньшие сепаратисты, чем сербы или… или те же чехи. Оттяпали же германцы в свое время Чехию, фактически оружейную и машиностроительную кузницу Европы, в которую столько было вложено усилий и денег, взяли под протекторат. Почему бы им не попробовать и второй раз провернуть нечто подобное…

Нет, с хорватским министром обороны ссориться явно не стоит. Не дай Бог, что случится — отвечать потом ему же, Добелю.

— Я вовсе не собирался мешать вам исполнять свою работу, господин генерал — совершенно миролюбивым тоном сказал полковник Добель — но у меня тоже есть начальство и Королевская канцелярия требует отчета. Что здесь такое произошло?

— Черт знает что. Мы пока не можем нарисовать точную картину, но выглядит все так, будто у мятежников откуда то оказался танк.

— Танк?!

— Вот именно, танк.

Генерал не сказал всей правды — он знал откуда танк, доложили — в воинском эшелоне обнаружили отцепленную платформу, саму платформу обнаружили перевернутой у железнодорожной насыпи, тут же были и следы танковых гусениц. Нашли брошенную машину, судя по тактическому номеру — местная, из охранной воинской части. Получается что преступники вне периметра каким-то образом проникли на воинский эшелон и захватили танк. Потом направили его на Пожаревац, проломили периметр — еще бы не проломить, с танком то — и направили его в город. Маневрировали и стреляли, пока не кончились снаряды и солярка, все боеприпасы к пулеметам так же израсходованы. Покуражились, в общем — на танках видны многочисленные следы попаданий, но у охранной части не было противотанковых средств и остановить танк не смогли. Всю эту информацию генерал остановил — он не знал пока, какую версию произошедшего он придумает, но это вываливать на стол не собирался. Понимал, что его же и сделают крайним во всей этой дурнопахнущей танковой саге.

— Именно что танк. Нам его удалось остановить, но было уже поздно, режим безопасности был критически ослаблен, и сербы не преминули воспользоваться этим.

Причин для досады у генерала было более чем достаточно — деньги! Именно он был конечным адресатом части тех денег, которые собирались здесь каждый день. Он так до конца и не разобрался, что произошло с этими чертовыми деньгами. Группа специального назначения полиции «Лучко»[515] проникла в город и заняла здание комендатуры, разграбленное и подожженное. В здании были следы жестокого боя, наспех выстроенные баррикады, кровь, гильзы. В кабинете коменданта, тоже выгоревшем, обнаружили сейф — но он оказался не запертым, как положено, а захлопнутом, и там, как будто издеваясь, кто-то оставил пару пачек мелких денег. Было непохоже, что остальные сгорели — не было пепла.

Потом нашли машину коменданта — сброшенная, или просто съехавшая в кювет, обгоревшая. Внутри — ни малейших следов пуль, ни на телах, ни на самой машине, только трупы шофера и коменданта, майора Стадника. Выглядело все так, как будто водитель не справился с управлением — настораживало только то, что произошло это довольно далеко от поворота, в который он мог не вписаться. Судя по следам, машину вдруг стало мотать по дороге, и она сошла в кювет, водитель не пытался даже затормозить. Мертвых не спросишь…

И денег нет.

Генерал подумал — стоит ли говорить еще кое-что. Потом решил все таки сказать — это могло как раз бросить тень нам иностранный отдел ХауптКундшафтШтелле. В таких делах нельзя допускать, чтобы виновен был кто-то один, потому что если виновен кто-то один, то он и виновен, а если виновны все помаленьку — то получается, что не виноват никто. К этому и надо стремиться всеми силами.

— Мы нашли еще кое-что, господин Добель.

— Что именно?

— Грузовик. Внутри периметра. А там — остатки сигарет в ящиках, промасленная ветошь. Нам кажется, что этот грузовик прорвался в периметр, на нем сюда доставили большое количество оружия. Это сделало мятеж неизбежным и слишком сильным, чтобы он мог быть подавлен сразу.

Добель насторожился. Именно его управление проводило операцию «Подснежник» — назвали методом случайного подбора. В Богемии через подставные фирмы закупалось немалое количество вооружения, со складов длительного хранения. Его везли в Брест[516], где грузили на корабль под нейтральным флагом, и корабль этот шел куда-нибудь на восточное побережье Африки — но по пути заходил в Дубровник и оставлял оружие там. Такой длинный путь нужен был для того чтобы о поставках оружия не пронюхала русская разведка, при прямых поставках это обязательно бы случилось. Потом все это оружие доставлялось контрабандным путем в Польшу и доставалось там экстремистам. Добель помнил о докладе, что один грузовик со всем товаром взяли казаки, но не придал этому значения — перевозчики работали за деньги, они просто грузили товар, ехали и разгружали его в другом месте, каждый раз в разных. Выдать информацию они не могли потому что ничего толком не знали. На всякий случай — Добель приказал очистить те склады, где была арестованная машина, перепрятать все в другое место. Ну а оружие… его было достаточно, это пусть досталось казакам, зато другое дойдет по назначению. Оружия много…

Так неужели это оружие теперь оказалось здесь?!

— А что за грузовик? — небрежно спросил Добель, скрывая страх. Если это и в самом деле ТОТ грузовик — последствия будут непредсказуемыми. Минимум это халатность, неполное служебное. Максимум…

В его мире судов не бывает. Только приговоры. И исполнители.

— Большой. Здоровенная фура. Кажется, докладывали, что желтый…

Точно!!!

— Я должен его увидеть. Мы возьмем это дело с грузовиком на себя, не возражаете?

Генерал понял, что попал в цель.

— Помнится мне, что вы не имеете прав по следствию на территории Империи, за вами только иностранные дела. Увидеть… увидьте, господин полковник, не возражаю.

Про себя генерал Неганович смекнул, что грузовик он передаст генералу специальной полиции Шкугору, сейчас же позвонит и пусть его люди забирают грузовик. Генерала Шкугора он знал давно… и кроме того он тоже был одним из адресатов пропавших денег. Общая беда сближает…

— Сейчас, я распоряжусь, чтобы один из моих адъютантов проводил вас.

Генерал вызвал адъютанта по рации, вошел подтянутый молодой майор. Старый мужеложец Добель не преминул заметить, что майор был весьма привлекательным. Заметил он и то, что генерал со своим адъютантом говорили по-хорватски, а в присутствии посланника Вены это было скрытым вызовом.

— Майор Петачек проводит вас. Честь имею.

— Прошу вас…

Вместе они вышли из штабной машины на дорогу. Совсем стемнело. Тихонько накрапывал дождь.

И тут Добель поскользнулся и начал падать. Майор посмотрел на него — и растянулся на асфальте рядом с ним.

— Пуцают![517]

Весь затылок Добеля был разбит, стреляли из винтовки с глушителем, бурая жижа стекала на асфальт. Глава иностранного отдела ХауптКундшафтШтелле, педераст, кокаинист и агент влияния британской разведки лежал на асфальте рыхлой горой, майор Петачек плюнув на честь мундира прикрылся им, не решаясь встать.

В несколько стволов заговорили автоматы и пулеметы, никто не видел вспышки, не слышал выстрелов, стреляли наугад. Разнокалиберный грохот перекрыло солидное «ду-ду-ду» автоматической пушки с бронетранспортера, потом к ней присоединилась еще одна. Трассеры распарывали ночь, били по деревьям, фейерверками взлетали в небо. Кто-то начал стрелять из автоматического гранатомета, султаны разрывов встали в деревьях, нашпиговывая лес осколками.

— Что произошло?! — генерал выскочил из машины — и тут же тяжело рухнул на асфальт, сильно ушибшись. Один из офицеров охраны сбил его подножкой.

— Лежите, господин генерал, не поднимайтесь. Снайпер!

Генерал заворочался. Он сильно ушибся.

— Лежите, не вставайте.

— Что с этим… полковником?

— Он убит, господин генерал. Наповал…

Кто-то догадался бросить дымовую шашку, потом бросили еще одну и еще. Густой, белый дым плыл над дорогой, взревели двигатели машин, создавая дополнительное задымление — для этого была сделана специальная система задымления, в выхлоп впрыскивалась соляра.

Генерала буквально на руках втащили обратно, в бронированный кузов мобильного штаба, здесь можно было не опасаться пуль снайпера. Следом под прикрытие брони зашли еще несколько офицеров, все держали оружие на изготовку, как будто сербы могли вот-вот ворваться в штаб.

— Мы должны идти на прочесывание!

Генерал раздраженно посмотрел на говорившего.

— Вы кто? Я вас не знаю.

— Я капитан Маркович, из Специального бюро государственной охраны. Вы должны немедленно приказать приступить к прочесыванию.

Рука болела сильно, не успокаивалась. Возможно вывих, а возможно и что похуже. Хорошего настроения генералу это не добавляло.

— Капитан Маркач, вы здесь?

— Я здесь, господин генерал!

— Здесь слишком опасно. Мы уезжаем отсюда, распорядитесь. И подберите лично новое место для штаба.

— Но вы должны…

Генерал предупреждающе поднял руку.

— Капитан… я никому и ничего не должен, кроме как подавить мятеж. У меня недостаточно людей и все по вине игр, которые творятся в Вене. Если у вас есть желание идти и разыскивать ночью по всему лесу сербского снайпера — я не могу запретить вам это сделать. Но я намерен сделать то, что сказал — сменить место дислокации и продолжить работу. Штабные работники не будут участвовать в поисках снайпера, а в роте охраны нет ни одного лишнего человека, я и так отправил в лес всех, кого мог. Извините…

09 июля 2002 года

Афганистан, Кабул

Дворец Тадж-Бек

Время пришло. И посеявший ветер — да пожнет бурю.

Только последние два года он жил. Жил, будучи в ладу с самим с собой, с людьми и с Аллахом. Остальное время он не жил — просто существовал в жутком, полном боли и гнева пространстве, отделенный стенами лютой ненависти от всех людей, от правоверных, от соотечественников. Стены были сломана, хоть соотечественники не знали об этом. Но остались грехи. Много грехов, таких грехов, после которых ты даже не почувствуешь запах рая — а ведь священный Коран гласит, что запах рая ты почувствуешь, когда до него — сорок лет пути. И эти грехи, пусть он и стал обращенным — все равно нуждаются в искуплении, они вопиют, и голос их не заглушить ничем. Ничем кроме крови. Своей крови, но главное — крови поработившего страну и правоверных тирана.

Человек в форме полковника Королевской гвардии Афганистана неподвижно стоял на ступенях главной лестницы королевского дворца на холме и думал. Мысли — вот то последнее убежище, куда еще не смогли проникнуть грязными руками ищейки КАМ[518]. Мысли ведомы лишь всепрощающему Аллаху — и он различит праведников по делам их!

Дело Махди грядет!

Полковник думал о короле. О тиране. О диктаторе, чья кровь нечиста[519], но еще более нечисты его помыслы.

Как уберечься? Как удержаться на троне, под который мечтает подложить бомбу каждый первый? Как уцелеть и продолжить династию?

Первый и самый главный вопрос — как разъединить врагов. От этого, от того будут враги разобщены или они будут едины — зависит твое будущее и как монарха и просто как человека — живого человека. Король Гази-шах проводил хитрую и тонкую политику: в стране было две параллельные армии — собственно армия и Королевская гвардия, было министерство внутренних дел и была КАМ — служба безопасности. Из армии были выделены войска коммандос — один из спецбатальонов коммандос располагался совсем рядом — в старинной крепости Бала-Хиссар. Все эти силовые структуры возглавляли люди из пяти разных племен, самых сильных племен в Афганистане. Милиция например была отдана бывшим правителям — дуррани, армия возглавлялась человеком из племени джадран, КАМ до того как его убили возглавлял генерал Абад — презренный шиит, которому ни один уважающий себя афганец и пуштун не подаст руки. Все они воевали друг против друга десятилетиями и испытывали друг к другу как минимум глубокое недоверие, а то и ненависть. Ни один из них не понимал и не хотел понимать, что прежде всего все они — и даже покойный генерал Абад — мусульмане, правоверные и братья в вере своей, и только потом — афганцы и сыновья своих племен. Рука Гази-шаха, ведомая самим Иблисом, непрерывно сеяла вражду среди них, король приближал то одного, то другого, одаривал их землями и привилегиями — и другие тотчас становились злейшими врагами приближенного, мечтая увидеть его падение, как только что наблюдали его возвышение.

Воистину, сам Иблис не мог придумать ничего лучше, чтобы смущать рабов Аллаха и сбивать их с ведущей к Аллаху дороги!

Вторым кольцом безопасности была Королевская гвардия. Как найти истинно преданных людей в окружающем тебя море ненависти? Король Гази-шах решил и эту проблему. Он подбирал мальчиков из мелких, разоренных более богатыми соседями пуштунских племен — а то и вовсе покупал на базаре в британской Индии, когда таковых не хватало. Этих мальчиков — возрастом от семи до девяти лет — отдавали в Королевский военный колледж, где они жили на полном пансионе за счет Короля и учились военному делу. Здесь, в Королевском колледже преподавали британцы, розгами и хлыстами они внушали повиновение и страх. Каждое утро, во время утреней пробежки они прославляли короля, напевая песню, которую, как поговаривали, сочинил сам Гази-шах.

В четырнадцать лет каждого ждало посвящение. Каждый из них во время посвящения должен был убить человека. Преступника. Их привозили на базарную площадь, это был базар Шар-шатта, располагавшийся неподалеку от мечети Иджах, главной мечети Кабула. Туда, на базарную площадь сгоняли правоверных после намаза, сгоняли штыками — а многие, из тех, кто торговал на базаре шли сами, ибо люди любят кровавые зрелища. Из тайной спецтюрьмы КАМ, располагавшейся где то в Кабуле на площадь привозили приговоренных — люди знали, что вся вина этих приговоренных лишь в том, что они почитали Аллаха и осмелились назвать вслух Гази-шаха вероотступником. Там же строили виселицы — и каждый из будущих офицеров королевской Гвардии должен был повесить человека. Они исполняли приговор без масок, чтобы люди видели их лица и запоминали. И каждый раз, когда свершался приговор — умирал не один человек, умирали двое. Просто для одного из них смерть была отсроченной.

Полковник помнил своего приговоренного — до сих пор. Это был пожилой человек, с убеленными сединами волосами, более того — это был мулла. Он окормлял народ в одной из мечетей Джелалабада, пока не осмелился публично бросить слова обвинения в лицо брату короля, принцу Акмалю. Прямо в мечети его схватили и бросили в багажник машины принца его нукеры, боевики наркомафии. Потом его привезли сюда на казнь.

Он взошел на эшафот, оглядел мертво молчащую толпу. Посмотрел в сторону навеса — там, на плоской крыше одного из домов, окружающих базарную площадь, расположился наблюдающий за казнью король с наложницами и наблюдатели из британской миссии — они тоже любили смотреть на казни, эти бледнолицые дьяволы. Потом посмотрел на четырнадцатилетнего мальчишку, который должен был надеть ему петлю на шею и открыть люк под ногами, увидел его дрожащие руки и сказал, сказал тихо, чтобы никто не слышал: «Не бойся. Не ты убиваешь, а они убивают. Делай свое дело, и да помилует тебя всепрощающий Аллах».

Полковник помнил это до сих пор.

Третьей мерой предосторожности были британцы. Британский экспедиционный корпус — сейчас его возглавлял рыжий, бородатый гигант МакМиллан — они стояли базами в Джелалабаде, Кабуле, Баграме и Кандагаре — он был последним рубежом обороны афганского монарха, именно в расположение британцев он собирался бежать в случае чего — несколько раз отрабатывалась срочная эвакуация. Британцы обладали самолетами и вертолетами — эти небесные колесницы, мечущие огонь и смерть с неба, которые не достать меткими пулями пуштунов. Британцы держали Кабул — эту цитадель власти и подобия порядка в стране. Британцы были хозяевами в этой стране — и король соглашался с этим.

Но даже с такими мерами предосторожности полковник не понимал — как Аллах до сих пор не покарал его, этого гнусного вероотступника, этого ренегата, каждый вздох которого является оскорблением Аллаха…

Король Гази-шах был не просто мунафиком — он был гораздо хуже. Все, буквально все, что он делал — несло на себе отпечаток рук Иблиса и обещало вечное пламя, в котором будут корчиться вероотступники. Король воровал из казны и переправлял это на свои тайные счета — полковник сам не раз сопровождал его в поездках в Швейцарию. Король имел гарем, в котором были как мальчики так и девочки — он любил помоложе, и иногда в гарем ему дарили восьмилетних! В гневе король убивал — он постоянно носил с собой пистолет, и полковнику дважды приходилось выбрасывать ночью трупы в реку Кабул — это только в его дежурство, а что было в другие? Король покровительствовал наркоторговле — этому бичу Афганистана, мерзкому и богопротивному делу, которое Раббани и его приспешники посмели объявить угодным Аллаху — как только язык повернулся объединить имя Всевышнего и этот мерзкий яд! Король приближал к себе откровенных негодяев — взять того же доктора Раббани[520], такого же как и он любителя маленьких детей, проклятого уммой[521]. Иногда королю было скучно — он ехал по Кабулу в одной из своих машин, видел идущего по тротуару ребенка и приказывал своим нукерам, в числе которых был и полковник — затащить ребенка в машину. Потом он развлекался с ребенком всю ночь, и если тот к утру еще был жив — отдавал его офицерам Королевской гвардии. Тело выбрасывали в ту же реку Кабул — а несчастная мать рвала на себе волосы и чернела от горя.

Воистину, такой преступник не имеет права на жизнь. Махди прав!

Но король, страшаясь гнева Аллаха и гнева людского, принимал и самые обычные меры предосторожности — полковник знал их как никто другой, потому что и его самого учили этим мерам в далекой, полной дождей и туманов стране. Кортеж короля состоял из десяти машин. Первыми двумя шли бронетранспортеры — британские Сарацины, устаревшие, но модернизированные, оснащенные скорострельными пушками от истребителей и очень надежные. Потом шли один за другим семь одинаковых Рейндж-Роверов без номеров — в который из них сядет король становилось известно только перед самым выездом и выбирал — лично король. Замыкал колонну такой же Сарацин. В любой поездке короля сопровождали не менее пятидесяти человек — отборных офицеров Королевской гвардии, прошедших подготовку в Великобритании на спецполигоне в Херефорде и каждые два года отправляемые в Великобританию на переподготовку. Возглавлял кортеж старший офицер в чине не ниже полковника. Опасаясь, король почти никогда не пользовался самолетами и вертолетами — хотя и тот и другой у него были. Если нужно было куда то лететь — он пользовался не своими вертолетами — а вертолетами британской миссии и два вертолета с королем на борту сопровождали два боевых вертолета, а все экипажи вертолетов были британскими.

Но сегодня дежурным офицером и руководителем группы охраны был он. Махди благословил его — и возмездие свершится.

Сегодня.

Один из офицеров, майор Нур Шаид приблизился к тяжело опершемуся на мраморные перила лестницы полковника.

— Господин полковник, с вами все в порядке?

Полковник вернулся из мира кошмаров, в которых он пребывал. Да, так жить нельзя — только искупительная жертва положит конец всему этому.

— Какого черта!? Все в порядке!

Майор вздрогнул от рыка, но все же доложил.

— Господин полковник, Его Величество изволят одеваться. Скоро поедем.

— Проверь машины!

Слушаюсь…

После казни тех праведников их отвезли обратно в казармы и дали джинна — проклятого напитка неверных, валящего с ног. Тогда он напился до полного бесчувствия, чтобы забыть — хотя знал, что забыть не удастся. Наутро они узнали, что двоих из них забрал к себе Аллах — видимо, самых достойных из них, чтобы не дать им еще больше совершить злодеяний и заслужить еще более страшную кару. От остальных Аллах отвернулся…

Долгие годы он поднимался по служебной лестнице. В Гвардии царили волчьи законы — убей или будешь убит, донеси или донесут на тебя. Все казни офицеров гвардии поручались самим офицерам гвардии — один раз он вынужден был повесить своего лучшего друга, и вина его была всего лишь в том, что он по пьяни осмелился непочтительно высказаться о монархе. Это была самая омерзительная традиция — его кого-то нужно было пытать и убивать, то поручали это всегда лучшему другу, самому близкому человеку, делая так, чтобы они ненавидели не только весь мир, но и друг друга, чтобы никто никому не доверял. И он сделал это, и даже не потерял свою бессмертную душу, ибо нечего было терять. Он пил спиртное, он пытал, он убивал. Когда к ним в казармы спускали из королевских покоев изнасилованного ребенка — он тоже его насиловал, а один раз — по жребию — ему довелось добить ребенка. Все это он делал и в последние два года — но теперь он делал это не просто так, и все жертвы, павшие от его руки — были принесены Аллаху. Все они невинны и рай отныне будет им домом.

Полковник снова вернулся в реальный мир, когда на степенях уже раздавались шаги — шел король. Король был назначен полковником одного из британских полков — непонятно зачем — и он с тех пор очень часто надевал красную, шитую золотом, попугайскую форму чужого государства, чужой армии, чужого народа, пролившего столько афганской крови. О мудрейший Аллах, можно ли еще как то надругаться над этой бедной страной?!

Полковник успел принять стойку смирно и отдать честь королю, когда тот появился на самом верху мраморной парадной лестницы. Не обращая на него внимания, тяжело переваливаясь (в последнее время король очень пополнел) король прошествовал к дверям, которые ему открыл согнувшийся пополам в поклоне слуга.

Надо идти.

Проверив пистолет — он у него всегда лежал в кобуре на правом боку, и еще один, небольшой, в левом кармане, полковник поспешил за королем. Король уже сел в какой-то из РейнджРоверов, охрана спешно рассаживалась в остальные. Полковник вскочил в первую машину, поморщился от ужасающей вони выхлопных газов, издаваемых двигателем Сарацина.

— Первый всем — проверка!

Привычно зазвучали доклады о готовности. Полковник слушал их, пока не услышал искомое, то, что и было нужно.

— Их Величество приказывают ехать в британскую миссию.

Британская миссия! Там будет этот бледнолицый ублюдок, который сам не раз развлекался во дворце с бачами![522] Неужели Аллах улыбнулся ему?! Карающая десница Аллаха поразить не только муртада и мунафика — но и бледнолицего бачабоза!

Аллаху Акбар!

— Первый всем! Британская миссия! Отправление немедленно. Докладывать обо всех угрозах!

Окутавшись дымным облаком выхлопа, перед ними тронулся Сарацин — топливо в Афганистане было неважным, и двигатели из-за такого скверного топлива выходили из строя. Этот, судя по всему еще немного — и придется менять.

Британская военная миссия располагалась в международном аэропорту Кабула — это было доброй британской традицией, все их военные базы и миссии располагались на базе аэропортов. Помимо находящегося на поверхности смысла — британцы были сильны авиацией и им нужны были аэродромы, чтобы максимально эффективно использовать свои возможности в воздухе — был еще один смысл, который никогда и никем не озвучивался. Наличие британских гарнизонов в крупных аэропортах повышало стойкость местных элит и их готовность бороться с любыми беспорядками. Потому что они знали, что в случае мятежа воздушный путь — самый короткий и надежный путь, по которому можно сбежать из охваченной мятежом страны — контролируют британцы, и именно они будут решать, кому можно будет покинуть страну — а кто попадет в руки мятежников. И попавшие в капкан элиты, по сути заложники в собственных странах — были готовы на все.

Дорога к аэропорту — она была единственной и довольно длинной, аэропорт находился за городской чертой — хорошо охранялась британскими военными патрулями. На подходе — крупный чек-пойнт британцев, с бетонными постройками в два этажа высотой, с пулеметами, с легкими пушками — у британцев до сих пор не было надежного автоматического гранатомета, и они предпочитали в качестве усилителя огневой мощи мелких подразделений использовать легкие скорострельные пушки. Бронетранспортеры — такие же Сарацины, уставившиеся стволами своих авиационных скорострельных пушек на Кабул. Чуть дальше, обложенные бетонными блоками, в мощных капонирах — самоходные гаубицы последнего поколения, стреляющие на пятьдесят километров и накрывающие залпом всю кабульскую зону. Зона безопасности — с минными полями, защищенными от тайного разминирования заборами из колючей проволоки и патрулями на вооруженных двумя-тремя пулеметами Шерпах. Полковник знал, что дежурная пара боевых вертолетов находится на аэродроме в пятиминутной готовности, еще две патрулируют сектор — вокруг становилось все опаснее и опаснее, русские наращивали поставки, и теперь даже безопасно взлететь было нельзя.

Кортеж короля пропустили без досмотра, только по звонку командующему миссией, генералу МакМиллану. Одна за другой машины, пропетляв через положенные в шахматном порядке на дороге бетонные блоки, проехали на базу. Сарацины конвоя остались на внешнем радиусе, внутрь их не пропускали никогда.

Изнутри, с этой стороны колючей проволоки, база «Кабул» выглядела точно так же, как и любая другая британская база в этом регионе мира. Сектора безопасности — сверхпрочная, крупноячеистая сетка, на поднятых вверх на высоту семь-восемь метров столбах — вроде как защита от мин. Большие прицепы со скорострельными пушками — это были Голкиперы, пришедшие с флота системы активной защиты наземных баз, теоретически способные отследить даже падающую мину и разнести ее на куски струей тридцатимиллиметровых снарядов. Голкиперы были поставлены на автоматический режим, и полковник сам, своими глазами видел, в один из прошлых визитов сюда — как красная струя снарядов разрезала напополам возвращающийся с задания беспилотный разведчик — видимо случайно, его курс пересекся с чем-то, что система опознала как мину. Все солдаты внутри базы вооружены и в бронежилетах — иначе не выплатят страховку в случае ранения или гибели. Две теннисные площадки, на которых сражались в теннис офицеры. Длинные ряды палаток, ангаров, жилых модулей. Все это было рядом с гражданским аэропортом Кабула и превосходило его по занимаемой площади вдвое.

Глава британской миссии находился в оперативном штабе — до сих пор бессмысленно работающем, хотя всем было понятно, что спасательная операция, которая была способна пролить на офицерский состав базы дождь из наград — бездарно провалена. Но все равно — временный штаб, разместившийся в нескольких больших модулях и украшенный затащенным на крышу одного из них модулем спутниковой связи, до сих пор работал.

Король не знал последних данных, которые получили британцы и которые повергли их в шок — а потому зашел в основной модуль, где был и генерал МакМиллан без малейшей задней мысли.

Генерал, окруженный офицерами штаба, поднял голову от стола, с расстеленной на нем картой севера Афганистана.

— Ваше величество… — в голосе его прозвучало почти что нескрываемое злорадство, но король не обратил на это высочайшего внимания.

— Генерал?

— Какие новости? Как продвигаются поиски?

— Поиски успешны. Рота лучших моих следопытов взяли след шайтанов, не ранее как завтра вечером…

Как и все британцы, генерал обожал бокс. Бокс был страстью британских офицеров, бокс был своего рода заменителем дуэли, боксу учили во всех военных училищах Британии — и свинг генерала, пусть и утратившего с возрастом часть ловкости и силы был хорош. Пролетев над столом, кулак британского генерала врезался в челюсть короля и отбросил его на самую стенку модуля. Король даже не успел понять, что произошло.

— Вон! Все — вон!

Генерал был в предельно плохом настроении со вчерашнего вечера, и офицеры старались сделаться бесплотными тенями, только чтобы не попасть под начальственный гнев, не стать тем камешком, который сдвинет с места сметающую все на своем пути лавину. Генерал был в плохом настроении уже несколько дней — с тех пор, как виртуозный удар русских разнес в клочья несколько объектов на территории Афганистана и полностью парализовал наркоторговлю — но после вчерашней выволочки, которую ему устроил по телефону начальник генерального штаба, фельдмаршал сэр Антон Карвер, генерал и вовсе был зол как черт. Слова «отставка» не прозвучало — но было понятно, что от него сейчас ждут именно этого.

Отставка…

Русские взяли в плен августейшую особу, внука королевы! Это позор, больше которого может быть только русский флаг с двуглавым орлом на Букингемском дворце! И хотя русские сами постарались к тому, чтобы позора было как можно меньше — меньше его от этого не становилось.

Генерал знал мало, фельдмаршал, сэр Антон был в такой ярости, что сам едва мог говорить. По видимому, принц, которого они проворонили самым безумным образом, был подобран на земле Афганистана после авиакатастрофы и вывезен из под самого носа британских и афганских войск силами русских. Скорее всего — спецназ, проклятый спецназ, они чувствуют себя в Афганистане как дома, вербуют пуштунов и поставляют племенам оружие! Это надо прекращать, он два раза только на этот год подавал предложения о полномасштабной операции зачистки — но кто теперь об этом вспомнит?! Кто-то должен ответить — и ответственным сделают именно его.

А что произошло с североамериканским разведчиком?! Один придурок на РЛС, второй придурок за штурвалом самолета и вот итог — янки просто взбесились и требуют крови тех, кто это сделал! И все уже забыли — что «Леди дракон» пролетал над ними не просто так, он пролетал, чтобы шпионить — и за ними тоже!

Король зашевелился у стены. Генерал молча ждал, потирая кулак.

— Что… — король растерянно залепетал по-английски, на языке, который он знал с детства.

— А то, что принц в плену у русских!

— Это не так. Этого не может быть! Мне доложили, что их зажали в одном их ущелий!

— Принц. В. Плену. У. Русских! — раздельно произнес британский генерал — понял, сукин ты сын?!

Король был так жалок, так не похож на короля — что генерал брезгливо протянул ему руку, помог подняться.

— Те, кто мне врал, будут повешены! — заявил король. Новость его так потрясла, что он сразу забыл про нанесенное ему оскорбление.

— Какая разница?! Это ничего не изменит! Ее Величество просто забудет о вашей гребаной стране, словно ее никогда и не было. Каждый раз, когда в Генеральном штабе будет произноситься слово «Афганистан» — все будут сразу вспоминать о пощечине от русских! Вы станете хуже, чем чума, вот что!

Короля пробил холодный пот — сразу же. Хуже этого ничего не могло быть. Как только станет известно, что британцы отказались от него — его свергнет собственная гвардия или армия. Потому что они — повязаны между собой, и они все — повязаны перед британцами. Если узнают, что он неугоден британцам — ему отрежут голову и поставят на трон другого монарха, который британцам будет угоден. И он ничего не сможет сделать. Его надежда и вторая опора в этой жизни — принц Акмаль, руководитель Джелалабадского синдиката, под началом которого были крупные отряды боевиков наркомафии и который мог устроить британцам неприятности не только в Афганистане, но и в Индии — погиб под русскими бомбами во время налета на Джелалабад. Оставшиеся в живых после удара вакуумными бомбами по рынку с остервенением схватились друг с другом, в кровавых стычках оспаривая осиротевший трон короля героина. Никто даже не подумал обратиться за советом к Его Величеству. А так — недалеко и до мятежа.

— Что же делать? — растерянно произнес король.

— Что делать… — генерал дышал как загнанная лошадь — я сам думал об этом всю ночь! Надо объявить джихад русским! Собрать Лойя Джирга[523] и объявить джихад!

— Но зачем, о Аллах!? — вскричал король — русские нанесут еще один удар, куда более сильный, вот все что будет!

— Нас никто не посмеет сменить, если начнется война с русскими, большая или ограниченная — неважно. Это — единственный шанс, что для вас, что для меня! Когда начнется война — прошлое забудут!

Король вышел из модуля через час, генерал шел следом. На левой скуле короля наливался синим синяк, но никто не посмел обратить на это внимания. Британские офицеры с одной стороны и королевские гвардейцы с другой окружили модуль. И король, и генерал были довольны, они совершили обычный для таких визитов ритуал — встав так, чтобы их все видели, они соединили руки в рукопожатии. Все — и британцы, и афганцы должны видеть нерушимость британо-афганской дружбы. В числе британских офицеров был кинохроникер, он запечатлевал происходящее на полупрофессиональную видеокамеру.

И тут, один из офицеров королевской гвардии со знаками различия полковника на мундире достал пистолет и выстрелил — раз, затем еще раз. Первый выстрел был как нельзя точен — крупнокалиберная пуля разбила голову короля, войдя в нее чуть выше уха, кровь, мозг, осколки кости брызнули на стену модуля, покрывая ее чудовищным бело-красным узором.

Генерал отреагировал вовремя, он был профессионалом, долго служил в опасных местах и всегда носил с собой револьвер. Его револьвер — большой, старый Веблей-Фосбери с рукояткой из африканского черного дерева покоился в открытой кобуре, нужно было только выхватить его, развернуться и встретить опасность лицом к лицу. Но правая рука генерала была занята, уже мертвый афганский монарх сжимал ее стальной хваткой. Генерал чуть развернулся левой рукой пытаясь нащупать рукоять револьвера — но при этом неуклюжем движении он потерял две секунды. А больше времени у него и не было.

Жаль, что такие моменты так коротки… Их можно было бы длить вечность — моменты торжества праведности — над беззаконием, добра — над злом…

Вечности — над сиюминутным.

Все прошло даже лучше, чем он предполагал. В Гвардии все наблюдали за всеми, и он боялся, что кто- то из офицеров заметит, прочтет, поймет его нетерпение и радость, прочитает его мысли и встанет у него на пути. Но прав Коран — только всеведущему Аллаху дано читать в душах людей, людям, а тем более грешникам это не дано. Офицеры окружили модуль, он сам расставил их и встал напротив выхода — он всегда так делал, да никто и не осмелился бы оспорить его решение как старшего группы охраны. Потом из модуля вышли британские офицеры, сгрудились около соседнего, закурили, переговариваясь и ехидно посматривая на афганцев. Британцы всегда считали афганцев каким-то недоразвитыми, спустившимися с гор, даже не совсем людьми — и то сколько сынов Британии упокоилось навеки в этих враждебных, плюющихся смертью горах не изменило их мнения. Раньше он с едва сдерживаемым гневом переносил такие взгляды — но сейчас ему было все равно. Жалкие людишки с жалкими страстишками, неверные, не ведающие о том, что Аллах сегодня даст им возможность стать свидетелями того, как руками одного единственного праведника вершится история…

Он понял, что произошло в модуле — отчетливо понял, так, словно Аллах шепнул ему на ухо. Он не удивился — король был жалок и труслив, а поэтому жесток. Он никогда и никого не помиловал, он приказывал казнить — вешать, отрубать головы, расстреливать, забивать женщин камнями — именно потому, что хотел скрыть лик слабости за маской жестокости. Он убивал — чтобы не быть убитым самому. И точно так же он пресмыкался перед британцами, ведя себя не как король Афганистана — а как полковник британской армии, звание, которое ему было брошено, словно медная монета — сидящему у мечети нищему.

Потом они вышли — и он в последний раз сделал сердцем ду'а, о ниспослании прощения ему и удачи братьям в деле джихада. Воины джихада обязаны совершать намаз — но он не был воином джихада, более того он был хашишином, а хашишины[524], те, кто идет на смерть во имя солнцеликого Аллаха, имеют право совершать намаз в любое время или не совершать его вовсе. Он не рискнул — он заступил на дежурство во дворце, а во дворце даже стены имеют уши. Когда он предстанет перед Аллахом — Аллах простит его за это, ведь Аллах — прощающий, кроткий.

Они о чем — то говорили, король и неверный — а он выжидал, хотя нервы были на пределе. Его черед настал, когда король и генерал пожали друг другу руки — и застыли в лицемерной позе, дабы хроникер успел их запечатлеть. И вот тогда-то полковник выхватил из кобуры свой Веблей-1911 и выстрелил. Первый раз он выстрелил в короля, пистолет давал очень жесткую отдачу из-за крупного калибра, а он целил в голову, потому что не знал — надел король в этот раз бронежилет, или нет. С ликованием в душе увидев, как разлетается от удара пули голова короля — со стороны это походило на то, как будто у короля возник нежно-розовый нимб над головой — он чуть довернул корпус, чтобы стрелять в генерала. Генерал понял, что к чему, неверный был опытен и опасен — но его правая, рабочая рука была блокирована, он изогнулся немыслимым образом, пытаясь левой рукой вырвать пистолет из кобуры на правом боку. Он выстрелил еще один раз, на сей раз целясь ниже — и насладился зрелищем того, как крупнокалиберная пуля вошла рыжему бородачу в шею и во все стороны брызнула ярко-алая кровь, а сам генерал британской армии МакМиллан начал падать. Он падал медленно, завораживающе медленно — так падает срубленный лесорубами столетний дуб.

Вот и все.

Он сделал свою работу, он выполнил свое предназначение в жизни. От его руки пало бессчетно праведников и лишь двое грешников — но таких, что это окупит все и позволит ему взглянуть в глаза Солнцеликого, Всепрощающего, когда он совсем скоро предстанет перед ним. Он выполнил свой долг перед Аллахом и перед своим народом, он освободил их от диктатора и тирана, он принес очистительную жертву — а дальше все в руках Аллаха. Ему теперь остается лишь безропотно принять шахаду.

Остальное доделают другие.

Он не пытался бежать — он просто опустил пистолет и замер на одном месте. Британцы опомнились первыми — сразу две пули врезались ему в грудь, бронежилет задержал их — но сила удара сломала ему два ребра, и полковник задохнулся от боли. Ну же, скорее!

Нет, кое-что он еще не сделал…

— Аллах Акбар! — громко крикнул полковник и с именем Аллаха на устах вознесся на небеса — третья пуля попала точно в голову…

В тот же день в столице Афганистана Кабуле взбунтовались части королевской полиции, вместо того чтобы усмирять массовые волнения — они сами вышли на улицы с оружием, начли нападать на британцев и британские учреждения, поджигать их. К вечеру по всему городу уже шли уличные бои.

09 июля 2002 года

Станица Вешенская, Область войска Донского

Железнодорожный вокзал

Всколыхнулся, взволновался

Православный тихий Дон

И послушно отозвался

На призыв монарха он

Отгуляли еще вчера, сегодня пришло время провожать. Состав на станцию обещали подать ровно в девять ноль-ноль, но еще в семь, к станционному зданию, новому совсем, казаками и выстроенному стали подтягиваться казаки. Мобилизуемые выделялись серо-зеленым, пятнистым камуфляжем, рюкзаками и оружием, казачки надели нарядные, выходные платья, тот тут, то там — черные с красным парадные мундиры — отцы, а у кого и деды. Собрались на станционной платформе, кто-то магнитофон включил с песнями казачьими, кто-то уже и в рев, хоть силой отдирай, кто-то — с друзьяками стоит, о своем гутарит, в сторонке и старики — у них свой разговор. Шум, плач, многоустый, встревоженный разговор.

Мобилизация…

— Ты пирожки то съешь, которые сверху, они с картошкой! А сладкие можешь и потом съесть, они не испортятся….

— Да понял, я, понял…

— И с рыбой тоже съешь!

— Ну, вот что… Наказываю наперед, если узнаю что хвост набок — запорю как вернусь.

— На себя посмотри! Кобелина! Смотри, если пропишут, что ты там с какой… паненкой спутался… вернешься в пустой дом!

— Да ладно тебе…

— Да не ладно! Истинный крест к родителям уйду и детей заберу! Лучше жалмеркой[525] жить, чем с таким кобелиной!

— Но, будя!

— И без будя уйду!

— Гутарят, прошлый раз как было — так казна за несжатый хлеб платила.

— Дурик ты, это боевые платили.

— Ага, а потом на круге из-за них в драку.

— Дураки были, потому и в драку.

— А где справедливость, кто хлеб таки сжал — заплатили, и у кого он под зиму ушел — тоже заплатили.

— Гутарят тебе, чугунной голове — боевые платили. Их зараз не за хлеб платят, дурья ты башка…

— Ага, а где справедливость…

На самом краю бетонной станционной платформы стоят двое, по виду — отец да сын. Сын — под два метра вымахал, здоровый молодец, открытое, крестьянское лицо, буйная повитель пшеничных волос, лихо закрученные усы, большие крестьянские руки, с которых ничем не смоешь въевшуюся в них смазку да солярку. На добром молодце — уставной казачий камуфляж, десантные, прыжковые ботинки, на рукаве — знак гвардии, значит срочную ломал в гвардейском полку. Большой зеленый рюкзак, тоже уставной, заботливо собранный явно женскими руками, сбоку приторочено короткое, с пистолетной рукояткой помповое ружье — деревянные части уж потемнели от старости, воронение тоже кое-где стерлось. За спину у доброго молодца — лихо закинут легкий пулемет — переделанный РПД с коротким стволом, складным прикладом и передней рукояткой, пулемет кажется совсем маленьким на могучей казачьей спине.

Отец — кряжистый, с проседью в темных волосах бородатый казачина, в парадной черно-красной форме с лычками старшего урядника — прячет глаза, чтобы сын не увидел в них беспокойства и страха, от нервов похлопывает нагайкой по парадным, вычищенным до блеска кавалерийским сапогам.

— Ты вот что, сын… — глухо говорит он, подбирая слова — ты меня послухай…

— Да знаю я все батя — служил же.

— А и еще послухай! — вскипает отец — много ты понимаешь! Я там еще в восемьдесят первом покувыркался, и Егория[526] оттуда привез! А как вы сейчас служите — это так, баловство одно! Вот раньше служили — так служили, к ночи в койку без ног падали! А вы — так и норовите по самоволкам, сукины дети!

— Ну буде, батя… Слухаю я.

— Вот и послухай отцов наказ. Паны эти — дюже хитрые, они бой не принимают. Либо на дорогах поймать норовят — магазин выпустят и в сторону, попали — не попали — неважно. Либо в городах, в станицах… пропускают до центра, а потом начинают… со всех сторон долбить. А вы по своему делайте. Как едете куда — ни в коем разе в тентованную машину не садись, тент снимайте, и садитесь лицом к бортам, если в закрытой там — ствол в окно и зараз готов будь. Как только что — сразу из всех стволов, плевать на уставы, паны такого обращения не любят и сразу бегут. А если вас куда зачищать пошлют — делай так. Заранее разбейтесь со станичными на группы, человека по четыре в каждой. Как входите — к броне не жмитесь, если начнется обстрел — первым делом броню обстреливать начнут. Если броня по улице идет — вы ее по обе стороны прикрывать должны, каждый дом зачищайте, не ленитесь. Степка Котов с тобой едет, добрый казак, сосед — вот с ним в пару и становись. Двери открывай только с веревкой, потому как растяжка там могет быть, ничего не бери, свет в доме не включай, ежели телефонировать начнет кто — тоже не бери, так в свое время Маныцкова разорвало, телефон взял — и с концами, хоронили в закрытом гробу. Двое чистят, двое прикрывают, на соседнем доме меняетесь, и так пока каждый дом не просмотрите. Понял?

— Да понял я, понял, батя… С кем жать то будете?

— А Мишка и сядет.

— Ему ж тринадцать. Нельзя.

— Нехай за рулем сидел уже, ничего не будет. С поля на элеватор доехать — невелика хитрость. А может, и ты поспеешь, хлеб нонче добрячий уродился…

Отец вздыхает.

— Может и поспею… Ты, батя, я тебе говорил — там с зажиганием что-то не то. Перебрать бы надо.

— Переберем…

Отец хлопает по карману — и снова что-то вспоминает.

— Да… чего не сказал… как приедете — держись вместе со станичными и так и воюйте. Вы с детства друзьяки, без слов друг друга понимаете, на войне это первое дело. И вот еще что… ты, я знаю, казак лихой — но на передок не лезь, не азардуй[527]. Ты стреляешь дюже хорошо, если случится — так ложись, и с дальних дистанций шей, прикрывай остальных. И опасайся — там стрелков хороших дюже много, оружие у них хорошее. Не лезь в пекло — но и труса не празднуй. А с панами, если вас вместе с панами сведут, пусть они вроде, как и за нас — в одной хате даже не ночуй, и спиной к ним не становись! Нет там друзей!

— Да понял я, понял…

— И вот еще. Ты… если надумаешь сюда шановну паненку какую привезти, так знай наперед — на круге запорю!

Отец хмурится.

— Так дядя Митрий…

— Цыц! — снова вскипает отец — старших обсуждать! Дядя Митрий отродясь без царя в голове живет, он младшим был, а я старшим, вот все розги мне и доставались. Зато я человеком вырос! Сравни, как он живет, и как мы. Тем более — здесь девки есть, одна другой глаже, вон та же Манька тебе утирку расшила, а ты не взял.

— Да нужна она мне… Она в ширину больше чем в высоту.

— Зато дочь наказного атамана, понимать должен! Впрочем, если не люба — неволить не буду. Девок много и без нее, да и мы не побираемся… Но с какой паненкой приедешь — запорю, вот тебе истинный крест.

Отец снова о чем-то думает, хлопает плеткой по умасленной, блестящей коже сапог.

— И вот что, сын… Батя твой с того мятежа Егория привез за храбрость, а прадед твой, за Вторую Отечественную да за замирение полный бант[528] имел. Так и ты… не азардуй… но и не позорь седин стариков, и род наш не позорь. Казаки не отступают.

— Да понял я, батя…

— Вот и не позорь.

Сын украдкой глядит в сторону сверстников, собравшихся небольшой группой у ограды.

— Батя, вы вроде со старшиной погутарить хотели.

— А и забыл зараз… Ты не отходи далеко, приду — погутарим еще…

Старый казак идет давать наказ войсковому старшине, старшему отправляемой из Вешенской на войну команды — а сын с облегчением присоединяется к сверстникам. Им тоже есть о чем погутарить — молодежь направляется от родных куреней на войну.

Пыхая и ворча дизелем огромный, с прожектором в носу, угловатый локомотив втаскивает на платформу смешанный состав — часть вагоны третьего класса, часть — открытые платформы, одно и двухярусные, с укутанной брезентом боевой техникой. Это не первая станция, где состав собирает мобилизованных, и поезд заполнен уже на две трети. Старики и опытные, отломавшие службу в горячих точках казаки рассматривают состав…

— Глянь, кум…

— Чего…

— Да вон, под брезентом идет! Это же саперный танк!

— И чего? Что надо — то и придали.

— Э… нет. Если саперные танки расконсервировали — значит, совсем дрянь дело. Готовятся к штурмовым боям в городах.

— Не к добру, Митрич…

— Вот и я за то же.

Ползут на минимальном ходу вагоны мимо платформы, в окнах — калейдоскоп лиц, шумят, волнуются казаки…

— Тю… Это же Леха со сто восьмой десантной, мы срочку вместе ломали! Леха! Леха, это ж я, Митька Буревой!

— Здорово, казак!

— И тебе, не болеть!

— С Лейб-Гвардии Донского земляки есть?!

— Не, я в восьмой бригаде срочку ломал. Восьмая мотострелковая бригада…

Дав последний гудок, лязгнув стальными суставами — поезд останавливается. Казаки — из числа уже собранных — выкатываются на перрон.

— Где штабной?

— Шестой…

— Шестой штабной, все слышали?! Шестой!

У штабного вагона — шум, гам, суета — стоянку дали только на сорок минут, и то с большим скандалом — потому как военный поезд не единственный. Сразу несколько офицеров мобуправления решают свои задачи — каждый свою.

— Записываемся, записываемся!

— Продовольственный аттестат, денежный аттестат… Да что ты их в карман суешь, ты проверь все ли правильно вписано, потом намаешься, ежели ошиблись…

— Пункт боепитания в седьмом вагоне. Всем получить по два боекомплекта[529]. Записываться тоже там.

— Не лезь поперек очереди!

— Казакам с военно-учетным специальностями «механик-водитель», а также с правами на авто или трактор — треба подойти и отметиться здесь!

Отдельно, уже в купе войсковой старшина команды, который теперь становился непосредственным командиром мобилизованных казаков станицы[530] и отвечал за них, разговаривал с офицером ОМУ[531] отвечающим за этот сектор…

— Значит, придаетесь седьмой бронебригаде, старшина. От Ростова пойдете на Брест, пункт выгрузки там. Комбриг, полковник Голеватый предупрежден. Этот пакет вскроете там, документы вручите полковнику. Дальше — под его команду. Вопросы?

— Котловое довольствие…

— Организовывайте сами. Вот, получите… сколько у вас?

— Тридцать семь.

— Получите по нормам, питание организовывайте сами. Неофициально — в Ростове уже сообщили кому надо, там шесть часов стоянка. Купцы своего не упустят, организуют в лучшем виде, подъедут прямо к составу.

— Но и сдерут втридорога.

— Они тоже нормы знают. Вот, получите…

Поверх пухлой папки с личными карточками одна за другой ложатся ассигнации…

Мобилизация. Тяжко дышит тепловоз, из скамейки спешно делают импровизированную трибуну, на нее с опаской, не упасть бы только — взбирается станичный атаман, кто-то спешно сует ему в руки мегафон, глохнет на полуслове разухабистая казачья песня с магнитофона. Замирает в ожидании пестрая, взбаламученная толпа.

— Казаки! В Виленском крае, на Востоке — снова беспорядки, снова злоумышления, снова льется кровь. Это не первый раз и наверняка — не последний. Я и сам там усмирял… дважды, и свою кровь там пролил… и скажу я вам, казаки, что легко — не будет. Там служили ваши прадеды, деды и отцы — настало время послужить и вам. Не осрамите же казачьей чести, не осрамите родную станицу и седые головы ваших дедов и отцов. Пусть Матерь Богородица будет вам в помощь и заступничество. С нами Бог, казаки!

— С нами бог, за нами — Россия! — в едином порыве кричат все служилые, что сыновья, что отцы, что деды. Ибо формула эта нехитрая, родная для каждого служилого человека — вечна.

Мобилизация… Тяжко пыхтит тепловоз, унося казаков от родных станиц в незнакомую и опасную жизнь. По стальным дорогам Империи толчками течет, течет к западным границам взбаламученная серошинельная кровь.

11 июля 2002 года

Украина

Пункт временной дислокации

Наверное во всем мире не найдется солдата, неважно какой армии — который бы за все время своей службы ни разу не был в Сочи. Как это не были — были, были, припомните… Еще как были. СОЧи — это Самовольное Оставление ЧастИ. Вот-вот, вижу что вспомнили…

Разбирались с этим по-разному, в армии Российской Империи к примеру не было биотуалетов — не закупали принципиально, чтобы по возвращении была работа для туристов из Сочи. Была и другая работа разной степени сложности — влажная уборка в казарме, чистка картофеля вручную, копание окопа для стрельбы стоя в личное время солдата. В общем — особой трагедии из этого не делали, провинился — ведро или лопату в руки или вперед. Трагедия начиналась тогда, когда к воротам части подкатывала целая процессия в поисках коварного соблазнителя…

Ну и казаки… а что, казаки не люди? Всем тридцати нету, только отслужили, выехали, многие неженатые… да нешто ль казак своего упустит, чтобы на чужбине — на стороне не урвать. Да и у женатых была своя традиция — они как отъехали, собрались, взяли банку с крышкой, налили туда водки и все туда кольца обручальные свои побросали, а банку запечатали. Чтобы не испортились, значит. Так что когда они к пункту сбора прибыли — женатых там не было. Совсем.

Первый день прошел в привычных заботах и хлопотах. Прибыли под вечер, войсковой старшина нашел командование части, которое уже изволило отходить ко сну, и бесцеремонно разбудил его для представления. Умудрился даже сдать аттестаты на все виды довольствия, чему местный начфин был крайне не рад. Оно и понятно — казаки прибыли одиннадцатого, а если бы он принял у них аттестаты двенадцатого — можно было бы довольствие по всем видам за один день прикарманить. Начфины… они такие, честного днем с огнем не сыщешь. Просто кто-то ворует в меру, а кто-то и без.

Стояли они буквально у самой железнодорожной станции, заняли чистое поле, отгородились контейнерами и боевой техникой, поставив внутри периметра палатки и сборные модули. Стреляли в местном карьере, до ближайшего стрельбища было далече. Технику сняли с платформ, потому что была самая граница — дальше они уже пойдут боевым порядком. О том, что в двадцати километрах отсюда рокош — особо ничего не говорило, если не считать сильного движения по дорогам — беженцы, да повышенных мер безопасности. Цены местные торговцы подняли, кто процентов на десять а кто и вдвое — у кого на что ума и совести хватило. Кому война, а кому…

С утра сдали тест. Пробежать десять километров кроссом с рюкзаком весом тридцать килограммов за плечами, двадцать раз подтянуться и пятьдесят — отжаться. Казаки хоть и молодые были — но некоторые сдали с трудом. Естественно — не без шуток, разжирел мол, на бабских то харчах.

Потом проверка оружия и заодно проверка самих казаков на предмет обращения с ним. Надо сказать, что казаки оружие покупали сами, и обязателен был только «казенный» патрон, во всем остальном — полная свобода, лишь бы стреляло да в цель попадало. Оружие молодому казаку покупали в двадцать лет, в день призыва на действительную военную службу, многие так с ним потом и жили всю жизнь, у стариков в загашниках и федоровки и токаревки хранятся. Оружие для призывных казаков особого значения не имело, брали самое дешевое и прочное — потому то почти у всех были автоматы Калашникова той или иной модели. Выделялся Петр Ткачев с того берега Дона — ему старший брат из Африки прислал автоматическую винтовку Эрма русского заказа с оптическим прицелом, да Мишка Головнин — у него был автомат Коробова с оптическим прицелом. Несколько казаков вместо автоматов — согласно военно-учетной специальности — имели снайперские винтовки. Тут — тоже единообразие, две старые, но ухоженные винтовки Токарева с новомодным ложем с пистолетной рукояткой, да Степка Котов привез с собой старую СВС-115, даже не снайперскую винтовку, а штурмкарабин, считай. По этому поводу даже с офицером цапнулись… но отстрел винтовки все вопросы снял, то ли стрелок хорош, то ли винтовка — но десять из десяти в черный круг с трехсот метров — положил. Еще у некоторых казаков, в том числе и у него, казака первого призыва Тихона Лучкова были ручные пулеметы разных систем, для огневой поддержки мелких подразделений.

Цапнулись несколько раз с офицерами, не без этого. С офицерами всегда напряги, казаки люди вольные, это тебе не действительная, где «разрешите бегом!». Но все конфликты худо-бедно уладили с помощью старшин да наказного, да и до мордобоя нигде не дошло.

Кормили хорошо, полевую кухню уже развернули и питались не сухпаем, а кашей с мясом. По традиции первым пробу снял наказной атаман, выехавший «в мобилизацию» с казаками. Ели наскоро, не так как дома, под крики офицеров — здесь тебе не дом, здесь — армия.

После обеда — выгнали в поле несколько тяжелых бронетранспортеров и несколько раз прогнали весь личный состав в посадке-высадке на них, обычной и экстренной. Взаимодействие с авиацией и артиллерией никто не отрабатывал — для этого в части были специальные корректировщики огня из кадровых.

Ждали приказа…

Края брезента, прикрывавшего вход лениво трепал ветер, то и дело доносился перестук колес и гудки тепловозов. Станция жила собственной, почти мирной жизнью — и пассажиры скорых поездов, на коротких остановках с удивлением и тревогой вглядывались в выросший по правую руку от станции лагерь временного размещения. Настроение у людей, связанное с частичной мобилизацией казаков и предстоящей силовой операцией по ликвидации бунта было далеко не мажорным — кто-то встречал безрадостные новости о происходящем в Польше со злорадством, кто-то с тревогой, все — с озабоченностью, но никто — с равнодушием. Как то так получалось, что очередной мятеж и жуткие картины с улиц польских городов, с расправами над людьми, с беженцами — затрагивали всех людей Империи. Происходящее было диким — оно не вызывало злобы, желания расправиться, оно было именно диким, не укладывающимся в голове. Никто не мог понять и осознать — чего хотят те, кто подняли этот рокош, почему они ведут себя именно так и не иначе. Показательно — что в стране не произошло ни одного польского погрома, хотя поляки компактно жили во многих местах Империи. Люди воспринимали бунтующих не как поляков — а как сумасшедших, причем опасных сумасшедших, льющих кровь. Был создан и постоянно пополнялся фонд помощи беженцам, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

Казаки же просто лежали на кроватях, отдыхая после напряженного дня, и лениво обменивались впечатлениями…

— Да… зараз врезали сегодня…

— Я думал, кишки выплюну там, на дистанции…

— Да еще жара, мы то бегали…

— По такой же жаре и бегали. Просто за бабской юбкой отвыкли…

— Гы…

— Ты за себя говори. Я так пробежал — и добре.

— Ты бирюк еще тот… Один и помрешь.

— Не, не один… Он с Наташкой Балакиревой…

— Язык укороти… Если не лишний.

Один из казаков — невысокий, резкий, весь как будто на шарнирах, протянул руку к тумбочке, пошарил там, нащупал привезенный из дома соленый и перченый сухарь. Закусил…

— Нет, а все таки браты казаки — не могу я в толк взять. Вот этим полякам что надо? Чего им не живется?

— С баб — на поляков…

— И правильно. А то до драки…

— Батя гутарил, как прошлый раз замиряли — стояли они в одном селе. Так гутарит там курени — не чета нашим, хоть и мы не бедствуем. По два по три этажа, все кирпич, гаражи для машин. У кого и забор из кирпича…

— Это сколько же стоит то… Забор из кирпича.

— Там не бедуют…

— Там спиртягу гонят. А потом продают. Спиртяга сама, если без акциза — знаешь, сколько стоит?

— Ну…

— Вот те и ну… В монопольку[532] зайди — так и выйдешь. У нас батя в монопольку — только по праздникам, кусается. Только если событие какое… отметить чинно. А там гонят… целые заводы там стоят.

— Это они спьяну что ли такое…

— Тю… башка дурья. Это они думаешь для себя что ли гонят? Если для себя так гнать — тут утонуть можно. На продажу гонят. Продают так, что на рубль десять делают. А разница — только что срок за это если за руку схватят.

— И обратно не понимаю. Что же им тогда надо?

— Мабуть думают, что граница голой останется, так они и будут гнать, только ловить их никто не будет.

— Граница голая, дали…

— Поди, перекрой…

— Гутарят, царя Польского мятежники вбили…

— Мятежники… А сынок — не хочешь?

— Отца что ли?

— Его. Сам на трон и сел.

— Вот гад — отца… Погоди, доберемся…

— До него доберешься. Он поди дрыснул уже…

— Офицеры гутарили — Австро-Венгрия независимость Польши признала. Как бы не брухнуться с ними.

Австро-Венгрия независимость Польши и в самом деле признала. В западной Польше уже стояли части австро-венгров, переодетые в новоиспеченных «польских жолнеров» — нашлась и форма и знаки различия и все остальное.

— А и брухнемся[533]. Видал, какую силищу к границе подтягивают. Я бы и зараз заполонил так кого, мабуть Георгия выслужим.

— Как бы тебя не заполонили. У Австро-венгров армия.

— Да какая там армия… Смех. Ты эту Австро-Венгрию на карте видел? Плюнуть и растереть.

— А если Германия?

— Вот тогда братцы… попали, в распыл пойдем.

— А германцам то зачем? Что им эта Польша?

— Да бес их знает…

— Не будет войны. Германия нашей нефтью правдается.

— А Австро-Венгрия? Тоже правдается.

— Ну так вот — кран перекроем и поглядим как жить будут.

— А что, гутарят в Польше силы много?

— Да какая там сила… Ну эти жолнеры — они что? Казаков выручим, они сейчас в осаде. А дальше — сами замирятся. Гутарят, мы на Варшаву пойдем.

— Не, на Варшаву должны десант высадить. Там аэродром у нас.

— А что, пошли по окрестностям прогуляемся?

— Чего ты тут не видел?

— Ну… на вокзале дамочки есть.

— Ага. Тебя жинка после этих дамочек с база то сгонит…

— Так не узнает…

— Еще бы… на этих дамочках дурных болезней как на шелудивом псе блох… Сиди уж… сынок…

— Тю… батя нашелся…

— Не, Степан дело гутарит. На вокзал и я не пойду.

— А что — говорят в Польше паненки хороши…

— Еще бы…

— Тихон… а Тихон…

Уже забывшийся Лучков подскочил на кровати.

— А? Подъем?

— Тю… вот дало то… Ты нам скажи друг любезный — у тебя дядя жинку с Польши привел?

— Ну…

— И как она?

— У дядьки и спрашивайте. Меня то что трясете…

— Так мабуть знаешь чего… по делу молодому…

— Тебе Петро зараз баз хорошо подметать — язык до пола свисает.

— Не, а что… я карту видел. Тут село недалеко — большое.

— Недалеко это где?

— На север. Дорогой… и потом поворот — как раз на него.

— Митяй, что у нас сегодня?

— Воскресение Христово… — издевательским тоном сказал Митяй.

— Значит, танцы там будут. Вот и будут тебе дамочки, зараз…

— А и любо. Пойдем, значит.

— У меня свояк на втором посту стоит. Пропустит зараз.

— Смотри, если соврал…

— Пошли, пошли…

Пошел со всеми и Тихон — особо ничего не думая, так, за компанию. Конечно, все понимали, что там где дивчины гарные — там и парубки местные, сердитые, а там где парубки местные — там не избежать драки. Драки с ними никто не боялся — наоборот, некоторые как раз и пошли в расчете на драку. Драка в России была уже национальной традицией, дрались на свадьбах, на танцах, пацаны в городах дрались районом на район, за что потом получали наказание розгами по заднице — но снова дрались. В селах дрались на Масленицу, а в казачьих станицах зимой, как Дон вставал — так каждые выходные драка. Обычно дрались холостые с женатыми, иногда молодые казаки с одной станицы шли в другую, иногда по льду — только чтобы подраться. Все это было не так безобидно, бывало, дрались и до трупов, но как иначе обратить на себя внимание понравившейся дивчины? Только джигитовкой лихой, да дракой… это если материальную сторону в расчет не брать.

И потому Тихон, выходя вместе со всеми из палатки, достал из кармана рюкзака заветную свинчатку — кастет, который сам сделал, подбросил его на ладони и сунул в карман…

Смеркалось… В поле горели костры — какая то из рот после ужина, разжившись где-то мясом решила поджарить его на углях, возможно и офицеры к ним присоединились. Наверняка и наказной… солдатам на довольствие от царя чарка водки в день полагается… вот и решили под водочку — да мяско. Но это было и хорошо — офицеров в лагере почти не было…

На втором посту — проезде между двумя тяжелыми бронемашинами, стояли двое казаков, один из ни, белобрысый, встрепанный какой-то поднялся со своего стула.

— Володь, ты чего…

— Да прогуляться решили по округе. Пустишь?

— А документ?

— Да какой документ, свояк…

— Без документа нельзя. Отпрашивайся у офицера.

Вместо ответ казачина, который решил их провести обнял по свойски часового, отвел его в сторонку, поговорили они о чем-то, потом махнул рукой — проходите…

— Тихо… Тихон, башку пригни — здоровый какой! Через тебя все дело испортиться может.

— Да сам тихо!

Волчьей цепочкой прокравшись мимо машин — благо у костров в поле в их сторону не смотрели, да и темновато уже было — вышли на шлях. Пошли к дороге — гудящей, не останавливающейся ни на минуту…

— Как же мы ее маханем?

— Через путепровод. Там должен быть.

— Мабуть песню затянем?

— Дурак, что ли?

Один из казаков шел, вывернул голову, смотря вверх, на насыпь, потом сказал.

— Братцы… машины то военные.

— А ты думал…

В украинском селе казакам, конечно же, не образовались.

Как-то так получилось, что хохол для казака, равно как и казак для хохла — первейший недруг. В свое время немало хохлов на земле казацкой поселились… хохлы были людьми прижимистыми, хитрыми — вот и скупали землицу то. А казакам то не любы были чужие люди на их земле, тем более что земля эта была автономией и управлялась Войском, и они с полным правом могли сказать, что это — их земля. А потом еще, как казаков на Восток переселяли — так многие туда уехали, благо там обзаведение хорошее давали — а хохлов еще больше на казачьей земле стало. Нельзя кстати сказать что это была «этнически ориентированная ненависть» — как выразился в одном из своих трактатов несколько месяцев проживший на казачьей земле германский корреспондент, от статей которого потом старики плевались. На западе вообще требуют не замечать национальность друг друга… но казаки исстари друг за друга держались и в обиду себя не давали. Были и драки с хохлами, были и анекдоты разные про хохлов, но стороны чувствовали некую грань. Ту самую, которую поляки так легко и бездумно перешли — а вот на Дону за эту грань не ступали.

Село было большое, гарное, богатое — верно потому что приграничное, в приграничье всегда села богатые почему то. Несколько улиц домов — не мазанок из серии «с…а-мазала-лепила», а вполне добротных домов белого кирпича, текущая от села к перелеску дорога, от села, от верхней его точки — хорошо видна светящаяся огнями станция. Казаки не знали, что богатство села обусловлено не близостью границы, а близостью станции, на которой половина мужчин сел работала, а вторая половина — промышляла. Были такие асы, что на полном ходу на поезд умудрялись запрыгивать, дабы в контейнерах пошукать.

На самой окраине был магазин, и в том же здании — местная монополька и клуб. Монополька тут постоянно была закрыта, особого дохода казне она не приносила и когда открытой была. А вот из клуба оглушительно бухала музыка да визжали нетрезво дамы — и парубки, все как один одетые в черные рубашки, такая здесь была мода — выходили через заднюю дверь клуба покурить и выяснить отношения. Стемнело уже окончательно и над селом в «тыху украиньску ничь» уныло висел надкушенный серп Луны.

Первый хохол, пьяный в дупель парубок показался прямо у ограды — и казаки довольно вежливо отодвинули его, дабы пройти самим. Парубок же столь вежливого обращения не понял, и с пьяных глаз начал качать какие-то права. Слушать его разговоры не было ни сил, ни желания — поэтому парубка оставили отдыхать в бурно разросшихся нынешним летом зарослях лопуха.

На танцах местах казаков тоже не ждали, хотя дам свободных было много, парубки больше отношения друг с другом выясняли, нежели дамам уделяли внимание. Но как только казаки шагнули внутрь — все взоры устремились на них…

Даже самодельный ди-джей, вся задача которого заключалась в своевременной замене дисков в проигрывателе с большими колонками — не сообразил с очередным диском и музыка заглохла.

— Чу… казаки… растеряно сказал кто-то.

В этот момент ди-джей снова пустил музыку — веселую, разухабистую польку…

Дамы, конечно же, уделили казакам внимание — благо те еще на грудь не приняли и вообще статью и выправкой изрядно отличались от местных кавалеров. Да и ситуация как нельзя лучше подходила к тому, чтобы кавалеров местных, больше любующихся на себя — расшевелить.

Тихону досталась гарна дивчина по имени Люба — ростом она ему отчаянно не подходила — метр шестьдесят — но дивчиной была веселой, жаркой, с косой до пояса как принято на Украине. Польку она танцевала тоже отчаянно, с притопом, прихлопом и жаркими взглядами на партнера. Тихону даже как то… не по себе стало, человеком он был вполне даже взрослым, и на действительной, которую он в Подмосковье ломал чего только не случалось… да и в станицах игрища были. Но все равно — станица была своя — а он здесь был чужим…

— А у тебя казак есть? — спросил он у Любы. Та заливисто рассмеялась.

— Ну ты дал… Казак… Здесь «чоловик» говорят.

— Так есть?

— Есть… Лежит… поломался…

— Как так?

— А с поезда на ходу сиганул. Башка садовая…

И, прижавшись к Тихону за танцем.

— Уходите отсюда… Живо!

— А чего? — так же подстраиваясь под ритм, спросил Тихон.

— Мотоциклы слышишь?

Мотоциклы и в самом деле взревывали рядом с клубом, перекрывая даже грохот музыки.

— Ну?

— То за вами… Пока успеете — бегите. Через заднюю дверь и к лесу. А то беда будет…

— Сами юшкой умоются…

— Гляди храбрый… слеза капнет…

— Мое дело… И…э-э-эх!

Терпением парубки не отличались — как только собрали достаточно, по их мнению сил — так и понеслась. В зал вошли сразу четверо, подошли к первому попавшемуся, начали предъявлять. Среди них был и тот, которого они оставили отдыхать у забора… протрезвел видать, теперь и предъявляет. Хотя — если бы они и не повстречали его на пути и не оставили бы отдыхать в лопухах — повод нашелся бы, другой.

Понеслась, родимая!

На дворе — взревывают мотоциклы, стоящие плотным строем, мотоцикл здесь первое дело, он позволяет быстро сматываться, с коляски можно намного удобнее, чем с авто перескочить на идущий поезд. Светят фары, включенные на дальний — мотоциклисты выстроились как бы полукругом возле клуба…

Разговор был в принципе типичным для таких ситуаций, разве что с местным колоритным языком, смесью русского и польского. А так…

— Вы чо сюда приперлись… Чо наших дивчин лапаете…

Предъяву делал здоровый «дитынко», наголо выбритый, как здесь это модно и с длинными, заботливо отращенными усами. Больше всего беспокоила надетая на дитынке кожаная куртка — под ней может быть самодельная защитная справа, здесь любят подраться и не может быть, чтобы чего-то подобного не придумали…

Казаки привычно и незаметно для неопытного глаза перегруппировались в оборонительный порядок: три, три и два. Было их всего восемь человек, и такой порядок был наиболее оптимальным.

— А что, тебя должны были спросить? — нагло заявил один из казаков с Вешенской, Митяй Рогов.

— Гы… это наша земля и наши бабы, мы вас сюда не звали.

— А мы пришли. Претензии имеешь? — Рогов сознательно пер на рожон.

— Имею.

— Получай!

От хлесткого удара — впронос по подбородку, дитынко так и упал где стоял, закатив очи — а через долю секунда понеслась драка…

Казаков было всего восемь душ, а собравшихся их проучить местных — около тридцати. Но это особого значения не имело — те тридцать человек правил боя (не драки, а именно рукопашного боя) не знали и в основном бестолково мешали друг другу, размахивая дрынами и цепями. Казаки же владели искусством боя, причем искусством уникальным, не имеющим аналогов в мировой практике рукопашного боя, искусством выработанным и отточенным в жестоких схватках на берегах Дона — искусством группового боя[534].

Все боевые искусства мира — что САМБО, что БАРС, что бокс, что сават, что японские боевые искусства — это искусство поединков. Искусство борьбы один на один, ни в одном из них не рассматривают искусство борьбы группа с группой, где каждый член группы борется не сам по себе, а в интересах всей группы. В жизни же получается чаще всего так, что бой идет группа на группу, и в этом случае подготовленная и призванная действовать слаженно группа может победить вдвое, а то и втрое превосходящего по силе противника.

Тройки, прикрывая друг друга, развернулись на флангах, двойка — в центре, частично ее прикрывали те же тройки. Страховки не было — слишком мало бойцов, если бы кто-то был выведен из строя — пришлось бы перестраивать боевые порядки на ходу. Драка завязалась почти в полной темноте, один из местных завел мотоцикл и попытался врезаться им в одну из троек казаков как тараном — но его сбили с мотака и затоптали, сам мотак прокатился по инерции до входа в «танцевальный зал» и заглох. Остальные фары почти сразу же перебили в драке вместе с владельцами мотоциклов, дрались отчаянно, кость в кость — но без ножей. Правила местные знали и пока что их соблюдали — за нож — каторга.

Тихону в самом начале прислали по голове, неслабо так прислали, до шума в ушах и мошек в глазах — но на ногах он удержался и из драки не вышел. А почти сразу же ему удалось вышибить бух из того, кто это сделал: он атаковал дравшегося рядом Митяя Буревого, атакуя, раскрылся — и Тихон прислал ему от всей души в челюсть с кастета — так что хрустнуло…

В этом то и заключается искусство группового боя. Три опытных бойца вполне могут, действуя слаженно, защитить себя от атаки с любого направления и по любому уровню. Количество атакующих тут мало имеет значение, большое количество даже в минус, они будут мешать друг другу. А атаки производятся контрвыпадами, потому что когда один человек атакует другого — он раскрывается, и если от контратаки атакуемого он еще может прикрыться, то от просчитанного удара соседа — уже нет…

Сколько так могла продолжаться драка — непонятно, ибо уже полетели стекла, и добрые люди вызвали исправника к месту драки. Казаки не сдавались — всем им досталось, а одному досталось сильно, так что пришлось на ходу перестраиваться в «три-четыре», но нападающие понесли куда большие потери. Уже больше десятка местных «отдыхали» на земле, кому-то повезло — а кого-то затаптывали дерущиеся…

И тут что-то хряснуло… это было похоже на щелчок кнута пастуха, хряснуло совсем недалеко, где-то в перелеске, и все на секунду замерли. А потом — хряснуло еще раз — и на востоке, совсем рядом вспыхнуло болезненно-желтое, яркое зарево, особенно яркое на ночном фоне и это зарево стало разрастаться вверх и в стороны… а потом дошло и до них, пахнуло горячим ветром, пахнущим дымом и горящим бензином…

— Га… Это шо? — произнес кто-то из парубков, вытирая сочащуюся из носа юшку.

— Братцы… а это ведь поезд…

Новый щелчок — и еще одна вспышка, уже на глазах казаков и хохлов…

— Снайпер! По поезду с горючкой бьет!

— Хана, казаки!

— Давайте в расположение!

— Гы, братва, а на станции то…

— Поехали!

У местных были собственные заботы. Горящий поезд — это тоже добыча, возможность поживиться хоть чем-то. Скверный тут был народ, скверный. С преступными помыслами.

— За мной бегом марш!

Старшим по званию оказался урядник Ткачев, он то и подал команду. Надо было добраться до расположения, и как можно быстрее. Сейчас каждое лыко в строку будет, если поезд сгорел — приедут разбираться. Узнают по самоволку — попадет всем по первое число…

— Иван… Бери Митяя и вперед. Поможешь ему! Пошли! Быстрее!

Потанцевали с барышнями, б…

— Братцы… а может на станции… поможем — запалено дыша, выдал кто-то.

— Без тебя помогут… Чем ты там поможешь… голыми руками?

— Голым х…м…

— Гы…

— Разговорчики! Кто там? Зараз, если весело, пусть Митяя тащить помогает!

— Сам пойду…

— Без разговоров! Взгакались как бабы!

Темно, только зловещие отблески разгорающегося пожара по правую руку. Под ногами — не пойми что, посадки какие-то, бежать тяжело. Уже слышны рвущие душу нарывные звуки сирен… знак беды. Впереди лес… зловещий лес. Лес, где прячется снайпер, который уже наделал дел и может решиться наделать еще…

Хотя нет… ему тоже сваливать пора…

— Дорога! Братцы, дорога!

И, не успели они пробежать по ней и сотни метров — как началось…

Впереди взревела мотором машина, резанули поставленные на дальний свет фары — и хлопнули выстрелы, отрывисто и сухо — раз, другой, третий. Били из пистолета. Казаки шарахнулись, уходя от света, от пуль в спасительную тьму, машина рванула на них… а Тихон, чуть замешкавшись, решил что терять уже нечего — и изо всех сил метнул свою свинцовую, тяжелую плашку чуть выше осатанелых, горящих желтым огнем глаз фар.

Машина пронеслась мимо, так близко, что едва не задела… но звук ее мотора поперхнулся на высокой ноте и заглох, и машина теряла скорость. Светом фар запалило ночное зрение, перед глазами были только плавающие круги да желтое зарево… но машина теряла скорость, он это понял точно. На ходу протирая кулаком глаза, Тихон рванул следом.

Диверсант сам облегчил ему задачу. Открыл дверь — и попытался выйти, ошеломленный внезапным ударом неизвестно откуда, осыпанный битым стеклом. То ли он увидел приближающегося казака, то ли услышал — но он попытался поднять пистолет и выстрелить. Первым ударом Тихон не сбил его с ног — только сбил прицел, пистолет хлопнул, и пуля улетела куда-то вправо, а вот вторым он врезал от души, со всей мочи. Тут же подскочили и казаки…

— Бей!

— Он Петруху вбил, бей!!!!

— Узы его!

Набросились все, кто уцелел, вбивая, втаптывая в дорогу свой страх…

— Прекратить!

Хлестко грохнул выстрел, казаки остановились. Ткачев добыл-таки пистолет, добрался до него…

— Прекратить! Живьем!

— Он Петруху убил!

— Живьем! — повторил Ткачев — назад, убью!

Казаки, сорвав злобу, чуть присмирели, ворча, отошли в сторону от растоптанного на дороге тела.

— Идите, гляньте, что с Петрухой! Берем машину и в расположение!

— Осторожнее!

Тихон сунулся в машину: большая, просторная, пикап с двойной кабиной, взятой от грузовика, очень просторной, такие пикапы в деревнях покупают — и личный транспорт и тонну везти можно. Удобная машина. Переднее стекло — здесь оно было из двух частей, для удобства замены — было наполовину выбито, получается, брошенный изо всей силы свинцовый кастет все же выбил его, водителя осыпало осколками, а может и тем же кастетом шибануло. Он от неожиданности и потерял ориентацию и не нашел ничего лучшего как остановить машину, выйти и попытаться отбиться из пистолета.

На заднем сидении лежало что-то, накрытое брезентом…

— Ё…

Перед ним была снайперская винтовка неизвестной модели — но очень большая. Не было никаких сомнений, что они взяли того самого снайпера, который поджег поезд…

Пожар потушили только к утру, больших человеческих жертв удалось избежать только чудом. Пассажирский состав запоздал… и снайпер ударил по цистерне с топливом тогда, когда тепловоз только втягивал на захолустную станцию длинное коричневое тело пассажирского состава. Он даже не собирался здесь останавливаться, просто снизил скорость, проходя станцию. Увидев вспухающее облако пламени впереди, машинист применил экстренное торможение — и тем самым спас больше пятисот жизней. Погибло семеро — четверо железнодорожников, двое пожарных и случайный прохожий, которому не повезло пьяному спать около путей.

Утром примчалась военная контрразведка, всех допросили. Снайпера передали им же — пока он был здесь, содержался под строгой охраной и молчал, отказался даже называть свое имя. Потом пришла спецмашина, крытый «черный ворон» — и снайпера, в сопровождении БТР и усиленного конвоя повезли в Киев, чтобы допросить и повесить.

Ближе к середине дня над казачьим лагерем, превращенным в самый настоящий табор, зависли несколько вертолетов, потом два из них опустились на изрытый, исковерканный гусеницами боевых машин луг рядом, а остальные полетели облетать окрестности.

Оказалось, что прилетел сам командующий Киевским военным округом, фельдмаршал, граф Головнин. Очень старый — ему было за семьдесят — но еще крепкий дед сразу же собрал офицеров в одной из палаток и битых два часа что-то им втолковывал. Потом фельдмаршал изволил выйти, попросил показать ему того казака, который взял диверсанта. Казаков наскоро построили, к нему подвели Тихона, старый фельдмаршал посмотрел на него из-под кустистых седых бровей, странно, как лошадь всхрапнул и сказал «Молодэц, кэзэк». Потом протянул руку назад — и кто-то из адъютантов проворно вложил в нее небольшую, обтянутую красным бархатом коробочку.

В коробочке оказались часы «Павел Буре», золотые, такие, какими нижних чинов не награждают. Офицерские. Тихон крикнул положенное «Служу России и Престолу», взял коробочку с часами, вернулся в строй.

Вопреки ожиданиям, фельдмаршал речь толкать не стал. Просто прошелся, осмотрел строй казаков, технику, о чем-то коротко переговорил с офицерами и пошел вместе со своей свитой к вертолетам…

Наказной атаман подошел к Тихону как раз тогда, когда он пытался примерить подарочные часы — браслет тут был не привычный кожаный, а какой-то сложный, с хитрой застежкой. Казаки проворно отступили, дав атаману дорогу…

— Ты зачем беспеке сказал, что в самоволке был, дура? — подмигнул атаман, у него вообще была эта привычка, подмигивать по делу и не по делу.

— Так это же… и в самом деле.

— Дура ты дура[535]… Если бы не самоволка — тебе бы Георгий сегодня обломился. Живым вражеского диверсанта заполонил…

— Так это же… А что сказать то?

— Сказал бы, что я вас послал на станцию, заплутали — кто проверит? А раз самоход[536]… Георгия точно не дадут, видишь, часами отделались…

— Так это… боязно врать то, контрразведка.

— Ладно… Носи и помни… Хоть золотые. Пойдем, тебе все причитающееся отдам. Все оставили тут.

По правилам, введенным еще в стародавние времена, вся военная добыча, которую добыли казаки — им же и оставалась, на казенный кошт не шла — за исключением тяжелой боевой техники, конечно. Тихону достался автомобиль-пикап Ермак, почти новенький, только с разбитым стеклом, в казацком хозяйстве такая машина в самый раз, пистолет «Браунинг» в боевом исполнении, с обтянутой резиной рукоятью и винтовка. Винтовка была знатная — богемская, сделанная по системе булл-пап, с широким и длинным магазином в прикладе, с тяжелым стволом и ночным прицелом.[537] Калибр у ее был стандартным для богемского крупнокалиберного оружия — пятнадцать миллиметров. Значит, вот из этой винтовки он и выстрелил бронебойно-зажигательными патронами по цистернам с горючкой. Знал ведь, гад…

— Господин атаман, а этот… ну диверсант. Он — что?

— Молчит как рыба. Документов нет. По виду — не поляк, не пойми кто. Ничего, контрразведчики расколют. Ты мне вот что скажи, казак. Это — твое все, сам знаешь по старой традиции. Сам забираешь или на кошт отдаешь?

Тихон особо не раздумывал — отец еще наказ дал.

— Не бедуем. На кошт отдаю, пусть круг решает. Да и не один я был — восемь человек нас в деле было.

— Молодец… Добре…

13 июля 2002 года

Пограничная зона, оперативная группа 1-46

Операция «Тайфун»

Диверсионная активность — а нападений на пункты временной дислокации оказалось что было не одно и не два — не только не сорвали операцию — но и ускорили ее. Если до этого были какие-то мысли, что поляки и их новое правительство одумаются, перейдут от языка ультиматумов к нормальному диалогу — то теперь шансов никаких не осталось. Генеральный штаб дал зеленый свет операции Тайфун, даже несмотря на то что лишь семьдесят процентов подразделений подали рапорты о готовности.

Новое польское правительство, возглавляемое князем Радзивиллом, вело себя столь странно, что возникало сомнение в его душевном здоровье. Первым делом — новый государь Польши не только не подтвердил своей подписью вечную унию с Россией — но и заявил о том, что Польша независима. И на следующий день (!!!) он обратился одновременно к Германии и Австро-Венгрии с просьбой о вассалитете. В коротком обращении, распространенном как по всей Польше, так и по каналам мировых новостных агентств. В этом сообщении говорилось, что Польша своими силами вырвалась из пут векового рабства, и будет прикладывать все силы к тому, чтобы вернуться в семью европейских народов.

На деле же получалось, что Польша меняла одно вековое рабство на другое.

Германия ответила на польскую ноту категорическим отказом, заявив, что не признает правительство, образованное во время мятежа. Балльплатцен[538] родила два просто удивительных документа. В первом желание Польши войти в семью европейских народов и самой решать свою судьбу осторожно приветствовалось, но на желание Польши стать вассалом Австро-Венгрии прямой ответ был не дан. Судя по ответу австро-венгерского МИД дальнейшая судьба Польши должна была решиться в ходе многосторонних консультаций с обязательным участием новых польских властей. Ни слова о незаконности вооруженного мятежа и польского правительства образованного в результате мятежа — сказано не было[539]…

На следующий день Австро-Венгрия официально признала независимость Речи Посполитой. Достойные наследники великого Меттерниха[540], ничего не скажешь.

В эти же дни в Австро-Венгрии вспыхнул мятеж сербов, возможно именно это и помешало Австро-Венгрии предпринять новые антирусские шаги. Никто не идет поджигать чужой дом, когда занялся твой собственный.

Все время после пожара казаки готовились к выступлению, ждали, пока подвезут топливо для техники и дополнительные боеприпасы. На боевые машины, которым предстояло на долгое время стать одновременно и домом и транспортом для них — казаки навьючивали мешки с солеными сухарями, пластиковые канистры с водой, сложенные палатки, цинки с патронами, прочий походный скарб — так что боевые машины стали походить на гусеничные цыганские арбы. На всех было выдано по три боекомплекта.

Подняли их внезапно, утром, в четыре часа. Было еще темно, только на горизонте робкая светлая полоска говорила о том, что ночь заканчивается и уже через час землю осенит рассвет. Гремел горн побудки — старое «по коням», ревели в ночи моторы боевых машин, выходивших из лагеря и строящихся в боевом порядке. Небо гудело воем реактивных двигателей, хлопаньем вертолетных лопастей.

Проснулся и Тихон — сосед, свалившийся с койки и сейчас прыгающий на одной ноге — надевая сапоги, больно пихнул его в бок.

— Вставай, дело проспишь…

Тревожный рюкзак уже был собран, оружие рядом, в шкафчике. Только одеться… черт, как же устал…

Привычная процедура — на действительной укладываются в сорок пять секунд. Шаровары, гимнастерка… ботинки…

Топот сотен ног по земле, рев моторов, нестерпимый для глаз свет фар-искателей — как песка в глаза сыпануло. Только бы под машину не попасть…

— Шестая рота! Шестая рота, ко мне! Строиться!

— Третья! Вешенские на построение!

Не спасают даже громкоговорители — хотя пробиваешься на зов.

Постепенно все как-то успокаивается, упорядочивается — машины находят свое место в боевом строю, казаки — место в строю войсковом. Развевается знамя полка на левом фланге строя, его треплет неизвестно откуда налетевший легкий ночной ветерок. Кто-то из офицеров полка с мегафоном лезет на ближайшую боевую машину.

— Господа офицеры и нижние чины! Казаки! В который уже раз Польша, мятежная нам и нашим предкам, подняла рокош и свергла законного царя, убив его! Весь виленский край охвачен беспорядками, льется кровь, дороги забиты беженцами — общее число их подходит уже к миллиону! Самозваное правительство Бориса Первого, отцеубийцы и узурпатора власти объявило день грабежей, присвоив все имущество русских в свою пользу и пользу тех, кто участвует в рокоше. Там, на польской земле в окружении сражаются наши части и казаки.

Господа! Государь смотрит на нас! Вся Россия смотрит на нас! Покажем же, что мы достойны своих дедов и отцов, своей формы и наград! Сегодня вечером мы придем под стены Варшавы, нашей тяжелой бригаде выпала честь первым достигнуть ее стен. Наступаем под прикрытием авиации, направление — на Радзин Подляску и далее — на Варшаву. Приказываю — в затяжные бои не вступать, при необходимости — вызывать на помощь авиацию и артиллерию! В населенные пункты не входить. Двигаться параллельно дорогам, сами дороги могут быть заминированы! Ожидаемый уровень сопротивления — слабый, огонь только по выявленным целям и по установленному противнику, ведение огня на прикрытие запрещаю. Сегодня вечером, господа, я ставлю всем шампанское под стенами Варшавы! Это говорю вам я, полковник Голеватый, седьмая тяжелая бригада! С нами Бог, Господа! По машинам!

— С нами Бог, за нами Россия, казаки! — гаркнул атаман.

— С нами Бог, за нами Россия!!! — слитно ухнул строй. Забылось разом все — и самоволка, и разборки с офицерами. Они были единым целым — стальной колун, больше ста боевых машин. Их не остановить, до Варшавы от их расположения — девяносто километров. Да, сегодня вечером они будут пить шампанское за счет их полковника под стенами древней Варшавы…

— И еще! Довожу до всех, чтобы потом никто не говорил, что не знал! Впереди нас будут действовать наши люди, в том числе в гражданском, в польской военной или полицейской форме. Их паролем будет слово Эхо. Повторяю еще раз — эхо! Если кто-то назовет вам этот пароль — вы должны будете доставить этого человека ко мне или к любому из офицеров полка, не причиняя ему вред. Все поняли?

— Так точно!

— По машинам! По машинам! Наблюдателям, занять места, готовность! Смотреть в оба!

Третья рота, в которую попал Тихон оказалась авангардной — оказалось офицеры разыграли вчера кому идти в авангарде, и честь эта досталась третьей роте. Опасно — при соприкосновении с врагом они примут удар на себя — но и почетно, потому что именно эта рота первой достигнет Варшавы, а возможно — и первой ворвется в город, если будет получен приказ брать город с ходу. Именно они первыми ступят на землю Польши.

— По машинам, по машинам! Быстрее, занять места! Быстрее!

По уставу при передвижении на боевой технике, казаки должны были ехать в боевом отделении, под прикрытием брони. Но устав — уставом, а мины — минами, да и из-под брони хрен чего увидишь, едешь как в коробке. Поэтому казаки большей частью загрузили десантные отделения машин цинками с патронами, да канистрами с водой, а сами расположились на броне, прикрывая каждый свой сектор.

Третья рота — тридцать гусеничных боевых машин — шла строем, напоминающим древнегерманское рыцарское построение — свинья. Впереди, на самом острие — тяжелая боевая машина, вооруженная двумя скорострельными пушками от вертолета, установкой тяжелых ПТУР и двумя автоматическими гранатометами. Этакий самоходный «комбайн смерти», способный шквальным огнем в считанные секунды развалить по кирпичам сельский курень… или как там они называются. Поскольку бронетехники противника на маршруте продвижения не ожидалось — эту машину поставили вперед для разведки и борьбы с расчетами ПТУР и легкой техникой противника.

Следом, по флангам, уступом, шли две штурмовые артиллерийские установки калибра пять дюймов — сто двадцать пять миллиметров. Эти установки представляли собой те же танки, от которых отказались в семидесятые — и через тридцать лет вернулись к ним же. Та же самая метровая лобовая броня, те же самые средства пассивной защиты. Разница лишь в компоновке, типичной не для танков, а именно для САУ — моторное отделение вынесено вперед, далее идет необитаемое артиллерийское отделение, и уже далее — бронированная капсула с двумя членами экипажа: механиком-водителем и командиром. Разница с танком еще и в том, что максимальный угол подъема пушки — пятьдесят восемь градусов, а не двенадцать как раньше. Такая вот пушка могла стрелять даже по вертолетам снарядами с лазерным наведением и контролируемым подрывом. Для самообороны рядом с основным орудием была установлена одноствольная зенитка калибра 23 миллиметра.

Еще дальше, опять таки по флангам шли две новейшие скорострельные артиллерийские установки «Берег». Семикатковое тяжелое шасси и поверх него — модернизованное морское башенное орудие калибра сто семь миллиметров. Орудие было уникально тем, что имело магазин на восемь снарядов и могло выпустить первые восемь снарядов со стационарной позиции очередью. Для того, чтобы машина не перевернулась во время такой вот очереди — у нее по бокам были выдвижные упоры как у крана и при стрельбе со стационарной позиции она опиралась на них. Это орудие разрабатывалось как скорострельное универсальное, оно имело собственный радар и засекало как наземные, так и воздушные цели. Четыре таких орудия — а они всегда применялись батареями по четыре, стреляя со стационарной позиции снарядами с управляемым подрывом, могли поставить непроницаемую стену осколков и сбить даже крылатую ракету! Даже два последовательных выстрела — максимум, что позволялось при стрельбе без выдвинутых упоров — могли разрушить дом или поджечь любой бронеобъект противника, даже такой бронированный, как танк. Эти орудия должны были прийти на помощь, если установка в центре не справится с боевой задачей.

К каждой из головных боевых машин был прицеплен трал, что ограничивало скорость движения двадцатью километрами в час.

Далее, в пять рядов шла основная техника бригады, вся гусеничная — зенитные установки, тяжелые бронетранспортеры, выглядящие как бронированный куб с рифлеными гранями на гусеницах и вмещающими до восемнадцати бойцов, тяжелые БМП с пятидесяти семимиллиметровыми пушками, снова гаубицы, снова артиллерийские установки. Они проломятся через оборону врага, выйдут к Варшаве — а за ними пойдут уже легкие силы на грузовиках и колесной технике.

Светало…

Тихон сидел на броне тяжелой боевой машины пехоты, прямо на башне, подложив под свою пятую точку свернутый спальный мешок и настороженно держа в руках пулемет. Поскольку он был наблюдателем — на его пулемете было что-то вроде лазерного целеуказателя, но намного мощнее. Это намного более опасное оружие чем пулемет. Пулемет может окатить ливнем пуль — а такой вот указатель может указать на цель любой из боевых машин, и тех, что идет в строю, и тех кто сейчас дежурит над ними — а вертолеты над колонной висели постоянно, сменяя друг друга, их давящий на уши гул уже действовал на нервы. Нажми на кнопку — и невидимый луч распорет пространство, ткнется в цель — а через минуту на том месте будет уже рукотворный ад, когда десяток-другой снарядов попадут в цель. Рядом с Тихоном сидел Митька Буревой, с которым он ходил в самоволку, который счастливо избежал пуль и тоже был назначен в наблюдатели. Он сидел на краю борта идущей машины, опасно свесив ноги вниз, и наблюдал за менее ответственным сектором «лево-назад». Если Тихон что-то пропустит — следующим увидит это именно он. Больше никакие сектора ими не прикрывались, на это были наблюдатели с других машин.

Над Польшей окончательно встало солнце, колонна еще потемну пересекла ее границу и шла теперь польскими полями и перелесками, отравляя воздух дизельной гарью, подминая под себя некошеный хлеб в полях, перепахивая гусеницами натоптанные фермерскими машинами дороги. Броню чуть покачивало на ухабах. Несмотря на то, что судя по виду нескошенного хлеба в полях — надо было уже убирать — в полях никто не работал. Никто по ним не стрелял — только несколько раз попадались машины, водители которых, увидев наползающую на них бронетехнику бригады — давали полный газ и спешили скрыться. Пока их даже не пытались обстрелять…

Внезапно головная машина качнулась, выпустила клуб дыма и встала, за ней стали останавливаться другие машины бригады, прямо в поле. В пятистах метрах по фронту была наезженная дорога через поле, ведущая к перелеску, а далее, примерно в полутора километрах — большая деревня.

— Что случилось? — недоуменно спросил Митяй — шли же…

Открылся люк, из люка показалась голова командира экипажа в шлеме и очках.

— Внеплановая остановка. Сечь по секторам.

— Есть…

Мимо колонны суетясь пробежали два офицера, потом Тихон повернулся и увидел, что на броне КШМ[541] в центре колонны, прямо поверх нее а не под ее защитой собрались несколько офицеров и развернули терминал связи с антенной.

— Чего это они…

— Решают куда дальше идти…

— Что так приказа что ли нет?

— Ты сектор свой — секи. Видишь, хлеб какой — в упор по нему подберутся, если ворон ловить будешь.

Митяй перекинул поудобнее автомат.

— А хлеб и тут добрячий уродился.

— Да…

Пошаливал ветерок, было уже жарко. Митяй нащупал где-то в узле, на который опирался бутылку с водой, открыл, отпил несколько глотков, передал Тихону.

— Че это они в нас не стреляют?

— Не знаю. В штаны мабуть надристали.

Загадка с остановкой тем временем разрешилась — прямо над головами свистя турбинами промчалась восьмерка реактивных штурмовиков «Юнкерс» — и меньше чем через минуту где-то впереди, слабо но отчетливо загрохотали разрывы.

— Опорный пункт видимо нашли. Или засаду…

Через несколько минут колонна снова тронулась…

Сюрприз ожидал их почти сразу, как только они прошли отметку сорок четыре — один и подошли к дороге, которую им надо было пересечь. Дорога была опасным местом, потому что она была на насыпи, и тут можно было при желании организовать оборону или по крайней мере засаду. Опасаясь этого, полковник Голеватый приказал поднять имевшийся у них легкий беспилотник чтобы получить данные о том что творится впереди ни у кого не спрашиваясь — и выдвинул две артустановки и две зенитки на фланги, чтобы при необходимости подавить выявленные цели.

Беспилотник запускался прямо с КШМ штабные сноровисто вытащили небольшой вертолет, приделали к нему лопасти, миг — и вертолет взлетел, весело треща двухтактным мотором, а на экран терминала пошла черно-белая картинка, расчерченная для понятности перекрестьями.

— Так, давай до насыпи и пройдись по ней влево. Затем пройди за насыпью и вернись вправо — приказал Голеватый колонновожатому.[542]

— Так точно, господин полковник — отозвался майор, на груди которого красовался знак колонновожатого — глобус в перекрестье прицела.

— И поднимись повыше, чтобы не пропустить ничего…

Вертолетик забираясь повыше, бодро полетел к дороге. В объективе телекамеры был самый обыкновенный пейзаж — поле, колосящийся хлеб, белая лента дороги…

— Опустись пониже и помедленнее. Давай над самой дорогой… нет, левее, над обочиной… вот так.

Офицеры напряженно следили за картинкой.

— Кажется не копали, господин полковник.

— Кажется… А ну еще выше и чуть — чуть правее…

Полковнику что то не нравилось — он сам не мог понять что. Вроде как — ни проводов ни раскопок не наблюдается — первый признак подложенного фугаса. Да и кто мог знать, что они будут форсировать дорогу именно в этом самом месте, чтобы подложить фугас или мину. Никто…

— Давай выше, пройди в обратную сторону. Посмотрим что там.

— Есть…

Все та же дорога — по той стороне нескошенное поле, чьи то коровы возможно даже одичавшие, лишившиеся хозяев…

— Стоп! Зависни! Ниже давай!

То, что увидел полковник…

— Что это?

— Это коровьи кишки… — сказал кто-то из офицеров.

Кто-то убил корову и выпотрошил ее — груда беспорядочно перемотанных кишок лежала последи поля, и над ней была целая туча мух, ринувшихся на разведывательный беспилотник в бессмысленную атаку. Тут же — буквально лужа подсохшей крови.

— Волк? Ну-ка повыше…

— Стоп!

Вертолетик завис.

— Господин полковник, это не волк! Он бы кости оставил, а тут просто кишки! Кто-то выпотрошил корову и мясо утащил с собой! Или увез!

— Господин майор, можно чуть ниже и левее…

Вертолет опустился ниже, повинуясь командам оператора — и все увидели следы автомобильных покрышек…

— Ниже! Сюда наведи! Увеличение!

А это было еще интереснее. Рядом со следом автомобильной покрышки, в примятой траве поблескивала гильза…

— Патрон от снайперской винтовки или пулемета. Штатный — сказал кто-то.

— Да, господа, и след от покрышек знакомый — это армейская машина…

— Военная часть на подножном корме, похоже…

— Вожатый, мы можем пройти по следу машины?

Офицер щелкнул пальцем по левой верхней части экрана, где были какие-то ничего не значащие для непосвященных цифры.

— Господин полковник еще пять километров и все. Дальше аппарат потеряет управляемость и упадет.

— Действуй. Пять — так пять.

— Есть!

Вертолетик споро полетел по следу, трава еще не успела выправиться, и видно все было отчетливо. Получалось так, что кто-то подъехал на машине, выстрелом из винтовки завалил корову, спустил кровь, выпустил кишки, а мясо увез с собой…

— Господин полковник, выходит на дорогу…

— Замри!

Вертолетик замер — все отчетливо увидели, что машина поднялась на насыпь и повернула налево…

— Похоже, ушли к Варшаве…

— Там голодают, наверное…

— Господин полковник! — крикнул один из офицеров — дали картинку с вертолета! По фронту от нас в населенном пункте — воинская часть!

— Переключай на меня! Разведчика возвращаем!

— Есть!

Картинка на терминале снова сменилась — разведчик мог вернуться и так, без управления — он помнил начальную точку маршрута и летел к ней кратчайшим путем.

А на терминал командира с одного из висящих над ними вертолетов — пока колонна стояла они сделали разведывательный рейд — дали картинку. Небольшой городок… улицы… автомобили… костел — и боевая техника. Много…

— Пушечный БТР… грузовик, два… еще БМП, грузовик… БТР…

— Стоп! У костела! Отмотай назад!

Как и в любом польском населенном пункте центром его была городская площадь с ратушей — городским собранием — и костелом. И вот на этой площади, малолюдной — стояли несколько человек, явно в форме, смотрели вверх и махали флагом…

— Что это за флаг?

— Господин полковник, это похоже на простыню с кровати — сказал кто-то.

— Белый флаг! Они сдаются!

— Хафиз, рацию на прием! Выходи на рабочую частоту!

Для сохранения секретности, каждая из бронеколонн, вошедших сегодня на территорию Польши принуждена была соблюдать радиомолчание. Все необходимые данные колонна получала с вертолетов и собственных разведчиков, при необходимости отдать или получить срочные приказания связь держали только через спутник, по выделенному на каждое подразделение отдельному каналу. Не включали даже рации на прием — современные средства разведки позволяли их засечь.

— Господин полковник, они сдаются! Они хотят нам сдаться.

Нарушая приказ — полковник протянул руку к микрофону.

— Полковник Голеватый, русская армия! С кем имею честь!?

— Я генерал бригады Руммель, мы видели ваш вертолет. Мы хотим, чтобы вы прислали парламентеров для принятия капитуляции.

О как!

— Генерал — вы имеете честь представлять всю Армию Людову?

— Нет, я представляю только вторую бригаду территориальных войск армии Людовой. Мы не желаем воевать с вами, и хотим сдаться! Давайте не будем проливать кровь.

— Тогда выдвигайтесь вместе с боевой техникой на окраину города, я лично прибуду принимать вашу капитуляцию.

— Так точно, выдвигаемся. Конец связи.

Полковник посмотрел на окружавших его офицеров — а они посмотрели на него. Потом полковник сплюнул на пол — хотя в КШМ делать этого было нельзя…

До предместий Варшавы было ровно тридцать один километр. И четыре часа, чтобы их достигнуть…

Принимать капитуляцию поляков пошли на нескольких машинах — две гаубицы, две установки огневой поддержки, три бронетранспортера с личным составом — чтобы принять оружие и технику. В головной машине, прямо на броне поехал полковник Голеватый, оставив вместо себя за старшего начальника штаба бронебригады, турка по имени Гуль. Еще одна группа в составе четырех машин, форсировав дорогу и разогнав коров, одной из которых сегодня сильно не повезло — зашла с левого фланга, чтобы в случае обмана ударить по противнику из всех стволов, в том числе — из двух стамиллметровок. Координаты известны, поставить снаряды на воздушный взрыв над дорогой — ах, как хорошо прилетит.

Но поляки и в самом деле собирались сдаваться.

Их было много, но вооружены они были плохо — три пушечных БТР, две БМП и один тяжелый скорострельный миномет поддержки. Все остальное воинство — на грузовиках, частично армейского образца, частично гражданских реквизированных. Некоторые — бронированы, кустарно оснащены пулеметами и АГС. Всей этой силы против вертолетов и бронетехники бригады хватило бы ровно на десять минут скоротечного боя.

Как это и полагается при сдаче — поляки вышли из населенного пункта, выстроились у машин. Среди грузовиков было несколько дорогих внедорожников и даже один роскошный представительский Даймлер, тоже вероятно из конфискованного.

Ну, как же. Польский пан генерал и не на Даймлере…сдаваться едет. Это как то даже… не комильфо.

Пан генерал оказался молодым еще крепким, с роскошными кавалерийскими усами. Форма на нем была русской армии, парадной, с генеральскими погонами, что придавало ситуации некий сюр. Полковник русской армии в полевой форме принимает капитуляцию генерала русской армии в форме парадной.

Да, бред…

Едва полковник подошел к группе польских офицеров — пан генерал шагнул вперед, протянул свой роскошный палаш, который полковник не взял и начал толкать, очевидно, заранее заготовленную речь.

— Пан полковник. От своего имени и от имени второй бригады армии Людовой я заявляю о том, что мы не намерены оказывать сопротивления русской армии и прошу принять мое оружие в знак капитуляции нашей бригады. Для нас война закончена!

Голеватый криво улыбнулся.

— А что так, пан генерал бригады? Может, повоюем немого? Хоть для приличия…

Пан генерал недоуменно огляделся, словно ища поддержки у своих подчиненных — но его офицеры были не лучше его самого и сочли за лучшее помолчать.

— Но мы сдаемся! — наконец сказал генерал.

— Это я вижу… А остальные так же хотят сдаваться?

Опережая друг друга, «офицеры» закивали.

Увы, такова была польская шляхта — сложно найти дворянство мерзее ее. При Екатерине за Польшу и влияние в Польше боролись две страны, Россия и Пруссия, дипломаты каждой из них потратили немалые деньги на подкуп шляхты — шляхта взяла деньги и выбрала двух королей, в результате чего в Польше началась гражданская война. Во время польского мятежа при Государе Александре Втором польские и малороссийские крестьяне сбивались в группы, чтобы убивать… рыскающих по округе шляхтичей-революционеров. После мятежа 1863-64 годов количество шляхтичей в стране начало возрастать в геометрической прогрессии. Наверное, все же было ошибкой приравнивать польское дворянство к русскому с предоставлением всех прав и привилегий — в Польше началась настоящая мания перехода в шляхетство, самые разные люди заявляли о своем шляхетстве, либо не предоставляя никаких подтверждающих документов, мол во время рокоша все сгорело, либо — предоставляя поддельные документы, на изготовлении которых специализировалось сразу несколько еврейских контор в Малороссии, там же изготавливали поддельные паспорта и фальшивые ассигнации. В результате, по переписи двадцатого года — к шляхте относилась пятая часть (!!!) польского населения, при том что в Российской Империи в то время потомственное дворянство имели примерно 0,3 процента населения, а личное — от полутора до двух. Ненормальна эта ситуация была еще и тем, что по Польской конституции высшим органом власти являлся сейм, а сейм собирался с участием всей (!!!) шляхты, и получалось что для принятия какого либо решения нужно было привлечь каждого пятого жителя страны, а право «вольного вето» блокировало принятие решений, если против выступит хотя бы один (!!!) шляхтич.

Ну и как управлять такой страной?!

Воевать же шляхтичи не желали. Вот ударить в спину, вырезать мирное население — пожалуйста[543], а воевать, когда в километре — двух от тебя развернулась к бою целая тяжелая бронебригада — это увольте. Какая нахрен неподлеглость — ляжем под любого, даже с удовольствием…

Б…

Полковник Голеватый достал из кармана самый обычный сотовый телефон — вот она, современная война — не опасаясь перехвата, набрал личный номер командующего сектором. Если поляки и перехватят — нехай перехватывают, пусть знают, как их сородичи в штаны дристают, только русскую армию увидев. Как тут песенка то была… жолнер саблей свисне, москаль в штаны дрисне[544]. Вот сейчас то сразу видно — кто свисне, а кто и дрисне…

— Ваше высокопревосходительство, Голеватый, седьмая тяжелая бригада. Вторая бригада армии Людовой жаждет сдаться, прошу указаний… Так точно… Так точно… Есть…

Как все таки хочется… хотя бы в рожу дать этому уроду, чтобы с ног долой.

— Басманный! — крикнул полковник.

Подбежал один из офицеров.

— Я!

— Подгоните сюда грузовик! Будете принимать капитуляцию.

— Есть!

Зафырчав дизелем, грузовик ловко развернулся и сдал назад, казаки откинули задний борт, один из казаков запрыгнул внутрь — будто вязанки с сеном принимать да трамбовать дело тут привычное.

— Значит так… паны… Сейчас подходите к этому грузовику, сдаете оружие и записываетесь у капитана Басманного. Потом — по этой трассе продвигаетесь на восток примерно сорок километров самостоятельно, там будет сборный пункт для тех, кто как и вы решил сдаться. Там представитесь и скажете, что седьмая бригада приняла вашу капитуляцию и вы в статусе военнопленных. Оружие сдаете все.

— Пан генерал… — командир второй бригады армии Людовой забыл, что перед ним не генерал, а полковник — нижайше прошу либо оставить часть оружия, хотя бы офицерам, либо сопроводить нас до сборного пункта.

— Дорогу боитесь не найти?

— Никак нет… С местным населением… возможны нежелательные эксцессы[545]. Они тоже вооружены… а мы безоружны.

Ну вот и что с этими… делать?

— Сударь. Можете оставить при себе холодное оружие. Если оно у вас есть. Думаю, вы вполне с ним управитесь, по крайней мере, на словах управлялись. И… извольте снять погоны, сударь. Таких генералов русской армии как вы просто не бывает.

Первые потери у них появились, когда на горизонте уже были видны варшавские заставы. Из-под гусениц головной машины внезапно вырос столб разрыва, и машина беспомощно закрутилась на месте. И тут же, с двух сторон, с лесополосы и с возвышающейся над местностью ленты дороги к колонне рванулись небольшие, но с каждым метров вырастающие в размерах комки пламени.

Тихон оказался как раз на машине, что избежала первого удара, двигатели бронемашин взревели и они стали расходиться широким фронтом, отстреливая дымовые гранаты. Все заволокло дымом… а Тихон, будучи стрелком-наблюдателем, свесив ноги в люк стал обстреливать тот кусок трассы, откуда по ним выстрелили из пулемета, забыв включить лазерный целеуказатель, что должен был сделать как наблюдатель. Но и цепочки трассеров из пулемета, бьющих по ограждению шоссе хватило — наперебой заговорили пушки, их снаряды отбойными молотками кромсали бетон трассы доставая и то, что было там, что казаки не видели. Потом к дороге протянулась ярко-алая трасса, словно лазерный луч — и что-то вспыхнуло, загорелось так, что это было видно даже здесь.

— Седьмой всем! Седьмой всем, доложить потери и повреждения.

— Ястреб-Седьмому, на трассе два больших грузовика, в кузовах несколько ПТРК. Цели уничтожены, операторы кажется, сбежали.

— Операторов обнаружить и уничтожить!

— Есть!

13 июля 2002 года

Предместья Варшавы

Самое омерзительное было — сдаваться. Гвардия не сдается, не может сдаваться — так их учили. Если ты не можешь выполнить приказ — ты должен погибнуть, его выполняя. Но приказ был простой и четкий — перейти линию фронта и сдаться первым попавшимся русским солдатам, назвав пароль. И его отдал полковник, старший по званию офицер, которому он не мог не подчиниться.

Найти русские войска было легко, тем более что о наступлении знали уже все и бросились спасаться как крысы с тонущего корабля. Он просто просчитал, где должны идти наступающие части и выехал туда, съехал с трассы, встал у какого-то перелеска. Из машины достал простыню и лопату, которую нашел, заехав в свое имение, соорудил белый флаг. Прижал его дверью машины, чтобы было видно, и стал ждать. Судя по самолетам в воздухе и поднимающейся вдали пыли — ждать было совсем недолго.

Бронеколонна появилась примерно через пятнадцать минут, больше это походило на наступление средневековых рыцарей — тяжелые, ощетинившиеся стволами машины шли клином, взрывая землю навесными тралами, поднимая пыль, слитный гул нескольких десятков дизельных моторов создавал тяжелый, давящий на нервы звуковой фон, заставляющий желать только одного: спрятаться, убежать. Колонна проходила мимо, он даже подумал, что его не заметили, не обратили внимание — но потом две боевые машины отделились от общего строя и направились в его сторону, хищно поводя по сторонам стволами орудий. Он спокойно ждал.

Одна машина остановилась поодаль, направив ствол на лесополосу, вторая — подъехала и встала рядом. Из десанта вылез офицер и несколько казаков, казаки без команды разбежались, заняли позиции. Офицер был в очках, с аккуратной бородкой клинышком.

— Капитулируете, пан? — спросил он с плохо скрываемой брезгливостью.

— Извольте представиться пан, раз принимаете капитуляцию — я граф Ежи Комаровский, поручик Его Величества, Лейб-гвардии Польского гусарского полка, честь имею.

— Ну… чести здесь давно уже не наблюдается, как я погляжу. Седьмая тяжелая бригада, старший лейтенант фон Пиллау.

Немец, б…

— Слово «эхо» вам ничего не говорит, пан старший лейтенант?

Старший лейтенант, уже что-то пишущий в прошнурованной книжке поднял глаза.

— Как вы сказали, пан?

— Эхо. Мне сказали, что именно этими словами следует приветствовать русские войска на польской земле.

Старший лейтенант спрятал блокнот.

— Что же сразу не сказали, господин лейб-гвардии поручик? Могли бы и… того. Прошу в машину, при первой возможности отправим вас в штаб.

— Возможности не было. У меня в машине есть трофеи, не хотелось бы оставлять здесь.

— Лучков, Буревой — обыскать машину. Трофеи забрать.

— Есть.

Забрали его только вечером, когда передовые машины седьмой тяжелой бригады достигли Яблонно и остановились на самом берегу Вислы, обстреливаемые из города и не имея приказа двигаться дальше вперед. Из ста пятидесяти шести машин, вышедших в этот поход, предместий Варшавы достигло ровно сто пятьдесят, шесть были потеряны в пути по разным причинам, в том числе и по причине огневого противодействия, при этом ни одной машины не было потеряно безвозвратно. За это же время бригада трижды вступала в огневой контакт, достоверно уничтожила четырнадцать огневых точек противника и имела на своем счету бригаду Армии Людовой, которая капитулировала без единого выстрела. Достигнув Яблонно уже по темноте, бригада разместилась на самом берегу, выставив сильные посты, и была обстреляна из ПТУР и минометов — но ответный огонь и удары штурмовых вертолетов привели огневые точки противника к молчанию. После чего — командир бригады, выполняя свое обещание, достал из своей КШМ ящик шампанского, нижним чинам по случаю успешного выполнения боевой задачи с минимальными потерями поставили на вечерний стол по чарке — «от Государя». Поскольку русские офицеры друг другу все равно братья — к офицерскому столу пригласили и графа Комаровского, налили шампанского, после чего он кратко рассказал офицерам бригады о том, свидетелем чего ему пришлось стать. Никаких эмоций, кроме горестного качания головой это не вызвало, поляки снова начали посягать на бригаду — и некоторые офицеры из дежурных пошли по своим боевым постам.

Большего граф Комаровский сделать не успел — за ним прилетел вертолет.

Оперативный штаб сводной армейской группы «Висла» находился у самой границы, в крепости Брест и не намеревался двигаться дальше, чтобы не подставлять себя под излишний риск и не тратить время на перемещение аппаратуры. Большинство служб группы оперативного управления войсками и посадочные площадки для вертолетов находились на окраине, в Каменицах — а ставка Верховного главнокомандующего находилась в старой пограничной крепости Брест, там держал свой штандарт военный министр, фельдмаршал граф Раевский, родственник Государя. Он лично решил возглавить операцию по усмирению Виленского края и неспроста — до предельной выслуги лет ему оставался год, после чего он должен был выйти в отставку. Ну а… Андрей Первозванный, скажем — лишним точно не будет. К чести сказать, фельдмаршал не очень-то вмешивался в управление войсками, в развернутом мобильном зале боевого управления был лишь с утра, а потом снова изволил отбыть в крепость с сопровождающими лицами, оставив заботу управления восемью бригадами и приданными подразделениями профессионалам Генерального штаба. Вечером господин фельдмаршал изволили благосклонно выслушать доклад о том, что передовые части уже достигли Варшавы и начали маневр по ее окружению, взяты Люблин и Белосток, силы жандармерии, идущие следом за тяжелыми бригадами, начали зачистку местности и проверку паспортного режима, во взятых населенных пунктах спешно организуются временные военные комендатуры. Четвертая бригада под огнем форсировала с ходу Вислу и подошла вплотную к Радому, где наткнулась на серьезное сопротивление. Оно и понятно, учитывая, что там крупная оружейная фабрика. На Варшавском направлении без боя капитулировала целая бригада и некоторые более мелкие части, сопротивление встречено только у самых стен Варшавы[546]. Вообще, пленные сильно затрудняют продвижение бронебригад вперед, поэтому принято решение сдавшихся в плен сортировать, и нижних чинов, у которых дома находятся на территории контролируемой Русской армией отпускать по домам. Дело выглядело куда проще, чем в восемьдесят первом году, когда полыхнуло — так полыхнуло. На допросах многие пленные говорили, что сами не понимали, что заставил их взять в руки оружие, как бес вселился — впрочем, никаких других слов ждать и не приходилось. По словам тех же пленных, наиболее боеспособные формирования и оголтелые фанатики отступают к австро-венгерской границе, намереваясь дать там последний бой. Намерение это встревожило аналитиков, потому что явно просматривалось желание устроить какую-либо провокацию, чтобы втянуть так или иначе в войну Австро-Венгрию, а то не дай Бог и Священную Римскую Империю. Про царя Бориса Первого никто ничего особо не знал, возможно — он уже бежал.

Небольшой связной Воробей заходил на посадку на ярко освещенной и выровненной армейскими грейдерами площадке, где рядами стояли вертолеты, в основном транспортные и такие же воробьи. Передовые аэродромы штурмовой авиации уже ушли вперед и тут остались только связные и транспортные вертолеты. В темноте, левее, у самого поселка были видны ровные ряды соединенных переходами контейнеров, где находился зал боевого управления группировкой и автомобили — КУНГи с целым лесом антенн.

У вертолета графа Комаровского ждал посыльный открытый автомобиль с нижним чином за рулем, его он знал по имени — значит прислали конкретно за ним. Про разведку нижний чин ничего не знал, просто сказал что есть приказ доставить поручика Комаровского в крепость.

И хорошо, что не в Петропавловскую.

Поехали — сначала по проселочной дороге, потом выбрались на Ковельскую трассу, ведущую прямиком в пограничную зону. На трассе несмотря на ночное время было море машин, из пяти четыре — военные, в колоннах, грузовики снабжения и подтягиваемая за бронечастями пехота, в основном из мобилизованных казаков. Машины стояли — видимо, впереди были проблемы. Пехота выглядела весело, с одной из машин несмотря на ночь жарила гитара, на другой играл магнитофон. Сильно пахло тяжелыми, солярными выхлопными газами.

До Брестской крепости прямого хода не было — оказалось, что нужно было выехать на мост, через реку Мухавец, а там ждал катер, один из тех, что были мобилизованы для нужд военного ведомства. Катер ходил прямо до самой крепости, внутри крепостного вала был причал. И по этой дороге — до моста — тоже были машины, только на сей раз они медленно, но двигались.

На причале графа Комаровского ожидал ни кто иной — как адъютант самого Раевского в генеральской форме, причем парадной, а не полевой. На фоне не слишком то презентабельной обстановки крепости выглядело это дико.

— Поручик Лейб-гвардии Польского Гусарского полка Комаровский? — спросил генерал, смотря на него так, как будто он был в чем-то виноват.

— Так точно.

— Извольте следовать за мной.

Пройдя коридором одного из крепостных зданий, они вошли в одну из комнат, где была сложена… военная форма! Самая разная!

— Извольте привести себя в порядок, поручик и подготовиться к аудиенции. Гражданское можете оставить здесь, заберут.

Форма и в самом деле была самая разная — как специально.

— Э… господин генерал, я не вижу тут формы моего полка.

— Господин поручик, не до этикета! — раздраженно сказал генерал — это для офицеров. Прибывающих с передовой в ненадлежащем виде. Извольте выбрать себе форму любого гвардейского полка соответствующую вашему чину и росту. Времени нет совсем.

Поручик молча стоял и смотрел на генерала. Форму чужого полка девать было нельзя и оба они это знали.

— Всесвятой Господь! Если желаете предстать перед господином министров в таком виде — извольте! Приведите себя хоть в какой то порядок, вон там есть щетка и кельнская вода!

Кельнская вода, eau de cologne — то ни одной нормальной марки, приличествующей лейб-гвардейскому офицеру и потомственному дворянину представлено в числе имеющихся не было. Все были как на подбор — с резким и навязчивым запахом, долженствующим заглушить окопную вонь и амбре от спиртного. Потому граф Комаровский решил воспользоваться самым слабым из всех, и то в минимальной степени. Увы, на косметические процедуры за последнее время времени у него не оставалось.

Генерал-фельмаршал, граф Константин Раевский оказался иным, нежели его изображали на портретах — намного старше, с совершенно седыми бакенбардами, с неухоженными, длинными, седыми волосами, находящимися в совершеннейшем беспорядке, он сидел в большой, с голыми каменными сменами комнате, небрежно, по-кавалерийски накинув на плечи мундир и пил горячий чай из большой керамической кружки, которая была у каждого офицера. Перед ним, на биллиардном столе размещалась карта, с одной стороны придавленная как и положено свинцовыми грузиками в форме гробов, а с другой стороны — небрежно положенным на край карты длинноствольным Маузером. Чуть в стороне был еще один стол, с бутылками шампанского Кристалл-Роедер, очень дорогой маркой, которую подавали к столу в Зимнем и которую предпочитали офицеры большинства гвардейских полков, бутылок было ни много ни мало целых семь. У стола сидел усатый, чернявый мужчина средних лет, в штатском.

Будь это в другое время и при других обстоятельствах — граф Ежи чувствовал бы смущенность, растерянность, от того, что его изволил вызвать к себе сам военный министр. Кто он, поручик пусть и лейб-гвардии, с далеко не лучшей репутацией, и кто его пригласил — министр и родственник Государя. Но за прошедшее время он такого навидался… что ему уже было все равно.

— Ваше высокопревосходительство, господин министр, поручик Лейб-гвардии Польского Гусарского полка, граф Ежи Комаровский по вашему приказанию явился! — по полной форме представился он, потому что не знал, как себя вести в присутствии высокой особы, тем более одетым неподобающим образом, не по форме.

Фельдмаршал с шумом втянул из кружки последние остатки чая, потом тяжело поднялся, протопал куда то вглубь комнаты, в темноту — и вернулся с бутылкой «Шустовской», поставил ее прямо поверх карты. Штатский подсуетился, поставил два стакана, потом повинуясь взгляду министра достал еще один. Министр разбулькал драгоценную влагу — себе прямо в кружку, потом по стаканам. Подозвал графа Ежи, третий стакан отставил далеко в сторону, за пределы карты.

Мертвым… Старая традиция, оформилась она в период второй отечественной — собираясь после боя, офицеры и нижние чины всегда наливали на один стакан больше, чем присутствовало людей. Такова война.

Хватили — шустовская всегда пилась довольно тяжело, забористо, не то что смирновка. Хватило по голове мягко, но сильно, слезы навернулись на глаза — министр пил армейскую, шестидесятиградусную. Допив кружку до конца, министр со стуком поставил пустую кружку туда, где кроваво краснела на карте Варшава.

— Бес бы разорвал… — с ненавистью сказал старый министр, глядя то ли на карту, то ли на кружку — ну не живется людям спокойно.

Раевский убрал кружку с карты, и на том месте где она стояла появился прозрачный круг — он примерно соответствовал позициям, на которые должна была выйти русская армия при окружении Варшавы. Штурм города планировался только в самом крайнем случае — рассчитывали уговорить его защитников сдаться.

— Твой отец… — министр всхрапнул отчего-то как лошадь, оперся на стол — твой отец, поручик был не патриотом России. Он был патриотом Польши. Он считал, что единое целое лучше малого куска. Он считал, что порядок лучше рокоша. Он никогда не скрывал своих взглядов, что любит не Россию, а Польшу. Когда Государь, многие лета ему, назначал его командующим… давно это было, он ему так ведь потом в лицо и сказал. Государь в госпитале его навещал… он и сказал: эти раны не за Россию, эти раны — за Польшу.

Стоять у стола с картой, да тем более после кружки шустовской было тяжело и министр прошагал к своему креслу.

— Детали тебе… Дро Аташесович доведет, слушай его. Армия теперь за тебя отвечает, потому как отец твой погиб на боевом посту. Если захочешь в академию поступать… обращайся ко мне, лично рекомендацию дам.

Голова министра начала клониться вправо, почти незаметно, но неотвратимо, штатский поймал взгляд графа Ежи, показал на дверь. Тот понял, вышел, аккуратно закрыл за собой. Через минуту появился и штатский.

— Азард — сверкнул зубами он — хвалю. Габриелян Дро Аташесович, Главное разведывательное управление, начальник разведки армейской группы. С мостом ты хорошо сработал, оч-чень даже хорошо.

— Поручик, граф Ежи Комаровский. Я должен…

— Кордава ждет в пункте боевого управления, тебя бы сразу к нему переправили да господин фельдмаршал повелел немедленно доставить пред очи, как только ты выйдешь к боевым порядкам наших войск. Куришь?

— Нет.

— Тогда у входа меня подожди, я сейчас бумаги возьму и поедем. Выход найдешь?

— Так точно.

Стемнело — совсем, и часть огней в крепости погасили. С Буга веяло живительной, после дневной жары прохладой, о матовое стекло фонаря билась мошкара. Под ногами часовых хрустел щебень.

Генерал Габриелян появился довольно скоро, со стальным чемоданчиком в руке, пристегнутым к запястью толстым тросиком с замком. На глазах у него, несмотря на ночь, были черные очки.

Военная разведка занимала блок модулей в самом центре построения — полевой лагерь был построен по старой схеме пехотного построения «каре». Через каждые несколько метров модули разведчиков стерегла полевая система контроля периметра — столбик, испускающий лазерные лучи, стоит только прервать луч — тревога. Но самое главное ждало графа Ежи внутри одного из модулей. Он вошел туда, мечтая только о том, чтобы побыстрее доложиться и поспать, пробежался глазом по казенной обстановке и…

— Елена? — неверяще спросил он…

Генерал Габриелян, начальник военной контрразведки группировки и полковник Генерального штаба Кордава какое-то время смотрели на влюбленных, потом Дро Аташесович деликатно откашлялся.

— Нестор, ты квартиру снял, как положено?

— А как же… — Кордава с ухмылкой протянул ключи — проспект Александра Четвертого, двадцать один — семнадцать, все как по инструкции. Для тайных встреч с агентурой, осведомителями и прочих нужд. На цельный месяц и замки сменил.

Генерал взвесил на руке ключи, потом достал еще одни — от внедорожника, на котором они ехали. Бросил на стол.

— Адрес запомнил, лейб-гвардеец?

— Так точно.

— Тогда дуй туда, джигит — это северо-восточнее крепости, большой проспект. Найдешь. Ничего там не ломать и за собой прибраться. Завтра в девять ноль-ноль чтобы был здесь как штык. Начинаем работать.

— Так точно… спасибо… господин генерал.

— Не за что… — ответил за генерала полковник Кордава — сам таким джигитом был. Кровь горячая… езжай, в общем и времени не теряй.

14 июля 2002 года

Брест, Российская Империя

К девяти ноль-ноль граф Ежи умудрился таки не опоздать. Хотя сделать это было — затруднительно.

Оказалось, старый Бронислав, не раз видевший рокоши и представлявший, что теперь можно ждать при первых же признаках ушел из дома и увел за собой Елену, полагая что ее будут искать. Прикидываясь крестьянином, они пробирались к границе, пока не перешли ее и не наткнулись на русские войска, стоящие лагерем. Там их, как подозрительных, сдали в контрразведку группировки, Елену опросила контрразведка, и это не в последней степени стало одним из аргументов в пользу того, что подозрительный инициативник в Варшаве это и есть граф Ежи Комаровский, по крайней мере Елена опознала его голос. Про то, что Елена уже в Бресте — контрразведка утаивала, потому что молодой граф Комаровский нужен был там, на вражеской территории, и чтобы он ни на что не отвлекался. Потом… как только он вышел в боевые порядки наступающих частей, скрывать смысла уже не было.

Как только он явился в контрразведку, его сразу препроводили в другой модуль, обстановка которого чем-то напоминала военно-полевой трибунал. Длинный стол с тремя стульями — для трех судей, по видимому и чуть в стороне еще один, с аппаратурой. Ни флага, ни портрета Государя как это полагается в таких случаях — ничего. Ему по видимому предназначалось что-то вроде кресла, от которого шли провода к ноутбуку, стоящему на боковом столике и еще к какой-то аппаратуре. С трех сторон стояли видеокамеры на штативах. Резиновый коврик перед стулом наводил на совсем невеселые мысли.

— Это что? — спросил граф Ежи.

Сопровождавший его Кордава с серьезным видом сказал.

— Это детектор лжи. Видите ли… обстоятельства вашей жизни последнего времени заставляют нас испытывать серьезные сомнения. Контрразведка имеет к вам вопросы, которые необходимо прояснить. Кроме того — вопросы к вам имеет и сыскная полиция, представитель которой, титулярный советник Штольц здесь присутствует. Мы просим вас пройти проверку на детекторе лжи, причем предупреждаю сразу, что результаты этой проверки мы открываем испытуемому только по своему усмотрению. Поскольку вы не являетесь лицом, допущенным к секретной информации и не давали подписку — мы не имеем право заставить вас пройти детектор. Вы можете оказаться это сделать, также и потребовать присутствия представителя вашего полка при испытании. В любом случае, командование вашего полка имеет право потребовать результаты вашего испытания, и мы обязаны будем их предоставить, с вашим согласием или без оного. Итак?

— А это… насколько точен прогноз?

— Это не совсем прогноз. Скажем так — это не последняя инстанция, но правдивость машина устанавливает весьма точно. В любом случае, устанавливать, виновен или не виновен в чем-либо человек на основании только данных детектора — мы не имеем права.

— А в чем я могу быть виновен?

Полковник Кордава махнул рукой.

— Видите ли, поручик… Мы до сих пор не можем понять ход развивающихся событий, и это очень плохо. Но кое-что проясняется. Первые беспорядки были зафиксированы тогда, когда неизвестное лицо убило профессора Юзефа Ковальчека из Варшавского политехнического. Я понимаю… за последнее время вам не довелась возможность прочитать газету, а вот мы их читаем. В британской и австрийской прессе поднята целая буря, в североамериканской тоже. В убийстве Ковальчека обвиняют вас, а потом и нас. Якобы мы, зная о его содомских наклонностях, подвели к нему содомита — соблазнителя, который его совратил, а потом убил.

Граф Ежи помрачнел.

— А содомит-соблазнитель…

— Увы, это вы, граф, и в ваших же интересах отмыть это пятно, докопавшись до истины — ведь Ковальчека же кто-то убил, и это факт. Содомиты всего мира подняли жуткий скандал… вы знаете, что так называемый «Король Польши Борис Первый» тоже…

— Слышал.

— Иные газетчики договариваются до того, что именно из-за этого Россия напала на только что родившуюся Речь Посполитую.

— Омерзительно.

— Более чем, пан граф — но иного от содомитов ждать не приходится. А газетчики — те же самые содомиты, только моральные. Не так давно в Санкт-Петербурге один флотский офицер поджег типографию и отхлестал издателя кнутом…

— Князь Воронцов, я слышал.

— Увы, но мы этого сделать не можем. Мы можем только докопаться до истины, если это возможно.

Наверное, другого выхода и не было.

— Давайте, докопаемся.

Исследование проводил невысокий, молодой мужчина в гражданском, с неухоженной короткой бородкой и очками, типичный аспирант университета. Пальцы его были в пятнах, как будто он был химиком.

— Меня зовут Виктор, просто Виктор обращайтесь… — сказал он, устанавливая на голове графа нечто, напоминающее такую штуку в дамских салонах, для ускоренного просушивания лака на прическе — обувь снимите, пожалуйста.

— Зачем?

— Видите коврик? Там тоже детекторы. Один из примитивных способов обмануть детектор — положить в сапог камешек или иголку, чтобы испытывать боль. Можно так же управлять кровяным давлением через мышцы стопы, есть, знаете ли… кудесники.

— Спасибо, а я не знал… — мрачно ответил граф, снимая сапоги — теперь буду знать.

— И рукава закатайте до локтей…

Напевая какую-то песенку, Виктор отошел к камерам, начал их настраивать. Граф обратил внимание, что на одной из них какой-то странный, глухой объектив. Это была не камера, а термограф, позволяющий в реальном времени составлять термограмму лица опрашиваемого. Они тоже могла подсказать знающему человеку — лжет ли опрашиваемый или нет.

В этот момент за спиной открылась дверь, в модуль вошел еще один человек.

— Все готово, ja? — спросил он с таким германским акцентом, что его можно было резать ножом. Или отправлять его обладателя за решетку как шпиона.

— Все готово, Зигфрид Германович — обратился к нему Кордава, и из этого обращения граф сделал сразу два вывода. Первый — вошедший, судя по всему он и есть Штольц — не из сыскной полиции, а откуда то повыше. Второе — он гражданский, потому что при обращении к военному, тем более вышестоящему военному, Кордава бы использовал другие формулировки.

Штольц прошел к столу, взял какие-то документы, надел на нос пенсне.

— Почему нет подписи? Где порядок?

Да, это точно был немец. В русской правительственной машине их было немало, потому что для немца стержнем мироустройства был порядок, порядок и еще раз порядок. Если дать немцу инструкцию на сто пунктов — он ее прочитает, а потом скрупулезно выполнит, пусть это займет массу времени, и возможно будет неоправданно с точки зрения складывающейся ситуации. Если ту же инструкцию дать русскому, то он дочитаем максимум пункта до десятого, а потом ринется действовать — по обстановке.

Кордава поднес графу Ежи формуляр и ручку, подписывать было неудобно из-за проводов на руках и даже на пальцах — но он подписал, в то время как немец с комфортом обустраивался за столом. Все это напоминало средневековую пытку в современном технологическом исполнении. В модуле было жарко, и граф Ежи вспотел.

— Итак, сегодня четырнадцатое июля ноль второго года от рождества Христова… десять, ноль две по местному времени, Брест — заговорил техник в микрофон — особая группа в составе полковника Генерального штаба Кордавы Нестора Пантелеймоновича, тайного советника Штольца Зигфрида Германа, исполняя обязанности, возложенные на них директивой военного министра одна тысяча семнадцать от восьмого июля сего года, опрашивают графа Ежи Комаровского, поляка, поручика Его Величества лейб-гвардии Польского Гусарского полка с его добровольного согласия, относительно событий и обстоятельств, имевших место в Варшаве в период второго года и ранее, если в том возникнет необходимость. Материально-техническое обеспечение процесса опроса заключается в фиксации показаний и проверке их достоверности в режиме реального времени с использованием комплекса Сатурн-1Е, термографа образца Нева-40, следственного аудио и видеоконтроля. Контролирует аппаратуру аспирант Санкт-Петербургского политехнического университета Майский Виктор Андреевич, исправность аппаратуры проверена при помощи стандартного тестирования сегодня в восемь ноль-ноль по местному и заверена моей подписью в журнале текущего контроля. О возможности уголовного преследования за злонамеренное искажение результатов технического контроля опроса я, Майский — предупрежден. Десять ноль шесть — опрос начат. Опрашиваемый, пожалуйста, громко и четко назовите свое полное имя и фамилию.

— Граф Ежи Комаровский — почти крикнул граф — его уже начало это раздражать и он жалел что согласился.

— Пожалуйста, не так громко, но все так же четко. Ваше место службы?

— Собственный, Его Императорского Величества Лейб-гвардии Польский Гусарский полк.

— Ваше воинское звание?

— Поручик.

— Вы добровольно согласились давать показания?

— Да.

— Вам известно о том, что процесс дачи показаний контролируется аппаратурой, позволяющей со значительной степенью достоверности определить их правдивость?

— Да.

— Вы пили спиртное последние двадцать четыре часа?

— Да.

— Когда, сколько?

— Прошлым вечером, на приеме у военного министра. Стакан Шустовской, крепкой.

— Кроме этого?

— Нет.

— Вы употребляли наркотики?

— Нет, никогда.

— Хорошо, предварительный опрос закончен. Теперь я зачитаю вам ваши права, а вы должны подтвердить, что понимаете их. Итак, как подданный Его Величества и как гвардейский офицер вы имеете право отказаться отвечать на любой заданный вопрос, а также и на все вопросы вообще, потребовать присутствия гражданского адвоката или представителя вашего полка, или того и другого разом. Если вы отказываетесь от права молчания — то все вами сказанное может быть использовано против вас на суде офицерской чести или суде военного трибунала. Данные, получаемые аппаратурой контроля, будут раскрыты вам только при наличии на то согласия военной контрразведки, командование вашего полка имеет право затребовать их и ознакомиться без ограничений. Данные аппаратуры контроля не могут быть использованы как доказательство вашей вины без сбора дополнительных доказательств. Вам понятны ваши права?

— Да, давайте быстрее!

— Не спешите, время есть. Теперь приступаем к опросу. Прошу отвечать только «да» или «нет», если это возможно. Для того, чтобы проконтролировать исправность аппаратуры, вы должны дать лживый ответ на вопрос, который я вам задам. Итак, вы бывали на Южном полюсе?

— Да.

— Прекрасно…

Граф Ежи потом заметил, что ни Штольц ни Кордава не задают вопросов — нужные они подают опрашивающему на бумажке. Смысла этого он не понимал.

— Итак, приступим. Ваш отец Тадеуш Комаровский?

— Да.

— Вы потомственный дворянин?

— Да.

— Вы работали на фабрике Радом?

— Нет, никогда.

— Только «да» или «нет». Вы женаты законным браком?

— Нет…

Через два часа с лишним, генерал Габриелян без стука вошел в модуль, занятый военной контрразведкой. Сидевший у стола полковник Кордава разматывал длинный рулон протокола опроса, расстеленный прямо поверх карт, работал красным и зеленым маркером, отчеркивая нужное. Раньше с этой работой мог справиться только профессионал, сейчас, с появлением аппаратуры распознавания голоса и автоматического контроля — даже обычный офицер.

— Ну, что? — спросил Габриелян.

— Деда мухтан траге… — выругался обычно спокойный Кордава.

Графа Комаровского снова вызвали в контрразведку, когда солнце стояло уже в зените, а он успел пойти и перекусить, потому что утром не успел. Статус офицера гвардейского полка обязывал его обедать в ресторане, но ресторанов в окрестностях приличных днем с огнем не было, с деньгами тоже была проблема, хотя бы потому что рядом не было банкоматов, да и не слишком богатой была его семья, по подвалам спирт не бадяжили. Пообедал обычной солдатским меню — кашей с мясом, потому как время для картошки еще не пришло. Получилось вкусно. Потом его нашел вестовой, передал, что его ждут в контрразведке.

В контрразведке творилось такое, что попади сюда кто из старших офицеров — не миновать бы скандала. На столе стояла бутылка Хванчкары, да не фабричная, а старомодная, с оплеткой, видимо полковник Кордава достал из запасов. Рядом стояли стаканы, а генерал Габриелян ходил из угла в угол и бормотал себе под нос что-то по-армянски.

Потрясенный увиденным — посреди бела дня, даже у них в полку такого не было! — граф Комаровский застыл на пороге.

— Проходи, проходи, поручик — Кордава приглашающее махнул рукой — вот, вина выпей. У нас тут демократия, б…. Сначала господин генерал угощает, потом как видишь — я.

— Не рано? — осведомился Комаровский, наливая в стакан вино. Налил немного, помотал, поднял на свет — вино стекало по стенкам стакана, густое и насыщенное, почти черного цвета, оставляя на стенках «ножки», один из признаков вина высокого качества.

— Чего смотришь, генацвале… Вино домашнее, не на продажу делается, друзей угощать да самому… ра квия[547]… выпить с удовольствием. Наша семья крестьяне почти все, лозой живем, один я служить пошел…

Граф выпил — вино было необычного вкуса, очень насыщенным.

— Хорошее вино. Очень хорошее вино, здесь такого нет.

— Еще бы оно здесь было. Это вино напоенное грузинским солнцем!

— А-а-а-а! — типично по-кавказски вскрикнул генерал Габриелян — вы только его послушайте! У него солнце уже грузинское!

Но разговор этот, типичный разговор ни о чем, графа Ежи только обеспокоил — напряжение витало в комнате, подобно статическому электричеству, только искры не проскакивали. Еще больше ему не нравилось, что с ним работаю два человека в таких званиях — по сути начальник разведки и начальник контрразведки группировки. У этих людей должно было хватать проблем и без этого, его они могли перепоручить нижним чинам или просто отпустить на все четыре стороны, или посадить до выяснения, или отправить в расположение полка с требованием не выходить за ворота части без особого распоряжения. Если эти люди работают с ним — значит, он знает что-то, что имеет огромную важность —.

Поняли это и офицеры, разведчик и контрразведчик. Вообще, профессии эти — две стороны одной медали — учили очень тонко чувствовать людей, буквально читать их мысли.

— Что показал тест? — поинтересовался граф Комаровский, теперь уже старший и единственный, допивая вино.

Кордава отодвинул в сторону бумагу, сгрудившуюся на столе.

— А давайте-ка мы с вами просто поговорим. Без детектор-медектор, просто поговорим, как нормальные люди разговаривают. Нас интересует неоднократно упоминавшийся вами полковник Цезарь Збаражский. Вы его давно знаете?

— Да… пару месяцев.

— Как познакомились?

Граф Ежи начал вспоминать снова — не сказать, что это было приятное занятие.

— В кабинете у отца.

— У графа Комаровского, командующего округом.

— У меня что, два отца?!

— Один, один. Как это было? Вас вызвали, или полковник Збаражский зашел в кабинет, когда вы там уже были?

— Э… Был там. Он был там, когда я зашел, точно.

— То есть отец о чем то поговорил с ним, а потом вызвал вас?

— Так точно.

— А о чем полковник Збаражский мог говорить с вашим отцом, вы не догадываетесь?

— Нет.

Полковник Кордава покачал головой.

— Сударь, мне, старому и опытному разведчику и без детектора лжи видно. Что вы сейчас солгали. Заминка, граф. Маленькая — но заминка. И глаза.

— Графиня Елена Ягодзинская — заговорил Габриелян — состоит на учете в полиции как крайне неблагонадежная особа. Когда ее доставили к нам — вместо того, чтобы посадить ее в тюремную камеру до выяснения, мы выслушали ее и даже в какой-то степени поверили. Скажу вам одну вещь, пан граф, о чем, наверное, стоило бы умолчать. То, что могло произойти в Варшаве, когда вы встретились с пани графиней — детские шалости, по сравнению с тем, что произошло и происходит там сейчас. Думаю ни разведка, ни контрразведка не будет этим интересоваться, если конечно ей не дадут повод заинтересоваться. И я и Нестор Пантелеймонович слишком занятые люди, чтобы выслушивать ложь, да еще и ложь непрофессиональную. Так что сказать правду в ваших интересах, пан граф.

Графу это не понравилось — но он вынужден был кратко рассказать историю своего знакомства с Еленой. Правдивую историю. Разведчик и контрразведчик внимательно выслушали его.

— Интересно… Когда произошла эта попытка покушения?

— Я не помню точно дату.

— Хорошо. Через какое время вас нашел, таким образом, полковник Збаражский?

— Несколько дней…

— Конкретнее.

— Дня три.

— Вы давали подписку?

— Какую именно?

— Подписку о сотрудничестве.

— Нет.

— Полковник Збаражский присвоил вам агентурную кличку?

— Черт, нет!

— Не стоит нервничать. Вспомните, какие задания давал вам Збаражский. Что было первый раз, когда вы встретились?

— Первый раз он сказал, что Елена в опасности. Сказал, что я сорвал какой-то вербовочный подход…

— Минутку — поднял палец генерал Габриелян — какой именно вербовочный подход?

— Он не сказал. Я его переспросил, а он сказал, что не говорил этого. Хотя он говорил.

— Хорошо, дальше. Он сказал, что вы должны поддерживать отношения с пани Еленой?

— Намеком. И дал билет на бал.

— Какой бал?

— В Константиновском дворце. Он сказал, что пани Елена там будет.

— И все?

— Все.

— Что было потом?

Граф Ежи добросовестно рассказал все, что было потом, исключая эпизод, когда царь Константин спросил его о том, нет ли у него послания от Государя. На детекторе об этом не спрашивали, и он не считал нужным поднимать эту тему сейчас. Упомянул о своей стычке с наследником, ныне Борисом Первым, о том как Елена чуть не угробила их на дороге. Что было потом он рассказывать не стал, но офицерам и так было понятно…

— Хорошо. Что было потом, на второй встрече?

Граф Ежи рассказал и про вторую встречу — и сразу заметил, как насторожились оба офицера.

— Кто из вас первым упомянул фамилию Ковальчек, вы или он?

Граф Комаровский немного повспоминал — многое уже забыл, многое, как вихрем унесло.

— Я.

— Точно вы?

— Точно.

— В связи с чем вы упомянули эту фамилию?

— Мы с Еленой были на дискотеке. Летающая тарелка. Там познакомились с этим паном, он показался очень подозрительным.

— Почему?

— Ну… Елена сказала, что он содомит…

— А откуда пани Елена знала, что он содомит?

Граф недоумевающе посмотрел на Кордаву.

— Пан полковник, вероятно, вы ни разу не были в Варшаве. Там если ты содомит — скрывать это смысла нет, за это ничего не будет. Это же не армия,[548] тем более не гвардия. Он преподавал в университете, скорее всего, проявлял интерес к студентам, а не к студенткам, может и жил с кем-то. Об этом быстро становится известно.

— Понятно… — сказал Кордава с брезгливостью — жили, жили, вот и дожились. Значит, дело было на дискотеке. Вспомните тогда еще вот что — кто из вас предложил пойти на именно на эту дискотеку, вы или пани Елена?

— Елена.

— Вы точно уверены?

— Уверен. Я плохо знаю ночную жизнь Варшавы, в отличие от нее.

— Хорошо. Вы пришли на дискотеку и…

— Ну, Елена увидела знакомых, и мы туда пошли. Там Ковальчек и оказался. Потом мы танцевать пошли.

— То есть получается, что с Ковальчеком вас познакомила пани Елена, так?

— Не совсем… Он сам познакомился… как бы в той компании, она собралась вокруг него.

— Хорошо. А почему вы все-таки заподозрили неладное, ведь это было просто знакомство…

— Потом… Я пошел вымыть руки, голова кругом шла — и этот Ковальчек оказался в мужском туалете. Сказал, что приглашает меня в университет на какой-то дискуссионный клуб.

— Какой?

— Он не уточнил. Сказал, что просто собираются, обсуждают политику.

— А вы?

— Я отказался. Что мне там делать?

— Действительно, офицеру лейб-гвардии там делать нечего, сударь.

— А потом сказали об этом Збаражскому.

— Да… Елена мне сказала в машине, так, между прочим, что этот Ковальчек — содомит. Я еще больше убедился в том, что идти не следует.

— А потом вы сказали об этом полковнику Збаражскому?

— Да.

— И Збаражский, как я понимаю, начал требовать от вас, чтобы вы пошли в этот клуб.

— Да.

— И вы отказались.

— Да.

— А он стал напоминать про пани Елену.

— Вы же знаете. Я все сказал на детекторе, к чему все это?

— К тому, что мы кое-что не понимаем. Концы с концами не сходятся. Вам это нужно не меньше чем нам — чтобы сошлись концы с концами.

— Я не понимаю, как это мне может помочь.

— Потом поймете. Пока нам просто кое-что надо выяснить. Получается, вы все таки пошли в этот клуб.

— Да.

— Почему?

— Хотел кое-кого увидеть… — буркнул граф.

— Не Ковальчека, это точно. Пани Елену? Вы поссорились?

— Да.

— Причина?

Граф Ежи откинулся на стуле, с вызовом посмотрел на сидящих напротив офицеров.

— Наркотики — сказал Кордава — пани Елена принимала наркотики, и вы хотели, чтобы она прекратила это делать. Так?

И этого под полиграфом — не было.

— Откуда вы знаете?

— Другим бы не сказал — вам скажу. Вы напрасно, кстати, злитесь, пан граф. Вот что я, что Дро Аташесович — мы оба с Кавказа, и иногда тоже распирает. Но есть служба, и есть долг — личное забывается, чьи-то переживания никого не интересуют. До того, как начались погромы, варшавская сыскная полиция поделилась кое-какими материалами с петербургской. Был запрос относительно того, не состоите ли вы на оперативном учете как потребитель кокаина. Дальнейшее — несложно догадаться, сложить два и два. Как вы узнали, что Ковальчек торгует наркотиками?

— Проследил.

— За ним?

— За Еленой.

— Вы видели, как она покупает наркотик у Ковальчека?

— Да не так все было, Иезус-Мария! Я начал за ней следить, потому что знал, что она принимает эту дрянь, и хочет дальше ее принимать! Заметил, где она ходит, нанял машину, начал ездить за ней! У нее мотороллер, на машине сложно! Потом, когда Ковальчек пригласил меня — я сразу понял, что она к нему ходила, я там ее ждал, меня даже полицейский оштрафовал.

— Полицейский оштрафовал? — мгновенно перебил Дро Аташесович — за что?

— За неправильную парковку. Она загнала мотоцикл прямо во двор, я не решился идти за ней. Темно уже было, это было на Ягеллонов, там постоянно проблемы с парковкой. Встал так, чтобы видеть, если она появится — а там оказывается знак. Ну и… полициянт.

Генерал Габриелян встал и вышел из модуля.

— А дальше?

— А дальше. После этого сборища мы поговорили с Еленой. Опять поругались. Потом этот… пристал.

— Почему вы согласились проводить Ковальчека до дома? Как вы попали к нему в дом?

И снова — воспоминания — которые не радуют. Все же вспомнил.

— Вспомнил. Он мне сказал, что живет на авеню Ягеллонов, и попросил проводить. А там меня штрафанули, пся крев, я это место хорошо запомнил. Ну и… сложил два и два.

— Хорошо. Вы пришли домой к Ковальчеку. Он предложил вам наркотики? Или что-то еще?

— Да ничего он не предложил, пся крев! Это я ему предложил показать, где он эту дрянь хранит. Ткнул пару раз в унитаз физиономией — он и лопнул.

— И показал.

— Показал…

— А вы?

— А я все это в унитаз у него на глазах спустил.

Внезапно Кордава улыбнулся.

— Верно, он сильно об этом сожалел. А потом вы сказали ему — если еще раз, то я тебя…

— Так точно.

— И ушли.

— Ушел. Ну я же сказал это, детектор должен был подтвердить.

— Что подтвердил детектор, это неважно, пан граф. Даже если вы говорите правду — обелить вашу репутацию можно только одним способом: узнать имя настоящего убийцы. А сделать это мы можем только здесь и сейчас с вами. Вы все еще не поняли? Подумайте сами — вам не кажется, что все это время вы были в центре какой-то грязной игры? Что вас просто сталкивали лбами с Ковальчеком. И занимались этим все окружавшие вас люди. Ваш отец пригласил вас в свой кабинет и познакомил вас со Збаражским. Пани Елена познакомила вас с Ковальчеком. Пан Збаражский шантажировал вас, чтобы вы сблизились с Ковальчеком. Потом пани Елена буквально вывела вас на Ковальчека как на наркоторговца. Кто-то очень сильно постарался, чтобы свести вас вместе. А для чего этот «кто-то» делал это — не задумывались? Может быть — чтобы убить и свалить вину на вас? А может еще что похуже? А?

С неприличной прытью, полковник Кордава пробежал в модуль, где была их связь по закрытой сети, выгнал из-за терминала одного из нижних чинов, поставил терминал связи под перезагрузку и заменил пароль. В закрытой системе связи пароль не набирался — он представлял собой носитель, недоступный к перезаписи и копированию, на которой содержался код с 2048 битным шифрованием, подобрать его было практически невозможно даже с использованием суперкомпьютера. Там же, на носителе находился личный алгоритм шифрования Кордавы, у каждого из старших офицеров был личный алгоритм шифрования, подобранный генератором случайных чисел и меняющийся раз в месяц, причем новые носители, каждый из которых был номерным, раздавали при помощи специального барабана-лототрона. Поэтому, получить информацию, которой обменивалась русская разведка и контрразведка было почти невозможно, даже если каким-то чудом удавалось добыть один-два алгоритма шифрования — с их помощью можно было прочесть только ограниченный круг сообщений, касающихся лично этого растяпы-офицера и не более. Получается, если кто-то садился работать за терминал — он должен был вставить носитель в USB- разъем, иначе терминал не давал работать.

В ожидании пока загрузится программа, полковник весь извелся. Наконец, на экране появилась заставка его личного кабинета, фоном служила лично им сделанная у себя на родине фотография Куры[549] на цифровик. Зайдя в программу поиска, он сделал запрос на «Жолнеж Змиевский», принялся ждать. В последние десять лет работа их очень упростилась, и ту информацию, которую раньше они ждали сутки теперь можно было получить за несколько минут и работать дальше. Но и работа шпионов облегчилась чрезвычайно. Раньше было золотое правило: семьдесят процентов провалов относятся на провалы через связника. Брали на «моменталках»[550], на тайниковых операциях. Сейчас ни того ни другого нет. Любой агент может зайти в первое попавшееся интернет-кафе, зашифровать внешне невинное письмо коммерческой программой шифрования и отправить его в любую страну мира. Поток информации, которой сейчас обмениваются люди из разных стран мира, за это время вырос на два, а то и на три порядка. Если раньше люди писали письма, и они шли неделями — то теперь электронное послание доходит за несколько минут. У каждого в кармане мобильный телефон с цифровым фотоаппаратом, видеокамерой, иногда и навигатором глобального позиционирования. Если десять лет назад спутниковый мониторинг местности был доступен лишь аналитикам Генштаба — то теперь он доступен любому желающему бесплатно. Но и им работать, противодействовать всему этому стало несказанно проще.

Программа выдала результат. Полковник Кордава прочитал справку и выругался матом, теперь уже на великом и могучем. Потом на его плечо легла рука — и он аж подпрыгнул.

— Что, генацвале? — спросил его Габриелян.

Кордава выдернул носитель, нарушая процедуру завершения работы и экран погас.

— Давайте, покурим, господин генерал.

— Ты же божился.

— А-а-а-а…

Стрельнув у одного из нижних чинов сигаретку, они вышли на воздух, неприятно влажный и удушливый. Над Бугом собиралась гроза.

— Ну, что?

— Подтверждается — сказал Габриелян — данные пришли в систему. Данные об этом штрафе были переданы, как полагается, в лейб-гвардию, чтобы сумму штрафа вычли из денежного содержания. Передали и протокол, там указано место и время. Подтверждается.

— У меня еще круче, деда шено. Пан Жолнеж Змиевский, по словам Комаровского именно его имя назвал Ковальчек, когда тот его бил и требовал сказать, откуда в Варшаве берется кокаин. Жолнеж Змиевский — один из псевдонимов прикрытия Збаражского, на это имя он получил документы и полицейское удостоверение.

Только сейчас, Кордава понял, что у него нет зажигалки. Посмотрел на Габриеляна — тот издевательски улыбнулся, потом смял так и не закуренную сигарету, бросил на землю и растоптал каблуком.

— Что-то складно все выходит, не думаешь?

— Что — складно?

— Вокруг Збаражского. Может, это внедрение?

— Кого — его? — Кордава указал на дверь модуля, где сидел Комаровский — ты, генацвале, читал расшифровку его показаний на машине. Восемьдесят один процент.

— Не сто.

— А сто — ты видел хоть раз?

— Оно так.

— Одно из двух, либо молодой пан граф невиновен — и тогда он должен работать на нас, либо он гений, способный обмануть восемнадцать датчиков системы, не моргнув глазом — и тогда он тем более должен работать на нас. Куда смотался Штольц?

— Не догадываешься? В Питер, докладывать. Там у них своя шайка-лейка…

— Думаешь, он уже знал?

— Знал, не знал — какая разница. Важно то, что сейчас кому то за все это придется отвечать.

— Как бы нам не пришлось.

— Не придется. Показания Комаровского — наш козырь, я лично отправлю их в Собственную, Его Императорского Величества Канцелярию.

Армянин недоуменно посмотрел на Кордаву.

— Ты спятил?

— Отнюдь. Это — наш козырь против Штольца и всего этого г…а. Тебе не кажется, что надо это сделать?

— За это нас вышибут, без пенсиона.

— Отнюдь. Путилов ненавидит Штанникова и его группу, как только у него в руках будут козыри — он начнет действовать, тем более что он имеет право доклада на Высочайшее имя. Кто-то должен будет ответить за все это. Ни ты, ни я ни при чем — мы по Польше не работали. А Збаражский — из этой камарильи.

Габриелян помолчал, обдумывая возможные последствия.

— Я этого не слышал — предупредил он.

— Несомненно, господин генерал.

— Как будешь делать?

— Гражданской службой доставки. Лично в руки, я знаю код.

— За это тебя тем более вышибут.

— Не вышибут… Кордава зло смотрел куда-то вверх, на тучи — лично меня тошнит от всего от этого. Расплодили, деда шено! Но есть еще одно! Мы уже победители! Но мы будем дважды победителями, если мы притащим на аркане этого ублюдка Збаражского тире Змиевского тире еще кого-то там.

— Мы даже не знаем, где он.

— Знаем… Знаем… они отступают на запад, собирают все боеспособные части к западу от Вислы. То что мы взяли, оборонялось лишь арьергардом. Они собираются уйти в Австро-Венгрию, там нужно искать и Бориса и этого ублюдка Збаражского, и всех остальных. Найдем их — и никто не посмеет нас пальцем тронуть.

— Хочешь использовать его? — Габриелян тоже кивнул на модуль.

— А кого еще?

— Он еще пацан.

— Он выживал во враждебном окружении несколько суток. Он отстоял от бандитов свой дом — с оружием. Благодаря ему захвачен неповрежденным важнейший для переправы войск мост. Этого недостаточно?

— Недостаточно. Ему просто повезло.

— Знаешь, генацвале, что сказал Наполеон, когда ему так сказали про одного его генерала. Он сказал — дайте-ка мне побольше таких генералов. Повезло один раз — повезет и другой. Тем более — это не он будет искать, это его будут искать.

— То есть?

— Збаражский. Комаровский — единственный свидетель, который может изобличить его, он один из немногих, кто хорошо знает его в лицо. Теперь представь, что Збаражский узнает — враг совсем рядом. Как думаешь — он воспользуется возможностью?

— Ты что же, предлагаешь отправить Комаровского в тыл, а потом его сдать?!

— Господь с вами, пан генерал — я же не подонок какой… Просто мы забросим Комаровского туда, где они точно есть. Не может быть, чтобы Збаражский не узнал о высадке. И дадим ему несколько маяков. Здесь, в Бресте, или уже на той стороне, если будет возможность — будут ждать рота спецназа и группа ударных вертолетов. Цель Комаровского — найти штаб и обозначить его, после чего дело завершит спецназ. Комаровский — живой или нет — эвакуируется вместе со спецназом. А, каково?

— Не нравится. Скверное это дело. Мы заставляем лезть на рожон пацана.

— Он гвардейский офицер. Кем-то надо жертвовать.

Габриелян помолчал, укладывая в сознании предложенное. В принципе, такое бывает — чтобы вывести роту подставляют взвод, чтобы вывести батальон подставляют роту. Но задание, если уж на то пошло, было… верная смерть.

— Хорошо. Где ты собираешься его забросить?

— Вчера мы смотрели карту. Тебе не показался странным пограничный сектор Ченстохов? Он единственный, где удалось почти сразу уничтожить все казачьи заставы. Как это сделали? В других местах они держатся, где-то удалось эвакуировать, где-то подбросили по воздуху припасы и снаряжение, где-то и подкрепление высадили. Только там — дыра. И у самой австрийской границы. И до того, как все это началось, там неспокойно было.

— Как забрасываем?

— Самолетом. Высотный прыжок. Экипируем по максимуму — он все-таки должен выполнить задачу.

— Думаешь, он прыгал?

— Гвардеец. Должен был.

— Получается, ты хочешь ему раскрыть карты. Все.

Кордава тонко улыбнулся.

— А какая будет разница, если он оттуда не выберется? Лучший агент — тот, который лично заинтересован в задании. А молодой граф Комаровский будет очень заинтересован в том, чтобы поймать пана Збаражского, ох как заинтересован.

Генерал Габриелян хлопнул своего коллегу по плечу, они давно уже поддерживали такой, панибратский тон общения, в конце концов, какая разница, армянин, грузин — оба с Кавказа. Давно вместе работали и напряжения в отношениях, характерного у разведчиков с контрразведчиками между ними не было.

— Ох, ошиблись со Збаражским… Документы на Змиевского надо было тебе дать. Кто будет его делать?

— Я и сделаю.

— Ну, пошли… генацвале.

— Смотрите внимательно, отмечайте, кто из тех, кого вы увидите вам знаком.

С этими словами, полковник Кордава развернул ноутбук экраном к графу, нажал на кнопку, пуская изображение.

Снимали, очевидно из толпы, скрытой камерой. Камера прыгала… нет, это даже была не толпа. Просто кто-то снимал… двор какого-то замка, человек идет, камера прыгает, кто-то ее заслоняет, потом опять идет изображение… остановился.

Господи… это же штаб Варшавского военного округа.

— Штаб Варшавского военного округа.

— Он самый. Не отвлекайтесь, граф, смотрите на лица.

Вооруженные люди, много… Какие-то машины, разномастные… Опять люди, у всех оружие, так…

— Борис!

Король (или царь, кто там разберет) Речи Посполитой Борис Первый шел к машинам, одет он был совсем не по-королевски — в какой-то куртке с капюшоном. Но граф Ежи его узнал.

— Великолепно, еще…

Человек, снимающий это, чуть поворачивается…

— Стоп!

Кордава ткнул по клавиатуре, останавливая запись.

— Вот эти… Этот — Радзивилл, я видел его во дворе.

— Теперь он первый министр. Далее.

— А вот это Збаражский!

— Точно он!

— Точно! — граф Ежи ткнул пальцем в жидкокристаллический экран, так что изображение заволновалось — это точно он.

— Что и требовалось доказать — победоносно заключил Кордава.

Помолчали. Потом граф Ежи спросил.

— Господин полковник, Змиевский и Збаражский — одно лицо?

Кордава хлопнул в ладоши.

— Великолепно! Как догадались?!

— Да уж догадался… Когда вы выскочили.

— Великолепно. С вашим умом…

— Да каким умом… Этот… меня вокруг пальца водил, бастард!

— Ну, ну… — Кордава дружески похлопал графа по плечу — не стоит. Он и в самом деле полковник разведки, это его работа, водить людей за нос. Он и нас обманул — меня, Дро Арташесовича, всех нас. Понимаете?

— Это из-за него?

— Ну… В том числе и из-за него. Понимаете, пан граф… После событий в Бейруте аналитики пришли к выводу, что все это стало возможно в том числе и из-за недостатка информации и проблем с обменом ею. Было принято решение значительно усилить средства разведки и упростить доведение информации до ее… скажем так, потребителей. Была поставлена цель — чтобы любая информация об обстановке была доступна командиру взвода в течение максимум пяти минут, чтобы он, находясь на поле боя мог беспрепятственно получать любую информацию, даже со стратегических средств разведки. И примерно так же начала перестраиваться разведка. А вот Варшава показала ошибочность этого. Я был в штабе, когда все только начиналось, и кое-что могу сказать. Информации было море, мы даже подключились напрямую к полицейским камерам слежения в городе, пока не оторвали связь. Такое море, что в ней можно было утонуть — но она была противоречивой, и мы не могли принять решение. Информации было больше, намного больше, чем мы могли проанализировать и оценить. А потом стало уже поздно. Немалую роль в этом сыграл Збаражский, и такие как он — они поставляли в большом объеме ложную информацию, отдавали противоречащие друг другу и не отвечающие требованиям складывающейся оперативной обстановки команды, в общем делали все, чтоб не дать нам вмешаться, пока простые демонстрации и беспорядки не переросли в широкомасштабный вооруженный мятеж. Мы уже знаем, что мятежники захватили часть складов, взяли все имеющееся там оружие, тоже явно не обошлось без Збаражского. Теперь он приближенный нового царя Польского видишь сам.

— Но почему он это делал? — недоумевающее спросил граф Ежи.

— А ты еще не понял, поручик? — спросил Габриелян — все это он делал потому, что он — предатель, вот почему он это делал.

— Скорее всего Збаражский — британский или австро-венгерский агент, выполняющий указания Вены или Лондона. Мы сейчас подняли его личное дело, проверяем все что только можно, но… уже поздно. Кстати — вы не задумывались над тем, как могло получиться так, что взорвали штаб округа? По нашим данным, он был взорван в тот день, когда вы там были последний раз, вы чудом остались в живых. Там было оцепление?

— Да… и демонстрация. Я еле прорвался.

— Вот и подумайте, кто мог провести заминированную машину к самому зданию? Тем более зданию, охраняемому в соответствии с мерами усиления и оцепленному? Может быть, тот у кого в кармане удостоверение полковника контрразведочного отделения, а?

— Где он? — спросил граф Ежи поразительно спокойным голосом, и полковник Кордава едва удержался от улыбки.

— Мы думаем, что он в пограничной зоне. Сектор Ченстохов, бывали там?

— Да.

Генерал и полковник переглянулись.

— Вот как? И когда же, позвольте полюбопытствовать?

— Недавно. Вылетал вместе с отцом, там обстреляли казаков, очень серьезное нападение было, были двухсотые. Если меня забросить туда…

— Увы, пан граф… — сказал Кордава — вынужден вас огорчить, но все казачьи заставы в этом секторе выбиты до последнего человека. Почему-то именно в этом секторе произошло такое. Так что, если вы согласны пойти туда за Збаражским — действовать вам придется в одиночку. Из ваших слов я понял… что вы согласны отправиться за Збаражским?

— Спартанцы спрашивают не сколько врагов, а где они. Не слыхали?

— Слыхал. Похвально… Но вам придется действовать в одиночку, и вам необходимо будет, запомните это хорошенько, граф — не убить Збаражского, а найти его и дать сигнал нам. Со своей стороны гарантирую… думаю, вы знаете, какое наказание положено за шпионаж и измену.

— Знаю. Когда надо отправляться?

— Вы прыгали с парашютом?

— Да. Восемнадцать прыжков[551].

— Тогда… сегодня ночью, если вы не возражаете…

— Какое оружие у вас имеется в подразделении, поручик?

— Стандартный набор. Пулемет. АБ-96, нас на них перевооружили. Снайперские винтовки. Обычное оружие Гвардии.

Подполковник — чеченец, с короткой, ухоженной бородкой с проседью, сильными короткими пальцами пригладил волосы как расческой. Графу Ежи его представили как подполковника Мадаева из командования специальных операций.

Спецназ сейчас располагался на аэродроме в Бяла-Подляска, только что освобожденном от бандитов. Они заняли один из ангаров, проверили и разминировали капониры, саперы столкнули в стороны разбитую технику, которой поляки пытались блокировать ВПП. Аэродром взяли с ходу, наскоком — рано утром когда наступление только начиналось, несколько вертолетов вынырнули из ночной тьмы и открыли шквальный огонь из всех видов бортового вооружения, а из машин на ангары, на здание аэропорта по тросам уже спускались спецназовцы. Техника вышла к аэродрому только через пять часов, все это время поляки так и не рискнули контратаковать, сначала ограничивались обстрелом с дальних дистанций, такой обстрел называется беспокоящим, но спецназовцев он мало беспокоил. Потом и вовсе смазали пятки салом. К вечеру спецназовцы уже обжились, совершили четвертый намаз, и в ожидании приказов даже успели где-то найти барашка и теперь жарили шашлык. Смысла подходить ближе к линии фронта не было, они передвигались на вертолетах и при необходимости их вертолеты запросто доставали что до Австро-Венгрии, что до Священной Римской Империи.

— Снайперский винтовка знаешь?

— Знаю. Стреляю с детства.

— Охотник?

— И это есть.

Подполковник повернулся к Кордаве.

— Как его планируете забрасывать?

— С самолета. Высотным прыжком, самолет пойдет по маршруту разведчика, на случай если секут. Он обозначит цель, с которой разбираться придется вам.

— Разберемся. На куски порежем.

— На куски не надо — жестко сказал Кордава — того человека, которого мы назовем надо постараться взять живым. И притащить к нам на аркане. Это обязательное условие задания.

— Значит, притащим.

В том, что притащит — сомнений не было, чеченцы были известны по всему Кавказу как разбойники и похитители людей. Просто были тейпы, которые поддерживали власть, они так решили добровольно, и мужчины их служили в армии, а были тейпы, которые доставляли проблемы и с ними приходилось разбираться. Чеченцы не составляли единого народа и единой общности, единством и монолитностью отличались лишь тейпы, часто свирепо, с кровью, враждующие. Кордава, как грузин — хорошо знал чеченцев.

Подполковник, который в нарушение уставной формы обмундирования повязал голову черной косынкой с белыми буквами шахады на ней, отчего стал походить на исламского экстремиста, поднял рацию, настроился на канал.

— Наж, наж[552] — заговорил он по чеченски[553], гортанно и с придыханием — со берзалой ву! Мух ду обстановк? Суна ган луур дара пхиъ. Дик!

— Сейчас придет человек — сказал подполковник, положив рацию на место — он даст тебе оружие и проверит, умеешь ли ты им пользоваться. Но я все равно против того, чтобы забрасывать человека в тыл с подготовкой акции за два часа.

— Выполняйте приказ, подполковник — сказал Кордава — больше от вас ничего не требуется.

Пятым оказался совсем молодой пацан, лет восемнадцати на вид, одетый так же как и все спецназовцы — в черную униформу и с черной банданой на голове, как у морской пехоты. Правда без шахады — на шахаду имели право только командиры и те, кто заслужил. Несмотря на молодость, парень был крепким и сильным, это сразу чувствовалось.

— Я Аслан — сказал он по-русски, протягивая руку — из тейпа Беной.

Полковник Кордава не стал делать замечания по поводу столь вопиющего нарушения устава, требовавшего представляться по полной форме, тем более что и он сам был не по форме, и граф Комаровский — тоже. Чеченцы, осетины — в армии они были как бы сами по себе, им позволялись некоторые отклонения от устава. Например, они сами у себя поддерживали порядок в подразделениях и служили отдельно от всех остальных. Но зато — на Востоке не раз бывало, что как только проходила информация, что в какой-то район прибыли чеченцы, все террористы, кроме откровенных смертников сразу снимались с мест и драпали куда глаза глядят. Чеченцы были известны бесстрашием в бою, особой жестокостью и правилами кровной мести, в плен они старались никого не брать и не сдавались сами. С равнинных тейпов еще более-менее народ был, а вот с горных… Но место в армии находилось и им, тем более что все исламисты знали: убьешь чеченца, и можешь сам идти и копать себе могилу, не дожидаясь, пока тебя настигнут кинжалы мстителей. Еще боялись осетин. Осетины, сыны воинственного, в давние времена почти полностью истребленного народа были христианами, и в отличие от чеченцев ислам не приняли[554]. В Осетии было очень много аристократических родов, и очень мало плодородной земли — а служба Белому Царю считалась очень почетной, потому что русские спасли осетин от уничтожения, и признали их аристократию вровень со своей. Во многих родах мальчиков готовили к военной службе с самого детства, а военными были все мужчины рода без исключения. Опытные горные охотники, осетины могли и без особой подготовки с легкостью попасть в человека из обычной винтовки с семисот-восьмисот метров. Но и осетины не внушали такой страх, как внушали чеченцы.

— Маршалла ду шуьга, Аслан[555]! — сказал полковник Кордава, опережая графа Комаровского.

— Нохчо ву?[556] — мгновенно отреагировал молодой солдат на слова, сказанные на родном языке.

— Со полковник ву[557] — ответил полковник Кордава.

— Господин полковник, рядовой Аслан Дикаев по приказанию господина подполковника прибыл! — встав по стойке смирно отчеканил по-русски чеченец.

Подполковник Мадаев с трудом удерживался от хохота.

— Рад, что вы не забыли Устав, рядовой Дикаев.

— Так точно, господин полковник, разрешите обратиться к господину подполковнику!

— Разрешаю.

Подполковник дал рядовому какие-то указания на своем языке, Аслан сделал стойку «смирно», потом повернулся к ним.

— Господин полковник, прошу следовать.

Все-таки наличие русских гимназий давало свой результат.

— Рукопашный бой знаешь? Нападай на меня!

Граф попробовал — и через секунду оказался на земле. Он сам не понял, как это вышло — прием не сработал.

— Не знаешь… — довольно констатировал свое превосходство чеченец.

— Ему это не нужно знать, Аслан — нетерпеливо сказал Кордава.

— Никак нет, нужно, господин полковник. Когда ты к врагу идешь, все нужно знать. С оружием знаком?

— Знаком… — зло сказал граф, отряхиваясь.

— Проверим. Пистолет есть?

Полковник Кордава достал свой, как ни странно это был армейский Орел, разведчики обычно предпочитают более легкое оружие. Пистолет этот графу был хорошо знаком, он взвесил его на руке, отодвинул затвор, проверив есть ли там патрон, потом взял двуручным хватом.

— Вон туда попади! — указал Аслан на здание аэропорта, солнце клонилось к закату и приходилось стрелять метров в семидесяти — вон вывеска, попади в нижнюю часть первой буквы. Сможешь?

Граф Комаровский принял более устойчивую стойку, так называемую «американскую», медленно поднял пистолет. Бахнул выстрел — и нижней части первой буквы в и так покоцанной вывеске не стало. Зато над бетонным поребриком крыши появилось разъяренное, бородатое лицо, а рядом — ствол автомата.

— Ты что делаешь, сын осла!? — закричал бородатый по-русски, добавив еще и по-матерному — ты же чуть нас не убил! Шайтан тебя забери!

— Бех ма биллалахь, Муса![558] — громко крикнул в ответ Аслан, явно довольный собой.

— Хьайна сингаттам ма баккха![559] — ответили сверху.

Все это было больше похоже на банду, а не на регулярное воинское подразделение. Но кто может лучше справиться с бандой, если не другая банда?

— Господин подполковник сказал, что вашему человеку предстоит прыгать с парашютом, а потом действовать в одиночку, это так, господин полковник?

— Да, это так, рядовой. И он не должен обнаружить себя. У вас есть маяки и средства обозначения целей?

— Так точно.

— Неси и их.

Аслан вернулся минут через десять на открытой машине, вооруженной двумя пулеметами, за рулем был еще один чеченец, тоже молодой. Махнул рукой, приглашая садиться в машину…

— Это штурмовой карабин с оптическим прицелом. Тут есть еще… неслышным пулю делает. Хороший карабин, дядя Ваха сам лично его перебирал и пристреливал. К нему есть прицел, вперед ставишь чтобы сквозь стены видеть, а можно на каска. Но к нему батарейка нужен, плохо. На, попробуй.

Граф Ежи принял осторожно поданный штурмкарабин — это была гражданская винтовка, но с запрещенным в гражданском обороте глушителем, причем он не накручивался на ствол, а замыкался на нем специальным замком. Длинная алюминиевая планка — рельса, крепящаяся на верхней части цевья и на прикладе, позволяла ставить по два прицела сразу любого типа. Изобрели такое в Северной Америке, для гражданского рынка — но почти сразу переняли и у нас, и в Священной Римской Империи. Оно и понятно — требования рынка. Прицел был нестандартный, но похоже армейский, со специальными линзами. Такие не засекаются приборами поиска снайперов и не дают бликов.

Вставив магазин, граф Ежи оперся руками об капот, выстрелил несколько раз в сторону леса, пытаясь понять, как идут пули. Винтовка была перетяжелена на ствол, но оно понятно и привычно для снайпера, снайперских винтовок с легкими стволами не бывает. Пули шли кучно, а это главное — поняв, что винтовка чуть высит, граф Ежи запомнил поправку и сбил несколькими пулями большую, толстую ветку на дереве, примерно в шестистах метрах от них.

— Умеешь — констатировал Аслан — ты сильный?

— Да… есть такое.

— Тогда и автомат легкий понести сможешь. Есть у нас. Он такой же как обычный — только легкий совсем, его несешь, и не устаешь, а стреляешь из него — не слышишь.

— А маяки? — напомнил Кордава.

— Маяки… — Аслан достал из перчаточного ящика в машине один — это проще простого. Они лежат — кушать не просят. Надо — достал, вот смотри — кнопочка тут такой, вот это в сторону сдвинул, кнопочка нажал и бросил во врага. И беги, а то и тебе достанется. А на автомате есть такая штука, с кнопкой, здесь крепится. На кнопка нажал и прицелился туда, где враг. Вот и все. Это проще простого…

Вот и весь инструктаж. Чеченцы вообще к жизни просто относились…

Напоследок Аслан, видимо проникшийся каким-то уважением к польскому графу, сделал то, что от него не просили — улучив момент, дал ему общий позывной чеченцев, чеченского спецбатальона. Сказал, что если там что-то будет — то пусть напрямую выходит на них.

В этом были все чеченцы. Для них оказаться лучшими, первыми — очень важно, независимо от того, что по этому поводу думает армейский устав. Но и таким… башибузукам в русской армии тоже находилось место.

Общий позывной чеченцев был таким же, как у их командира: Берзалой. Волк.

14 июля 2002 года

Константинополь

Город Константинополь…

Город двух религий, второй Рим, Царь-Град, в свое время захваченный мусульманами. Бывшая столица Османской Империи, давнего и непримиримого соперника России на Кавказе. Город, давший в свое время человечеству наиболее совершенную систему правовых норм — дигесты Юстиниана. Город, являющийся ключом к Черному морю, город, контролирующий треклятые Проливы, веками сдерживавшими военно-морскую мощь России в этом направлении. Город, ставший оплотом византийской цивилизации — цивилизации, духовной наследницей которой и стала Российская империя, самое сильное государство в мире. Город, вспомнивший свое истинное имя после многих веков забвения…

Этот город помнил многое. Он помнил римских правителей и правителей османских, он помнил чеканную поступь легионов и истошный вой орды, он помнил янычар и русских солдат. Он пережил не один штурм, последний — в двадцать первом году, морским десантом адмирала Колчака. Он помнил героев и негодяев, трусов и храбрецов. Сейчас русская речь потеснила в городе турецкую, серо-стальные силуэты кораблей Флота Индийского океана сменили на рейде турецкие фелуки и римские галеры. Надеюсь, этот город помнит и меня — ведь немало времени я провел здесь с дедом, а когда давно, очень давно настолько давно что я даже не помню, как это было — с отцом. Наверное, помнит…

В Константинополь, город, раскинувший свои древние стены на берегу самого ласкового в мире Черного моря я прибыл поездом, ночным экспрессом из Багдада. Был такой поезд, он отправлялся из Багдада ровно в полночь и прибывал в Константинополь в шесть часов утра. В поезде еще раз позвонил на телефон моей дражайшей супруги, надеясь только на чудо. Телефон абонента временно недоступен, можете оставить свое сообщение после звукового сигнала. Собственно говоря — ничего другого я и не ожидал.

Так получалось, что поезд приходил на старый вокзал Константинополя, а для того, чтобы попасть на него — он должен был пересечь бухту по железнодорожному мосту, по новому железнодорожному мосту, построенному совсем недавно и входившему в число наиболее сложных технических сооружений мира: его центральный пролет поднимался, пропуская под собой авианосцы. Как раз в этом время летом начинает светать — и зрелище из окон замедляющего на мосту свой стремительный бег поезда — просто потрясающее. Солнце еще за горизонтом — но свечение от него чуть освещает мост, воду, залив и вода становится темной-темной, как окраска на малых боевых судах, на которых я должен был служить по роду моей профессии. Странно — от света вода становится темной…

У вокзала я еще раз проверился, на всякий случай — при поездках на поезде и на автобусе не спрашивали документов это тебе не самолет, не корабль и не дирижабль. Серьезнее всего я заметал следы в Багдаде — даже посетил баню, вымылся и полностью сменил всю одежду, надев взамен то, что удалось купить. Выбросил из карманов все, что там было, даже бумажник выбросил, предварительно выложив из него в карман деньги. Оставил только медную мелочь, ключи и всё. Сотовый телефон я не просто выбросил — я «потерял» его на улице, дабы он нашел своего нового хозяина. Если кто-то решит меня отслеживать по сотовому телефону — а он дает сигналы о своем местонахождении на ближайшую вышку сотовой связи даже будучи выключенным — то пусть отслеживает. После того, как я отправил СМС с этого телефона с просьбой о немедленной встрече и получил ответ с координатами — больше он мне не был нужен. СМС был зашифрован шифровальной программой, чтобы ее расколоть потребуется не меньше двух суток. К этому времени информация станет никому не нужной: координаты места встречи, которая уже произошла и номер телефона абонента купленного на подставных лиц и никак не ведущего к истинному хозяину. Путилов, с которым я должен был встретиться, работал на холоде, пусть и в дружественной стране, и как делаются эти дела — тоже знал…

Второй раз я позвонил на тот же телефон с уличного таксофона, предварительно накормив его медной мелочью. Как исследовало ожидать — произошла переадресация на электронный автоответчик, эзоповым языком я сообщил, что прибыл в нужное место и готов к встрече. Осложнений нет.

До встречи было еще два часа, но самым глупым было бы эти два часа провести впустую. Потому я поймал местное такси, шайтан-арбу — здесь, из-за узких и извилистых улиц старого города в качестве такси используют грузовые мотороллеры с кабиной на двух пассажиров, на таких же мотороллерах доставляют товар в расположенные в старом городе магазины и рынок. Водитель эмоционально матерился на чистейшем русском — любой турок знает русский мат и из-за горячности натуры использует его по поводу и без. Водитель махал кулаком другим водителям и беспрестанно сигналил, одноцилиндровый моторчик весело трещал, пыхал дымом — и мы ехали. Ехали на базар, где можно оторваться от любой слежки и исчезнуть без следа.

На базаре я пробыл целый час, для маскировки купил куртку из тонкой черной кожи, жаркую для этого времени года — но приметную. На рынке я вертелся целый час, прошел все золотые ряды — а это нелегко было сделать из-за подскакивающих со всех сторон зазывал. Куртку я надел поверх рубахи из грубой белой ткани популярной среди небогатых жителей Восточных территорий — и в таком виде пошел на условленное место встречи.

Место было приметным. В хитросплетении улиц старого города, где иногда не то, что шайтан-арбе проехать — двум людям сложно разойтись, есть небольшая площадь. Верней площадью ее считают местные, для русских это не более чем внутренний дворик. В центре этой площади красуется старинный фонтан с дельфином, льющаяся вода делает чуть свежее воздух в этом месте, а на первых этажах домов, ограждающих площадь по периметру, есть целых три кафе. Вот в одном из них — в каком я решу только в самый последний момент — и произойдет эта встреча.

Примерно десять минут проведя на площади, я заметил, наконец, человека, русского, который здесь «не вписывался» так же как и я. Заметив мой взгляд, он едва заметно кивнул и, не поднимая руки, сделал пальцами знак, который знает любой человек, закончивший военное училище — безопасно. Я ответил тем же, и направился в кафе, первое, что попалось мне на глаза.

Кафе это было расположено в помещении, которое на исконной российской территории было принято называть полуподвальным. Но изначально его не строили как полуподвальное: просто в Константинополе много старых зданий, а строили тогда турки не самым лучшим образом, в отличие от русских здесь не было принято закладывать под дом мощный фундамент. Да и кроме того — почему то турки в отличие от русских не любили помещений с высоким потолком, сейчас же приходилось соответствовать: клиент всегда прав и он не любит ходить пригнув голову. В итоге — больше чем за столетия первый этаж больше чем на треть углубился в землю, да еще и пришлось выбирать землю внутри фундамента, чтобы увеличить высоту помещения, как бы «поднять» потолок. Вот и получилось — полуподвал.

Стоило мне только занять место за дальним столиком — мальчишка-турчонок, скорее всего, родственник хозяина, сын или внук, здесь так принято, подлетел ко мне. С обслуживанием в Константинополе было на уровне, здесь пять месяцев в году спасался от холодов русский императорский двор.

— Бир бардак чай[560] — сказал я. Любой человек, проведший детство на побережье Черного моря, знал как минимум русский и турецкий на уровне примитивного общения, некоторые знали и армянский с грузинским. Очень жаль, что у рода Воронцовых не было особняка на берегу Каспия — тогда бы я знал фарси. При моей нынешней службе — пригодилось бы.

Чай принесли почти сразу же: горький, терпкий, в небольших чашках, выставленных на большое медное блюдо. Турки умели готовить чай и кофе, но пить чай они не умели. Если вам надо встряхнуться как следует, то чай следует пить, не разбавляя его водой и без сахара. Турки не клали в чашку сахар — но они обычно пили чай со всевозможными сладостями, турки вообще очень любили сладости — и тем самым отбивали вкус чая.

Действительный тайный советник Путилов не заставил себя ждать. Он напялил на нос очки и одет был как небогатый русский турист — просторная рубаха поверх брюк, легкие мокасины. Не самая худшая маскировка, учитывая, что он невысокого роста, как большинство турков и запросто может смешаться с толпой.

Он заказал плов, сразу две порции. Видимо, проголодался в дороге. Плов в Турции был хорош — с изюмом и многими другими специями, а мясо было не такое соленое и жесткое как в Средней Азии. Здесь скотина паслась в куда более лучших условиях.

— Проголодался в дороге — сказал он, подтверждая мои мысли — из-за экономии теперь даже в самолетах Собственной Его Императорского Величества Канцелярии плохо кормят. Министерство уделов заключило договор с какой-то компанией на поставку обедов, в том числе и на борт самолета. Так что блины с икрой теперь в прошлом — летаем как в эконом-классе.

— Как ее зовут? — спросил я.

Принесли плов, по традиции не в тарелке — а насыпанный горой на блюде. Как уступка современным нравам к блюду прилагались ложки и салфетки.

— Вы знаете ее настоящее имя, сударь — сказал Путилов, принимаясь за еду — мы посчитали слишком опасным легендировать ее имя и биографию. То, что она вам рассказала — это ее настоящее имя и биография.

Я заказал еще чай. Надо было сосредоточиться — а у меня это лучше получалось на голодный желудок. Как говаривал один из тех наших домашних слуг, кто воспитал меня в детстве — за неимением погибшего отца и занятостью деда — кровь приливает либо к голове, либо к желудку. Так что думать лучше — на пустой желудок.

— Сколько ей лет?

Поймал себя на мысли, что едва не сказал «было». Увы, но я подозревал, что «было»- здесь вполне уместно.

— Двадцать семь. Она не сказала вам?

— Сказала…

Ну, и что сейчас сказать этому человеку, столь увлеченно уписывающему турецкий плов с бараниной? Спросить — не стыдно ли? Вопрос будет глупым до невозможности — этот человек слова «стыд» не имеет в своем лексиконе. Он просто пользуется людьми как пешками в стратегической игре, играет увлеченно и, надо сказать — высокопрофессионально, это гроссмейстер высшего класса, если он сумел обмануть даже меня, человека априори никому не верящего. Меня он «взял» на патриотизм, просто понял, на чем можно сыграть — и сыграл. Марину он взял, наверняка на любви к приключениям. Есть такие дамочки — дамами их нельзя назвать, как подобает настоящим дамам, они себя не ведут — которых постоянно снедает какой-то зуд. Если у нее есть муж — она будет ему изменять, не потому что не любит, а для того чтобы испытать острые ощущения. Если на нее вдруг свалятся большие деньги — она непременно пойдет в игорное заведение, дабы пустить их по ветру, и тоже ради острых ощущений. Если у нее есть семья, но на ее жизненном пути возникнет роковой брюнет как в синематографе — она обязательно бросит все и побежит за ним, даже если головой будет понимать, что брюнету этому она совершенно не нужна. По сути, ей нужен муж, и нужны вожжи, чтобы ее как следует учили этими вожжами — по заднице, простите — и после нескольких сеансов такого обучения зуд этот унимается. Так наши предки и поступали раньше, и было все благопристойно — но сейчас женщин бить вожжами нельзя, даже если заслужили. Эмансипация, понимаешь. Равноправие.

Вот он ее и поймал на этом. Технический отдел, скорее всего она подавала ходатайства с просьбой о переводе в оперативники. Хотя в оперативном то отделе ей как раз и нечего было делать. Внезапно ходатайство удовлетворили: загранкомандировка в Персию, прикрытие — жена посла, муж — контр-адмирал флота, да еще и весьма известный в определенных кругах, потомственный дворянин, князь. Ну и заодно — маленькое задание, которое надо выполнить, пока муж будет занимать своими делами. Или несколько маленьких заданий. Я бы даже сказал, что в оперативники ее взяли с испытательным сроком, и это как раз и было ее испытание.

— Не глупо? — задал я единственный вопрос, который мог понять и осознать этот человек.

Вопрос пронял — так что Владимир Владимирович оторвался от плова.

— Почему? — недоуменно спросил он — как раз не глупо. На Востоке никто не ждет опасности он женщины, у персов и арабов это сидит в подкорке. Женщина — это низшее существо по сравнению с мужчиной и воином. До нашего прихода на Восток мужчина мог безнаказанно убить свою жену — и за это не было никакого наказания. Все внимание противника было приковано к вам — и вы, уж извините, сударь, развязали руки ей.

— Как бы то ни было — она пропала. Выходит, кто-то все же задал вопросы, которые стоило бы задать.

— Не забывайте, там есть аппарат главного военного советника, он не сидит, сложа руки. Мы многому их научили за время своего пребывания, там есть очень опасные люди.

— Она выполнила задание?

— Скажем так — почти…

Путилов снова принялся за плов, ел он довольно неаккуратно.

— Кто она по специальности?

— Она? Ядерный физик. Ядерные технологии.

— Военного или гражданского применения?

По мельчайшей заминке с ответом — ответ я понял и без слов.

— Двойного… скажем так.

— Из инкубатора?

— Да…

Программа «Инкубатор» финансировалась полностью Его Величеством и была направлена на повышение интеллектуального потенциала России — но это только официальная трактовка. На самом деле — это была программа технического шпионажа, во многом засекреченная. Первым этапом отбора детей в инкубатор было тестирование при поступлении в гимназии. Наиболее способные отбирались уже тогда, их сводили в специальные гимназии, которые были в любом крупном городе, и которые специализировались на углубленном изучении нужных Империи предметов — математики, физики, химии, биологии. Способным, выявленным в сельской местности предлагали стипендию с первого класса и интернат в городе — при каждой такой гимназии был спальный корпус, и часть детей жили там. Мало кто знал, что уже тогда информация об этих детях убиралась из всех общедоступных источников, а в базы данных Министерства образования вводились искаженные данные. Потом — ключевой момент программы «Инкубатор» — большинство из этих детей посылали на обучение за границу, причем плату вносили родители, на деле же — опять таки субсидия Его Величества. Задача зарубежной стажировки была двоякой: узнать и понять, чего добились иностранцы в тех или иных секторах науки, завязать полезные знакомства в научном мире — и заодно по возможности разузнать то, что знать простым студентам, было не положено. Те же преподаватели Массачусетского технологического, обучая оболтусов со всего света не знал, что среди них иногда попадаются студенты, которые знают предмет лучше профессоров, и задача которых не научиться, а понять, чего достигли на той стороне. Потом, даже те, кто оставался работать там «по политическим мотивам» — это были уже наши люди.

Ядерная физика и инкубатор. Интересное сочетание.

— Как я понимаю — ядерная физика это не просто прикрытие. Это ее реальная специальность.

— Верно. И она делает в ней большие успехи. По индексу цитируемости она вошла в ТОП-500[561], под псевдонимом, естественно.

— И какова же была ее задача?

Вместо ответа Владимир Владимирович улыбнулся. Мы понимали друг друга — без слов.

— Баш на баш — сказал я.

— Интересно. Помнится, вы работаете на меня, в этом случае как то… некорректно ставить условия, сударь, так не считаете.

Ошибка! Работаете на меня — вот чего никогда, ни при каких обстоятельствах не стоило говорить тому, кого ты завербовал на идее патриотизма. Не надо так говорить! Служите России — вот правильные слова, ложащиеся в контекст и ласкающие слух агента. Нет, уважаемый господин Путилов, проигрываете вы агентуристам из МВД, с коими я имел честь познакомиться через Каху Несторовича, земля ему пусть будет пухом. Родина в опасности и не время торговаться — еще лучше. Но не «работаете на меня».

Значит, заинтересовал. Один — ноль.

— Вы ошибаетесь. Я никогда не работал на вас. И не собираюсь этого делать. Я поступаю так как считаю нужным, как подсказывает мне моя честь и забота о Родине. Для вас это пустое слово, сударь, вы просто работаете. Признаю, неплохо работаете, вы переигрывали даже меня — до этой встречи. Но вам наплевать на то, что имеет значение для меня. Вам наплевать на Россию — вам не наплевать на свое, личное место в ней. Вам наплевать на человека, которого вы бросили без достаточной подготовки в пекло — но мне на нее не наплевать. Я не доверяю вам и собираюсь играть в свою игру. Если вы хотите получить информацию от меня — то должны сначала поделиться своей. Таковы отныне будут правила игры. Баш — на баш.

Надо отдать должное — Путилов выдержал, я не смог его пробить.

— Это имеет отношение к Багдаду?

— Да.

— В таком случае — вам не кажется, что скрывать информацию просто безнравственно. Вы так хорошо говорите про Родину — так помогите ей. Как вы можете торговаться в таких вопросах?

Я покачал головой.

— Я и помогу. Помните Каху Несторовича? С тех пор у меня остались связи в МВД. Им — я и передам ту информацию, которая у меня есть. Это козырь, сударь. Он будет вашим — или он будет принадлежать МВД.

А вот теперь — проняло, по сморщенной роже видно, что проняло. Путилов был бюрократ, надо сказать — таких с каждым годом становилось все больше и больше. Для него совершенно неважно было общее дело, для него важно было свое место в нем. Он воевал не с врагами — большую часть времени он уделял бюрократической грызне, воюя со своими. Если он получит информацию, реализует ее и будет «на коне» — это для него маслом по сердцу. Если информация от его — ЕГО — человека попадет в МВД, они ее реализуют и получат все выгоды от этого, в виде благосклонности Его Величества и новых бюджетных ассигнований — для него это будет надругательством над самым святым, что только может быть, попранием основ.

Как видите — и я умею искать в людях их слабые стороны. И бить по болевым точкам — жестоко, но точно так же ударили и меня.

— Да, кстати… не откажите в любезности, милостивый государь… Как вы ее назвали? Я имею в виду не имя, а оперативный псевдоним?

— Зачем это вам? — подозрительно сказал Владимир Владимирович.

— Всегда приятно знать, как кто-то называет твою жену… Это много позволяет понять в человеке. Кстати — псевдоним, как я понимаю, она выбрала сама?

Путилов помолчал. Но потом решился — и проиграл еще одно очко в невидимом поединке.

— Сама… Мы ее называли Харон.

Вот и второе очко в мою пользу — и всухую. А дело в том, милейший господин Путилов, что если мне еще придется встретиться с моей второй половиной — то я назову ее не именем, а кличкой. И тогда наш разговор пойдет куда содержательней…

— Харон… Странные ассоциации. Перевозчик через Стикс, реку мертвых. Человек, знакомый как с тем миром, так и с этим. И, вероятно богатый — каждый платит ему монету за перевоз. Можно стать нумизматом и продать потом коллекцию за огромные деньги, ведь в ней — все существовавшие когда-либо монеты мира. Вы никогда не спрашивали, почему именно этот псевдоним?

— Никогда. Может — начнем.

— Начинайте. Вы — первый. Ибо я вам не доверяю, солгавший один раз — солжет и второй и третий.

— Где и в чем я вам солгал?

— Перечислить? Вся эта командировка в Персию сплошная ложь. Вы использовали меня втемную, как прикрытие для внедрения настоящего агента. Причем плохо подготовленного — если и не с научной точки зрения, то с оперативной точно. Но так получилось, что я добыл информацию, оправдав свое присутствие, а она где-то провалилась. Не будем терять время, Владимир Владимирович, тем более я уже все понял, в общем то. Сколько ядерных взрывных устройств на данный момент находится в руках шахиншаха? И они ведь нацелены не только и не столько на Кабул, правда? Кабул — это сладкая и лживая сказочка, чтобы кое-кого успокоить. По-настоящему эти заряды нацелены на нас? Кто заигрался?

А вот теперь — Путилов побледнел так, что я начал всерьез опасаться за его самочувствие. Такой цвет лица — преддверие инфаркта. Если он грохнется с инфарктом прямо тут, на глазах у владельца сего почтенного заведения и заполонившей площадь охраны, которые думают, что их никто не видит — будет несколько не комильфо.

— Спокойнее, сударь. Положите руки на стол, закройте глаза, дышите ровнее. Успокойтесь. Пока еще не все так печально, как могло бы быть.

К нам подскочил турчонок, видимо заметивший, что с гостями происходит что-то неладное.

— Уважаемые господа желают еще заказать?

— Да… по две чашечки чая. Моему другу — пожалуйста, немного добавьте… зеленого чая в заварку, ему надо успокоиться.

— Дедушка может заварить уважаемым господам чай, такой как он заваривает себе. С таким чаем можно прожить до ста лет!

— Вот и отлично. Такой чай нам и нужен.

Турчонок убежал.

— Как вы догадались? — Путилов чуть пришел в себя.

— По косвенным признакам. Марина рассказала мне, что училась в Массачусетском Технологическом. Чему-то же она там обучалась, верно? Но я как последний дурак — пропускал это мимо ушей, пока не стало поздно. Потом — я обнаружил, что она буквально в хлам уделала ту машину, которую я ей дал — так повредить подвеску можно только ездя на хорошей машине по очень, очень плохим дорогам. Потом — странная нота дипломатического ведомства Великобритании, где Ее Величество протестует против подготовке к войне, которую мы якобы ведем. Потом…

Владимир Владимирович снова начал бледнеть.

— Какая… нота.

— Нота из Уайтхолла. Секретная нота, подписанная Ее Величеством, королевой Елизаветой. Там говорится, что британское правительство уличает нас в подготовке к войне и предупреждает о возможных тяжелых последствиях аннексии Афганистана. Постойте-ка, вы ее что — не получали?

Выражение лица моего «начальника» было красноречивее всяких слов.

— Куда вы ее направили?

— По инстанции. Дипломатической почтой, на Певческий Мост. Я же должен в таком случае действовать по официальным каналам, исполняя обязанности посла. В конверт, помимо ноты я вложил записку с настоятельной просьбой уведомить вас о содержании ноты и отправил ее с дипкурьером как документ чрезвычайной важности. Ее не получили?

…

— Не получили. Интересно стало жить на белом свете. Вернемся к этому позже, а пока последней цепочкой в моих рассуждениях, последним обрывком в мозаике стала информация, которую любезно дали мне вы, не подозревая, что она — именно то чего мне не хватает, для того чтобы завершить логическую цепь рассуждений. Вы поручили ей обследовать ряд объектов и по признакам, которые может заметить только специалист по двойным технологиям, определить, насколько шахиншах продвинулся в области разработки атомного оружия?

По глазам я понял — немного не так. Играем дальше…

— Или еще хуже? Или мы дали ему готовые заряды? Кто-то из нас передал готовые заряды и технологию?

Ближе… Лопнет? Нет?

Принесли чай. На Востоке во время любой беседы принято угощать собеседника чаем и неспроста — правильно заваренный чай придает ясность мыслям. Правда, в чай можно и другой… травки добавить, которую на Востоке все выводят, а она растет проклятая и растет. Или того же — в наргиле.

Лопнул…

— Не все так просто.

— Вы сами усложняете. Ну же, помогите сами себе. Вы знаете закон распространения информации? Если я дам вам одно яблоко, и вы мне дадите одно яблоко — у каждого из нас будет по одному яблоку. Если я дам вам один бит информации, и вы мне дадите один бит информации — у каждого из нас будет ее по два бита. Не уподобляетесь тем, кто допустил 9/10 в Штатах. Мы еще можем остановить кошмар.

Путилов отхлебнул чая, блаженно зажмурился.

— Не все так просто. Все готовые «Изделия А» на строжайшем учете, их путь от сборочного цеха и до цеха утилизации отслеживается ежесекундно. Даже те, кто это все устроил — не в силах сделать так, чтобы вывести хотя бы одно изделие А из под контроля и продать его кому бы то ни было.

— Вообще-то, при определенных обстоятельствах это можно сделать — заметил я.

— Каким образом?

— Сложно, но можно. Для этого мне потребуются гарантированные исходные позиции в одной из частей, эксплуатирующей заряды и на заводе — производителе. Вы знаете, что такое «изделие И»?

— Нет.

— «Изделие И» — это объект, полностью имитирующий «изделие А» относительно веса, габаритные размеров, порядка приведения в боевое положение — но вместо активного вещества там инертная начинка. Мы имели дело с «изделиями И» на обучении, у нас были только некоторые образцы, ранцевого типа — и я знал людей, которые в особый период должны были занести эту штуку в «Хрустальный дворец», и на базу Оффут[562], обезглавив противника. Но я подозреваю, что они выпускаются ко всем имеющимся на вооружении «изделиям А». У тех, с которым я имел дело кодовое обозначение то же самое, просто первая буква в шифре изделия не «А» а «И». Заметьте — внешне, по контрольным панелям — они один в один повторяют боевые изделия, нигде на них не написано что они имитаторы. Если мы берем такое вот изделие «И» и начиняем его схожим по радиоактивности материалом… не забывайте, что на изделиях А источники излучения экранированы, потребуется материал с совсем низкой радиоактивностью. А контрольная программа на изделии И — точно такая же, как и на боевом аналоге, один в один. На вашем месте я бы проверил специзделия, лежащие на хранении более тщательно.

Во время этой моей краткой лекции Владимир Владимирович почувствовал себя весьма неуютно… Заерзал.

— Это маловероятно.

— Но все же проверьте. И не дозиметрами. Я вам советую вот что — объявите от имени завода-изготовителя — основной у нас один — нечто вроде сервисного отзыва для внепланового контроля технического состояния изделий. И посмотрите — кто задергается. Но это на будущее. Итак — какие фотографии с той стороны реки вам привез Харон?

— Не самые лучшие. Мы знаем, что Атомстрой незаконно передал технологии двойного назначения. Вы знаете, какого типа реакторы мы поставляем на экспорт, там невозможно создать ни обогащенный уран, ни оружейный плутоний. Но они всех перехитрили. Знаете, что самое важное при получении ядерным компонентов примитивным путем?

— Нет.

— Энергия. Основной инструмент обогащения урана — это центрифуга. Мы в России владеем уникальной технологией центрифугования, при котором внутренняя часть центрифуги крутится не на валу и подшипнике — а в сплошном электромагнитном поле. Тем самым, количество потребной энергии для достижения одного и того же результата сокращается примерно в пять раз и это позволяет нам почти монопольно держать рынок окиси-закиси урана и диктовать на нем цену. Несмотря на то, что основные месторождения урана находятся не на нашей территории — на этом рынке мы является ключевым игроком. Сама технология является государственной тайной и запрещена к передаче третьим странам, даже союзникам. В конце концов — это наши деньги.

— Но ее все же передали.

— Нет.

— Уверены?

— Человек, известный как Харон уверен, что нет. У них — обычные центрифуги. Причем не так много.

— У них уже есть изделие?

Путилов отхлебнул чая.

— Харон не уверен. Информации не так много. Возможно, и есть. Но если и есть — то только одно. Не больше. Ограничения тут не в энергии — ее у шахиншаха предостаточно — а в типе и производительных возможностях центрифуг. Харон уверен, что бомба, которая у них есть или вот-вот появится — не плутониевая, а уранового типа, очень примитивная. Почти как первые взрывные устройства «А», которые появились в мире. Шахиншах вынужден пользоваться ограниченным количеством центрифуг, да и то переделанных из гражданских образцов. У него нет доступа к высокотехнологичным линиям атомной промышленности. Это пока сдерживает его.

— Но одна бомба у него уже может быть?

— Да. Может.

Дел можно натворить и с одной — не отмоемся. Никогда и никому мы не докажем, что распространение по миру ядерного оружия и ядерных технологий — не результат государственной политики, а всего лишь частный сговор людей. Особенно если эти люди работают на престол. Особенно — если эти люди работают на престол!

— Теперь вопрос номер два — его собственно касается и моя информация. Кто и зачем из русских ввязался в это дело? Что — кому то захотелось пополнить свой банковский счет? Или тут что-то другое — идейное.

— Боюсь что другое… Самое что ни на есть — идейное…

Военное министерство.

Российской Империи.

Главное разведывательное управление.

Генерального штаба.

Особо секретный фонд.

Документ особой важности.

«Аргон».

Их превосходительству,

Военному министру.

Фельдмаршалу Раевскому К.В.

Главным разведывательным управлением генерального штаба проведен первичный анализ стратегической ситуации, складывающейся на южном направлении, а также его возможное развитие на десяти и двадцатилетнюю перспективу. Результаты анализа доложены вам вх. 00-482569/96 и 00-4831109/96, позволю себе напомнить лишь выводы.

В настоящее время, как Британской империи, так и Японской империи на южных границах государства Российского удалось создать угрожающую для нас ситуацию. Пока угроза незначительна, но в промежутке десять — двадцать лет она станет определяющей на этом театре военных действий.

Угроза эта состоит в подавляющем численном превосходстве противника на этих направлениях при сокращающемся техническом превосходстве Российской Империи. Так, в материковой Японии численность населения уже превысила девятьсот миллионов человек, в Британской Индии она достигла миллиарда человек. При этом численность подданных Его Величества на южном и восточном направлении не превышает трехсот миллионов человек. Таким образом, по мобилизационному ресурсу противник превосходит нас уже на порядок.

Сокращается разрыв в техническом уровне вооружений, особенно с Японией. Так, если в шестидесятые-семидесятые годы Япония не имела совсем либо имела в незначительном количестве реактивные стратегические бомбардировщики, системы залпового огня большой дальности, дальнобойная артиллерия — сейчас все это производится, большей частью в самой материковой Японии. Последние провокационные действия на КВЖД показывают сокращающийся разрыв и в качестве легкого стрелкового оружия.

Аналитическим отделом ГРУ отмечается новая тенденция и в стратегии поведения стран-суверенов, по отношению к вассальным государствам. Если раньше и Великобритания в Британской Индии и островная Япония в континентальной своей части жестоко подавляли любые националистические организации и группировки, то теперь подавляются только те группировки, которые ставят своей целью освобождение своих стран от вассального гнета. Иные же группировки, ставящие целью завоевательную экспансию, не только не подавляются, но всемерно поддерживаются и поощряются. Так, в континентальной Японии (Китае) существует т. н. «Общество железного кулака», члены которого призывают к силовому захвату части территории «Российской империи» до Уральского хребта включительно. В Британской Индии в последнее время резко поменялась риторика некоторых организаций исламистского толка, в частности воссозданной «Аль Каида аль-Сульбах». Теперь они призывают к войне против неверных не только на Восточных территориях, но и на всей территории Российской Империи, ставя своей целью дестабилизацию Туркестана, Кавказа, Поволжья.

Приведенные во вх. 00-482569/96 расчеты показывают, сколь велик разрыв между рождаемостью на территории Российской Империи и на территории колониальных владений Великобритании и Японии. Так, при средней рождаемости в Российской империи 2,45 ребенка на семью, на Восточных территориях рождаемость выше — примерно 3,3 ребенка на семью, на территории континентальной России она ниже — примерно 2,0–2,3 детей на семью в различных регионах. Такой уровень рождаемости выше минимально необходимого для поддержания численности и минимального прироста населения страны — но несопоставим с рождаемостью в Британской Индии (в мусульманских районах около 5,0 ребенка на семью) и континентальной Японии (примерно 4,0 ребенка на семью). В экстраполяции текущего соотношения рождаемости на промежуток «+10» и особенно «+20» эта картина выглядит еще более угрожающей.

При этом, ситуация в Британской Индии и в России даже на Восточных территориях отличается кардинально. В Российской империи каждому подданному предоставлен некий уровень жизненных благ, таких как защита закона, в том числе защита от произвола властей, защита от внешней угрозы, защита от произвольного изъятия собственности, определенный жизненный уровень — жилье, работа, в основном высококвалифицированная, бесплатное среднее образование, частично бесплатная медицина, пользование общественными благами, такими как водопровод, канализация, отопление, электричество. Проще говоря — подданные Его Величества имеют весь набор благ, которые может предоставить развитое цивилизованное общество и сильное государство.

В континентальном Китае и особенно в Британской индии нет и десятой доли перечисленных благ. В континентальном Китае например практикуется полурабский, низкоквалифицированный труд на фабриках за десятую долю того, что получает за свою работу русский рабочий, само государство по своей сути является оккупационным, и не предоставляет никакой защиты от произвола. Законодательством закреплено, что максимальное наказание японца за убийство китайца — штраф, в то же время убийство китайцем японца карается смертной казнью. Любого китайца могут произвольно арестовать, пытать, заключить в тюрьму, периодически японская военная полиция «кемпетай» производит массовые зачистки городов от «преступных и враждебных элементов», при этом практикуются казни на месте без суда. В северной Индии люди живут в ужасающих условиях, вынуждены трудиться на землях британских феодалов за незначительную долю выращенного урожая. Последние восстания в Северной Индии были жестоко подавлены с помощью ковровых бомбардировок и артиллерийских ударов.

В этих условиях, что индусу-мусульманину, что китайцу совершенно безразлично — жить ему или умирать. Ему нечего терять, он ненавидит все и вся, у него нет никаких жизненных перспектив — и такой человек, готовый отдать жизнь за те цели, которые ему внушили становится крайне опасным.

Симптомы новых форм войны уже есть. Первые террористические акты с использованием террористов-смертников, сознательно жертвующих своей жизнью без малейших шансов уцелеть, были отмечены еще в тридцатые — сороковые — пятидесятые годы на Восточных территориях. Но это были именно единичные акты террора, акции отчаявшихся и большей частью ни с кем не связанных людей. В шестидесятые годы смертничество (шахидизм) сошло на нет, чтобы возродиться в новой форме в девяностых. Так в девяносто четвертом году отмечено использование смертников в двух террористических атаках, в девяносто пятом — в пяти, в нынешнем двухтысячном году смертниками было совершено уже шестьдесят семь террористических вылазок. При достигнутом высоком технологическом уровне развития государства Российского возможна новая, еще более опасная форма шахидизма — внедрение на особо опасные производственные объекты шахидов — смертников с задачей совершить террористический акт с причинением максимального ущерба. Шахид-смертник за пультом управления крупного нефтеперегонного завода может принести столько же время, сколько все остальные террористы вместе взятые.

Предлагаемые Главным оперативным управлением Генерального штаба крупномасштабные военные операции (на территории Индии — план «Магацитл», на территории Континентальной Японии — план «Цунами») считаю нецелесообразными к исполнению по следующим причинам:

1. И в том и в другом случае военная операция будет означать широкомасштабную агрессию, причем в каждом конкретном случае это будет агрессия против территорий, суверены которых обладают ядерным оружием и средствами доставки. И в этом и в другом случае агрессия будет сопровождаться тяжелыми потерями. Российская же империя утратит имеющийся авторитет на международной арене как государство-агрессор.

2. И в том и в другом случае, даже если операции закончатся успехом — мы будем вынуждены либо оккупировать значительную, населенную враждебно к нам относящимися людьми территорию (северная Индия), либо вкладывать огромные ресурсы в рекультивацию территорий, разрушенных войной и хищническим хозяйствованием государств — суверенов (Континентальная Япония, Индия). В то же время ни континентальная Япония, ни Индия не могут дать нам ничего такого, чтобы экономически или геополитически оправдало бы их захват. На их территории нет ни образованного населения, ни значительных природных ресурсов, ни выгодного геостратегического положения. Даже в случае выигрыша мы все равно окажемся в проигрыше.

Но и оставлять складывающуюся ситуацию без реагирования — смерти подобно. По данным лондонской, токийской, делийской резидентур ГРУ определенные силы как в Японии так и в Великобритании ведут активную работу по подготовке агрессивного блока этих двух стран с возможной целью на будущее — нападение на Российскую Империю и отторжения наиболее богатых природными ресурсами ее земель — Сибири, Дальнего Востока, Восточных территорий. Возникающий союз будет превосходить нас по численности населения и, соответственно по мобилизационному ресурсу примерно в три раза. Индия и континентальная Япония имеют общую границу, а от массированного вторжения на Восточные территории и территорию Персии как нашего вассала их будет отделять всего лишь Афганистан. Остановить возможное нападение можно будет лишь с применением тактического, а возможно и стратегического оружия массового поражения.

Выходом из складывающейся ситуации, вижу принятие адекватных мер и дестабилизацию обстановки прежде всего в Британской Индии за счет резкого усиления шиитской общины ислама.

Шиизм — одна из двух ветвей ислама, общая численность шиитской уммы (общины) составляет примерно 10 % от общей численности последователей пророка Мохаммеда. При этом только в двух регионах наблюдается преобладание шиитской ветви ислама над суннитской — это Персия (примерно 90 % от общей численности верующих) и Месопотамия (примерно 50 % от общей численности). В остальных регионах, где распространен ислам, численность шиитов не превышает 10 % (Афганистан — примерно 7 %, Британская Индия — примерно 5 %).

Раскол ислама на шиитскую и суннитскую ветвь начался на 61 год Хиджры со зверского убийства внука Мохаммеда, шейха Хусейна в г. Кербела. С этого времени последователи Хусейна считаются шиитами, последователи тех кто его убивал, считают шиитов еретиками и относятся к ветви суннитов.

Живя веками во враждебной обстановке, под постоянным страхом смерти, шииты создали замкнутые, автономные общины, приобрели ряд полезных обычаев таких принцип «такия» — то есть мысленного отречения от того что ты говоришь, проще говоря — не караемой Аллахом лжи. Последователи суннизма, преследовавшие шиитов долгие годы, считаются последними вероотступниками, убившими внука пророка и заслуживающими мучительной смерти.

Выход из геополитического тупика видится мне во всемерном усилении вассального государства Персия как государства шиитов и противовеса суннизму и особенно ваххабизму. Руководитель государства, шахиншах Мохаммед Хоссейни является истовым мусульманином шиитом, что он неоднократно публично подчеркивал. Население Персии составляет около семидесяти миллионов человек, рождаемость примерно 4,5 ребенка на семью. Государство довольно развито в промышленном отношении, имеет собственные производственные отрасли четвертого и даже пятого переделов, по лицензии производит автомобили и самолеты, самостоятельно — корабли и железнодорожную технику. Сам шахиншах Мохаммед имеет давний опыт тесных отношений с Российской Империей, что неоднократно подчеркивал.

Основной проблемой Персии в данном случае является отсутствие армии, но эту проблему легко решить — создать нечто вроде народного ополчения, максимально усилить и перевооружить жандармерию и Гвардию Бессмертных.

Персия должна стать основной возрождения и всемерного усиления шиизма, она должна провозглашать и воплощать в жизнь лозунги освобождения правоверных от оков британской оккупации, всемирной шиитской уммы на основе великой Персии с включением туда Афганистана и Северной Индии. Возможно также включение в состав Великой Персии некоторых территорий севера Континентальной Японии, являющихся местами компактного проживания мусульман.

Персия в данном случае послужит нашим геополитическим тараном, фактором нестабильности и дезорганизации тыла возможных стран-агрессоров. В случае, если шииты Афганистана и Индии объединятся в намерении дестабилизировать обстановку и создать единое шиитское государство, ни Британия не рискнет активно действовать в Западном направлении, ни Япония не рискнет посягать на Сибирь при наличии серьезного источника нестабильности на западной границе. В любом случае шиитский фактор будет серьезным и весомым при принятии решения о возможности нападения на Россию.

В то же время, сама Россия не будет нести прямой ответственности за действия Персии, и так имеющей на международной арене не слишком хорошую репутацию. Россия будет участвовать в геополитической игре лишь как гарант ненападения на Персию и как «держатель» шиитского фактора, козыря при переговорах.

Исходя из всего вышеизложенного предлагаю:

— Принять трехлетний план усиления военной мощи Персидского государства (прилагается).

— Наладить канал оперативной связи с двором шахиншаха Мохаммеда, используя возможности резидентуры ГРУ и аппарата Главного военного советника в Персии.

— Приступить к подготовке запасных позиций шиитского сопротивления в Междуречье, используя оперативные возможности ГРУ.

Провести переговоры с шахиншахом Мохаммедом готов лично.

Докладываю на ваше усмотрение.

Начальник ГРУ ГШ.

Генерал-полковник.

Штанников К.Г.

Я перечитал этот документ два раза. Раз, потом еще раз, пытаясь вникнуть в его смысл. Просто потянуть время, чтобы все обдумать.

На самом деле — план не так плох. Как говорил Каха Несторович — мы должны поджечь их дом, прежде чем они подожгут наш. Но вот тут то и скрывается дьявол, который как известно всегда — в деталях. В любых играх нужно знать меру и не переходить грань, каковая бы ни была ситуация. Цакае это было легко сделать — он по натуре гражданский человек, контрразведчик, ни дня не служил в армии. Потому и меры, которые он предлагал — были направлены на разъедание противника изнутри — но ни в коем случае не на нападение, прямое или косвенное. А вот тут, в этом плане — дали волю военным. Причем — военным не самым достойным, если судить по тому, к чему все это идет. Скорее даже не так, неправильно… Просто шахиншах Мохаммед, человек, родившийся и выросший на Востоке, совершивший государственный переворот, умудряющийся в течение долгого времени крепко держаться на плоту, плывущему по безбрежному морю ненависти — просто переиграл тех, кто реализовывал план. И серьезно переиграл. Если хочешь пообедать с дьяволом — готовь большую ложку.

Интересно — возможно, он переиграл даже меня. Тот удар по Афганистану — против кого он был направлен? Хотя… скорее всего — против своих политических противников. В мире Востока террорист и политический противник — одно и то же, а политика делается зачастую террористическими методами. Мы так и не изменили Восток на протяжении нескольких десятилетий, мы вынуждены играть по его правилам, а не своим. Мы доминируем на Востоке только потому что сильны — а там уважают силу.

Когда же мы ослабеем — они первые набросятся на нас.

— Кому это было доложено?

— Раевскому.

— Его Величеству?

— Нет. Все осталось на уровне Военного министерства.

Интересно… Более чем.

— А вы это получили…

Вместо ответа Владимир Владимирович снова улыбнулся. Понятно — Третье отделение не следит за чужими — оно следит за своими и работает против своих. Собственно говоря… я кажется даже знаю, почему и ради каких интересов участвует в игре Путилов. Его задача двойственна — сковырнуть верхушку военного министерства и удалить от двора лично фельдмаршала Раевского, супруга сестры Государя. При возможности — даже сменить военного министра. Возможно еще — у Путилова есть какие-то интересы на Востоке и ему там наступили на ногу. Думаю — он и сам не готов к игре такого уровня, он готов к обычным бюрократическим интригам и к подковерной возне — но не к войне не на жизнь, а насмерть с заговорщиками и предателями. Я даже не исключаю, что сейчас он испугается и даст задний ход.

Что же у нас за общество-то такое. Во что мы превращаемся? Дед рассказывал, что в шестидесятые годы была целая кампания травли дворян — все призывали, чтобы на ответственных постах было как можно больше выходцев из простых, недворянских сословий. Какие-то уступки общественному мнению сделал еще Александр Четвертый, потом и нынешний Император поспособствовал. И к чему мы пришли? Вот к этому? Одни помогают диктатору обзавестись ядерным оружием — не поверю что без денежного интереса. Не поверю! Тот гражданский хлыщ, представитель Атомстроя в Персии — он явно получил, ГВС мог и просто по глупости что-то сделать, а тот точно «принял за пазуху»[563]. Второй самозабвенно воюет против своих, собирает компромат, расшатывает кресла — просто так, потому что мало власти. Вот к этому мы пришли — с простолюдинами у власти?

А сам-то я — имею право так говорить? Или князь Абашидзе не дворянин? Или я — не дворянин? Имею ли я право обвинять кого-то после того, что произошло?

— Вы собираетесь докладывать Государю?

— Прежде чем продолжать разговор, сударь — я бы хотел послушать и вас.

Вот теперь — можно.

— Меня? Извольте. Относительно ситуации в Междуречье — что, собственно говоря, и было одной из целей моего задания. В Междуречье действует крупная группа заговорщиков из Черной Гвардии. Во главе — генерал-губернатор, князь Абашидзе. Все, кто возглавляет силовые структуры — активные участники этой группы. Цели группы — скорее всего государственный переворот, но точно сказать не могу.

— Откуда у вас такая информация?

— Оттуда, что я теперь тоже член группы. Не так давно я, Абашидзе и еще несколько людей бессудно расстреляли двоих евреев из Хаганы. Может, они были виновны во взрыве отеля Гарун аль-Рашид. А может — и нет. Тем не менее — мы это сделали. И я подозреваю, что где-то есть пленка с записью сего действа.

По тому, как вытянулось лицо Путилова, я понял, что и этого он не ожидал.

— Скажите честно, Владимир Владимирович. То задание, которое дали Вы мне перед отъездом — это отвлекающий маневр? Мол — есть человек, уже известный как разведчик, он то и дело мотается в Багдад с непонятными целями. Все внимание контрразведчики естественно уделят ему. Вы ведь не ожидали, что в Багдаде творится такое?

— Вообще-то нет. Наоборот, этот регион всегда числился на хорошем счету. Там если и были какие-то эксцессы — то они быстро пресекались.

— Ну вот. Теперь вы знаете, какой ценой это пресекалось. Между генерал-губернатором Абашидзе и шахиншахом Хоссейни очень мало разницы, хотя ни один из них не признается в этом. Оставим все как есть? Или — будем действовать?

На выработку плана действий у нас ушел почти час. Путилов все же согласился войти к Государю с докладом о том, что творится в Персии — надо было это пресекать тем или иным способом и немедленно. Появление ядерного оружия в руках человека подобного Хоссейни могло привести к непредсказуемым последствиям.

Что же касается информации о Черной Гвардии, то я предложил — а Путилов облегченно согласился — пока держать всю информацию нереализованной. Мы слишком мало знали о Черной Гвардии. Какие цели они преследуют? Как далеко все это зашло. Сколько еще в стране таких тихих, «находящихся на хорошем счету» омутов, в которых водятся черти? Пока ответов на эти вопросы нет — информация эта не может быть реализована. Привлечем к ответственности одних — останутся другие.

Какое-то время я думал, что к Черной Гвардии относится и сам Путилов. Потом понял — не со стопроцентной гарантией, но все же понял — нет, не относится. Такие там просто не нужны. Это очень талантливый бюрократ и не более. Не стоит искать великое злодейство там, где есть только мелкая подлость.

Но мы кое-что упустили. Ни Путилов, ни я не были специалистами в атомной отрасли, нахватались по верхам — и кое-что упустили. Ни один из нас не знал про то, что в Афганистане находятся единственные в мире месторождения обогащенного урана, в котором доля оружейного урана-238 составляет более процента, против десятых и даже сотых долей процента в обычной руде, в том желтом кеке, который мы закупаем у Священной Римской Империи и у буров с их африканскими владениями. При таком исходном материале процесс обогащения ускоряется в разы, и Харон потому ошибся — атомная бомба у шахиншаха уже была.

Но это уже не имело для него никакого значения. Все планы, которые долгими годами лелеял и вынашивал этот выдающийся человек и незаурядный правитель — были повержены в прах. И наши планы — тоже. две чашки чая (турецк.)

14 июля 2002 года

Виленский округ, сектор Ченстохов

Ночной затяжной прыжок да еще и с грузовым контейнером, привязанным фалом к ногам — это не шутки. Когда только разрабатывали схему десантирования — подумали десантировать грузовой контейнер на отдельном парашюте, но решили что не стоит — мало ли куда он попадет. Поэтому контейнер — сорок килограммов — пристегнули к нему. А общий вес всей конструкции — его, парашютов, контейнера — сто семьдесят пять килограммов. И хотя парашют рассчитан на двести… а страшно было не это.

Первые несколько секунд граф просто орал, беспорядочно кувыркаясь в воздушных потоках, своим истошным криком и ругательствами он хотел вытолкнуть из себя страх, выгнать его, выплюнуть в эти облака и это звездное небо. Потому что если страх не унять — он убьет тебя.

Одно дело — прыгать днем, в составе группы. Совсем другое — ночью и одному. Совсем другое дело.

Потом он начал вспоминать. Вспоминать то, чему его учили: посмотри на то, как вода обтекает разные препятствия. Воздух в свободном падении — это та же вода. Если ты просто сожмешься в клубок — то так камнем и упадешь на землю, никто тебе не поможет. Твое туловище — это центр, через него проходит ось. Руки и ноги — на сорок пять градусов от оси. Между руками и ногами — получается девяносто градусов. Так ты перейдешь в контролируемое падение.

Но это сказать просто — а сделать… Воздух на скорости свободного падения по плотности превосходит воду, ночью ты не видишь где верх, а где низ, ты просто летишь, кувыркаешься и орешь. И разобьешься, если не сделаешь что должен.

Каким то чудом он вытянул правильно одну руку, неконтролируемое вращение во всех плоскостях сразу приостановилось. Потом он сумел правильно поставить ноги и оставшуюся руку, почувствовал, как воздушный потом подхватывает и плотно поддерживает его, он был невесомым и упругим. Вращение прекратилось, и он повис в воздухе в странной, раскоряченной позе, как паук, едва удерживаясь.

Автомат раскрытия был установлен на восемьсот метров над поверхностью, обычно спецы устанавливают на двести — триста, чтобы не маячить в воздухе летучей мышью, пусть и с темным парашютным куполом. Ему сделали восемьсот, чтобы он успел сориентироваться и понять, где нужно приземляться. Но все равно рывок был сильным — таким сильным, что потемнело в глазах, а через долю секунды последовал еще один, не менее сильный рывок, едва не погасивший только что развернувшийся купол парашюта. Это тормозился грузовой контейнер, хорошо, что в составе фала, которым он был пристегнут — был специальный амортизатор, растянувший и частично погасивший рывок тяжелого контейнера.

Как бы то ни было — он был жив, и висел в тихом, черном небе, подвешенный под стропами парашюта, приближаясь к земле. Самое время было осмотреться.

Сектор Ченстохов — это край приграничный, там на удивление немного фермеров, по понятным причинам. Но были. Местность — в основном поля, перемежаемые перелесками, небольшие селения, сильно похожие на маленькие городки, с мощеными улицами, площадью, ратушей и костелом — больших городов в этом крае не было, даже Ченстохов сохранил какой-то налет провинциальности, несмотря на полмиллиона жителей. Поля были засеяны — поляки в этом смысле аккуратисты, и почвенники, пусть контрабанду каждый второй гоняет, а оставшиеся ему так или иначе помогают, но если есть земля — надо ее обработать и засадить. Раньше приграничье патрулировали казаки, искали контрабандистов — теперь этого не было.

Какие-то огни были слева и сзади, там приземляться явно не стоило. Огни, кстати, какие-то странные — костры, что ли, явно не электрическое освещение. Под ним же была чернота, оставалось только сориентироваться, чтобы не сесть на лес, там можно было поломаться.

Сориентировался он, когда до земли оставалось метров двести, лес выглядел такой темной массой, поле было более светлым, хотя хлеб еще не поспел, убирать было рано. Как управлять парашютом он помнил, самое главное — не делать резких движений, чтобы не погасить купол, это точно так же как управляешь лошадью. Он мягко потянул на себя «вожжи» управляющих строп с правой стороны, и почувствовал, как парашют ему подчиняется.

Первым на поле упал большой мешок, он сгруппировался — и упал в колосья сам. Этот парашют, планирующий — он позволял приземляться намного мягче, чем на обычном круглом парашюте, поскольку можно было перевести падение в движение вперед за счет планирования купола до самого последнего момента. Он так и сделал, земля больно ударила по ногам, он машинально пробежал шаг, второй и грохнулся.

Пару минут он лежал, приходя в себя. Похоже, ничего не сломал — ну и хвала Иезусу. Он был жив, он приземлился — и это было самым главным.

Купол парашюта уже погас, он попытался встать, но что-то потянуло его обратно к земле. Фал! Он и забыл про него. У него был маленький фонарик на снаряжении, но он не рискнул его включать, вполголоса ругаясь, нащупал застежку и отстегнул. Потом медленно, как пьяный встал, чего делать не стоило, осмотрелся.

Приземлился он как нельзя лучше — на поле, засеянное пшеницей, на взгорок. Левее, шагах в ста начинался лес, не перелесок — а именно лес, самый настоящий. Правее, примерно в паре километров — темнело небольшое селение, кое-где светились окна — маленькими маячками в ночи.

Рассиживаться здесь, посреди поля — не стоило.

Первым делом он избавился от привязной системы парашюта, собрал искусственный шелк в охапку и подтащил туда, где лежал контейнер. Потом достал из кармашка монокуляр ночного видения, примитивный но «долгоиграющий», потребляющий совсем немного энергии и включил его. Потом в зеленом мареве начал распаковывать контейнер.

Основой контейнера был большой рюкзак десантника, заранее набитый всем необходимым и чехол с оружием. Чехол был интересный, такой совсем недавно приняли на экспериментальное снабжение — надувной! А что — упаковывают же компьютеры в пленку, в которой есть маленькие, наполненные воздухом пузыри, которые играют роль амортизаторов при ударах и сотрясениях. Вот и тут так же, причем чехол был ровно в три раза легче предшествующей модели.

Первым делом он распаковал оружие самообороны — маленький пистолет-пулемет, сделанный как ни странно тем же конструктором, который сделал и штурмкарабин, и в честь его же названный — КЕДР-4, Конструкция Евгения ДРагунова -4. В отличие от обычного, у этого рукоятка и спусковой крючок были отнесены назад, к горловине магазина, как бы обхватывая ее — и получился пистолет-пулемет по схеме знаменитого североамериканского Инграм[564], про который в местах оных говорили что без него macho не macho[565]. Для того, чтобы уравновесить новый пистолет-пулемет — на стволе был закреплен несъемный глушитель, а под ним — лазерный прицел. Весило все это чудо в снаряженном состоянии примерно два с небольшим килограмма и позволяло уложить все тридцать пуль в цель размером с дверцу машины. Еще лучше был сделанный по классической схеме богемский Скорпион, к которому граф Ежи уже привык за время своих скитаний по взбаламученной Польше — но у спецов-чеченцев Скорпиона не было, и доставить его коллекцию вооружения из расположения седьмой бригады не успели.

Вставив магазин — патрон в патронник он достал заранее по совету чеченцев, и сняв автомат с предохранителя, он положил его рядом и занялся винтовкой. Винтовка при десантировании не пострадала, первым делом он убедился в этом. Разложил приклад, присоединил термооптический прицел, осмотрелся по сторонам — если в лесу или где его ждут — то они выдадут себя, от термооптики почти невозможно укрыться. Но никого не было — мир был представлен в серо-черном цвете, разделенный на четыре куска тонким красным перекрестьем прицела. Для проверки того, не сбился ли прицел, граф Ежи выстрелил и сбил ветку. Потом выключил термооптику — батарейки не вечные, и положил винтовку рядом. Ее он так и закинет на спину в чехле, чтобы не повредить при падении, а автомат у него будет постоянно при себе.

Распределив боеприпасы по разгрузке, он постарался взвалить на плечи тяжеленный рюкзак. Получилось, но не с первого раза, рюкзак был тяжелый. Все-таки он был штаб-офицером Гвардии, а не Командования специальных операций, и такой рюкзак был ему внове.

Пыхтя, сопя, сцепив зубы он все таки оттащил парашют и все ненужное в лес, там саперной лопаткой выкопал яму, небольшую, только чтобы замаскировать, завалил все туда, и засыпал яму землей, а сверху бросил веток и сучьев. Он не знал о том, чтобы спрятать что-то надежно — нужно было аккуратно подрезать верхний слой почвы саперной лопаткой и осторожно вынуть его, куском или кусками, а потом копать. Как выкопал и спрятал — сверху надо было посыпать землей, а потом аккуратно положить обратно вырезанные лопаткой куски дерна. Вынутую же землю нужно было отнести куда подальше и рассыпать, чтобы она не указала противнику место, где было что-то закопано, поэтому у спецназовцев вынутую землю кладут не на землю, а на плащ-палатку или на кусок полиэтилена, который имеет при себе каждый, кто отправляется за линию фронта. Происходило как раз то, что и предсказывал полковник Кордава — граф Ежи не было достаточно подготовлен, чтобы действовать за линией фронта, ни в группе, ни тем более в одиночку. Но сам он этого не знал, и считал что все сделал правильно.

Покончив с маскировкой, граф Ежи взглянул на прибор, который он укрепил на руке — гибрид компаса и прибора приема глобальных координат. Первым делом, он должен был выяснить судьбу казачьего лагеря, с которым была потеряна связь, основного в этом секторе. Разведчик уже прошел над этим лагерем, дешифровка снимков показала, что лагерь пуст, а в нем следы сильного боя и есть сгоревшая техника. Но все равно — понять, что произошло, есть ли выжившие казаки, которые могли уйти в леса, могла только наземная разведка. Все то, что было вбухано за последние годы в разведку воздушную и космическую все таки не могло до конца заменить опытного человека на земле, у самого места событий. Снимки могли дать ответ на вопрос «что» и «где» — а вот на вопросы «как» и «почему» ответ мог дать лишь человек.

Граф Ежи инстинктивно выбрал правильный путь — лесом, но не заходя в него далеко и видя дорогу. Все дело было в том, что здесь лес был «пробран» крестьянами, приходившими сюда за валежником, и под ногами ничего не хрустело. Если бы он пошел глубже в лес — то мог бы и заблудиться, несмотря на наличие прибора ориентирования, а по дороге… тут понятно, что могло бы произойти. Идти было очень тяжело, рюкзак он пробовал перед взлетом и сказал, что выдержит — но поднять его на руках это одно, а вот тащить эту тяжесть километр за километром — совсем другое.

Примерно через час он вышел на точку, откуда хорошо было видно одно из сел, до него было метров пятьсот. Просто ради любопытства решил посмотреть, тем более что дальше тепловизор и не брал. Выйдя к самому краю леса, он обвязал ствол дерева лентой, какую взял с собой, с лентой было что-то типа небольшого крючка. Вот на этот крючок он и положил ствол снайперской винтовки, приложив приклад к плечу. Так было принято охотиться в Европе, если не с загона, а со стационарных позиций, теоретически это было неправильно, потому что при стрельбе ствол должен быть полностью свободен, иначе СТП, среднюю точку попадания «поведет» — но он не собирался стрелять. Он собирался просто посмотреть.

А посмотреть было на что.

Прежде всего он обратил внимание на большой гурт сена рядом с селением, и ему он показался странным — он не так хорошо знал крестьянскую жизнь, но полагал, что сложенное на зиму сено должно складываться так, чтобы гурт был выше и уже. Несколько минут напряженного рассматривания подтвердили его опасения — под сеном скрывалась бронетехника! Он не смог понять, какая именно, но там ее было от четырех до шести единиц. Откуда она взялась — было непонятно.

Село было живо, и даже очень. Термооптический прибор давал хорошую картинку, и почти сразу он выяснил, что на обоих концах села есть что-то вроде постов. На одном постовой дрых, сидя на открытом воздухе в чем-то напоминающем кресло, еще один постовой находился наподалеку в кустах… с паненкой, в общем. На другом конце села пост представлял собой казачий БТР, стоящий открыто, был ли там кто в машине — непонятно, по крайней мере у открыто стоящего пулемета никого не было.

В селе, несмотря на ночь — где-то горели фонари, где-то был народ. В одном месте на открытом воздухе несколько человек отдавали должное местной зубровке или самогону, еще в одном пан отдавал должное своей паненке. Еще одна парочка занималась делом у небольшой речушки, на окраине села.

И все это было бы хорошо, если бы не три сгоревших здания, сгоревшая ратуша, пулеметное гнездо на колокольне костела и танк, самый настоящий танк, явно устаревший но в опытных руках нарезная пятидюймовка способна на многое. Он был замаскирован под открытым навесом, под которым раньше хранили сено для скота — так чтобы не видно было с воздуха. Его тоже попытались завалить сеном и завесить маскировочной сетью — но не так тщательно, как на околице. Понадеялись на крышу навеса.

То есть — в селе квартирует воинская часть с несколькими единицами бронетехники. Кто против — тех скорее всего давно убили или изгнали, но остальные очень даже за, судя по виденным сценам.

Интересно, что они будут делать дальше?

Отвязав эластичную ленту от дерева, граф Ежи убрал винтовку и продолжил путь.

К утру он вышел на сербскую деревню — это было совсем рядом от первого пункта его назначения, от полевого лагеря казаков. Сербская деревня привлекла его двумя обстоятельствами. Во-первых — постройкой, она была построена так, чтобы дома образовывали сплошную линию обороны. Во-вторых, жутким состоянием деревни.

Уже было достаточно светло и термооптический прицел можно было не использовать, поэтому он его снял и убрал. Оптический же прицел с просветленными линзами в предрассветном сумраке дал такую страшную картину, что граф Ежи предпочел бы того не видеть.

В деревне шел бой и бой страшный. Стены — в проломах, явно от крупнокалиберного пулемета, а какие-то — и от чего похуже. Все стены буквально исхлестаны очередями, живого места не от оспин, меток от пуль. Все дома сожжены, летают, каркают вороны. Трупы, неприбранные — какие-то просто втоптаны в грязь, какие-то висят на столбах, превращенных в виселицы.

Каркают вороны, их просто море. Черные вестницы смерти.

Бойня…

Граф Ежи опустил винтовку, закрыл глаза.

Он был поляком, и поэтому был против того, чтобы на польской земле жили переселенные сюда сербы. Он знал, откуда взялась земля, на которой поселили сербов — ее отняли у поляков за рокоши. Но он знал и другое. Во-первых — многих из тех, кого взяли за рокоши не посадили в тюрьму — а выселили на Урал и в Сибирь, и даже дали землю и подъемные. Согласитесь, более чем мягкое наказание за злоумышления против престола и вооруженный мятеж. Каждый раз после рокоша вешали — но количество повешенных исчислялось максимум сотней человек, большей частью наказанием была именно высылка в другие края. Сербам эту землю давали бесплатно, и они здесь жили, это была польская земля — но все равно это не основание для того, чтобы устроить здесь геноцид.

А это был именно геноцид. Этническая чистка. Целое село расстреляли и сожгли. И за такое, по совести, ответственность должна быть, и ответственность куда суровее, чем высылка в другие края. Государство не начинается с открытых дверей тюрем и геноцида, вырезания всех, кто не такой как ты. Если сербы ходят в православную церковь, а не в костел — это не основание для того, чтобы убить священника и поджечь церковь, а тут именно это и сделали.

Немного придя в себя, граф Ежи достал флягу, сделал пару глотков воды, потом разжевал и проглотил несколько питательных таблеток, не бог весь что и обед не заменяют, пусть и сухпайком — но голод утоляют.

Ему было стыдно за свой народ[566].

Стыдно — не стыдно — но надо было готовиться к дневке. Он решил передвигаться только по ночам, а днем отдыхать и вести наблюдение со стационарной позиции.

С этой мыслью, граф направился дальше, прошел примерно с полкилометра, прежде чем нашел дерево, которое его устроило. Примерно такое же, на котором он устроил себе домик в поместье, там была развилка ветвей на высоте примерно десять метров над землей, вполне хватит и для того, чтобы немного поспать, и для того, чтобы вести наблюдение. Он снял с ноющих плеч рюкзак, привязал к нему веревку, потом вскарабкался на дерево и на веревке подтянул туда рюкзак. Осмотрелся — место как нельзя лучше, дерево на самой опушке, и с него можно не только вести наблюдение, но и простреливать подходы к лесу.

Привязав рюкзак к дереву, чтобы не упал, он достал маскировочную семь, наподобие рыбачьей и небольшую, но мощную подзорную трубу от Цейса. Маскировочной сетью он накрылся, после того, как залег — а трубу поставил на максимальное, шестидесятикратное увеличение, и начал просматривать то, что было впереди — а впереди, километрах в двух был полевой казачий лагерь сектора Ченстохов.

Увиденное не радовало.

Несколько легковозводимых ангаров с распахнутыми настежь створками, в жилой зоне явно погулял огонь. Две машины, обе сгорели, стоят на ободах — Выстрел и небольшой внедорожник. Разгромленные модули, палатки либо снесены, либо сгорели. Не видно ворон — а это значит, что трупов нет.

Граф Ежи отличался наблюдательностью и острым умом, и поэтому он сумел разглядеть то, что ему никак не понравилось, и то чего не углядели дешифровщики на снимках авиаразведки. Здесь было два поста на въезде, один отстоял от другого примерно на пятьсот метров, и на первом и на втором были капониры для техники и полевые укрепления для солдат. Все было пусто — ни солдат, ни техники — даже пулеметы сняли. Но самое главное — ни на первом посту, ни на втором не было ни следов боя, ни разрушений — вообще ни единого следа от пули или взрыва.

А так не должно было быть. При штурме эти посты должны были принять на себя первый удар, там разрушения должны были быть максимальными. А если не было боя — значит, либо казаки просто ушли, что невозможно, учитывая следы боя в периметре, либо…

Либо их как-то взяли врасплох. Кто-то проник внутрь периметра, беспрепятственно миновав оба кольца периметра — и внешний и внутренний, и завязал бой уже внутри. Это был не удар и не десант с вертолета — ни крыша ангара, ни крыша навеса для мехпарка не повреждены, а если бы огонь велся с вертолетов, то повреждены были бы именно они, в первую очередь. Захватить расположение казаков было бы невозможно, если только…

Если только кто-то из казаков не провел врага внутрь. Кто-то — кому доверяли и перед кем распахнулись ворота.

Предатель!

Граф Ежи сложил трубу и убрал ее в рюкзак — на случай, если придется срочно сматываться отсюда. Привязал себя той же эластичной лентой к дереву, просто передвинув карабин и растянув ее до предела — чтобы не свалиться во время сна. Лучше бы ему это не делать, потому что в случае чего привязанный человек лишается свободы движения — но он это сделал.

И заснул.

Не зная, что его заметили и за ним уже следят.

К его чести надо сказать — что он не проспал. Переиграл тех, то решил его взять живьем.

Спецназовцы вырабатывают за время службы особый тип сна, они и спят и не спят одновременно. Каждые пять-десять минут они просыпаются, находясь в этаком полусне оценивают обстановку и снова засыпают. Обычные люди так спать не могут, а граф был совершенно обычным человеком, пусть и офицером, он не проходил курса специальной подготовки. Но зато ему не раз и не два приходилось ночевать на деревьях и лазать по деревьям — в их имении деревьев было много, лазать по ним с окрестными пацанами, прыгать с них, воевать на них — было любимым занятием. И потом он даже во сне почувствовал, что по дереву кто-то лезет, а этот кто-то мог быть лишь человеком. Проснувшись, он первым делом осторожно снял с предохранителя пистолет-пулемет, он был у него под рукой, примотан ремнем. Предохранитель здесь был удобный, не щелкал как на АК и перевелся в режим огня очередями бесшумно. Теперь надо было решать — либо прыгать и уже в падении попытаться открыть огонь, либо бросить гранату, либо попытаться взять того, кто лезет сейчас к нему. Поразмыслив, граф выбрал третье — если бы его хотели убить, уже убили бы, окружили дерево и открыли бы огонь изо всех стволов, дело нехитрое. Тот, кто лезет по стволу хочет посмотреть, кто он такой, а не убить — возможно, это свои. Хотя… в нынешние времена сложно различить, кто свой, а кто чужой.

Выждав момент, он сделал только одно, но верное движение — дернулся, чтобы повернуться, и так и пристегнутый к стволу схватил одной рукой человека за шиворот, второй — сунул ему под нос дуло оружия.

— Тихо!

У человека был нож, хороший нож — но они посмотрели друг другу в глаза, и человек понял, что пытаться — бессмысленно.

И тут же, граф Ежи уловил — осторожный шорох шагов внизу, те кто окружил дерево поняли, что произошло, и отступали, чтобы не попасть под огонь или разрыв гранаты.

— Эхо — сказал граф, и понял, что на того, кого он поймал, это не произвело ни малейшего впечатления. Не понял, что ли?

— Эхо, говорю.

— И что?

Голос у человека был сиплым, сам он — неопрятный, небритый, от него тяжело пахло потом и землей. Нехорошо-с…

— Из казаков, что ли? — наугад спросил граф, пока человек не сделал какую глупость, и опять таки по глазам понял, что попал в самую точку.

— Из них. А ты с какого сословья?

— С дворянского. Граф Ежи Комаровский, лейб-гвардии гусарского.

Такое представление имело двойной смысл — он не знал, кто перед ним. Сказано — из казаков, но и соврать запросто могут. Если повстанцы — то произнесенное имя представителя польского шляхтича, причем не из загонковой шляхты[567] тормознет их от того, чтобы без разговоров начать стрелять. Если казаки — тоже поостерегутся, дворянин как никак. В общем — ему надо было выиграть время, чтобы сориентироваться, и он так его выиграл.

— И что будем делать, ваше благородие?

— Сколько вас?

Человек не ответил.

— Поговорим? Не стреляйте.

— О чем нам гутарить, пан?

— О жизни. Ты спускаешься. И стоишь как вкопанный. Брошу гранату — все на небесах окажемся. Ты старший?

— Нет.

— А я со старшим разговор иметь хочу — граф Ежи отпустил человека — пошел!

Пока человек спускался, граф расстегнул карабин на до предела натянувшейся ленте, обретая свободу действий, достал гранату, разогнул усики и пропустил палец в кольцо. В отличие от этого… незнамо кого, граф не стал спускаться с дерева, он просто спрыгнул с него, не выронив ни пистолет ни гранату.

Несколько стволов было нацелено на него.

— Так. Кто старший?

Он не думал, что старший сразу выйдет — но он вышел. В грязном камуфляже без знаков различия, заросший бородой, с богемской автоматической винтовкой в руках.

— Доброго здоровья, пан граф — сказал он, не обращая внимания на направленный на него ствол — не припоминаете?

Что-то было в этом человеке знакомое, хотя похож он был на откровенного бандита.

— Не припоминаю.

— Под настроение попал… Мог бы и огрести и за себя и за того другого пана, как говорится… — спародировал его самого человек, и тут же снова, подражая теперь уже голосу отца — Цыц! На действительной — не на действительной, какая разница!? Я сказал! Представить к Георгию!

Иезус-Мария…

— Вы сотник… с этого сектора, вы здесь служили. Отец вас к Георгию приказал представить. Обстреляли еще вас…

— Так точно. Перед вами — все кто остался, казаки сектора Ченстохов, пан граф. И сербы. Остальных уже нет в живых.

Казаки и сербы — а их оставалось к этому времени девятнадцать человек — квартировали прямо в лесу, нашли что-то типа волчьего логова, видимо от контрабандистов осталось. Расширив эту нору, они вытащили лишнюю землю подальше и разбросали ее, а сам вход был искусно замаскирован — не знаешь что искать — не найдешь. Вниз вел лаз, что-то типа лисьего, но передвигаться по нему можно было пригнувшись.

Внутри — сырой запах земли, что-то типа полатей, настороженные глаза отдыхающей смены — чужих здесь не ждали. Чуть в стороне какие-то бочонки пластиковые…

— Свои — упредил вопросы сотник Велехов — я его знаю. Прошу, пан, не побрезгуйте такими условиями…

— Не до жиру… — ответил граф.

Стола не было — расположились прямо там, на длинных, застеленных всяким тряпьем полатях друг напротив друга.

— Варшаву взяли? — первым делом спросил Велехов.

— Нет. Добром хотят.

— Напрасно… не выходит с вами добром то… — подал голос один из казаков.

— Цыть! Поперек атамана не сметь!

Казаки моментально притихли.

— А ты то как тут оказался, пан граф? — спросил Велехов.

— А что спрашиваешь? Меньше знаешь, лучше спишь.

Казак и польский шляхтич смерили друг друга взглядами.

— Да вот знать хотим, за кого ты. Времена нынче смутные.

— Скажу — легче будет?

Несмотря на то, что граф Ежи был моложе опытного казачины раза в полтора, удар он держал и бил в ответ, а это было важно. В такой ситуации прав тот, кому поверять остальные, и словами можно добиться очень многого.

— Да не. Не легче. Веры зараз никому нет. Но и знать… что в спину нож не сунут — тоже надо…

— Так и шел бы мимо. Кой черт на дерево то полез?

— Могли бы и по-другому ссадить.

Оно так…

— Ты командованию подчиняешься?

— Была бы шея…

Велехов так и не знал, кому можно верить, а кому нет. Не знал он ничего и про неизвестно как оказавшегося здесь графа. к тому же поляка. Он его помнил, отчетливо помнил по лагерю, но разве не перешли на сторону мятежников большая часть польской аристократии?

Другой вопрос — зачем мятежнику шляться по ченстоховскому лесу со специальным оружием снаряжением и одному?

— Была бы шея, а хомут найдется… — граф Ежи потянулся к рюкзаку.

— Э, э… — заволновался один из казаков.

— Спокойно. Там рация. Мне нужно связаться с командованием, оно подтвердит мои полномочия, заодно установит ваши. Кого из казаков просить?

— Да все равно. Спроси кого из Донского казачьего войска. Скажи, здесь Велехов.

Рация была наисовременнейшая, размером примерно с полтора мобильных телефона, но могла работать в общей сети, где одновременно идет обмен данными между десятком тысяч абонентов или даже больше. Выход на связь был так же простым — граф Ежи вышел на заранее выделенный для него канал, доложился, что находится у казаков и просит связи с кем-то из атаманского состава Донского казачьего войска…

— Наказной атаман Свиридов тебя устроит? — он протянул трубку.

Велехов коротко переговорил с атаманом, сказал напоследок так точно, отключил связь. Казаки — да и сам Комаровский напряженно ждали.

Мало ли…

— А что, братцы казаки… — вдруг весело сказал Велехов — мы снова на службе…

— Под ночь это случилось… Все зараз уже отбой совершили, только часовые на постах остались — как началось. Врезали со всех стволов сразу, по модулям прямо, одних пулеметов было с десяток. Кто сразу не полез — выскочил, у этих — еще и гранатомет был, автоматический. Или что-то в этом роде. Модули сразу накрыло, там всех в мясо. А мы с кумом решили за ангарами пузырь приговорить, благо с Дона гостинцы куму прислали. По первой налили, как началось. Мы бежать к мехпарку, там броня, заведешь ее а там и видно будет кто кого и как. Мехпарк не накрывали, кум то пошвыдче меня тикал. Там, как раз его и окликнули, он ответил — очередь ему навстречу, сразу и лег. Тут то я и сообразил, что тикать надо. А там в поле Митрия уже нашел, тот с самохода шел, шибко шел. Залегли, понаблюдали… Потом эти — прочесывание начали, тут то мы до леса уходить решили. А там и остальных встретили…

— А окликнули то по-русски? — спросил Велехов, хотя и сам знал ответ.

— По-русски, истинный крест, пан сотник, по-русски.

Казак размашисто перекрестился щепотью, староверчество до них не дошло, в каких-то войсках крестились щепотью, в каких — двумя перстами…

— Внешний периметр они значит тихо прошли… — сказал Комаровский.

— Я таких слов не понимаю, пан офицер — просто ответил казак — но напали сразу, никто и охнуть не успел…

Велехов резко встал с полатей, собирая с древесного, уже подгнившего потолка грязь своей шевелюрой медведем из берлоги полез наружу. Решил вылезти следом и пан граф, оставив рюкзак на попечение казаков.

Стемнело, на стремительно темнеющем небе проблескивал серп луны, звезд еще не было. Сурово и жутковато шумел ченстоховский лес.

Велехов сосредоточенно избивал дерево, он раз за разом бил кулаками по шершавому стволу старого, не меньше чем столетнего великана, как то болезненно и хрипло выдыхая при этом. Кулаки уже были в крови.

— Ты чего, пан казак… — спросил граф Ежи.

Велехов вдруг остановился, начал вытирать сочащуюся кровь о превратившуюся почти в лохмотья форму.

— Да так — почти нормальным голосом сказал он — зараз ничего. Что вылез, выходить скоро…

— С базой той, на холме… не все ладно?

— С чего ты взял?

— С того. Я ведь на карту смотрел. Ты знаешь, что дыра — только здесь. Все остальные базовые лагеря выстояли и продержались до получения помощи, даже из соседних с тобой секторов. Дыра — только здесь…

— И что? Всякое бывает.

— Да не всякое. Я по вам сводки помню — пробовали вас на зуб, еще тогда. И обстрел тот — он не просто так. А потом — как целая штурмовая группа смогла пройти целый километр между внутренним периметром и внешним, чтобы никто не заметил.

— Мабуть из бесшумок сняли — поди, услышь…

— Разом — посты внутреннего и внешнего периметра? Ведь не просто же схема прикрытия делалась… Может быть — помог кто?

Велезов внимательно посмотрел на графа.

— Ты из беспеки что ли?

— Нет. Просто размышляю.

— А хочешь чего?

— Да помочь хочу. Вот эти, что с тобой — они откуда?

— Четверо вырвались. Остальные в поле вышли… эти гады, они подгадали ровно так, что те кто с дня пришел — те уже в лагере были, а те кто выходил — выйти не успели. Остались только те, кто в поле не на один день ходил, в секреты. Все и легли разом… не травил бы ты мне душу, а…

— А по-другому — никак и не выходит. Пока не просечем, кто у нас за спиной, ничего делать нельзя.

— Как просекать предлагаешь? — Велехов понял, что у молодого офицера все же есть какой-то план.

— А вот как…

Граф Комаровский рассказал. Сотник Велехов выслушал, покачал головой.

— Вот истину говорят, что поляки все…

Граф издевательски поклонился, хотя сказанное было оскорблением, причем не его лично, а всей польской нации.

— Ты предлагаешь сдать группу?

— Видишь другой выход? Кто-то среди вас — предатель. Ты можешь знать за себя, а я — за себя. Больше мы ни за кого знать не можем.

— А откуда ты знаешь за меня?

— Ниоткуда. Просто если возьмут нас — значит предатель либо ты, либо я. В жертву будет принесен только один. А остальные останутся и смогут действовать дальше…

Ночь на 15 июля 2002 года

Виленский округ город Ченстохов

Резиденция польского правительства

Город Ченстохов, промышленный центр и крупнейший город западной Польши до рокоша был просто городом. В основном здесь производили текстиль, и были еще предприятия тяжелой промышленности — промышленная группа Гута Ченстохова берет свое начало именно в этом городе, именно здесь был построен первый ее металлургический завод. Но никто из жителей и подумать не мог — что в Ченстохове разместится первый за долгие годы ничем не зависимый от России польский монарх.

Монарх разместился в гимназии, в самой обычной гимназии, каких полно в России — здание это пустовало, потому что были летние каникулы, а более подходящего для размещения монарха и его свитских не нашли. Князь Радзивилл и его правительство оккупировало ратушу. создав там нечто вроде координационного центра сопротивления — а Борис Первый отсиживался в гимназии, на втором этаже, в учительской.

Нервничал…

В этот вечер в город Ченстохов со стороны границы со Священной римской империей — она так же была недалеко — въехали три машины. Три одинаковые машины Даймлер G, хорошие и надежные внедорожники, с долей роскоши, в которые не стыдно сесть и солдату, и монарху. Никакого сопровождения не было — только несколько человек в самих машинах из специального бюро государственной охраны. Они сопровождали министра иностранных дел Австро-Венгерской империи графа Альберта фон Чернина.

Граф Альберт фон Чернин судя по его происхождению — был родом откуда-то из Пруссии и имел, как все прусские аристократы — славянские, а не романские корни. Об этом говорили фамилии местных аристократов — фон Бок, фон Бредов, фон Белов, фон Чернин. Именно прусская аристократия сейчас господствовала над половиной мира, именно прусская аристократия создала величайшее в мире государство, превосходящее по мощи даже Британское содружество наций. Из небольшой, раздробленной, разорванной на части ересями и усобицами страны выросла могущественная технократическая Империя. Священная Римская Империя Германской Нации, все слова с большой буквы. Звучит? Именно под протекторатом или вассалитетом СРИ сейчас находится половина Европы — единой Европы, о чем раньше и не мечталось. Под протекторатом и вассалитетом СРИ — половина Африки, именно германцы помогли бурам сбросить с себя господство ненавистных англичан и теперь на юге континента существовало государство белых, а белый человек господствовал над Африкой, ведя ее к богатству, стабильности и процветанию[568].

При этом граф фон Чернин, как и большинство австрийских аристократов ненавидел Германию (в душе они никогда ее не называли Священной Римской Империей). Ненавидел он ее тихо, но злобно, люто.

Все дело было в первенстве. До конца девятнадцатого века, до того момента как приученная к порядку и господству прусская аристократия начала собирать Германию из скопища княжеств, герцогств и графств в единое целое — безусловным лидером германоязычного мира была Австрия. Христианское, в прошлом рыцарское государство, включающее в себя огромное количество ранее независимых графств и герцогств, имеющее значительную территорию и довольно большие ресурсы Австро-Венгрия за счет хитрой и лукавой политики диктовало волю всей Европе с конца наполеоновских войн и примерно до начала двадцатого века. Более того — Император Австро-Венгрии носил священный для всего европейского рыцарства титул — короля Иерусалимского[569]. Но прусские выскочки, называющие себя немцами, хотя в них было совсем мало германской крови, они даже выглядели не как настоящие германцы, были высокими и светловолосыми — они подмяли под себя древнейшие германские рода и создали огромное государство, а потом сталью и порохом заставили его уважать себя. Австро-венгрию, истинную наследницу римской и германской традиции они унижали как могли — и тем, что отняли у нее Чехословакию, превратив в Богемию, и тем что надменно отказались помочь против русских в тридцать седьмом, и тем, что не признавали главенство австрийской аристократии сейчас, называя их «скопищем зажравшихся педерастов». И это при том, что для того, чтобы вступить в Орден Черного Орла к примеру — нужно доказать свое аристократическое происхождение в пятнадцати поколениях непрерывно! В то время как германскому отделению Ордена — достаточно только трех. Ну и кто кем должен повелевать?

Министр иностранных дел Австро-Венгрии граф фон Чернин, потомственный граф, рыцарь Черного Орла, паладин Мальтийского рыцарского ордена Тамплиеров, один из немногих не-британцев, ставший действительным членом британского аристократического «Общества золотой зари»[570], масон тридцать второго градуса посвящения, ехал в Речь Посполитую — он один из немногих называл так эту землю не только вслух, но и про себя — с нелегкой миссией. Он должен был сообщить польскому королю Борису Первому о том, что игра проиграна и нужно бежать их страны, чтобы объявить себя и свой двор в изгнании. Только так можно было не проиграть русским всю партию — но и свести ее вничью.

Проигрыш польской истории был результатом одновременного воздействия многих факторов. Граф фон Чернин, равно как и другие австро-венгерские аристократы — затевая все это не знали, что британцы и не надеялись здесь выиграть, все что они хотели — это отвлечь внимание русских от направления главного удара, дестабилизировать обстановку в России, расколоть ее общество, способствовать притоку свежих сил в революционные и заговорщические организации, в Делегатуру Варшавску, в иные общества, которые кроме как предательскими и не назовешь. Но настолько быстрые и жесткие действия стали сюрпризом даже для британцев. При проработке операции они рассчитывали, что к проведению зачистки будут привлечены десантники с легким вооружением, с ними можно и нужно было успешно бороться за счет разграбленных складов с тяжелым вооружением, а также за счет частей и соединений Австро-венгерской армии. Первых результатов мобилизации — если она вообще будет объявлена — ждали только на девятый день. И для британцев и для австро-венгров стало шоком, что уже через пять дней русские пошли в наступление силами трех тяжелых и трех бронекавалерийских бригад. Сюрпризом оказался и чрезвычайно высокий уровень взаимодействия наземного и воздушного компонентов, это показало что уроки Бейрута, где с этим были проблемы — были усвоены, и теперь по уровню взаимодействия русская армия как бы и не превосходила армии цивилизованных стран — граф фон Чернин не считал Россию цивилизованной страной. Сюрпризом было и то, что русские не стали штурмовать Варшаву — при разработке операции рассчитывали на тяжелые уличные бои как в 81–82 годах, во время последнего рокоша. Аналитики на этот счет дали просто заключение — как наиболее вероятным казался сценарий взятия Варшавы блокадой, интронизации русского императора на Варшавский престол и объявление Бориса Первого вне закона. Далее скорее всего последовало бы убийство Бориса Первого и объявление русским императором частичной амнистии и помилования мятежников, после чего большая часть Гвардии Людовой разбежалась бы и перешла на сторону русских. Только если удастся сохранить Бориса Первого живым и вне досягаемости рук русских варваров — можно было вести игру дальше со двором польского короля в изгнании. Но для этого надо было уговорить Бориса на изгнание. А это было не так просто сделать.

Граф фон Чернин имел достаточно материалов на Бориса Первого — Борис длительное время состоял в противоестественной связи с сотрудником австро-венгерского посольства при польском дворе, который получал задания на разработку наследника от ХауптКундшафтШтелле. Согласно досье ХКШ Борис — среднего интеллектуального развития, жесток, эгоистичен, самонадеян, хитер, циничен, жаден. Как раз такой человек, который запросто пойдет в осведомители иностранной разведке, продаст все с потрохами. Как оказалось — идея убить отца ему тоже пришлась по душе, равно как и идея поднять вооруженный мятеж против суверена.

Первая часть специальной операции, направленной на отторжение от России Виленского края и создания на его территории агрессивного и враждебного России государства — Речи Посполитой, контролируемой британцами и австро-венграми прошла как нельзя лучше, а гибель русского императора в авиационной катастрофе вообще стала для австро-венгров, ненавидящих русских, а тем более их правящего монарха, приятным сюрпризом — но на этом приятные сюрпризы закончились, все пошло кувырком. Русские отвергли предложенный спешно созданной международной контактной группой план урегулирования и заявили о «подлом вооруженном мятеже, инспирированном теми, кто протягивает испачканную кровью руку в знак дружбы». План ввода ограниченного контингента австро-венгерских сил в западную Польшу так же потерпел крах: в Хорватии очень своевременно начался крупный сербский мятеж, явно не без поддержки извне и Хорватия отозвала из состава готовящегося «миротворческого» контингента самые боеспособные части. Оставшийся контингент вряд и бы смог произвести впечатление на донельзя милитаризованную Россию — только разве что разозлить. Поэтому — решили, что усугублять не стоит, и австро-венгерские части и впрямь проводили серию учений, как было объявлено. А польские части, несмотря на большое количество добровольцев — показали чрезвычайно низкую боевую устойчивость. Только в нескольких эпизодах поляки вступили в действительно серьезный бой с русскими — и то только до прибытия авиационной поддержки, обычно не заставлявшей себя ждать.

Граф фон Чернин был зол и на британцев, они чувствовали что подставили его. Ситуация пошла совсем не так, как это было оговорено, в то же время начались события на Востоке и граф понял, что их элементарно «кинули», как выражается быдло. Отвлекли внимание русских за их счет, проехались на чужой спине. От этого он негодовал — причем граф отчетливо понимал, что Австро-Венгрия сейчас всего лишь «непотопляемый авианосец на европейском континенте» для Британии, как для САСШ таким авианосцем является итальянское королевство. Отношения Британского содружества с Австро-венгерской империей уже давно строились не на принципах сотрудничества, а по схеме «отдание приказа — его выполнение». Сам граф фон Чернин будучи членом тайной подрывной организации, контролируемой британской разведкой, немало сделал для того, чтобы позиция его страны была именно такой, а не другой — но ему все равно было неприятно. Наверное, это защитная реакция, как у дамы легкого поведения, убеждающей себя, что она всего лишь меняет мужей чуть чаще, чем средняя домохозяйка.

За тонированными стеклами машины летела дорога, почти ничего не было видно, но граф мог и так сказать, что там можно увидеть. Перелески и поля, только что они выехали из чистенькой, обихоженной, даже кукольной Священной римской империи и въехали на территорию, которая долгие годы стонет под игом азиатских варваров. Здесь конечно дорога получше, а дома — если заехать в любое село приграничье — несравнимо лучше, чем по ту сторону границы и не идут ни в какое сравнение с небольшими, аккуратными домиками германцев, которые считают каждый пфенниг, в том числе и расходы на отопление зимой, и не строят огромных хором. Но люди здесь — по-византийски лукавы, в душе жестоки, особенно к слабому, лживы и коварны. Долгое господство русских несомненно оставило свой след.

— Подъезжаем — негромко сказал старший охраны — всем приготовиться! Не стрелять без команды!

Специальное бюро государственной охраны организационно входило в состав дворцовой полиции и подчиняется генералу свиты Его Императорского Величества Императора Австрийского и Апостолического короля Венгерского. Из всех служб государственной охраны она является одной из самых многочисленных и хорошо подготовленных но в то же время на ней висят несмываемые пятна позора, такие как убийство эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги и несколько других. Но сейчас агенты службы намеревались сделать все что в их силах, чтобы сохранить жизнь того, кого они охраняли…

Свет фар высветил блокпост Гвардии Людовой — старый бронетранспортер, со стволом крупнокалиберного пулемета, почему то нацеленным в лес а не на дорогу, небольшой сельский грузовичок по другую сторону дороги., несколько человек с ружьями и автоматами, небритых и одетых не по форме. Они не выглядели как регулярная армия.

Один из повстанцев с помповым ружьем подошел к головной машине, ничего не опасаясь, постучал по стеклу.

— Не открывай! — резко сказал старший охраны водителю.

— Что вам угодно? — спросил по-немецки начальник охраны конвоя. Официальным государственным языком Австро-Венгрии был немецкий в его австрийском варианте, на территориях имели хождение еще два языка, венгерский и хорватский, но официально они признаны не были во избежание усиления сепаратизма.

Повстанец застучал по стеклу уже кулаком. Он не мог понять, откуда идет передача, не знал что специальные автомобили повышенного уровня защиты оснащаются микрофоном и громкоговорителем, чтобы общаться с внешним миром не нарушая периметра, то есть не открывая окон и дверей. Carat Duchatelet, один из ведущих мировых поставщиков такого рода машин знала свое дело…

— Мы прибыли сюда по приглашению. Пригласите старшего по званию — сказал старший по-немецки, потом повторил то же самое по-английски. Никакой осмысленной реакции.

Повстанец понял, что надо как то общаться, языков он не знал, а стрелять по одинаковым черным, начальственного вида машинам он не решался. Поэтому он обернулся, что-то закричал, замахал рукой. К машинам побежал еще один повстанец.

— Что они делают, экселленц… — спросил водитель головной машины офицера.

— Понятия не имею. Будь наготове, двигатель не глуши.

Подбежавший второй повстанец, намного моложе первого тоже несколько раз стукнул кулаком по стеклу, требуя открыть.

— Мы прибыли сюда по приглашению — повторил старший охраны по-немецки и по-английски — свяжитесь с вашим командованием.

— Можно говорить? — на плохом английском сказал второй повстанец.

— Да, вы можете говорить.

— Въезд в город платный. Десять рублей с машины… Десять рублей, золотой червонец, понимаете?

Старший охраны ожидал всего, чего угодно, но только не этого. Требований выйти из машины, подвергнуться обыску — но только не такого вот спокойного заявления о том, сколько стоит въезд в город. Хотя ничего удивительного не было — просто возвращались средневековые европейские нравы, там за проезд через каждую сеньорию брали деньги, за въезд в любой город — тоже. Раньше еще и камень брали — на мощение дорог или специальный «каменный сбор» с тех, кто этот камень не привез. Здесь, судя по всему, о состоянии дорог никто не заботился.

— У нас нет русских рублей.

— Тогда марки или кроны. Двадцать пять римских марок или сорок австрийских крон, понимаете? Богемские кроны мы тоже принимаем, бельгийские франки тоже. Любые деньги в уплату проезда, пан — платите и проезжайте или ищите другую дорогу.

Удивительно — как русские до сих пор сюда не дошли. Может они и там так же — платили на дорогах, их и пропускали, так дошли до Варшавы.

Кстати — злотые здесь почему то не принимали.

Старший конвоя достал бумажник, пересчитал деньги. Свои собственные, потом как-то отчитается. У него было около двухсот австрийских крон разными купюрами и крон пять мелочью. Три машины это… сто двадцать крон, правильно. Только бы не потребовали еще…

Помимо микрофона с громкоговорителем, у этой машины было что-то вроде щели, предназначенной специально для таких случаев, щель эта при необходимости герметично перекрывалась.

— Возьмите. Видите, возьмите. За три машины, австрийские кроны.

Ополченец принял и пересчитал деньги, одну даже посмотрел на свет при помощи фонарика, чтобы увидеть водяные знаки.

— Все правильно. Поезжайте, пан, счастливого пути.

Непостижимо уму!

Вопреки ожиданию, кортеж не пошел сразу в центр города, свернул на одну из тихих улочек жилого пригорода, зеленого, расположенного по розе ветров — чтобы «лисьи хвосты» от металлургического комбината не висели над ним. Здесь, в одном из домов жил тот, кто был им нужен.

Граф фон Чернин, потомственный можно сказать министр иностранных дел — эту должность справлял его прадед, а отец два года был первым министром в австрийском правительстве, поежился. Ночь, темно и, признаться жутко — а идти надо. По условиям — контактер должен был прийти один.

Граф нажал на кнопку переговорного устройства.

— Я хочу выйти — сказал он.

Особо охраняемые персоны не могут просто так, по своему усмотрению. Решение, можно выйти или нет — принимает начальник службы безопасности, он же дает команду открыть дверь. Бывает и такое, что решение принимает сам охраняемый — но в таком случае нечему удивляться, если в один прекрасный день охрана не спасет. Здесь отношения работодатель-работник неприемлемы, охрану нужно слушаться, если хочешь остаться в живых.

Офицер безопасности не выпустил бы своего охраняемого — но до того, как отправиться в эту мутную поездку он имел разговор с куратором службы от ХауптКундшафтШтелле. Тот предупредил его, что такой визит будет.

— Внимание, первый выходит.

Дверь открыли снаружи, охрана занимала позиции, открыто держа автоматы. Ночная улица была пустынна, фонари едва горели — не хватало напряжения в сети.

— Мы должны вас сопровождать, экселленц — неуверенно сказал офицер.

— Я пойду один — отрезал фон Чернин.

Дом, к которому он подошел — выглядел заброшенным — ни света в окнах, ни собаки, нечего. Неухоженный палисадник с высокой травой, именно палисадник русского стиля, а не газон или сад, как на западе.

Граф осторожно открыл калитку, пошел к двери. Никого не было видно — но он чувствовал, что за ним кто-то следит. Ощущение чужого взгляда… ледяная тяжесть между лопатками. Может быть — и ствола.

Он постучал в дверь — раз другой. Ответа не было. Разозлился, постучал в окно, едва его не выбив. Тишина… дом казался брошенным, в Виленском крае сейчас немало таких.

— Я от пана Скотницкого — вспомнил граф — от пана Скотницкого.

Псевдоним «пан Скотницкий» имел полковник Добель.

Никто не ответил.

Разозлившись, граф повернулся, пошел обратно к машинам. И уже открывая калитку — услышал, как позади скрипнула дверь…

Человек, который встретил графа фон Чернина совсем не был похож на самого себя десятилетней давности. Он располнел, чеховская бородка и усы исчезли и теперь он носил длинные усы наподобие казака-запорожца, голову он теперь брил наголо, как обычно делали это поляки. Одевался он теперь не в костюм- тройку — а в джинсы и кожаную куртку как бандит. Полнота сделала его неузнаваемым. Почти.

В руках у этого человека был автоматический пистолет, но он не целился в графа, а просто держал его в руке.

Графа он пропустил вперед. Дверь запер. Здесь этот человек был известен под псевдонимом «полковник Мусницкий», мятежникам он стал известен только после переворота. До этого — держался в тени.

— Я ждал самого пана Скотницкого — заявил человек, не зажигая свет — почему он послал вас, сударь?

— Пан Скотницкий убит — коротко сказал граф фон Чернин — в Хорватии. Мне приходится работать за него. Может быть, зажжем свет?

— Нет — коротко сказал этот человек — присядьте сюда. Я люблю темноту. И тишину. Как убит Скотницкий?

— Во время мятежа.

— Сербов?

— Да.

— Каким именно образом?

— Снайпер. Он не мучался…

Человек, присевший за круглый обеденный стол напротив фон Чернина, помолчал.

— А стоило бы помучаться… — сказал он — подставил нас всех.

— Послушайте, я…

— Это русские.

— Что? — не понял фон Чернин.

— Русские. Русские убили пана Скотницкого и подняли мятеж. Сербы давно выполняют распоряжения русских. Где-то протекает.

— Простите?

— Где-то протекает. У вас или у британцев. У вас крот.

Граф фон Чернин не знал, что сказать.

— Вы из ХауптКундшафтШтелле? Вы поняли, что я только что сказал?

— Я министр иностранных дел австрийского правительства, и прошу…

— Просить будете у себя в Австрии — сказал человек — нашли, кого послать. Кто сейчас за пана Скотницкого?

— Как вы смеете… — граф разозлился. Ему хамили в лицо.

— Смею. С вами нельзя работать. Вы ищете территориальных приобретений, но при этом даже не озаботились для начала навести порядок у себя. Русские проникли в вашу разведку, они сорвали план еще до его начала — а вы ничего не знаете про это. Кто сейчас назначен вместо пана Скотницкого?

— Еще не решено — раздраженно сказал фон Чернин. Он все таки аристократ в девятнадцатом поколении, и не должен выслушивать подобное от хамов.

А место Добеля и в самом деле было не занято. Это в условиях фактически ведущейся войны за Польшу! В числе прочих особенностей австро-венгерской монархии значилась крайняя коррумпированность и решение кадровых вопросов в результате длительного закулисного торга. Но и тут имелись особенности. Если в обычных странах коррупционный механизм, где он имелся предусматривал использование денег, то есть должность тупо покупалась-продавалась за деньги прямо сейчас, или за обещание «отстегивать наверх» или и за то и за другое сразу — то в Австро-Венгрии презирали деньги. В Вене было слишком много денег. В начале века здесь говорили «если хочешь получить должность, придумай как понравиться Шраат». Екатерина (Катарина) Шраат, актриса (по другим данным акушерка) и любовница престарелого императора Франца-Йосифа длительное время держала в своих руках всю кадровую политику государства. Мало что изменилось и сейчас. Студенты — а здесь многие учились до тридцати-тридцати пяти лет — работали жиголо или «сахарными мальчиками», получали за это деньги, а престарелые мужеложцы брали на работу своих любовников. Про студенток — и говорить нечего. Министры открыто делали свои любовницам карьеру в Венской опере. Стоило кому-то получить министерство — он сразу устраивал судьбу всех своих родственников, принимая их в свое министерство, а когда это запретили — стали принимать в чужие по принципу «рука руку моет». Должность главы иностранного отдела ХКШ была не «денежной», здесь не было перспективы значительных взяток и ее должен был занять кадровый разведчик — но глава иностранного отдела по должности был чрезвычайно осведомленным человеком, и имел хорошие шансы продвинуться выше и занять место самого главы ХКШ. Смерть Добеля, если вдуматься, была многим выгодна, потому что на мертвого очень легко свалить все неудачи. Это и сделали, и едва над могилой полковника Добеля отгремели револьверные залпы (на похоронах офицера такого ранга салютовали из револьверов) — как сразу несколько кланов вступили в ожесточенную борьбу за освободившееся место. Постепенно отсеивались слабейшие — но претендентов все еще было больше, чем один и борьба продолжалась, а место главы иностранного отдела ХКФ было до сих пор вакантным.

— Плохо что не решено. С чем вы прибыли?

— С посланием.

— И где же оно?

Граф фон Чернин улыбнулся, показал на свою голову.

— Здесь. Оно — здесь. Я приехал, чтобы передать послание Борису Первому, но перед этим я должен поговорить с вами. Борис Первый должен покинуть Речь Посполитую и отправиться в изгнание. Только так можно что-то спасти.

— От кого это послание? — спросил человек из темноты.

— От пана Скотницкого.

— Скотницкий мертв.

— И от меня.

— Вот как? — с иронией сказал человек из темноты.

— Именно так. Один человек из Лондона просил передать вам привет. И сказать: Ave mater dei…

— Кто этот человек?

— Монах.

Человек в темноте пошевелился.

— Это другое дело…

— Надо ехать — сказал фон Чернин — к утру мы должны выехать. Мы думаем, что русские собираются что-то предпринять. Где сейчас Калановский.

Мусницкий усмехнулся.

— Во дворце, где же. Там, где и Борис.

В голосе проскользнуло омерзение. Понятно…

— Он поможет нам уговорить Бориса?

— Еще бы… Он умирает от страха, они все там давно смазали лыжи. Калановский недавно хотел бежать один, да не убежал далеко.

— Надо уходить. Вместо, это приказ. У меня — три дипломатические машины, нас нигде не посмеют остановить. Все согласовано.

Человек в темноте помолчал.

— В этом то и трагедия Польши, экселленц.

— В чем же?

— В том, что храбрейшими из храбрых руководят гнуснейшие из гнусных[571].

Ночь на 15 июля 2002 года

Средиземное море

Буровое судно «Леди залива»

Hotel Company 26 MEU USMC

Большие города…

Пустые поезда…

Ни берега ни дна…

Все начинать сначала…

Холодная война…

И время как вода…

Он не сошел с ума…

Ты ничего не знала…

Полковнику никто не пишет…

Полковника никто не ждет…

На линии огня…

Пустые города…

В которых никогда…

Ты раньше не бывала…

БИ-2

Несколько суток назад, в Средиземное море вошло относительно небольшое, длиной примерно шестьдесят метров и дедвейтом примерно двадцать тысяч судно под названием «Леди залива». Портом его приписки была Гавана, довольно распространенный порт приписки среди флота североамериканских буровых компаний, потому что кубинский флаг предусматривал куда меньше налогов, чем тот же североамериканский. Правда, кубинский флаг не слишком-то защищал от посягательств, как это мог сделать флаг Североамериканских соединенных штатов, но зачем посягать на мирное буровое судно, что такого с него можно взять? Тем более, что Средиземное море — одно из самых цивилизованных на планете, здесь нет никакого морского разбоя, правда — слишком много флотов на столь небольшой участок водной глади. Считайте — русский флот, итальянский флот с его претензиями на mare nostrum и ведущий себя довольно нагло, австро-венгерский флот и небольшая эскадра флота Священной Римской Империи Германской нации. Это не считая танкеров, которые идут из Персидского залива к потребителям, контейнеровозов и прочего, это не считая железнодорожных паромов между африканским и европейским континентом, курсирующих чуть ли не цепочкой друг за другом. У побережья германской Триполитании была нефть, искали нефть и в Марокко, кроме того здесь шли специализированные корабли для разведки и бурения на морском шельфе в Персидский залив и к побережью Африки… так что Леди залива вполне вписалась в этот до предела оживленный трафик, и никто на нее не обращал ни малейшего внимания.

Сама Леди залива вела себя довольно тихо, радиообмен не вела, лоцманов нигде не заказывала, исправно выходила на связь по каждому запросу и давала информацию о себе в точном соответствии с нормами международного морского права. У судна был опытный капитан, свежие лоции по всему маршруту и все виды навигационного оборудования, какие только можно представить себе на гражданском судне. Поэтому на Леди залива никто не обращал ни малейшего внимания, головной боли при таком напряженном движении хватало и без того. Например, на траверзе севернее Кальяри лег в дрейф сухогруз под германским флагом — случился пожар в машинном отделении. Пожар удалось потушить, но судно потеряло ход и приняло двести тонн воды, теперь его надо было буксировать куда-то и ремонтировать. У Гибралтара скопилась очередь на проводку, на этот день в ней было ровно пятьдесят семь судов и это было ненормально, не меньшая очередь ждала своей проводки в Красное море через Суэцкий канал. В общем — головной боли хватало.

Леди залива направлялась немного не туда, куда следовало бы направляться судну, занимающемуся разведкой нефти на морском дне и пробным глубоководным бурением — на траверзе Мальты оно развернулось и взяло курс nord-ost, в Адриатику. Впрочем, если бы кто-то решил остановить Леди залива и поинтересоваться этим обстоятельством — ему бы показали договор с одной из итальянских компаний, согласно которому Леди залива должна была взять пробы донного грунта, а при необходимости и провести пробное бурение на итальянском шельфе. Сейчас весь мир охватила лихорадка глубоководного бурения, в конце концов больше семидесяти процентов поверхности планеты занимала вода, и если рассуждать чисто теоретически — под водной гладью должно было скрываться ровно в четыре раза больше запасов нефти и газа, чем до сих пор было разведано человечеством, если принять во внимание предположение о том, что запасы нефти и газа расположены равномерно под толщей земной коры. Бурили сейчас все, нефть и газ, добытые из под воды обходились по затратам на добычу дороже, но учитывая что запасы на земле быстро таяли — приходилось идти на это. Россия и тут не бедствовала — огромные месторождения нефти и газа были найдены как в Северном Ледовитом океане, так и на востоке. Новым Персидским заливом грозил стать древний Каспий.

За все время прохождения Леди Залива по Средиземному морю ей только дважды на пути попадались военные суда. Итальянский фрегат они встретили у Сицилии, недисциплинированные итальянские моряки криком и свистом приветствовали необычное, и несколько уродливо выглядящее из-за вертолетной площадки судно. Новейший русский тяжелый атомный крейсер УРО серии Аврора, идя полным ходом, обогнал их рядом с Мальтой — североамериканцы с опаской проводили его взглядом. Почти двухсотметровая стальная махина, с рублеными обводами надстроек, с шестидюймовой двухствольной носовой пушкой, способной стрелять чуть ли не очередями и кормовой безбашенной артустановкой калибра 406 миллиметров внушала уважение, с ней нельзя было сравнить даже новейший североамериканский Zumwalt. По сути, перед ними был крейсер, но с характеристиками линейного крейсера.

Сама Леди залива если чем-то и запоминалась — так только своей уродливостью. Все надстройки были смещены к носу, там же вверху была большая посадочная площадка — прямо над надстройками. Вертолет туда подавался краном, довольно длинная палуба была заставлена самым разным оборудованием, в том числе подводной буровой установкой. Леди залива имела несколько подводных роботов для самых разных работ, декомпрессионную камеру и люк в днище для выхода аквалангистов, два крана, один из них очень мощный, оборудование для съемки дна, составления лоций и картографирования. Согласно регистру Ллойда Леди залива имела право выполнять буксирные и спасательные работы. Имелись на судне и каюты для технического и научного персонала, а корпус у нее был такой, что можно было ходить даже во льдах (не по Северному морскому пути, конечно).

И все это богатство принадлежало СРС.

Верней — не только СРС. Судном владели на паях Специальная разведывательная служба САСШ и министерство обороны САСШ, хотя судно и числилось как гражданское, и даже строилось как гражданское, на частные средства. В регистре Ллойда не был указан радар, позволяющий следить за обстановкой на расстоянии в пару сотен морских миль и несколько беспилотных летательных аппаратов различного назначения, один из которых выполнял роль своеобразного мини-AWAKS, поставляя информацию группе наблюдения на корабле. Ничего в регистре Ллойда не было сказано и про два вертолета-самолета MV-22 в морском ударном варианте, способных нести самое разнообразное вооружение, в том числе и две торпеды Мк46 или даже две противокорабельные ракеты. Наконец, в регистре Ллойда ничего не было сказано о Hotel Company 26 MEU USMC- штабной роте двадцать шестого экспедиционного корпуса морской пехоты САСШ, в последнее время проходившей в документах под условным наименованием «Яд гюрзы» и считавшейся одним из самых подготовленных специальных подразделений САСШ, ориентированным на активные действия в глубоком тылу противника. Официально их тренировали для освобождения заложников, находящихся во враждебном окружении — но на самом деле они могли исполнять и другие миссии. Командовал специальным отрядом полковник КМП США Тимоти Ругид.

Сейчас, отряду спецназа морской пехоты САСШ предстояла чрезвычайно трудная миссия. Где-то на территории бунтующей Польши или на территории Австро-Венгрии находилось некое лицо. Это лицо находилось под враждебным контролем, и само по себе так же было враждебным. Но это лицо было нужно североамериканской разведке, причем непременным условием этой операции являлся захват этого лица живым. Североамериканскому правительству не нравилось то, что происходило в мире, не нравилось то, что оно опять выполняло роль «комнатной собачки» у британцев — и оно решило играть в свою игру. Одним из этапов этой игры было изъятие данного лица и перемещение его на территорию, подконтрольную Североамериканским соединенным штатам. Контроль этого лица являлся важным условием для того, чтобы в будущем претендовать на несколько большие в геополитике роли на европейском континенте.

Учитывая сложность миссии — им предстояло преодолеть всю (!!!) территорию Австро-Венгрии, а потом еще вернуться назад — вертолеты MV-22 были признаны непригодными для выполнения такого рода миссии. Их место в ангаре занял большой МН-47 фирмы Боинг, вертолет для специальных операций за линией фронта, им пользовались отряды парашютистов-спасателей ВВС САСШ для спасения сбитых за линией фронта летчиков, ими пользовались и спецотряды североамериканской морской пехоты. Именно такой вертолет вернул в свое время Ругиду полковник русского спецназа на базе в Средней Азии — он должен был их интернировать, а вместо этого приказал отдать вертолет, дозаправить их и отпустил восвояси. Сейчас, находящийся в зале слежения полковник Ругид был одет точно так же, как этот русский полковник — камуфляж «серый волк», черный берет с серебристой эмблемой батальонов смерти «череп и кости», русский автомат с подствольным гранатометом вместо привычного М4А2. При проработке операции долго решали — в какую форму вырядить подразделение «яд гюрзы». Решили что в русскую — действовать им все же нужно было на русской территории, хоть североамериканское правительство и приветствовало стремление Польши к «незалежности» — но все понимали, что это русская территория. Лететь им предстояло над территорией Австро-Венгрии, существовала вероятность что вертолет собьют — но решили, что если его собьют, то форма уже никому не понадобится. Тем не менее — австрийскую форму, голубую в серых пятнах им тоже выдали, несколько комплектов.

Хуже было с вертолетом. У него были огромные баки по бокам, из-за чего в профиль он смотрелся комично, как будто человек надул щеки — но и этого могло не хватить. Дополнительные баки установили в самом салоне, они были не протектированные, и морские пехотинцы сидели, считай на бочках с керосином. Один зажигательный снаряд, попавший в этот бак — и всё, все живьем сгорят.

Но иного выхода не было.

Сейчас все зависело от агента. Оперативных возможностей в Европе у североамериканской разведки было не так много, внедрить агента в окружение лица, которое интересовало североамериканскую разведку, возможности не было. Агент был совсем в другом месте, он был внедрен в окружение лица, которое должно было выехать на встречу с объектом, причем выехать инкогнито, не с территории Австро-Венгрии, а с территории Священной Римской Империи. После того, как указанное лицо достигнет места и встретится с объектом — североамериканский агент должен был дать условный сигнал с помощью передатчика одноразового действия. Постоянно отслеживать перемещения агента с помощью передатчика было невозможно, поскольку он находился в окружении высокопоставленной персоны и передвигался на специальном транспорте, с включенной аппаратурой подавления. Эта аппаратура работала для того, чтобы не допустить подрыва кортежа на радиоуправляемом фугасе — но и все другие передачи успешно глушила. Тем не менее — североамериканская разведка отслеживала движение кортежа посредством спутника наблюдения типа KH[572], который специально для этого сменил орбиту.

Данные передавались на Леди залива в режиме реального времени, для этого на Леди залива был оборудован специальный зал, и имелась антенна для приема передач со спутника. В просмотровом зале были четыре вспомогательных экрана, каждый из которых представлял собой гражданский телевизор Motorola[573] с диагональю сто два дюйма, а основной экран был размером десять футов на четыре фута. Большой, в общем экран — и сейчас на нем как раз было видно — KH позволял вести наблюдение и ночью — как три совершенно одинаковых европейских внедорожника (в САСШ они стоили как самый дорогой Кадиллак) остановились у блок-поста польских повстанцев на въезде в Ченстохов.

— Колонна остановилась — прокомментировал один из двух операторов — оперативное время пятьдесят девять-одиннадцать-семнадцать[574].

— Блок-пост, наблюдаю пулеметный бронетранспортер, два гражданских транспортных средства, восемь комбатантов с легким оружием — прокомментировал второй оператор — намерения неизвестны.

Это уж точно. Во взбаламученной рокошем Польше сейчас вряд ли о ком-то можно сказать, что его намерения известны. Разве что у русской армии, окружившей Варшаву и почему то остановившейся. Эти свои намерения ясно и четко продекларировали…

— Похоже, какой-то разговор… Признаков враждебности нет.

Полковник зевнул. Ему все это уже надоело, а от постоянного созерцания экрана он «посадил» глаза и они болели.

— Если будет что-то — сообщите мне.

И вышел из зала наблюдения…

Группа спецназа КМП, которой разрешалось выходить на палубу только по ночам и только по двое сидели в просторных каютах ниже ватерлинии — судно было широким и места внутри было неожиданно много. Все они переоделись в русскую военную форму и сейчас находились в полной боевой готовности. Кто-то спал, кто-то читал, кто-то брился, кто-то ухаживал за своим оружием. Русское оружие у тех, кто обучался его применять[575], пользовалось популярностью из-за своей надежности и неприхотливости, а русский пулемет, которым был вооружен каждый второй боец группы, весил в полтора раза меньше североамериканского и при этом был значительно надежнее.

— Офицер на палубе! — крикнул кто-то.

— Сэр! — морские пехотинцы мгновенно образовали нечто вроде каре — рота Отель…

— Вольно… — скомандовал полковник — разойдись.

— Есть, сэр!

Свет в каюте был приглушенным, что для болевших глаз полковника Ругида было как нельзя кстати. Он лег на свободную кушетку — и не заметил, как провалился в сон.

Колокол громкого боя вырвал полковника из объятий сна, тренированное тело на рефлексах полетело с кушетки прежде чем включился мозг — как и все морпехи полковник начинал с Пэрис-Айленд и с верхней койки. Громко топая бойцы спецгруппы «Яд гюрзы» строился между кроватями, никто никем не командовал — некем тут было командовать, в подразделении только сержантский и офицерский состав.

— Готовность минута — полковник пришел себя — боевое снаряжение. До моего возвращения никому не отлучаться!

В зале боевого управления, в который чудесным образом превратился зал управления подводными работами — царило оживление, представитель СРС в звании коммандера военно-морского флота действующего резерва нервно курил, сбрасывая пепел в пепельницу — у него всегда была своя пепельница, чем то похожая на дамскую пудреницу и он всегда носил ее в кармане, потому что с курением боролись, и в Пентагоне например нельзя было найти ни одной пепельницы уже несколько лет, а в туалетных комнатах стояли датчики дыма и сирены. Услышав шаги, СРС-ник нервно повернулся.

— Что здесь? — полковник не стал отдавать ему честь, потому что был на одно звание старше, в ВМФ звание коммандер соответствовало армейскому подполковнику или старшему майору в некоторых странах.

— Есть сигнал… Агент подал подтверждающий сигнал.

— Город Ченстохов, самый центр. Довольно крупное здание, три этажа, большое…. Колледж… больница, что-то в этом роде, сэр — заговорил один из операторов.

Полковник вглядывался в экран, видно было плохо, компьютерная обработка изображения помогала, но немного…

— Почти ничего не видно…

— Сэр, в городе есть крупные силы противника, численность не меньше полка. Мы уже обнаружили шесть артиллерийских установок различного назначения, два устаревших танка, одиннадцать позиций зенитных установок, все мобильные. Только непосредственно возле объекта мы насчитали три вооруженных транспортных средства, семь невооруженных, пятьдесят вооруженных повстанцев.

— Осиное гнездо… — сказал полковник — что там? Шестнадцатый квадрат увеличьте, пожалуйста…

Изображение поплыло, система не справлялась с обработкой. Чем больше было увеличение — тем сильнее расплывались края объектов.

— Все, сэр — сказал один из операторов — лучше уже не сделаем. Дальше система просто не сможет обрабатывать изображение.

— Корриган, что вы видите?

Коммандер всмотрелся.

— Футбольное поле? — неуверенно сказал он — кажется футбольное поле для европейского[576] футбола, сэр.

— Именно! — просиял полковник — типовая операция Touchdown, к ней готовится любой морпех из экспедиционных корпусов. Мы сядем здесь и мы улетим отсюда. Проблема только в технике, коммандер — я надеюсь на вас.

Типовая операция Touchdown предполагала экстренную эвакуацию персонала североамериканского посольства из враждебной страны, в том числе под огнем противника. Для этого — при каждом североамериканском посольстве обязательно был или сад с большим газоном, или поле для игры в футбол или что-то в этом роде — короче, готовая посадочная площадка для вертолетов. Исключение делалось только для самых цивилизованных стран, к числу которых относилась и Российская Империя — там североамериканское посольство находилось на пересечении Невского проспекта и канала Грибоедова, в здании, построенном в 1904 году по проекту архитектора, графа де Сюзора. Здесь — почти то же самое, часть бойцов можно спустить по тросам прямо на крышу здания, часть обеспечивает посадку вертолета и занимает оборону на футбольном поле. Потом, как задача будет выполнена — эвакуация.

— Не беспокойтесь, сэр… — сказал Корриган — кавалерия уже в пути. Я отдал команду задействовать план прикрытия.

Несколькими минутами ранее с базы ВВС Итальянского королевства Авиано один за другим поднялись в воздух два беспилотных летательных аппарата MQ-9 Reaper производства компании General Atomics и каждый из них нес на подкрыльевых подвесках по четырнадцать управляемых ракет типа AGM-114 Advanced Hellfire. Эти беспилотники, равно как и десять других базировались на базе Авиано по межгосударственному, итало-североамериканскому соглашению и юридически были предоставлены итальянскому королевству в лизинг, потому что продавать такие совершенные системы нападения было запрещено. По этому же соглашению лизинговую технику обслуживал гражданский персонал компании — изготовителя, все — североамериканцы. Наконец — эти беспилотники управлялись особой группой ВВС САСШ, базирующейся на авиабазе Крич в Неваде, так что можете оценить, под чьим контролем и в чьих интересах на европейском континенте базировались десять сверхсовременных ударных БПЛА. Удивительного в этом ничего не было, Итальянское королевство давно было известно как непотопляемый авианосец Североамериканских соединенных штатов. Немалую роль в этом играли выходцы с маленького острова на юге Италии — Сицилии.

Большой кран, способный принимать нагрузку до пятисот тонн, управляемый оператором, использующим прибор ночного видения, в кромешной тьме подцепил выведенный из палубного ангара вертолет МН-47 и, медленно собирая лебедку на барабан перенес его на высоко расположенную вертолетную площадку. Этот вертолет был сделан в специальной «морской» модификации и отличался тем, что в транспортном состоянии лопасти винтов у него складывались. Сейчас, повинуясь действиям авиационных техников, они медленно раскладывались и вертолет принимал свой обычный вид: неуклюжий, большой, квадрантный, уродливый — но из-за четырех пулеметов смертельно опасный.

Морские пехотинцы, вдыхая соленый аромат моря, один за другим быстро поднимались по небольшой, узкой лестнице на посадочную площадку, заходили в вертолет. Чем быстрее они уберутся отсюда — тем меньше шансов, что кто-то заметит явно боевой вертолет на палубе гражданского корабля под кубинским флагом. Но они все равно — неосознанно медлили, стараясь надышаться этим соленым воздухом — потому что предполагали, что у кого-то из них, а может быть и у всех у них вместе взятых, шанса им насладиться уже не будет.

Дворец — а именно так называли пристанище Бориса Первого, несмотря на то что кроме насмешек это слово ничего не вызывало — охранялся куда более основательно. Он стоял на углу большой улицы, одной из самых больших в городе, и небольшого переулка. С одной стороны был городской рынок с торговыми рядами, с двух сторон — жилые массивы, с четвертой получается дорога, и через дорогу — тоже жилье, в том числе шестнадцатиэтажки, две. С одной стороны гвардейцы Людовы вообще пригнали экскаватор и перекопали дорогу глубоким и широким рвом — кто-то сказал, что на дорогу такой ширины русские могут посадить самолет. С другой стороны дорогу перекрыл танк, старый — но исправный, вытащенный с хранилища для длительного хранения техники. Несколько зенитных установок, поставленных на автомобили, торчали в разных местах в основном это были ЗУ-23-2, ЗПУ-2 и ЗПУ-4. Еще несколько автомобилей с крупнокалиберными пулеметами стояли у самого здания бывшей гимназии, а один — постоянно ездил вокруг него, благо была проложена дорога, огибающая все здание, по ней раньше бегали на уроках физического воспитания дети. Весь первый этаж был отдан под казармы гвардейцев — это была ошибка, потому что русские если бы и пришли — они пришли бы с неба, высадили бы вертолетный десант. На втором и третьем этажах располагался польский монарх с его немногочисленной свитой.

Они подъехали как раз со стороны рва, через него были проложены стальные мостки и старший охраны опасался, что под тяжестью бронированных машин они не выдержат и машина рухнет в яму. Но после того, как увидел проезжающий по мосткам грузовик — успокоился, бронированный внедорожник никак не был тяжелее грузовика. На сей раз их пропустили беспрепятственно, стоило только показаться Мусницкому — видимо, его здесь знали и он пользовался уважением.

На ступенях сидели гвардейцы, ночью они не слишком-то ревностно несли службу. В ночи мерно тлели огоньки сигарет, освещения ночью перед дворцом не было, и это было правильно, иначе те, кто несет здесь службу были бы просто подсвеченными целями. Увидев подъезжающие машины они вскочили, некоторые даже направили автоматы в их сторону- но короткого разговора Мусницкого, пересыпаемого привычным «пся крев» хватило — их пропустили внутрь.

Король Польши Борис Первый принял их в одном из кабинетов третьего этажа, где он проживал, в кабинете чиппендейловская мебель соседствовала со школьной, но застеленной бархатом и другими дорогими тканями, все вместе это, в сочетании с чисто выбеленным потолком и стандартными школьными лампами на потолке с зеленым абажуром производило впечатление сюра. Король вышел к ним по-простому — в кожаных, с монограммой тапочках и в халате, небрежно наброшенном на плечи.

Женском халате…

— Я рад вас видеть, фон Чернин — сказал Борис, тщательно выдерживая голос и вообще стиль разговора правящего монарха, как он его понимал — вы принесли мне хорошие вести?

Фон Чернин был опытным карьерным дипломатом и на его лице ничего не отразилось, оно было бесстрастным. Но про себя подумал — убожество. Просто убожество. По должности он общался практически со всеми правящими особами мира, и мог кое-что рассказать про них. На первое место он бы поставил злейшего врага его государства и его лично — Императора Александра, самодержца Российского. Несмотря на то, что этот человек не первый год возглавлял просто немыслимую по размерам, не имеющую даже исторических аналогий империю — в быту он был довольно простым человеком. Фон Чернина он принял лично после переговоров с Юсуповым и Крамцовым, в Александровском дворце. Обстановка во дворце была роскошной, но вместе с тем сдержанной, золота в той части дворца, где жила Венценосная семья было немного, зато висели картины, естественно подлинники, почти все — пейзажи, самые разные. Государь обожал пейзажи. Сам Государь в повседневной жизни ходил в форме одного из казачьих или лейб-гвардейских полков, в его кабинете на видном месте были штурвал от стратегического бомбардировщика, которым он командовал и несколько моделей самолетов, в застекленных из мореного дерева шкафах стояли книги — Государь их читал, периодически придворный библиотекарь их менял. Никаких современных средств связи не было, даже телефона — только бумаги на столе в аккуратных папках, старинный письменный прибор, несколько мельхиоровых стаканчиков с карандашами и перьями и, как ни странно — калькулятор. Самый обыкновенный бухгалтерский калькулятор, который возможно говорил о владельце этого кабинета больше, чем все остальное вместе взятое. Государь Александр умел внимательно слушать, почти никогда не давал обещаний, не вмешивался в деятельность министров, которым доверял, не принимал решения «через голову» — но мог пообещать внимательно изучить этот вопрос и обсудить его с соответствующим министром. После разговора, занявшего больше двух часов — русский император пригласил министра иностранных дел враждебного государства отужинать, ужинали в довольно небольшом обеденном зале, довольно скромно, фарфоровая посуда с вензелями, русский «костяной» фарфор, серебряные столовые приборы, всего восемь перемен блюд. Не было даже никого из свитских, только Августейшая семья, тоже довольно приветливая. И цесаревич и великая княжна были обыкновенными молодыми людьми, без тени заносчивости и презрительности. Нигде фон Чернин не ощущал такого присутствия спокойствия и силы, уверенности в будущем, как в Александровском дворце.

На второе место фон Чернин поставил бы Ее Величество Елизавету Вторую, королеву Великобритании. Милейшая женщина, ведущая себя скорее как добрая бабушка, очень участливая и душевная. Британский двор за последнее время сильно изменился, в нем не было присущей ему ранее надменности и чопорности — положительно, долгое женское правление пошло ему на пользу. Там его тоже пригласили за стол — но пища была просто ужасной, британцы совершенно не умеют готовить, тот же пудинг потом полдня ощущался в желудке как камень. И все было бы великолепно — если бы не знать, что творят за спиной Ее Величества принц-консорт[577] Филипп и королевский секретарь. Один отдает приказы, второй их исполняет… и одному Богу известно сколько крови на руках у обитателей Вестминстера.

Третье место фон Чернин поделил бы между императором Японии Акихито и президентом САСШ. Император Японии Акихито, у которого граф фон Чернин удостоился милости аудиенции был главой величайшей азиатской империи, которую когда либо знал этот край света, в любой воинской казарме, в любой офицерской кают-компании на почетном месте был не флаг, а портрет его Величества, он почитался величайшей ценностью и при его утрате полагалось либо погибнуть, либо совершить сеппуку[578], чтобы избежать позора. В то же время император был относительно молодым, и при этом по глазам было видно — несчастным человеком. Он обладал абсолютной властью над своими подданными, правом жизни и смерти, такой власти как у него не было ни у кого из монархов — но при этом по традиции все дела решало правительство, в основном состоящее из военных. Монарх имел право присутствовать на заседаниях правительства, когда этого желал — но опять-таки по традиции он делал это исключительно редко, раз в год или реже. На заседаниях он должен был молча сидеть во главе стола и слушать, вопросы же от имени Императора задавал королевский секретарь. Акихито знал все традиции и следовал им — но счастья ему это не приносило.

Наконец, президент САСШ был отнюдь не таким простым, каким хотел бы казаться. Он разительно отличался от любого европейского монарха. Он смотрел тебе в глаза и решал — стоит с тобой иметь дело или нет. И только потом уже — слушал, что ты ему говоришь. Такое поведение было для Европы непривычным — но оно не могло не вызывать уважения. Фон Чернин достоверно знал, что слухи о том, что страной фактически правит вице-президент Мисли, бывший топ-менеджер нефтесервисной корпорации во многом не соответствуют действительности.

Фон Чернин знал и покойного Константина, польского монарха. Ощущение было двойственным. Он безусловно остался русским, хоть в нем была и польская и германская кровь — мать Бориса тоже была полячкой. Он давно простил Михайловичей, и своего родственника венценосного Александра, хотя понимал, что при ином раскладе событий мог бы править всей Россией. Увы… он сочетал в себе несочетаемое: любовь к семье, к жизни — и необходимость хоть как-то — но править в своем беспутном и анархичном государстве. Решения он принимал обычно под давлением большинства министров, по принципу «как бы чего не вышло» или «чтобы не было еще хуже». Много давал свободы, причем давал вынужденно, иногда мог узаконить то, что уже по факту случилось. Бежал от своего двора, вместо того чтобы удалить от него подонков, проходимцев, мужеложцев, кокаинистов — бежал от него сам, искал утешения либо среди дам дипломатического корпуса, либо и того хлеще — в варшавских высших учебных заведениях. Фон Чернин был умным человеком, и понимал, что так — править государством нельзя.

А вот Бориса он не воспринимал как монарха вообще. Жестокий ребенок, развращенный двором, безнаказанностью, происходящими там ежедневно и ежечасно непотребствами, за которые в России — немедленно сослали бы пожизненно без права появляться в столичных городах и тем более — при дворе. Масон, авантюрист и последний подонок Малимон, представлявшийся всем итальянским графом (потом выяснилось, что это не так) научил его «любви по-итальянски» — содомии! И за это его только удалили от двора и из Польши, хотя произошедшее непотребство нельзя было смыть ничем кроме крови. Потом, чуть подрастя — Борис собрал вокруг себя компанию из представителей польского дворянства, таких же распутных и жестоких молодых людей, с ними они нагло, вызывающе кутили по всей Варшаве, творили что хотели. Потом произошла история с изнасилованием Черневской — отец изнасилованной дочери догадался бухнуться в ноги самому Государю Александру, нарушая правило «сеньор моего сеньора не мой сеньор», после чего Александр Пятый написал раздраженное письмо своему дальнему родственнику, где повелел по сеньориальному праву прекратить творящиеся безобразия и привлечь виновных к ответу по всей строгости закона. Борис конечно же в этой истории вышел сухим из воды, отчего уверовал, что в жизни ему все дозволено, набрал новую команду бузотеров — а потом не остановился перед убийством отца и вооруженным мятежом.

Самое удивительное — что фон Чернин сейчас понял, чего ждет от него Борис. Он ждет, что Великобритания и Австро-Венгрия придут на помощь Речи Посполитой и вступят в вооруженное столкновение с Российской Империей. Он и в самом деле этого ждал!

— Боюсь, у меня не слишком хорошие новости, Ваше Величество — сказал граф — русским на то, чтобы окончательно взять Варшаву потребуются сутки, не более. Оставленный вами там Мыслевский ведет переговоры с русским командованием о сдаче города.

— Но я же не разрешал этого делать! — гневно сказало Борис.

— Тем не менее, он это делает, экселленц.

— Тогда я прикажу повесить его на виду у русских на воротах Варшавской заставы!

Граф Чернин не стал говорить, что согласно последним полученным снимках, заставу уже заняли русские. Похоже, что правящий монарх Польши так и не понял — его приказы в Варшаве стоят не дороже бумаги, на которой они написаны. Крысы уже побежали с тонущего корабля… вероятно русские не наступают дальше только потому, чтобы все кто хочет убежать — успели это сделать. Да, это не восемьдесят первый…

— Боюсь, приказ не будет выполнен Ваше Величество — угрюмо сказал фон Чернин — его некому выполнять.

— Найдутся! В этом вы ошибаетесь! В Польше еще остались рыцари! Вот тот же Мусницкий… если надо он пойдет и притащит этого предателя Мыслевского на веревке за машиной, правда ведь, Мусницкий!?

Граф фон Чернин внезапно понял еще кое-что. Горящие глаза, не находящие покоя руки, какая-то нахальная и быстрая речь. Все симптомы кокаиниста… есть такой рецепт, кокаин и спирт, его придумали как раз в Польше. Кокаин как стимулятор, спирт наоборот успокаивает. Так можно не спать, не есть, активно действовать три-четыре дня… русские в восьмидесятых с этим уже сталкивались… и раньше тоже было. Король — наркоман, видано ли! Можно даже по-другому это назвать. Политическая наркомания, вот самое точное определение.

Политическая наркомания…

— Всенепременно, Ваше Величество! — поклонился, не вставая со стула Мусницкий — только прикажите.

— Вот видите, Чернин! Видите?!

— Этого недостаточно Ваше Величество.

— А что вам еще надо? У меня — целая армия. Достаточно еще нескольких дней — и народ восстанет, вот попомните мое слово! И мы не только вернем захваченное оккупантами — но и пойдем дальше!

На самом деле польский народ не восставал, польский народ торговал с русскими. Армейским, жандармским, полицейским частям и соединениям требовался постой, требовалось пропитание, и за все это они готовы были платить деньги. Один из постояннодействующих приказов русской армии категорически запрещал реквизиции, провизия всегда покупалась и за постой тоже платили. У русских можно было разжиться бензином и соляркой, это было очень нужно, чтобы убрать уродившийся ныне богатый урожай — платили обычно спиртом. Наконец при русских не было грабежей, не было разъезжающих по дорогам вооруженных людей, не было сборищ с оружием, с флагами — а потом с насилием и поджогами. Не было даже воров — после того как нескольких по закону военного времени повесили.

— Ваше Величество, у русских на территории Польши сконцентрировано уже семь бригад первого эшелона, две — второго, это не считая казаков и частей специального назначения. Ваши силы исчерпываются пятью дивизиями, вы не имеете ВВС, чтобы бороться за господство в воздухе с русскими.

— Вы забываете про польский парод, пан граф! Любой поднимется на защиту неподлеглости, стоит только бросить клич!

То-то поднялись…

Фон Чернин беспомощно посмотрел на Мусницкого — он просто не знал, как дальше разговаривать. Мусницкий немедленно пришел на помощь.

— Вам угрожает опасность, Ваше Величество.

Борис уставился на него.

— Какая же?

— Русские готовят ваше убийство, Ваше Величество. Для этого они хотят забросить сюда группу подготовленных диверсантов.

— Диверсантов… ха! Диверсантов… Для чего тогда меня здесь так охраняют, скажите мне, Мусницкий?

— Ваше Величество, они могут просто навести ракету или авиабомбу. От них не поможет никакая охрана.

Борис Первый посмотрел на Мусницкого, потом на фон Чернина, а потом сделал то, чего от него никак не ожидал никто. Он…

Заплакал.

— Я давно знаю, что они хотят отнять Польшу. Они не хотят признавать прав нашей семьи, для них мы никто. Понимаете, Мусницкий — никто! Они хотят убить нас, чтобы никого не осталось, чтобы больше не было ни одного претендента на трон кроме них самих! Это варвары, Мусницкий, убийцы и варвары!

Фон Чернин вдруг понял, о чем идет речь. Вспомнил, кто перед ним сидит. И оттого — стало жутко…

Этот «король» в женском халате, размазывающий слезы по плечу одного из своих придворных, бывшего старшего оперативного сотрудника МВД Котовского — он ведь Романов. Господи, он ведь Романов! Он происходит из царского рода, по идее, если прервется линия Михайловичей, а в живых теперь только Николай Третий и его сестра… господи, ни у того ни у другого даже детей пока нет! Ведь этот человек в женском халате может претендовать на русский трон!!!

Пресвятой Господь, помоги нам!

Министру стало жутко. От осознания — он прокрутил моментально ситуацию дальше. Он знал как действуют британцы — они могут вести игру десятилетиями. Борис Романов — их козырь! Они убили Александра Пятого — фон Чернин не сомневался, что именно убили. Теперь под прицелом Николай Третий. Если что-то случится и с ним — Борис может на равных спорить за трон с сестрой Николая. Уже давно на русском троне не было женщин, русские этого не поймут — женщину на троне. Да, есть еще претенденты — но они из таких же побочных ветвей, а Борис Романов может стать компромиссной фигурой для всех именно из-за своей слабости! Так может быть поэтому — британцы настаивают на том, чтобы вызволить отсюда Бориса Романова во что бы то ни стало!? Может они хотят… да почему «может» — хотят, однозначно хотят видеть своего ставленника на русском троне, и будут делать все для этого.

А что тогда будет с Австро-Венгрией? Ведь британцы… им хорошо плести интриги, сидя у себя на маленьком холодном островке, а для них, для австро-венгров — Россия рядом! Что будет — если на трон встанет вот это вот… существо? Что будет со всеми с ними?

И это существо… оно ведь серьезно. Оно убило отца, подняло вооруженный мятеж, а теперь плачется, что русский царь не хочет иметь с ними ничего общего. Господи, оно ведь и на деле серьезно.

Что-то говоря по-польски Мусницкий встал и вывел из комнаты рыдающего короля. Министр сидел в оцепенении, пытаясь осознать увиденное и услышанное. Было дурно… господи, у него же земля в Карпатах.

Не приведи Господь. Фон Чернин отчетливо понимал, что случись что — британцы хладнокровно подставят их под удар, как делали это всегда. У Британии нет друзей — у нее есть только интересы…

Вернулся Мусницкий, глянул на австрийского посланника, ни слова не говоря протянул фляжку, серебряную, обтянутую черной кожей. Министр благодарно принял ее отхлебнул — адская жидкость обожгла рот, попала в дыхательные пути, он проглотил большую часть, мучительно закашлялся, слезы брызнули из глаз, если бы поляк не подхватил фляжку — он бы ее выронил. Граф фон Чернин тяжело, как выброшенная на берег рыба отдыхивался, пытаясь схватить обожженным горлом хоть немного воздуха.

— Что это? — просипел он.

— Спирт — коротко ответил Мусницкий — чистый спирт. Но хороший. Здесь есть такой спирт — от одного глотка ослепнешь.

Министр побагровел — но приходил в себя.

— Здесь что… ничего другого нет?

— Увы… только контрабандный спирт. И водка из него. Зато — хоть залейся.

Безумие…

— Он… что делать?

— Он согласится. Его сердечный друг Калановский… я говорил с ним. Он готов бежать отсюда до границы хоть бегом. Не далее как до утра он Бориса уговорит. Нужно просто немного подождать…

Министр чувствовал себя совершенно разбитым. Спирт его не взбодрил — а наоборот склонял ко сну.

— Здесь есть свободная комната, милейший?

— Лучше чем эта — нет. Я останусь с вами и подожду до утра. Мне тоже здесь больше нечего делать.

Мусницкий-Котовский мрачно усмехнулся и добавил.

— Вам повезло, граф. Вы будете находиться в обществе Бориса Первого примерно сутки, и потом избавитесь от такой чести. А вот я не отхожу от него уже больше месяца…

Ночь на 15 июля 2002 года по европейскому времени

САСШ, штат Невада

AFB Krich

USAF 432d company

Когда то давно, еще в шестидесятых один из североамериканских генералов ВВС, когда ему продемонстрировали первый, еще несовершенный БПЛА с дистанционным управлением, созданный на базе летающей мишени Firebee, «Огненной пчелы» сказал: какой же ты тигр, если ты сидишь в кресле перед монитором[579]!?

История доказала, как он ошибался.

Беспилотные летательные аппараты в девяностых перевернули всю военную науку. Если раньше воздушной разведкой занимались самолеты, на это надо было отвлекать персонал, данные поступали только после возврата самолета из полета, а летчики серьезно рисковали жизнью при выполнении разведывательных полетов — то Predator, первый современный БПЛА (британцы использовали БПЛА и до этого, но передачи данных в реальном режиме времени у них не было) стал новым словом в разведке. Во-первых он был легким и дешевым, намного легче и дешевле самолета. Во-вторых — при его использовании не подвергался риску высококвалифицированный летный персонал, более — того — он вообще мог находиться не в зоне боевых действий, а в безопасности, как сейчас — на территории авиабазы рядом с Невадой. В третьих — и это самое важное — теперь командование могло получать информацию от разведывательного БПЛА не после его возврата — а сразу, в реальном режиме времени.

И это первый, Predator A, MQ-1. Сейчас он заменялся на Predator B или MQ-9 Reaper, способный нести тысячу семьсот килограммов нагрузки, как разведывательной, так и ударной. До четырнадцати ракет Hellfire, до пяти бомб, разовые бомбовые кассеты. Прошли испытания аппарата, вооруженного четырьмя ПРР[580] AGM-88AE AARGM.

Группа 432 — так она называлась во всех отчетах — была одной из самых престижных в ВВС США — сюда принимали только с дипломом о высшем образовании и здесь хорошо доплачивали за секретность. Группа эта управляла аппаратами, находящимися за пределами САСШ и официально находящимися в распоряжении других государств — на самом деле это был только предлог для размещения ударных беспилотников по всему миру. Размещение шло успешно, и только за прошлый год численность группы увеличилась с двадцати до пятидесяти человек.

Сейчас, в полутемном ангаре особого сектора базы стояли контейнеры, контейнеры были связаны толстыми кабелями между собой и с группой антенн, вынесенной на здание диспетчерской вышки и основного здания базы. В контейнерах поддерживалась постоянная температура — двадцать два градуса, в контраст с раскаленной пустыней Невады и нагнетался отфильтрованный, почти стерильный воздух. В контейнерах работали люди.

Современный пост управления БПЛА несколько отличается от тех первых, которые использовались для управления Предаторами и были похожи на дешевые игровые автоматы «Звездные войны» в Лас-Вегасе — такие автоматы ставят у самого входа и игра на них стоит один цент. Современный комплекс управления выполнен в виде стандартного контейнера или полуконтейнера на одно или два операторских места, его можно перевозить, перегружать всеми видами транспорта, используемого в армии или ВВС САСШ. Перед каждым оператором — клавиатура, наподобие компьютерной, блок сигнальных ламп, несколько «горячих клавиш» и нечто среднее между ручкой управления истребителя и игровым джойстиком Sega — именно этим джойстиком управляется аппарат. Экран в отличие от первой модели — большой и плоский, он размечен специальными крестиками, для определения размера изображаемых предметов и точного наведения аппарата. На экране отображается самая важная информация — слева вверху курс, скорость, высота аппарата, справа вверху статус вооружения, внизу — техническое состояние аппарата в целом и его отдельных систем. По мере необходимости вместо этого экрана выводилась карта местности, по ней можно было задать координаты, куда должен прибыть беспилотник — и он туда прибудет без вмешательства оператора. Изображение местности на экран можно было подавать самое разное — обычное, в инфракрасном свете и с использованием тепловизора. Ночью операторы предпочитали последний режим — на фоне остывшей земли отчетливо были видны исходящие теплом люди и техника, видны были и вспышки маяков — «свой» или наоборот «цель». Режим обычного ночного видения почти не использовали.

Подняв один за другим оба беспилотника, операторы задали им курс на северо-северо-восток, в сторону Австро-Венгрии и далее Речи Посполитой. Чтобы не рисковать — задали режим скрытного проникновения, то есть не более ста метров над уровнем поверхности, с включенным режимом автоматического огибания местности. Таким образом аппарат расходовал больше топлива, чем если бы он летел метрах на пятистах, но скрытность в данном случае была важнее. Территорию Австро-Венгрии им нужно было только преодолеть, желательно вообще без обнаружения — но разрешалось уклоняться от обнаружения, а при наличии угрозы десантному вертолету — применять оружие, прежде всего по выявленным позициям ПВО. Над территорией Речи Посполитой, Польши, Виленского края — применение оружия предусматривалось для обеспечения действий десанта и подавления позиций ПВО района.

Сейчас операторы, задав маршрут — он был естественно не прямой, состоял из соединенных между собой точек, чтобы избежать обнаружения радиолокаторами, просто контролировали полет БПЛА, даже не прикасаясь к ручке управления. Аппараты летели низко, и земля под ними расплывалась, превращаясь в сплошное пятно. Обычно, при применении БПЛА они летают по кругу, изображение хорошо видно, и даже при полете на высотах от двух километров все отлично видно — а тут не было видно почти ничего.

— Альфа-Чарли главный, тишина всем станциям. Альфа-Чарли один и два, проверка связи, прием.

Операторы переглянулись. Они оба работали здесь бок о бок больше года, и стали здесь больше чем просто buddy[581] — друзьями. Понимали друг друга с полуслова и готовы были прикрыть друг другу задницу — не только на работе.

— Альфа-Чарли один, принимаю громко и четко, прием.

— Альфа-Чарли два, принимаю громко и четко, прием.

— Понял, Альфа-Чарли один, Альфа-Чарли два, приступаем к фазе два, повторяю, приступаем к фазе два. Обмен через Альфа-Чарли один, подтвердите, прием.

— Альфа-Чарли один, шитхук[582] в воздухе, позывной Отель-Новембер, идет в режиме молчания, РВП один-девять-зеро майк, направление на новембер-новембер-эхо, контрольная точка Папа через три-зеро майк, как поняли, прием[583]?

— Альфа-Чарли, вас понял, идем в скрытом режиме, контрольная точка Папа через один-пять-майк, прием.

— Альфа-Чарли-один, вас понял, приказываю принять все меры к недопущению захвата аппаратов локаторами ПВО. Непонятная активность противника по направлениям эхо и новембер-эхо, будьте осторожны, прием!

— Вас понял, Альфа-Чарли главный, благодарю, прием.

— Осторожнее, Альфа-Чарли, конец связи.

Второй оператор посмотрел на первого.

— Что там?

— Активность на восток и северо-восток. Обойдем севернее, пойдем на север, потом резко на восток.

— А вертолет?

— Не наши проблемы, предупредят. Наша задача его прикрыть.

В идущем прямо над самым лесом тяжелом транспортном вертолете с позывным Отель-Новембер было темно — даже тусклый красноватый свет не рискнули зажигать, понимая что привлечь внимание может и он. Темно было и в кабине, горела только подсветка приборов, пилоты пользовались приборами ночного видения. Выполнять работу, которую сейчас выполняли они было чертовски тяжело — вертолеты не имеют автопилота и если пилот истребителя-бомбардировщика может закрыть глаза и подумать о хорошем, пока автопилот пилотирует машину, несущуюся со скоростью тысяча миль в час на высоте десять метров над поверхностью — для них педали и ручка управления будут лучшими друзьями на все несколько часов полета. Помощник у них был — на вертолете был установлен радар и термооптическая система, выдающая картинку на большой многофункциональный монитор — но это только помогало летчикам пилотировать, а не выполняло работу за них.

Весь вертолет пропах керосином. Керосин был везде, они взяли столько топлива, что весь вертолет представлял собой огромную, проклятую летающую бомбу. Один зажигательный снаряд и… все.

Пока что им везло. Ночью здесь мало кто жжет огни, они прошли над горным хребтом и углублялись в долину, и горы и долины здесь поросли лесом, мало кто хозяйствовал на земле. Небольшие огоньки или скопища огоньков, свидетельствующие о том что на земле под ними есть жизнь — они обнаруживали визуально и обходили. Максимальную опасность для них представлял поисковый радар, установленный на одной из горных вершин и «пробивающий» чуть ли не половину Адриатики — но они рискнули. Над морем они шли на высоте десять метров над поверхностью, над землей они нырнули в одно из ущелий, узкое и поросшее лесом — в таких гуляет ветер, способный в считанные секунды угробить вертолет, швырнув его вниз, на землю или в сторону — винтами на скалы. Они прошли этим ущельем, хотя каждому из пилотов это стоило как минимум год жизни. Теперь они шли по заранее намеченному маршруту, избегая любых населенных пунктов.

— Альфа Чарли главный, тишина в эфире! Срочно для Отель-Новембер, новое направление новембер, дальше эхо от контрольной точки Гольф, Срочно для Отель-Новембер, новое направление новембер, дальше эхо от контрольной точки Гольф. Не подтверждать, повторяю — не подтверждать. Конец связи.

Маршрутов было несколько на случай различных вариантов развития обстановки, контрольная точка Гольф была на третьем из них. Один из пилотов сработал педалями направляя вертолет в нужном направлении.

Через несколько минут на экране локатора появилась техника. Самоходная гаубица, два бронетранспортера и несколько грузовых крытых автомобилей. Возле нее были солдаты, похоже это был лагерь или что-то в этом роде. Лагерь обошли…

А еще через несколько минут они почти что наткнулись на зенитную установку. Страшная вещь — двуствольный Эрликон-35 на гусеничном шасси, такой снаряд мог пробить вертолет насквозь. Установка стояла в боевом положении, но почему-то локатор было сложен, только стволы удобно уставились в сторону гор. Зенитку обошли по еще большей дуге, отметили ее местоположение на электронной карте — при возвращении надо будет иметь в виду.

Управляя беспилотником, североамериканский офицер посмотрел на часы — до конца смены оставалось чуть меньше часа, но их явно сегодня не сменят вовремя. Они работали по странному, разработанному медиками графику — с перерывом через каждые два часа, а всего — не более шести часов в сутки, чтобы не притуплялась внимательность. Но это — когда обычные полеты, на боевом вылете конечно никто не рискнет менять оператора, знающего обстановку на нового прямо во время вылета.

Значит — им как минимум три часа еще сидеть.

— Кофе есть? — спросил один офицер.

— Ты же все выхлебал.

— Я думал, сменят…

— Сменят… Точка Сьерра на подходе, время принимать управление на себя.

— Расходимся? Кто работает?

— Давай, я. Ты смещайся левее и жди.

В этот момент оба беспилотника успешно пересекли австро-польскую границу, сразу пошли верх, на свою рабочую высоту в две с половиной тысячи — оптимально с точки зрения наблюдения и поражения целей. Картинка начала стабилизироваться…

— Граница — негромко сказал один из пилотов Отель-Новембер.

Еще неизвестно, где опаснее. Сейчас они переходили с территории, на которой были хоть какие-то законы — туда, где этих законов не было вообще. Русские хозяйничали в этом небе свободно, североамериканская спутниковая разведка засекала активность и штурмовиков, и разведчиков, и истребителей, патрулирующих воздушное пространство в пограничной зоне. Русские истребители — по обнаружении — могли в считанные минуты оказаться на месте, обнаружить их и принудить к посадке.

— Принимаю управление на себя.

— Второй пилот управление сдал.

— Первый пилот управление принял. Где АВАКС?

— Описывает круги на десяти тысячах. На два часа от нас, он нас не видит. Расстояние восемьдесят кликов, его охраняет пара.

Значит, опасности русские не ждут — если бы ждали, то такой ценный самолет как самолет ДРЛОУ или AWACS если пользоваться британско-североамериканской терминологией — охраняли бы четыре, а скорее всего — и все восемь истребителей. Наличие исправного, работающего самолета ДРЛОУ — ключ к господству над воздушным пространством.

— Воздушные угрозы?

— Чисто.

— Наземные угрозы?

— Картинка пошла. В самом городе множественные цели, в том числе трайпл-альфа[584]. Доступ закрыт.

— Альфа-Чарли главный, я Альфа-Чарли один, аппараты над точкой Новембер, в режиме наблюдения. Наблюдаем бронетехнику до два-ноль единиц, зенитную артиллерию — семь единиц. Множественные посты наблюдения на господствующих точках. Район для действий Отель-Новембер закрыт, прошу санкцию на применение силы, как поняли, прием?

— Вас понял, Альфа-Чарли один, ожидайте, из точки Новембер не уходить, пауза.

Информация — основа современной войны — превращалась в лучики света, неслась по оптоволоконным кабелям через всю страну — из жаркой, сухой Невады, которая знаменита не только казино и ядерным полигоном, на который в пятидесятых приезжали туристы и смотрели на наземные ядерные испытания. Здесь например расположена знаменитая среди авиаторов всего мира, а заодно и сумасшедших, изучающих инопланетян и барабашек — зона 51, area 51, с семикилометровой взлетной полосой. Это на авиабазе Неллис, где расположена «база внутри базы» особый сектор, где как поговаривают хранятся доказательства существования внеземной цивилизации. Здесь же, у озера Грум Лейк на базе пятьдесят один тестирует новые летательные аппараты одна из самых известных конструкторских команд мира — Skunk works компании Lockheed Martin. Много чего интересного происходит в Неваде — а вот Вашингтоне, верней не в самом Вашингтоне, а в еловых лесах Мэриленда, где разместилось здание секретной разведывательной службы САСШ, переехавшее подальше от Вашингтона, от казарм Баззард Пойнт, где постоянно не хватало места — там происходят еще более интересные вещи. В просмотровом зале, оборудованном по последнему слову техники несколько мужчин, в том числе один в инвалидном кресле — не находили себе места, ожидая информации. То что они затеяли было «черной операцией», операцией которые не существуют. В принципе черными операциями СРС занималось еще в шестидесятые, тогда когда начала расцветать пышным цветом политкорректность и потерял хватку большой мистер Эд[585]. Но эта операция была дважды черной, она держалась в секрете не только от североамериканского Конгресса, что было привычно — но и от администрации президента, от Совета национальной безопасности, что было не только недопустимо, но и преступно. Один очень влиятельный человек отдал приказ — устный приказ, и началась игра. Игра, в которой все переворачивается с ног на голову, игра противоречащая политической позиции страны. Для секретности даже финансировалась эта операция не из «черных фондов» — а из гражданского сектора, из бизнеса, через подставные фирмы. Эта операция была первой ласточкой, когда группа людей, облеченных властью решала что-то сделать, и делала невзирая на государство и на закон. Все собравшиеся в этом зале знали, что если все раскроется — виновными сделают их, и их это не радовало. Но они одновременно были профессионалами, специалистами по тайным операциям, тот из них кто сидел в инвалидной коляске, например, стал инвалидом в Мексике, во время очередного государственного переворота, когда пытался вывезти очередного «законно избранного» президента, чтобы он не стал жертвой толпы и армии. То, что происходило сейчас, было именно тем, ради чего они жили и работали, ради чего существовало их ведомство. Ослабленное скандалами, ненавидимое либералами, охаиваемое патриотами за слабость, оно все же существовало, и сейчас кое-кому предстояло убедиться, что у Североамериканских соединенных штатов длинные, очень длинные руки.

— Сэр — один из операторов связи подошел к высокому, массивному человеку, бывшему здесь самым старшим по должности — Альфа-Чарли запрашивает санкцию на применение силы.

Джон Уайт, министр безопасности Родины оглядел собравшихся. Сейчас он давал им урок — как теперь надо отстаивать безопасность своей страны, своей Родины. Безопасность не повышается оттого, что ты написал доклад на тысячу страниц, не повышается оттого что ты смотришь на экран и видишь, что читает какой-то бедолага на другой стороне земного шара. Иногда нужно пойти, и кого-нибудь убить.

— Применение силы разрешаю — чуть рисуясь, сказал Уайт.

— Спасибо, сэр.

— Альфа-Чарли один у нас есть добро на применение силы, повторяю — есть добро на применение силы. Приступайте, прием.

— Альфа — Чарли главный, подтверждаю, получено добро на применение силы. Приступаю к исполнению, конец связи.

Операторы снова переглянулись.

— Рок-н-ролл! — сказал один из них.

Тяжелая ракета Hellfire, «адский огонь» весом сорок семь килограммов первоначально предназначалась для вооружения вертолетов — конечно же, для того, чтобы противодействовать русско-германской угрозе. Потом, когда на средства поражения, применяемые ВВС стали ставить термобарические боевые части — обнаружили, что с ее помощью можно уничтожать и строения, причем довольно крупные. Преимущество ракеты перед авиабомбой заключалось в ее исключительной точности, ракета был скальпелем, в то же время как бомба — ножом. Но как бы ни старались — эту ракету не смогли применять со сверхзвуковых летательных аппаратов, только с дозвуковых типа Thunderbolt, SABA или Ares[586]. Лишь появление беспилотных летательных аппаратов — относительно тихоходных, способных оставаться в воздухе до двадцати четырех часов, имеющих сильные ограничения по применению тяжелого ракетного вооружения вызвали ренессанс Hellfire. Она быстро стала основным вооружением БПЛА, причем если Predator мог нести только одну ракету, то Reaper — все четырнадцать. Для нанесения быстрого и точного удара после длительного патрулирования и разведки лучше и придумать было нельзя…

А внизу, рядом с танком, обнявшись со стареньким автоматом Калашникова, который ему достался случайно, подобрал с трупа — спал некий Казимир Поклевский, девятнадцати лет от роду, по национальности поляк. Его политические воззрения и убеждения оформила в пять лет как ни странно — воспитательница из детского сада, которая чуть ли не каждый день рассказывала собравшимся перед дневным сном несмышленышам одну и ту же сказку. Жила-была красавица писанная, и звали ее Польша. И была она настолько красива, что посвататься к ней решили сразу три жениха. Но не поделив ее, они разрубили ее на три части, и она умерла. Вот и вся сказочка — за которую можно было запросто угодить в жандармерию, если бы кто-то про это узнал. Каждый сражался как мог и как считал нужным, и те кто сражались за неподлеглость и вспоминать не хотели, как до этого польская шляхта своей анархией, нежеланием всяческого более-менее сильного государства просто развалила страну, и когда русские, австрийцы и германцы пришли — пришли они, по сути на руины. Не хотелось это вспоминать — они и не вспоминали, просто травили детям жизнь такими вот сказочками… и Поклевский в числе прочих стал националистом и фанатиком возрождения Речи Посполитой. Детские воспоминания — живучи.

Когда начался рокош — он одним из первых в своем селе вступил в Гвардию Людову, а потом вместе с братьями Мархлевскими на глазах у людей повесил исправника, чем отрезал себе все пути к отступлению. За убийство полицейского чина полагалось от пятнадцати до двадцати пяти лет каторги, а за убийство во время мятежа — смертная казнь через повешение. Он это знал, но нисколько не опасался этого.

Сейчас Поклевский, уставший за день — весь день мотались по окрестностям, разыскивали какую-то диверсионную группу, заброшенную русскими, да так никого и не нашли, заодно расстреляли несколько человек из национал — предателей — прибыл обратно в город вместе со своим отрядом, и залег спать. Как деревенский житель он привык спать на свежем воздухе и потому лег не в казарме, как все — а около танка, но чуть в стороне, чтобы не дай Иезус, его не переехали. Раскладушка и спальный мешок — и то и другое добыто с мобилизационных складов — что еще нужно…

Сон снился дурной, ненормальный. Сначала Маритка, его любимая девушка которая осталась в селе — он видел какой-то хоровод, пламя горящего костра отбрасывает на нее блики, и они кружатся, держась на руки. А потом… потом он как бы вышел из своего тела, и увидел, что это не он держит за руки Маритку, а какой-то здоровенный, под два метра ростом, молодой казачина. Казак — враг любого поляка! И Маритка улыбается ему… смущенно, и в то же время порочно.

Потом приснилось еще… бьющий с неба огонь и встающие в темноте разрывы, султаны пламени, какие-то крики… Иезус…

Внезапно Казимир понял, что последнее, что он видел — это был не сон!

Он открыл глаза, путаясь между сном и явью.

Совсем рядом что-то горело, кто-то кричал, даже не кричал, а выл на одной ноте, обреченно и жутко. Пахло гарью, отблески пламени освещали улицу. Он лежал на земле… и не мог встать, раскладушка перевернулась, и его отбросило взрывом… он не мог встать.

Связан?!

Нет, мешок. Проклятый спальный мешок, не дающий двигаться…

Бешено отбиваясь, разрывая плотную ткань, Казимир Поклевский вырвался из кокона, схватил автомат, который валялся рядом — свой, чужой — было непонятно, но это и неважно. Огляделся — было непонятно куда бежать и что делать.

Просверк — почти незаметный — и на том месте, где стояла вооруженная зенитной установкой машина полыхнул огонь, пожирая металл и плоть. Раздался треск — рвались боеприпасы.

— С неба бьют!!! — заорал Поклевский изо всех сил, сам не зная зачем, после чего поднял автомат и открыл огонь в небо, сам не зная зачем.

Магазин быстро кончился, он в безумии своем жал на спуск, пока не осознал, что магазин пуст и выстрелов не будет. В нескольких местах тоже стреляли, но стреляли заполошно, неприцельно, во все стороны, только чтобы успокоить себя, изгнать грохотом страх. Красные нити трассеров разрывали ночь, врезались в стены домов, рикошетили, рассыпались искрами, взлетали в черное небо…

Со стороны школы подала голос зенитная установка — счетверенный пулемет калибра 14,5 алые трассы распороли небо, но все это длилось секунду, не больше — там, где была установка что-то полыхнуло, вспышкой осветило небо, и пулеметы замолчали.

— Русы идут!!!

Из казарм, освещаемые светом пожаров, бежали гвардейцы, кто без куртки, а кто и без штанов, с оружием — но большинство имело при себе один — два магазина, только то что было в автомате, подсумки догадались схватить немногие. Поклевский перевернул магазин — по совету более опытных товарищей он смотал магазины изолентой по два, яростно рванул затвор и бросился бежать вслед за остальными…

Струи трассеров распороли ночь — они были похожи на очень светлые, пульсирующие силовые линии, и это было действительно опасно, не для них, сидевших на базе в невадской пустыне, а для аппаратов, выполняющих задачу. Альфа-Чарли один подвел мигающую прицельную марку к плюющейся огнем зенитной установке, нажал на клавишу. Ракета рванулась к цели — двигатель на экране выглядел как пульсирующий комок огня — и белое облако вспухло там, где только что вела бой зенитная установка…

— Трайпл-эй уничтожена.

— Оба танка — в истории.

— Левее от здания. Видишь, машина движется.

— Да, она движется…

Один из вооруженных тяжелым пулеметом пикапов как раз двигался, в кузове пульсировавал огонь — пулеметчик вел огонь на прикрытие. Прицельная марка замерла на нем.

— Огонь!.. есть попадание.

На экране расплылось еще одно мутно-белое пятно, было видно, как бегут, стреляют из автоматов люди.

— Где Отель — Новембер?

— На подходе, РВП — пять майк, примерно восемь кликов на юг.

— Сколько у тебя осталось?

— Шесть.

— У меня восемь. Прикрывай Отель-Новембер, я займусь оставшейся техникой. Следи за рынком, не нравится он мне.

— Есть.

— Командир… на девять часов!

— Вижу…

В темноте города отчетливо взбухающее огненное пятно в самом его центре было прекрасно видно.

— Контрольная точка Сьерра на девять часов от нас! Угроза с земли!

Была видна работа зенитных установок, стреляли и просто трассерами из легкого пехотного вооружения.

— Альфа Чарли главный, тишина в эфире! Срочно для Отель-Новембер, вы у контрольной точки сьерра, есть добро на применение силы, повторяю — вы у контрольной точки сьерра, есть добро на применение силы. Не подтверждать, повторяю — не подтверждать. Конец связи.

В кабину протиснулся полковник, уже в полном боевом снаряжении, с надетым на голову титановым штурмовым шлемом.

— Что тут у нас?

— Сэр, РВП примерно один-ноль-майк, Альфа Чарли главный дал добро на применение силы. Сьерра на девять часов. Сейчас канониры откроют огонь, будьте готовы. Заходим через рынок.

Полковник хлопнул пилота по плечу, скрылся в десантном отсеке.

— Всем — готовность! Канонирам — свободный огонь!

Под брюхом «летающего вагона» уже летела городская застройка, улицы… света почти не было, но это было опаснее всего. Темнота выстрелить не помешает.

— Ухожу ниже, докладывай об угрозах постоянно…

— Ар-пи-джи! Ар-пи-джи на девять часов!

Канонир повернул свой Миниган в сторону угрозы, вертолет чуть поворачивался — это было опасно, он подставлял борт, но в то же время мог ответить, огнем. На скорости проскочить уже не удавалось.

— Наблюдаю цель! — выкрикнул канонир, увидев светлые фигурки людей в рядах рынка и нажал на клавишу огня, открывая огонь. Пульсирующая струя огня протянулась к земле, разбилась там огненными брызгами, разнося все, чего коснется. М134 Миниган больше походил на какой-то агрегат, строительный, металлообрабатывающий, или что-то в этом роде, у него не было отдачи, и при стрельбе он не грохотал, а издавал нечто среднее между жужжанием и ревом. Гранатометчиков, или кто там был — просто смело секундной очередью.

— Минутная готовность! Огонь по любому вооруженному человеку!

Мимо проплыла стена девятиэтажки — вертолет шел ниже ее. Канониру показалось, что там кто-то есть и он дал короткую очередь. Полетели куски кирпича.

— Машина! Машина под нами!

По полу пробарабанили пули, слава Богу, что против пуль бронирование все же было. Автомобиль — пикап, появился прямо в секторе огня, кто-то, встав в полный рост в салоне машины, целился в вертолет.

— Ар-пи-джи слева!

По машине хлестнула очередь, буквально сметая стрелка.

— В истории[587]!

— Подходим! Готовность!

В секторе прицеливания Минигана плыло освещаемое отблесками пожаров футбольное поле для детей с искусственной травой.

— Заходим на высадку! Всем стрелкам — огонь!

Кто-то бежал по улице, очередь смела его, разорвала две секции забора из сетки-рабицы, ограждавших футбольное поле и повалила их. На дороге что-то горело, рвались боеприпасы, искрами летя во все стороны…

— Зона высадки!

Пошла вниз аппарель, впуская в вертолет творящееся внизу безумие, запах гари, смерти и пороховых газов…

Первая группа — двадцать человек, десять штурмовых пар или пять четверок — спустилась на крышу менее чем за минуту, некоторые просто прыгали. Согласно изученным спутниковыми снимкам, крыша была не плоская, а покатая, из металлических листов. Поэтому, первым делом с вертолета сбросили несколько заранее подготовленных зарядов, пробивших в крыше большие дыры, потом с вертолета на крышу спрыгнули два смельчака, зацепившие тросы. Это был очень опасный момент — тросами вертолет был привязан к крыше и не имел возможности маневра. По тросам же оставшиеся восемнадцать бойцов спустились вниз, некоторые просто прыгали и исчезали в проделанных зарядами проломах.

— Десант высажен, отходим на точку ожидания! — заорал изо всех сил выпускающий, еле удерживающийся у аппарели. Его слова внутренняя система связи вертолета донесла до командира.

— Понял, отход на точку ожидания!

— Ар-пи-джи по фронту!

Что-то пронеслось прямо перед остеклением кабины вертолета.

— Ублюдки, твою мать…

Дав двигателям мощность, командир машины начал поднимать вертолет, не убирая тросов. Тросы напряглись до состояния струны и… вырвали несколько листов крыши.

— Где они!?

— Перезаряжаются!

Огненная струя Минигана хлестанула по земле, разбиваясь на тысячи искр, по вертолету уже барабанили пули — несколько стрелков увидели его и стреляли по нему.

— Твою мать!

Одна из пуль ударила по остеклению кабины.

— Ар-пи-джи — в истории!

— Понял, отходим в зону ожидания.

Вертолет начал смещаться назад и чуть влево, командир машины летал на таком больше десяти лет и мог по памяти сдать его назад и посадить на площадку.

— Площадка под обстрелом!

По правому борту вертолета полыхнуло пламя — ракета с беспилотника поразила цель. Ударной волной вертолет даже качнуло.

— Ах ты…

Вертолет завис прямо над футбольной площадкой, ювелирно — над кругом, где идет розыгрыш мяча.

— Посадка! Посадка!

Уже мигали красные огоньки на панели приборов — перегрев двигателя. Со стуком вышло шасси.

Вертолет коснулся земли. Дело еще не было сделано, это было только начало — но это было, черт побери, хорошее начало…

— Вспышка!

Хлопнуло взрывное устройство, специальное, для проделывания дыр в дверях и стенах — и часть пола… верней потолка третьего этажа — провалилась вниз, подняв тучу пыли. Следом полетели две гранаты, внизу грохнуло, раз за разом.

— Пошел!

Внизу — какая-то мебель, сломанная и разбросанная, черные глухие шторы на окнах, свет не горит. Стены посечены осколками, в кабинете никого не было. Остро пахнет порохом.

Десять пар. В каждой паре первый и второй номера. Задача — зачистить этажи здания, захватить нужный объект. Сразу после захвата — немедленный отход, после того как объект будет в руках штурмовой группы дальнейшая зачистка теряет смысл. Вооружение одинаковое у всех пар. У первого номера — автомат АКС-47 с подствольным штурмовым модулем двенадцатого калибра — для вскрытия дверей. У второго номера — пулемет ПК с коротким «штурмовым» стволом, толстым как лом и рифленым. На конце — пламегаситель, чтобы не ослепнуть от дульного пламени и не слепить ПНВ. У каждого — по восемь гранат — вспышек, и только по две осколочные. Предписано применять только вспышки, осколочные — в самом крайнем случае. Совершенно недопустима гибель объекта при штурме.

Один их штурмовиков устанавливает подрывной контур на стене — по предположениям архитекторов, которые так же привлекались при составлении плана — школа новая, и внутренние стены в ней довольно тонкие, они не являются несущими элементами конструкции. Значит — стандартный заряд их гарантированно пробьет.

— Вспышка!

Хлопок, пыль, дым…

— Вспышка!

Мертвенно-белым, ослепительным, почти рентгеновским светом вспыхивает магний, в стене зияет провал, улегается пыль. С той стороны заполошно, неприцельно бьют несколько автоматов видно, что охрана здания ослеплена и просто стреляет, чтобы задержать продвижение. В ответ от пролома короткими бьет автомат, безошибочно находя цели. Они проломились в какое-то большое, заставленное мебелью помещение, то ли столовая, то ли школьный театр[588].

Вторая группа выбивает дверь, в коридор летит вспышка, затем, через четыре секунды — еще одна. Сразу двое пулеметчиков оказываются в коридоре и развернувшись, открывают огонь. Трассеры летят по коридору в обе стороны — но огонь североамериканских морских пехотинцев сосредоточенный и прицельный, в то время как поляки ошеломлены, да и подготовка их оставляет желать лучшего. Тридцать секунд перестрелки заканчиваются одним раненым у североамериканцев и восемью убитыми у поляков.

Схему русского здания гимназии скачали в Интернете и внимательно изучили — хорошего было мало. Здание гимназии требует большого количества лестниц — для обеспечения быстрой эвакуации детей при пожаре и потому что дети все одновременно перемещаются с этажа на этаж при переходе с урока на урок. Четыре лестницы — значит, четыре пары бойцов, чтобы их перекрыть, только шесть остается на зачистку. Плохо — но ничего другого не остается…

Один из пулеметчиков выбегает прямо на поляков, поднимающихся вверх по лестнице — их больше десятка. Пулемет в руках разражается длинной очередью, пули сметают поляков одного за другим. Поляки тоже стреляют в ответ — но почему то не попадают… или попадают. Только высадив всю ленту, пулеметчик начинает оседать на пол. В него попали семь пуль, пять из них остановили шлем и бронежилет, две попали в цель.

Автоматчик прижался к стене, бросил на лестницу гранату, не дожидаясь, пока бросят гранату оттуда. Грохнуло, запахло горелым, посыпались остатки стекла.

— У… матка бозка!

Пользуясь замешательством противника, автоматчик выскочил на лестничную клетку, ударил длинной очередью вниз, добивая тех, кто не был убит взрывом гранаты…

Потом вернулся к напарнику, оттащил его к стене. Приказ на эту операцию запрещал оказывать помощь раненым до тех пор, пока они не отступят к вертолетам, их было мало, а танго, террористов — много. Но вряд ли кто-то из морских пехотинцев, у многих из которых напарник был бадди еще с учебки, с Кэмп Леджун или с Пэрис-Айленд серьезно воспринял этот приказ.

Пулеметчик был ранен в обе руки и оглушен — бронежилет задержал пули, но контузило изрядно.

— Иди… Сам перетяну… Иди…

Напарник, не слушая, вколол антишоковое средство из аптечки, потом бросил еще одну гранату — чтобы не мешали. Потом наложил жгуты на обе руки — одна пуля попала выше локтя, другая ниже. По крайней мере — ноги целы, а это значит что до вертолета он сможет добраться сам. И то дело…

Внизу послышался топот, вниз полетела еще одна граната, на сей раз светошоковая.

— На, держи! — напарник напоследок сунул раненому в руку пистолет — стреляй если что. Сможешь?

— Держи… лестницу… убьют.

— Хрен им! Мы выберемся. Черт, мы слишком наглые и тупые, чтобы сдохнуть здесь, понял? Мы выберемся, держись.

— Возьми пулемет. Ленту.

— Сейчас. Сейчас…

Сунувшиеся на второй этаж поляки были встречены длинной пулеметной очередью и дальше не пошли, потеряв одного убитым и другого раненым. Попытались бросить гранату, бросили, предприняли попытку прорыва — и отступили, потеряв еще двоих. Пройти лестницу было невозможно…

Царь Борис в эту ночь не спал.

Сначала приехали австрийцы. Точнее один австриец — наглый и никчемный аристократ, как и все австрийцы. Предложил бежать…

Сложно понять, что творилось в душе Бориса… не только в эту ночь, а во все предыдущие. Ему было на всех наплевать — но это только потому, что и на него было всем наплевать. Мать тихо спивалась, отец почти не обращал на него внимания, открыто появлялся в свете то с одной своей пассией, то с другой. Ребенок никому не был нужен, он рос на руках у чужих людей, у нянек и бонн. В Российской Империи Николая — он был старше на пять лет — отдали в кадетский корпус, с шести лет он был, можно сказал в армии. Здесь этого делать было не принято, ребенок рос при дворе, видя немалые мерзости и непотребства, происходящие там, к нему приглашали учителей из Европы, репетиторов. Тогда же к нему приставили мистера Джеббса, преподавателя английского языка, который должен был сделать из Бориса настоящего джентльмена и научить свободно разговаривать на английском языке. Мистер Джеббс учил довольно своеобразно — приносил газеты на английском из посольства, причем среди них непременно попадались крайне консервативные, русофобские издания, Борис читал статьи про кровавые злодеяния Романовых и обсуждал их со своим учителем. Конечно, он учил язык и по стандартным учебникам, но почему то на внеклассную работу задавал читать именно эти газеты, делать по ним доклады, объяснять мистеру Джеббсу что значит та или иная статья. Так Борис стал англоманом и русофобом — никем другим он стать при таком образовании не мог, а отец совершенно не интересовался тем, кто и чему учит сына. Наверное, в том что произошло была вина Александра Пятого — все таки Борис был ему родственником, пусть и дальним но все же Романовым, и Государь мог бы настоять на том. чтобы Бориса отдали в нормальную русскую школу, а то и в кадетку, безо всякого обучения на дому. Но Александр Пятый не любил, когда кто-то вмешивается в его семейную жизнь и точно так же не вмешивался в семейную жизнь других людей. Вот и выросло… то что выросло.

Потом при дворе появился Малимон. Пройдоха и авантюрист он был веселым и нескучным человеком, он единственный кто так заинтересовался Борисом и начал обращать на него внимание. Борис, который не получал никакого внимания от отца, а от матери если что и получал, так только лупонь — было приятно, что у него появился взрослый друг, и он потянулся к нему. В один прекрасный вечер Малимон предложил посвятить его в мужчины. Что он сделал потом — думаю, рассказывать не стоит.

Малимона изгнали, даже заплатили, чтобы он не открывал рот (хотя стоило бы посадить на кол), но то, что он сделал — было уже не вернуть.

Кем был для Бориса отец? А кем он для него был? Кем должен был быть для него человек, который даже подарки на день рождения иногда просто передавал через воспитателей? Кем был для него человек, который жил не с матерью — а с какими-то женщинами? Наконец — кем должен был быть для него человек, который даже не поговорил с ним, когда ему это было так нужно?

В шестнадцатый день ангела отец преподнес ему ключи от автомобиля Порш, а молодая графиня Гогенфельд, родственница австро-венгерского императора, гостившая при дворе, сделала его и в самом деле мужчиной. Но полностью избавить Бориса от пагубной привычки, начавшейся с Малимона ни она, ни другие — не смогли.

Вот Борис и вошел в жизнь — развращенным, подростково жестоким, считающим, что ему в этой жизни все дозволено, не служившим Родине и не знающим что это такое, циничным, посвященным во всю грязь, какая только может быть. Обвинять его в этом — все равно что обвинять собаку, которая не получила никакой дрессуры, и в конце концов покусала хозяина. Бессмысленно…

Вместе с ним по Варшаве куролесили еще несколько таких же юнцов, воспитанием ничуть не лучше. Подбивая друг друга, подначивая, они, в конце концов дошли до тяжкого преступления — Борис, пользуясь своей привлекательной внешностью, дорогой машиной и умением красиво говорить подцепил девчонку и вывез ее за город. Там оказалось, что общения с женским полом жаждет не только он.

Потом они повторили это еще раз. И еще. Так было до тех пор, пока Император Александр Пятый не написал отцу письмо, повелевающее прекратить безобразия и наказать виновных по всей суровости закона. Вот тогда то у отца с сыном и состоялся первый серьезный разговор «за жизнь». Да поздно уже было — разговаривали по сути два чужих человека.

Полицейские протоколы подправили — насильников оказалось не семеро, а четверо. Заплатили немного денег… четверых сурово наказали, трое, в том числе и Борис — отделались легким испугом. Никаких выводов для себя он не сделал, и тех, кто пошел в тюрьму за совершенное им преступление — было не жаль. Дружить он тоже не умел — не было у него друзей, он слишком частом в детстве видел, как предают и не мог от этого избавиться. Друзей он набрал новых — таких в Варшаве было, увы, достаточно.

В прошлом году, катаясь на лыжах в Вадуце, он встретил мистера Джеббса — русская разведка, увы, эту встречу проглядела. Мистер Джеббс постарел, борода поседела — но держался он так же прямо, как палку проглотил, и говорил все те же правильные вещи.

Вместе с мистером Джеббсом был человек, несколько не вписывающийся в атмосферу горнолыжного курорта. Это был священник. Католический священник — для Польши это было очень важно.

Так Борис сделал последний шаг на пути, ведущем в ад — он стал предателем и заговорщиком. И дал согласие принять трон, залитый кровью отца. Почему — я, кажется, уже объяснял.

Дал он согласие и на то, чтобы поднять мятеж против России. Он не просто ненавидел Россию — он ненавидел лично Александра Пятого, потому что именно из-за его письма отец начал принимать меры, и именно из-за этого письма он чуть не попал в тюрьму.

Потом в Польшу прибыл Калановский — от мистера Джеббса и от святого отца. То, что он представлял террористическую Делегатуру Варшавску — Бориса никак не смутило. Ему он приглянулся по двум причинам. Первая — Калановский был трусом. Есть два типа трусов — при проявлении трусости одни впадают в жестокость, а другие в панику. Борис впадал в жестокость, а вот Рышард Калановский, умеющие зажигательно и красиво говорить — в панику. На его фоне Борис смотрелся рыцарем, и это было ему приятно.

Вторая причина — Калановский имел пристрастие к той же пагубной привычке, что и Борис Первый.

Вторым в Польшу — за несколько дней до переворота прибыл еще один человек, некий Мусницкий. Он нужен был Борису по другой причине — превосходный, опытный организатор он прекрасно знал схемы действия русских в той или иной чрезвычайной ситуации, и именно благодаря ему удалось продержаться первый день. День, когда рокош не охватил еще, как следует ни Варшаву, ни всю страну, и когда совместных действий казаков и полиции хватило бы для его подавления. Передачей по разным каналам огромного количества взаимоисключающей информации удалось не допустить принятия русскими жесткого решения сразу — а когда открылись ворота тюрем, хлынули на волю уголовники, часть жандармерии перешла на сторону новой власти, прорвали границу, и с той стороны хлынул поток боевиков — стало уже поздно.

Сюда, в Ченстохов, он тоже отступил по совету Мусницкого. Дело было в том, что чем дальше на Восток — тем меньше было настоящих польских патриотов. На границах с русскими областями все давно переженились, торговали друг с другом, помогали друг другу — и местного поляка, в котором зачастую немало было русской крови — нельзя было заставить взято топор и порубать семью русского соседа. А вот здесь, на западе, на пересечении границ — было полно вооруженных контрабандистов, прочего криминального люда — а ненависть к России культивировалась столетиями.

Кроме того — граница в этом секторе была пробита, был свободный ход за кордон.

Варшаву Мусницкий советовал тоже оставить. Столичный город… сам Борис знал его как никто другой. Там никто не будет умирать за Польшу, равно и за что-то другое… там всем на все наплевать. Там оставили гарнизон, не самый сильный- чтобы держаться сколько возможно. Самое главное было — как можно больше русского варварства, чтобы показать это по ТВ. Бомбежки, виселицы, штурмовые орудия — все что угодно. Войны сейчас выигрываются не на поле брани, на поле брани выигрываются битвы. Войны выигрываются в сознании людей.

А вот теперь Мусницкий советует уходить и отсюда. Уходить за границу, за кордон, оставить Польшу и бежать. Бросить все.

Сидящий на краю кровати Борис повернулся, с ненавистью посмотрел на своего «сердечного друга». Тот устроил ему истерику, после того, как Мусницкий ушел… в понимании этого придурка можно остаток дней провести в Лондоне в квартирке недалеко от Гайд-Парка. Идиот… он так и не понял… не осознал. Значение имеет только одна вещь на свете — власть. Даже не деньги — власть, власть первична, она порождает и деньги и все остальное. Пока он здесь, в Польше — он фигура. Там он — не более чем пешка, марионетка в чужих руках. Нельзя позволять людям играть собой как пешкой!

От кого пришел австриец? От британцев или от самого себя? Почему австрийцы не оказали помощь, как обещали?

На улице что-то рвануло, глухой, но отчетливо слышимый грохот. Все окна были завешены плотными черными шторами, поэтому видно ничего не было. Борис недоуменно оглянулся, потом встал, чтобы открыть и посмотреть, что произошло. И тут громыхнуло второй раз, на сей раз уже близко. Дрогнули стекла…

— Нет, ваше Величество!

Борис дрогнул, оглянулся. На пороге стоял начальник смены его охраны на сегодняшний день, офицер по фамилии Сикорский.

— Сикорский… что происходит?

Громыхнуло третий раз — где-то за школой — и почти сразу четвертый.

— Русские идут, Ваше Величество. Кажется — над нами их тяжелый штурмовик, он пытается пробить нашу оборону.

— Самолет?!

Калановский проснулся.

— Надо бежать! Надо бежать, же тебе говорил!

Противно зазвенел звонок — здесь его использовали как средство подачи тревоги — и тут же громыхнуло еще дважды, почти слитно, причем один взрыв произошел так близко, что посыпались стекла, в комнату дохнуло огнем.

— Они нас убьют!

— Заткнись! — схватившись за голову, заорал Борис.

— Одевайтесь — решил старший охраны — быстро. Мы выведем вас отсюда, Ваше Величество…

По коридору, где еще пару месяцев назад бегали дети, грохотали сапогами конвойные из батальона королевской стражи.

Вот это-то вот «одевайтесь» и стало последней ошибкой, которую допустили поляки. «Одевайтесь» в армии значит — сорок пять секунд на сборы. Одевайтесь для человека, который никогда в армии не служил — значит не менее пяти минут — ведь ему надо не только одеться. Бори всегда и везде носил с собой небольшой баул, в него он, отъезжая из Константиновского дворца положил украшения, самые дорогие и ценные, какие только нашел, а так же старинную польскую корону Ягеллонов, которая неопровержимо доказывала его права на польский престол. Все это лежало в сейфе, потому как представляло собой немалый соблазн для воров… да и Калановский быстро одеваться не умел. Они потратили больше шести минут, на улице больше ничего не взрывалось, и Борис уже подумал, что русские улетели — как вдруг загромыхало вверху, над самой крышей, а потом шквал огня окончательно покончил с ночной тишиной…

Оглушительный грохот ружейного выстрела, крупная картечь выламывает замок целиком, там где он только что был, появляется уродливая дыра. Следом в комнату летит светошумовая граната — она дает вспышку в несколько миллионов свечей и звук громче, чем двух разрыва шестидюймового снаряда. Только после этого один из морских пехотинцев — чаще всего пулеметчик — входит в комнату. Его задача — проверить комнату на предмет, есть ли кто в комнате, и если есть — то представляет ли он интерес для группы. По предположениям аналитиков разведки — интересовавший их объект должен был быть в гражданском, в то время как охрана щеголяла в некоем подобии военной формы. Североамериканской разведке удалось добыть двести четыре фотографии объекта, ни на одной из них нон не был изображен в военной форме, удалось даже найти и просмотреть видеосъемку тайной коронации объекта перед отъездом из Варшавы в Константиновском дворце — там он был не в военной форме. Если в помещении находились люди в военной форме, да еще и с оружием — пулеметчик быстро добивал их, пока они не пришли в себя, и выскакивал назад. Оставлять живых за спиной было нельзя — противник превосходил десантную группу по численности, по меньшей мере, впятеро, и это если не считать всех сил, которые были сконцентрированы. Выходя из комнаты, они чертили на стене условный знак специальным маркером, видимым только в инфракрасном освещении. Пока одни группы вели зачистку — вторые пытались всеми илами не допустить прорыва противника на третий этаж здания. Про то, что будет, если объекта на третьем этаже не обнаружится вообще, и придется прорываться на второй этаж, полностью занятый гвардейцами — никто даже не хотел думать…

На футбольном поле разгорался бой…

Группа прикрытия вертолета — восемь человек — вела свой бой. Вертолет, опустившийся на площадку — лакомая мишень для любого, пулеметчика, гранатометчика, да просто удачливого пацана с гранатой. Укрытий на поле почти не было, они вынуждены были принимать бой находясь на голом поле, а противник, из-за городской застройки, мог подобраться почти вплотную. Вооружили группу по максимуму — шесть ПК и два североамериканских — единственное североамериканское оружие, какое было в группе — револьверных гранатометов ММ-1, которые снаряжались двенадцатью гранатами и были самыми эффективными средствам поддержки в американском пехотном арсенале. Шесть пулеметов и два гранатомета — канониры вертолета, хоть и могли вести огонь из своих адских машинок, напряжение на них было — но по требованиям безопасности огонь прекратили. И у н7их и у летчиков было оружие, и они были последней линией обороны вертолета…

Самое противное — это, конечно, были пули. Свою не слышишь, но противное цвиканье — пронимает до глубины души. Тем более — когда ты осознаешь, что лежишь на открытой поверхности, и чтобы тебя убить — нужно просто поточнее прицелиться.

— Сэр!

Офицер, координирующий безопасность посадочной площадки — до того, как стать «Ядом гюрзы» эта группа тренировалась для выполнения миссий TRAP[589] и отлично была готова к таким ситуациям — на мгновение обернулся.

— Что?

Пуля подняла фонтан земли между ними, стреляли откуда-то со стороны рынка. Если бы у них было хоть еще четыре человека — следовало бы продвинуться вперед и взять под контроль девятиэтажку, примыкающую к школе — хотя бы не допустить входа боевиков в здание. Подъезды располагались с противоположной стороны и не простреливались — и между тем этажа с девятого их можно было расстреливать как в тире.

Офицер дал короткую очередь из пулемета в ту сторону, больше пока не стреляли.

— Сэр, дайте мне одного человека! Я поднимусь на крышу здания, и попытаюсь взять под контроль окрестности!

— Какого к чертям здания?!

— Школы, сэр! Там можно забраться, школы!

— Ты разрываешь периметр!

Пуля ударила еще ближе, рядом зашелся пулемет.

— Огонь на подавление! — заорал офицер, и стал стрелять сам.

— Сэр, мы не доминируем здесь! Рано или поздно они подберутся к нам! Мне нужно всего один человек, два пулемета — и мы их сделаем! Там мы будет на уровне третьего этажа и у нас будет обстрел на двести семьдесят!

— По красной ракете! — принял решение офицер — ждать не будем! Двигай!

— Спасибо, сэр!

С пулеметом в руках морпех побежал, огибая вертолет, плюхнулся рядом со своим бадди, увлеченно бьющим куда-то короткими очередями.

— Есть добро! — заорал он, перекрикивая пулемет.

И они побежали уже вместе.

Здание было выстроено так, что к нему было пристроено еще два корпуса, в одном из них находился спортзал, в другом — бассейн, и крыла их на самом деле была на уровне третьего этажа здания. А вот между ними было что-то типа перехода, и этот переход был одноэтажным. На этот переход можно было забраться, а потом на крыши вели лестницы, наподобие пожарных.

Первый из подбежавших морпехов встал у стенки, сцепив руки в замок и образовав своего рода лестницу. Второй вскочил на руки, потом на плечо и сразу оказался на крыше — упражнение для новичков, в Кэмп Леджун есть кое-что похлеще. Затем, сбросил пулемет с пристегнутым ремнем для переноски, помог взобраться на крышу своему напарнику.

Дальнейшее не требовало слов — один побежал направо, другой налево…

Крыша, политая гудроном, сохраняла остатки летнего, дневного тепла.

Морпех плюхнулся на крышу — отсюда было все лучше видно, все небо в трассерах, перестрелка идет сразу с нескольких сторон, но он прикрыт только с двух — небольшими бортиками, за которыми лежа можно укрыться. Но самое главное — с его позиции отлично просматривались первый и второй этажи главного корпуса гимназии, он был на уровне третьего и его видеть и обстреливать не могли, а он мог.

Выставив на сошки пулемет, он прицелился по целям, видимым в коридорах гимназии, дал очередь, потом еще одну. Упали как минимум трое, полетели остатки стекла, по кирпичной кладке защелкали пыли, выбивая пыль и куски кирпичей. Пуля ударила откуда-то сверху, морской пехотинец перекатился, чтобы уйти от огня — и одновременно с группой прикрытия, которая осталась внизу, открыл огонь по девятиэтажке — ему это было делать проще, чем группе прикрытия, он был выше их, хоть и ненамного…

Но все равно они понимали — еще минут десять и все. Дальше — уже не взлететь.

Черный цилиндр влетел в комнату, плюхнулся на пол — Борис выстрелил в дверь, но тут цилиндр лопнул ослепительной, выжигающей глаза вспышкой, ударил по ушам громовым раскатом — Борис повалился на пол, сжимаясь в комок, ослепший, оглохший, совершенно не понимающий, что происходит, он уже не представлял опасности.

— Здесь гражданские! — заорал морпех- контролер, держа комнату под прицелом автомата — сэр, это восьмой! Мы в левом крыле, здесь гражданские!

— Иду — в наушнике послышался голос Ругида, полковник сам участвовал в зачистке как рядовой боец, просто командовать из тыла он не мог себе позволить.

Пулеметчик по сигналу «гражданские» занял позицию у двери, встав на колено. Через давно разбитые стекла летели пули, но они летели снизу вверх, попадали в основном в потолок и рикошетировали, оставляя на потолке следы. Опасности это почти не представляло.

У каждого из них на цевье был фонарь, оружейный, а у кого — и просто примотанный скотчем, первый номер включил его. Луч света метнулся по комнате, остановился на скрючившемся на полу человеку. В руке у него был пистолет.

— Пистолет! — выкрикнул морпех, как его учили, выбивая его из рук.

И в самом деле, гражданские. Кажется… а тут то кто? Господи…

Штаб-сержанта Корпуса морской Пехоты САСШ чуть не вытошнило. При прошлой администрации демократы разрешили принимать в армию людей «альтернативной сексуальной ориентации». Но разрешить это одно — а на деле в казармах к таким относились крайне враждебно, командиры тоже были не в восторге от таких вот «военнослужащих» и если таковые появлялись — старались их вывести из боевых структур любой ценой. В результате «альтернативные» в основном служили в тыловых частях, аэродромных техниках ВВС, береговых частях ВМФ. Один из адмиралов открыто заявил, что «женщина на корабле к беде», за что получил серьезное взыскание за неполиткорректность.

Пулеметчик у стены хотел окрикнуть — но заметил нарисованные тем же маркером на обмундировании звезды.

— Сэр!

— Держи коридор — бросил Ругид.

— Есть.

Полковник вошел в комнату, посветил фонарем на лицо человека, лежащего на полу. Морпех уже надел на него одноразовые, пластиковые наручники и поставил на него ногу, чтобы не трепыхался.

— Это он. Берем его.

— Есть, сэр — морской пехотинец, который во время отработки действий операции TRAP бегал кроссы с имитирующим человека мешком весом девяносто килограммов на плече, легко перекинул Бориса через плечо — сэр, а с этим что делать?

Полковник посветил фонарем — его луч высветил слабо шевелящегося Калановского…

— Боже… Оставим его здесь, пусть с этим дерьмом поляки разбираются. Или русские. На выход.

— Есть, сэр.

— Медведь-главный всем Медведям. Фаза три, повторяю — фаза три. Зеленый свет! Всем прикрывать восьмого! Собраться в левом крыле. Доложить местонахождение, если кто-то не может выйти! Отбой!

— Альфа-Чарли главный — Медведю! — заговорила рация — прошу подтверждения зеленого света, отвечайте, прием!

Естественно что тактический канал в штабе тоже прослушивался, современные рации позволяют работать одновременно и в тактической сети подразделения и одновременно выходить в общую сеть.

— Медведь — Альфе-Чарли главному, зеленый свет подтверждаю, повторяю — у нас зеленый свет. Выполняю фазу три, прием.

— Альфа-Чарли главный — принял. Фазу три подтверждаю. У вас только несколько минут, к вам идут несколько медведей-гризли, повторяю — медведи-гризли приближаются к вам, мы не сможем долго вас прикрывать! Выполняйте фазу три как можно быстрее, прием.

— Медведь — принял. Конец связи.

Полковник вышел в коридор. Стрельба усиливалась, по стенам то и дело били пули. Если сюда идут медведи-гризли — то есть тяжелая техника — им и в самом деле надо убираться…

— Фаза три. Прорыв. Всем приготовить гранаты, пулеметчиков в авангард. Если за пять минут не прорвемся — нас тут похоронят. Вермеер, а это что у тебя?

— Сэр, это гражданский. Он просил взять его с собой.

— Просил? Вермеер, ты что, контуженный?

— Сэр, он сказал, что из русской разведки. Говорил, что хочет быть полезным нам.

Полковник понял, что самое время принимать решение. Место в вертолете было, такие операции всегда рассчитывают с небольшим, но запасом. Одного человека лишнего вертолет точно поднимет.

— Сам его и тащи. Прорываемся, пошли!

Казимир Поклевский оказался прижатым к земле пулеметным огнем, пулемет работал от открытой спортивной площадки школы. Он и не сомневался, что атакующие — русские.

Их было несколько человек, двое пошли левее, чтобы пройти вдоль забора и попытаться найти место для проникновения на спортплощадку, или хотя бы для обстрела — но шансов было немного. Дело в том, что площадка пыла выровнена, а сама местность как бы шла под уклон, справа налево. Получалось, что если заходить слева, то площадка будет выше тебя, и вести обстрел будет невозможно, разве что только по кабине и двигателю вертолета. Они уже поняли, что на поле сел вертолет, только не поняли какой.

Развязка наступила внезапно — пулемет заглох, пулеметчик видимо менял ленту — и Поклевский бросился вперед, сам не зная, куда он бежит и будет ли у него там укрытие. Он просто поставил свою жизнь на кон — и выиграл — проскочил опасную зону до того, как пулеметчик справился с лентой, и выскочил в «мертвую», непростреливаемую зону до того, как его поймали на прицел…

— Сэр! Нам не пройти! Их там человек сорок!

Потеряв третий этаж, они оказались блокированы в лобби второго, удерживая еще и коридор, чтобы выйти туда, они потеряли двоих ранеными, в том числе одного — тяжелораненым. Вниз, по лестнице первого этажа почти непрерывно бил пулемет, простреливался насквозь и коридор, не давая противнику приблизиться. Гвардейцы пытались бросать гранаты через коридор — но коридор был слишком длинным, достать могло только случайным осколком. Однако, что-то делать следовало, и срочно — рано или поздно кто-то из гвардейцев рискнет жизнью и догадается садануть вдоль коридора из гранатомета. В здании из гранатомета стрелять нельзя — но при таком длинном коридоре ничего страшного не случится, реактивная струя найдет куда уйти. Тогда у них будут потери и серьезные — сразу.

Что-то ударило полковника по голове, по титановой штурмовой каске так сильно, что на мгновение погас в глазах свет, остался лишь звон в ушах. И боль. Стремительно разрастающаяся боль.

— Сэр! — кто-то заметил это — Медведь ранен! Медведь ранен!

— В окно! — закричал полковник, не зная, контузия это или ранение в голову, и сколько он протянет — быстро в окно, прорываемся на улицу!

Пуля пробила каску, это была бронебойная пуля — но глубоко уйти она не смогла. Каска все же выполнила свое предназначение и задержала пулю. Тем не менее — полковник Ругид был ранен и контужен.

Здание сотряс страшный удар — кто-то долбанул по нему из чего-то, напоминающего артиллерийское орудие. Аж пол под ногами пошатнулся…

Что-то сверкнуло, нестерпимо ярко, почти что под ногами Казимира Поклевского, а потом раздался взрыв — такой силы, что чуть не погасил сознание. Но не погасил, не погасил, и падая, думая что уже убит, Казимир Поклевский нажал на спуск автомата, высаживая весь магазин, который он только сменил непонятно куда. Не то что не целясь, но и вообще не видя — куда стреляет. А в бою — чаще всего находят свою цель случайные пули, таков закон войны, который с полным правом можно назвать законом подлости.

Так получилось и на этот раз. Один из морских пехотинцев собирался прыгать из окна, когда автоматная очередь прошлась по нему. Поклевский стрелял снизу вверх, под очень острым углом, и сразу несколько пуль попали в цель, не помог бронежилет. Морской пехотинец из группы Яд гюрзы рухнул вниз, упал рядом с еще живым польским повстанцем Казимиром Поклевским, который просто взял в руки автомат и решил пойти воевать за неподлеглость Польши. Его никто не готовил, не учил, все что Польша дала ему — старенький автомат и несколько магазинов с патронами. Тем не менее — всем этим он сумел распорядиться с предельной эффективностью, убив морского пехотинца САСШ из специальной группы, в подготовку которого государство вложило несколько сотен тысяч долларов. Поэтому, можно посмеяться, когда говорят, что все решает техника и подготовка — да, решает и многое — но не все. Фанатизм и патриотизм, неистовая вера в собственную правоту и готовность умереть, чтобы забрать с собой в могилу хоть одного врага — тоже имеют значение. И часто — немалое…

Автоматная очередь ударила прямо в остекление вертолета, коротко вскрикнул второй пилот.

— Ранен?

— Есть немного… — второй пилот, кривясь от боли, потянулся за аптечкой.

— Какого хрена! Нас всех тут похоронят!

Крик первого пилота услышал один из канониров.

— Сэр, они уже идут. Им нужно две минуты.

— Козлы! Сбрасывайте емкости! Быстрее!

Емкости с дополнительным топливом были сделаны из армированной резины, их можно было быстро отсоединить и сбросить. Полковник ВВС САСШ, командир специального вертолета добавил оборотов двигателям, переводя их во взлетный режим…

Морские пехотинцы появились, когда вертолет уже висел в воздухе, тяжко придавливая всех к земле потоками воздуха от винтов, группа прикрытия воевала, как могла на земле. Морские пехотинцы бежали, спотыкаясь, падая, помогая друг другу, таща на своих плечах убитых и раненых, огрызаясь огнем. Увидев это, группа прикрытия начала бросать дымовые гранаты, все какие были, чтобы прикрыть зону посадки — но бешено вращающиеся винты разгоняли изрыгаемый гранатами разноцветный дым.

Командир вертолета чуть сбросил обороты на хвостовом винте — вертолет как бы присел, делая возможной посадку, североамериканские летающие вертолеты-вагоны, у которых не было длинной и уязвимой хвостовой балки позволяли такое. Морские пехотинцы грузили раненых, грузились сами, грузили пленных, пока группа прикрытия открыла бешеный огонь, добивая последние патроны, гранаты и ленты — везти их в обратный путь было вовсе не обязательно…

— Все?

— Нет!

Красная ракета взлетела над футбольным полем — но нужды в ней не было. От здания гимназии, спотыкаясь, бежал восьмой. На плечах он нес тело своего бадди, еще с Пэрис Айленда они служили вместе. Убитого…

Зенитная установка — это была чрезвычайно опасная шестистволка на танковом шасси, пушка калибра тридцать миллиметров под снаряд от пушки боевой машины пехоты — исчезла, а на ее месте на экране расплылось светлое облако разрыва.

— Трайпл-эй — в истории.

— Чисто — подтвердил Альфа-Чарли второй.

— Они взлетают.

В левом углу экрана вертолет отрывался от земли.

— Подтверждаю, Отель-Новембер взлетает, фаза четыре.

— Сколько у тебя осталось?

— Четыре. Топливо на критическом уровне.

— У меня один. Пробивай ему путь, я пойду сопровождением.

— Есть.

Альфа-Чарли второй взглянул на часы. Их так и не сменили, кофе тоже не было — но за превышение продолжительности смены должны заплатить двойное жалование, с этим строго. Как раз к месту — он собирался сменить машину, и уже посетил дилерский салон Форда в Лас-Вегасе. Лишние деньги были бы как раз кстати.

Граф фон Чернин пришел в себя только тогда, когда отгремел основной бой. До их комнаты добрались одной из первых, от вспышки и взрыва он оглох. Но он был в гражданском — поэтому, проверявший их морской пехотинец не решился его убить, хотя фон Чернин совсем не был похож на объект. Он просто надел на него пластиковые наручники — на всякий случай — и оставил лежать в комнате.

Мусницкого они забрали. Мусницкого не было.

Перед глазами плавали радужные круги. Графу это было знакомо — катаясь в Тироле, в австрийских Альпах, он, еще не имея достаточного опыта, упал и ударился головой, очень сильно. Так вот — тогда он ощущал то же самое — странный, солоноватый вкус во рту, шум в ушах, круги под глазами и какая-то растерянность. Вдобавок — он почти ничего не видел…

Граф фон Чернин попытался встать, когда кто-то вошел в комнату.

— Экселленц? Это вы?

Луч фонаря ударил в лицо — и он почувствовал боль, режущую боль в глазах. Все таки он что-то видел.

— Уберите… это.

— Осторожнее.

— Мусницкий, это вы? Что… происходит?

Автоматные выстрелы на улице еще слышались, но больше это походило на потрескивание углей после большого пожара.

— Это Довбор. Пойдемте, экселленц, надо уезжать отсюда…

Все-таки, австрийское бюро государственной охраны так ничуть и не изменилось, с тех пор как убили эрцгерцога, и не сделало никаких выводов из этого. Ни один из охранников не настоял на том, чтобы подняться на третий этаж и оставаться с охраняемым. Да, сам фон Чернин категорически запретил делать это, опасаясь лишних глаз и ушей — но кто, в конце концов, лучше разбирается в вопросах безопасности — он или они? Так и получилось, что на мгновение жизнь австрийского министра иностранных дел и владетельного графа была в руках североамериканского морского пехотинца родом из Айовы, и только он решал, сохранить ее или нет.

Опираясь на плечо своего охранника, полуслепой граф фон Чернин спустился вниз по лестнице, засыпанной гильзами, битым стеклом и осколками кирпича. В левом крыле здания был пожар, его пытались тушить, но делали это бестолково. Гвардейцы из здания сочли за лучшее выйти, пытались оказывать помощь своим раненым.

Стараясь не привлекать внимания, они дошли до стоящих неподалеку Мерседесов, один был выведен из строя, зато один — совсем не поврежден, другой мог ехать какое-то время… только бы выехать из города.

— Эй, а ну стоять! — крикнули сзади.

Довбор запихнул графа в машину, охранники были уже в ней — они пытались пробиться наверх и после боя осталась лишь половина.

— Поехали!

Мерседесы тронулись с места, вслед одному из них ударила автоматная очередь, простучала по броне, но не остановила…

Вертолет с позывным Отель-Новембер на последних каплях топлива дотянул до итальянской авиабазы Авиано и сел там. На борту было трое погибших морпехов — один скончался от потери крови в вертолете, еще двоих убили в бою. Австро-венгерские силы, разъяренные действиями североамериканцев выслали из Дубровника на перехват два фрегата — но Леди залива задержать не смогли — ее прикрывал неизвестно откуда взявшийся, но пришедшийся очень кстати итальянский крейсер. Обмен дипломатическими нотами между несколькими странами результатов не дал, кроме того, что отношения между Италией и Австро-Венгрией, и так не блестящие, ухудшились еще больше. Панические британские запросы своим «заокеанским друзьям» — результатов не дали. Вертолет и беспилотники с Авиано вывезли прямо в САСШ рейсом огромного С5 Гэлекси, на всем пути его конвоировали самолеты, поднятые с находящегося в Атлантике авианосца Коралл Си. Учитывая давление русской, превосходящей по численности и мощи эскадры в Атлантическом океане, угрозу, которую она создавала для атлантического побережья САСШ — столь плотное конвоирование огромного транспортника, количество выделяемых на это сил и средств доказывали, что груз был действительно важный. Авианосцы в Атлантике были и у британцев, но вмешаться они не решились, имея в памяти русскую угрозу. Русские, имея в северной Атлантике сильную флотскую группировку, ядром которой были целых три ударных авианосца, повели себя на удивление пассивно и даже не совершили попытки облета воздушного конвоя.

29 июля 2002 года

Площадь, Парад по случаю Белой Революции

Шах Мат…

Да здравствует Июльская революция…

Да здравствует вождь Июльской революции, Их Сиятельство, шахиншах Хосейни…

Это был очень светлый день. Светлый настолько, что это потом врезалось в память. Очень тихий, с легким ветерком как раз таким, чтобы чувствовать свежесть, но недостаточно сильным, чтобы поднимать с земли пыль. И небо — прозрачно-голубое и ни единого облачка, омрачающего собой лазурный небосвод.

Собираться я начал с самого утра — парад назначили на утро, начало — в десять часов по местному времени. Тот же самый фрак, в котором я вручал верительные грамоты — до этого не было ни единого повода его надеть. Пропуск — у меня был пропуск на первую трибуну, там собирались командующие всеми родами войск, командующие округами. Первая трибуна считалась самой почетной, выше нее была только трибуна, не имеющая номера, отдельная. Там имел право находиться лишь Светлейший, окруженный офицерами личной охраны.

Как и все диктаторы Светлейший был тщеславен. Будь он хоть немного более умным и предусмотрительным — он встал бы как раз посреди своих военных, он не стал бы возводить для себя отдельную трибуну. Тем самым, он сделал невозможным бы покушение на себя на параде со стороны военных — потому что пули сразили бы не только его самого, но и заговорщиков. Но он был тщеславен этот Навуходоносор нашего времени, он желал выделяться, он хотел быть на трибуне один и только один.

И за это поплатился…

На трибуне должны были быть только мужчины, женщины не допускались — поэтому приглашение было на одну персону. Приведя себя в порядок, я вышел из дома, молча прошел к машине. Вали захлопнул за мной дверь, пробежал к своему, водительскому месту, аккуратно и плавно отчалил от тротуара.

Если в Зеленой зоне дороги были еще относительно свободными — то чем ближе мы подъезжали к центру города — тем плотнее становился транспортный поток, тем больше приходилось ждать. Увы, но среди персов было немало людей, кто на права не сдавал экзамен, а получил их благодаря связям, благодаря тому, что на нужном месте сидит человек из их рода. Проблемы это создавало немалые — предвидя это, я и выехал пораньше…

Стоп…

Кордон, за который не пропускали уже никого за исключением кортежей высших чиновников правительства и самого Светлейшего находился примерно в полукилометре от площади двадцать девятого июля. Там дорога была перекрыта полностью не только переносными полицейскими заграждениями — но и мотками колючей проволоки. Два бронетранспортера стояли по обе стороны дороги, примерно взвод солдат находился у заграждения, вдвое больше полицейских перекрывали улицу, отгоняли любопытных проверяли документы и помогали припарковать автомобили на специальной стоянке.

— Господин Воронцов! — раздалось со спины, как только я вылез из машины.

Я оглянулся — посол Североамериканских соединенных штатов, Джеффри Пикеринг, приглашающе махал мне рукой от своего Кадиллака, припаркованного чуть дальше. Рядом с ним стоял и посол Итальянского королевства, мой сосед, Джузеппе Арено.

— Господа, вас не пропускают за оцепление? — спросил я.

— Отнюдь. Мы решили идти все вместе, сейчас ждем сэра Уолтона.

— А как же фон Тибольт?

— Он сказался больным. И граф фон Осецки тоже…

И даже тогда, когда мне сказали, что сразу трое послов — Священной Римской Империи, Австро-Венерского королевства и Великобритании сказались больными — я не заподозрил неладное. Хотя стоило бы.

— Я слышал, фон Тибольт совсем нездоров…

— Ай, бросьте сударь. Фон Тибольт нездоров все время, как я его знаю. Но это не мешает ему плести интриги — отмахнулся.

— А фон Осецки?

— А фон Осецки невоздержан в своей любви к крепким охотничьим настойкам на травах. В этом и заключается причина его частого нездоровья.

Странно — но отношения у меня сложились именно в этом кругу — Арено, который был хоть и подонком, но простым и понятным подонком, простоватый и честный Пикеринг и все. С теми, кто считался для Российской Империи союзниками или нейтралами — фон Тибольт и фон Осецки — отношения категорически не складывались, а сэр Уолтон Харрис в последнее время просто старался меня избегать.

— Говорят в Багдаде неспокойно… — спросил Пикеринг.

— В Багдаде и в самом деле неспокойно — любезно подтвердил я — но не более того. Обычный бандитизм, к сожалению, изжить его невозможно, равно как и преступность.

— Десять минут… — Арено достал из кармана старомодные часы на цепочке — если сэр Тимоти не проявляет уважения к договоренностям, думаю господа, нам можно идти. Десять минут — предел моего терпения.

— Я бы ожидал этих слов от фон Тибольта но от вас… — заметил я.

— Ай, бросьте! — легко отмахнулся Арено — всю эту чушь про необязательность итальянцев, про то, что они могут опоздать на час и не читают нужным при этом извиниться — все это говорят про нас немцы, самым наглым образом называющие себя римлянами. Право слово надо было вовремя прекратить все это, как только они начали называться римлянами. Римлянами они никогда не были и не будут, варвары как есть…

— Это так… Думаю, нам и в самом деле стоит поспешить господа… — взглянул на часы и я.

Легко пройдя сквозь кордон — полицейские как всегда больше уважения выказывали иностранцам, чем подданным Их Сиятельства — мы неспешно пошли площадь мимо длинных рядов боевой техники, заполонивших улицу…

Их танк, сильно модернизированный Богатырь-6, стоял одним из последних в колонне из тридцати танков. Колонна танков выстроилась из расчета три по десять, три ряда по десять машин в каждом — потому что ширина улицы другое построение не позволяла. Выезжая на площадь, они должны будут принять чуть влево — так что их танк будет в первом ряду, том, что пойдет совсем рядом с трибуной.

На месте командира танка был майор Мухаммед Техрани, заместитель командира роты в танковой бригаде. На это дело он пошел сам, потому что его присутствие, присутствием в танке хоть одного из офицеров была какой-то гарантией, что это не провокация САВАК, что это все — в самом деле. Майор Техрани не только раньше служил в Гвардии Бессмертных, откуда был переведен по возрасту — с повышением — но и был, и до сих пор оставался осведомителем САВАК. В агентурной картотеке он был на хорошем счету — выдал четверых негодяев, что осквернили свои поганые рты клеветой на Светлейшего. Тем самым он доказал свою преданность персидскому народу и лично Светлейшему и заслужил право присутствовать на параде. Дабы лицезреть, и дабы враги Персии — тоже лицезрели ее мощь.

На месте наводчика был подполковник Али Бехрузи, заместитель командира танкового полка. Сам он сел в танк, потому что никто другой из заговорщиков не имел такой военно-учетной специальности — наводчик танка, а он имел. Когда это давно он служил именно наводчиком танка, до того как его карьера пошла в гору.

На месте механика-водителя был сын подполковника Бехрузи, младший лейтенант Ахмад Бехрузи. Единственный из всех кому можно было доверять безоговорочно — просто он занимал слишком ничтожную должность — механик-водитель танка, и у него было слишком невысокое звание — младший лейтенант, чтобы им интересовался САВАК. Остальные — и подполковник Бехрузи и майор Техрани входили в тройки, и если то, что они задумали сегодня провалится — тогда конец не только им и их семьям — но и тем, кто находится в одних тройках с ними. За то, что просмотрели. Не разоблачили. Не сообщили.

Но страх не вечен.

Да, страх не вечен, и Светлейший, умный и прозорливый вождь персидского народа, в гордыне своей забыл об этом. Страх и в самом деле не вечен и мудрейшие диктторы используют этот инструмент очень осторожно и дозировано. В величайших диктатурах мира на площадях не стоят виселицы, по улицам не разъезжают по ночам черные фургоны и людей не раскатывают катками по асфальту. Да, казни там есть — но их количество исчисляется десятками в год, но не сотнями и никак не тысячами. Потому что если страх становится всеобъемлющим — кое-кто может и переступить через порог страха. Сказать сам себе, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца. И тогда начинается самое страшное. Любая спецслужба мира, занимающаяся охраной первых лиц государства, никого так не боится, как боится людей, перешагнувших порог страха. Боится терпеливого, одинокого человека, не испытывающего страха годами вынашивающего план мщения, готового отказаться от своей жизни как от проигранной карты только для того, чтобы свершить задуманное. Потому что такого человека невозможно вычислить заранее, он обычно ни с кем не бывает связан, никак не показывает своих намерений до последнего момента, его некому выдать. И когда он наносит удар — шансы обычно бывают пятьдесят на пятьдесят. Иногда даже меньше…

Из всех тех, кто находился в этот момент в танке, не должен был там находиться там только подполковник Бехрузи — но он то как раз и находился на месте наводчика. Если у командира танка есть люк, у механика-водителя тоже есть люк — то у наводчика на танке этой модели люка нет. На этом то и строился их расчет — перед проездом по площади САВАК обязательно проверит кто в танке. Но чтобы не рвать парадное построение танков — проверка будет проведена на ходу, нужно будет высунуться из люка танка, чтобы тебя опознали. И наводчик будет единственным, кто не будет показываться из люка в этот момент.

Аллаху Акбар! Да сгинет тиран!

Вера придавала силы каждому из них. Вера в Махди, в пришествие святого, двенадцатого имама, который сокрушит, наконец, бесчисленные рати Даджала[590]. Из всех из них только подполковник Бехрузи и майор Техрани лично видели находящегося в сокрытии двенадцатого имама. Но и того, что они увидели — хватило, чтобы обратить к Аллаху их заскорузлые от пролитой крови души.

Будет день, в который Аллах милосердно пошлет на землю двенадцатого пророка Махди, дабы объединил он правоверных под рукой своей и свершил Страшный суд над грешниками. Великие угнетения и притеснения будут ждать правоверных, но каждый, кто верит в Аллаха и в слово его должен смиренно переносить их, восклицая: «Это — за грехи мои». Потом — сойдет на землю из великого сокрытия Махди и объединит всех, кто праведен, и будет война. А в конце той святой войны не останется на Земле ни единого клочка, не подвластного воле Его и все, кто сражался и расходовал на пути его, будут сидеть по правую руку его, с радостью вкушая плоды великих побед. Тем же, кого поразят мечи и стрелы неверных на пути святого Джихада — рай будет наградой.

Аллах Акбар! Махди Рахбар[591]!

Каждый из них был грешен. Каждый из них обагрил руки свои кровью праведников. Каждый из них был повязан этой кровью в смертельной игре, ведущейся на древней персидской земле. Но каждый из них, из экипажа их танка сегодня — очистится.

Змеей зашипел, заскрипел эфир.

— Лев-один всем Львам. Доложить готовность к движению!

Лев-один — таков был позывной командира танкового полка, Гвардии полковника Джавада. Выходец из семьи священнослужителей, он демонстративно порвал с исламом и с семьей, своей жестокостью он заслужил право командовать одним из самых сильных подразделений Гвардии шахиншаха.

Привычно зазвучали доклады о готовности. Майор Техрани сделал знак «тихо», прижал рукой гарнитуру рации, желая ничего не пропустить. В перекличке экипажей он искал хоть какие-то, хоть мельчайшие признаки того, что САВАК предприняла новые меры безопасности. В каждом из танков был офицер безопасности САВАК, их привезли в часть на автобусе рано утром и рассадили по танкам перед выдвижением на площадь. Танк Богатырь-6 был рассчитан на четырех человек, в нем не было автомата заряжания как в современных гаубицах — и поэтому нужен был заряжающий. Сейчас на месте заряжающего, скорчившись, сидел офицер САВАК, он был даже выше ста восьмидесяти сантиметров и едва поместился в танк. Но САВАК не знает, что в критической ситуации командир танка вполне может заместить заряжающего, они проходили это на учениях. И офицер САВАК, который не учился в военном училище, не знает, что находится в танке и не сможет найти ни два заботливо спрятанных под фальшполом снаряда ни находящуюся там же коробку с лентой на пятьдесят — к спаренному с пушкой крупнокалиберному КПВТ. Перед парадом танки обыскивали не только офицеры САВАК, но и командование части — и так случилось, что именно этот танк обыскал ни кто иной как подполковник Бехрузи.

— Лев-четырнадцать, у нас все штатно, готовы к движению.

Доклады бежали по цепочке, каждый из танков докладывал по очереди готовность. Если танк застрянет посреди площади — это будет позор, после которого полетят головы. То же самое будет, если танки не смогут держать строй или, к примеру, столкнутся. Поэтому — перед парадом они дважды репетировали проход танковых колонн на одном из скоростных шоссе, где специально отгородили кусок трассы.

Что-то — непонятно что, разобрать мешал шум вспомогательной силовой установки танка — в свою рацию докладывал офицер САВАК, его звали Махмуд — но майор Техрани старался не думать об этом. Убить его придется именно ему, для этого у него есть лезвие, которое он спрятал за околышем своей парадной фуражки, спрятав от обыска. Он не знал, как именно он это сделает, возможно, лезвие и не понадобится. Возможно, он просто задушит его или сломает шею, у него сильные руки, и он сделает праведное дело, пусть и таким страшным способом. Одним из самых популярных видов спорта в танковом полку было рукоборство, или армрестлинг, если на английском. У майора Техрани были сильные руки, мало кто мог бросить ему вызов. Да, он попытается убить голыми руками, САВАКовец может заметить, как майор снимает фуражку и заподозрить неладное. Если он успеет передать сигнал тревоги по рации — произойдет катастрофа…

Да, это грех. Страшный грех, потому что тот, кто убил одного человека — убил всех людей. Возможно, этот офицер САВАК тоже в душе является правоверным и ненавидит тирана, пусть и тайно — но ведь его нельзя просить об этом, не так ли? И велик ли этот грех по сравнению с теми грехами, которые он взял на себя? Велик ли этот грех по сравнению с тем, когда он сел за рычаги асфальтового катка и направил машину на распятого на асфальте человека, дерзнувшего посягнут на Даджала? Велик ли этот грех по сравнению с тем, как они зачищали деревни в приграничье — да, конечно, там жили контрабандисты и бандиты, но является ли это достаточным для того, чтобы ночью расстрелять деревню из танковых орудий, а потом додавить тех, кто остался в живых в пылающих развалинах — гусеницами танков?

И достаточно ли будет того, что они сегодня сделают, что посметь взглянуть на Аллаха — когда они предстанут перед ним?

— Лев-главный всем Львам — начать движение! Колонна по четыре, дистанция пять, скорость десять, маневрирование по головным машинам колонн!

Взревела основная силовая установка машины, едва заметная дрожь пробежала по броне, рык дизеля заполнил бронированное чрево тяжелого танка. САВАКовец поморщился…

Ни один из них — ни майор Техрани, ни подполковник Бехрузи, ни его сын Ахмад не надеялись уйти живыми. Это просто будет невозможно, на площади — тысячи стражников, тайных и явных. Десятки глаз следят за каждым, своры псов бросятся за ними в погоню — но будет уже поздно. Тиран падет…

Ахмад плавно тронул многотонную машину с места, танк шел особенно плавно, потому, что на него сегодня надели специальные накладки на гусеницы, дабы защитить городскую мостовую от разрушительного воздействия. Дизель прогрелся, выйдя на режим — и в танке стало тише. Офицер САВАК завозился с люком.

— Давайте, помогу… — майор протянул руку, повернул рычаг. САВАКовец с облегчением выпрямился, показываясь в люке и давая знать наблюдателям САВАК, что у них все в порядке…

— Лев-один всем Львам. Тысяча метров! Выровнять ряды!

САВАКовец снова пригнулся, ссутулился, опускаясь в бронированное чрево танка, майор протянул руку, чтобы закрыть люк — но в этот момент его левая рука вдруг изменила направление движения и вцепилась офицеру безопасности в плечо.

Офицер что-то крикнул — но этого никто не услышал, дернулся — но было уже поздно, майор крепко держал его на плечо. Голова майора врезалась в подбородок офицера САВАК, правой рукой танкист попытался нанести сильный удар в солнечное сплетение — но не было возможности размахнуться, и удар не погасил сознание обреченного. Взревев от боли, САВАКовец попытался ударить майора в пах, ему это тоже не удалось, танк двигался, его немного мотало, и ни один из борцов не мог ничего сделать, чтобы быстро и сильно ударить второго — не хватало места. Майор Техрани — его лицо оказалось на одном уровне с искаженным ненавистью лицом САВАКовца. Техрани внезапно подался вперед, схватил что-то зубами, сжал челюсти со всех сил, ощущая, как что-то хрустит под ногами и горячая, соленая жидкость заполняет рот. САВАКовец начал бить в бок, стараясь пробить печень, майор в ответ попытался ударить коленом в пах. В бронированной ловушке танковой башни не на жизнь, а на смерть сражались два человека — они били, грызли, уродовали друг друга, стараясь убить другого, прежде чем найти свою смерть.

САВАКовец вспомнил о пистолете. В кармане у него бежал небольшой револьвер, нужно было освободить хотя бы одну руку, чтобы достать его и попытаться выстрелить. Но в этом случае у него будет одна свободная рука против двух и он не сможет остановить с остервенением атакующего его противника. И тем не менее офицер решился — танк в этот момент качнуло, нога майор соскользнула с фальшпола башни, он на мгновение ослабил усилия — и этого времени САВАКовцу хватило, правая рука нырнула в карман. Он выстрелил прямо через карман: раз, потом еще раз — револьвер это позволял. Он не знал, во что попали его пули, и ему не суждено было это узнать — с диким ревом майор нанес сильнейший удар лицом в голову, мгновенно выбив сознание из офицера САВАК. Следующий удар был уже добивающим — в горло…

— Лев-один всем Львам. Сто метров! Последний рубеж!

Последний рубеж…

Правая нога словно отнялась, какое-то странное тепло разливалось по ней…

— Целы?

Майор Техрани чуть наклонился, посмотрел на темное пятно, расползающееся на поверхности светлой штанины…

— Ахмед! Ай, Ахмед! Ай, Ахмед!

Первая пуля попала младшему лейтенанту Ахмад Бехрузи в левое плечо — но он, белый как мел, держал управление машиной. Проклятье.

— Его надо…

— Нет времени!!!

— Отец…

Подполковник Бехрузи привстал со своего места, потянулся к сыну.

— Что? Что, о Аллах, помоги…

— Делайте что должны… — из последних сил проговорил Ахмад Бехрузи — Аллах Акбар, Махди Рахбар!

Танк приближался к трибунам…

Хорошо, хоть не догадались устроить личный обыск — иначе клянусь честью, я пристрелил бы кого-нибудь из этих наглых САВАКовцев. Верней — не пристрелил, у меня не из чего стрелять. Просто свернул бы шею…

Чем ближе мы приближались к трибунам — тем плотнее становились цепи оцепления. Здесь был и народ — обычные персы, прибывшие на парад, дабы хоть одним глазком увидеть светлейшего — но одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, в какой степени толпа разбавлена агентами САВАК, полицейскими и жандармами. Они даже не пытались особенно скрыться, в своих темных очках.

— Господа, кажется это посольская трибуна… — сказал Арено, внимательно изучив билет.

— Вероятно вы правы, сударь. Но у меня пропуск на первую. Честь имею…

Трибуна была большой, длинной, не наскоро возведенной — а капитальной, бетонной. Здесь все было предусмотрено для ежегодных парадов, сама площадь — длинный прямоугольник с трибунами была специально построена для этого.

На входе на трибуну несколько офицеров проверяли билеты. Очередь была небольшой, дошла до нас быстро. Офицер глянул мой билет — они были именными — замялся…

— Эфенди Воронцов, посол Его Величества Александра, Императора Российского? — уточнил он.

— Так точно.

— Наследник Светлейшего Шахиншаха, его Светлость, Хосейн Хоссейни просит вас оказать ему честь и подняться к нему на пятый уровень. Али, проводи эфенди Воронцова на трибуну.

— Нижайше прошу вас следовать за мной! — поклонился стоящий рядом офицер.

Пятый уровень — самый высокий этаж трибуны — был почти пуст и предназначался только для Наследника и его стражи. На третьем, четвертом этажах стоял генералитет — по рангу и старшинству. Нижние два — приглашенные иностранцы и пресса. В том, что иностранцы и пресса стояли ниже генералитета был недвусмысленный намек.

Принц Хусейн на сей раз был одет в защитного цвета рубашку с коротким рукавом и брюки от русской военной формы, тоже защитного цвета. Ни одной награды или знака отличия на нем не было, равно как и на сопровождающих его, одетых схожим образом. Чему-то он начал уже учиться и это радует. Будь незаметным — и останешься цел.

— Я рад приветствовать вас, мой друг, на параде в честь годовщины Белой Революции.

— Я рад видеть вас, Ваше Сиятельство — кивнул я, пожал протянутую руку — но удовлетворите мое любопытство, почему вы не стоите рядом со своим отцом?

— Охотно удовлетворю. Никто не имеет права стоять на одном уровне с Его Светлостью. Я предпочитаю оставаться рядом со своими подчиненными.

— Весьма разумно, ваше Сиятельство.

Однако, на трибуне, где стоял Шахиншах, ниже его разумеется, было полно старших офицеров САВАК и полиции. Получается этакое размежевание — спецслужбы пока за отцом, но жандармерия, а по сути самая настоящая армия, хоть и не самая сильная но все же — за сыном. Опасное разделение, очень опасное.

Или это ничего не значит?

— А русские части будут принимать участие в параде, Ваше Сиятельство?

— Нет. Русские не принимают участие в наших парадах.

Надо посмотреть, что за техника будет принимать участие. Откуда то у меня родилось такое убеждение, что Генеральный штаб сильно недооценивает то, что здесь происходит, недооценивает созданную здесь военную силу. Отсюда уже долгое время не исходило угрозы, Генеральному штабу и без Ирана есть кем заняться — но все равно недооценка, какой бы она не была — не то что должно быть в планах Генерального штаба.

Да, надо внимательнее приглядеться к технике. Потом написать отчет, дублировать его и выслать и военному министру и в Генеральный штаб и Путилову. Пусть думают, что с этим делать.

Внезапно я заметил — краем глаза — что его Светлейшество, шахиншах смотрит в бинокль не на трибуны, не на изготовившиеся к параду войска — а конкретно на нас. Подавать вид, что я это заметил — не стал.

Парад начался с кавалерии. Кавалерия была чисто туземной, с явно иноземным влиянием то ли британским, то ли казачьим. Скорее казачьим — от персидской казачьей бригады, первого боевого формирования русской армии, ступившего на землю Персии, причем не с войной, а чтобы поддержать законную власть — нынешним церемониальным кавалеристам достались красные кителя, совсем как в казачьей конвойной страже. Причем оттенок красного цвета был именно наш, а не британский и выправка была то же наша. Интересно, где они берут лошадей? Скорее всего, то же у нас — до принятия масштабной ирригационно-оросительной программы в Персии невозможно было разводить лошадей — их просто негде было пасти и поить. Выправка, экзерциции с саблями — все позаимствовано у казаков. Кстати, немного отвлекаясь — в двадцатые годы в персидской казачьей бригаде служил цвет персидского высшего света.

После этого — пошли современные войска. Верней не пошли — а поехали. Пеших не было вообще — подразделения везли сначала на легких транспортерах — так называемые транспортеры отделения, открытые длиннобазные «Егеря», потом пошли и машины побольше — длиннобазные АМО. Эти машины — явно раньше были гражданскими, потому что военные версии, которые закупает русская армия — идут с более короткой базой для повышения проходимости в сложных дорожных условиях. Но есть машины, которые делают точно такими же но с более длинной базой — их закупают караванщики, различные компании занимающиеся добычей полезных ископаемых и прочие, кому нужна предельно прочная — но в то же время вмещающая немалый груз машина. Похоже — эти закупили как гражданские, здесь дооборудовали и перекрасили. Обращало на себя внимание то, что машины были без тента, вместо тента был обвес из толстых труб, а на обвесе был закреплен крупнокалиберный пулемет на станке. И… похоже, ответные части для установки пулеметов могут быть и по бокам. Весьма умно — у нас таких машин нет, на армейские ставят люк в крыше кабины и там можно установить пулемет — и все. Для транспортировки войск в зонах боевых действий и повышенной террористической активности используют «Выстрелы» на гражданском шасси с количеством осей от двух до четырех, и более тяжелые двух и трехосные «Медведи» с ходовой от БТР и тяжелым бронированием. А тут… молодцы, получается, каждая машина в конвое может отбиваться…

Потом пошли «Выстрелы» — которые я упоминал. Здесь они были только двухосные и с пулеметной спаркой…

А вот это — новость. Тот же «Выстрел» — но с боевым модулем от боевой машины пехоты! Этот модуль разработан специально для модернизации старой техники, у нас все старье, что у территориалов в последнее время обвешено новыми навесными блоками брони и вместо старой башни с орудием «Гром-1» установлена эта, со скорострельной пушкой, пулеметом КОРД и четырьмя пусковыми ПТУР. Но кто догадался продать это сюда???

Медведи — и двух и трехосные, они просто ехали рядами, потому что люков в крыше не было, пехотинцы не могли высунуться и отдать честь. Эта машина вроде как разрешена к продаже сюда… поэтому, видимо их так много. Все — бронированы по максимуму, с навесными решетками и пулеметными башенками. Солидная вещь…

— Впечатляет, не правда ли… — заметил принц.

— Вы и впрямь немало сделали, Ваша светлость… — совершенно искренне сказал я.

В этот момент над площадью начался и воздушный парад. Первыми над площадью шли Воробьи — легкие вертолеты. У нас в армии их использовали как разведывательные или посыльные… а здесь — часть с пулеметным вооружением, часть — переделана на британский манер, может нести шесть бойцов на боковых сидениях. Наш десант категорически против такого способа транспортировки малых групп — ноги в воздухе болтаются, как презрительно заметил на ученьях один генерал. А возможно напрасно — шпага порой опаснее меча.

А тут, похоже, идут пушкари…

Вассальным договором, Персии запрещалось иметь артиллерию калибром крупнее чем пять дюймов — в то время как в русской армии полковая имела калибр шесть дюймов, а бригадная и дивизионная — восемь дюймов, причем вся ствольная артиллерия была самоходной, на гусеничном или колесном шасси. Поскольку, бронированная самоходка — вещь накладная и в производстве и в эксплуатации — в восьмидесятые годы всю буксируемую артиллерию поставили на… полноприводные крановые шасси! А что? Крановое шасси — идеальное место для размещения орудия — оно специально делается с расчетом, чтобы выдерживать большие нагрузки, у него в стандарте есть четыре или шесть поворотных опор, чтобы держаться на местности, у некоторых версий сдвоенная кабина — как раз вмещает водителя и боевой расчет орудия. Всего-то нужно — само орудие, которое нужно просто снять со станка и установить туда же, куда устанавливается кран, потом надо сделать бронированный короб для возимого боезапаса, навесить навесную броню на кабину и поставить приемник-вычислитель для того, чтобы каждый расчет мог принимать данные о целях и рассчитывать выстрелы. Система работает по принципу: выстрелил — сменил позиции, выстрелил — снова сменил позицию. Бритты и римляне сделали специальные шасси для легких самоходок — а мы вот так, дешево — и сердито.

А здесь на бронированное шасси АМО поставили пятидюймовые гаубицы. Но проблема в том, что похоже… похоже, что они сделаны скорострельными, как на танках. Видимо, конструкцию как раз и взяли от старых моделей танков. Возможно — и от нашей современной тяжелой гаубицы с необитаемым боевым отделением… карусельная система заряжания, пусть они и пытаются это скрыть бронированием — но все равно заметно. Такая тварь может просто плеваться огнем, она может выпустить десять снарядов, в то время как наша, пусть и более крупного калибра гаубица на автомобильном шасси — за это время выстрелит только дважды.

И опять кто-то это сюда продал…

В небе легких «Воробьев» сменили более тяжелые транспортные вертолеты, каждый из них волочил за собой хвост из разноцветного дыма — прицепили дымовые шашки. В этот момент все смотрели вверх — и мало кто заметил, что на площадь вошли танки…

Нужно было хотя бы наложить жгут, чтобы остановить кровь, с каждой каплей крови силы покидали майора — но сделать это было некогда. Проклятый САВАКовец лежал так, что фальшпол невозможно было отодвинуть, чтобы добраться до снарядов. Этого — мертвеца в башне танка — они не предусмотрели.

— Помоги… — прохрипел раненый Техрани.

Подполковник Бехрузи — ему было удобнее всего это сделать — подхватил воняющего кровью мертвеца подмышки, потащил на себя, так чтобы освободить доступ к снарядам. В кабине страшно воняло — мочой, дерьмом и кровью…

— Еще! Давай!

Хрустнула наскоро прихваченная сваркой фальшпанель, открывая тайник — с двумя снарядами, осколочно-фугасным и «флашет»[592]. И коробка — пятьдесят патронов калибра 14,5, ждущих своего часа…

Скользкими от крови руками, Техрани подхватил снаряд, удивившись, какой он тяжелый. Вложил в лоток орудия, захлопнул затвор.

— Наводи! Огонь по готовности!

До сих пор не понимаю, как мне тогда удалось остаться в живых. Вероятно — только потому, что я не задрал вместе с остальными голову как страус, как идиот, пялясь на разноцветные, тащащиеся за вертолетами дымы — там вертолеты танцевали какой-то сложный воздушный акробатический танец и дымы пересекались, образуя какие-то красивые, разноцветные, медленно тающие в воздухе фигуры…

Я же смотрел на танки…

Последний танк типа «Богатырь-6» был снят с вооружения Российской Империи в восемьдесят втором, немало их хранились на Урале на базах хранения. Причиной снятия с вооружения была уязвимость танка для современных средств поражения. Его сменила тяжелая штурмовая самоходка (у которой не было изначально ослабленной башни) с просто чудовищной броней. Сейчас же, с принятием «куницы» вернулись к тому, с чего начали. Куница — тяжелая САУ с поворотной, сильно бронированной необитаемой башней, в которой было установлено морское скорострельное орудие калибра сто тридцать. Башня была отнесена назад, обитаемое отделение — командир и механик-водитель — спереди было защищено моторно-трансмиссионным отделением, сзади — механизмами башенной установки. Получился тот же танк, только с расширенными возможностями — предельный угол подъема орудия тридцать четыре градуса против десяти на танках и семидесяти пяти на чистых САУ.

А вот тут были как раз Богатыри — видимо, их продали как устаревшие. И кто-то немало потрудился над тем, чтобы довести их до мирового уровня. Новый теплоизолирующий кожух ствола, повышающий точность и ресурс ствола, прицельная система… кажется даже дублированная. Решетки от РПГ и…

И кажется, еще совершенно секретная система «накидка», снижающая в несколько раз видимость танка в инфракрасном спектре и ослабляющая возможности радиолокационного обнаружения танка. Положили ее неграмотно — решетки явно местные, и они несколько нивелируют действие «накидки» — но все равно «Накидка» здесь не должна была оказаться ни каких обстоятельствах. Это уже не просто запрещенная к экспорту, это совершенно секретная технология. И тот, кто ее сюда передал…

Один из танков внезапно на ходу начал разворачиваться…

Проблемы с ходовой частью? Или…

— Давай!

Техрани нажал кнопку электроспуска танкового орудия — грохнуло, танк покачнулся на гусеницах, в тесном пространстве танковой башни, пропитанной ужасом, остро запахло сгоревшим порохом.

— Аллаху Акбар! — крикнул изо всех сил Бехрузи, перекрикивая рокот дизеля.

Шах мат. Король мертв.

— Заряжай!

Майор посмотрел на оставшийся «флашет» — они должны были уничтожить даджала, так хотел сам Махди — но жизнь утекала из него, и он понял, что сил поднять тяжелый снаряд и вложить его в зарядный лоток он уже не сможет…

— Разворачивай…

Из последних сил младший лейтенант Бехрузи, тоже истекающий кровью от страшной раны в плече заблокировал правую гусеницу — и танк начал разворачиваться. Майор Техрани прильнул к окуляру прицела — он был один и на пушку и на спаренный с ним пулемет. Даджал должен был быть там, на соседней трибуне, окруженный своими нукерами, продавшимися шайтану. Он должен был быть там — и должен был умереть так же, как и тиран.

Но его там не было.

— Аллах Акбар!

Пули — маленькие смертоносные снаряды — врезались в бетонную трибуну, лопнули осколками, кромсая и уродуя тела. Весь генералитет, все военачальники несуществующей армии страны скопились там — и кара Аллаха настигала их одного за другим, в виде нескольких десятков граммов стали, имеющих на дульном срезе энергии в тридцать две тысячи джоулей и при попадании в тело человека разрывающие его на куски. Палачи собственного народа, жандармы, обвешанные кровавыми наградами — ни одна из них не была получена за сражение с равным противником — разлетались в мясные куски один за другим, а их нечестивая кровь смешивалась в единстве и равенстве перед смертью.

Аллаху Акбар…

— Ложись!

На флоте в этом случае сначала выполняют команду, потом разбираются что и к чему. Здесь все на мгновение замерли, недоуменно смотря на меня.

Танк выстрелил — длинный язык пламени ударил из дула, тяжелую машину качнуло — и трибуна, расположенная в сотне метров от нас исчезла в пламени разрыва осколочно-фугасного снаряда. В этот момент замерли все, казалось, что замер в ужасе весь мир. Разрыв пятидюймового осколочно-фугасного снаряда пришелся как раз на центр верха трибуны — там, где стоял Светлейший, окруженный самыми преданными из своих людей. Что там произошло — видно не было, все сразу заволокло черным дымом. Кто-то закричал и на наших трибунах — осколки достали и сюда…

Танк начал разворачиваться…

Поняв, что будет дальше — благо мы стояли на самом верху трибуны — я просто сбил с ног Хусейна и перекинул его через бортик, отправив в полет с двенадцатиметровой высоты. Да, так он неизбежно сломает руку, наверняка и ребра, возможно, получит сотрясение мозга — но все это лучше, чем быть разорванным в куски танковым снарядом. От переломов и сотрясения можно вылечиться. Если в то место где ты стоишь, попадает пущенный прямой наводкой танковый снаряд — не найдут даже что похоронить…

Охрана действовала медленно и глупо — они попытались остановить меня, когда принц уже падал вниз, а танк почти развернулся на нас. В голове мелькнула мысль — почему он разворачивается целиком, почему не поворачивает башню, это же будет быстрее. Но думать было некогда — ударив одного из охранников, схватившего меня со всей силы в горло, я приемом САМБО стряхнул захват второго — и сам прыгнул через парапет.

Приземлился плохо, тяжело — не сломал лодыжку, но боль прострелила подобно молнии. Ожидая разрыва танкового снаряда, я упал, прикрывая голову руками — но взрыва не последовало. Вместо этого — словно заработал отбойный молоток…

Пулемет… У них нет снарядов!!!

Рядом зашевелился, застонал принц Хусейн, теперь, похоже, шахиншах Хусейн. Слава Аллаху — он упал не головой вниз, сломав шею — а грохнулся на бок, попытавшись сгруппироваться. Но от неожиданности сгруппироваться ему не удалось — и, кажется, что-то сломал…

Попытался шагнуть — и сам застонал от боли. Мы были на асфальтированной площадке за трибунами, к нам бежали несколько солдат Гвардии из оцепления. Если Гвардия в заговоре, если это не псих-одиночка в танке — нас просто разорвут на части. Хотя какой к чертям псих-одиночка — в танке экипаж четыре человека…

Подбежав, несколько солдат окружили нас, направив пистолеты на меня, командовавший ими офицер в темных очках тряс пистолетом и что-то орал на фарси, который я до сих пор не удосужился нормально выучить. У меня не было ни пистолета, ни возможности что-то сделать, ни даже возможности просто поговорить с ними — а взбесившийся отбойный молоток продолжал бить по трибуне.

— Я русский! Я русский! — догадался заорать я.

Не может быть, чтобы хотя бы офицер не учился у нас….

Хусейн попытался подняться и не смог…

— Я русский!

— Стой, стреляю! Стой, стреляю!!! — заорал командир, видимо это было то немногое, что он запомнил на русском.

Не знаю, чем бы все это закончилось тогда, если бы не обезумевший танкист на Богатыре. Отбойный молоток вдруг заглох, потом что-то грохнуло там, за трибуной — да так что солдаты присели — а потом взревел мотор, и танк пошел на прорыв…

Надо прорываться к машинам… Надо ехать… в посольство, засесть там, там какая-никакая охрана. Выйти на связь со средиземноморским оперативным соединением, пусть поднимают морскую пехоту и флотский спецназ. Если это заговор, если начнется мятеж — тут все кровью захлебнутся…

— Я русский! Это — принц Хуссейн! Надо увезти его отсюда! Надо…

Что-то ударило по танку с такой силой, что на какой-то момент майору показалось, что их танк перевернется…

— За рычаги! Давай! Давай же! За рычаги, сын шакала!

Страшное ругательство сдвинуло с места оцепеневшего Бехрузи, он полез вперед, туда, где за рычагами танка умирал его сын. Один из танков колонны догадался что-то сделать — ни в одном танке кроме их не было боеприпасов, пули дождем барабанящие по броне не могли причинить ни малейшего вреда разбушевавшемуся стальному чудовищу — но один из танкистов додумался: развернув танк, он просто таранил изрыгающий огонь танк заговорщиков, чтобы сбить прицел. Но было уже поздно…

Добравшись до рычагов управления, подполковник Бехрузи послал танк вперед. Пусть у них был всего один снаряд, да и тот некому было положить в лоток, путь у них совсем не было патронов к пулемету — но сам по себе танк, шестидесятитонная бронированная махина с тысячесильным дизелем и прочной броней — все равно, что осадный таран, мало какая стена в современном городе остановит его.

Слабеющими пальцами, майор Техрани нажал кнопку поворота башни — чтобы подготовить танк к тарану, чтобы пушка ему не мешала. Потом нащупал аптечку, наощупь достал оттуда жгут — надо было остановить кровь, иначе шансов не будет никаких, они так и умрут в этом танке, кровь праведников и кровь нечестивцев смешается, и сам Аллах не сумеет ее отличить. А так… шанс еще есть. Аллах свидетель, есть…

Хрястнув, уступил напору стали бетон, стальная коробка танка проламывалась сюда в парк. За трибунами был так называемый «Парк шахидов» — парк, высаженный в честь всех тех, кто когда то отдал жизнь за Персию. Сейчас, учитывая уровень террористической угрозы и то, что произошло на параде — название было более чем двусмысленным.

Солдаты испугались — танк проломился всего в пятидесяти метрах от нас. Они не бросились защищать нового монарха — они бросились наутек. Грех было оставаться здесь и мне, а тем более — принцу, нет, теперь уже шахиншаху Хусейну.

— Поднимайтесь! Быстро!

Хусейн болезненно скривился, я не долго думая подхватил его руку, поднял — и закинул к себе на плечо. В учебке мы таскали бревна и большие камни — и ничего с нами не случалось, а человек куда легче камня.

— Кажется…

Не говоря ни слова, я потащил его к выходу из парка, пытаться выбраться на площадь нельзя, если это заговор — то нас растерзают в секунды. За спиной гремели автоматные очереди, стреляли много — но явно не в нас. Каждую секунду я ждал, что загрохочет танковый пулемет и нас сметет, разорвет на части поток пуль. Но танкисты то ли решили, что с нами покончено, то ли просто у них кончилась лента — на нас они внимания не обратили. Никакого.

Тем хуже для них.

Выезд из Парка шахидов должен был быть перекрыт — но никого на местах не было, вместо того, чтобы стоять на постах — жандармы то ли разбежались, то ли побежали за танком, стараясь поразить из автоматов бронированное чудище. Тем хуже для них и тем лучше для нас, потому что там стояла пустая полицейская машина. Людей у ограды почти не было, те что были — опасливо косились на нас.

Машина была заперта — но я локтем выбил боковое стекло, скривившись от сильной боли. Открыл изнутри две дверцы, свалил принца на заднее сидение, сам свалился на переднее, начал разбираться с проводкой за рулевой колонкой.

— Армия взбунтовалась… — вдруг четко сказал Хусейн с заднего сидения.

Я был в этом не уверен — скорее это походило на заговор одиночки. Или очень малой группы офицеров. Но могло быть всякое.

— Едем в посольство. Потом, возможно переправим вас на авианосец.

Двигатель зачихал, потом уверенно заурчал, приветствуя нового хозяина. Я плохо знал город, не знал что происходит, есть ли оцепление и что оно будет делать. Но убраться отсюда — было необходимо. Поэтому — я вывернул руль и поехал по пустой из-за оцепления и парада улице. Если повезет — проскочим.

Танк содрогнулся от нового удара, их раскачивало как маленький рыбацкий азу в шторм в заливе, двигатель надрывно рычал — но они прорывались вперед. Майор знал, каковы меры безопасности при проведении парадов, тиран не доверял никому, он боялся и армии и даже САВАК — поэтому ни на одной боевой машине во время парада не должно быть боеприпасов. Их танк до сих пор не получил ни одного критического повреждения, шквальный автоматный огонь не мог причинить ни единой серьезной раны бронированному чудовищу.

Нога, после того как он затянул жгут онемела, он ее почти не чувствовал. Но кровь перестала идти — и это уже хорошо. На какой-то момент майор поверил, что хоть кому то из них удастся уйти живым. Ведь человек — каким бы жестоким и фанатичным он не был — все равно надеется на лучшее. И хочет выжить.

— Ахмад умер! Ахмад умер, о Аллах, помоги!

— Где мы? Где мы, отвечай!

Не ожидая ответа от подполковника, майор прильнул к экрану прицельной системы. Башня была развернута на сто восемьдесят градусов — но то, что он увидел, наполнило его сердце радостью. Они вырвались, выломились с площади — еще были видны развалины там, где проломился их танк, построенный из бетона дом, просто разрушился, не смог их остановить. За танком бежали люди, с автоматами — а они куда-то поднимались по насыпи.

Проспект?

— Выворачивай! Выворачивай на проспект! Выворачивай, сын шакала!

Проклятый слабак! Нельзя было брать Ахмада в танк!

Танк, тем не менее, повиновался. Сминая оставленные в страхе бежавшими водителями машины — многие уже поняли, что произошло на площади — танк вырвался на проспект. Собрав последние силы, майор поднял таки снаряд «флашет» и из последних сил бросил его в лоток. Почти неслышно, в реве двигателя лязгнул затворный механизм пушки. Майор отключил блокировку — в автомате танк не мог вести огонь, если ствол орудия повернут более чем на девяносто градусов от носа танка. Сейчас в этой блокировке не было никакого смысла. Он с садистской радостью наблюдал, как на проспект выбегают, бессмысленно бегут за танком все больше и больше офицеров САВАК и Гвардии Бессмертных. Эти тоже — погрязли в грехах…

Целься!

Стальной вихрь вольфрамовых стрелок, энергия каждой из которых превосходила энергию пули, выпущенной из крупнокалиберного пулемета, как метлой вымел проспект, разом убив не меньше двадцати человек. Еще столько же, жутко искалеченные — такая стрелка отрывала конечность — остались лежать в лужах крови. Никто не ожидал того, что в танке остался еще один снаряд, бросились с автоматами в погоню, рассчитывая, что танк рано или поздно остановится, они выковыряют из него заговорщиков, бросят их к ногам будущего шахиншаха и тем самым спасут свои жизни, ведь их жизни висели на волоске, после того как они допустили подобное. Добыча была уже близка, самые глупые бежали за кормой танка, да еще и стреляли в него из автоматов, бесцельно тратя боеприпасы — самые умные чуть поотстали. Кое-кто бежал совсем близко к стволу — их контузило ударной волной выстрела, сбило с ног. Остальных стрелы смели всех…

— Стой! Стой, останавливай машину! Нет, давай направо!

Направо от шоссе — осыпь, их какое- то время не будет видно. Дальше — городские кварталы, если Аллах сегодня с ними — там они встретят братьев. Они принесут им радостную весть — шах мат, тиран мертв — а братья за это укроют их.

Шах Мат!

Нос танка провалился вниз и вбок, майор не удержался — и его бросило на броню, в глазах на секунду потемнело от боли, затошнило. И в этот момент танк остановился…

Собрав последние силы, майор повернул рычаг кремальеры, которая держала башенный люк над местом наводчика. Толкнул его — но люк не поддавался, он весил целую тонну.

Аллах Акбар!!!

Командирская башенка!

Там тоже есть люк! Он совсем рядом! Его проще открыть…

Этот люк поддался сразу — и раскаленный, пропахший бензином воздух Тегерана ворвался в танк. Измученный, раненый майор посмотрел на виднеющийся в люке обрывок безжалостно-голубого неба — и понял, что еще жив.

Жив — и может сражаться…

В револьвере САВАКовца было целых четыре патрона, два надо было оставить для себя — четыре патрона все равно немало. Привычно — от усилия он снова чуть не потерял сознание — подтянувшись на руках — майор вывалился на исковерканную, засыпанную бетонной пылью и обломками бетона броню танка. Растянулся на ней, замер на миг — остро ощущая, какое же это блаженство, просто так лежать под солнцем. Под их солнцем, потому что тиран мертв и что бы не было дальше — такого как было, уже не будет.

Надо идти…

Майор заколотил рукояткой пистолета, изрыгая проклятья — по люку механика водителя, опасаясь, что Бехрузи сошел с ума. Почти сразу люк откинулся в сторону…

— Надо уходить! Пошли!

— Надо забрать Ахмада! Мы не можем оставить его здесь!

— Он мертв! Пошли!

— Нет! Я должен спасти сына! Оставь меня и уходи!

— Аллах Акбар!

Револьвер в руке майор плюнул огнем — и в середине лба подполковника Бехрузи появилась черная, потекшая красным точка. Подполковник повалился на сына, пережив его не больше чем на пять минут.

Аллах с тобой, брат…

Читать молитву было некогда, майор соскочил с брони — и раненая нога предательски подвернулась, в глазах потемнело от боли, он покатился вниз по насыпи, в грязную канаву. По указанию шахиншаха весь Тегеран в нескольких направлениях напрямик пересекали построенные на насыпях огромные, бессветофорные автострады, это позволяло передвигаться по Тегерану быстрее, чем по любому другому городу мира. Вот как раз под такой автострадой и лежал, приходя в себя, майор.

Вставай! Вставай, во имя Аллаха!

Под руку попалась какая-то палка, опираясь на нее, он тяжело поднялся — палка в правой руке, револьвер он перехватил левой и опустил в карман. Надо только дойти вон туда… и все, и он уйдет, смешается с толпой… братья найдут и укроют его.

В последний миг своей жизни майор Мухаммед Техрани обернулся — как будто кто-то подсказал ему: обернись! Солнце было у него за спиной — но он воспаленными, уставшими глазами все же разглядел одинокого стрелка на автостраде, целящегося в него из автомата.

Но это же хорошо! Он выполнил то, что должен был, и попытка спастись — не более чем проявление слабости! Придет время — и имя шахида Мухаммеда Техрани будут знать все, кто придет вмедресе, чтобы познать Аллаха и слово его! Они будут помнить его — как праведника, отдавшего свою жизнь за то, чтобы правоверные больше не жили в угнетении и рассеянии. Ведь Махди грядет, и он, ничтожнейший из ничтожных, будет один из многих, кто вымостит дорогу для пришествия его. Аллах Акбар! Махди Рахбар!

— Да-да-да! — подтверждающее простучала короткая автоматная очередь, и раскинув руки как птица, майор Мухаммед Техрани стремительно полетел навстречу сияющему в небе солнечному диску.

15 июля 2002 года

Виленский округ сектор Ченстохов

Поросшая высокой, некошеной травой заброшенная сельская дорога уходила куда-то вдаль, к лесу, чуть в стороне, левее был столб от дорожного указателя, но самого дорожного указателя не было. Только в Европе даже на сельских дорогах есть дорожные указатели, в России не дождешься и на основных.

Небольшой травяной холмик по левую сторону дороги начал шевелиться…

— Пошли!

Поручик Комаровский и сотник Велехов остались одни. Только так можно было быть уверенным, что, по крайней мере, либо в одной группе, либо в другой — предателя нет. Та группа, в которой предатель будет принесена в жертву, хотя и необязательно. Скоро, совсем скоро начнется общее наступление, и тогда кто предатель, а кто нет — значения иметь не будет. Когда говорят пушки — предательство девальвируется…

Высохшая от жаркого лета трава неприятно хрустела под ногами…

Перебежками они добежали до какого-то сарайчика — в таких обычно хранят крестьянский инструмент. Залегли слева.

— Впереди! Трое и собака! Триста метров! Справишься? — зашептал сотник.

— Да — Граф Ежи поднял автомат.

— Не сейчас. Жди, я подберусь поближе. Сделаем вместе.

— Когда?

— Делай, как я начну. Начинай с последнего. Я — с первого.

— Понял…

Сотник змеей скользнул вперед…

У казаков не было бесшумного оружия, ни единого ствола — и это тоже было проблемой, ножами много не навоюешь, это тебе не тридцатые. Граф Ежи отдал сотнику бесшумный пистолет-пулемет, который у него был, сам остался со снайперской винтовкой, к которой тоже был глушитель. На двоих бесшумного оружия было вполне достаточно — хотя граф еще раз вспомнил о брошенном Скорпионе — вот бы сейчас пригодился…

Похоже, что это был патруль — он первый раз видел патрулирование местности повстанцами, видимо здесь было что-то важное для них, если они применяли патрулирование местности. Три человека, одетые в форму с какими-то странными, похоже, самодельными знаками различия и красно-белым повязками спокойно шли по дороге, на поводке у одного из них трусила, высунув от жары язык немецкая овчарка. Граф Ежи где-то слышал, что в жару собаки частично теряют чутье…

Началось неожиданно — собака вдруг оживилась, рванула поводок. Перекрестье прицела было на последнем из патрульных — каком-то деревенском увальне, он даже не смотрел по сторонам, а автомат нес так, как люди носят охотничью двухстволку. Убивать его было преступлением, но еще большим преступлением было бы не выстрелить, предать того, кто с тобой в одном строю. Поэтому граф Ежи выстрелил, пуля достигла здоровяка меньше чем через секунду и опрокинула его, так и не понявшего, что происходит, в сухую пыль сельской дороги. Изображение в прицеле на мгновение смазалось, а когда восстановилось — лежали уже все. Противно, громко взвизгнула собака — и замолкла…

Все.

Какое-то время оба они — и сотник и поручик находились на своих местах, ожидая тревоги, граф Ежи попытался «прощупать» через прицел деревню, ожидая что там может быть или снайпер или пулеметчик, или просто наблюдатель, способный поднять тревогу. Но ничего этого не было — только безоружные гражданские… а, нет. Похоже, в костел, на колокольне кто-то все же есть. И не просто так там сидит…

Решившись, граф Ежи пополз вперед, подтягивая винтовку за собой за ремень. Ему было противно от того, что он сделал — но иного выхода не было.

Сотник уже успел стащить всех троих и собаку с дороги и даже припорошить пылью кровь. Оружия у него не было — у казаков, которых он встретил вообще не хватало оружие, и свой автомат Велехов уходя, отдал в ту группу, будто предчувствуя. Сейчас же, они разжились гранатами и отличным австро-венгерским пулеметом фирмы Штайр, полупластиковым, уродливо выглядящим — но довольно легким и с длинным, с тяжелым стволом и оптическим прицелом, позволяющим использовать его как снайперскую винтовку. Гранат было много — а в их ситуации гранаты были даже нужнее оружия. Пулемет сотник забросил за спину, и они продолжили путь к деревне…

Залегли у самых огородов. Граф Ежи, как менее опытный остался на месте, сотник пополз вперед. Таки непонятно было — какое количество сил противника находится в деревне, они не смогли увидеть ни техники, ни людей, кроме того непонятного наблюдателя на звоннице костела, которого увидел граф Ежи.

Сотник вернулся нескоро…

— В доме четверо… Похоже не местные…

— Откуда знаешь?

— Гутарят странно. Я по-польски немного розуметь стал.

Граф пододвинул винтовку.

— Берем?

— Даже не думай об этом — отрезал сотник — надо зараз к костелу…

— В костеле наблюдатель. На звоннице — сказал граф Ежи и тотчас получил тычок в бок.

— Что раньше не сказал?

— Забыл…

Сотник прикинул.

— Пустое. Сделаем тихо…

Впереди, у дома, к которому ходил сотник, раздались голоса, оба они замерли, стараясь не шуметь. Поручик прислушался — и в самом деле, говорили не на польском.

К дому видимо кто-то пришел, вызвал хозяев, которые квартировали здесь, о чем-то поговорили. Потом взревел мотор автомашины, потом машина поехала, звук мотора стал стихать, голосов не было слышно.

— На, держи… — сотник протянул графу повязку на руку, бело-красную.

— Откуда?

— Оттуда… Тоже… забыл. Пошли!

К костелу они подошли через кладбище, небольшое, чуть заброшенное — за многими могилами давно не ухаживали, и там разрослась трава. По-видимому, здесь не хоронили уже давно, потому как места не хватало. Из костела на кладбище вела большая, запертая дверь.

— Сделаем так. Я сейчас гляну, есть ли кто в костеле. Если нет — маякну. Тогда делай наблюдателя. Понял?

Граф Ежи кивнул, сотник хлопнул его по плечу и нырнул в траву. Он умел передвигаться совершенно бесшумно и незаметно для противника, как змея. К сожалению, графу Комаровскому было до него далеко, и только сейчас он понял, какую глупость он сделал, согласившись идти одному в тыл.

Велехов внезапно появился у самой двери костела, он поднялся в полный рост, прижимаясь к стене, прислушался, потом глянул через окно и мгновенно отпрянул. Потом разрешающе махнул рукой.

Граф положил цевье винтовки на ограду кладбища, осмотрелся по сторонам — костел был расположен так, что за ним с одной из сторон только поле и дальше лес — его никто не видел. Стрелять нужно было под очень острым углом, но расстояние скрадывало любые помехи в прицеливании.

Наблюдатель не сидел на месте, он ходил по кругу. Опять-таки повязка, странные знаки различия, на поляка он не был похож совершенно. Белобрысый и курносый.

Винтовка отдала в плечо, и наблюдатель исчез из поля зрения.

Сотник подождал, пока он пройдет кладбище, потом они попытались войти через дверь. Но дверь была заперта, даже не заперта, а задвинула на засов. Это был сельский, примитивный костел, и вместо цветных наборных витражей здесь были простые, обычные окна, закрывались они по-деревенски, изнутри на крючок. Сотник пропихнул в щель нож, сбросил крючок, после чего они залезли в костел через окно…

Интересно, где капеллан?

Капеллана не было, а в остальном это был простой деревенский костел. Длинные, некрашеные, только обработанные рубанком скамьи для прихожан, простенький алтарь с иконами. Костел необычно вместительный, но это и понятно — по субботам сюда собирается вся деревня. Поляки говорят — только собака не ходит в костел, а отлучение от церкви с запрещением посещать костел было страшным наказанием…

А как должно наказывать тех, кто превратил дом божий в военный склад?

Перед алтарем все было заставлено одинаковыми ящиками, даже не ящиками, в каких обычно бывают снаряды — а кейсами с замками, большими. В таких хранят ценное, требующее специальных условий оборудование.

Граф Ежи подобрался по стене к окну, открывающему вид на поселок, выглянул на мгновение — и отпрянул. Сердце забилось как сумасшедшее.

У самого костела стояла машина, у машины были трое. У одного из них был пулемет…

И их от этого пулемета отделяла дверь, даже не запертая.

Граф Ежи обернулся, начал бешено жестикулировать, привлекая внимание сотника. Сотник обернулся, граф показал ему на пальцах — три, а потом изобразил, как будто он стреляет от бедра из пулемета и показал один палец. Сотник кивнул — трое, один пулемет. В свою очередь жестом подозвал его…

Вместе они открыли замки, осторожно откинули крышку. В сером поролоне лежала длинная труба с рукоятками и какими-то антеннами. Тут же сбоку, запечатанные в пластиковый конверт для документов лежали бумаги…

Граф Ежи открыл, достал книжку — руководство по эксплуатации, отпечатанное на польском языке — заранее.

Стингер!

Североамериканский зенитно-ракетный комплекс. И их здесь не меньше двадцати, а ведь в алтарь они и не заходили. Возможно — там есть еще.

Сотник начал прилаживать гранату, граф Ежи вспомнил, что у него есть полтора килограмма пластита и взрыватели. Нельзя, чтобы это здесь оставалось, если повстанцы применят это — будет кровавая бойня.

И надо уходить — и так уже изрядно испытали судьбу, в любой момент могут найти тела патруля, в любой момент могут заметить отсутствие наблюдателя на звоннице.

Со звонницы что-то тяжело и размеренно капало на пол. Кап-кап-кап… Это было хорошо слышно.

Граф Ежи уже прилаживал комок пластита с воткнутым в него активированным часовым детонатором, когда сотник сильно толкнул его в бок, сделал страшное лицо и показал на дверь в костел. Граф недоуменно пожал плечами — сотник показал ему на угол, где надо занять позицию и одним губами прошептал ругательство…

Вертолет…

Сотник первый уловил приближение низколетящего вертолета — даже не гул, а какую-то низкочастотную вибрацию. Как не вовремя! Сейчас те, кто на улице услышат, что летит вертолет и бросятся искать укрытие. Где? Да конечно же в костеле, где же еще — ближе всего стоящее здание. Не факт, что их удастся угомонить тихо — скорее всего, хоть один, но успеет поднять тревогу. Одного выстрела хватит, чтобы сюда сбежалось все село.

Гул турбин вертолета превратился в грозный рокот, они замерли, справа и слева от штабеля со Стингерами, направив оружие на дверь.

Но в дверь никто не вошел.

Вертолет прошел над самым костелом, даже стекла начали тонко позвякивать, потом стал удаляться. Никто в костел не зашел, никто не стрелял по вертолету.

Оба они подумали об одном и том же. Если на вертолет никто не отреагировал, никто не стал его обстреливать и не бросился наутек — значит, это польский вертолет. Большой, судя по звуку турбин, и летает он здесь не первый раз.

Сотник подошел к штабелю, проверил, как установлен заряд с пластитом. Потом махнул рукой — уходим…

Когда они отдалились больше чем на километр от костела и деревни — за их спиной в старом деревенском костеле глухо громыхнул взрыв. Они не обернулись, только ускорили шаг. Через несколько минут лес принял их…

О наличии у повстанцев Стингеров и об их уничтожении они сообщили сразу же, выйдя по рации на КП группировки. Получили благодарность.

Примерно через час они поняли, что началось прочесывание местности. Кто-то из тех, кто остался в большой группе — донес.

Первым пролетел вертолет — но они в этот момент были в перелеске, и вертолетчики не имели никаких шансов их заметить, для этого нужен был тепловизор, а на гражданских вертолетах его не было. Вертолет сделал пару кругов, потом начал смещаться восточнее, прощупывая другие сектора поиска.

Потом, они пересекали безлесную местность, там была дорога, небольшая, на одну полосу в каждом направлении, было поле, засаженное зерновыми, левее примерно в километре было село. Они несколько минут ждали, выйдя к опушке леса, осматривались, и только потом решили перейти открытое пространство, до другой лесополосы было километра два. Шли не таясь — глаз много, перебежки заметят и сделают вывод — а если они идут не таясь, значит, имеют на это право. Они вышли уже к самой дороге, как сотник вдруг изо всей силы пихнул его в бок.

— Ложись!

Они едва успели упасть, как на дороге показались грузовики, шли они со стороны Ченстохова, города, к которому они и шли. Судя по звуку моторов, грузовики большие, дизельные. Армейские…

Можно было бы ждать, что грузовики проедут по дороге, и можно будет идти дальше — но грузовики начали тормозить…

То, что их не обнаружили в самый первый момент, было просто чудом. Головной грузовик остановился меньше чем в сотне метров от них, не глуша мотора. Откинули борта, загрохотали каблуками об асфальт солдаты…

В этот момент сотник — он лежал рядом, пихнул графа Ежи в бок и пополз к машинам…

Именно так. Делай то, что не ожидает от тебя противник. Если противник ждет, что ты будешь отступать — наступай. Если противник ждет, что ты будешь наступать — отступай. Никогда не беги — трус погибает первым…

Солдаты разбегались от машин, образуя периметр, один из них пробежал в паре метров от них — но не увидел. Спасла пшеница, здесь сажали европейскую, с длинной остью пшеницу, она уже выросла и укрыла их. Замерев, они дождались, пока солдат пробежит — и снова поползли.

Граф Ежи так и не помнил, как он оказался под брюхом одного из армейских АМО, это надо было быть воистину кретином, с совершенно безумной головой, чтобы такое сделать. Но они это сделали — и граф пришел в себя только оказавшись под грязной, пахнущей солярой и выхлопными газами машиной.

Это была вторая с головы колонны машина, граф Ежи лежал так, что рядом была кабина, и он мог слышать все, что происходит…

Со стороны Ченстохова подошли еще две машины, такой же тяжелый АМО и внедорожник Егерь, тоже зеленый, армейский. Из АМО начали выскакивать солдаты, они неспешно шли вдоль колонны, образовывая второй периметр. Если бы они не были под машинами — их бы точно обнаружили…

Со стороны внешнего периметра оцепления бежал, придерживая хлопающий по боку автомат, офицер.

Ноги, обутые в офицерские «хромовые» сапоги старого образца остановились прямо рядом с графом Ежи, около кабины второй машины. Потоптались на месте. Попирая ботинками пыль, к сапогам подбежали ботинки, тот, кто подбежал, притопнул, будто становясь по стойке смирно.

— Пан генерал!

— В посадочной зоне все чисто?

— Так точно, площадка зачищена!

Голос генерала! Он знал, кто это!

— Вертолет будет в течение десяти минут. Потрудитесь выслать патрули, проверить опушку леса по обе стороны сектора. В районе террористы, у них может быть ракетный комплекс. Они уже совершили одно нападение.

— Слушаюсь пан генерал! Разрешите исполнять!?

— Исполняйте.

Ботинки побежали в поле, отдавать приказания, генеральские сапоги остались на месте. Потоптались, потом граф Ежи услышал голос. Говорили, видимо в рацию.

— Вызываю Бегуна — пятнадцать… Это Змиевский, пся крев!.. Хорошо. Можете приземляться, посадочная площадка готова! Конец связи!

— Господин полковник, Змиевский и Збаражский — одно лицо?

— Великолепно! Как догадались?!

— Да уж догадался… Когда вы выскочили.

— Великолепно. С вашим умом…

— Да каким умом… Этот… меня вокруг пальца водил, бастард!

— Ну, ну… Не стоит. Он и в самом деле полковник разведки, это его работа, водить людей за нос. Он и нас обманул — меня, Дро Аташесовича, всех нас. Понимаете?

Змиевский!!!

— Кто?

— Жолнеж Змиевский. Этот пан судя по всему промышляет наркоторговлей, и по крупному. Профессор работает на него. И более того — по мнению пана Ковальчека пан Змиевский является сотрудником полиции или спецслужб.

— Он сам вам об этом сказал?

— Да, сам. Вы знаете пана Змиевского?

— Нет, но узнать будет нетрудно. И все равно — вам не стоило его убивать, теперь у нас нет свидетелей против этого Змиевского, придется начинать все с начала.

— Простите…

— Нет свидетелей, говорю. Возможно, вы считаете, что беспека может хватать людей, как ей вздумается — но это далеко не так. Над нами есть надзирающий спецпрокурор, и мы тоже подчиняемся закону. Этот Змиевский — что я ему теперь предъявлю? Ваши слова? Со слов покойного пана профессора Ковальчека? С чужих слов — не примет не один суд.

Тот, кто стоял в метре от него и был Жолнеж Змиевский. Он же — полковник Збаражский, новой властью произведенный в генералы.

Вместо здания штаба округа, того самого, где он работал, массивного, пятиэтажного, угловатого, старинной постройки здания, гордо и с непоколебимым достоинством взирающего на реку и на город остался лишь обгорелый скелет. Часть фасада была вывалена… — господи, это какой же силы должен был быть взрыв, там же стены армированные, не в один кирпич… все стекла выбиты. Над зданием — лениво реет бело-красный польский стяг как символ победителей.

И точно такой же стяг — на здании штаба Варшавского военного округа, целехонького, ни единое окно не выбито. Эти — переметнулись. Господи… там же русский командующий… неужели и он?! Или просто — убили?!

Это был убийца его отца. Человек, который поднял мятеж. Человек, который припарковал возле здания штаба заминированную машину, и его некому было остановить.

Жолнеж Змиевский. Змиевский… подходящая фамилия для предателя.

Особо не понимая, что он делает, граф Ежи Комаровский улучив момент, схватил обеими руками эти сапоги, когда они были рядом с его лицом — и рванул их со всей силы на себя. Навалился на трепыхающегося «генерала», он был килограммов на двадцать тяжелее его, ткнул в затылок пистолетом…

— Помнишь меня, пся крев? Кричи, чтобы не стреляли, курва, иначе я тебя пристрелю. Сейчас же. Или выстрелю в бензобак, и ты сгоришь.

— Ты тоже… — прохрипел «генерал».

— Только вместе с тобой, пан генерал Змиевский. Только вместе с тобой…

Еще не зная, куда едут машины, которые он услышал — а бензина в «неподлеглой» было немного, и машины просто так по дорогам не ездили — он понял, за ними. Успел только толкнуть пацана, которого какой-то ублюдок отправил в тыл, да рухнуть в рожь самому. Не исключено, что с вертолета их все же заметили…

Автомобили остановились прямо на дороге, загрохотали по асфальту сапоги солдат. Сотник замер, готовый стрелять — автомат снят с предохранителя, хоть трех-четырех он заберет с собой. Не такой уж и плохой счет…

Солдаты начали разбегаться по сторонам, и он понял, что те — не знают об их присутствии. Но если начнется прочесывание — их ничего не спасет…

Если не знаешь что делать — делай шаг вперед, поэтому сотник и пополз вперед, держа наготове пистолет. Был ветерок, пшеница была еще незрелой, не пожелтела, по полю гуляли поднятые ветром волны, и он искренне надеялся, что продвижение его никто не заметит. Вот только бы пацан не подвел…ведь сам Велехов был пластуном, а этот…

Ни рыба, ни мясо — не пойми что.

Не подвел. Сотник, улучив момент, выглянул — никто не смотрел в его сторону. На четвереньках — быть бы живу, и не так извернешься! — он пересек канаву, плюхнулся между первой и второй машиной, пополз в спасительную, воняющую солярой темноту. Что будет дальше — он не знал, но последнее место, где что-то ищут — у себя под носом. Место под машинами было самое безопасное…

За спиной кто-то плюхнулся на землю, пополз за ним. Шумно, шумно! Но хоть так — сотник был удивлен, что их вообще до сих пор не обнаружили, что никто не закричал, не схватился за автомат, не дал очередь. Один только крик — и шансов у них нет. Совсем никаких.

Все что ли?

Сотник замер, прислушался. Трудно было поверить — но их и в самом деле никто не заметил.

Теперь надо было решить, что делать дальше. Во время службы в армии как то раз он — дураком совсем был — на спор проехал километр, находясь под машиной и держась за ее бампер — потом кто-то все же настучал командованию и дело закончилось тремя месяцами исправительного батальона. АМО — тяжелая, высоко стоящая на дороге машина, в принципе находясь под ней можно зацепиться так, чтобы проехать несколько километров, если не будет трясти. Но это может он, поляк не сможет — а крепость цепи равна крепости самого слабого ее звена, даже если этих звеньев — всего два…

Размышления сотника — невеселые — прервал звук моторов, к остановившейся колонне подъезжали еще две машины. Обнаружили?! Нет, кажется, просто встают… солдаты, солдаты окружают машины. Хорошо, что нет собак — собаки бы их учуяли сразу да что там учуяли — просто увидели бы и все…

Топот солдатских ног по асфальту, команды. Да сколько же их здесь…

Сотник осторожно повернулся на бок — под машиной было тесно, но разместиться можно было, да и стрелять в таком положении было куда удобнее. Как раз увидел неспешно прошагавшие рядом с тем местом, где он лежал ноги, обутые в шикарные сапоги. Это явно был офицер, причем офицер старший по званию здесь, в армии только у офицеров может быть такая вальяжная, с ленцой походка, солдаты в армии передвигаются бегом.

Самое плохое, что он не видел поляка. Не то чтобы он не доверял ему — просто сотник уже понял, что такое поляки, и чего от них можно ожидать. Совершенно безумный и безответственный народ. Если поляк начнет стрелять…

Он попытался изогнуться так, чтобы увидеть своего напарника, и не смог.

Потом, он только успокоился — случилось то, чего он и опасался — поляк начал действовать. Раздался удар, как будто на пол упал тяжеленный, на несколько пудов мешок с мукой, какой-то шум, кто-то закричал по-польски. Их обнаружили…

Дождавшись, пока сбежится побольше — сбежалось четверо — Велехов, не дожидаясь, пока кто-то догадается упасть за землю полоснул из бесшумного автомата по ногам. Жолнеры с криками, с воем повалились на землю, стоять на разбитых пулями ногах они уже не могли.

— Повротем! Ни стрелячь! Повротем![593]

Дурак, что же он делает то…

Завозившись как медведь в берлоге, сотник каким-то чудом перехватил висящий на ремне за спиной пулемет. Две короткие очереди, одна за другой — по ржи, не целясь, разорвали тишину. До этого никто не слышал стрельбы.

— Ни стрелячь!

Град пуль почти в упор свалил подбежавших к машине жолнеров, они повалились на грязный асфальт, крича и воя…

— Кричи — не стрелять!

— Все едно помрешь — сказал генерал.

— После тебя! Кричи, ну!

Граф Ежи ткнул пленника стволом пистолета.

— Кричи, курва блядна!

— Повротем! Ни стрелячь! Повротем!

— Еще! Кричи еще, ты их командир, ну!

Гулко, во весь голос саданул пулемет…

— Ни стрелячь!

— Сотник, прикрывай справа! — заорал граф Ежи во весь голос.

Тот, кто подкрался бы к машине с правой стороны и догадался бы упасть на землю — имел бы возможность расстрелять обоих в спину. Правда, и он бы выстрелить — наверняка успел бы…

— Прикрываю!

— Кричи, я генерал Змиевский, не стрелять! Если они не поверят, подохнешь первым.

— Ни стрелячь! И огольне Зимиевски, ни стрелячь!

Граф Ежи увидел, как колыхнулась рожь, кто-то попытался рискнуть — только попытался — и он, прикрываясь телом генерала, послал туда пулю.

— Я его убью! Убью! Не подходить!

Поляки сгруппировались у кромки поля — но сделать рывок и перебраться к машинах не осмеливались. Из тех, кто был у самих машин, четверо были убиты, кто-то побежал в поле, кто-то — запрыгнул в кузов машины…

Снова ударил пулемет, прочесывая рожь.

— Отпусти. Отпусти и уходи, клянусь честью — пропустим — сказал Змиевский.

— Не клянись. Нет у тебя чести. Ты убил отца!

— Кто тебе это сказал? Ты откуда? Тебя послали сюда за мной?

— Замолчи! Молчать!

— Кто это был? Рихтер? Кордава? Замойский? Бережков? Ты не знаешь, что ты делаешь. Они просто сводят счеты, понимаешь? Просто сводят счеты. Тебя послали сюда на смерть.

— Молчать! Молчать, застрелю!

Поручик понял, что надо что-то делать. Нельзя просто так лежать до скончания века, рано или поздно поляки что-то придумают — или просто решатся на отчаянный, чисто польский шаг и попытаются освободить Змиевского.

Граф нащупал в кармане веревку — ее. просто удобно свернутую он положило в карман по совету Аслана. Достал, пропустил конец за пояс генеральской формы. Змиевский даже не пытался высвободиться — понимал, что не успеет.

— Зачем тебе это… Ты же поляк… против народа идешь…

— Молчи… Молчи, тварь не тебе говорить про Польшу! У меня граната. Если меня и замордуют — она все равно взорвется, убежать не успеешь. Пошел! Встаешь и остаешься на месте! Ну, пошел тварь!

Сотник тоже решил, что должен что-то делать. Он лежал очень неудобно — так, что не мог видеть происходящее, и что бы видеть, ему надо было повернуться. Но повернуться, не вылезая из-под машины было невозможно, и поэтому он просто решил ползти назад, лежа на спине. Он не мог видеть, куда он ползет — но он хотя бы мог выползти и встать в промежутке между машинами, он хоть небольшой, но был, и встать там можно было.

Так он и пополз, еле протискиваясь под массивными мостами машины. В ногах, там где был этот польский придурок, решивший поиграть в героя, кто-то шевелился, довольно шумно — может быть этот поручик решился выползти из-под машины, может еще что. Но он полз, полз… и увидел, случайно увидел — массивная рама АМО все же позволила увидеть стрелка-снайпера, спрятавшегося там, где должны быть два запасных колеса, между кабиной и грузовой платформой машины… Сотник уже перезарядил пистолет-пулемет, в нем был свежий магазин… а стрелок настолько сосредоточился на возможности подстрелить того, кто захватил в заложники их генерала — собрался стрелять либо поверх кабины либо даже через ее стекла — что не услышал шума у себя под ногами, не увидел высунувшуюся руку со стволом…

— Стой!

Граф Ежи, держа генерала на поводке, осторожно выбирался из-под машины, в каждую минуту ожидая выстрела.

— Не поворачиваться! Смотреть в поле!

— Это не я штаб взорвал! Не я, поверь!

— Ты, ты. Ты и Ковальчека убил. Эти — знают?

— Тебе глупость сказали. Они там в штабе зажирели, ничего не делают. Им козел отпущения нужен, вот они тебе и наговорили…

Граф Ежи наконец-то сумел встать. Винтовка — длинная, пусть и со сложенным прикладом — очень мешалась.

— Сейчас вертолет приземлится. Садись и улетай.

Вертолет действительно приближался, было слышно.

— Ты так ничего и не понял, Збаражский. Ты хоть и шляхтич — а все равно мразь. Мне без тебя жизни теперь нет. Знаешь поговорку японскую — бесчестье подобно шраму на дереве, с каждым годом все толще.

— Кретин!

— Нет… Это ты дурак. Но я тебе в одном клянусь… пошел! вот так… стой…пусть тебя судят, я тебя сдам в штаб и пусть тебя судят. Пусть все узнают, какая ты…

Что-то с шумом упало, граф дернул генерала, прикрываясь им — стрелок с автоматом вывалился откуда-то из-за соседней машины, как мешок упал на дорогу и замер.

— Видишь? Убьют дурака…

Под ногами шумно завозились…

— Сотник?

— Не стреляй!

— Здесь вертолет!

— Слышу… Не стреляй…

Сотнику, наконец, удалось вылезти из-под этих проклятых машин. Не все было плохо — у него был пулемет, в котором он сразу сменил магазин, и у них был заложник. Его, правда, пристрелят сразу — заложник был один на двоих.

Поляки сделали то, что пришло им в голову — выстроившись полукругом вокруг машин, они взяли их на прицел. Публика было разношерстная, кто-то в гражданском и с ружьями и карабинами кто-то с автоматами. Но все искупалось численностью — сорок человек, только с этой стороны, значит и с той столько же…

Велехов шагнул в сторону, чтобы прикрыть ноги мощными колесами. Теперь если кто сверху подберется… но он услышит.

— Геликоптер!

В голосе поляка слышалась паника, пусть и скрываемая.

— Ты вызвал?

— Нет, это чужой.

Сотник перебежал к третьей в колонне машине, открыл дверь со стороны пассажира. Водитель, с глазами, круглыми от страха целился в него из пистолета.

— Пошел, пан! Беги, стрелять не буду.

Они с паном посмотрели друг другу в глаза, потом пан, не сводя с него ствола, вслепую нащупал ручку двери, открыл ее и вывалился из машины.

Вот в этом — и разница между нами и поляками…

Ключ — на месте, ключ поляк оставил, не догадался выдернуть. Захлопнув дверь, сотник повернул ключ, выжал сцепление — и мотор отозвался ровным, глухим гулом…

Сотник подал машину вперед, уперся бампером во впереди стоящую машину, аккуратно нажал на газ — и впереди стоящая машина поползла вперед…

Вот похоже и все… Ловите конский топот…

Ревел мотор, машина ползла вперед, толкая перед собой еще две. Вертолет уже сел метрах в трехстах от колонны…

— Садись! Садись, говорю!

— Вертолет!

Сотник пригибался к рулю, делал все, что возможно, чтобы не стать легкой добычей для снайпера.

— Давай в машину!

— Там казаки…

Велехов глянул — и захолонуло сердце. Там и в самом деле были казаки — их выводили из вертолета…

— Садись, пся крев!

Польское ругательство, произнесенное русским казаком, подействовало на молодого графа — он дернулся, схватился рукой за кронштейн зеркала и задом. не поворачиваясь, начал подниматься в машину. И в этот момент громыхнул выстрел! Кто-то все же решился — заскочил в кузов, пока машина двигалась, подкрался и выстрелил по кабине, прорезав брезент тента и целясь наугад по водителю. Но видимо Бог был на стороне казаков в этот день…

Сотник как раз выворачивал руль, когда осыпалось заднее стекло, по плечу словно хватило кувалдой, потемнело от боли в глазах. Взревев, он рванул здоровой рукой руль, со всей дури нажал на газ — и АМО попер, как стронутый с места загонщиками кабан, таранным бампером он, своротив впереди стоящую машину, в мгновение ока пересек неширокую дорогу и рухнул передним мостом в кювет, распугивая поляков. Стрелок в кузове успел выстрелить еще раз — но промахнулся и промахнулся сильно. Пуля прошла по центру кабины, никого не задев, разбила лобовое стекло и вылетела.

Канава не остановила тяжелый армейский вездеход — своротив бампером эскарп[594], машина вырвалась на свободу. Дверь со стороны пассажира была открыла, держа изо всех сил веревку, граф Комаровский не давал вывалиться из машины Змиевскому. Тот вяло трепыхался…

Кто-то их обстрелял — но пули лишь щелкнули по кузову вездехода. Армейская машина, даже небронированная конструировалась так, что автоматной очередью ее было не остановить…

У Велехова в глазах темнело от боли но он, удерживая рвущуюся из рук баранку правил прямо на вертолет. Разбегались, беспорядочно стреляли, в основном вслед уходящей машине польские жолнеры.

Ловите конский топот…

Улучив момент граф Ежи — он видел, что произошло в машине — повернулся и четырежды выстрелил из пистолета в заднюю стенку кабины, чтобы если и не поразить, то напугать стрелка в кузове и не дать ему прицельно стрелять.

В вертолете началась свалка…

Вертолет — гражданский С3, спешно переоборудованный в военный — поставили два обычных ПК — грузно плыл над перелесками. От грохота винтов — в примитивном салоне не было никакой шумоизоляции, это был вертолет лесничества — было совершенно невозможно разговаривать, если только кричать…

В салоне было девять казаков — всех, кого удалось взять живыми. Двоим удалось уйти, а остальные были мертвы — и семеро жолнеров, из них автоматы были только у пятерых. Вот такими силами казаков отрезали от перелеска и загнали как волков — на засаду с пулеметами.

Можно было бы конечно умереть красиво. Гранаты были: Ф1, русское харакири, в двадцатые русские офицеры быстро отучили местных брать пленных. Раньше брали — не пленных, а рабов или заложников, на выкуп и на обмен. А теперь поняли… чревато… впрочем, и русские в те времена в плен не брали. Но здесь не было пацанов… здесь были взрослые, тертые и битые мужики, понимавшие, что к чему. Арабам бы они не сдались… тут было все понятно, разница лишь в том как умереть, сразу или помучавшись… а с поляками еще будем посмотреть. Короче — командир приказал и все подняли руки.

Сдались.

Какое-то время их просто держали у дороги и держали надо сказать достаточно грамотно. Посадили в кружок, с одной стороны их контролировал стоящий в тракторном прицепе пулеметчик, с другой стороны — несколько жолнеров. Ни один из них за все время, прока они сидели и чего-то ждали — а это было не меньше двух часов — ни разу не сделал попытку ударить безоружных казаков. Дело тут не в благородстве — просто от плененного противника надо держаться подальше, не подходить и не бить его — и слишком часто нога решившего покуражиться подлеца попадала в захват, а следом к пленным перекочевывало и оружие.

Потом вертолет, до этого улетавший — снова прилетел, под дулами автоматов их стали отгонять в сторону по одному, повторно обыскивать и гнать в вертолет. Вот тут жолнеры — несколько против одного — дали себе волю. Офицер — с самодельными погонами, безучастно смотрел на это.

Самое страшное — что они так и не поняли, что произошло, как польский вертолет так точно вышел на них, как он засек их в этом изрезанном речушками и перелесками крае. Он определенно не искал их — а поджидал, подкарауливал в засаде, выжидая удобного момента, чтобы появиться над деревьями, упасть им на хвост, очертить путь бегства пулеметными очередями и погнать на засаду как волков…

Летели недалеко, недолго — по тому, как вертолет стал снижать скорость, как изменился тон работы двигателя, казаки поняли, что вертолет готовится идти на посадку. В конце концов — они сами слишком часто готовились к высадке, в таком же вот дребезжащем вертолете, часто слышали это… но никогда не сидели на полу под дулами автоматов.

Певцов, сидевший ближе всего к одному из жолнеров и ближе всего к пилотской кабине, скосил взгляд на Петрова. Тот закашлялся…

— Силенсе! Песьи сыны![595]

Жолнер не упустил на сей раз возможности поддеть казака тяжелым ботинком.

Вариантов было два… либо сейчас, либо когда будут выводить. Сейчас… начнут стрелять в вертолете или не рискнут, побоятся? А если когда будут выводить… надо упасть… да, надо упасть… Соболь сделает. Получится или нет… все равно уже.

Вертолет приземлялся… уже приземлился, когда жолнеры вдруг забеспокоились, один обернулся, посмотрел в иллюминаторы…

— Ко то ест?[596]

— Цо трапелось?[597] — нервно спросил командир.

— Проблем, пан коммандер![598]

Командир резко встал со своего места, сунулся к иллюминатору, наступая на ноги казакам — сбить его с ног проблемы не было… резко кашлянул Соболь… Певец обернулся… вертолет уже сел, несущий винт крутился по инерции замедляя ход… Соболь отрицательно покачал головой, но никто из жолнеров на это не обратил внимания, все их внимание было поглощено тем, что происходило за бортом вертолета.

Тишину распороли две очереди, одна за другой. На звук — не привычные Калашниковы, что-то другое.

— Стржелац![599]

Замысловато выругавшись по-польски, командир группы отодвинул в сторону люк десантного отсека — в этот момент раздались новые выстрелы.

— Там козаки! — крикнул кто-то.

— Замкни!

Боитесь…

Командир группы достал рацию, начал что-то панически запрашивать, не соблюдая даже видимости дисциплины связи. Потом обернулся.

— Сигнач тржи! Шибко![600]

Приказ начали выполнять те, кто находился в глубине салона вертолета, потому то и взяли они тех, кто ближе к ним. Троих казаков одного за другим вытолкали из салона вертолета, в нем остались всего три жолнера, да и то один смотрел не на казаков, а в иллюминатор десантного отсека. Там и впрямь происходило что-то неладное.

Где-то далеко взревел двигатель, горохом сыпанули автоматные очереди, стреляли неприцельно, заполошно…

— Козаки! Ходз ту![601] заполошно крикнул кто-то у распахнутого настежь десантного отсека, и в этот момент Соболь бросился на ближайшего жолнера.

Соболь был сибирским старовером — и напал страшно, с каким-то медвежьим рыком и воем он. со связанными руками навалился на жолнера, молодого еще пацана, сбил его со скамейки и вцепился в лицо зубами. Раздался визг… похожий на заячий…

Рванулся вперед и Певец… второй жолнер успел поднять автомат и выстрелить Соболю в спину, но больше он ничего сделать не успел. Певец сбил его с сидения, навалился всем телом, пытаясь бить коленом. Перед лицом у него почему-то оказалось ухо… грязное и он вцепился в него зубами со всей свирепой силой, с какой только был способен. Его враг завизжал, в рот хлынуло горячее, соленое… а он грыз и грыз это проклятое ухо, как будто мог тем самым освободиться, освободить своих, поднять в воздух этот проклятый вертолет…

На последнего жолнера напали сразу двое, и им же первыми удалось высвободить руки — придурок носил за поясом охотничий кинжал. Высвободившись, один рванул из кобуры третьего пистолет, схватить автомат он уже не успевал… один из тех, кто покинул десантный отсек машины, сунулся обратно — и отлетел, получив пулю в лицо. Второй рухнул за пулемет, чей ствол грозно торчал из блистера, и про который жолнеры забыли.

А напрасно…

Пулемет застучал, оглушил, сыпанул гильзами и звеньями ленты в салон, запахло пороховыми газами. Двое жолнеров оказались на пути свинцовой струи, и их буквально перерезало пополам пулеметной очередью почти в упор. Командир жолнеров, понимая что ничего другого сделать не успевает, дважды выстрелил в спину одному из пленных казаков, которых они вытащили из вертолета, прицелился во второго — и рухнул, получив автоматную очередь в спину…

Один из казаков, вооружившийся пистолетом, подбежал к пилотской кабине, которая не была отделена от десантного отсека перегородкой, ткнул стволом в затылок второго пилота, который лихорадочно пытался отстегнуться от кресла, чтобы сбежать.

— Двигатели на взлетный режим, с. а!

— Не розумию, пан! — крикнул поляк.

— Все ты разумеешь! Двигатели на взлет, убью!

В салоне тарахтел пулемет, стегая свинцовыми плетями залегших, перебегающих, пытающихся вести огонь жолнеров. Еще один пулемет один из казаков лихорадочно отсоединял от турели, чтобы бить в ту же сторону через сдвинутую в сторону дверь десантного отсека.

Большой несущий винт крутился все быстрее…

Автомашина остановилась в нескольких шагах от вертолета…

— Сотник! Там Велехов! — крикнул кто-то.

— Помогите ему!

Сотник, теряя сознание, не вышел, а вывалился из машины…

— Пошел, бастард! Пошел!

Один из казаков бежал навстречу машине, в руках у него был богемский автомат.

— Я Комаровский! — крикнул граф Ежи, опасаясь, что в горячке влепят по нему…

— А это кто? — заорал подбежавший казак.

— Это генерал Змиевский! Его надо доставить в штаб!

Из кузова машины ударила автоматическая винтовка — раз, затем еще раз. И казак, и граф Ежи упали, высвободившись, Змиевский бросился прочь, навстречу наступающей жолнерской цепи.

— Стреляйте по ним!!!

Из десантного отсека вертолета басовито, солидно ударил второй пулемет — один из казаков, который еще оставался жив, подтащил его, и большой короб на двести пятьдесят патронов и открыл огонь с рук. Свинцовая плеть жиганула по ногам Змиевского и он упал, не пробежав и двадцати метров, ударила по машине, выбивая искры из кузова. Потом пулемет перенес огонь на цепь жолнеров, заставляя ее залечь.

Граф Комаровский попытался ползти — но не к вертолету, а туда, где в поле лежал его враг. Рядом лежал автомат, он подцепил его за ремень, и поволок за собой…

— Андрюху ранили! — заорал кто-то рядом.

Он продолжал ползти, не чувствуя ног. Для себя он решил — если и придется умереть, то он умрет, забрав с собой на тот свет убийцу отца. Потому что не должна такая мразь жить на свете. Несправедливо это будет.

Кто-то подбежал и не нему.

— Забираем!

Его потащили назад к вертолету…

— Беглеца… Беглеца… заберите.

Его не слышали…

В вертолете весь пол был залит кровью — его положили рядом с люком, и он увидел, как кто-то тащит Змиевского…

— Взлетаем! Взлетаем, браты!

Генерала Змиевского положили рядом с ним, он смотрел прямо на него, и в глазах его горел огонь.

— Це… Польска… не сгинела… — выдавил из себя он.

Вертолет оторвался от земли, покачиваясь, нехотя стал подниматься все выше и выше…

— Топлива на двадцать минут! — заорал казак, дежуривший у кабины — не долетим!

— Плевать! Сядем, помощь вызовем!

По вертолету барабанили пули, из пулемета и автоматов вниз били казаки. Кто-то вскрикнул раненый.

— Радио[602]…

Один из казаков повернулся.

— Тебе чего, пан?

— Радио… дай… — повторил граф Ежи.

Хорошо, что руки пока работают. И голова. Неужели — инвалидность?

Но и это — лучше чем бесчестие…

Граф с помощью казака включил рацию — она была выключена, чтобы не выдать себя обменом. По ней можно было говорить не используя рук…

— Нажми… три… три… нажми…

Хуже не будет…

— Вызываю Берзалой! — сказал граф, когда по сигналу в наушнике понял, что связь подключена, и особо не надеясь на успех — вызываю Берзалой…

— Кто вызывает Берзалой? — почти сразу отозвалась рация. Голос был гортанным, по-русски он говорил, съедая часть букв, как будто говорящий держал во рту горячий чай.

— Это Стрелец. Это Стрелец!

— Кто? Ты где взял позывной?

Граф Ежи не знал, что делать, он запаниковал, и начал шпарить открытым текстом. Удивительно — но чеченец, подполковник Мадаев поверил ему, несущему подозрительный бред.

— Я поляк! Был у вас в штабе перед заброской. Аслан! Меня должен знать Аслан!

— Помню тебя, абрек. Говори, чего хочешь?

— Это ты хочешь! Польского генерала пленить хочешь?

— Спрашиваешь, абрек. Дело…

— Ставлю рацию на прием! Прилетай и забирай!

— Ты где, абрек? Что с тобой…

— За линией… фронта… Нет времени… Прилетай — и забирай, дополковник.

Ничего больше не слушая, граф Ежи переключил рацию на сигнал, на передачу постоянного сигнала на одной частоте. Если он немного разбирался в людях — кавказский дополковник, у которого под рукой вертолеты, ничего не будет ждать и проверять — соберет команду и вылетит. На это — полчаса. Если они успешно сядут — то можно сказать спасены…

Тот же казак, который стрелял из пулемета, и который сейчас стоял у десантного люка закончил перезаряжать пулемет. Граф Ежи потом узнал, что его фамилия была Огнев.

— Прощайте, браты казаки! — выкрикнул он и бросился вниз. Высота была — не меньше пятидесяти метров.

— Стой!!! — заорал кто-то.

— Братуха!!!

— Назад!

Предатель… Сам решивший свою судьбу…

— Пустите!

— Осторожнее!

Сотник Велехов несмотря на тяжелое ранение и кое-как остановленное кровотечение — подобрался к блистеру, взглянул вниз. От машин, от стоящих цепочкой на дороге машин, не обращая внимания на жолнеров, на пули, к распластавшейся крестом на пшеничном поле фигурке бежал человек. Женщина.

Эмилия Кристич.

Сотник устало сполз на пол. Сил не было совсем.

— Что же ты наделал… братуха…

Примерно через две недели русские войска вышли на границы с Австро-Венгрией и Священной Римской Империей. Рокош второго года завершился. На польский трон, оставшийся вакантным, вступил Николай Третий.

Часть 6

До тех пор пока ты не принял окончательное решение, тебя будут мучить сомнения, ты будешь все время помнить о том, что есть шанс повернуть назад, и это не даст тебе работать эффективно. Но в тот момент, когда ты решишься полностью посвятить себя своему делу, провидение оказывается на твоей стороне. Начинают происходить такие вещи, которые не могли бы случиться при иных обстоятельствах… На что бы ты ни был способен, о чем бы ты ни мечтал, начни осуществлять это. Смелость придает человеку силу и даже магическую власть. Решайся!

Иоганн Вольфганг Гете

29 июля 2002 года

Тегеран. Посольство Российской Империи

Воистину, дурак хуже предателя.

Потому что ни один предатель не додумается, ему просто в голову не придет натворить такое, что может натворить самый обыкновенный дурак.

Когда я учился в училище, в числе прочего нам преподавали тактику. Поскольку училище было морское, Нахимовское — нам преподавали морскую тактику. Компьютеров и симуляторов виртуальной реальности, позволяющих учить капитанов в пределах учебного класса[603] — тогда еще не было, разыгрывали по картам и схемам. А потом еще и дед, когда у него было время — проверял мои домашние задания. И тогда-то он нередко безжалостно перечеркивал своим капитанским красным карандашом результаты моих экзерциций и говорил: проще надо. Проще! Не выдумывай! Чем проще план, тем меньше вероятности, что что-то пойдет не так. План должен быть неожиданным для противника — и в то же время простым. Не пытайся разыгрывать большие многоходовки и подражать великим флотоводцам прошлого — то, что у них получилось, могло получиться лишь по случайности. Один дурак на мостике, один неправильно понятый приказ — и все пойдет кувырком. Защищайся от дурака, отдавай такие приказы, которые невозможно понять неправильно.

Кстати, нередко за те задачи, за которые дед ставил мне пятерку — в училище их взвешивали на трояк.

Повезло мне даже больше, чем я рассчитывал — вместо дороги к посольству я выскочил к тому месту, где стояли наши машины, машины дипломатического корпуса. На улицах был полный бардак, в нескольких местах уже стреляли, я заметил, что торговцы поспешно закрывают лавки и магазины ставнями — это был совсем плохой симптом. Торговцы в странах Востока — это самый чувствительный барометр состояния общества.

Стрельба усиливалась…

Кое-кто из дипломатов уже был на стоянке, кого-то не было. Заметив меня, из машины выскочил Вали, он сидел так, как я ему и приказал — не открывая ни дверей, ни окон. Машина бронированная, но если водитель не проявляет должной осторожности — бросить гранату в открытое окно машины проще простого…

— Помоги…

Вместе мы уложили принца на заднее сидение Руссо-Балта — хоть какая-то защита.

— Поехали в посольство! Быстрее, надо успеть, Вали! Надо успеть!

Вали засигналил, стуча кулаком по старомодной кнопке клаксона, прорываясь с переполненной стоянки.

— Что произошло, эфенди Искандер?

— Там, у нас, на заднем сидении — новый шахиншах Ирана.

Это была первая моя глупость — возможно, самая страшная из всех проявленных мною за день. Из-за нервов, из-за произошедшего я утратил контроль над ситуацией, забыл одну простую истину — кругом враги. Просто, когда какой-то человек находится рядом с тобой длительное время, помогает тебе — ты начинаешь воспринимать его как «своего» — такова особенность человеческой психики. Человек вообще всех людей, окружающих его, подсознательно делит на «своих» и «чужих». И не всегда это деление правильно.

Так что шахиншах Хусейн Хоссейни правил своей страной всего лишь двадцать семь минут, в то время как его отец — больше двадцати лет.

— Вай… — Вали покачал головой.

— Надо прорываться к посольству. Поезжай как можно быстрее.

— Слушаюсь, эфенди-Искандер.

Между передними сидениями Руссо-Балта был установлен телефон, верней даже не телефон, а аппарат транковой связи. Примерно прикинув, что надо делать в первую очередь, я телефонировал по общему номеру посольства.

— Посольство Российской империи, слушаю вас…

Голос был женским. Даму звали Мария, она сидела на коммутаторе и решала все входящие вопросы и телефонные звонки, причем делала это быстро и четко. Без нее — посольство потеряло бы примерно тридцать процентов эффективности своей работы, воцарился бы самый настоящий бардак. Слушая ее ангельский голос в трубке, можно было много чего вообразить, но когда я первый раз увидел ее лично — пришел в ужас. Все-таки сто десять килограммов при ста семидесяти сантиметрах роста… это сильно. Но все же дамой она была веселой, неунывающей, и вклад в общую работу вносила громадный.

— Мария, это я… Дай мне ноль-один-ноль. И распорядись, чтобы немедленно заперли ворота посольства, а все гражданские вернулись в «Зеленую зону». Закройте консульский отдел, всем русским, кто к вам обращается, предлагайте немедленно покинуть страну. При необходимости — оказывайте возможную помощь.

— Хорошо, ваше превосходительство — Мария не стала проявлять обычное женское любопытство и задавать вопросы, на которые я не имел ответа.

В трубке щелкнуло раз, потом еще раз — и женский голос сменился на мужской.

— Дежурный, слушаю вас.

— Это князь Воронцов. В городе чрезвычайная ситуация. Я буду в посольстве через… минут десять. Поднимайте бодрствующую смену, всем получить дополнительный боекомплект, занять оборонительные позиции. Если есть тяжелое вооружение — выставляйте. В посольство не пускать никого из местных, ни военных, ни гражданских. Подтвердите.

— Вас понял, разрешите действовать.

— Разрешаю. Я буду через десять минут у главных ворот посольства, наш Руссо-Балт. Больше никого чужого не пускать и самим носа на улицу не высовывать.

— Есть…

Кружилась голова, болела нога, все сильнее и сильнее. Мало того, что осколками — так теперь еще и это. Конечно — с прошлого раза все зажило, но обновлять раз за разом… скверное дело.

Что там произошло?

Одиночный танк… все не выглядит мятежом, хотя это может быть всего лишь спусковым крючком. В армии никто никому не верит, процветает и культивируется доносительство… Господи, я просто не представляю, как бы такая армия стала работать по плану «Аргон». Непременным условием существования армии как единого боевого организма, как организованной силы является доверие солдат к офицерам и доверие офицеров друг к другу. Если же в армии доносят друг на друга, стучат чтобы убрать конкурента и продвинуться по службе — вступление такой армии в бой ни к чему кроме беды не приведет, она просто разбежится при первых же серьезных ударах противника. В свое время в Российской империи по глупости сформировали в составе МВД — и вынуждены были через некоторое время расформировать департамент военной контрразведки. Все дело было в том, что военные считали для себя низостью сотрудничать с жандармами и доносить на сослуживцев, вне зависимости от того что донесено. Если о ком-то узнавали что он «фискалит» — можно было стреляться, ни один человек в офицерском собрании не подал бы такому руки. В свое время ходила такая легенда — в одной из кадеток учился внук адмирала, ему приходилось туго — и он фискалил руководству училища. В конечно итоге — приехал сам адмирал, выстроили всех кадетов, вышел и сказал: ну что ты будешь делать… Что вы, не можете перевоспитать моего внука, вашу мать — он ведь и мне нафискалил.

Вот так.

Могло быть рассчитано так: танк — это всего лишь выступление мелкой группы. Если оно увенчается успехом — выступят уже все силы заговорщиков, если нет — то это будет отчаянным актом одиночек. Если так — то хорошо, если у нас есть несколько часов, чтобы взять ситуацию под контроль. Потом все взорвется…

Шахиншах Хусейн пошевелился на заднем сидении, попытался устроиться поудобнее. Между передним и задним сидением существовала поднимающаяся перегородка — но сейчас она была опущена.

— Терпите, еще немного. Сейчас приедем в посольство.

— Искандер… надо ехать… во дворец.

— Успеем!

Если во дворце заговорщики — то мы попадем прямо к ним в руки. Нужно выводить из ППД русские дивизии, брать под контроль город. Нужно, чтобы советнический аппарат провел работу в подсоветных частях, разъяснил что произошло…

Народа на улицах было много — и он все прибывал и прибывал, автомобильное движение почти встало и мы пробивались вперед с клаксоном и руганью. На Востоке любой скандал вызывает массовое столпотворение, моментально образуется толпа, и один опытный человек может из любой искры разжечь страшное, всепожирающее пламя.

Люди уже ходили по проезжей части дороги, все стремились к центру города.

— А… шайтан!

Какой-то автомобиль, пытаясь протиснуться, ударил нам в крыло, несильно, но чувствительно.

— Протискивайся. Машина бронированная. Главное — добраться.

Главное — добраться…

* * *

Добрались — в дипломатическом квартале было поспокойнее, но народ тоже был. В основном — любопытствующие. На их месте — я бы все-таки сидел дома, а не любопытствовал.

Вот и ворота. Господи, приехали…

— Сигналь. Короткий, длинный, короткий…

— Понял, эфенди-Искандер.

Хриплый, старомодный гудок пневматического клаксона разорвал тишину. Короткий-длинный-короткий…

— Давай еще раз!

Короткий, длинный, короткий. Ноль-один-ноль.

Ворота дрогнули, пошли в сторону. За ними — гвардейцы, в шлемах, в бронежилетах, с оружием. Даже если бунтовщики прорвутся в дипломатический квартал, неважно — разъяренная толпа или воинская часть — в посольстве двадцать четыре хорошо вооруженных гвардейца. Если и не удержим — то кусаться будем больно.

— Правь к главному входу.

Вали ничего не ответил, машина плыла по посыпанной мелким щебнем дорожке, камни шуршали под шинами. Слева от дорожки двое гвардейцев устанавливали на станок крупнокалиберный пулемет.

Руссо-Балт остановился, к машине подошли двое гвардейцев, я открыл дверь им навстречу.

— Осторожнее. Принц ранен, нужен доктор.

Вместе открыли дверь, помогли выбраться принцу Хусейну. Один из гвардейцев побежал, чтобы открыть тяжеленную дверь парадного входа посольства. Мы были дома…

— Ты второй раз спасаешь мне жизнь, Искандер — сказал шахиншах.

— Пустое…

— Оружие!!!

Что-то ударило мне в спину, отправляя наземь, потемнело в глазах — но сознания я не потерял. Упав лицом вперед на мраморные ступени посольства, я разбил все лицо, кажется, лишился пары зубов, рот стремительно наполнялся чем-то горячим и соленым. Надо мной загремел автомат, стрелял кто-то из гвардейцев. Что-то тяжелое, свинцово тяжелое тянуло меня в бездну, в спасительную черноту небытия, где нет ни боли, ни предательства, ни измены — и я как мог этому сопротивлялся. Но недолго…

29 июля 2002 года

Тегеран. Площадь

Шах мат. Король мертв.

Есть нечто странное в любой диктатуре восточного типа. В них, в отличие от диктатур западного типа власть предельно персонифицирована. Если в западных странах любая власть, в том числе и диктаторская зиждется на какой-то идее, идее общественного мироустройства, привлекательной для значительного (не всегда большинства) количества людей — то восточная диктатура всегда предельно персонифицирована, это власть одного конкретного человека. На Востоке власть — это всегда власть конкретного человека, и служба — это служба всегда конкретному человеку. Поэтому, кстати — власть на Востоке передается с большими проблемами и часто с кровью, даже если речь идет о передаче по родственной линии, заранее оговоренному и находящемуся в полном праве наследнику. Пока диктатор жив — империя его жива и сильна, но стоит диктатору погибнуть — все рушится как карточный домик, все меняется стремительно и с кровью. Более устойчивые при жизни диктатора — в отличие от западных империй здесь не надо согласовывать интересы перед тем, как что-то сделать, речь идет всего лишь про интересы одного лица — после его гибели, причем гибели публичной и жестокой, власть рушится в одно мгновение. Для разрушения всей властной пирамиды в восточной стране достаточно всего лишь, чтобы кто-то показал, что король-то — голый, что он не наместник Аллаха на земле, что он такой же человек как и все. Смертный человек[604].

Здесь и сейчас, всем показали это, достаточно убедительно.

Когда один из танков, следовавших в колонне, открыл огонь — не все это услышали, строй сбился. В танке вообще слышно и видно плохо, тем более что механик-водитель сидел в танке «по-боевому», из башенного люка высовывался только командир, приветствующий диктатора. В итоге — почти все командиры, танки которых находились на площади, увидели, что произошло, но предпринять что-то осмысленное смог только один — тот, что таранил танк-убийцу. Остальные — кто отдал приказ остановиться, а сделать это было не так-то просто, на площади останавливаться было нельзя под страхом смерти, у каждого в танке сидел офицер САВАК и строго следил за исполнением приказа, в итоге двух командиров танков тут же и застрелили САВАКовцы, взяв на себя командование и приказав продолжить движение. Не мог офицер САВАК сам посмотреть, что происходит — люк в башне был один, сначала должен был вылезти командир танка, и только потом офицер спецслужбы. Какие-то танки — один остановился, другой продолжал движение — столкнулись друг с другом. Те подразделения, которые должны были начать движение за танками, не знали — то ли им начинать движение, то ли нет — ведь они не видели, что произошло и не знали причины задержки. В какие-то минуты на площади воцарился полный хаос и бардак.

Командиром одного из танков, следующих по площади в парадном строю оказался офицер по имени Сабет Ан-Нур. Это был опытный и много повидавший офицер, как и многие другие тайно ненавидевший режим — но одновременно и боящийся его, и поэтому продолжавший ему служить. Служил он режиму еще и потому что был персидским националистом, а шахиншах очень тонко играл на струнах национализма, противопоставляя персов, как потомков ариев — грязным арабам. Неофициально, конечно, русский престол никогда не позволял столь открытого и беспардонного стравливания одних народностей с другими, но разговоры такие велись, и их никто не пресекал, хотя вокруг было полно агентов САВАК. Подполковник Ан-Нур видел, что армия за последние пять лет увеличилась чуть ли не вдвое, на вооружении появилось то, чего раньше никогда не было. Из этого он делал свои выводы, и выводы эти были пока благоприятными для режима.

Когда произошел взрыв — он подумал что произошел взрыв — его танк уже миновал трибуну, где находился шахиншах, не говоря уж о трибуне с наследником и иными официальными лицами. Он повернулся как раз для того, чтобы увидеть — «нулевая» трибуна почти вся, кроме первого уровня была затянута облаком грязно-бурого цвета. Сначала он подумал, что произошел взрыв, что на трибуне было заложено взрывное устройство — но потом он увидел танк с пушкой, направленной в сторону трибуны — и сразу все понял.

Он нырнул в башню как раз в тот момент, когда танк-убийца открыл огонь по трибуне из крупнокалиберного пулемета.

— Остановить машину! — заорал он.

— Нет! — крикнул офицер САВАК — нельзя!

Офицер САВАК был на десять лет младше подполковника и родом он был из Захедана, из самой что ни на есть глуши. Это тоже была иезуитски хитрая политика шахиншаха — офицеров САВАК набирали из нищих семей, из самых глухих окраинных провинций, что давало самые разные положительные для режима эффекты. Выросшие в нищете персидского захолустья, они попадали в крупные города, где они никого и ничего не знали и всего боялись. В их городах на улицах еще были ослы — а в Тегеране было самое настоящее, построенное русскими инженерами метро[605]. В Тегеране по улицам днем и ночью тек нескончаемый поток машин, по вечерам «правоверные» вместо того, чтобы отдать Всевышнему положенное число ракатов[606] и отправляться спать, отправлялись в различные увеселительные заведения и веселились там до утра в компании тегеранских девушек, зачастую с не слишком твердыми моральными устоями. Выходцев из провинции это шокировало, режим действовал очень хитро — какое-то время, перед тем как поступить в академию САВАК, провинциалы жили в общежитиях в городе, за счет шахиншаха. Девушку в общежитие понятно, не пригласишь, не пойдет, да и коренные всегда смотрят на провинциалов с известной долей превосходства. Нередко затевались и драки. В итоге — когда будущий офицер САВАК поступал в академию, в нем уже прорастали ядовитые зерна ненависти «ко всем этим». Именно это и нужно было шахиншаху.

Обучение офицера САВАК состояло из двух частей. Первый — Академия, где преподавали, в том числе и русские (для контроля кому и что преподают), обучавшие студентов самой обычной полицейской работе. А вот потом новобранцев для завершения учебы зачисляли в учебные подразделения, и вот там-то офицеры САВАК учили новобранцев совсем другому. Что Тегеран и другие столичные города продались, и что они против шахиншаха, и что только шахиншах защищает единство Персии. Что армия — это гнездо заговорщиков, что они против народа. В армии всегда кого-то арестовывали и арестованных офицеров отдавали на расправу этим новобранцам. А когда молодой человек избивает ногами и дубинкой офицера вдвое старше его, а по чину — старше десятикратно, это дает о себе знать. Из них так лепили верных псов режима, внушали, что сила — за ними, и что они, малограмотные, нищие, вышедшие из захолустья, вправе распоряжаться жизнями «всех этих». Но даже после этого, после этой обработки обычный офицер САВАК оставался всего лишь нищим малограмотным пареньком из захолустья, который в критической ситуации не может самостоятельно принять решение, он может лишь тупо, с яростью и фанатизмом исполнять приказы какими бы они ни были.

— Там Светлейшего убили, идиот! — заорал офицер, — Останавливай!

Известие о произошедшем произвело на офицера САВАК, которому от роду-то было двадцать шесть лет то действие, какое и должно было произвести. Он не поверил, а в душе — дико испугался. Потому что сразу понял: правда, не может быть такой лжи, и сейчас им придется отвечать за все то, что они натворили.

— Нет! — офицер САВАК держал в подрагивающей, то ли от вибрации танкового дизеля, то ли от страха руке револьвер — нельзя! Продолжать движение!

— Иди, сам посмотри! Сам посмотри, он убит!

В этот момент произошло то, что и должно было произойти — танк с ходу, пусть с малого напоролся на вставший впереди танк, всех их от удара бросило вперед. В отличие от офицера САВАК, подполковник знал, за что хвататься и удержал равновесие. В следующую секунду, он ударил офицера САВАК в лицо и отнял у него револьвер.

— Сидеть!

— Вас расстреляют!

Долгие года подполковник Ан-Нур, как и все другие офицеры жил в атмосфере страха. Страх в этой стране не был каким-то обычным — это была атмосфера страха, и в ней, двадцать четыре часа в сутки жили люди. Это сложно объяснить, только тот, кто прошел это — знает, что это такое. Вот ты обедаешь в ресторане и знаешь, что кого-то из тех, кто обедает рядом с тобой, скоро заберут как заговорщиков. И это — обычное явление, как дождь или град и ничего сделать нельзя. Нужно просто жить, пока некто сверху, могущественный и вольный распоряжаться твоей жизнью и жизнью других людей не обратит на тебя внимания.

Сейчас же подполковник Ан-Нур смотрел в глаза, по сути, еще пацана, невысокого, худенького подростка в форме, сильно ударившегося головой обо что-то и потерявшего свое оружие. Он больше не был символом той безликой (хотя почему безликой?!) могучей силы, перемалывающей в порошок людские судьбы, он был просто испуганным недорослем, которого в армии первым делом заставили бы вычистить туалет. И тут подполковник Ан-Нур впервые по-настоящему ощутил в своей руке тяжесть оружия, как инструмента судьбы, как магической палочки позволяющей властвовать и повелевать над другими людьми, над их жизнью и смертью. Конечно, у подполковника было собственное табельное оружие, которое лежало сейчас в опечатанной печатью САВАК оружейной комнате бригады — но он никогда не воспринимал его так, раньше оружие было просто железной стреляющей штукой. А вот теперь он ощутил его по-другому, и это ему — чертовски понравилось.

— Сиди здесь, дурак… — зачем-то сказал он САВАКовцу — может, жив останешься.

И полез в люк.

К этому моменту танк заговорщиков уже проломился в Парк шахидов и значительная часть офицеров САВАК, из тех, кто охранял трибуны и остался в живых — побежали за ним, стреляя на ходу из автоматов. Танки уже остановились, кто-то сам по себе, а кто-то — наткнувшись на другой танк, с них спрыгивали офицеры, бежали туда, где висело черное облако…

Бежать по площади, заставленной кое-как брошенной бронетехникой не так-то просто это самый настоящий бег с препятствиями. Когда подполковник огибал очередной танк — на него с брони спрыгнул, чуть не сшибив с ног, майор Сабаави, тоже командир танка.

— Осторожнее!

— Что там?

— Сам не видишь!?

Зрелище, представшее перед офицерами, наконец пересекшими широкую, заставленную техникой площадь, предстало ужасающее… Край проезжей части, за который нельзя было заступать никому — по заступившему охрана открывала огонь без предупреждения — был отмечен быстро устанавливающимися заграждениями. В бетон было вделано еще при строительстве площади нечто вроде втулок и во время торжественных мероприятий в них вставляли штыри, на которых держались решетки заграждения. Сейчас все это было проломлено танком, а напротив трибуны еще и было забрызгано чем-то черным, не красным — а именно черным. Удар осколочно-фугасного танкового снаряда пришелся как раз туда, где стоял Светлейший — и теперь там не осталось ничего, бетон не был пробит — но все было изломано и искорежено, а людей просто разорвало на мелкие, не поддающиеся опознанию куски. Те, кто стоял ниже — охрана — были целыми, но относительно целыми. Их посекло осколками снаряда и мелкими осколками бетона, которые подействовали не хуже снарядных — кого-то порвало в куски, у кого-то оторвало голову, у кого-то — еще что-то. Кто-то был еще жив — черные человеческие обрубки, они еще шевелились, некоторые даже стонали, но спроси в тот момент у любого из офицеров, есть ли выжившие, он бы ответил — нет. Все это — и те кто уже умер и те кто вот-вот должны были отправиться к Аллаху — воспринималось как единая, слитная, целая картина ужасающей смерти.

На второй трибуне картина была еще более жуткая, просто непредставимая человеческому разуму. Некоторые из тех, кто это видел — потом так и не смогли оправиться от увиденного.

Пули калибра 14,5 миллиметров — именно такого калибра пулемет был спарен с основным орудием в танке — при попадании в незащищенное ничем тело человека, да еще и с близкого расстояния просто разрывают его на куски. Это верная смерть, если Аллах милостив — то сразу, если же нет…

Вся вторая трибуна была залита кровью, крови было столько, что она текла по бетону ручьями, собираясь внизу в настоящее море. Все уровни трибуны представляли собой человеческое месиво — куски людей, сами люди, смертельно раненые, но все еще цепляющиеся за жизнь и уже мертвые — разобраться было сложно.

Подполковник Ан-Нур в числе других офицеров бросился на помощь тем, кого еще можно было спасти. Перепрыгнув ограждение, он схватил кого-то — это был гвардейский офицер, по крайней мере человек в мундире со знаками различия Гвардии Бессмертных, потащил вниз, потому что вверху ничего сделать было нельзя. Стащив его вниз, он увидел, что это — ни кто иной, как генерал Шах-Джавад, командующий Гвардией Бессмертных. Одной ноги у него не было, ее оторвала пуля выше колена. Но пульс был, слабый — но был. Жгута у подполковника не было — но был ремень, и он, как и все армейские офицеры, знал, как оказывать помощь в таких случаях. Выдернув из брюк ремень, он начал накладывать жгут выше раны…

— Стоять!

Подполковник услышал это, но продолжал накладывать жгут. И только когда грохнул пистолетный выстрел, а жгут все-таки был наложен — подполковник поднял глаза.

Группа САВАКовцев, сгрудившись около одного из них, видимо старшего, с роскошными черными усами, стояла около трибуны, держа под прицелом офицеров. В критической ситуации они не смогли придумать ничего умнее, кроме как продемонстрировать власть…

В этот момент вдали, там, куда ушел танк заговорщиков, глухо громыхнуло — еще один пушечный выстрел.

Их было меньше, чем офицеров, раза в два — но у них было оружие. У каждого. Подполковник ощутил, как брюки медленно сползают на правую сторону — ремня не было, а в правом кармане был револьвер…

— Ты что, идиот? — спросил один из офицеров. — Людям помощь оказать надо!

— Стоять! Заговорщики!

И в самом деле — идиот…

Увы, на самом деле идиотом этот старший офицер САВАК не был. Просто ситуация уже изменилась, и режим уже изменился — а он все еще этого не понял. Он думал, что сейчас подъедут люди из Гвардии Бессмертных, заберут всех этих заговорщиков, они предстанут перед трибуналом и трибунал вынесет им приговор — конечно же, смерть. До него до сих пор не дошло, что режима больше нет, потому что Его Светлость только что разорвало на мелкие куски и Гвардия Бессмертных не возьмет ситуацию под контроль, потому что ее командующий истекает кровью в десяти метрах от него. И им никто не даст команду, потому что генерал Мешеди, руководитель тегеранского отделения САВАК находится на третьем уровне трибуны, а его голова — на четвертом, в виде буро-коричневых брызг и осколков костей черепа. И что сейчас прав будет тот, у кого есть оружие и решимость его применить, а не тот, кто носит мундир САВАК или какой-либо другой. Государство рушилось как карточный домик, и стены уже тряслись — но он этого не почувствовал.

Длинная автоматная очередь секанула от пролома, проделанного танком, несколько пуль пришлись в гущу офицеров САВАК и они упали как сбитые шаром кегли, бросились на землю и другие офицеры — кто раненый, кто просто ища защиты. Упал и подполковник, прямо в грязь и кровь, бетон здесь был испятнан кровавыми следами сапог. А в следующую минуту кто-то крикнул — огонь! — и подполковник привычно выхватил из кармана револьвер, и из положения лежа послал две пули в том направлении, откуда стреляли, и САВАКовцы стреляли в том же направлении из всего, что у них было.

Автоматный огонь заглох.

Ан-Нур встал, машинально отряхнул парадный мундир — хотя он сверху до низу был в кровавых пятнах и ничем это было не отстирать, и руки его были тоже липкими от крови, и другие тоже были в крови. Вместе с двумя офицерами САВАК, оставшимися в живых, держа наготове оружие, они пошли туда, откуда велся огонь.

Это был пацан. Пацан с короткоствольным автоматом, такие закупают для САВАК. Он не знал, как стрелять из автомата, но русский автомат — простое в обращении оружие, и он сумел разобраться в нем и выпустить по ним все, что было в магазине одной очередью. Он не пытался укрываться, потому что не знал как — он просто навел ствол автомата на тех, кого он считал своими врагами и нажал на спуск. Потом они убили его — и сейчас этот пацан лежал на спине, еще одна жертва свершившейся бойни, вместо левого глаза у него была кровавая дыра, а на пропитавшейся кровью футболке было еще две. Он увидел, как где-то валяется автомат, скорее всего — там, где прошел этот чертов танк. Он подобрал его и пошел посмотреть, что происходит. И увидев, он не задумываясь открыл по ним огонь, по ним, армейским офицерам и по агентам САВАК. Это был простой, проходивший мимо и случайно увидевший автомат пацан, не заговорщик, самый обычный пацан.

И вот что он сделал.

И в этот момент подполковник Ан-Нур понял одну простую вещь. Что надо или срывать с себя мундир и бежать отсюда со всех ног — или что-то делать, делать прямо сейчас. Потому что этот пацан, который подобрал чей-то автомат, пришел сюда и попытался их убить — это только первая ласточка, что потом — будут еще и еще. Что люди, поняв, что происходит, придут на площадь и убьют их, растерзают, перебьют всех до единого, потому что они не служили народу, хоть и клялись в верности ему. Они служили единственно шахиншаху, маньяку на троне, и творили зло в угоду ему — но за любым сотворенным злом следует расплата, ибо таков закон равновесия в мире. Вот, пришел день, и не стало шахиншаха, и некому больше осенить дланью закона творившееся и творимое ими зло, и настал день и час, когда им придется расплатиться.

За все.

Покачав головой, подполковник развернулся и отправился назад. САВАКовцы последовали за ним.

Народа у трибун было уже много — вперемешку военные и гражданские, с каждой минутой их становилось все только больше. Пока ничего не происходило, но в любую минуту могло произойти. Трибуны возвышались над площадью — и то что на них творилось было видно всем. А творилось там страшное…

— Подполковник Нур!

Подполковник обернулся — кто-то из офицеров махал ему от танков…

У танков собралось что-то вроде инициативной группы, туда же переносили раненых — и армейских, и прочих — вперемешку. Самым старшим по званию и по должности был полковник Реза Джавад, артиллерист. Генералитет, из тех кто был на площади — весь стоял на трибунах. С известными последствиями.

Среди них было и несколько офицеров САВАК — до них уже дошло что они — в одной лодке с армейцами и начинать сейчас следствие по поводу заговора бессмысленно, надо сначала уцелеть.

— Подполковник Сабет Ан-Нур, танковая бригада — представил его кто-то из офицеров.

— Еще кто-то нам нужен?

— Если кто-то нужен — подойдет. Нельзя терять времени — резко сказал Джавад — приступаем, господа. Все понимают, что сейчас может случиться?

— Господа… — сказал Ан-Нур — думаю нужно сделать кое-что прямо сейчас. Нужно выстроить из танков каре, чтобы создать хоть какую-то защитную линию. Возможно — и два, танков хватит. Туда, внутрь, поместить солдат и офицеров — хоть какая-то защита.

— Но танки же без боекомплекта.

— Но все ли об этом знают? Да и сам танк — хоть какая-то защита.

— Принято — обрубил споры Джавад — надо это сделать. Али-шах, извольте распорядиться.

Один из офицеров побежал выполнять приказание. В этой ситуации все ждали приказов, и тот, кто готов был их отдавать — становился командиром.

— Господа, что дальше?

— У нас нет оружия — сказал кто-то, — если не достанем, ляжем все.

— Пока что на нас никто не нападает.

— Вот именно — пока что.

— Надо идти к русским!

— Господа! — Джавад снова перехватил разговор. — Речь не про русских. Кто сейчас командует? Кто глава государства?

— Наследник Хусейн — сказал кто-то.

— Где он? Кто его видел? Его видели живым? Или мертвым?

Нет… Нет… — прошелестело, высказались все.

— Там все были на трибуне. Все и погибли. Никого больше нет.

— Значит, не командует никто. Кроме нас.

— Есть младший сын Светлейшего!

— Отлично! Где он?

— В России… кажется…

— Вот именно! А мы — здесь. Пока он вернется… вы уверены, что ему кто-то будет присягать!? Счет идет на часы.

— Что вы предлагаете, Реза-шах? — спросил один из САВАКовцев, подчеркнуто вежливо. Обращением «шах» он признал главенство этого офицера.

— Все просто. Мы все здесь, должны организовать на первых порах, новый орган власти. Например… Комитет национального спасения, пусть так называется. И организовать власть, опираясь на те силы, что у нас есть. У нас есть оружие, просто оно не заряжено. Если будет заряжено — мы сможем удержать ситуацию под контролем в любом случае. У нас здесь сил — не меньше дивизии. Нужны патроны, снаряды. Где их взять?

— В Арсенале, где же… — сказал кто-то.

— Вот именно! В арсенале. Нужно немедленно снарядить туда группу. Выделить несколько машин, выехать туда. На машины посадить… роты будет достаточно, ее оставить там, для защиты. Потом, после того, как эти машины доставят нам снаряжение — нужно будет перебросить туда еще роту и танки.

— А русские… — сказал кто-то.

— Да что ты про русских?! Где они?

— Я видел их посла рядом с наследником. На трибуне.

— От русских нам сейчас помощи не ждать. Надо самим разбираться. А если разберемся, удержим ситуацию — тогда и договариваться с русскими. Они сюда немало вложили, им мятеж вовсе ни к чему.

Все прекрасно поняли, о чем говорил полковник. Русские будут договариваться с любым, кто реально будет обладать властью и признает их суверенные права. Кто не допустит мятежа и бардака — тот и прав.

— Формируем колонну. Ан-Нур, вы главный. Потом… вы, вы и вы. И вы.

— Есть — Ан-Нур и не подумал отказаться. Остальные — трое офицеров и агент САВАК — тоже кивнули в знак согласия.

— Берите солдат и вперед. Связь поддерживать на нашей обычной частоте. Ваш позывной?

— Скакун… — Ан-Нур назвал свой обычный позывной при радиообмене.

— Отлично. Мой — Молния. Машины — впереди, они прошли перед танками. Вперед.

Четверо офицеров во главе с Ан-Нуром и САВАКовец бросились исполнять приказание.

На площади, рыча моторами, выстраивались в геометрическое построение «каре» танки. Когда начали помещать внутрь построения солдат — пятой части от личного состава уже не досчитались. Началось дезертирство.

29 июля 2002 года

Тегеран. Арсенал

В ситуациях, подобной той, которая сложилась в данный момент в Тегеране, все решают несколько часов, не больше. Здесь ситуация усугубилась еще и тем, что не было никаких законов. Нет, они были, писанные, и их было немало, но их не было в душах людей. В нормальных странах люди не боятся наказания за нарушение закона, они чувствуют, что ему надо подчиняться, потому что иначе просто невозможно существование общества, в котором они живут. Невозможно существование страны, в которой они живут. Поэтому — никакие, даже самые тяжкие испытания не приводят автоматически к краху государственности. А вот закон в этой части света не только поддерживался путем открытого, разнузданного насилия — он систематически попирался теми, кто в структуре государства и общества отвечал за применение насилия. В Персии было довольно прогрессивное писаное законодательство, шахиншах стремился привлечь в страну инвесторов и одновременно поддерживать нормальные отношения с сеньориальным по отношению к нему русским двором — он знал, что Белый Царь не потерпит открытого насилия и беспредела в вассальном государстве. Потому — на бумаге было написано одно — на деле же было совсем другое, САВАК и жандармерия всегда вела себя так, как будто закон им был не писан, и не получая за это ни малейшего наказания. И продолжительность существования всей государственной конструкции Персии новейшего исторического периода: власти, судов, жандармерии, САВАК, налогов — определялась лишь продолжительностью существования страха в душах людей, тех самых, ради которых должно существовать государство, и тех самых, которые на деле становились его жертвами. А потому — вне зависимости от того, удалось бы Ан-Нуру захватить арсенал и привезти на площадь оружие, или не удалось бы — государство все равно было обречено. Что, в сущности, может дивизия, пусть и вооруженная — если страх перед властью тает как уличный кусок льда, превращающийся под жаркими солнечными лучами в лужицу грязной воды на асфальте?

Ничего. Пока пять грузовых автомобилей — солдаты были только в двух из них — продирались по запруженным машинами и людьми улицам Тегерана (а люди уже выходили на улицы) — подполковник Нур думал, что все обойдется. Что если это выходка одиночного экипажа танка — то они остановят волну, удержат готовую рухнуть плотину — надо только найти боеприпасы. Аллах свидетель, как он ошибался…

Британское государство, Великобритания отличается от всех прочих тем, что оно первым познает самое плохое, и не только познает — но и ухитряется поставить это к себе на службу. Бывшая римская захолустная колония, подвергавшаяся набегам, маленький островок в холодных водах — она сама стала величайшей державой, диктуя волю территориям и народам, на порядки превосходившим числом ее саму. Первой в мире, в Великобритании произошла буржуазная революция, а король сложил голову на плахе. Теперь же Великобритания, переболев революционным безумием, сама щедро спонсировала революционных и прочих злоумышляющих, разбрасывая эту заразу, как нищий на базаре разбрасывает блох и вшей, бросая их в тех, кто не подал ему милостыню. В самом начале двадцатого века Великобритания первой столкнулась с агрессивным исламским террором — это был Египет, был Судан, была «речная война» в которой участвовал тогда еще молодой Уинстон Черчилль. Тогда против британского владычества в Африке выступил тот, кто назвал себя Махди, двенадцатым пророком. Бесчисленные племенные отряды его, составленные из агрессивных племен Африки и Аравии, британские войска рассеяли благодаря технической новинке — пулемета конструкции Хайрема Стивена Максима. Победа эта была пирровой — человек по имени Пауль фон Леттов-Форбек[607] положил конец британскому владычеству на континенте. Но Махди и дело его остались в загашниках британцев — чтобы быть примененными спустя столетие.

Специальный отряд Пагода, состоящий из бойцов САС уже находился в Тегеране в полном составе, а сейчас, в ту самую минуту, когда малочисленный и почти невооруженный отряд подполковника Нура направлялся к Арсеналу — несколько военно-транспортных самолетов «Белфаст» поднялись в воздух с аэродрома в Равалпинди. Афганистан уже был дестабилизирован, критически дестабилизирован — но Великобритания вела себя в этом вопросе на удивление пассивно, лишь ограничиваясь удержанием пограничной зоны и точечными операциями в районе линии Дюранда, чтобы не допустить перекидывания пламени мятежа на свою территорию. Военные аналитики, удивлявшиеся такой британской пассивности — ведь в Афганистане не было проведено эвакуации, гарнизоны снабжались по воздуху, солдаты гибли в боях, во многих местах вырезали гражданских — и предположить не могли, что ставки Британии в этой игре намного выше, что она не собирается гасить пожар. Наоборот, она собирается раздуть пожар до небес, чтобы пламя его опалило весь мир, все человечество.

Правила были простыми. Если ты проигрываешь в шахматы — хватай доску и бей ею противника по голове.

Самолеты «Белфаст» направились в сторону Афганистана — и если спутниковая разведка и засекла их — то подумали что они перебрасывают подкрепления или собираются сбрасывать провизию и боеприпасы окруженным. Над Афганистаном самолеты снизились и пошли дальше. На запад…

Они приземлятся под Тегераном, на заранее подготовленном и защищенном бойцами САС передовом аэродроме. На грунтовке, потому что этот самолет может садиться и на грунтовке. Вместе с самолетами прибыло оборудование и специалисты по его применению. Люди из Честертон-Хауса, где располагался отдел министерства обороны, ведающий вопросами психологической войны.

С этого момента ситуация станет необратимой.

— Черт, да езжай же ты!

— Не могу, Сабет-Шах, видите, машина!

Подполковник выругался последними словами. Поток машин на основных магистралях становился все гуще и гуще, в каких-то местах водители просто бросали свои автомобили, еще больше усугубляя ситуацию с движением. Проехать и впрямь было невозможно.

— Выходи!

— Что?

— Лезь назад, сын ишака!

Страшное лицо подполковника заставило солдата перебраться назад — эти автомобили транспортной группы армии имели гражданскую кабину, и в ней было спальное место для солдата.

Сам подполковник не водил грузовой автомобиль уже много лет, но почитал это делом несложным. Первая передача, руль вправо, так…

Взревев мотором, непрерывно сигналя, грузовик начал сворачивать вправо, стараясь вырваться с шоссе. Легковушками было запружено все, но какое это имеет значение, когда…

Бах!

Выстрел ошеломил Нура, он сразу даже не понял, что это такое, какого дьявола происходит. И лишь отверстие в лобовом стекле подсказало ему, что дело дрянь.

Стреляют. Стреляют в армию, похоже, уже и тут знают, что произошло. Времени нет совсем. А ведь надо еще как-то загруженные боеприпасами автомобили доставить на площадь. Ах, июльская революция, все повторяется…

Сзади заскулил от страха молодой солдат-водитель.

Не дожидаясь новых пуль, подполковник даванул на газ с всех сил, с жутким скрежетом смялась какая-то легковушка, потом еще одна. Он надеялся только на одно — что остальные последуют за ним…

Люди разбегались с тротуара, уступая место завывающему клаксоном чудовищу прущему прямо на них. Кто не успевал — попадал под колеса.

* * *

Городской арсенал располагался в одном из промышленных районов города. Русские не разрешали производить в Персии какое-либо оружие (весьма дальновидно, кстати и не только с целью обеспечения рынка сбыта), но можно было ремонтировать оружие, в том числе капитально и собирать его из частей, сделанных в других странах. Арсеналом называли огромное, состоящее из нескольких корпусов предприятие, на котором собирали и ремонтировали всю номенклатуру легкого стрелкового оружия и там же, в отдельных корпусах находились одни из многих складов оружия и боеприпасов, которые в избытке закупал шахиншах. Он тоже был дальновидным человеком — и здесь, в Арсенале находилось единственное сборочное производство стрелкового оружия в стране[608].

Арсенал охранялся отдельной ротой охраны, был огражден высоким бетонным забором с колючей проволокой под током. Существовали только одни ворота, обеспечивающие въезд — выезд с Арсенала и эти ворота находились под строгим контролем.

Существующими силами и средствами — несколько агентов САВАК с револьверами — взять такой объект было просто невозможно, да и плана штурма как такового не было. Ан-Нур решил, что просто вызовет старшего по званию к воротам и объяснит ситуацию. Он военный, должен понимать что произойдет, если оружие попадет в руки мятежников. Толпу со своей ротой он точно не остановит…

Головная машина, за рулем которой был подполковник, остановилась около толстых, капитально сделанных ворот, офицер посигналил. Никто не откликнулся.

— Да что за…

Подполковник просигналил еще раз, и в двери открылась калитка, в нее шагнул среднего роста человек в темно-бурой повседневной армейской форме, с автоматом в руках. Человек этот пошел к колонне, оставив калитку в воротах открытой.

— Здравия желаю… — как-то развязно сказал солдат по-русски. Русский знали почти все и удивительного в этом не было.

— Пригласите старшего по званию, сержант — не тратя время, приказал подполковник.

— Старшего по званию нет, господин подполковник…

— Тогда пригласите разводящего, старшего караула, должен же быть на объекте кто-то старший. Исполняйте!

В этот момент поехала в сторону створка ворот, расположенных слева от грузовика — здесь на въезде были два потока — на въезд и на выезд. Подполковник замолчал, замолчал и сержант. За отъезжающей в сторону створкой ворот оказался тяжелогруженый АМО, большой гражданский грузовик. Натужно фыркая дизелем, он начал выползать с территории Арсенала, следом полз еще один, и еще. Было заметно, что машины загружены под завязку, вес груза в кузовах продавливал подвеску почти до ограничителя.

— А это что…

— Это… Это приезжали, получали груз, господин подполковник.

Подполковник случайно заметил темное пятно на асфальте, почти под ногами сержанта. Странное пятно…

— Что за груз?

— Какой тут у нас груз, господин подполковник… Один и тот же.

— А кто разрешил? — подполковнику Ан-Нуру уже это не нравилось.

— А они пароль знают. — с той же несерьезностью в голосе ответил сержант.

— Пароль? Что еще за пароль?

— Аллах Акбар!

Подполковник подозревал неладное и держал руку на рукоятке револьвера, готовясь пусть ее в ход — но капрал-сверхсрочник САС был еще быстрее. Автомат у него был заряжен — но он не стал его трогать, понимая, что развернуть его не успеет. Вместо этого он выдернул из кармана небольшой пистолет и выстрелил подполковнику в лицо, а потом бросился вперед, стреляя на ходу. Он ни в кого не рассчитывал попасть, ему просто нужно было выиграть несколько секунд времени, достаточных для того, чтобы из калитки выскочили еще трое. Четверка — обычный патруль САС.

На мгновение они замерли, прижавшись спинами к морде второго грузовика — тех, кто был в его кабине уже перебили, под ногами хрустело выбитое пулями лобовое стекло. Этой секунды им хватило, чтобы сконцентрироваться и согласовать внутренний отсчет времени, который должен быть единым у всей группы. Потом — они одновременно рванулись в разные стороны, парами. Пара по левую сторону колонны и пара — по правую.

Среди солдат и офицеров не нашлось ни одного, кто бы правильно среагировал в такой ситуации. Оружия было мало — но грузовая полноприводная машина — оружие само по себе. Это кусок стали, весящий несколько тонн, если такая машина начнет двигаться, снося все на своем пути — ни один человек, даже вооруженный автоматом не рискнет встать на ее пути, опасаясь быть задавленным. Однако — те, у кого было оружие, даже не попытались укрыться в машине, они выскакивали наружу и попадали под плотный огонь четырех вооруженных автоматами профессионалов. Некоторые солдаты, не имея оружия, даже не пытались оказывать сопротивления, а просто бросались бежать. Британцы не стреляли им вдогонку, потому что хватало проблем и без этого.

На то, чтобы подавить сопротивление — у британцев ушло чуть больше минуты и семьдесят патронов. Ни один их них даже не был ранен.

Наконец, бойня прекратилась…

«Сержант» вышедший первым огляделся по сторонам.

— Чисто, сэр!

Британцы из Пагоды знали русский и английский, но не знали фарси — вот почему первый, кто вышел к машинам обратился к подполковнику по-русски, на том языке, который он знал.

— Загнать машины внутрь. Рикс, Корриган — убрать тела.

— Есть, сэр!

«Сержант» — его звали Алистер Бенсдейл — сунулся в калитку, дотянулся до пульта управления, и нажал кнопку, чтобы открыть ворота. Когда ворота с мелодичным звонком пошли в сторону — он сунулся в головную машину, выбросил из нее тело подполковника — и наткнулся взглядом на испуганные глаза скорчившегося сзади, за сидениями солдата.

— Аллах Акбар… — трясущимися губами вымолвил солдат.

САСовец понял, что у него нет оружия — иначе бы выстрелил, хотя бы от испуга.

— Выходи.

— Аллах Акбар…

Британцу надоело это выслушивать — и он за шиворот вытащил солдата из машины.

— Сэр, у нас гости.

Командир патруля подошел к солдату, поправляя автомат.

— Кто ты? — спросил он по-русски.

— Аллах Акбар! — в третий раз сказал солдат, от страха его заклинило, и он знал только это — пароль, чтобы не умереть.

— Понятно… — британец скривился, одни проблемы с этими, тупые как ишаки. — Корриган! У нас пополнение! Проводи его… к этим, там, на погрузке людей не хватает.

Что бы ни говорили про САС — определенные нормы поведения они соблюдали, и «гробовщиками», стреляющими направо и налево не было. Как и любые другие высокопрофессиональные солдаты, они делали только то, что было необходимо.

29 июля 2002 года, вечер

Тегеран. Площадь

Времени с момента покушения прошло достаточно — и ситуация на площади постепенно накалялась…

Прежде всего — приехала полиция. Они приехали тогда, когда еще можно было пробиться по тегеранским улицам. Несколько машин, с мигалками, во главе полицейского кортежа был сам суперинтендант — несмотря на русское влияние, в полиции должности назывались на британский манер. Толка от полицейских не было вообще никакого, единственно, что они сделали — это собрали и увезли трупы, и тех немногих, кто остался в живых на второй трибуне (их растерзают в госпитале днем позже). У полицейских было оружие, но нечего было и думать о том, чтобы забрать его у них. На время, пока полицейские работали на площади — они еще сдерживали совместными усилиями напирающую толпу. Потом полицейские уехали, бросив военных одних.

И сейчас полковник Реза Джавад, в глубине души еще лелеющий надежду, что ему удастся что-то сделать, став в конечном итоге правителем государства, светлейшим шахиншахом — уже жалел о том, что не отдал вовремя приказ выводить технику из города. Теперь они, потеряв инициативу и темп, стали заложниками ситуации.

Было отправлено еще три группы — кроме группы Ан-Нура полковник отправил еще три группы, чтобы прояснить ситуацию. Первая — к казармам Гвардии бессмертных, вторая — в расположение танкового полка на окраине города, третья — к зданию аппарата Главного военного советника и к русскому посольству. К русскому посольству — то был уже жест отчаяния, вначале Джавад хотел разговаривать с русскими с позиции сильного — как человек, держащий под контролем столицу. Сейчас он просто хотел договориться с русскими на любых условиях. Только договориться, получить боеспособные части и вместе с ними навести порядок.

В городе все уже было известно, на площадь потянулись любопытные. Помимо двух каре из танков, полковник вынужден был выстроить внешний периметр обороны из всего, что есть, перекрыв все пути на площадь и поставив дежурных солдат из числа наиболее устойчивых, чтобы не давали толпе прорвать оцепление. У всех были блестящие церемониальные штыки, остро заточенные — отличное оружие, если нет огнестрельного. У напирающей со всех сторон толпы огнестрельного пока не было.

В том-то и дело — что пока.

Сейчас — полковник сидел на подножке бортового армейского автомобиля в мрачном раздумье что делать дальше. По идее — выстроиться в колонну, впереди поставить танки и пробиваться из города. Куда угодно, пусть без боеприпасов — танк сам по себе грозная сила в городе. Вырваться из города, дальше…

А что будет дальше — то и будет. Главное — не здесь.

Но умом он понимал, что момент уже упущен. Толпа окружила площадь и просто так их — уже не выпустит. Да и… город большой, а нормальных карт ни у кого нет. Из него можно никогда не выбраться.

Из толпы, откуда-то из Парка шахидов взлетела сигнальная ракета, красная. Покачиваясь на парашютике, она медленно опускалась, заливая все пространство площади, толпу, мрачные силуэты недвижно стоящих боевых машин, зловещим красным отсветом. Что это было — сигнал или просто хулиганство — он не знал.

— Вали! — крикнул он, не вставая.

— Да, господин полковник — моментально появился ординарец.

— Узнай, нет ли связи с Нуром или другими группами.

— Слушаюсь, господин полковник!

Ординарец исчез.

Полковнику надоело сидеть, и он встал, поправил висящий на плече церемониальный автомат — вся его ценность заключалась в отполированном до блеска длинном штыке, медленно пошел к солдатам.

Солдат не кормили с утра — но с утра их покормили плотно, все-таки праздник. Тем не менее — они выражали недовольство, и если бы не защитные цепи из танков и техники, да прибывающая толпа — скорее всего многих уже не досчитались бы. Костры жечь было не из чего, поэтому они просто сидели на асфальте, сложив оружие пирамидами, и переговаривались между собой. При приближении идущего офицера разговоры стихали, но полковнику и так было ясно, о чем они шли. Офицеры показали свою слабость, не смогли до сих пор раздобыть боеприпасов. Если боеприпасов не будет с утра — начнется открытый мятеж, может даже раньше, а их выдадут толпе на растерзание. Всех.

— Господин полковник!

Полковник Джавад обернулся — его догонял один офицеров, гвардеец.

— Здравия желаю!

— Говори… не до этого сейчас…

— У третьей роты… агитаторов каких-то выловили!

— Агитаторов?! — полковник все еще не мог до конца просечь ситуацию, — о чем ты, какие агитаторы?!

— Не знаю. Из толпы…

— Как они проникли в каре?

— Не знаю, господин!

— А что ты знаешь, сын шакала!? — разозлился Джавад, и уже хотел ударить младшего по званию по лицу, но вовремя остановился, решил, что сейчас только выяснения отношений с рукоприкладством между офицерами и не хватает для полного счастья.

— Где они?

— Следуйте за мной, господин полковник.

Офицер привел его к одной из штабных машин, полноприводной, с большим кузовом — КУНГом, с антеннами на нем. Рядом с машиной темнели силуэты людей, тоже с оружием на плече — патроны бы к нему и…

Нет ничего бесполезнее, чем оружие без патронов.

— Дайте свет! Где они!

Кто-то включил переноску, запитанную от аккумулятора ближайшей машины, полковник Джавад хотел привычно выругать его, потому что была в армии мода на полевых выходах запитывать от аккумуляторов боевой техники всяческие бытовые приборы: переносные холодильники, телевизоры, вентиляторы — а потом технику не завести. Но тоже сдержался — потому что было не до этого.

Агитаторов было трое — все молодые, в гражданском. Как они сюда попали — непонятно.

— Как вы сюда попали, отвечайте! — спросил полковник.

— Мир вам именем Аллаха! — спокойно ответил один из них.

Полковник нахмурился. Такие уже пытались вести разлагающую работу в армии, их вешали на стволах танковых пушек.

— Как вы сюда попали!? Отвечайте, если вам дорога жизнь!

— Аллах велик, полковник и мы всего лишь исполняем волю его. Мы посланы сюда самим Махди, дабы дать вам возможность искупить свои грехи и встать в ряды тех, кто ведет священный джихад во имя Аллаха!

— Кто такой Махди? Ты видел Махди, несчастный?

— Махди я не видел, но видели мои амеры, те, кого Аллах милостиво одарил возможностью видеть его, последнего вышедшего из сокрытия имама. Махди сказал, что не пройдет и месяца, как умрет тиран и умрет он столь страшной смертью, что нечего будет предать земле по обряду, а вместе с ним умрут и те, кто долгие годы терзал эту землю, и кровь их, смешавшись, пропитает его, вызвав к жизни Великий Халифат, иншалла. Мы не считаем вас виновным, полковник, и мы даем вам шанс искупить ваши грехи, присоединившись к идущим по пути джихада.

— По пути джихада? Я армейский офицер, мне нет дела до вашего джихада! Ваша толпа — там, вы должны были проповедовать в ней!

— Все мы рабы Аллаха, кем бы мы ни были в этой жизни, и каждый из нас предстанет перед Судом и получит по деяниям его награду…

Полковник махнул рукой.

— Повесить! Всех троих!

И тут кто-то ударил его по голове прикладом, подкравшись сзади, а еще двое схватили его за руки… но сознание он не потерял, и даже попытался отбиться… но этих, предателей, было слишком много и сделать было ничего нельзя. И тогда он обрушил на головы предателей целый вал непонятных им слов, таких, какими осыпали его русские инструкторы в учебном лагере, когда он не был еще полковником, а был всего лишь молодым поручиком… это помогало ему выносить голод, ужасные нагрузки, ночные марш-броски… а вот сейчас эти слова, заковыристые и выразительные… ничем не помогли.

Было уже поздно.

30 июля 2002 года

Багдад

Пала правда святых отцов

Все стройней ряды мертвецов…

Иван Ярош

Еще со времен Междуречья, со времен основания, великая река Тигр разделяет город Багдад на две части, в документах они иногда так и зовутся: Багдад-восток и Багдад-запад. Багдад-восток — здесь находились складские, производственные здания, электростанция и все помещения, казармы, мехпарки сил безопасности и частных охранных компаний. Это повелось еще с давних времен, с сороковых, со времен, которые многие теперь называли «Диким Востоком», когда трагически погибший генерал-губернатор Терентьев, дабы по всему Багдаду не ходили увешанные оружием люди, приказал все воинские подразделения и частные силы безопасности, за исключением полицейских и жандармов увести на западный берег. Восточный с тех пор развивался как жилой сектор, с районами вилл, домов, с высотными зданиями нефтяных, газовых, химических, машиностроительных компаний. Исключение составлял полуостров — место, где река Тигр делает двойной, резкий поворот, там находился богатый и сильноохраняемый деловой район. Но сейчас ситуация на Востоке уже не та, как в двадцатые, и даже не та как в пятидесятые, и особо серьезных мер по охране никто не предпринимал.

Алексей Павлович Белов, атаман казачьих войск, проживал в самом Багдаде, в довольно неприглядно районе Аль-Хадра. Надо сказать, что никто не запрещал строить жилье на западном берегу Тигра его и строили, но стоило оно дешевле, чем на Восточном. Кому было наплевать, где жить, наплевать на окружение или просто хотелось сэкономить — тот покупал жилье на западном берегу. Атаман Белов, сын и внук казаков, в третьем поколении, живущий на Востоке, обычно пребывал или в войсках, или в каком-никаком походе — а потому дом ему был не особо нужен. Тем не менее — он купил себе небольшой, одноэтажный особняк в районе Аль-Хадра, все преимущество которого было в том, что отсюда было просто и быстро добраться до казарм казачьей стражи.

О том, что произошло в Тегеране, было уже известно, в городе пока было спокойно, но опытные люди понимали, что это затишье перед бурей. На Восточных территориях, а особенно здесь, в этих районах, прилегающих к Персии, было много шиитов, а шиитов вообще невозможно понять, что у них на уме. Шииты прирожденные лжецы и саботажники, они привыкли жить в конфронтации со всем миром — и одному Аллаху известно, что они вытворят если в Тегеране начался вооруженный мятеж.

А потому Белов, живший в Багдаде один (семья жила ближе к России, в Мосуле), первым делом покормил свою собаку, туркменского алабая, которого выпустил гулять по двору одного, потом вытащил из большого сейфа все оружие, что у него было и принялся его чистить и обслуживать, полагая, что скоро может начаться такое, что времени совершенно не будет. Арсенал он дома хранил небольшой, но тщательно и с любовью подобранный. Штурмкарабин Драгунова со складным прикладом, штурмовое ружье Сайгак с барабанными магазинами на двадцать патронов двенадцатого калибра, ручной пулемет Калашникова с лентовым питанием и короткоствольный автомат Калашникова. Про несколько пистолетов и говорить не стоило — на Востоке они были привычны, как ложка для обеда. Ручной пулемет для сбережения оружия вообще хранился в заводской смазке, и сейчас казачий атаман решил, что расконсервировать пулемет самое время. Этим он и занимался под пристальным взглядом сидящего рядом алабая по кличке Верный. Разобрав пулемет, он доставал солидол из ствольной коробки, детали промывал в тазике с бензином, который он слил с машины, а потом либо вытирал насухо ветошью и откладывал на клеенку сушиться, либо наносил тонкий слой оружейной смазки из пульверизатора. Верный сдуру сунулся носом к деталям и недовольно чихнул — шибающий в нос запах бензина ему не понравился.

— Дрянные времена настают… — меланхолично прокомментировал он свою работу псу, и умное животное, весящее столько же, сколько человек наклонило голову, прислушиваясь к хозяину, и пытаясь опознать в его словах какую-то команду. Алабаи очень умные псы, и сейчас пес видел, что хозяин чем-то встревожен. Потом на улице зашумело, и пес, повернувшись в сторону шума, напружинился и негромко зарычал.

— К нам? Да, Верный?

Пес продолжал рычать.

Машины остановились у его дома, он сам теперь это слышал. Потом кто-то прошел к калитке в высоком заборе.

— Алексей Павлович! — крикнули с улицы — это Стаднюк! Собаку уберите!

Про собаку в доме атамана все казаки, в том числе и конвойцы губернатора знали хорошо — одного урока оказалось достаточно.

— Сейчас, уберу! Пошли, Верный…

Отведя пса в конуру и застегнув на нем кожаный, со стальным тросом внутри ошейник, атаман выпрямился, крикнул.

— Можно!

Через калитку действительно зашел Стаднюк, дежурный офицер из охраны генерал-губернатора, обвел глазами двор, заметил разложенное для чистки оружие, привязанную собаку, руки казачьего атамана в солидоле и масле.

— Что произошло?

— Беспорядки, господин атаман. Пока подавили. Господин генерал-губернатор изволили видеть вас. Здесь все нормально?

— Как видишь, никаких беспорядков, за исключением того, что творится на столе, у меня здесь нет.

— Хорошо.

Стаднюк закрыл калитку — а через несколько минут ее открыл уже генерал-губернатор Междуречья, князь Абашидзе. Здесь он ни разу не бывал.

— Что так живешь? — спросил он Белова первым делом, — газон не поливаешь…

Газон и в самом деле совсем не походил на британский — весь высох.

— Времени нет. Извольте сюда…

Абашидзе сел на предложенный стул, с интересом огляделся.

— Неприятностей ждешь? — кивнул он на разложенное на столе оружие.

— А что их ждать то. Они уже тут.

— Это верно… — кивнул генерал-губернатор — когда ты последний раз видел Бойко?

— Ефима Павловича? — удивился Белов — позавчера, а что…

— А что… А то, друг мой дорогой, что сегодня утром его выловили из Тигра!

Атаман удивленно посмотрел на Абашидзе.

— То есть?

— То и есть! Выловили из Тигра, в районе аль-Саидии его прибило к берегу! С двумя пулями в груди!

Атаман перекрестился.

— Царствие небесное…

— Поминать потом будем. Что думаешь насчет этого? Вахрамеева кстати тоже нигде нет вот уже второй день, ни дома, ни на работе, нигде. Я не удивлюсь, если его просто унесло дальше течением, вот и все.

— А что думать. Пусть полиция думает, мое дело за порядком следить. Мы же в городе не работаем, в городе за всем полиция смотрит.

— Я не о том. Кто убил Бойко?

Белов пожал плечами.

— Да мне-то откуда знать, Теймураз Акакиевич?

— Не знаешь, так подумай! Ты что думаешь, его просто так? Он сам пистолет при себе постоянно держал, с охраной ходил.

— А как получилось, что охрана — ни сном, ни духом…

— Как получилось… Под вечер вышел из машины в районе моста Джумрия, сказал что его не будет час. Потом подняли тревогу — а нашли только под утро.

— По бабам, что ли пошел? — недоуменно сказал Белов.

— По бабам? Ты что совсем — того?

— Так в том районе только бабы по ночам на набережной. Все это знают.

— Какие бабы? Какие к дьяволу бабы!? Кто-то выманил его туда и убил! Вот я и хотел бы знать, кто? Ради кого он пошел бы без охраны на набережную?

Атаман изменился в лице.

— Так вы… Теймураз Акакиевич… на меня что ли думаете?

Абашидзе покачал головой.

— Ты-то с чего? Ты же русский. Вчера начался вооруженный мятеж в Тегеране, каждая сводка приходит — хуже предыдущей. Наместник в Константинополе собирает срочное совещание, все генерал-губернаторы обязаны присутствовать. Кого-то надо оставлять на хозяйстве. Как ты думаешь, кого оставлять вместо себя?

— Так… Ефим Павлович и был за вас всегда.

— Верно. А если Ефим Павлович в морге лежит?

Атаман нахмурился.

— Тогда… третьим по старшинству получается полицеймейстер.

— Вот именно. Господин Аль-Бакр. А ты знаешь, что он на четверть шиит?

— Откуда…

— Во-во. Он наполовину араб-суннит, на четверть — русский и на четверть шиит. И мне совсем не улыбается оставлять его на хозяйстве в такое время.

— Так… Господин генерал-губернатор, я не достоин…

Абашидзе вдохнул. Вот потому Белов и не был до сих пор принят в организацию — туп как пробка. Решил, что он приехал назначения раздавать.

— Ты хочешь, чтобы Бакр работал у нас за спиной? Ты хочешь оказаться там же, где оказался Бойко — в Тигре? Нет? Значит, надо действовать.

— Мы должны его…

— Арестовать — перебил генерал-губернатор — только арестовать, и препроводить в камеру до выяснения. А там все и выяснить. В частности — на чьей стороне полиция. Вообще, это была глупость, что мы его допустили в организацию, какой он к чертям патриот — арабская кровь на три четверти. Идем?

— Оружие брать?

— Возьми пистолет. Он может оказать сопротивление. Я его отвлеку. Он засел в здании полицейского управления, могут быть проблемы. Там найдутся верные ему люди, поэтому потребуются и мои конвойцы и твои казаки. Надо будет заехать в штаб казачьей бригады, взять оттуда сотню. На всякий случай.

— Я пойду, переоденусь — Белов скрылся в доме, понес туда все оружие, которое он просто сгреб на клеенку.

Появился он через несколько минут, обмундированный по форме, с большой, белой кобурой на поясном ремне, с погонами и даже с полагающимся атаману перначом, хотя пернач сейчас исполнял не более чем декоративную роль.

Вместе они вышли к машинам, их было четыре — и вдруг увидели, как два бронетранспортера, поднимая дорожную пыль, идут на большой скорости со стороны Аль-Адля.

— Это что еще… — недоумевающе произнес генерал-губернатор, и в следующее мгновение упал, сраженный двумя пулями.

В спину.

В следующее мгновение упали несколько сбитых на землю пулями конвойцев, их внимание было привлечено бронетранспортерами и они так и не поняли, откуда им грозит реальная опасность.

Бронетранспортеры замедляли ход, из них на ходу прыгали вооруженные до зубов бойцы антитеррористической группы жандармерии.

Хлопнула, закрываясь, калитка.

— Атаман Белов, вы окружены, сдавайтесь! — громыхнул на всю улицу мегафон.

Атаман проскочил в дом, по пути отвязав собаку, схватил оружие, что попалось под руку — штурмовое ружье. С двадцатью патронами, снаряженными картечью, на близкой дистанции оно было эффективнее автомата. Перезарядил пистолет, обойма в котором была израсходована полностью, рассовал за пояс еще три…

Надо бежать…

— Атаман Белов, сдавайтесь! Шансов нет!

Откуда узнали…

Выбежав через темный ход, он перемахнул через низенький заборчик: здесь дома строились целыми шеренгами, и забор, отделявший улицу, был выше человеческого роста, а внутри, между соседними участками — примерно по пояс. Экономили…

Как затравленный волк, с ружьем наперевес он пробежал через весь участок, маханул на соседний, потом перебрался на следующий. Там играли дети, они бросили игры и смотрели на него удивленными глазами.

Брать заложников он не решился, заложники лишат его мобильности.

Маханул на соседний участок, едва не упал, побежал к дому…

— Стой! — знакомый голос.

Двое жандармов целились в него с колена из автоматов, у них были бронежилеты и каски, держащие удар пистолетной пули. Лица были закрыты забралами из пулестойкого стекла.

За ними стоял Аль-Бакр.

— Зачем ты их убил, Алексей?! — крикнул он. — Опомнись!

— Ненавижу! — крикнул в ответ казачий атаман, вскидывая штурмовое ружье.

Заработали автоматы.

* * *

Генерал-губернатор Междуречья Теймураз Акакиевич Абашидзе был еще жив, когда к нему подошел полицеймейстер Аль-Бакр. Жандармы из антитеррористической роты положили его на носилки, один из них суетился, прилаживая капельницу. Аль-Бакр взглянул на него, тот еле заметно покачал головой.

Ибрагим аль-Бакр присел на корточки рядом с носилками.

— Теймураз?

Губернатор смотрел на него так, как будто впервые видел.

— Ты здесь?

— Да… Я здесь.

— Но это неправильно… Неправильно…

Генерал-губернатор Абашидзе умер.

Полицеймейстер Багдада поднялся на ноги.

— Здесь есть рация?

Ему протянули рацию, он настроился на волну, на которой работали полицейские и армейские части.

— Тишина всем, чрезвычайное сообщение. Сегодня, тридцатого июля второго года от Рождества Христова, я Ибрагим Хасан Аль-Бакр, полицеймейстер Багдада, дабы обеспечить спокойствие и безопасность города Багдад и всего Междуречья, права и преимущества Государя Императора Всероссийского, Великого Султана и Хана Ханов, своей властью ввожу на всей территории Багдада и Междуречья чрезвычайное положение. Режим чрезвычайного положения будет действовать бессрочно, до особого распоряжения. Приказываю всему личному составу воинских, жандармских, полицейских и казачьих соединений начиная с этой минуты действовать по плану чрезвычайного положения. Дополнительные указания будут переданы установленным порядком. Генерал войск полиции и жандармерии Ибрагим Хасан Аль-Бакр из Багдада, конец связи.

* * *

Когда-то давно в Австро-Венгрии зародился нацизм. Это отравленная идеология, она провозглашает деление людей по крови, по национальности. В сущности, разновидностью фашизма является агрессивный ислам, предлагающий делить людей на своих и чужих по признаку вероисповедания. Проклятый всеми цивилизованными странами, нацизм во все времена старался рядиться в маски патриотизма, но разница между патриотизмом и нацизмом все же есть. Патриотизм предполагает любовь не к нации, а к Родине, к той стране, в которой ты родился и вырос, и которая дала тебе все что смогла. Генерал-губернатор Теймураз Абашидзе, несмотря на свое грузинское происхождение, стал нацистом — и ненависть ослепила его, причем настолько, что в ненависти своей он не смог рассуждать здраво и привычно назначил врага, хотя врага надо было искать, искать вдумчиво и кропотливо. Генерал Ибрагим Хасан Аль-Бакр, родившийся в арабском квартале, бывший всегда изгоем из-за того, что в нем была русская кровь, хоть и встал на тот же гибельный путь — но полицейское чутье пересилило в нем ненависть, и он все же смог хладнокровно и трезво оценить ситуацию. И найти истинного врага.

А вот атаман казачьих войск Алексей Белов, рядясь в одежды патриота и националиста — все же стал предателем. Это было совершенно невероятно для казака — и все же он им стал, и одному Аллаху ведомо, что бы он успел еще сотворить, если бы не был разоблачен. Увы, и в этом, в том, что ему удалось втереться в доверие к генерал-губернатору и творить то что он творил — ему тоже помогла ненависть. И ее обратная сторона — любовь.

Атаман Белов долгое время имел дело со смертью. Он смотрел в пропасть, и не понял, не уловил тот момент, когда пропасть стала смотреть на него. Тогда в душе он умер.

А потом возродился…

31 июля 2002 года

Тегеран. Посольство Российской Империи

Острая, режущая вспышка боли привела меня в чувство, как-то сразу. Обычно, между явью и навью есть какой-то промежуток, возвращение в мир людей происходит не сразу. Ты как будто качаешься на волнах, то погружаясь в черную бездну безмолвного спокойствия, то снова выныриваешь в мир людей. Здесь — все произошло сразу и почти незаметно. Вот только что меня не было здесь и вот — я есть.

Чье-то лицо — знакомое, но я не мог вспомнить чье — появилось в поле моего зрения. Человек посмотрел мне прямо в глаза, а потом закричал изо всей силы — доктор, доктор! Я хотел ему сказать, что не надо так орать, потому что у меня голова представляет собой мешок с осколками стекла, и это чертовски больно. Я открыл рот, чтобы сказать это — но к моему удивлению не смог вымолвить ни слова. Потом опять — саваном навалилась тьма…

Второй раз я пришел в себя от грохота. Громыхало, глухо и грозно, так что подрагивал сам воздух. В этот раз я почти сразу понял, что это.

Вспомнил я и того, кто сидел рядом со мной. Он и сейчас сидел здесь.

— Варфоломей… Петрович… вы…

— Я, ваше высокопревосходительство, я… — мой верный помощник был каким-то растрепанным, кое-как одетым и усталым. Вот, отстранили меня, работы мне нету… решил с вами посидеть…

— Кто… отстранил…

— Военные. Взрывы слышали? Все деревья… господи… делают вертолетную площадку. Говорят, что через час нас вывезут отсюда.

— Пить…

Вода была теплой, невкусной, много дней простоявшей на солнце в графине. Но вкуснее ее сейчас ничего не было.

— Все… Хватит… Павел Васильевич сказал, нельзя много.

Так звали посольского доктора.

— Принц… Что с ним? — говорить стало легче, вода смочила пересохшее горло.

— Похоронили… вчера еще похоронили, прямо тут, во дворе посольства. Их же надо до заката хоронить, у них такой обычай. А больше негде было, началось уже. Я фатиху прочитал, все как полагается.

Господи…

— Вали? — вспомнил я.

— Он, мерзавец. Добрался бы — своими руками растерзал бы. Мразь поганая, мы ведь ему столько платили, что он всю семью содержал, девять человек. И вот за такое… отплатил-то как, сука, погань… Его за ворота выбросили, не стал я его хоронить, Александр Владимирович, Господь меня простит за это. Нет в земле места такой собаке.

— Найди…

— Так его уж…

— Найди гвардейцев. Кто стрелял. У ворот. Они здесь?

— Так здесь, в посольстве. На внешнем периметре флот, наши только внутреннее кольцо держат…

— Найди.

— Сию секунду, ваше превосходительство. Лежите, не вставайте, вам нельзя.

Интересно — сильно или нет? Похоже, что сильно, хоть на мне и заживает как на собаке — а пару недель поваляюсь. Или больше. Черт как не вовремя.

За стеклами опять грохнуло — зарядом взрывчатки свалили очередное дерево. Это-то зачем, господи, есть же площадка. Потом — эти деревья десятилетиями растить, зачем так валить-то…

Кто-то вошел в кабинет, я повернул голову — хоть это-то я мог сделать, ожидая увидеть Варфоломея Петровича. Но вместо этого — в кабинет вошел смутно знакомый офицер в черной морской форме, с оружием и бронежилетом. На груди — Георгий третьей степени, памятная медаль «за Бейрут». Знаки различия — майор от адмиралтейства, морская пехота. Понятно — эвакуационная группа, с авианосца.

— Господин контр-адмирал! — понятно, для морпехов я именно контр-адмирал флота, то есть изначально свой, а не гражданский.

— Вольно…

— Майор от адмиралтейства Пескарев, одиннадцатая экспедиционная группа. Мы должны эвакуировать вас, поступил приказ.

— Отставить… пока. Гражданских эвакуируете, потом и я… с вами.

— Господин контр-адмирал это приказ командующего флотом. Тем более — вы ранены.

— Отставить. Несколько часов еще поживу. Подойдите ближе…

Майор подошел.

— Помогите… Немного… вот так.

Я показал, что хочу не лежать как бревно, а сидеть.

— Вам док разрешил, господин контр-адмирал?

— Если лежа не помер — то и сидя выживу. Исполняйте.

Вместе, нам удалось придать мне более приемлемое положение — теперь я не лежал, а почти что сидел, опирая на подложенные под спину подушки. Больно не было — видимо, обдолбали болеутоляющим, больно будет потом. Потому и голова как чумная…

— Докладывайте. Что происходит?

— Господин контр-адмирал, приказано эвакуировать весь гражданский персонал, всех русских. Десантники заняли аэропорт Мехрабад, основная зона эвакуации сейчас там, там приказано держаться. А мы отсюда вывозим тех, кто блокирован в зоне дипломатического квартала. Из города уже не прорваться.

— Что в городе? Вы держите периметр?

— Держим… пока. Армия — кто разбежался, большая часть на стороне этих… психов. Все как чумные. Только что докладывали — один обвязался взрывчаткой и на пост бросился… трое нижних чинов… безумие какое-то господин контр-адмирал, даже нижние чины жалуются — голова как чумная…

— Армия взбунтовалась?

— В основном разбежалась… потом уже эти разбежавшиеся в банды влились. У меня мало информации господин контр-адмирал, мы не проводим разведку, у нас задача — вывезти всех отсюда к чертовой матери… потом разбираться будем.

— Что значит — нет разведки? Вы опрашиваете беженцев?

— Так точно, господин контр-адмирал, опрашиваем.

— И что?

Разговор наш прервался, в кабинет сунулся Варфоломей Петрович, с гвардейцем, я заметил, как майор инстинктивно положил руку на рукоять пистолета. Нервы у всех были на взводе.

— Заходите! За столом пока подождите…

Что-то неладное делается. Сам не могу понять что — но что-то очень неладное. Конечно — сама по себе экстренная эвакуация посольства силами морской пехоты неладное дело — но все равно есть что-то еще.

Мысли путаются… Из-за ранения, что ли?

— Что говорят беженцы?

— Что все взбесились… вроде как. Жандармы друг в друга стреляли. Говорят, что тюрьму… не знаю как называется… строгого режима на окраине города то ли штурмом взяли, то ли заключенные взбунтовались… в общем выпустили всех, там несколько тысяч человек сидело, в основном политические, из заговорщиков. Арсенал разграбили, на руках оружия полно. Стреляют постоянно.

— Что с армией? Где советники, что с аппаратом военного советника?

— Не могу знать, господин контр-адмирал.

Об этом — узнали потом. Главный военный советник погиб, исполняющий обязанности дежурный офицер не нашел ничего более умного, как вызвать в Тегеран весь советнический аппарат для получения указаний, как действовать в новой обстановке! То есть он, своим волевым решением оголил воинские части, оставил их без советнического пригляда и помощи! Это в ситуации, когда местный комсостав кто тайно власть ненавидит, кто доносы друг на друга строчит! Удивительное по глупости решение! Потом, когда все собрались в Тегеране — стало понятно, что ситуация уже идет вразнос. Несколько советников попытались выехать в расположенные у Тегерана части, прежде всего, гвардейские части — и пропали с концами. Потом выяснилось, что их растерзала разъяренная солдатня — агитаторы Махди уже там побывали. Дежурный в критической ситуации полностью потерял контроль над обстановкой, не смог поставить боевые задачи подчиненным ему частям — а у него были под рукой три усиленные дивизии! Эти дивизии так и не смогли выдвинуться к Тегерану для наведения порядка — хорошо что хоть сумели занять оборону, а один из командиров дивизий по собственной инициативе выдвинул усиленную полковую группу и без потерь занял базу «Тегеран-Мехрабад», тем самым обеспечив нам плацдарм чрезвычайной важности и прекрасную эвакуационную площадку. Когда же из Санкт Петербурга в ответ на панический запрос пришел приказ вскрыть конверт N… (он лежал в сейфе, и никто не запрещал вскрыть его и без запроса в Санкт Петербург) и действовать в соответствии с планом развертывания при чрезвычайной ситуации — время было уже потеряно. Это тоже особенность Востока — здесь всегда присоединяются к сильному, кем бы он ни был. Если бы дежурный немедленно вскрыл пакет, приказал бы одной из дивизий сделать то, что она сделала — обеспечивая безопасность расположения, выдвинуться и захватить базу «Тегеран-Мехрабад» для обеспечения переброски в страну дополнительных сил, остальным двум — оставив в расположении по полку, двумя оставшимися, на бронетехнике, броском выдвинуться к Тегерану, занять и обезопасить ключевые точки города… все могло бы быть по-другому. Увидев силу и решительность русских, многие офицеры присоединились бы к ним, присоединились бы части, прибывшие в город на парад. Но дежурный не нашел ничего лучше как отдать инициативу противнику, запросить Санкт Петербург и потерять на этом время, а потом — вместе со своим аппаратом уносить ноги в Мехрабад, поближе к площадке для эвакуации. Воистину, ни один предатель не сотворит такое, что может сотворить трус и дурак.

Тем временем, взбунтовались собранные для парада части — а это была немалая сила. После убийства шахиншаха на глазах у всех, после гибели командного состава армии, жандармерии — не нашлось никого толкового, кто бы смог принять командование, и при этом был бы авторитетом для нижних чинов. Их никто никуда не отвел — они так и сгрудились на площади, где должен был проходить парад. Потом появились агитаторы Махди, пошли слухи, что русские убили шахиншаха Мохаммеда, потом похитили принца Хусейна и тоже его убили, расстреляли в посольстве (о гибели Хусейна уже знали!!!). Взволновались нижние чины, тут же пошли разговоры про Коран, про грехи, про второе пришествие Махди, про его карающий меч. Потом, очень своевременно появилась пленка, записанная очень хитро. Махдистов стало все больше и больше, люди концентрировались у площади, кое-кто призывал перебить всех солдат, потому что народ немало натерпелся от армии — но махдисты громогласно выступили на защиту солдат, сказав, что они не виноваты в преступлениях режима, и убийство солдат будет противно Аллаху. К утру на площади все нижние чины перешли на сторону мятежа, часть офицеров была перебита ночью, оставшиеся так же перешли на сторону мятежа. Ни в одной боевой машине не было боеприпасов — но тут кто-то очень умный и прозорливый организовал их подвоз из разграбленного ночью городского арсенала. В итоге — к двенадцати часам дня в городе у махдистов была хорошо вооруженная, усиленная артиллерией и танками дивизия…

— Хорошо, господин майор. Обеспечивайте эвакуацию.

— Есть! Разрешите идти?!

— Идите…

Варфоломей Петрович неодобрительно посмотрел морпеху вслед, но так ничего и не сказал. В дверях стоял уже другой посетитель. Даже двое — командир охраны и фельдфебель.

— Павел Васильевич скоро придет, вам надо лежать. Не стоит принимать посетителей.

— Отлежимся… — попытался пошутить я, — на том свете. Иди сюда, добрый молодец. Докладывай.

— Фельдфебель Горбец, Ваше Высокопревосходительство.

— Какой полк?

— Павловский, Ваше Высокопревосходительство.

— Из гренадеров значит.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство.

— Без превосходительств. Ты стрелял по шоферу?

Добрый молодец опустил глаза в пол.

— Так точно, ваше…

— Не бойся. Ты правильно поступил, он расстрелял бы нас всех, и тебя в том числе.

— Так точно…

— Рассказывай, как было.

— Ну… так, вы подъехали на машине, капитан приказал мне и фельдфебелю Иващенко вас встретить, проводить до здания. Вы вышли, сказали, что помочь надо. Иващенко побежал дверь открывать, она тяжелая зараза. Вы из машины этого… раненого вытащили, которого похоронили потом. Я за машиной не следил, там же только шофер был, ваш шофер, я точно видел.

— Это он и был. Дальше.

— Потом… стрельба, вы упали, я развернулся и по машине… очередью. Потом Иващенко к вам подбежал, вы на ступенях лежали рядом с этим… Потом носилки… в посольство вас потащили. Мы думали….

— Шофер мой… Ты его насмерть?

— Так точно.

— Сразу насмерть? Говори честно.

— Ну… не сразу. Почти сразу умер, Ваше Высокопревосходительство.

— Ты что-то слышал? Ты был рядом, когда он умер?

— Так точно. Я в машину сунулся, чтобы пистолет у него забрать… змея, еще бы раз выстрелить мог. Или гранату взорвать.

— Он что-то говорил?

— … Так точно… одно и то же повторял.

— Что? Вспоминай.

— Он одно и то же твердил. Аллах акбар, Махди рахбар. А потом умер. Сразу…

* * *

За мной пришли через два часа, все эти два часа были наполнены опасным качанием люстры на потолке моего служебного кабинета да воем турбин вертолетов. Судя по всему — нам, как суверену этой страны пришлось взять на себя эвакуацию не только собственных граждан — но и граждан третьих стран, пожелавших эвакуироваться. Как я потом узнал — эвакуацию на этом этапе обеспечивали двенадцать вертолетов Сикорского, все тяжелые авианосной авиации. Из них восемь работали «на коротком плече», вывозя людей из Тегерана в аэропорт Мехрабад, чтобы там пересадить их на самолеты военно-транспортной авиации, еще два — курсировали между Тегераном и авианосной группировкой, состоящей из атомного авианосца «Николай Первый», большого десантного корабля «Сибирь»[609], среднего десантного корабля «Капитан Николай Щербаков», ракетного крейсера «Лютый» и четырех эсминцев. Последний рейс все вертолеты должны были сделать длинным, все десять, на десантное соединение, вывозя нас и морских пехотинцев, обеспечивающих эвакуацию.

Мне вдруг пришло в голову, что с нашей эвакуацией русских в обезумевшем городе не останется.

Пришла целая делегация — Павел Васильевич, посольский доктор, абсолютно чеховский персонаж, напяливший зачем-то камуфляж, но оставшийся при своем большом кожаном саквояже, майор Пескарев и еще двое морских пехотинцев с алюминиевыми раскладными носилками. У всех, даже у доктора — было оружие.

— Это кто вас так… — доктор безошибочно повернулся к Пескареву.

— Павел Васильевич… я приказал.

— Приказывать будете, как выздоровеете. Пока что я приказываю — доктор привычно приложил руку ко лбу, потом начал считать пульс.

— Долго мне так лежать?

— Если глупить не будете — через пару недель встанете. Пока с палочкой походите, через месяц и ее бросите. Чудак-человек — доктор обращался со всеми без малейшего чинопочитания — вы ведь в рубашке родились. Еще немного правее — и до конца жизни в инвалидной коляске катались бы. А выше — остались бы без легкого. Нормально, перекладывайте! Осторожнее. И никаких!

О чем говорил доктор — я понял. Многие офицеры, даже раненые, считали ниже своего достоинства покидать поле боя лежа на носилках, пытались выходить сами, опираясь на своих солдат — иногда это плохо кончалось, но вот такие были русские офицеры…

* * *

В коридоре посольства было пыльно, дымно, шумно, свет не горел. Стекла выбиты, у цоколя второго этажа — наспех сооруженная баррикада и у нее пулеметный расчет, видимо до подхода морской пехоты готовились к штурму здания. Дым — оттого что жгут документы, шифровальную аппаратуру должно быть уже уничтожили. Что будет с посольством, когда мы покинем его — не знаю…

Лестница. Снова выбитые стекла, люди с оружием, кто-то тащит в охапку документы — сжигать. Света снова нет, только везде разбросанные ХИСы[610]. Жутковатые отблески в оконных проемах — уже ночь, но в городе идет бой, что-то горит. Все напоминает картину экстренной эвакуации при проигранной войне — и только Господь знает, вернемся ли мы вновь на эту землю.

— Осторожнее. Сюда!

Вот почему сваливали деревья — из них сделали баррикаду, их стволы, сваленные внутри разрушенного, исковерканного сада — это последний рубеж обороны, на случай если противник прорвется в периметр посольства. Лежа видно плохо — но понятно, что в городе что-то горит, трассы автоматных и пулеметных очередей огненным пунктиром рассекают небо, над городом на низкой высоте с воем проносятся истребители — бомбардировщики палубной авиации. То ли разведка, то ли запугивают, то ли что-то бомбят. То ли — уже началась большая война. Прямо по ходу, освещаемый пламенем костров, стоит огромный Сикорский с закрытой аппарелью, около него — часовые в карауле, оружие наготове. Чуть в стороне несколько человек, военных и чинов из посольства разбирают папки, которые подносят им в охапку и бросают прямо на землю, разносят их по саду, бросают в костры. Гражданские есть, но их не так много, видимо — большую часть уже вывезли.

— В основном вывозили с другой площадки, господин контр-адмирал — словно угадывая мои мысли, сказал майор по адмиралтейству — с Зеленой зоны. Здесь — только посольские и еще наша группа.

— Почему вертолеты стоят без дела?

— Сейчас подойдет звено штурмовых вертолетов, оно обеспечит периметр при отходе. Потом подойдут еще две машины, на этих мы вывезем гражданских, на последних — уйдем сами, под прикрытием. В пустыне организовали пункт дозаправки — штурмовики сюда без дозаправки не дотягиваются, да и лишний пункт дозаправки в любом случае неплохо.

Спланировано грамотно. Штурмовики действительно нужны — когда группы, которые держат периметр, начнут отходить с занимаемых позиций — их могут просто перебить до последнего человека, потому что основные потери бывают как раз при наступлении и отступлении, когда ты снимаешься с укрепленных позиций, и вынужден передвигаться по местности, не имея защиты. А так — вертолеты нанесут удар и дадут возможность морским пехотинцам оторваться от преследования в тихих улочках посольского квартала. Нужно всего несколько минут — и потом вертолет унесет их отсюда.

— Долго еще?

Майор взглянул на часы.

— Скоро. Полчаса максимум — и мы уберемся отсюда.

В отличие от майора, который искренне радовался возможности побыстрее убраться из взбесившейся страны — я этому вовсе не был рад. Очень легко отступать — оттуда отступил, отсюда отступил, глядишь — и просрал, простите, все, что предки столетиями собирали. Труднее — оставить завоеванное предками за собой, чего бы это не стоило.

Но сначала надо выздороветь. Как можно быстрее.

* * *

Вертолеты появились над нами, как и обещал майор через полчаса — несколько уродливых, похожих то ли на акулу то ли на летучую мышь В-50[611], состоящих на вооружении морской пехоты и морской авиации: у них нет винта на хвостовой балке, и поэтому, их проще держать в тесных ангарах судов. Один из вертолетов включил прожектор, ослепив нас — потом они ушли дальше, туда, где вскоре загремели взрывы…

— Нет! — твердо сказал я, когда меня подняли и понесли к раскручивающему лопасти Сикорскому, — не сейчас. Эвакуируюсь с последними машинами.

Майор посмотрел на доктора, растерянно посмотрел. Не исполнить приказ контр-адмирала флота он не мог. Тем более что он понимал — командир и в самом деле уходит с мостика последним, это дело его чести. И то, что я был беспомощен, привязанный к носилкам — ничего не меняло.

— Тогда я тоже остаюсь… — сказал доктор.

Майор, ни слова не говоря, перехватил автомат.

Вот в эти-то самые мгновения, когда в неверном свете догорающих костров в первые два вертолета грузились эвакуируемые — я увидел посла Пикеринга. Рядом с ним был кто-то, небольшая группа людей, видимо из американского посольства, в том числе морские пехотинцы САСШ с оружием. Они вели его к вертолету, но посол тоже увидел меня, что-то крикнул и замахал руками — узнал. Но ничего больше сделать ему не дали — его же собственные телохранители из морской пехоты буквально на руках внесли его в десантный отсек. Через пару минут, раскрутив огромные лопасти и погасив ими все костры, вертолет взлетел…

* * *

«Наши» вертолеты приземлились, когда стреляли уже за оградой. Сначала появились морские пехотинцы, веселые и злые, многие перевязанные, кого-то тащили на руках, кому-то просто помогали идти. Костры уже погасли, было темно как в аду, ночь освещали только трассеры и ХИС, набросанные среди поломанных деревьев и пней. Со стороны посольства, со второго этажа непрерывной очередью заработал пулемет, посылая пули в невидимого нам противника — они летели так низко, что сопровождающие меня вынуждены были пригнуться. Отстреляв целую ленту, пулемет заглох — пулеметчики должны были присоединиться к отступающим, дольше там находиться было нельзя. Отступая среди деревьев, целых и поваленных огрызаясь огнем, морские пехотинцы отходили в нашу сторону, к площадке, на которую уже садился вертолет. Прикрытия штурмовиков не было, в такой кромешной тьме немудрено было и столкнуться. Со снижающегося вертолета канониры тоже вели почти непрерывный огонь, на борта были установлены автоматические гранатометы, и их огонь выручал отступающих как ничто другое. Наконец — вертолет приземлился на площадку, с уже открытой аппарелью, бортмеханик включил освещение в десантном отсеке — и меня, в числе первых раненых втащили в грохочущее, дребезжащее чрево вертолета. Носилки поставили у самой кабины, как раз рядом с огневой установкой правого борта — канонир посылал короткие очереди из гранатомета, а в десантный отсек один за другим, самостоятельно и с посторонней помощью запрыгивали морпехи, располагались на откидных сидениях у стен, на полу, перезаряжали оружие, с кем-то уже колдовал санитар. Посольский доктор ругался на канонира последними словами, потом встал и пошел помогать раненым. А канонир все стрелял и стрелял, менял ленту и снова стрелял, потом турбины взвыли на оборотах — и огромная птица неожиданно легко оторвалась от земли, унося нас к своим.

Хвостовую аппарель закрыли не сразу, там был пулеметная точка, пулеметчик стрелял куда-то вниз, и пристроившийся за нами хвост в хвост В-50 тоже стрелял, опустив до предела свою пушку. И в распахнутом настежь зеве хвостовой аппарели я — вертолет качнуло — на мгновение увидел пылающий, подожженный во многих местах Тегеран…

28 июля 2002 года

Виленский округ, сектор Ченстохов. Седьмая тяжелая бригада

Казаки…

В город приказали не входить, ждать жандармерию.

Преодолев за два с небольшим дня расстояние от Варшавы до Ченстохова, седьмая тяжелая бригада встала лагерем у металлургического комбината, направив на пышущее жаром и дымом чудовище стволы скорострельных пушек. Рабочие — вот это-то действительно были патриоты Польши — даже во времена рокоша не остановили завод, не заглушили печи. Придя к казакам с делегацией, они получили заверение, что если со стороны завода не будут стрелять — никто и в них не будет стрелять. Тогда же, по просьбе самих рабочих, казаки выставили посты на самом заводе, чтобы боевики не проникли на него.

Сигнал тревоги прозвучал ближе к вечеру, обед уж успели слопать и сейчас что-то думали насчет сна, кто-то выставлял палатки, кто-то — оборудовал периметр безопасности. Поставив бронемашины в каре, внутри организовали нечто вроде лагеря и штаба, развернули спутниковую антенну и даже подняли беспилотник, чтобы, не дожидаясь помощи начинать самим разведывать и наносить на карту обстановку.

Тихон разобрался со своей порцией обеда, и принялся за обслуживание своего оружия — стрелял он из него мало, большей частью справлялись пушки, только поэтому он счел возможным сначала пообедать. Тем более что принять горячую пищу последний раз удавалось два дня назад, все время, пока они шли к Ченстохову, они пробавлялись сухпаем. Чистить оружие он пристроился на броне тяжелой БМП, насвистывая старинную казачью «Ой, то не вечер…», по этому свисту его видимо и нашел Буревой.

— Тихон! — он вскочил на броню, какой-то красный, как из бани — что ты?

— А чего?

— Двигаться надо! Сполох!

— Что за сполох!?

— Крупная банда к границе идет, летуны ее засекли и немного потрепали, но у них, похоже, заложники. Мы ближе всего от них. Давай, садись в седло…

— Да пошел ты… Есаулом командовать будешь — вяло ругнулся Тихон, понимая, что покой им — только снится.

* * *

Тронулись на четырех тяжелых БМП — монстры по сорок пять тонн, способные держать выстрел из гранатомета и вооруженные пятидесятисемимиллиметровками — в тоже время они способны давать до шестидесяти километров в час на хорошей дороге. Вот сейчас они и шли по такой дороге в сторону австрийской границы, верней не по самой дороге, а параллельно ей. На дороге было много брошенной техники, автомобилей и расчищать ее было некогда…

Тихон на сей раз сидел не на броне, наблюдатель был другой. Ему досталось место в десанте, гулкое, тряское, вытряхивающее всю душу — но все же безопасное…

— Эх… к дому бы вернуться. Как жать зачнут — так бы и в помощь… — сказал один молодой казак, заросший неопрятной щетиной, но с ласковыми и большими как у теленка глазами.

— До белых мух тут простоим — мрачно сказал Буревой — если не до следующего года.

— Варшаву же сдали — возразил Тихон.

— Сдали… как сдали, то нам лучше и не знать. Мабуть, может и лучше было бы с боем взять. Эти… видал, как зыркали? Не последний раз здесь, браты казаки, ох не последний.

— А там-то что?

— Банда там, сказано же.

— Эх, ну не пойму я, браты казаки — вступил в разговор еще один казак, худой и чернявый, но крепкий как проволока — вот мы шли через деревню… ну, зараз километров за пять до города, помните?

— Ну?

— Как живут люди. У нас так атаманы не живут, как здесь казаки живут.

— Какие тебе тут казаки? Окстись.

— Ну, это я к слову. Живут здесь дюже богато… хоромины кирпичные. У кого и на три этажа. Баз[612] — так на целую ферму. Так чего же им надо супостатам?

— Поляки…

— Приедем, у них и спросишь. Зараз ответят.

— Нет, зря как следует не брухнулись. Дурная здесь порода, выводить надо.

— Рот закрой.

Боевую машину в этот момент тряхнуло особенно сильно — ввалились в какую-то яму.

— Так что они… — не унимался один и казаков — своих захватывают. Они же все про нацию гутарят — нация, нация…

— Задрал ты, Пахом… — беззлобно проговорил Буревой — как языком чесать, так ты первый. Иди, у них спроси, мабуть и ответят.

— Как дело делать — так тоже не последний.

— Ну вот… Сейчас и решим…

* * *

Боевые машины пехоты стояли на взгорке, направив скорострельные пушки в сторону села. Это здесь село — в России такое село назвали бы поселком частного жилья, просто не верилось, что такие дома могут себе позволить обычные крестьяне — а здесь даже одноэтажные дома были из красного кирпича.

Контрабандисты, понятное дело.

Подошел еще один грузовик, в нем были тоже казаки — местные, выдержавшие осаду в одном из секторов, пунктов временной дислокации — осаде и со снабжением только по воздуху они дождались броска русской армии на запад и вчера были деблокированы. Больше сил не было, сил, кстати, вообще не хватало, техники было много, ВВС царили в небе, а вот людей — не хватало почти везде[613].

— В банде человек пятьдесят, вооружены автоматическим оружием. Мы запустили беспилотник — в населенном пункте одним бабы. Да эти еще… И дети. Почти ни одного мужика не видели.

— Кубыть, они к себе домой и пришли?

— Не… Не местные эти. Видно.

— А что, казаки тогда где?

— Казаки… — передразнил коренастый, с седой неопрятной бородой сотник, он пересидел все это время в осаде, и за это же время весь поседел — сами еще не поняли, где? Бандитский край, бандит на бандите…

— Пьют?

— Нет, не видели.

— Странно, здесь спирта в домах полно. Могут напиться, потом заложников начать расстреливать под это дело — сказал сотник — а ночью пойдут на прорыв. Заложников возьмут, на них же навьючат то, что с собой будут брать, как заводных лошадей спользуют[614]. Остальных и порешить могут…

— Может, сформировать сплошную линию заграждения к югу? Они на юг пойдут.

— С чего взял. Они куда угодно пойдут, им только до первого леска. Местные все поголовно — за них, спрячут.

— Тогда только штурм остается. Ночью. Пластуны есть?

— Ушли уже пластуны туда…

* * *

Польское село…

Казалось бы — обычное село обычные крестьяне. Да нет, не те, не обычные…

Польское приграничное село — место, где в одном котле — национализм, шовинизм, ненависть (особенно к евреям — жидам), презрение к закону, контрабандный спирт, разборки из-за него. Ненависть к русским, к казакам.

Адское варево получается.

При всем при том — поляки аккуратисты, почти как германцы. Все чистенько, улицы часто даже не заасфальтированы, а замощены брусчаткой. Аккуратные дома — их строят из кирпича, благо глина есть, а русская власть не берет податей с обжига кирпича и некоторых других ремесел, чтобы люди занимались делом, а не шастали через границу со спиртом и с оружием. Но поляков на все хватает — и на спирт и на кирпич.

Самое главное здание в селе — это не сельская ратуша, орган местного самоуправления, наподобие земств в России — а костел. Костел для поляков — больше чем костел, только через костел через единую молитву по субботам можно ощутить себя поляком, почувствовать принадлежность к польскому народу. В Польше в костел ходят не меньше шестидесяти процентов населения — все католики. Пойти в костел — значит, не только вознести молитву Господу, который для всех един — но и вознестись самому над тупым русским быдлом, исповедующим византийское лукавое православие. Только собака не ходит в костел по субботам.

При этом — предельно практичные поляки использовали костел не только для молитв. В каждом костеле был большой подвал, раньше, когда бывал еще голод — туда ссыпали часть урожая, это был как бы неприкосновенный запас для всего села, для всей общины. Сейчас случаев голода не было — а большие подвалы прекрасно подходили для хранения оружия и канистр со спиртом. Если казаки обыскивали костел — можно было по этому поводу поднять скандал до небес.

Бандиты пришли в село из леса. До этого они пытались выехать по дороге, вывозя на колонне большегрузных машин «нажитое» — но над дорогой появились русские штурмовики. Оставшиеся в живых «работники ножа и топора, романтики с большой дороги» спасаясь от огня автоматических пушек, кинулись в лес, бросив машины. Добежали не все, и потому они были злы.

Дело было ночью — они рассчитывали, что русские не летают ночью — но ночь их не спасла.

Проплутав по лесам почти до полудня, они вышли аккурат к селу — грязные, испуганные, озлобленные, вооруженные. Раньше бы поопасались — здесь у каждого ствол под подушкой, но теперь законов никаких не было. Да и знали они, что все мужчины ушли защищать неподлеглость Польши, мало кто остался по домам. Опасаться было нечего.

Немногочисленные жители, увидев идущих из леса боевиков, вышли на улицу — мужчин почти не было, бабы, старики и дети. На руках у бандитов были повязки польского, бело-красного цвета — но это сейчас ничего не значило.

Престарелый патер в черном одеянии, с крестом в руках шагнул вперед, навстречу бандитам.

— Во имя Господа нашего…

Договорить священник не успел — один из бандитов ударил его ногой в грудь, и патер упал. Остальные заволновались — но стволы автоматов и пулеметов были нацелены на них с расстояния в десяток шагов.

Дальнейшие действия банды были хорошо отработаны, в зачистках они уже успели поучаствовать. Немногочисленных мужчин и подростков отделили от толпы, загнали в крепкий, тоже каменный сарай и заперли. Расстреливать не стали, поляки все же. Узнали, нет ли русских и жидов — одного человека, который показался похожим на жида, старика — расстреляли на месте. Потом пошли в село, присматриваясь к бабам.

Кто это был? В основном банда состояла из дезертиров насильняка. Одним из последних королевских эдиктов Борис Первый объявил насильственную мобилизацию на защиту неподлеглости Польши в западных регионах страны, так называемый насильняк. На запад Виленского края подвезли немало оружия из Австро-Венгрии, да и контрабандного здесь хватало. Получая оружие местные — а здесь никогда не чтили закон — использовали его для разборок с конкурентами и местными, для сведения счетов. Убивали русских, сербов и жидов — тех, кого могли найти, тех, кто не успел уйти к казакам или убежать. Потом, как русские (считалось, что это сделали русские) похитили Бориса Первого прямо из Ченстохова — оборона запада Польши стала постепенно разваливаться, русские пошли в наступление не сразу, а только когда увидели, что она разложилась в достаточной степени. Составленные из насильняка подразделения — а они формировались по территориальному признаку, мгновенно превращались в банды. Не все, конечно — кто-то закапывал оружие и расходился по домам ждать русских. Придут русские, проведут проверку паспортного режима — для тех, кто разошелся по домам и не оказывал сопротивления, наверняка выйдет амнистия. Как немного уляжется, так и опять можно будет жить в нормальном государстве, гнать через границу спирт и бадяжить из него паленую водку. В конце концов — этот рокош был какой-то дурацкий, несерьезный, одни убытки от него получились.

Скорее бы порядок…

Бандиты заняли костел, наверх поставили снайпера и пулеметчика, выставили несколько постов, чтобы не разбегались из села. В подвале костела нашли естественно спирт, первого, кто хлебнул адского зелья — командир пристрелил. Это оказало отрезвляющее воздействие на остальных — иначе могли бы перепиться.

В костеле же устроили туалет. Решили дождать ночи и сдергивать. Группа пошла мобилизовывать носильщиков, зарезать несколько свиней на жратву и заодно присмотреть красивых баб. Война всегда предполагает насилие — и над женщинами в том числе. Оно будет до тех пор, пока есть война.

* * *

Среди тех, у кого хватило ума не выйти к «освободителям» — а некоторые восприняли их именно так — была и девятнадцатилетняя Маритка. Отец был в тюрьме — попал туда за спирт, брат пошел служить в армию, чтобы получить там необходимые навыки, а вернувшись — тоже заняться контрабандой спирта. В доме были только она, мать и младшая сестренка. Такие семьи в деревне были, им помогала мафия, польские воры из кассы взаимопомощи, общака, куда отстегивали все, кто был на воле и делал дела.

Маритка росла на воле как стебелек травы, после окончания гимназии хотела поступить в Варшавский политех, но не поступила. Осталась в деревне, чтобы на следующий год попробовать еще раз, чтобы заработать — устроилась в пекарню к пану Гнедому — это фамилия такая странная была. Пан Гнедый, улыбчивый толстяк, типичный повар с картинки был весьма рад такой работнице, он был весьма неловким, а в пекарне места было мало, и так получалось, что они часто сталкивались — она, когда шла за свежей выпечкой и он. Приходилось терпеть.

Кавалеров у Маритки было хоть отбавляй, особенно настойчивым был один, по имени Казимир — но ей никто особо не нравился. Казимир был красивым — но не деловым каким то, не хватким — она это чувствовала. Такой ей был не нужен, постоянного кавалера, а потом и мужа она рассчитывала найти в Варшаве.

Бандитов она рассматривала, спрятавшись на крыше, и когда увидела, как один из них пнул патера Грубера, так что он упал — поняла, что пришла беда.

Матери дома не было, и предупредить ее никак не получалось — но вот Ленка дома была. Именно Ленка, не Лена — так звали младшую сестру. Она родилась как раз до того, как отца взяли, ей было девять лет, и ждать отца ей оставалось еще три года — тогда за контрабанду столько не давали, но отец еще и таможенника тяжело ранил, пытаясь уйти. Внешне она была почти точной копией сестры — зеленоглазая ведьма.

Хлопнув дверью, Маритка ворвалась в дом через дверь, ведущую в кухню из сада, заполошно огляделась.

— Ленка! Ты где?

Ответа нет.

Комната… Гостиная… помнящая еще руки брата, он сам все тут делал перед тем, как идти служить. Никого. Еще одна комната — в ней спала мать — никого.

Маритка в панике бросилась наверх, лестница была узкой, винтовой, она чуть не упала. Комната за комнатой — нигде.

— Ленка!!!

На улице уже кто-то шел, это было слышно. Она в панике бросилась вниз.

— Не нашла, не нашла…

Сестра выскочила из кухни, чумазая, обезьянничая и строя рожи.

— Глупая! Ты что делаешь?!

— Не нашла… — сестренка осеклась, понимая, что что-то произошло.

— Пошли прятаться.

— А зачем.

Маритка не отвечая, потащила ее на выход из дома.

— Надо. Сейчас мы спрячемся, и будем сидеть тихо-тихо…

В каждом доме здесь было где спрятать и было где спрятаться. Приходили с обысками, искали спирт, оружие, разыскиваемых. Прятались и прятали что где.

— Сейчас казаки придут. Надо прятаться.

— Да… поняла.

Здесь это было понятно каждому ребенку — раз идут казаки, значит надо прятаться.

В этом доме прятались в двух местах — подвал был двухуровневый, но это никто не знал, второй тайник был у сарая со скотом — скот здесь был. Что-то вроде фальшивой стены — не каждый найдет, хоть и неудобно.

— Давай. Быстрее.

— А где казаки?

— Идут, прячься! И тише!

Трое дезертиров — у одного из них был ручной пулемет — подошли к раньше богатым, а теперь обветшавшим воротам. Сквозь краску кое-где проступала ржавчина. Один из боевиков забухал ногой по воротам.

— Открывай!

Ответа не было.

— Открывай, не то зажжем!

Ворота уныло гудели, но толку не было. На дворе злобно лаяла собака — Маритка не догадалась спустить.

— Нету никого…

Один из бандитов злобно ощерился.

— Есть… Это Лесневских дом. Лесневский мне по жизни должен, сука! Я его из под земли достану.

— Да мызнул он.

— Не… Сам он зону топчет, гнида, но у него баба тут, и дочки две. Я их из под земли достану, и впорю — из глотки вылезет!

Один из бандитов видимо еще не до конца потерял совесть.

— Детей-то пошто? То не по закону. На кичман зарулим — за беспредел отвечать будем, в параше утопят за такое. Я не подписываюсь.

Бандит злобно ощеряясь достал пистолет.

— Сейчас кругом беспредел — одним беспределом больше! Не хочешь — постой в стороне, посмотри. Отойди.

Браунинг гулко бухнул дважды, бандит пнул в двери, и они поддались.

— Пошли!

Навстречу, исходя злобным лаем, рванулась сидящая на цепи собака — бандиты вскинули оружие, и разорванный очередями кобель покатился по земле, окропляя ее кровью.

— Э, пан Лесневский! Я пришел!!! — заорал бандит.

Маритка вздрогнула — лай, очереди, а потом еще крик. Кто-то выкрикнул их фамилию! Значит — пришли за ними.

Она знала правила. Каждый, кто замаран в криминальном бизнесе, в любой момент может ответить за свои дела — немало в приграничном лесу безымянных могилок, а у местных исправников — нераскрытых дел-глухарей. Но семьи трогать было нельзя, разбирались мужчины между собой. Только последние беспредельщики осмеливались трогать семьи — для них любой приговор суда означал смерть. Попади такой в камеру, его насиловали, а потом мучительно убивали. Места для таких, что по ту сторону закона, что по эту — не было.

— Это нам крикнули? Это казаки?

— Молчи! Тише! Ни слова!

Маритка сделала страшное лицо, замахнулась — и сестра и в самом деле испугалась.

— Тише!

Только бы сюда… Только бы не сюда…

Бандит вышел в сад, подозрительно огляделся. Он не верил что Лесневских нет дома — хотя бы потому что на первом этаже горел свет, а на столе — приготовленная недавно еда. Лесневский в свое время сильно подставил его самого, и его брата — в той разборке брат погиб, а он сам чуть не стал инвалидом, получив три пули из автомата — но врачи выходили. Теперь он жаждал свести счеты, хотел специально съездить сюда — но получилось так, что они вышли на это село. Словно сам Иезус ведет его по дороге мести.

Или Сатана — какая разница.

Бандит решил помочиться. Подошел к скотному двору, расстегнул ширинку, начал мочиться на стену, когда услышал шаги.

— Что? — не оборачиваясь, спросил он.

— Никого. Мызнули.

— Здесь где-то они… Здесь у каждого как у лиски — нора и не одна. Искать надо.

В огород ворвался третий бандит.

— Казаки! Окружают!

* * *

— Где мама?

— Она…

— Говори.

— Она сказала не говорить… она к этому пошла.

У мамы был друг сердца, любовник, в общем. Как к этому отнесется отец — Маритка не знала, но сейчас она испытала облегчение. Значит, матери нет в селе вообще, и опасность ей сейчас не угрожает.

В их небольшом, темном укрытии отвратительно воняло мочой — часть все же просочилось.

— Мари…

— Тихо ты!

Бандитов уже не было — она смотрела через доску, там был вынут сучок. Почему они убежали — она не поняла.

Но если начнут искать — рано или поздно найдут. Она понимала, что такое беспредельщики и не ждала от них ничего хорошего.

Надо бежать…

Внезапно она вспомнила кое-что. Брат показывал.

Подпрыгнув, она уцепилась за нужное место — и тяжелый промасленный сверток увесисто бухнулся на вытоптанную землю. Сверток был из промасленной бумаги и перевязан в несколько оборотов веревкой, какую используют почты.

Маритка перегрызла веревку, отплевалась. У самого низа немного проникал свет, доски неплотно прилегали к земле, она осторожно положила промасленную бумагу туда. Брат предупреждал, что это — только на самый крайний случай, и этот случай настал.

На бумаге лежал тщательно смазанный германский пистолет пулемет МР-5, толстая сосиска глушителя к нему, несколько магазинов и патроны DWF в белых коробочках. Там же была специальная губка — она впитывала влагу и не давала разводиться ржавчине.

— Что там? — полюбопытствовала сестра.

Маритка не отвечая, разорвала одну из коробочек, блестящими золотистыми патронами начала набивать магазин, ругая себя за то, что не обгрызла ногти.

* * *

Снайпер выстрелил. Раз, потом еще раз и еще. Проверяет среднюю точку попадания, пристреливает незнакомую винтовку. На винтовке был глушитель, с такого расстояния выстрелы не слышны.

— Ориентир Костел. Расстояние восемьсот двадцать. Снайперский расчет, второй номер с пулеметом.

Снайперский расчет даже не заметил, что только что село обстреляли. Впрочем — какой снайперский расчет, один мудак с винтовкой и другой мудак с пулеметом, ни один даже наблюдения не ведет.

— Есть.

— Второй ориентир. Красная крыша, на ней петух, двести влево. Девятьсот семьдесят. Назовем «петух».

— Есть.

Петух был жестяной, не настоящий. Крестьянский символ фарта, не воровской.

— Правее сто, крыша синего цвета, на ней кот. Расстояние семьсот сорок. Ориентир назовем «Кот».

— Есть.

Вот это уже символ воровского фарта. Кот — Коренной Обитатель Тюрьмы.

— Ориентиры есть, господин урядник.

— Вижу…

Урядник — у него на шевроне была нетипичная для казаков звезда, как еврейская, только пятиконечная и черная, лежал уже больше часа, не шевелясь. Тихон никогда не видел такого… и такой звезды он тоже не видел. А спросить опасался — внешний вид сотника не располагал к расспросам. Он почти ничего не говорил — Тихон не слышал от него предложения длиннее трех слов, а часто он обходился одним. Он мог долго, очень долго лежать и не дышать — Тихон мог поклясться, что это так…

Черная звезда на шевроне означала не знак дьявола, как это кому-то могло показаться. Это был знак специального подразделения с Дальнего Востока и обозначал он сюрикен — метательную звезду ниндзя. Граница с Японией у России была большой, и гости оттуда приходили самые разные, в том числе и воины — тени. Казаки из этой специальной группы добровольцев занимались тем, что собирали обрывки информации о боевой подготовке ниндзютсу и пытались что-то перенять для себя. Сейчас снайпер дышал, но дышал он в пять раз реже, чем дышит нормальный человек. Так в полуанабиозе он мог пролежать день, потом ночь, а потом еще один день. Там, где он служил — он тоже побывал в осаде — поляки сами сняли ее через несколько дней. Потому что по ночам у них бесследно пропадали люди.

Урядник молчал. И Тихон молчал. Тихон не знал этого урядника и никогда его не видел, он был не из Вешенской. Просто почему-то он осмотрел казаков и молча показал в его сторону пальцем, и Тихону отдали приказ сопровождать урядника и прикрывать его. В каждой БМП лежал комплект вооружения для пехотного отделения, среди них была и снайперская винтовка Драгунова со складным прикладом. Эти четыре винтовки сейчас пришлись как нельзя кстати — но в дело пока не пошли.

И все бы нормально… Только вот как-то неуютно было лежать Тихону рядом с этим странным урядником. Как будто сзади смотрит кто, сверлит глазами затылок. Очень неприятное чувство…

Тихон оглянулся украдкой. И НЕ УВИДЕЛ снайпера. Хотя он должен был лежать в метре от него!

Не поверил — не мог он испариться. Моргнул — да вот же он… лежит.

Чудеса…[615]

* * *

— Послушай меня. Ты помнишь, как ты бегала за калиной?

— Да. Помню…

— Вот и хорошо. Сейчас мы побежим так же, быстро-быстро. И тихо.

— Как феи?

— Да, милая. Как феи.

Ленка шмыгнула носом.

— Это ведь не казаки.

— Кто, милая?

— Эти… дяди. Они по-польски размовляли, я слышала.

Маритка не знала что ответить. Иногда сестра начинала задавать такие вопросы, что хоть стой хоть падай — а отвечай.

— Эти дяди бандиты. Они плохие дяди.

— А они за нами пришли, или к папе…

Маритка вспомнила, что ей показывал брат. Затвор на этом автомате — впереди, надо вставить магазин и отвести затвор назад, а затем отпустить. После этого можно будет стрелять. Здесь все умели стрелять, и брат — отца тогда уже не было — не раз вывозил ее в лес. Так тут жили. Но она не знала, сможет ли выстрелить в живого человека.

— За нами, Ленка. За нами.

— А папа плохой?

Вот и думай, как ответить.

— Папа не плохой… Папа… запутался, понимаешь?

— Нет.

— Вырастешь, поймешь. Помни — тихо-тихо, как феи. Пошли.

Лаз был внизу, не на уровне глаз. В этом была одна из хитростей — человек всегда ищет что-то на уровне своих глаз, своего роста, потом — выше и только в последнюю очередь — ниже. Пригибаться для человека — несвойственно. Она в последний раз посмотрела, нет ли кого, отодвинула заслонку и вылезла первой.

Никого. Только какой-то шум на улице, крики.

— Пошли. Быстрее, быстрее, вылезай!

Ленка испачкалась, но вылезла… И вместе они побежали — дальше там был сад, плодовые деревья, которые сажал еще отец, а были и дедовской посадки яблони. В самом углу садика был небольшой навес, там были инструменты, и там любил работать отец — он, когда не таскал через границу спирт, занимался столярным делом, был отличным столяром. Там же была калитка, ведущая на зады, из деревни.

— Тихо, давай. Бежим к лесу, хорошо.

— Хорошо.

Она открыла калитку…

Ленка, маленькая, проскочила — а она попала в чужие лапы, но тоже умудрилась вывернуться. И растянулась на земле, не удержалась.

Один из бандитов, небритый, злобный — смотрел на нее, ухмыляясь.

— Кака гарна пани… Пана Лесневского дочка?

Маритка, забыв, что у нее на боку автомат даже не попыталась воспользоваться им — она поползла от бандита.

— Ленка, беги!

Бандит ничего не успел сделать — на белой рубахе, с левой стороны, напротив сердца брызнуло красным, вдруг появилась сочащаяся кровью дыра. Он недоуменно посмотрел на нее — а потом его колени подогнулись, и он упал, где стоял.

— А…

Она начала, отталкивая ногами и руками отползать от бандита. Потом перевернулась как кошка, вскочила на ноги и бросилась опрометью, вопя как сирена — как фея, увы, бежать не получилось…

* * *

— Цель, — произнес снайпер.

Казак посмотрел в стереоскопический прибор наблюдения, который ему выдали, и с которым наказали обращаться очень осторожно, потому как если разобьешь — вычтут за него. Казенная вещь.

— Гражданские, — по-уставному ответил Тихон, он не знал как обращаться со своим соседом, тот был в казачьей форме, но казачьего в нем было очень мало, — двое. Э… оружие, господин урядник. У одной оружие.

Треск пулеметной очереди заставил Тихона нервно вздрогнуть, дрогнуло и изображение в трубе.

— Цель, — повторил урядник, — наводи.

Связаться со штабом он так и не подумал — в этих играх никто ни у кого не запрашивал разрешения.

Никто не собирался вызывать переговорщиков, выслушивать какие-то требования бандитов, давать им оружие, наркотики, вылет в другое государство на самолете. Правила были хорошо известны обоим сторонам. Казаки попытаются вызволить заложников, если смогут. Бандиты — прикрываясь заложниками, попытаются прорваться в лес. Но тот, кто вылез за пределы села, тот, кто неосторожно ведет себя на улицах — тот мишень. Снайперы уже здесь и они не будут долго размышлять…

Таковы были правила. Может быть поэтому — случаи захвата заложников в Российской Империи были очень большой редкостью.

— Ориентир Костел. Восемьсот двадцать. Пулемет.

Пулеметчик на костеле увидел бегущих к лесу баб, верней бабу и ребенка и ему захотелось поупражняться в стрельбе. Цепочка пыльных фонтанчиков взрезала поле возле ног бегущих, ребенок упал — но начал подниматься. Ранена? Теперь Тихон видел, что это была маленькая девочка. Каким же гадом надо быть…

Бухнула и винтовка и сразу же — еще раз. Сам Тихон неплохо стрелял — но никогда не слышал, чтобы два точных выстрела можно сделать с такой скоростью. Господи, нужно же повторно прицелиться…

Один из бандитов вылетел из гнезда наверху костела и полетел вниз, второго видно не было. Тихон вдруг понял, что в живых нет уже обоих — ни снайпера, ни пулеметчика.

— Э… Левее на три деления от ориентира Петух. Семьсот девяносто. Две цели.

И снова — сдвоенный выстрел. Две небольшие фигурки, один из бандитов пытался вести прицельный огонь с колена — сбитыми кеглями упали на землю.

Джинба-иттай…

Искусство единения всадника и коня. Японские самураи, используя юми, средний японский лук, умудрялись попасть в цель размером примерно в половину от современной мишени для стрельбы из лука с пятисот шагов. При этом — стреляли они не с места — а с бешено несущейся лошади! Тренировались по разному. У каждого самурая, имевшего желание практиковаться в стрельбе из юми, был специальный загончик, туда слуги загонял бродячих собак. Некоторые тренировались в стрельбе по крысам, ставя приманку.

Многому, очень многому может научить восток…

— Они бегут к нам, — Тихон зашевелился, но вдруг словно что-то невидимое придавило его к земле.

— Лежи. Они придут. — сказал урядник.

Девчонки — на таком расстоянии они уже не воспринимались как единицы, гражданские, это были именно люди, вдруг немного повернули, теперь они бежали прямо на них.

Лес ждал их…

Строчка фонтанчиков полоснула у самых ног, больно брызнул песок и мелкие камешки. Маритка вдруг поняла, что стреляют ПО НИМ.

— Беги!

Ленка споткнулась и упала на полном бегу.

— Ленка!

Девочка начала подниматься. Пулеметчик дал новую очередь, пыльные фонтанчики били в опасной близости от них.

Она подхватила ее — хотя девочка и сама вставала. С ужасом Маритка заметила, что лицо у Ленки в крови.

— Бежим!

Сердце колотилось в груди, как пойманная в кулачок птичка. Лес был совсем рядом — и в то же время лес был безумно, катастрофически далеко.

Делать было нечего — она так и потащила притихшую, сопящую сестру на руках, выбиваясь из сил. В спину им больше никто не стрелял. Ей показалось, что в одном месте деревья растут ближе — потом она попытается понять, почему ей так показалось, но так и не поймет. Она бросилась туда… спасительный лес, здесь все время прятались от казаков, а теперь прятаться придется от бандитов. Но ничего… рано или поздно уйдут, не впервой.

Она вбежала в лес, ветка хлестнула ее по лицу. А потом лес расступился и забрал ее, она даже сделать ничего не успела, ничего не успела понять. Только пискнула как котенок Ленка.

— И откуда это у тебя, пани?

Лес стоял перед ней в образе человека — страшного человека, она никогда такого не видела, если бы в других обстоятельствах — подумала бы что лесовик. Но это был не лесовик — лесовики не говорят по-русски и не интересуются оружием.

Если попалась к казакам — надо молчать.

Человек был не просто большим — ей он показался гигантом. Под два метра… уж на что был здоров брат, а этот здоровее, камуфляж и измазанное черным и зеленым, как у угольщика лицо. Руки тоже черные, а на голове — черная шерстяная шапочка.

Казак покрутил автомат, которым Маритка так и не смогла воспользоваться в руках, потом попытался отвинтить глушитель. Он не поддавался. Казак с удивлением вгляделся…

— А, вот так…

Глушитель крепился не на резьбу — а на быстросъемный замок. Надо было поднять что-то типа замковой дужки — и он снимался быстро, просто и удобно.

— Где нашла? — спросил казак.

— В лесу! — с вызовом ответила чуть пришедшая в себя Маритка.

Казак вместо ответа стащил с себя черную шапочку — и Маритка вдруг увидела, что у него светлые, чуть вьющиеся волосы цвета ржи. Почему-то именно сейчас она начала воспринимать его как человека, а не как темную, враждебную силу.

— А домой зачем поволокла?

— Ну как… Вещь… Продать можно.

— И задорого, — поддакнул казак, — только против закона. Жарко тут…

— Не нравится, не ходите! Не ваша земля!

Казак покачал головой. Маритка поняла, что он очень молод.

— Как знаете, пани, — ответил он без злобы, — а что не стреляли?

— Не умею.

— Плохо. Много их там? — казак мотнул головой в сторону деревни.

— Не знаю. — Маритка перешла на нормальный тон, она вдруг поняла, что стоящий перед ней человек, пусть так ужасно выглядящий — не злой, не жестокий и не собирается причинить зло ни ей, ни цепляющейся за ее ногу маленькой сестре. — Человек тридцать, даже больше, наверное. С оружием все. Они патера избили, я видела…

— Патера?

— Ну… Священника.

Казак покачал головой.

— Это плохо. А этого… знаете? Что вас ловил.

— Нет.

— К деревне можно скрытно подойти?

— Как?

— Ну… чтобы не видел никто.

— Нет, наверное… специально же так строили… — сказала Маритка и осеклась. Казак посмотрел на нее — и все понял. И она тоже — кое-что поняла.

Глаза зеленые… ведьмины.

Казак, не сводя с нее глаз, достал рацию.

— Седьмой, вызываю штаб. Господин сотник, тут двое гражданских сбежали… Да, мы… минус пять… Говорят человек сорок все с оружием, священника избили… так точно. Есть.

Казак убрал рацию.

— Сейчас вас заберут. До завтра посидите при штабе.

И впрямь ведьмины глаза… Утонуть можно.

— Как тебя… зовут? — неожиданно даже для себя спросила Маритка.

— Тихон меня зовут — просто ответил казак — с Вешенской мы, с Дона. Донские казаки. А тебя?

— Маритка… Лесневская. А это Ленка. Сестра моя…

— А мы от казаков хотели прятаться! — внезапно наябедничала Ленка. Молодой казак только улыбнулся.

— Нехорошо ябедничать. Сейчас за вами придут, при штабе покормят… мабуть сготовили уже. Голодные?

— Скоро вы… с этими?

— Да думаю… к ночи и разберемся…

* * *

— И вот еще. Ты… если надумаешь сюда шановну паненку какую привезти, так знай наперед — на круге запорю!

— Так дядя Митрий…

— Цыц! — старших обсуждать! Дядя Митрий отродясь без царя в голове живет, он младшим был, а я старшим, вот все розги мне и доставались. Зато я человеком вырос! Сравни, как он живет, и как мы. Тем более — здесь девки есть, одна другой глаже, вон та же Манька тебе утирку расшила, а ты не взял.

— Да нужна она мне… Она в ширину больше чем в высоту.

— Зато дочь наказного атамана, понимать должен! Впрочем, если не люба — неволить не буду. Девок много и без нее, да и мы не побираемся… Но с какой паненкой приедешь — запорю, вот тебе истинный крест.

А все таки — хороша! Ведьма!

Темно-то как…

— Идут — сказал снайпер.

Тихон приник к пулемету…

* * *

— Они видят нас! Через ночь видят!

Атаман банды, уже раненный рикошетом отскочившей пулей упал за землю, прикрывшись павшей лошадью — лошадей в селе было немного, забрали всех. В небе, пьяно раскачиваясь, освещая все морозно-белым светом, догорала осветительная ракета. Рядом плюхнулся еще один бандит, пошевелился… жив.

Пока — жив.

— Где Ласло? — заорал атаман.

— У околицы вбили! Всех вбили!

Впереди трещали автоматные очереди, то одна, то другая обрывалась. Стреляли по заложникам — от отчаяния, понимая, что не пройти и желая забрать с собой хоть кого-то. До леса было метров триста — но до него было так же далеко, как до луны, равнодушной луны, висящей в небе и освещающей всю картину побоища. От леса хлестал свинцом пулемет, хоть один, но хватало. Но страшно было не это — страшны были пули, летевшие из темноты совершенно без шума и не знающие промаха.

— Всем вместе надо! — заорал атаман, вскакивая — це Польска не сгинула!!!

И рухнул — с пробитой пулей головой.

Джинба иттай.

01 августа 2002 года

Тегеран

Расстреливали на стадионе, покойный шахиншах распорядился выстроить стадион и создать команду для игры в футбол — развлечение неверных, им они отвлекают правоверных от своего фард айн[616] — джихада. К большому стадиону была пристроена гостиница, а внутри, под трибунами располагался целый город, с раздевалками для команд, комнатами для спортивного персонала и персонала, обслуживающего стадион. Все это сейчас было сломано, разрушено, растоптано — в тесных коридорах и комнатах сейчас хозяйствовали другие люди.

Их охраняли не военные — все же новая власть не рискнула ставить на охрану офицерского корпуса их бывших подчиненных, могло произойти всякое. Их охраняли муджахеддины, какая-то спешно сформированная гвардия — здоровые, вооруженные автоматами, на головах — повязки с изречениями из Корана, еще одной такой же повязкой обычно завязана нижняя часть лица — боятся, что придут русские, и потом их опознают по материалам видеосъемки. Их выгрузили из машин, на пинках прогнали по коридору и затолкали в какое-то темное, неосвещенное помещение. После чего — дверь захлопнулась.

Они остались одни. Без света, без оружия — одни.

— Кто старший по званию! Кто старший по званию офицер!? — негромко спросил кто-то — давайте представимся!

В душной темноте кладовки один за другим раздавались голоса, называли имя и личное звание. Дошла очередь и до полковника.

— Полковник Реза Джавад! — сказал он.

Судя по тому, что он слышал до этого — никого старше по званию в комнате не было.

— Полковник, подойдите сюда! — крикнули из темноты.

Спотыкаясь об чьи-то ноги, полковник побрел вперед.

— Мы здесь. Садитесь у стены.

Стены была холодной и сырой. Контраст с установившейся в столице августовской жарой. Лиц собеседников видно не было.

— Я майор САВАК Али Бахонар, рядом со мной — майор Реза Мосальман. Вы полковник Джавад, вы вчера были на параде, верно?

— Верно… А вас там не было?

— Нет. Мы не обеспечивали это мероприятие. Что произошло на параде?

— Спросите у кого-нибудь другого — буркнул полковник.

— Мы спрашиваем у вас — голос незнакомца стал требовательным — вы забыли о субординации, полковник?

— Да пошел ты! — от всей души сказал полковник Джавад — сын собаки! Где ты был вчера? Где вы все вчера были, падаль! Это все из-за вас! Если бы вы взяли под контроль арсенал, и доставили бы нам боеприпасы — ничего не было бы. У меня на площади было восемьдесят танков! Восемьдесят танков, ты, сын шакала! И ни в одном из них не было ни единого снаряда! Зато там были такие как ты, которые вместо того, чтобы контролировать этих долбанных мусликов контролировали нас, военных. Угроза режиму, мать твою! Если бы мне вовремя доставили боекомплект — сейчас бы здесь сидели эти аллахакбары, а не я! Пошел вон сын шакала, грязный маниук!

Кулак прилетел из темноты, но полковник уклонился, и вмазал наугад в ответ, кулак вошел во что-то упругое, мягкое, поддающееся силе, ответный удар тоже достиг цели, но рядом уже был кто-то и еще, и еще… они пинали что-то невидимое в темноте с гулким хеканьем, с криками… потом кто-то потащил его за руки… а в темноте продолжалась драка.

— Вы в порядке, господин полковник?

Полковник сплюнул куда-то рядом — губа была разбита и грудь болела… но его и до этого сильно избили, а потом гвардейцы ехали к стадиону, а их положили на пол машин и поставили на них ноги… хуже этого уже ничего не могло быть…

— Твари… — сказал кто-то, присев рядом — только распоряжаться могут, грязные твари. Просрали страну…

Голос был знакомым.

— Ты кто?

— Не узнал? — мрачно усмехнулись из темноты. — Багаутдин я. Майор Качауи.

— Майор… Что вы здесь делаете?

— То же что и все. Мы же придворная часть… Как только началось… командир послал две группы, приказ — прорваться в расположение русских, выяснить что там происходит и договориться о совместных действиях. Там вообще-то три группы были, но одну сожгли целиком при прорыве. По нашим казармам из Шмелей били.

— Из Шмелей? — недоверчиво спросил полковник — их же у нас даже не было.

— Или из чего-то подобного, я не видел. Ираки и всю его группу сожгли, но нам вырваться удалось… у казарм уже бой шел вовсю.

Майор Качауи был сородичем полковника — выросли в одной деревне на севере, на каспийском побережье. Отцы вместе ходили за рыбой на стареньком траулере. Потом Качауи перешел из армии в Гвардию бессмертных с большим повышением, с тех пор они общались мало, потому что офицеры из Гвардии бессмертных не имели права общаться с армейскими офицерами, с теми, мятеж которых им, возможно, придется подавлять.

— Кто вас штурмовал? У вас же укрепленные позиции.

— Не знаю. Профессионалы… там снайперы были. С крупнокалиберными винтовками. Огнеметы… очень скоординированный огонь, гражданские так не стреляют.

— А в городе что?

— А хрен его разберет… толпа на улицах… оружие, еле прорвались.

— Танков не видел?

— Нет. А вы что?

— Мы на площади стояли. Парад, хар-э-кальб. Ни единого патрона, ни единого снаряда. Потом мои же… этим выдали, часть офицеров тоже, часть с ними уже.

— Значит, у них есть уже и танки — оптимистично сказал Качауи.

— А ты куда доехал?

— Почти до Мехрабада. Там русские… нас на дороге грохнули… у аэропорта бой идет, русские держат аэропорт и отбивают попытки этих захватить его…

Помолчали, переваривая новость. С давних времен русские считались здесь окончательной силой, той, что раз и навсегда устанавливает порядок, об этом старались не говорить вслух, но так оно и было. Если русские держат аэропорт… то рано или поздно, они начнут переброску в страну десантных дивизий. Если эти… правоверные даже будут сопротивляться, все равно русские победят, потому что у них есть боевые самолеты, а это удесятеряет их силы. Возможно, высадка уже начата, а морская пехота высаживается на побережье, в приморских городах. Если это так… то последние очаги сопротивления подавят примерно через неделю… вот только их уже не будет в живых. Гремевшие за стеной едва слышно нестройные залпы лучше всего говорили об этом…

— И ты что, цел остался? — неверяще спросил полковник.

Вместо ответа, из темноты высунулась чья-то рука… схватила его руку. Он ощутил что-то липкое под пальцами…

— Когда машину нашу накрыли попаданием… я уже дверь открыл, собрался прыгать. Взрывом меня наружу выбросило… отделался контузией и легкими осколочными. Эти… расстрелять хотели, потом все-таки сюда отправили… там, среди тех, кто осаждает русских не только персы и эти… есть англоязычные белые… они и командуют. Если бы не они… расстреляли бы меня.

— Кто вас?

— А черт его знает… Может и русские, там у аэропорта мертвая зона… похоже у них гаубицы есть… с беспилотников корректируют.

Но им это уже никак не поможет.

— Что делать будем? — спросил Джавад.

— Тише… — шикнул майор. — Муртаза! Муртаза подойди сюда.

В темноте появился еще один человек, его не было видно, его присутствие просто ощущалось…

— Это Муртаза. Из десанта.

Майор наклонился прямо к уху полковника.

— У Муртазы есть нож, — прошипел он.

— А дальше что? — так же тихо ответил полковник, — ну снимем мы одного из этих…

— У него будет оружие. Пойдем на прорыв.

— Куда? Куда… ты еще не понял ничего, брат? Нам некуда бежать… нас никто не укроет и не спасет. Нас просто все ненавидят. И растерзают, стоит только нам попасть в их руки.

Мутилось в голове… Какая-то фраза не давала покоя, не давала думать, казалось — скажешь это, и все будет в порядке. Но он и сам не мог понять, что это была за фраза.

— Э… ты разве не офицер?

— Офицер… — полковник помолчал, — хочешь, расскажу, что было на площади?

— Говори…

— Там был пацан… — полковник помолчал собираясь с мыслями, — простой пацан… Этот танк… который натворил все это… там было все кровью залито, брат…

— Шахиншах и вправду погиб?

— Погиб, брат, погиб. Не перебивай, прошу тебя, мне и так тяжело собраться с мыслями… там один из экипажей… по одной трибуне осколочно-фугасным долбанули… не собрать потом ничего было, по второй из крупнокалиберного пулемета… кровь рекой текла… так вот… этот танк проломился через ограждение и ушел в парк Шахидов, твои сослуживцы и САВАКовцы бросились за ним… идиоты… танк не остановить автоматом. А потом был этот пацан… Понимаешь, простой пацан! Он где-то подобрал автомат, подобрался к пролому, который сделал танк и выпустил по нам очередь. Понимаешь, это был простой пацан, он подобрал автомат и пошел, и открыл по нам огонь, и мы его убили.

— Ты же знаешь… эти малолетние фанатики… может у него родственника убило.

— Не убило. А убили. Мы убили, понимаешь? Это не случайность, мы убивали людей, и они все нас ненавидят. А этот пацан — это наш народ, он — из нашего народа, и он взял автомат и пошел убивать нас…

— Ты говоришь не так, как подобает офицеру.

— Я говорю так, как подобает персу. Понимаешь, нас все время учили, что мы офицеры — но мы же — и персы, мы из персидского народа. Куда мы пойдем, если наш народ ненавидит нас?

— Прорвемся к русским.

— До них не дойти.

— Возможно, они уже высаживают десант… может быть, их бронеколонны уже в городе.

— И что? Что это изменит? Даже если мы и останемся в живых… я не могу больше, понимаешь, не могу…

Майор помолчал.

— Помнишь моего отца?

— Мусу-джана? Помню, конечно.

— На Каспии его один раз выбросило за борт… он сам мне рассказывал. Был шторм. Он проплыл в шторм несколько миль… но все же он не прекращал грести, пока его не подобрали с катера нефтяников. Мне не нравятся твои слова, они — слова пораженца. И предателя. Хочешь быть с нами — будь. Нет — сиди и дожидайся, пока тебя расстреляют. Это не народ, это чернь. Восставшая чернь. Ничего кроме кнута и пулемета она не понимает, потому что чернь — она и есть чернь. Светлейшего больше нет, но мы, офицеры — есть. И если мы не приведем эту чернь к должной покорности — ничего не будет. Страны не будет, потому что эти — они не способны строить, они способны только разрушать. Хочешь помогать нам — помоги. Нет — сиди с сидящими, сами справимся. Твое слово, брат…

Полковник вздохнул.

— У тебя был мудрый отец, брат. Я помогу тебе — и да простится мне…

Как он и ожидал — за ними пришли довольно скоро, хотя понятие «скоро» в этом каменном мешке было растяжимым, время они знали по часам одного из офицеров, которые не были разбиты или отобраны. У гвардейца, про которого сказал майор, у Муртазы был не нож — а длинная, острая, вшитая в обмундирование спица. Смертоносное, тем не менее, оружие, им запросто можно достать до сердца или до печени, а это — смерть.

Когда за стеной что-то зашевелилось тяжелое — засовов нормальных тут не было, замков тоже и двери импровизированных камер для устойчивости заваливали чем-то тяжелым, все они напряглись. Их было несколько… и каждый знал свою роль. Возможно, здесь есть предатели… даже наверняка есть… но сделать они ничего не успеют.

Открылась дверь — она открывалась наружу, мощный луч света от аккумуляторного фонаря ударил в камеру, слепя узников.

— Выходить! Шестеро на выход!

Как и было оговорено — не вышел никто.

— Выходить! Шакалы…

Гвардейцы решились — один прикрывал второго автоматом, а этот второй вошел в камеру и схватив первого попавшегося, потащил его наружу. При этом — обе его руки оказались заняты, автомат висел за спиной, да и от плачущего, хнычущего врага, которого ты презираешь — вряд ли можно ждать смертоносного удара…

— Пощадите, шейх… у меня есть жена и дети… двое детей, кто их будет кормить…

— Исламский трибунал выслушает тебя, собака… лежать!

Еще один прицелился в того офицера, которого вытащили из камеры, последний из наряда, четвертый, держал дверь, и автомат был у него не в руках, а висел на боку. Ох, расслабились революционные гвардейцы, расслабились…

— Ты! Пошел сюда! Пошел!

Вытащили еще одного…

— Ты! Ты, ты… куда…

Еще одного — вытащили за ноги.

Четвертый — четвертым вытащили Муртазу, он лег у стены внешне неуклюже — но на самом деле из этого положения легко вскочить.

— Ты…

Пятый! Майор Качауи!

Готовность…

Третий, что контролировал пленных офицеров у стены — отошел назад, чтобы дать возможность разместить у стены пятого.

— Шейх, прошу вас шейх! Это все что у меня есть, шейх, возьмите и отпустите меня! Возьмите и отпустите меня!

Один из пленных имел весьма полезную привычку — он носил крупную купюру под каждой из стелек ботинка, так, на всякий случай. Теперь майор, тряся этими двумя купюрами, встал на колени и пополз к третьему, одному из двух, который держал автомат наизготовку и контролировал пленных. Руки его, с двумя зажатыми в них бумажками по десять русских червонцев каждая — были протянуты к конвоиру, но он не чувствовал это как угрозу, хотя руки были у самого автомата. Он знал, что слуги неверных будут молить о пощаде, стараться подкупить их, потому что такова их мерзостная сущность. Об этом предупредил их мулла, и сказал, что тот, кто возьмет хоть туман от неверных — будет поставлен на колени перед строем и расстрелян, как предавший дело ислама.

Еще один стоял в глубине коридора — на всякий случай. Пятый. Но отступать поздно — расстреляют, что так что так…

— Мне не нужны твои грязные деньги, трусливый шакал! — наслаждаясь своей властью, сказал молодой боец исламской революции.

Майор левой рукой блокировал автомат, схватив его за ствол и отводя от себя, правую выбросил вперед, сжатой в кулак — и сильно рванул за ствол автомата на себя. Автомат висел на ремне, боец потерял равновесие — и упал на кулак майор, врезавшийся ему в горло. Исламист страшно захрипел, стараясь схватить хоть немного воздуха — гортань была разбита и мгновенно распухла, перекрыв доступ кислорода к легким. Прием этот придумали русские, уже давно — как раз для таких случаев, последователи Мохаммеда обычно казнили своих жертв, поставив их на колени… и вот для этого-то русские придумали такой прием, как можно с голыми руками перейти в наступление с этой позиции…

Боец повалился на него — и принял в спину пули, которые предназначались для майора — пятый, страхующий открыл огонь, но с одной стороны был один из своих, а с другой — открытая дверь камеры, наполовину загораживающая сектор обстрела. И тем не менее — он решился стрелять и выстрелил несколько раз одиночными, стараясь нащупать цели… что-то сильно ударило майора, едва не повалив на землю, от боли потемнело в глазах, но он знал что нельзя отступать. Он умудрился дотянуться до пистолетной кобуры на боку уже мертвого, но все еще прикрывающего его своим телом бойца… и выстрелить дважды в конец коридора.

Муртаза, воспользовавшись тем, что конвоиры отвлеклись на секунду на свалку, изо всех сил схватил одного, а второму успел, поднимаясь, всадить спицу с обратной стороны коленного сустава, парализовав ногу и задев нервные связки. В этот же момент, полковник изо всех сил ударил ногами в дверь, выбивая ее из рук четвертого и тоже бросился в коридор. Под руку ему попался один из конвоиров, он был на удивление невысоким… но сильным, а полковник был смертельно уставшим голодным и злым… Они упали на пол, и полковник оказался сверху… и он гвоздил его, бил головой о бетон, пока тот не обмяк, и не перестал сопротивляться.

В коридоре грохнули выстрелы, два, один за другим…

— Открывайте камеры! Быстрее! Блокировать коридор!

Это была не тюрьма, это был стадион, и он совершенно был не приспособлен для содержания арестантов. Если в тюрьме взбунтовавшийся блок можно было быстро отрезать от остальных — то тут такой возможности не было.

— Поднимайся! — чья-то рука оторвала полковника от его жертвы, другая сорвала автомат, затем сунулась к пистолету — держи!

Полковник взял пистолет, ощутил его привычную тяжесть… потом посмотрел вниз, и понял что тот, кого он убил, растерзал на этот грязном бетонном полу был подросток. Подросток, которому кто-то дал автомат и головную повязку с изречением из Корана… и отправил убивать неверных. Может ли быть что-то страшнее этого[617]?

— Что встал, пошли!!!

Автоматные очереди хлестнули по ним на выходе из коридора и заговорили автоматы в ответ. Несколько человек упали и с той и с другой стороны — но из камер вырывались все новые и новые пленники, они бежали вперед… кто-то погибал под пулями, кто-то подхватывал их оружие, и продолжал стрелять… людской вал накатывался на еще живых защитников коридора… и их оружие тоже становилось трофейным… все больше и больше офицеров получали возможность умереть в бою, а не под пулями расстрельной команды… вместе с ними были и гражданские… но и они стреляли или просто умирали… Тех, кто защищал коридор — а среди них было несколько подростков — забивали ногами, не желая тратить патроны… кровь защитников исламской революции и кровь погибших в этом проклятом коридоре смешалась в одну жуткую, липкую, остро пахнущую густую массу, покрывавшую во многих местах пол…

Полковник, уже раненый, но не выпустивший свой пистолет шел в первых рядах, потому что был вооружен. Он уже успел убить двоих, одного там, у камеры, а одного из пистолета дальше — и продолжал идти вперед, сражаясь за свою жизнь до конца. Адреналин бурлил в жилах, и он не думал ни о чем, ни о народе, ни об убитых — только вперед…

Они выскочили на лестницу, там их уже ждали… в них начали стрелять… полковник тоже выстрелил… и увидел, как от его пули повалился на ступени коренастый бородач с автоматом, а из пробитой сонной артерии на стену хлынула кровь, раскрасив ее жутковатым багровым узором… кто-то упал рядом… но сзади напирали, и остановиться было уже нельзя. В самом низу в него попала пуля, и он устоял на ногах… а толпа вынесла его к выходу… где обычно собирались футбольные команды… а там были бородачи, уже успевшие занять позиции, и гражданские, кто с оружием, а кто с палками. И в едином порыве загрохотали автоматы с обеих сторон, и две толпы в порыве безумной ярости, топча своих же убитых, и живых ринулись навстречу друг другу…

Но полковник этого ничего не увидел, он не увидел того жуткого месива, когда исламисты-фанатики, с ножами камнями и палками, сметя собственную линию стрелков, ринулась на восставших офицеров и сторонников шахиншаха. Он не видел этой бойни, как в безумном порыве убивали друг друга живые, стоя на ковре из мертвых, и кровь хлюпала под ногами, а патронов не было ни у той, ни у другой стороны и автоматы использовали как дубинки. Он не видел этого, потому что честно справлял офицерскую службу, и Бог избавил его от этого зрелища.

Полковник Реза Джавад был убит.

Но так — погибнуть с оружием в руках, защищая свою жизнь — повезло далеко не всем.

Если разобраться, то погибнуть так, как погибли эти офицеры персидской армии и Гвардии, пусть и в безнадежной, но смелой попытке защитить свою жизнь, лицом к опасности и стоя на ногах, а не на коленях — было достойно. Именно достойно, достойно мужчин и военных, иногда лучше умереть так, чем жить как-то по-другому. Пусть они в последний раз выступили против народа… да какой к чертям народ, господа! Разъяренная, анархичная толпа, вооруженная автоматами с разгромленных складов и громкими лозунгами, толпа, ведомая очередным лжепророком «к светлому будущему» во всемирном исламском Халифате, представляющем из себя буквальное воспроизведение первых четырех халифатов древних веков. Это были люди, которые не хотели тянуться вслед за стремительно убегающим вперед по пути технического прогресса миром — это были люди, которые хотели утянуть мир за собой, в пучину простоты и архаизма. По сути — это был предсмертный вопль малограмотных, часто деклассированных людей, которых легко оболванить религиозными лозунгами, и которые испытывали ненависть и страх к образованным, принадлежащим к новому поколению людям. Таких людей они боялись — и убивали…

Гражданского инженера Джафара Ад-Дина схватили прямо на объекте, который он возводил — на новой очереди очистных сооружений, предназначенных для строящегося городского района Тегерана. Потом, уже в камере, более опытные, умудренные жизнью сокамерники рассказали ему о том, что скорее всего на него донесли его же рабочие: нанятые из глубинки бывшие крестьяне — феллахи. Когда он подъехал к огороженному забором из сетки-рабицы объекту — будучи несведущим в революционной борьбе человеком он искренне считал, что новый очистительный комплекс в равной степени будет нужен новой власти, как и старой, и потому он пошел на работу, вместо того чтобы бежать из страны — весь забор был завешан грубо нарисованными плакатами религиозной тематики. Поскольку, для плакатов использовали изоляционный материал, стоящий денег — он выругал рабочих, которые сделали это и приказал снять все плакаты и приступать к работе. Через час подъехали революционные гвардейцы, самому старшему из которых было чуть больше двадцати лет.

Вот сейчас он и сидел в импровизированной камере, вместе с двумя десятками таких же несчастных, совершивших что-то, что по прежним меркам было либо поощряемо либо просто на это не обращалось внимания — и ждал своей судьбы. Все его мысли были только об одном — об оставшейся без его попечения семье.

Когда открылась дверь, и луч фонаря ударил в камеру, слепя несчастных, он уже знал, что это — за ним. Словно шепнул кто-то на ухо.

— Ад-Дин! — заорал гвардеец, они всегда орали, почему-то среди них было нормой разговаривать громко, даже орать — на выход.

Пожав чью-то протянутую руку, инженер пошел навстречу своей судьбе…

На выходе его больно ткнули в спину стволом автомата, конвоиров было трое, да один страхующий — это на него на одного. Прорыв офицеров, которым удалось убить не меньше четырех десятков гвардейцев, не считая защитников революции, многому научил новую власть, и теперь они соблюдали с пленниками известную осторожность.

— Шагай, жидовский шпион! — сказал кто-то сзади, злоба буквально звенела в голосе.

— Я такой же как и вы перс…

Ответом был новый удар в спину, уже более болезненный.

Комната, в которую его привели, использовалась под исламский трибунал — хотя раньше тут было что-то вроде разминочного спортзала, даже спортивные снаряды не успели убрать. Стол, стулья, наскоро намалеванный черный флаг, штатив с видеокамерой, скорее всего с разгромленного магазина. Инженер не знал, что сейчас по всем каналам телевидения — которые еще работали — только и передают, что чтение Корана, да отрывки с таких вот революционных трибуналов, перемежаемые истерическими выступлениями апологетов новой власти. Постоянно говорили про Махди, но где он — никто не знал, на телеэкране он лично до сих пор не появился.

— На колени!

— Что?

Двое гвардейцев сноровисто поставили его на колени, перед новоявленным трибуналов, в котором заседали какой-то мулла и двое бородачей, у которых на головах были повязки с изречениями из Корана. Коран же, совокупно с томами шариата лежали на столе трибунала, заменяя собой все существовавшие закона.

— Говори — во имя Аллаха! — прошипел конвоир.

— Во имя Аллаха! — опасаясь получить новый удар, инженер сказал это.

Мулла благосклонно кивнул, и это вселило в душу испуганного (не будем душой кривить, смертельно испуганного и отчаявшегося уже) человека какую-то надежду.

— Твое имя? — сказал мулла.

— Джафар Ад-Дин.

— А имя твоего отца?

— Мухаммад Ад-Дин.

Судья почесал короткую, ухоженную бородку, ею он сильно выделялся среди остальных, заросших вонючими, нечесаными бородами.

— Твой отец был араб?

— Да, но мои предки жили в этой стране на протяжении поколений.

Инженер уже понял к чему идет дело — в Персии арабов было меньшинство, но с тех пор как Персия попала под русский вассалитет — их стало больше. Персы ненавидели арабов, а арабы — персов, потому что арабы считали персов идолопоклонниками, а персы арабов — отсталыми.

— И моя мать была персидской крови — добавил Ад-Дин.

— По твоему лицу это заметно… — сказал судья — ты больше похож на одного из нас, но это не имеет никакого значения, ведь правоверные братья друг другу! Скажи — когда ты последний раз посещал мечеть?

Инженер решил не кривить душой.

— Два месяца назад.

— А как часто ты делаешь намаз?

— Увы, работа не позволяет мне делать намаз чаще, чем дважды в день, стройка отнимает все свои силы.

Отвечая так, инженер и не думал, что сам подписывает себе приговор. Просто он, как разумный и образованный человек, не мог поверить, не мог дойти своим умом до того, что за два намаза в день вместо пяти могут приговорить к смертной казни.

— А жертвовал ли ты деньги на нужды больных и немощных?

— О да, я делал это каждый раз как получал жалование, потому что это — угодно Аллаху.

Мулла согласно кивнул.

— Это и впрямь угодно Аллаху.

Наступила тишина. Только суетились мухи в душном, стоячем воздухе зала, да переминались с ноги на ногу конвоиры. Судья и заседатели трибунала с интересом знакомились с каким-то делом в черной, клеенчатой папке.

— Знаешь ли ты такого Йегуду Натансона? — спросил судья.

— Вы имеете в виду инженера Натансона? — Ад-Дин по-прежнему ничего не понимал — это главный инженер проекта и мой начальник.

— То есть, этот самый Натансон является вашим начальником?

— Да, но в чем…

Взгляды, которыми обменялись судья и заседатели, не понравились инженеру, но он не мог понять, что в этом такого. Натансон имел десятый разряд в корпусе гражданских инженеров и на законном основании мог руководить проектом.

— А это инженер Натансон приказал вам сорвать со стены плакаты, прославляющие Аллаха, Единого Судью в день Суда?

— Нет, я сделал это сам.

— Но почему? Может быть, вам не понравилось то, что там написано?

— Потому, господин судья, что материал, на котором они были написаны, стоит по сорок туманов за стандартный лист, а это дорого. Если писать на таких листах и развешивать их по заборам — то мы выбьемся из сметы, и заказчик не заплатит за дополнительные расходы…

— Понятно… А с какой целью перед вашим арестом вы приказали рабочим расчищать площадку и убрать кран?

— Потому что кран был нужен в другом месте, здесь он свою работу уже выполнил.

Судья и заседатели снова переглянулись.

— А не потому, чтобы на этом месте было удобно сесть вертолетам?

— Каким вертолетам? — не понял Ад-Дин?

— Ну… к примеру русским вертолетам.

— Причем тут вертолеты? Это строительная площадка, зачем там вертолеты?

— Русские вертолеты. Вертолеты с русскими десантниками-муртадами, чтобы они высадились прямо в городе и убивали правоверных. Вы для этого приказали расчистить площадку, инженер Ад-Дин?

— Что за чушь? — возмутился инженер — на том месте, где я приказал расчистить территорию, должны были строиться отстойники. Завтра туда должна были пригнать скреперы и начать вынимать грунт, причем здесь вертолеты?

Судья вздохнул.

— Признание облегчит вашу вину, обвиняемый…

Он уже говорил не как мулла, а как настоящий судья, видимо научился за последнее время.

— Да в чем мне признаваться?! — взорвался инженер — я строил очистительные сооружения, понимаете?! Очистительные! Сооружения! Они для того, чтобы город не тонул в дерьме, простите! Я просто инженер, и я не интересуюсь ни политикой ни чем иным! Какие вертолеты, я и думать не думал про вертолеты. И как вертолеты должны были узнать, где именно им садиться, позвольте спросить?

— Например, через инженера Натансона, жида и русского шпиона, с которым вы вступили в сговор с целью уничтожения правоверных.

— Что за чертовщина!? Приведите Натансона, пусть он ответит! Он просто мой начальник по стройке и все, о Аллах, какие шпионы!?

Судья махнул рукой.

— Приведите!

Когда в комнату, где происходило судилище, втолкнули Натансона — инженер Ад-Дин не узнал старика. Натансон был самым опытным строителем в этих местах, он строил дворцы для самого шаха, и пользовался общим уважением, а теперь… лицо его было сине-багровым от побоев, глаза полузакрыты. Передвигался он только при помощи гвардейцев, которые держали его под руки, дышал с хрипом и с каким-то бульканьем.

— Дайте стул жидовскому шпиону! — распорядился судья.

Один из гвардейцев пододвинул стул, другой толкнул на него старика и встал за спинкой стула…

— Натансон, вы узнаете человека, который находится справа от вас?

Старик закашлялся, гвардеец ткнул его в спину.

— Отвечай, сын шакала, жидовская морда!

— Да, знаю… — продолжая кашлять, ответил Натансон.

— Кто этот человек?

— Это инженер Ад-Дин…

— Он тоже был в вашей преступной организации, нацеленной на удушение исламского халифата?

— Да, был…

— Что вы говорите… — возмутился Ад-Дин и удар в спину получил уже он.

— Молчать, пока говорит суд! — сказал судья — Натансон, когда вы завербовали в свою жидовскую подпольную организацию предателя Ад-Дина?

— Год назад.

— Не слышу!

— Год назад! — громче сказал старик.

Инженер Ад-Дин не верил своим ушам.

— Для чего вы его завербовали…

— Чтобы… отравить всех…

— Каким образом отравить?

— Мы… строили объект… когда он был бы построен… он бы стал рассадником заразы… эти чаны с нечистотами… мы хотели добавить туда болезни…. чтобы все болели… чтобы вымер весь Тегеран.

Ад-Дин не успел открыть рот, чтобы возразить — от нового удара в спину перебило дыхание, потемнело в глазах.

— Для чего вы собирались воплотить в жизнь этот чудовищный план?! Что вы этим хотели добиться, Натансон?

— Чтобы вымерли… и персы, и арабы… правоверные. А на их земле поселились евреи…

— А для чего инженер Ад-Дин приказал выравнивать площадку на стройке?

— Это я ему приказал…

Старик говорил все более бессвязно и тихо.

— Для чего? Для чего, Натансон?

— Чтобы сюда могли сесть… вертолеты…

— Какие вертолеты? Говори!

— Вертолеты… русские… среди русских много евреев… и царь у них еврей… по бабушке… он еврей и помогает евреям…

— Да что все это значит?! — заорал Ад-Дин и попытался встать, но был остановлен — какие вертолеты, какие евреи?! Эти сооружения — как раз для того, чтобы не распространялась зараза от грязи, как вы этого не понимаете?!

Судья махнул рукой.

— Уведите!

Точно также старого Натансона подхватили под руки и куда-то утащили.

— Может быть, вы теперь признаетесь в своих злодеяниях? Может быть — жиды обвели вас вокруг пальца. И вы сами не ведали, что творите? Жиды очень лживы и злонамеренны, они могут ввести в заблуждение даже правоверного.

— Да мне не в чем признаваться! Какие болезни, если эти сооружения не построить, они как раз и будут, болезни! Зачем вы мучаете Натансона, это же лучший строитель к югу от Каспия, кто будет строить, если не он?

— Найдутся. Нам не нужны такие строители. Итак — вы не признаете то, что в жидовском сговоре хотели уморить болезнями правоверное население Тегерана, а потом — приказали расчищать площадку для вертолетов?

— Это чушь! Я требую судить меня нормальным судом. Пусть придет кто-то из строителей, он скажет, что все это чушь! Да выслушайте же меня!

— Уже выслушали, проклятый поджидок! Ты, Джафар Ад-Дин, сын Мухаммада, в злонамеренном сговоре с жидами пытался отравить население всего Тегерана, чтобы заселить эту землю, предназначенную самим пророком к заселению правоверными — жидами! А потом, когда несчастный персидский народ, ведомый лучшими взбунтовался и сбросил иго жидов и неверных — ты и другие жиды решили снова покорить его, призвать на помощь русского царя, правителя Иттихад-е-руси, жида по крови и защитника жидов с тем, чтобы лилась кровь правоверных! Ты, Джафар Ад-Дин будешь казнен при стечении народа, а народу — расскажут о твоих преступлениях, чтобы жиды больше никогда не взяли над правоверными власть!

Вместо ответа инженер вскочил — даже мышь, если загнать ее в угол становится опасной — и бросился на судью. Но конвоиры, очевидно, были готовы к этому — повалив его на пол ударами прикладов, они начали избивать его ногами. К избиению присоединились и «гласные»[618], на месте остался только судья.

Устав пинать поверженного врага правоверных ногами, один из гвардейцев взял его за ноги, и поволок к выходу, а второй пошел следом. Так они и проволокли его коридорами, дабы вытащить на свет божий, в чашу стадиона.

Удивительно — но стадион был полон, при том, что его вместимость составляла пятьдесят тысяч — свободного места не было. Никто не работал, и ничто не работало, люди стягивались туда, где творилась история, ибо народ любит кровавые зрелища. Толпу едва сдерживало оцепление из гвардейцев, и никто даже не думал о том, что лучше бы находиться подальше от этого стадиона, потому что стадион, равно как и небоскребы делового квартала с их вертолетными площадками на крышах — отличное место для посадки вертолетов с десантом. А русские вертолеты — даже десантные — вооружены несколькими пулеметами и пулеметчики долго не будут размышлять — при первом выстреле в них с земли они откроют огонь.

Инженера Ад-Дина вытащили на траву стадиона и бросили рядом с такими же как он бедолагами, ожидать исполнения приговора. Приговаривали тут много, и в арсенале самозваных судей был только один вид наказания — смерть, и каждый расстрел толпа встречала восторженным ревом, а заседания революционного исламского трибунала кроме телевидения транслировались на большой экран, на котором раньше отражались результаты матча, да еще со звуком. Короче говоря — толпа (не люди, а именно толпа это принципиально разное) во все времена — всегда жаждали хлеба и зрелищ. Хлеб пока еще был, он должен был кончиться позднее, а зрелищами новая власть обеспечивала в избытке.

Наконец прозвучала, многократно усиленная громкоговорителями и его фамилия.

— Инженер Джафар Ад-Дин, сын Мухаммада, изобличен в том, что пытался совместно с жидами уморить население Тегерана болезнями, и заселить Персию жидами, а также в том, что хотел расчистить площадку для вертолетного десанта муртадов. Приговорен к смерти, да смилуется над ним Всепрощающий!

Толпа на трибунах взревела от восторга, над людской массой колыхались зеленые и черные флаги.

Двое боевиков в масках подняли Ад-Дина и подтащили его к остову футбольных ворот с сорванной сеткой, и приковали его наручниками к одной из цепей, свисавшей с верхней перекладины ворот. Земля здесь была столь увлажена — что под ногами хлюпало, ноги разъезжались. И увлажнена она была не водой.

Напротив выстраивался расстрельный взвод — в него частенько попадали те, кто был на трибунах, за это даже давали взятки ревгвардейцам — за право поучаствовать в расстреле.

— Целься!

Инженер Ад-Дин поднял голову к небу, к беспощадному, слепящему солнцу — и сумел разглядеть в бездонном, бледно-голубом небе небольшую, почти незаметную в солнечных лучах точку, даже не точку, а крестик, толщиной тоньше человеческого волоса. Просто удивительно, что делает с людьми ожидание смерти — никто не смог бы разглядеть это, да еще при солнце в зените — а он смог. Он не знал, что в этот момент, в его лицо всматриваются сразу несколько человек, находящихся в комнате, примыкающей к залу боевого управления Генерального штаба, причем ни один из этих людей званием не был ниже генерала. Среди них был и среднего роста, бородатый, сильно поседевший за последние годы, но все еще крепкий и держащий выправку человек, в накинутой на плечи шинели и форме Казачьей конвойной стражи без знаков различия. Этот человек искренне переживал за то, что происходит там, на залитом кровью стадионе, за несколько тысяч километров от столицы огромного государства, которым он правил. Если бы он мог — он бы помог этому бедолаге, и всем другим, кто был захвачен кровавым вихрем исламской революции — собственно говоря, именно это он собирался сделать. Но в данный момент — он не мог этого сделать, ибо он не был всесилен. Всесильным был только сам Господь…

Парящий над Тегераном на высоте двадцать одна тысяча метров стратегический разведывательный беспилотный самолет типа «Лунь» продолжал бесстрастно фиксировать своей высококачественной оптикой все, что происходило на земле, передавая эту информацию сплошным потоком на «Легенду», и дальше — адресатам по особом списку, в том числе в Генштаб. Еще несколько таких же самолетов висело над всем Востоком, сменяя друг друга как на конвейере, и передавая нужную Генштабу информацию в режиме реального времени. Кое в чем судья исламского трибунала был прав — готовилось вторжение.

— Пли!!!

* * *

— Это безумие… — Государь отвернулся от экрана, где повисло изрешеченное пулями тело — что они хотят? Они убивают друг друга!

— Это безумцы… — сказал кто-то.

— Но к власти-то они пришли, — как бы между прочим заметил Вольке, обрусевший немец, один из тех, кто присутствовал на подобных совещаниях в обязательном порядке.

— Пришли…

Государь сел на свое место во главе стола, поспешно рассаживались генералы и адмиралы.

— Вначале — по операции. Господин Воронцов, доложите.

Адмирал флота Воронцов, начальник главного оперативного управления флота протянул руку к телефонной трубке.

— Карту номер два, извольте.

Изображение стадиона на экране сменилось картой региона, испещренной условными знаками. Адмирал подошел к экрану, начал докладывать оперативную обстановку в регионе, пользуясь лазерной указкой.

— На сегодняшний день обстановку можно охарактеризовать как сложную, требующую крайней осторожности в принятии тех или иных решений. Расположение наших надводных сил на сегодняшний день такое…

Лазерный зайчик заметался по карте.

— По состоянию на пятнадцать ноль-ноль авианосная группа, возглавляемая авианосцем «Цесаревич Николай» прошла Суэцким каналом и в течение ближайших двух часов должна выйти в район сосредоточения в Красном море. Там уже находится десантный вертолетоносец «Адмирал Александр Колчак», на котором значительно усилена ударная компонента — мы перегнали на него восемь дополнительных ударных вертолетов. Вместе с «Николаем» Суэц прошел тяжелый десантный корабль «Москва» с усиленным полком морской пехоты на борту и средствами высадки. В район сосредоточения уже переброшены части спецназа, они базируются на средний десантный корабль «Адмирал Нахимов» и должны будут обеспечить высадку основных сил. Еще один тяжелый десантный корабль — «Великий Новгород» — прибыл в район ранее, он вооружен двумя двухорудийными установками калибра сто пятьдесят два и ракетами «море-поверхность» вертикального старта, он может поддержать высадившийся десант, коли в этом возникнет потребность.

Далее, господа офицеры. В международных водах, в двухсотмильной зоне уже находятся четыре авианосные группы потенциального противника. Это британские «Куин Виктория» и «Кинг Эдуард» и американские «Флорида» и «Пенсильвания». Их поддерживает линкор «Техас». В то же время, наш линкор «Александр Третий» прибудет в район только завтра, ориентировочно в восемь ноль-ноль по петербургскому. Таким образом — у нас есть один авианосец и три тяжелых и средних десантных корабля, в том числе один с повышенными возможностями противокорабельной борьбы — против четырех авианосных группировок и линкора противника.

— Это рискованно, — подал голос император, — мы подставляем свои силы под удар.

— Да, ваше Величество, рискованно, но Морской генеральный штаб считает, что ответ должен быть ассимметричным. Они стягивают в один район все свои силы, они перебросили через Панамский канал на Тихий океан Луизиану и Гуантанамо, создав огромную группировку с включением туда пяти крупных десантных кораблей — доков. Я отдал приказ готовиться к сбор-походам флотам Атлантического и Тихого океанов. «Цесаревна Ксения» и «Императрица Екатерина Великая» на Тихом океане выйдут уже сегодня и, в сопровождении пятой дивизии подводных лодок займут позиции в южной части Тихого океана, тем самым они создадут угрозу Седьмому флоту САСШ и британским силам, базирующимся на Гонконг. «Император Николай Первый» с приданными ему силами будет контролировать Средиземное море, где у британцев есть жизненно важные интересы, но их нечем теперь защитить. При необходимости — он пройдет либо в Атлантику, либо в Красное море на усиление имеющейся там группировки. Флот Атлантического океана силами первой дивизии линкоров и трех авианосных групп уже вышел, с задачей выйти на оперативный простор в Атлантику, занять позиции по плану Завеса, быть готовым атаковать как североамериканцев, так и британскую метрополию. Одна авианосная группа у нас уже находится в Атлантике — итого четыре авианосца. При необходимости — мы отрежем сконцентрированные у наших берегов объединенные британо-американские силы, как со стороны Тихого океана, так и со стороны Атлантического, создадим угрозу как метрополии, так и обоим побережьям Североамериканских соединенных штатов. Восьмая дивизия подлодок вышла в поход вместе с объединенной эскадрой от северных причалов, девятой дивизии, сменяющейся с дежурства, приказано оставаться на местах, менять экипажи и пополнять припасы будем прямо в море. На Втором и Шестом флотах САСШ в Атлантике остались всего два авианосца, в том числе — устаревший «Коралл Си», защитить свои берега от действий русской объединенной эскадры они не смогут и знают об этом. Таким образом, мы не наращиваем силу против силы — а в ответ на создание угрозы нам на Востоке — создаем угрозу нашим противникам в другом месте, заставляя десять раз подумать, прежде чем рисковать.

— Но как быть с нашими силами в Красном море? Получается, господа, мы сознательно их подставляем?

— Никак нет, Ваше Величество. Я отдал приказ всем силам, там сконцентрированным, пройти Ормузский пролив и укрыться в Персидском заливе. Так они получают преимущество — ни британцы, ни американцы не осмелятся сунуться следом, и уже не смогут атаковать на открытой воде. Они не смогут сблизиться с нами, применить линкоры, им придется действовать над сушей — а это усложнит действия летчиков палубной авиации. К тому же — мы можем бросить против них бомбардировщики, вооруженные противокорабельными ракетами, базирующиеся на берегу. Признаться, я весьма удивлен действиями Первого морского лорда[619], сконцентрировавшего такие силы в таком месте, лишив их возможности маневра.

— Вы понимаете, почему он так поступает?

— Объяснение одно — они готовят вторжение. Североамериканцы бросают сюда десантные корабли набитые морской пехотой.

— Есть какие то признаки, указывающие на подготовку вторжения?

— Нет. Они ведут себя подчеркнуто корректно. Их самолеты производят полеты над морем — но в запретные зоны не суются и даже не пытаются прощупать наше ПВО. Для полетов они вообще уходят на восток, ближе к Индии.

— Тогда почему они так действуют? Они что — не понимают, что в случае нападения на нас им придется иметь дело не только с авианосной авиацией — но и с базовой? Они не понимают, что мы отрежем их эскадру от их берегов? Они не понимают, что мы действуем со своего берега и у нас линии снабжения намного короче? Они, наконец, не понимают, что могут получить ответный удар в другом месте?

— У меня нет ответа на эти вопросы, Ваше Величество.

— Константин Гаврилович?

Начальник главного разведывательного управления Генштаба пожал плечами.

— Ваше Величество, у нас нет свидетельств о подготовке вторжения. Напротив, они готовятся к некоей миротворческой операции, господин Юсупов об этом доложит лучше.

Все взгляды обернулись на князя Юсупова, который еще больше растолстел, и стал еще более желчным с годами…

— Британский Форин-офис, — князь произнес это так, как он бы произнес название борделя, с гадливостью в голосе, — внес в Лигу Наций предложение о направлении в зоны вооруженного мятежа в Виленском крае и в Персии международного контингента для стабилизации ситуации и недопущения распространения вооруженного конфликта на территорию других государств. Их поддержала Балльплатцен[620], причем очень активно, пообещав предоставить войска для высадки в Варшаве. Сегодня утром я направил в Лигу наций и всем заинтересованным государствам меморандум, в котором мятежи объявляются нашим внутренним делом, а так же указывается, что Российская империя не нуждается в какой-либо помощи для решения своих внутренних дел. Что же касается Вашингтона — мы получили оттуда ответ, что концентрация сил вблизи наших территориальных вод является не недружественным и провоцирующим обострение обстановки в регионе актом — а наоборот актом миротворчества. Они хотят так защищать судоходство и не допускать пиратства.

— Пиратства? Какого пиратства?!

— Они опасаются, что с территории Персии могут производиться пиратские нападения на следующие через Ормузский пролив танкеры.

— И как они собрались предотвращать пиратство?

— Они не уточнили.

— Кто командует объединенной эскадрой?

— Сам сэр Алистер Черчилль, Ваше Величество, девятый герцог Мальборо, пэр Англии, — мгновенно ответил Воронцов.

— Второй Морской лорд… Они придают этому региону чрезвычайно большое значение в своих планах, если у эскадры такой командующий.

Британский командующий эскадрой был многим хуже североамериканского — британцы были известны своей привычкой лезть напролом, очертя голову. Только атака легкой бригады в Крыму чего стоила.

— План адмирала Воронцова принимается как основной, — сказал Государь, — главному оперативному управлению Морского генерального штаба повелеваю согласовать свои действия с военным министерством и с Генеральным штабом. Теперь что касается наземной составляющей. Господин Вольке, доложите.

Карту на экране снова сменили.

— Прежде всего, господа, относительно текущей обстановки в Персии и регионе в целом. В Афганистане — продолжаются межрелигиозные и межплеменные столкновения, верх явно берут агрессивные исламисты суннистского толка, объединившиеся с частью малишей — шиитских племенных формирований самообороны. Власти в стране фактически не существует, часть подразделений армии, полиции, службы безопасности разбежались, часть — превратились в банды и принимают активное участие в конфликте. Не побоюсь сказать, что в Афганистане сейчас идет гражданская война. Британцы ведут себя на удивление пассивно, ограничиваясь бомбовыми ударами, причем интенсивность их невысока, и эвакуацией населения. Часть британцев эвакуировать не успели, скорее всего, они уже погибли. Того, что можно назвать законной властью в стране не существует, потому как страна осталась без династии. Ни сам король, ни его брат, который всеми рассматривался как преемник, не оставили законных наследников престола, потому как оба содержали гаремы, в которых в основном находились дети. По данным разведки количество возможных наследников короля превышает полтора десятка — но ни один из них не рожден в браке и не имеет права претендовать на престол. Это делает невозможным объединение остатков армии и спецслужб на монархической платформе.

Продолжается шестое восстание в зоне племен в Индии, британцы активно используют против восставших артиллерию и авиацию. Ковровыми бомбардировками они вытесняют восставших в Афганистан, где их никто не ждет, а из Афганистана в свою очередь, происходит вытеснение населения в сторону Персии. Граница прорвана во многих местах, вместе с беженцами в Персию переправляются не только вооруженные банды исламистов — но и целые воинские части бывшего афганского правительства. Помешать этому процессу мы не можем, потому как бандиты прикрываются беженцами и местными жителями. Северная граница с зоной конфликта полностью перекрыта, подтягиваются дополнительные части с целью предотвращения возможного прорыва сил боевиков и частей афганской армии в южный Туркестан. Отмечается увеличение интенсивности и частоты обстрелов пограничной зоны, попытки прорыва на нашу территорию крупных сил наркомафии с отвлекающими ударами по другим заставам, в связи с этим пограничникам отныне разрешено вести огонь по сопредельной территории, с целью уничтожения накапливающихся в пограничной полосе сил. Отмечена так же активизация исламских экстремистов на всей территории Туркестана, мы не исключаем возможной крупномасштабной вылазки с расчетом на дестабилизацию всего региона и соединения с исламскими экстремистами Афганистана и Персии. Для предотвращения этого все наличные силы региона переведены на казарменное положение, начата эвакуация семей нижних чинов, в регион перебрасываются дополнительные части, начата выдача оружия казакам по штату военного времени. К обеспечению безопасности привлекаются члены Императорского стрелкового общества.

Что касается самой Персии. В настоящее время там находятся три дивизии полного штата, в затруднительном положении лишь тридцать третья, расквартированная в окрестностях Тегерана и вынужденная своими силами удерживать аэропорт Мехрабад. Табриз и Бушер находятся в наших руках, отмечены атаки на наши соединения, которые успешно отбиты, в указанных районах правопорядок обеспечивается частями русской армии. Из обоих названных районах производится эвакуация русских, иностранных подданных, а также персов, кто изъявил желание покинуть страну. Из Тебриза эвакуация производится в район Баку, из Бушера — в район Басры.

Теперь о положении тридцать третьей дивизии. После начала вооруженного мятежа командир дивизии генерал Аслан отдал приказ одному из полков дивизии выдвинуться, занять и удерживать аэропорт Мехрабад. Приказ был выполнен — но занявший позиции полк оказался блокированным и отрезанным от основных сил дивизии. По полку производится постоянное огневое воздействие, в нижних чинах есть потери, но позиции удерживаются. Вчера была проведена операция по снабжению — с помощью десантных платформ с транспортных самолетов с предельно малой высоты было сброшено триста тонн различных грузов, это сняло проблему с нехваткой боеприпасов и продовольствия. По самолетам, проводившим сброс грузов, также оказывалось огневое воздействие, есть убитый и восемь раненых, но ни один самолет потерян не был, и поставленная задача была выполнена. Сегодня будет проведена повторная операция по снабжению, доставленного должно хватить как минимум дней на десять. Вместе с боеприпасами и продовольствием мы перебросили осажденному полку минометы, крупнокалиберные пулеметы и автоматические гранатометы с несколькими боекомплектами на каждый ствол, это там нужнее всего и поможет укрепить полевые позиции.

По основным силам тридцать третьей дивизии — они отрезаны в месте дислокации, постоянно подвергаются обстрелу, попытка лобового ночного штурма отбита, часть ведет постоянную контрабатарейную борьбу. Им на сегодняшний день удалось доставить около четырехсот тонн грузов, два транспортных вертолета потеряны. С целью облегчить положение блокированных частей сегодня, по позициям осаждающих был нанесен ракетно-бомбовый удар.

Вольке замолчал, ожидая реакции Государя на самоуправство.

— Правильно сделали, — несколько безразличным тоном сказал Государь, — при обострении обстановки повторите.

— Есть, Ваше Величество. Теперь что касается происходящего в стране. Режим рухнул, окончательно подтверждена информация о том, что погиб не только шахиншах, но и наследник престола, принц Хусейн. Информация получена от нашего посла в Тегеране, господина Воронцова, он доставлен эвакуационной группой с тяжелым ранением.

— Как он? — спросил император скорее не для себя, но для начальника главного оперативного управления МГШ, находящегося здесь же.

— Поправляется, Ваше Величество. Ранен в спину, довольно тяжело — но в сознании и опасности для жизни нет. По его словам ему удалось спасти принца Хусейна во время террористической акции на параде, но уже на территории посольства принц был убит одним из сотрудников русского посольства, персом, из обслуживающего персонала. Сам посол был тяжело ранен и не мог ничего сделать.

Государь покачал головой. Выстрел в спину — есть ли что ниже? И тем не менее — для этих, которые вопят об Аллахе — он вполне допустим. Он не проявлял недовольства по поводу посла Воронцова, хотя задание он не выполнил, по крайней мере, частично не выполнил, не сумел предотвратить взрыв. Но ведь его ориентировали на Междуречье, да и сделал он все что мог, вытащил принца живым с гиблой площади, с кровавого парада, и если бы не предатель, обожающий стрелять в спину…

— Пошлите ему записку от меня. Приказываю срочно выздороветь и заступить на службу. Людей не хватает.

— Так точно. Теперь что касается Тегерана. Эвакуация посольства и дипломатического квартала проведена на редкость успешно, у нас нет даже погибших. А вот что касается городка Атомстроя, известного как Екатеринбург-1000…

Вольке замялся.

— Не приходится сомневаться в том, ваше Величество, что весь персонал городка находится у экстремистов в заложниках. Более того — часть заложников вывезена из него и распределена по Тегерану с целью не допустить удара по городу или высадки десанта. Мы не знаем, где находятся эти люди, как с ними обращаются, и сколько из них еще остается в живых. Мы получили угрозы казнить заложников при начале вторжения.

— Нормально, господа… — сказал кто-то.

— С этим потом, — прервал Государь, — сначала дадим господину Вольке закончить.

— Спасибо, Ваше Величество. Данными разведки — а мы постоянно осуществляем визуальное наблюдение, снимаем информацию со спутников и перехватываем все переговоры — достоверно установлено, что по крайней мере половина воинских частей и сил безопасности — в полном составе перешли на сторону мятежников, остальные разбежались, но большая часть, с оружием — также примкнула к мятежникам. Власть в стране — по меньшей мере, номинально принадлежит так называемому «Комитету исламского освобождения», возглавляемому аятоллой Аятом. Провозглашены цели — освобождение от неверных всей территории Востока, включая Афганистан, Кавказ, Междуречье, Арабский полуостров, север Африки, территория бывшей османской империи, Туркестан На этой территории планируется провозгласить единое государство — Халифат, управляемый исламских духовенством по законам шариата. Это только планы ближайшего будущего, в перспективе провозглашено завоевание всего мира. В Тегеране наводится порядок, методы вы изволили видеть сами, в нескольких местах расстреливают ежеминутно и публично, прежде всего разночинцев, инженерию, всех образованных людей. Одной из фетв приказано поджигать гимназии и убивать учителей, потому что это — от шайтана, обучение должно производиться только в медресе. В части города уже отключено освещение, не подается вода. Продовольствие пока есть, но рано или поздно кончится и оно. В то же время — в стране огромное количество беженцев из Афганистана, в том числе бывших полицейских и военнослужащих с оружием, есть вышедшие из подполья банды экстремистов, бывшие солдаты, жандармы, полицейские, как организованные так и не организованные, огромное количество оружия. Мы считаем, что у нас, господа — не больше недели до того момента, как ситуация окончательно станет неуправляемой, и вся эта вооруженная до зубов толпа хлынет в Междуречье и на Кавказ, дестабилизируя обстановку и там.

— Что делается для предотвращения этого?

— Ваше Величество, в настоящее время нами реализуется план создания завесы, позволяющей по крайней мере изолировать дестабилизированный регион до того момента, как не будет принято Высочайшего решения о дальнейших действиях. С этими целями мы создаем четыре насыщенные войсковыми частями и казаками фронтовые зоны, военные округа преобразованы во фронты. Первая, о которой я уже упоминал — Туркестанский фронт на границе Туркестана и Афганистана, с целью не допустить прорыва на нашу территорию с Афганистана. Вторая зона, Каспийский фронт — мы перекрываем непосредственно границу с Персией, опираясь на горный хребет этом районе и на пограничную реку. Третья, мы назвали ее Кавказский фронт — мы перекрываем высокогорье, границу с так называемым Ванским Пашалыком, опираясь на находящуюся там и держащую оборону в Тебризе двадцать пятую дивизию. Четвертая и основная зона действий — Арабский фронт — мы прикрываем междуречье двумя линиями обороны передовая пройдет по самой границе, вторая, запасная — опирается на реку Тигр, болота в районе Фао и реку Шатт аль-Араб. Эти линии обороны нам придется максимально насытить, потому что там, по нашему мнению — наиболее вероятная зона прорыва. И не приходится сомневаться в том, что при начале боевых действий мы получим удар в спину от базирующихся в регионе банд экстремистов. Поэтому — две линии обороны этого фронта прикрывают не только возможный участок прорыва — но и друг друга.

— А район Керманшаха? — продемонстрировал знание обстановки Государь.

— Самый опасный, Ваше Величество, — вздохнул Вольке, — оттуда открывается прямая дорога на Багдад. Для его надежного прикрытия нам потребуются дополнительные силы, которые сейчас Генеральным штабом изыскиваются и в срочном порядке перебрасываются, и нам придется частично оголить сам Багдад, даже при угрозе восстания у нас в тылу.

— Какова обстановка в Багдаде? — Император повернулся к постоянному товарищу министра внутренних дел.

— На удивление спокойная, Ваше Величество… — ответил тот — взрыв удалось предотвратить силами полиции и жандармерии. Проводятся аресты.

— Затишье перед бурей, — проворчал адмирал Воронцов, и никто не возразил ему.

— Я бы хотел услышать про Махди, — сказал Государь, не обращаясь конкретно ни к кому.

Докладывать взялся тот же Вольке.

— Махди — некое лицо, которое называет себя сокрытым, двенадцатым имамом, вождем всех правоверных. Есть серьезные основания полагать, что это — какое-то конкретное лицо, что он существует. Комитет исламского спасения признает его законным вождем исламской революции и заявляет о готовности подчиниться ему. Однако — он не проявляет себя, не выступает перед верующими, даже не выпускает общедоступных фетв. Распространяются слухи, что время для Махди явиться из сокрытия еще не пришло, но оно уже близко. Мы считаем, что в данный момент это лицо находится где-то в районе афгано-персидской границы. Там сейчас полный бардак, граница прорвана, лагеря беженцев, боевики, случаются вооруженные столкновения. Разведка посредством спутникового мониторинга отслеживает несколько подозрительных формаций в этом районе — но ничего конкретного пока нет.

— Что такое формации? — недовольным тоном спросил Государь.

— Колонны автомашин. Группы беженцев. Лагеря.

— Так и извольте, господа, выражаться нормальным русским языком, а не задавать загадки вдобавок к уже существующим! Получается, этот Махди пока никак не проявляет себя, отсиживается в тылу, так сказать.

— Так точно, Ваше Величество.

— На что он рассчитывает?

— Вероятнее всего — на продолжение пожара, Ваше Величество, — ответил Штанников, — как только революция окрепнет, он выйдет из тени.

— А кто даст гарантию, что те кто дал революции окрепнуть просто не убьют его, чтобы не делиться властью? — спросил Вольке.

— Всякое может быть, — ответил Штанников, — но я бы не стал на это ставить. Видите ли, господа… их общественная организация… она и проще и одновременно сложнее, чем наша. У нас — устоявшееся общество и сложившаяся государственная система, положение человека в ней определяется имущественным положением, должностью и родовым титулом, если таковой имеется. Там — настоящий хаос, государства больше нет, а вместо него выстраивается шариатское квазигосударство. В нем — совершенно другая иерархия. Существует умма — мусульманская община, одновременно и религиозное и политическое и частично даже государственное объединение. Существуют кади — судьи, сведущие в вопросах шариата — именно они приговаривают к расстрелам. Большое значение имеют религиозные авторитеты, суфии, от их голоса зависит очень многое, иногда стабильность государства. Существуют исламские ордена, во главе которых — пиры, главы орденов, эти ордена объединяют людей, владеют имуществом, между ними неизбежно будет конфликт, потому что сейчас часть афганских орденом вынужденно перешла в Персию, туда куда их не звали. Есть бандформирования религиозного и уголовного толка, во главе их амеры, военачальники, избранные благодаря личной храбрости. В Персии их много, потому что разгромлены тюрьмы, все уголовники вышли на свободу, многие — встали на путь преступлений. Там нет властной вертикали Ваше Величество и нет четкой иерархии, поэтому на них очень сложно воздействовать.

— Вы хорошо знаете вопрос, Константин Гаврилович, — поощрительно заметил Государь.

— Увы… Вынужден, так сказать.

— Но объясните тогда, как они тогда собираются выстраивать государство? Как собираются хозяйствовать — если предположить, что мы не вмешаемся?

— Никак, Ваше величество, — жестко сказал Вольке, — они не собираются ни выстраивать государство, ни хозяйствовать каким-либо образом. Это — орда. Они будут наступать на цивилизованные земли, чтобы жить за счет грабежа, они будут обращать людей в рабство и жить этим. В каждой местности, которую они пройдут — в их войско будет вливаться весь люмпенский и деклассированный элемент, какой там найдется. Все это — пришло к нам из средних веков или даже более раннего периода, вся разница лишь в том, что вместо копий — автоматы и гранаты. От них невозможно защититься пограничными нарядами, с ними невозможно построить какие-либо добрососедские отношения. Все что им нужно — это война, все, что нужно нам — это уничтожить Махди и махдистов, пока они не стали по-настоящему сильными. Вот и все.

Государь кивнул в знак согласия.

— Какими силами располагают мятежники?

Все посмотрели на Штанникова.

— До трех миллионов активных штыков, Ваше Величество, — сказал Штанников, — из них организованными силами можно назвать примерно триста-четыреста тысяч, это те подразделения, которые целиком примкнули к мятежу. Никакого тыла нет, промышленность разрушена, они могут опираться только на те запасы оружия и боеприпасов, которые были созданы ранее. К отрицательным моментам можно отнести то, что еще до пяти миллионов человек и даже больше будут оказывать активное сопротивление нашим частям. Это — фанатики.

— А сколько перейдет на нашу сторону?

Штанников подумал.

— Неорганизованно — миллионов десять. Все-таки, новые порядки мало кого устраивают, кроме оголтелых фанатиков. Но рассчитывать на подрыв режима изнутри, полагаю, не стоит — у возможного сопротивления нет лидера, который мог бы повести за собой. Все возможные лидеры уже либо схвачены, либо расстреляны либо не обладают достаточной харизмой, чтобы вести за собой. Либо замешаны в преступлениях и вызовут только отторжение народа и дискредитируют операцию по подавлению мятежа.

— Тяжелое вооружение?

— Авиации никакой, может быть, несколько вертолетов, не более. ВМФ — никакого противодействия не ожидается, у шахиншаха были артиллерийские катера береговой охраны, но это не противник. Наземные части… по нашим предположениям их боевые возможности уменьшены в лучшем для нас случае — на две трети, в худшем — наполовину. Большая часть нижних чинов, способных управлять более-менее сложной боевой техникой — либо разбежалась, либо уничтожена в ходе вооруженных столкновений в городах. Командование силами мятежников находилось и находится на недопустимо низком уровне, единого командования не существует, некоторые части возглавляют случайные, не имеющие военного образования люди, священнослужители, некоторые — нижние чины, потому что командный состав убит. Старших офицеров среди мятежников немного, хотя они и есть — всем заправляют кади и амеры бандформирований. Часть сил мятежников вообще никому не подчиняется. Снабжение и обеспечение боевых действий не организовано никаким образом.

— Доложите план действий наземной группировки. Он готов?

Снова все посмотрели на Вольке, которому пришлось снова отдуваться за всех.

— Так точно Ваше Величество. Мы назвали этот план «Уран», он на данный момент в общих чертах готов и детализируется с целью доведения до дивизионно-полкового звена. План разработан в двух вариантах, Уран-1 и Уран-2, выполнение того или иного варианта будет зависеть от того, по чьей инициативе начнутся полномасштабные боевые действия.

Согласно плану Уран-1 боевые действия начнут мятежники. Генеральный штаб ожидает массированного, плохо подготовленного удара из провинций Керманшах, Илам, Хузестан. Удар будет наноситься без предварительной концентрации войск, без обеспечения прорыва — но со значительным количеством диверсионных действий и с расчетом на помощь местных нелегальных исламских групп. Удар будет наноситься в основном в южном направлении, при этом часть мятежников будет прорываться к Багдаду с целью овладеть им и провозгласить свою незаконную власть, а часть — будет прорываться в район Эн-Наджафа и Ад-Дивании с целью форсирования Тигра и выхода на оперативный простор, имея целью наступления весь Аравийский полуостров.

В наступательных действиях могут принять участие до двух миллионов активных бойцов, до тысячи единиц бронетехники. При оказании противодействия мятежники будут рассеиваться на небольшие группы, бросать технику и искать возможность продвижения вперед. Не остановит их и Тигр — если мы взорвем мосты, они форсируют его вплавь. Опасность такого рода наступления будет заключаться в том, что перед нами будет не армия, а по сути — гигантская бандитско-террористическая группировка, возглавляемая лицами, имеющими опыт подрывных и террористических действий, но не имеющими опыта командования воинскими частями, тем более в зоне боевых действий. Даже перебросив в район предполагаемого наступления дополнительные силы, мы не сможем перекрыть все пути просачивания террористов на принадлежащую нам территорию. Это усугубляется сложным характером местности в этом районе, наличием большого количества мест для скрытого рассредоточения, а так же тем, что какая то часть населения региона поддержит террористов. Террористы будет не брать штурмов опорные пункты, а просачиваться мимо них, стремясь выйти в районы, слабо прикрытые силами безопасности.

Два миллиона активных бойцов — при том, что на Арабском фронте им противостояло всего чуть более ста тридцати тысяч человек — не испугало никого. Два миллиона — но неорганизованных, необученных, без нормального командования, без достаточного количества брони, при полном отсутствии авиационной поддержки — это ничто против небольшой, но хорошо обученной и вооруженной армии.

Генеральный штаб предлагает для противодействия такой тактике действий противника — предпринять следующее.

Во-первых — не пытаться удерживать какие-либо опорные точки, а организовать комбинированную, вязкую оборону, с использованием как опорных пунктов, так и мобильных групп. Мобильные группы мы предлагаем организовывать численностью примерно в два пехотных отделения, в некоторых местах и в одно, с приданием одной-двух единиц бронетехники и по возможности — корректировщика огня авиации и артиллерии. Их задачей будет патрулирование местности в зоне продвижения отрядов повстанцев, обнаружение и уничтожение их самостоятельно или путем наведения на них артиллерийских или ракетно-бомбовых ударов. Опорные пункты мы предлагаем организовать по принципу артиллерийских баз в населенных пунктах, с помещением в них мобильных резервов силой до полка мотопехоты и до полка артиллерии, а также — одной или нескольких мотоманевренных групп.

Во-вторых — после начала наступления организовать дежурство в этом районе максимального количества ударных летательных аппаратов, в том числе тяжелых штурмовиков с целью постоянного огневого воздействия на террористов.

В третьих — ударами на Керманшах и далее на Хоррамабад силами до двух мотострелковых полков с приданием средств усиления и авиационной поддержкой — изолировать район боевых действий и воспрепятствовать подходу новых бандформирований в зону боев.

В четвертых — начать наступление на побережье, используя силы флота и на Тегеран, десантировав силы на каспийское побережье и активно применяя боевую и транспортную авиацию. Основная задача — спасти жизни заложников, отрезать и уничтожить концентрирующиеся в столице Персии силы экстремистов. Задачу эту будут выполнять силы Кавказского и Каспийского фронтов. У Каспийского фронта будет самостоятельная, довольно сложная задача. Совместно с частью сил Туркестанского фронта, части Каспийского фронта по сигналу вперед должны будут начать продвижение правым крылом по границе Персии и Афганистана, высаживая тактические десанты, закрепляясь на господствующих участках местности и подтягивая бронетехнику. Боевая задача — создать укрепленный район, занять оборону двумя фронтами, на восток, и на запад, самостоятельными действиями и взаимодействуя с приданной авиацией не допустить как подхода в зону боевых действий бандформирований из Афганистана, так и отхода разбитых частей экстремистов в Афганистан для переформирования и пополнения. Задача эта сложная, ничуть не менее сложная, чем задача Арабского фронта, на котором мы ожидаем основной удар.

В случае, если первыми удар будем наносить мы — вступает в действие план Уран-2. В этом случае — мы наступаем с нескольких направлений. Морская пехота, высаживаясь на побережье, должна зачистить и обезопасить там промышленные районы, и районы добычи нефти. После чего, совместно с силами расквартированной в Бушере сорок первой дивизии — начать наступление на северо-запад, имея целью ударить в левый фланг противника, сконцентрированного у Керманшаха, отрезать нефтеносные районы и во взаимодействии с Арабским фронтом окружить и уничтожить, либо пленить сконцентрированные на западе страны силы противника. Отрезав силы противника в западной части страны и введя при необходимости в бой резервы, мы планируем начать наступление тремя фронтами — Кавказским, частями Каспийского и Арабского, отрезая столичную группировку сил противника и прижимая ее к подножью Эльбруса. После чего — при условии, если Каспийский фронт выполнит боевую задачу и займет господствующие позиции на границе Персии с Афганистаном — кампанию можно считать выигранной, а противника — разгромленным. Северная и западная группировки будут уничтожены, либо пленены, у противника останутся какие-то силы в малонаселенных южных областях — но они не сыграют большой роли. Там — довольно безлюдная местность, немного источников воды, мало возможностей укрыть свои силы. Эти силы можно будет уничтожить ударами авиации, корабельной группировки в Персидском заливе и воссозданных сил безопасности Персии.

— А вы не рассматривали возможность наступления сил противника из Индии, при поддержке сконцентрированной в международных водах объединенной англо-американской эскадры? Там ведь есть общая граница. Там наблюдается концентрация войск?

Государь окончил курсы Академии Генерального штаба и разбирался в планировании операций стратегического уровня. Поэтому вопрос был правильный и своевременный.

— Концентрация войск наблюдается, Ваше величество. Но одновременно с этим мы наблюдаем, как они строят новые оборонительные линии и укрепляют существующие. Удар из провинции Белуджистан на север мы считаем возможным, и тактически выгодным — но стратегически проигрышным ходом. Британцы и североамериканцы могут ввести в бой на этом участке до шести дивизий сухопутных сил, базирующихся в британской Индии, и примерно столько же — морской пехоты. Кроме того — эти силы будут поддержаны очень крупными силами британо-американской авиации корабельного базирования. Если это произойдет — то им останется только наступать на север, через пустынные районы. Районы эти проходимы для бронетехники — но укрыть свои силы здесь невозможно, они — как на ладони. В случае развития подобного сценария Генеральный штаб планирует следующее: укрываясь в Персидском заливе, авиагруппа «Цесаревича Николая» ведет оборонительные бои совместно с частями базовой авиации, с целью не допустить завоевания британо-американскими силами господства в воздухе. «Николай Первый» подходит ближе к Суэцкому каналу, для того чтобы его авиагруппа могла нанести удар во фланг и в тыл агрессорам. Кроме того — мы поднимаем стратегические бомбардировщики, вооруженные крылатыми и противокорабельными ракетами и начинаем наносить удары по объединенной эскадре с целью ослабить ее и нанести максимальные потери в живой силе и технике. Задачи сухопутным силам — активная оборона с целью ослабить наступающую группировку войск, оборону планируется занимать только в тех местностях, которые нам подконтрольны, чтобы не сражаться одновременно и с экстремистами. В сущности, британцы и американцы окажут нам большую услугу, пройдя по территории Персии и зачистив ее от бандитов. В то же время — мы будем наносить по ним удары авиацией. Также мы планируем изолировать театр военных действий, поставив завесу и в Тихом и в Атлантическом океане, дабы не допустить подхода подкреплений и подвоза снабжения, возможно, придется вывести из строя Панамский канал. Далее, если британцы и американцы будут настаивать на своем — мы начнем наносить удары уже по метрополии и по САСШ силами авианосных групп. В этом случае наша задача будет — захватить и удерживать господство на Тихом и Атлантическом океанах, в этом случае господство объединенной эскадры в том районе, где она пребывает сейчас, при необеспеченных коммуникациях — обесценивается.

— А вариант, при котором экстремисты вместе с их Махди выступают против нас вместе с британцами и американцами?

Вольке улыбнулся.

— Будет то же самое, просто для разгрома потребуется больше сил. Надо понимать, Ваше Величество, что мы — континентальная держава и воюем у себя на пороге, в то время как британцы и американцы воюют за тридевять земель от своего дома, с предельно растянутыми коммуникациями. Та группировка, что сконцентрирована на подходах к Красному морю — это всего лишь экспедиционная группировка, на длительную и затяжную войну она не рассчитана. У них немного бронетехники, ни одного стратегического бомбардировщика, кроме тех что в Британской Индии, в зоне досягаемости наших ракет. Даже если наладить снабжение из Британской Индии — все равно этого будет недостаточно, тем более что силы в Британской Индии сами окажутся под угрозой. Весь вопрос победы в этой войне будет заключаться в решимости и… как говорят британцы логистике. Кто лучше наладит снабжение и пополнение воюющих частей — тот и победил. А это будем мы, исключительно потому, что нам это сделать не в пример проще.

Государь все еще был недоволен. Он не мог понять замысел британцев и американцев, и это и вызывало его недовольство. Еще в Академии Генштаба он услышал одну из прописных истин, аксиом войны: поражение начинается тогда, когда ты не понимаешь, что делает противник, каковы его замыслы и намерения. Здесь намерения британцев и американцев были темны, как никогда — ну согнали они в этот регион огромные экспедиционные силы — и что? На что они рассчитывают? Захватить Персию? Неужели не понимают, что не отдадим, что они никогда не смогут перебросить морем столько персонала и техники, сколько мы — по суше. В Генеральном штабе проводились сотни игр на тему «Атака континентальной державы с моря», рассматривались все возможные участки вторжения, от южных широт, до северных морей, как говорится. Результат был один и тот же: при отсутствии грубых ошибок всегда выигрывает обороняющаяся сторона, рано или поздно. Просто за счет более удобных сухопутных коммуникаций. Авианосец только на первый взгляд кажется неуязвимым, на самом деле он очень уязвим, и чем ближе он к берегу — тем больше его уязвимость. Одна мина, одна небольшая подводная лодка прибрежного действия и…

Конечно — на это есть эскорт, любой авианосец прикрывают со всех сторон. Но есть задачи, которые не сможет решить и эскорт. Кроме того — рано или поздно встанет вопрос пополнения запасов, и как они будут его решать?

— Проработайте потребность в дополнительных силах и средствах на случай, если британцы и американцы решат принять активное участие в спектакле, рассчитывайте исходя из худшего варианта. Заблаговременно начинайте переброску и сосредоточение сил из Сибири. Кстати, как ведут себя наши островные друзья? — спросил Государь.

— Признаков необычной активности нет, — коротко доложил Штанников.

— Значит, план Генштаба принимается, но с оговорками. Необходимо заблаговременно позаботиться о переброске дополнительных сил к ТВД. Этим лучше озаботиться заранее, чем вести переброску под огнем. Используйте стратегическую железную дорогу, время пока есть.

— Так точно.

— Теперь вопрос с заложниками. Я так и не услышал ничего о судьбе заложников. Что планируется предпринимать в этом направлении?

На сей раз трудный вопрос взял на себя Штанников.

— Ваше Величество, вопрос с заложниками рассматривается нами как один из ключевых. Более того — мы до сих пор не предпринимаем никаких активных действий, опираясь на находящиеся под нашим контролем анклавы и части в Междуречье именно потому, что не решен вопрос с заложниками. На данный момент мы планируем операцию по их освобождению, она разработана и находится на стадии разведки целей. После того, как будет достоверно установлено местонахождение как минимум девяноста процентов заложников — мы планируем следующее. Группы ГРАД, совместно с группами разведки морской пехоты и десантниками, предварительно заброшенные в район проведения операции — по общему сигналу одновременно атакуют позиции террористов и освобождают заложников. Далее в их задачу входит — вывезти освобожденных заложников к удерживаемому нашими силами аэродрому Мехрабад, путь отхода будет пробит авиацией. В качестве запасного варианта рассматривается эвакуация вертолетами с заранее подобранных площадок в самом Тегеране и его окрестностях, например в качестве таких точек могут выступать здания русского и североамериканского посольств, пригодные для посадки вертолетов — тем более, что мы сможем найти вертолетчиков, знакомых с местностью. Второй запасной вариант — прорыв к Эльбрусу, снимать группы с заложниками будем оттуда, вертолетами. В любом случае, для прикрытия операции на последней стадии ее реализации нами выделяется целая штурмовая авиаэскадрилья.

— План уже выполняется?

— Так точно. На территории Персии находится уже более пятисот бойцов особых групп…

01 августа 2002 года

Исламский халифат, Тегеран. Здание бывшего посольства Российской Империи

— Аллах! Акбар! Махди! Рахбар!

Четыре слова — как четыре всадника апокалипсиса. Четыре удара по цивилизации, Аллах Велик, Махди вождь — и все? Все?! Этих четырех слов достаточно, чтобы отринуть все — образование, воспитание, какую-никакую, но мирную и спокойную жизнь и отправиться на джихад? Неужели эти четыре слова так много значат?

Нет, все-таки здесь — не Россия, и эти — никогда не станут русскими, как их не учи. Может, и станут — в четвертом-пятом поколениях, но не сейчас. А может быть — мы просто переболели. Раньше ведь тоже были четыре таких слова — прямое, равное, тайное, альтернативное… или как там — голосование. Четыреххвостка — в начале двадцатого века все мыслители России, вся интеллигенция думала, что стоит ввести эту самую четыреххвостку — и наступит на русской земле благодать. Какая, почему так сразу — на это внимание не заостряли. Главное — выборы, причастность к власти. Причастились — Ивано-Вознесенск кровью захлебнулся, там весь город поднялся, да и другие не лучше. А за спинами погромщиков — все они, британцы. Не верите? А что такое профессиональный революционер? Это не работающий, не производящий никакого общественного продукта человек. Но он же на что-то должен существовать. Родная партия деньги дала? А партии — кто дал? Вот то-то и оно…

И тут британцы есть. Точно есть…

Их было двое — всего двое, но по-другому они и не работали. Бес остановил машину, которую они угнали вчера в Куме на одной из улиц на въезде в Зеленую зону. Из машины вышел — но остался неподалеку, держа наготове автомат и прячась в одном из проулков. Его невозможно было опознать, как русского диверсанта — потому что по национальности он был татарином, а кроме того — в Керманшахе они разжились черной тканью и соорудили из них что-то типа шемах[621]. Здесь многие заматывали лица, надеясь что Аллах не увидит творимого ими зла.

Увидит…

Араб пошел, вливаясь в поток людей, спешащих в Зеленую зону. Туда шли с пустыми руками — а навстречу — шли, бежали уже с полными, тащили добычу. Дипломатический квартал… и люди, которые жили в нищете, только сейчас получили возможность урвать хоть что-то от этой жизни. И пользовались этим на всю катушку… в числе мародеров Араб увидел какого-то феллаха, автомат он тащил, закинув его за спину, так что он висел параллельно земле, а в руках он тащил добычу, системный блок от компьютера, без шнура для питания, да еще и пробитый пулей. Вероятно, не зная чего схватить, он схватил первое попавшееся под руки, от чего отказались более опытные мародеры, и тащил это… сам не зная, что с этим делать, но это теперь было его, и свою добычу он был готов отстаивать с оружием в руках.

Как же быстро исчезает цивилизация…

Блок-пост на въезде в зеленую зону был побит пулями, а потом и подожжен — но трупов здесь не было видно. Шлагбаум просто свернут, непонятно зачем. По дороге — проносятся машины, с зажженным даже днем светом, с боевиками, набитыми в салон подобно кильке, по десять — двенадцать человек, водитель постоянно давит на клаксон, чтобы ехать было веселее. Из окон — черные и зеленые флаги, стволы автоматов, небритые заросшие бородами рожи, хмельные от крови и анаши глаза…

Араб, сын казака убитого вот этими… с трудом сдерживался, чтобы не засадить очередь на весь магазин, а потом — будь что будет.

Нет. Надо терпеть.

Улочки дипломатического квартала, Зеленой зоны — поваленные явно взрывами деревья, потом их поджигали или ломали теми же взрывами, растаскивали в стороны, сожженный БТР на углу улицы — распахнутые люки, жирная копоть на броне, сгоревшие шины — что он здесь делал? Как он тут оказался?

Везде — пулевые отметины, кое-где и кровь. Здесь — меньше, чем в других местах, некоторые кварталы кровью просто залиты.

Толпа. Запах гари и вонь разлагающихся трупов — привычные запахи для Тегерана последних дней. Рев какой-то музыки со всех сторон, вперемешку с призывами азанчи к намазам, которым мало кто следует. Революция — со всех сторон. Революция — более интересное дело, чем читать Коран да обращаться к Аллаху по пять раз в день.

Орда…

А вот и русское посольство.

Поваленные несколько секций забора, на остальных — какие-то простыни, исписанные лозунгами, самыми разными. Несколько легких машин, ровной стежкой стоящие у ворот — все взорваны. Это — следы работы эвакуационной группы, с этими машинами, доставленными вертолетами, они сдерживали нападающих по периметру, пока основные силы не закончили эвакуацию. Потом — они собрали их здесь и взорвали — доставить их назад было невозможно, а оставить в распоряжении боевиков — нельзя. Некоторые машины не загорелись, и с них, искореженных зарядами, уже свинтили все целое, что только можно было.

Крикнув посильнее четыре магических слова — Аллах акбар Махди рахбар — Араб в числе прочих сунулся в сад посольства — вроде как выяснить, нет ли там чем поживиться.

В саду — полный завал, здесь раньше была одна из точек эвакуации — все деревья, сад, который растили больше ста лет — повалены и на скорую руку превращены в баррикады. Везде — следы пуль и осколков, били с вертолетов, судя по разлету. Никто так и не пытался растащить баррикады, все просто перебираются через них, толкаясь и пихаясь.

Здание посольства. Какие-то лозунги через громкоговоритель, привязанный к балюстраде балкона второго этажа. Изрытая разрывами земля…

Ого… А вон и пулеметная точка — вон там, с единым пулеметом на станке, и не просто так — а в укрытии. Анархистов такое сделать не заставишь. И эта точка… прикрывает от атаки по фронту, и около нее трое, а двое таскают обрубки стволов, укрепляют позицию. Это анархистов тоже делать не заставишь.

И наблюдатель… На крыше наблюдатель со снайперской винтовкой. Тоже не похоже, что просто так там сидит, прохлаждается.

Араб шлялся в саду еще минут десять, пока не убедился кое в чем — в посольство мародеров не пускают. Кто-то останавливает их и отправляет обратно, а одного буквально выпнули из здания. И еще он увидел мелькнувшего на балконе второго этажа человека, в таком же шемахе, как и у него — только не черном — а белом в красную крапинку. Араб хорошо разбирался в таких вещах, и знал, что шемахи такой расцветки не покупают, а выдают.

Все понятно…

Не привлекая внимания, Араб снова выбрался на улицу, побрел дальше, присматриваясь, что бы украсть. Для маскировки своих намерений, он покопался в одной из разбитых машин у тротуара — и выдрал себе систему навигации. Тут народ примитивный, магнитолу выдрали, а систему навигации не догадались, а она меж тем куда дороже, чем магнитола. А он — поковырялся ножом, да и выдрал. И тащит, чтобы от прочих мародерствующих элементов не отличаться. А что идет, осматривается — так ищет, что еще плохо лежит, что к рукам прибрать. Таких тут — на двенадцать дюжина.

Итальянское посольство. Бывшая вилла, кто-то пальнул по ней из гранатомета, а потом начался пожар, который никто не тушил. Ловить нечего, даже мародеров нет.

Посольство Священной римской империи. Следы боя, все ворота — настежь. Здесь можно было бы долго держаться, германцы накувыркались в Африке, научились строить посольства и опорные пункты. Настоящие бастионы, чтобы держаться в таких посреди бушующего моря мятежа — нужны крепкие нервы — но с нервами-то как раз у немецкого народа был полный порядок. Здесь — тоже была вертолетная площадка.

Влившись в поток мародеров, Араб прошел к посольству — тут все по-немецки практично, если дорожка, так аккуратно заасфальтированная, если фонтан — так небольшой, без особых архитектурных изысков — но фонтан. Видно, что сад планировали в расчете на оборону — бетонные клумбы как огневые точки, само посольство тоже сделано на редкость прочно. Пожара не было, но стекла — выбиты все.

Через свороченную набок дверь Араб зашел внутрь — та же самая анархия, самое ценное: офисную технику, компьютеры, кондиционеры вынесли в первую очередь, теперь ломают и тащат мебель. Его чуть не сбил с ног человек, который тащил два стула, один из них искореженный, трехногий. Зачем ему трехногий-то…

Здесь заложников нет.

На выходе с ним случилась неприятность — на него обратили внимание. Двое, от одного анашой разит, второй вроде не обкурился еще — но тоже приключений ищет. Что хотят — непонятно, Араб не знал фарси. Но знал арабский, еще с детства и потому, сообщив, что видит перед собой сыновей собаки и, ткнув одному в морду стволом автомата — Араб прошел мимо. Связываться с ним не решились, отстали.

Дальше было североамериканское посольство, по исходным данным там тоже было площадка для эвакуации — на футбольном поле, которое в обязательном порядке пристроено к каждому из североамериканских посольств. Заложники тут однозначно были, об этом говорил совершено целый бронетранспортер, стоящий у здания посольства и несколько вооруженных боевиков на броне. Но зайти туда он не успел — из ворот вышел человек, в котором он сразу опознал своего. Пусть на нем была повязка с изречениями из Корана на голове, и последний раз, когда он его видел, у того была короче борода — но он его знал. Группа ГРАД-21, специализируются как раз на этом регионе, на действиях в горной и пустынной местностях. В основном — из чеченцев.

Человек этот — тоже заметил Араба, и тоже узнал, подошел ближе.

— Аллах Акбар! — гортанно сказал он, совершая символическое омовение, проводя сложенными ладонями по лицу.

— Мохаммед расуль Аллах! — ответил Араб и тоже совершил символическое омовение.

— Оживляет масджиды Аллаху тот, кто верует в Аллаха и в Последний день, совершает салят, даёт закят и не боится никого, кроме Аллаха.

— Может быть, такие окажутся идущими верно[622]! — завершил айят Араб.

Опознание завершено…

— Отойдем…

Тот, кого он встретил во взбаламученном гражданской войной Тегеране, был чеченцем, он был настолько похож на местных, что даже не считал нужным скрывать свое лицо. Араб был тоже темным, даже смуглым, с короткой, аккуратной бородкой — но свое лицо он скрывал.

Отошли. Обнялись — для виду, как это было принято на Востоке.

— Один-двенадцать, — назвал свой боевой номер Араб на арабском языке.

— Двадцать один — три. Меня зовут Аслан.

Аслан — в переводе лев. Видимо, чеченец. Хорошее имя.

— Наше посольство. Защищенная пулеметная точка на входе, снайпер на крыше. Здание занято террористами, проникнуть не удалось. Итальянское, римское посольство — чисто.

— Здесь, в посольстве — заложники, одного я видел на балконе, — начал свой рассказ Аслан, — бронетранспортер, на крыше — снайперская точка. Еще один бронетранспортер стоит на точке три, прикрывается домами, там же — расчеты ПЗРК, я видел один. Еще одна точка — какой-то дом, я отметил на карте. Трехэтажный, это что-то типа штаба. Там два БТР, если ли заложники — не знаю, но туда не пускают. Улица дальше — чисто.

— Добро. Что с потерями?

— Двое не добрались. Обстоятельств не знаем.

— Мы добирались без попутчиков.

Вечером и Аслан и Араб — передадут данные, все что есть, подтверждая друг друга. Если же одному из них суждено погибнуть в ближайшие минуты — данные все равно будут переданы.

Мимо, неистово сигналя, пронеслась колонна машин с развернутым черным знаменем в головной, из пикапов одиночными палили в воздух.

— Удачи.

— И тебе, брат. Аллах с нами.

— Да, Аллах с нами.

Странно, но ощущение того, что рядом — свои взбодрило Араба. Он устал — и физически потому что добирались тяжело, и психологически, потому что его дернули с одной операции на другую, даже не дав реабилитироваться. Это только в синематографе люди каменные, в жизни же они — устают.

Поплутав по улицам, запоминая все, что видел, Араб выбрался туда, где они оставили машину. Сел за руль, завел — они сорвали замок чтобы можно было заводить без ключа — тронулся с места. На ходу — он контролировал, не прицепился ли к напарнику хвост — в машину запрыгнул Бес.

— Что?

— Норма. Две точки. Там наши есть.

— Куда сейчас?

— Куда-нибудь где можно бросить кости. До заката…

До заката… Светит солнце — но на этой земле света нет. На эту землю, словно в расплату за свершенные злодеяния — хотя какая тут расплата?! — опустилась ночь. Черная ночь террора…

Это было в Хамадане. Их забрасывали ночью, вертолетом через границу, у повстанцев не было ни сил, ни средств контролировать воздушное пространство. Всю ночь они бежали, бежали неторопливым размеренным бегом, ударяясь от точки выброски и сбрасывая с хвоста возможную погоню. К утру они вышли на окрестности Хамадана — крупного индустриального центра, столицы провинции — вилайята[623], как их здесь называли — и залегли в кустах, на обочине оросительного канала, чтобы немного отдохнуть, осмотреться и решить, что делать дальше.

Чуть позже они нашли машину. У тех, кто остановился на краю канала справить малую нужду — шансов не было никаких, пусть их было четверо, а спецназовцев — всего двое. Трупы они бросили в тот же канал — не первые трупы, которые проплывали в мутной воде канала — и разжились четырьмя автоматами с мобилизационных складов и гранатами. Раздобыли они и черные повязки на руку, по которым боевики опознавали друг друга, что немаловажно — настоящие. Оседлав железного коня — довольно свежий пикап — они продолжили путь к Тегерану.

Тогда-то они и увидели то, что увидели. В Хамадане была гимназия, да не простая — а техническая, чтобы одаренные дети уже с самого детства готовились стать инженерами, уважаемыми в обществе людьми. Гимназия эта — большое четырехэтажное просторное здание — стояла на одной из главных улиц Хамадана, и как раз около нее собралась толпа, чтобы насладиться зрелищем. Учителя — кого нашли — уже висели вниз головами, подвешенные за ноги на вторых-третьих этажах школы, некоторым вдобавок выпустили кишки. А детей решили наказать иначе, за то, что они учились в гимназии, а не в медресе — они бы и сами рады были не видеть этого, да так получилось что увидели. Перед школой, на крыльцо вытащили парту, поставили ее, чтобы видно было всем. К этой парте подводили детей, видимо кого смогли найти и схватить из учеников, и палач отрубал каждому ребенку кисть правой руки — чтобы не смели идти против Аллаха и брать в руки учебник — а не Коран.

Это — они запомнили навсегда. И уже не сомневались — что делать с этими, когда начнется. Нет здесь невиновных, и все здесь, кто взял в руки автомат и нацепил на голову повязку, заслуживают одного — смерти на виселице и адских мук.

Иначе — нельзя.

Через полчаса Бес и Араб нашли место, где можно немного поспать — задний двор давно сгоревшего и разграбленного торгового центра. Он имел выезд в две стороны, а в критической ситуации можно было уйти пешком через сам торговый центр. Бросили жребий — выиграл Араб. Бес выбрался с автоматом в кузов, чтобы иметь свободу маневра — а Араб поднял все стекла в кабине и мгновенно, как это умеют делать только солдаты — заснул. А перед сном — он попросил Господа, как смог попросил, чтобы не приснилась ему опять окровавленная парта и горка детских кистей возле нее…

— Араб…

Араб моментально открыл глаза, рука сомкнулась на обтянутой резиной рукояти пистолета, которую он модифицировал под свою руку.

— Твоя очередь…

— Премного благодарен…

— Смотри, не обосрись… — пробурчал Бес, залезая в машину.

Араб взял автомат, забрался в неудобный, ребристый кузов, положил оружие рядом с собой и замер. Он не мог залечь на дне кузова, потому что должен был постоянно смотреть нет ли вокруг опасности, да и лежа он мог просто заснуть. Поэтому он прислонился к задней стенке кабины — и замер. Лучшая маскировка, какую он может себе позволить — то что не двигается обычно воспринимается глазом как неживое.

Неживое…

На дежурстве можно было поразмышлять — это помогало не заснуть. Араб давно не был на своей земле, на каменистой земле средиземноморского побережья. Он не видел давно казаков, нем видел друзей… да и какие там друзья, больше половины погибло в те страшные дни бейрутской трагедии. Тогда казалось, что они победили зло, пулями и виселицами загнали его в преисподнюю, отняли жизни у его носителей, чтобы они не могли дальше размножаться и плодить зло. Откуда же оно тогда появилось вновь?

Чего хотят эти люди? Как можно оправдать горку детских рук на пороге школы, чем это можно оправдать? Но Араба больше всего изумляла не жестокость прячущегося под черной маской палача — с ним все понятно, исправит лишь виселица — а те люди, которые стояли и смотрели на все это.

Неужели они полагали это нормальным? Неужели они полагали, что есть в этой жизни нечто такое, что оправдает лишение ребенка кисти руки? Неужели Коран может служить этому оправданием?

02 августа 2002 года

Санкт-Петербург

Люди бывают разные…

Но когда такое происходит — больно всем. Я не знаю ни одного человека, которому бы не было больно в такой ситуации.

И ему тоже было больно.

Он не знал, что то, что он полагает простой человеческой подлостью, есть результат сложнейшей, многоходовой операции, на которую затрачено полтора года и больше пяти миллионов фунтов стерлингов. Он не знал, что к опасной черте его подводили, неторопливо и исподволь, тщательно просчитывая каждый шаг, останавливаясь, если чувствовали сопротивление, прекращая работу, когда чувствовали внимание контрразведки — но снова возвращаясь, раз за разом. Да если бы даже и знал — что бы это изменило? Ему было просто очень больно.

* * *

Клетка с кехликом…

Самодельная проволочная клетка с горбатой, уродливой певчей птичкой, очень распространенной в этом регионе мира. Иногда эта птица принималась, нет, не петь — орать. Сэр Джеффри Ровен, один из корифеев Секретной разведывательной службы не понимал, как можно терпеть крики этой отвратительной птицы, да еще и получать удовольствие от этого. Это было решительно выше всяческого понимания.

Распахнутое настежь окно, ветер, доносящий даже сюда звуки и запахи гомонящего восточного базара расположившегося в паре сотен метров от них и отделенного от них целым поясом безопасности, вооруженными патрулями и техническими средствами охраны. Потемневшие от времени, стоящие стройными рядами на полках, научные фолианты — и Коран на столе. Доктор изучал Коран, он делал свою работу обстоятельно и добросовестно. С тем экспериментальным материалом, который у него сейчас был в наличии — знать Коран и хадисы просто необходимо, и не только знать — но и умело применять их. Коран здесь заучивают наизусть в медресе, истины и философские сентенции Корана вбиты в подкорку, в подсознание. Младенец с детства слышит зов азанчи, слышит слова молитвы, с которой обращается к Аллаху его отец. Стоит только активизировать эти образы, придать им нужную направленность — и дело сделано. Доктор умел это делать. Доктор был профессионалом в своем деле — равно как и сэр Джеффри в своем. И они были нужны друг другу: доктор был нужен сэру Джеффри для выполнения особых, исключительной сложности операций, а сэр Джеффри был нужен доктору для того чтобы британская секретная разведслужба покрывала его эксперименты над людьми и поставляла подопытный материал. Хотя здесь, в этой нищей и забытой Аллахом стране подопытного материала было хоть отбавляй, и достать его проблем не составляло: пошел и купил на базаре раба.

— Вы хотите сказать, что можете работать с ЛЮБЫМ человеком?

Доктор покачал головой.

— Вы утрируете, сэр, я такого не говорил. Безусловно, любого или практически любого можно подвести к черте. Но люди разные, и объем работы для каждого конкретного объекта может отличаться в разы. Подчеркиваю — в разы! Причем — для тех объектов, которых вы мне указываете — этот объем чаще бывает крайне высоким.

— Увы. На вершины власти пробиваются не самые худшие, кто бы что не говорил.

— Это так. Более того, я могу назвать вам нескольких человек, с кем мы работать не сможем. С сильным и самодостаточным человеком, к тому же с таким, кто с детства привык контролировать и подавлять свои эмоции, подчинять личные чувства нормам и понятия общества — например, понятию о долге — установить и поддерживать контакт более-менее продолжительное время — невозможно.

— То есть — чем слабее в психологическом плане объект — тем лучше?

— Безусловно. Дверкой, приоткрывающей нам мир в сознание и подсознание человека, дающим нам возможность манипулировать им, а то и прямо управлять на дистанции — являются эмоции. Именно эмоции выводят человека из состояния психологической стабильности и толкают его на поступки, которые он потом сам не может понять и объяснить другим людям. Бывает понятие «нашло». В данном случае — «нашло» делаем мы. Если можем. Если человека с детства учат подавлять эмоции, не придавать им значения, не потворствовать им — работа усложняется в геометрической прогрессии. Есть люди — их немного, но они есть — работать с которыми я просто не возьмусь.

— Например, с самураями?

Доктор поморщился.

— Не совсем. Вы немного превратно понимаете Японию и японскую систему воспитания, сэр. Самураев воспитывают жестко, и даже жестоко — но в личном плане. Вся жизнь самурая направлена на служение — служение высшей силе, олицетворяющейся в сегуне, господине. Это оставляет возможности для работы, поскольку в подсознании этих людей закладывается установка на подчинение. Именно через это через манипулирование понятием долга и служения можно добиться всего. То же самое — с немцами, немцы вообще любят иерархическую структуру, им комфортно действовать в четко определенной структуре и с четко отданными приказами. Гораздо сложнее работать с русскими.

— Вот как?

— Да. Иногда у меня закрадывается подозрение, что русские — это какая-то иная ветвь человеческого развития, которую мы пока не можем постичь. Вы знаете, что русские занимают первое место в мире по сложному программированию?

— Слышал.

— Все это потому, что у них своеобразная логика. Любому исполнителю нужны четкие инструкции, что и как делать. Любому разработчику программного обеспечения нужно четкое техническое задание от заказчика. Русские же могут действовать на абсолютно ином уровне — когда даже сам заказчик не понимает, чего он хочет получить. Вот почему среди русских столько изобретателей, они владеют множеством ключевых технологий. Вы знаете одну из русских сказок про Ивана Царевича?

— Их много. Какую конкретно?

— Иди туда — не знаю куда, принеси то — сам не знаю что?

— Слышал.

— Вот на этом уровне работают русские. Им не нужна задача для того, чтобы начать ее решать — поразительно, но это так. Они чувствуют свой долг — но долг не перед конкретным лицом, а перед чем-то абстрактным. Родиной. Престолом. Народом. Каждый из них самостоятельно выбирает понимание своего долга. Им не нужен приказ, чтобы начать действовать, они самостоятельны и достаточно автономны в мышлении. Поэтому с ними работать предельно сложно.

Сэр Джеффри гулко откашлялся. Настала пора возвращаться в реальный мир.

— Давайте, вернемся на бренную землю, сэр. Начнем с самого простого, с того, что я смогу понять и переварить после одиннадцати часов в самолете. Существует четыре психотипа человека — сангвиник, холерик, меланхолик, флегматик. С каким вам будет проще работать?

Доктор почесал бородку.

— Отпадает флегматик — если это возможно. Собственно говоря, такой постановкой задачи вы загоняете меня в довольно жесткие рамки, сэр. Психотипы… В современной психологии психотипы — это пройденный этап, психокарта человека сейчас представляется нам намного богаче, чем раньше. Ее нельзя втолкнуть в прокрустово ложе четырех психотипов, и даже их смешение не даст всей полноты картины.

— Сэр, но как же тогда отбирать материал?

— Как отбирать материал… В отборе должен участвовать психолог. Очень опытный психолог и психолог, конкретно знающий, что он ищет и что он должен проверить. Только по нормальным психокартам я смогу дать заключение.

— Вы говорите о ком? О себе?

— О себе… Было бы хорошо, но я не смогу вот так просто оторваться от своих исследований. Я дам вам список своих помощников. Вы выберете из него человека, и я проинструктирую его лично. Только так.

Сэр Джеффри подавил в себе гнев. С учеными всегда сложно было работать находить общий язык — но потом это окупалось. Сторицей.

— Вы не совсем понимаете проблему, сэр. У нас в поле зрения — сотни возможных вариантов. Сотни! Давайте хотя бы проведем предварительный отбор, пользуясь четырьмя психотипами, иначе мы вынуждены будем лишить вас помощника на несколько лет.

Доктор растерянно заморгал.

— Ну, если вы так ставите вопрос, сэр… Тогда конечно. Итак: избегайте флегматиков, потому что они менее всего склонны к эмоциям, а это нам в минус. Из оставшихся… Примерно обрисуйте, чем занимаются эти люди?

— Эти люди специально отбираются и проверяются спецслужбой. Невротиков, потенциальных психопатов, и даже просто людей, у которых есть проблемы в личной и семейной жизни — вы не найдете. С той стороны тоже есть психологи и не простые.

— То есть эти люди проходят психологическое тестирование?

— Да.

— Как часто.

— Предполагаем из худшего — раз в несколько дней. Возможно даже, этот человек будет вынужден пройти тестирование после нашего вмешательства. Если следы вмешательства заметят — план будет сорван.

— Как интересно… Вы даете мне задачу, которую я не могу отказаться решать, хотя бы из чувства профессиональной гордости.

Сэр Джеффри улыбнулся.

— На это и рассчитано, сэр. Я тоже кое-что понимаю в психотехнике.

— Да, да… Хорошо. Тогда я, прежде всего, попробую поставить себя на место психотестера с противоположной стороны. У него есть ограничения?

— Какого рода?

— Например — на количество исходного материала.

— Нет. Выбор предельно широк.

— Интересно… на схему тестирования?

— Любые законные методы, включая полиграф, тест Роршаха и все остальное.

— Интересно, интересно… Тогда бы я прежде всего обратил внимание на людей с сангвиническим типом характера. В них присутствуют эмоции, но их в меру, не чересчур много. Они деятельны в отличие от меланхоликов и сначала думают и только потом делают — в отличие от холериков. Это охрана?

— Простите?

— Люди, которых тестируем — это охрана?

— Да. Плюс кое-какие категории обслуги — например, экипаж личного самолета.

— Пилоты… Это еще интереснее, они проходят предполетный контроль. Значит, проблема, которую мы создадим, должна нарастать лавинообразно. Очень интересно. Ищите сангвиников, сэр Джеффри, других не будет. Идеально — сангвиников с холерическими чертами. Мой человек просмотрит их — а потом мы сделаем окончательный выбор и начнем работать уже целенаправленно.

* * *

Когда это все началось? В Крыму? В Сочи? В Константинополе? Или в Гельсингфорсе, куда он, дурак отправил ее на отдых.

— К лучшему другу, бля!

Он даже сам не заметил, как сказал это вслух. Понял — только тогда, когда увидел, что на него смотрят. Опустил голову — забудут.

Черт… как хочется выпить… Но нельзя.

Интересно, этот ублюдок кому-то разболтал. Может, кто-то из тех, кто сейчас смотрел на него — смотрел со скрытым злорадством: что, мол, получил — модный мужской аксессуар наступающего осеннего сезона?

Ветвистые рога!

Правду говорят, что поздняя любовь — самая крепкая. Не говорят только — насколько крепкая.

Они познакомились в Крыму, и произошло это совершенно случайно. Потом, он долго вспоминал тот день. По условиям трудового контракта с авиакомпанией — он был тогда главным летчиком-инструктором в одной из авиакомпаний страны, его еще не пригласили в ОАЧ — ему полагался двадцатиоднодневный оплачиваемый тур за счет авиакомпании в любой дом отдыха в пределах Российской Империи. На сей раз, он выбрал Крым — в Гельсингфорсе, в шхерах отдыхать и ловить рыбу надоело, в Одессе был слишком много отдыхающих, а в Константинополь с наступлением лета перебирался весь двор, и об отдыхе в этом городе можно было забыть. А Крым — с одной стороны Черное море, недалеко Одесса, куда можно скататься на прогулочном теплоходике, с другой стороны — несмотря на обилие вилл и имений на берегу есть еще места, где не ступала нога человека, есть…

Тогда он встал в шесть часов утра — проклятая привычка, въевшаяся в кожу еще с армии. Шесть ноль-ноль — подъем! Шесть ноль-ноль — подъем! Санаторий весь спит — а у него подъем, видите ли. Он и заказал себе номер на первом этаже — чтобы никого не беспокоить своими подъемами. Надев старые, разношенные, еще с армейских времен оставшиеся треники, сунув ноги в кеды, он перескочил через перила балкона (ругались, что он затоптал цветы под окном, хоть он и делал это исключительно из благих побуждений, чтобы никого не будить своими подъемами) — и скользящим, волчьим бегом побежал по тропе. Это был его первый день — из двадцати одного.

Солнце еще толком не встало, но было уже и не темно. Это был совершенно особенный момент — когда всем вокруг светлеет, но свет не прямой, он исходит из-за горизонта и все вокруг замирает в предчувствии первых солнечных лучей. Все на какие-то мгновения становится серым, призрачным.

Он бежал по аллее, замощенной речным песком, отсчитывая в уме темп бега, примитивный речитатив, позволяющий втянуться. Это тоже было с армии — военные авиаторы относились к армии и вынуждены были вместе со всеми сдавать армейский общефизический тест, включающий в себя кросс пять километров по пересеченной местности. Вот и умирали на маршруте гордые летуны-авиаторы, многие из которых были в хороших званиях, в авиации продвигались быстро, там были надбавки за опасность и в жаловании и в очередности званий. И не было для рядового пехотинца большего наслаждения — чем смотреть на полумертвого авиатора, полковника, который, шатаясь и еле переставляя ноги, бежит к финишу.

Из ВВС он ушел глупо, по случайности — облетывали новый истребитель, и при резком маневре у него начал начало разрушаться правое крыло. Руководитель полетов просек вовремя, заорал, забыв про дисциплину радиосвязи «Восьмому — приказываю прыгать!» — но внизу был аэродром, были летчики и были другие самолеты. Хуже того — были бомбардировщики, готовящиеся выполнять задания с боевыми стрельбами. Он отвел самолет в сторону и только тогда рванул рычаг катапульты — на неуправляемом, уже беспорядочно кувыркающемся самолете. Приземлился плохо — высота были недостаточной, а самолет — поврежденным и не слушающимся управления. Хорошо хоть выздоровел, однако приговор ВВК[624] был суров: к полетам на всех типах реактивной боевой авиации не годен. Либо — уходи на разведчики, самолеты ДРЛО или транспортники, либо механиком, либо на штабную работу. Он ушел совсем — потому что в ВВС больше себя не представлял.

Как потом оказалось, в числе прочих готовящихся к учебному бомбометанию бомбардировщиков, был и самолет, командиром которого был тогда еще наследник престола, цесаревич Александр. Он дослуживал последний год, и учения эти для него были тоже — последними. Мужественного летчика, отказавшегося, несмотря на приказ руководителя полетов катапультироваться и отведшего самолет в сторону от летного поля он запомнил. Потом много лет спустя, его имя случайно попадется в числе прочих, в бумагах, поданных на подпись теперь уже Императору Александру Пятому. Через два дня ему придет конверт — отправителем будет Собственная, Его Императорского Величества Канцелярия. Но это все будет потом…

А пока — а пока он просто бежал, наслаждаясь предрассветным покоем и тишиной, с наслаждением чувствуя, как пружинит под ногами речной песок, коим была посыпана дорожка, как в легкие врывается исполненный запаха моря и сосновой смолы свежий ночной воздух. Здесь раньше была одна из резиденций одного из Великих князей старой ветви династии. Потом ветвь династии у руля сменилась, Министерство уделов больше не стало финансировать разгульную жизнь всех Романовых без исключения — и наследники Великого князя продали фамильный особняк крупному товариществу на вере. Товарищество оставило сад, спуск к воде и пристань, снесла старый особняк и воздвигла на его месте модерновую десятиэтажку санатория.

Не сбавляя темпа, он одним махом перескочил через невысокую живую изгородь — мало кто в его сорок лет способен был на такое — петляя, начал спускаться по извилистой, каменистой тропинке к пляжу. Он любил бегать по колено в воде — песок и водная толща давали отличную дополнительную нагрузку при беге. Ни разу даже не поскользнувшись, он выбежал на короткий, каменистый пляж у пристани и…

Она походила на русалку, выходящую из морской пены — такое сравнение пришло ему в голову. Он остановился — как рысак на полном скаку — а она какое-то время не видела его. Потом, услышав, или почувствовав что-то, повернулась, вскрикнула, присела в воду. А он стоял как дурак — и пытался привести растрепанные мысли в порядок…

— Ты кто?

Она не ответила, прячась в воде.

— Кто ты? Не бойся, скажи. Я Андрей.

— Варя…

— Варя… Ну, вылезай из воды, Варя…

— Я боюсь…

Он понял не сразу. Потом дошло — огляделся, подобрал с мокрой гальки купальник, бросил его в воду, близко к ней. Девушка начала одеваться, со страхом поглядывая на него.

— Ты не бойся. Выходи. Я не кусаюсь.

— Я все равно боюсь…

— Господи… Ну, хочешь, я отвернусь. Все. Не смотрю…

Шлепанье босых ног было ему ответом. Он честно не подсматривал — пока оно не затихло где-то вдали. Потом он совершил свою обычную пробежку — и вдруг понял, что не может забыть встретившуюся ему русалку.

На поиски он затратил пять дней. Но все-же нашел. Ее звали Вероника, Ника. Богиня победы. Родом из Киева. Когда они познакомились, ей было семнадцать. Ему — сорок.

* * *

Очередная фотография возникла из серых глубин экрана, замерла в неподвижности. Одна из десятка уже просмотренных за сегодня.

— Волынцев Андрей Борисович, сорок четыре года. Майор ВВС в отставке, летчик-истребитель, летчик-снайпер. Уволен из рядов ВВС, в связи с негодностью к летной работе на боевых реактивных самолетах, награжден Летным крестом первой степени за проявленное мужество. Летчик-инструктор, потом старший летчик-инструктор с правом принимать экзамены на классность в авиакомпании Слава. С одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года — личный пилот Его Величества, Императора Александра, принят на эту должность по настоянию самого Императора. Причины этого — неизвестны. Командир первого экипажа Особой авиаэскадрильи.

Женат, вторым браком. Первая супруга бросила его одиннадцать лет назад. Вторая супруга — Волынцева Вероника Владимировна, девичья фамилия Брагар, уроженка Киева, младше его на двадцать три года. В настоящее время учится в Санкт-Петербургском политехническом университете на специальности «промышленный дизайн». Брак заключен два года назад, в Киеве, живут в Санкт-Петербурге. Детей нет.

Компрометирующей информацией ни на Волынцева, ни на его супругу Секретная разведывательная служба не располагает. Наблюдение и оперативная разработка не велись.

Просматривающий фоторяд доктор (пятьдесят шесть лет, доктор психологии, профессор, более ста публикаций в профильной литературе, член Королевского медицинского общества) какое-то время сидел молча, потом поднял руку.

— Стоп!

Фоторяд замер — впервые за время просмотра.

— Что вам показалось примечательным, доктор? — спросил сэр Джеффри сидевший рядом. От темноты и яркого свечения большого экрана слезились глаза, болели голова.

— Он нестабилен — сказал доктор.

Сэр Джеффри потер пальцами виски.

— Господа, включите свет. Дадим глазам отдых. Можете покурить, если кому надо.

Свет включили, лишние быстро вышли из комнаты, так что остались только сэр Джеффри и доктор.

— Почему вы считаете его нестабильным, доктор?

Доктор немного помолчал.

— Как вы оцените человека, который женится на женщине вдвое моложе себя?

Сэр Джеффри задумался.

— Сложный вопрос. Обстоятельства разные бывают.

— Суть всегда одна. В данном случае — она как на ладони. Он потерял первую жену довольно давно — это, кстати, проблема во всех армиях, жены не хотят мириться с офицерским образом жизни, бросают семьи, забирают детей. И тут он находит себе новую любовь. Да еще по возрасту годящуюся в дочери. Скажите, что он будет испытывать при этом?

Сэр Джеффри знал, что доктора боятся все его студенты и аспиранты — без проблем сдать экзамен, защититься у него невозможно. Сейчас в роли экзаменуемого выступал он — глава Британской секретной службы.

— Ну… я бы испытывал этакое… мужское самодовольство, гордость от того что у меня такая молодая жена. Что-то в этом роде.

— Нет! — отрезал доктор — прежде всего он будет испытывать, и испытывает страх!

— Страх? — недоуменно переспросил сэр Джеффри.

— Именно, сэр, старый добрый страх. На чем бы я зарабатывал, если бы в палитре чувств человека не было страха.

— Какого рода страх?

— Страх его многолик. Это и страх оказаться несостоятельным, в том числе в постели. Это и страх потерять ее, причем страх очень сильный, для него она наполовину женщина и наполовину ребенок. И страх перед тем, что он сделает что-то не так и она бросит его — как бросила первая жена. И страх по поводу детей — вы заметили, что их у этой пары до сих пор нет? О, сэр, его терзает целая стая страхов, и я дождаться не могу момента, когда мне представится возможность поработать с этим человеком поплотнее.

— Вам представится такая возможность, доктор. Это я вам могу пообещать.

Сэр Джеффри достал рабочий блокнот — его он носил во внутреннем кармане пиджака на тонкой золотой цепочке, чтобы не лишиться его ненароком — и написал «Волынцев Андрей Борисович, личный пилот АV — в активную разработку».

* * *

Нет, он не пил. Он был летчиком до мозга костей даже сейчас, и даже сейчас он не позволил себе ни капли спиртного. Да и в том месте, где он сидел, в «Клубе воздухоплавателей» на Крестовоздвиженской, никто бы не поднес ему, зная, кто он, и где работает. Здесь он был одним из столпов, корифеев. На него равнялись.

Тяжело встав со своего места, полковник Волынцев (служба в Особой ЕИВ авиаэскадрилии считалась военной, здесь шли и звания и выслуга лет, добавляя к пенсии) прошел к едва заметной двери, за ней был коридор. Последняя дверь слева — мужской туалет.

Полковник сунул голову под струю ледяной воды, стоически перенес эту пытку. Через две минуты закрутил кран, выпрямился над зеркалом. Его глаза смотрели на него с чужого, серого лица. Чтобы не упасть, он схватился за раковину.

— Что с вами, сударь? Вам плохо?

Сильная рука поддержала его, помогла сохранить равновесие.

— Да нет, нет, ничего… Все в норме, браток, спасибо…

Полковник посмотрел на своего спасителя. Где-то он его раньше видел, только не мог понять где. Лет сорок, среднего роста, с проседью в волосах.

— Э, да вам совсем нехорошо. Может, вам нужен врач, сударь?

— Нет, все хорошо.

Серые глаза незнакомца смотрели словно сквозь него.

— Беда никогда не приходит одна — сказал незнакомец, четко и чуть напевно выговаривая каждое слово — у вас проблемы с сердцем. Вот, примите. Станет легче…

Заболело сердце. Оно раньше не болело, и минуту назад не болело — а вот сейчас заболело. До этого он даже не знал, что у него есть сердце. Хотя нет, знал, просто — забывал.

— Что это?

— Хороший препарат, в основном из трав. Из Швейцарии.

На протянутую руку упала белая, квадратная таблетка, он проглотил ее, едва протолкнув в пересохшее горло. Как ни странно — отпустило почти сразу. Даже думать больше ни о чем не хотелось.

— Помогло?

— Помогло…

— Хорошее лекарство. Давайте, я дам вам еще пару таблеток. У вас есть носовой платок?

В авиации, что военной, что гражданской, существовали строгие правила, перед каждым полетом летчики сдавали кровь, мочу и проходили полный медосмотр. Особенно опасались наркотиков — даже следа наркотиков, даже намека на них (потом часто выяснялось, что это лекарство от кашля или обезболивающее) было достаточно, чтобы отстранить летчика от полета и начать служебное расследование по этому факту. В комнатах подготовки летного состава вывешивались списки медицинских препаратов, запрещенных к приему перед полетами, и препаратов, о приеме которых нужно предупредить медицинскую комиссию. В Особой авиаэскадрилии, учитывая кого она возит, эти правила соблюдались беспрекословно, не то, что у гражданских, которые то и дело норовили «срезать концы».

Но препарат, который принял полковник, прошел бы любую медицинскую комиссию. По своему следу в крови он маскировался под антисалициловую кислоту, обычный аспирин, который периодически принимают почти все. На самом же деле действие этого препарата было куда обширнее, чем действие аспирина и воздействовал он в основном на мозг. Он был разработан одной британской компанией и его состав хранился в секрете, а распознать его в лабораторных условиях, не зная точно, что именно ты ищешь и, не имея реактивов именно на этот препарат — было невозможно.

Домой он не пошел. Он пошел ночевать в гостиницу для летчиков, которая существовала в Пулково, откуда они и летали. Дома была пустота…

* * *

— Великолепная работа…

Сэр Джеффри медленно перебирал фотографии, каждая из которых сделала бы честь, украсив собой разворот Плейбоя или Пентхауса. Хотя нет, за такие фотографии их бы закрыли. Слишком жестко, скорее это для подпольно выпускаемых журнальчиков, которые продают завернутыми в целлофан — чтобы не листали не купив.

— Где это?

— Это Гельсингфорс. Шхеры. Легенда проработана, и он и она могли быть там в это время.

Сэр Джеффри подозрительно уставился на своего подчиненного.

— Могли быть или были, Том? Это очень важно.

— Она — точно была. Он — был в самом Гельсингфорсе, но никогда не признается в этом.

— Почему?

— Знаете сэр… Был такой фильм — Дорога на эшафот. Преступник идеально продумал убийство, совершил его — и оно так и осталось нераскрытым. Но волею судьбы он был обвинен в другом убийстве — и не мог опровергнуть обвинение, поскольку в момент его совершения, он совершал другое убийство, не то, в котором его обвинили. Так его и казнили — за то, что он не совершал, за то же убийство, которое он на самом деле совершил — он ушел от наказания. Примерно так и в этом случае сэр.

— Все будет нормально, сэр… — подал голос сидевший на краю стола и раскуривающий кубинскую сигару доктор — степень достоверности достаточная.

— Достаточная? — сэр Джеффри снова смотрел на подчиненного.

— Да, сэр. Кудесники из Кронкайт-Хауса потрудились на славу. Достаточно сказать, что над этой фотографией поработал «большой малыш[625]». Все перебирали по пикселям, сверяли наслоения. Чтобы различить подделку, работа должна быть проделана титаническая. Тем более — по легенде снимки сделаны цифровой, а не пленочной камерой.

— Он не будет это проверять, — снова подал голос доктор.

— Хорошо. Доктор как лучше вручить нашему фигуранту эти произведения искусства?

— Анонимно. Анонимно, сэр. И обязательно так, чтобы его очаровательная супруга в этот момент не была рядом с ним. Злоба не должна расплескиваться. Она должна копиться, да, сэр и чем больше ее накопится — тем лучше…

Иногда сэр Джеффри хотел увидеть, как доброго доктора бросают на сковородку с раскаленным маслом и он корчится там, поджариваемый заживо. Как бы то ни было — сэр Джеффри был священником, верил в Господа и в возмездие. Он так же верил в то, что есть Сатана и его посланцы ходят по земле. И он был достаточно умен, чтобы понять: слуга Сатаны — это не «убийца из вересковых пустошей», который изнасиловал и растерзал несколько девочек на севере и которого задержали неделю назад. Слуга Сатаны — это добрый доктор, ловец человеческих душ, конструктор безумия, копающийся в мозгах людей. То, что он был на их стороне, ничего не меняло, он с той же долей вероятности мог бы оказаться и на противоположной стороне, если бы, к примеру, русские построили ему клинику и поставляли бы подопытный материал. Сатане все равно, где творить зло…

— А если он, к примеру… просто грохнет фигуранта номер два и все?

— Это возможно, сэр. В таком случае мы должны убрать фигуранта номер два со сцены до самой ее кульминации.

— И как же мы это сделаем? — мрачно спросил сэр Джеффри.

— Не знаю, сэр — пожал плечами доктор — это ваша проблема, не моя…

* * *

Утром он явился в спецсектор Пулково раньше всех — потому что спал в гостинице и дошел до работы пешком. Принял ледяной душ, прошел в столовую, поставил на поднос два больших одноразовых стаканчика с кофе. Почему-то очень хотелось кофе, настоящего черного кофе. Он не знал, что кофе, естественный алкалоид с очень сложным воздействием как раз и подстраивается к тому препарату, который он принял и вчера вечером и две оставшиеся таблетки — ночью и утром. В нормальном состоянии, он ни за что не принял бы неизвестное лекарство, полученное из рук незнакомца в комнате бара. Но тут сыграли роль два фактора — и его душевное состояние, и то, что он находился в Клубе воздухоплавателей, там были все свои, и подошедшего к нему в баре незнакомца он тоже подсознательно воспринял как «своего». Да и препарат действовал, причем эффективно.

— Не слишком много кофе? — озабоченно посмотрела на него тетя Нюра, которая кормила здесь летчиков с незапамятных времен, так что ни один из летчиков не мог вспомнить, когда же она появилась — тебе лететь.

— Крылья не отнимутся — усмехнулся подполковник.

Когда допивал кофе — через стекло заметил, как подъехал первый из челноков-микроавтобусов, доставляющих летный и технический персонал на рабочие места. Усмехнулся, правда, невесело — Димки не было. Словно почувствовал — напакостил и в кусты. В его время такого не было, за сделанное — отвечали. Часто головой…

— Сука… — полковник допил кофе и отправился на медосмотр, они проходили его каждый день вне зависимости от того, нужно было им сегодня куда-то лететь или нет. Кровь сдавали раз в неделю, мочу — каждый день.

Небольшая кучка репортеров собралась в гражданской зоне Пулково уже с самого утра. Прилетала «с единственным концертом» какая-то третьеразрядная британская «металл-группа», музыканты которой для создания своего сценического имиджа использовали черную губную помаду, женскую косметику и женские черные чулки. Удивительно — но и на этих придурков находилась публика. Музыканты должны были прилететь чартерным рейсом, в отношении которого был известен лишь день прилета. Поэтому журналисты и телевизионщики — кому это было интересно — собрались в аэропорту с самого утра. Неизвестно было вообще — долетит ли самолет, как сообщали британские таблоиды, во время одного из таких туров лидер группы пытался на высоте восемь тысяч открыть люк и выпихнуть в него одного из своих музыкантов.

Прессе предоставили самые лучшие места для съемки, в том числе для панорамной съемки аэропорта. С этих мест просматривался, в том числе и спецсектор.

— Не слишком много кофе пьешь? — участливо осведомилась врач ВЛК, бегло просматривая распечатку анализа, — еще немного кофе и ты полетишь впереди самолета.

— Голова болит… — сказал полковник.

— Голова болит? Ну-ка… держи.

Здесь использовался древний ртутный градусник, который в отличие от современного электронного надо было держать под мышкой пять минут.

— Горло болит?

— Никак нет.

— Голова кружится?

— Никак нет. Да в порядке я, Зин, что ты меня мучаешь…

— Сейчас посмотрим, в каком ты порядке.

Врач отобрала градусник, посмотрела — тридцать шесть и восемь. Почти нормально. В крови — следы аспирина, видимо, принимал от головной боли. Похоже на начинающуюся простуду, но как можно простудиться летом?

— Кашель есть?

— Нету.

— Открывай рот.

Горло не красное.

— Раздевайся по пояс.

Легкие чистые, хрипов нет. Но было что-то еще. Она не могла понять что — но что-то было не так.

— За тобой что, жена не смотрит?

Врач не наблюдала за своим пациентом, она в этот момент занималась тем, что выдавливала из лимонов сок с помощью соковыжималки. При начинающейся простуде, самое лучшее средство — сок нескольких лимонов залпом, и никаких лекарств. Тут столько витамина С, что и слона свалить можно. Еще добавила из пакетика антивирусный препарат.

И, занимаясь приготовлением сего целебного коктейля, врач не заметила, как на мгновение исказилось от боли лицо полковника, когда она упомянула о жене.

— Ника в Киеве — сказал он.

— Вот теперь понятно. Кот из дома — мыши в пляс. И ничего-то вы мужики сами без нас не можете. Давай — залпом.

— Смерти моей хочешь? — полковник с сомнением смотрел на полный стакан мутной, желтой жидкости.

— Давай, давай. Не спорь. У тебя, кажется, простуда начинается. Пей, если не поможет — обратишься к врачу. Я напишу сейчас. Пей, а то к полетам не допущу!

Полковник залпом глотнул лимонную кислоту, богатую витамином С, на мгновение задохнулся — судорогой свело горло.

— На, запей… — врач протянула стакан воды, — эх, вы…

Она привычно написала короткую записку на латыни, чтобы облегчить работу своему коллеге, если это понадобится. Симптомы вирусной инфекции, самое начало, температура 36,8, горло чистое, хрипов нет. Прописала лимон и антивирусный препарат.

— Держи. Если почувствуешь, что температура, начался кашель, горло болит — сразу к врачу. И где тебя только угораздило летом-то простыть. Кондиционер, что ли? Отдашь ему. Если сегодня не полетишь — вечером ко мне, еще раз температуру померяем. Давай, карту свою.

Ручка застыла на мгновение — все-таки что-то было не то. Но это явно были не наркотики, не запрещенные препараты — все тесты показали отрицательный результат. Конечно, кофе в таком количестве перед полетом лучше не пить, да и простуда возможная. Но, в конце концов, перед ней ас, больше чем с тридцатью годами летного стажа — знает, что делает. Тридцать шесть и восемь — не та температура, чтобы от полетов отстранять, кроме того — первые меры она приняла, застали самое начало инфекции — должно помочь.

И она привычно написала: «Годен без ограничений». Нащупала печать — многие врачи носят ее на цепочке, на шее, а то повадились наркоманы за врачебными печатями охотиться. Красный оттиск заверил подлинность записи.

Дмитрия не было видно, и он чуть успокоился. Выйдя из здания, где располагались службы спецсектора, он осмотрелся по сторонам — и увидел, что Белую Птицу, самолет ВВС-1, переделанный стратегический бомбардировщик приземистый аэродромный тягач выкатывает из ангара…

— Товарищ полковник…

Он обернулся и увидел своего штурмана, майора Тимофея Бортникова.

— Летим?

— Вас по всей базе ищут. Павел Иванович орет, вас требует…

— Гаспа-а-адин палковник! — командующий спецсектором, лысый и толстый штабной хлыщ из штаба ВВС, которого прислали год назад взамен опытного профессионала Ганзы и который успел за это время снискать ненависть всего летного состава, покачиваясь в своей излюбленной манере смотрел на стоящего перед ним по стойке «смирно» полковника — что у вас за бардак в экипаже, па-а-звольте палюбопыствовать!

Командующий именно так и выговаривал слова, с растяжкой на «а» где нужно и где не нужно. От него всегда пахло чесноком.

— Не могу знать, господин генерал.

— Ка-а-к это вы не знаете, па-а-звольте спрасить? Вы, командир экипажа — и не можете знать, где ваш па-а-адчиненный?!

— Так точно, господин генерал, не могу! — на щеках полковника играли желваки.

Генерал Лысенко задохнулся от гнева.

— Не вы на него пасма-а-атрите! Он, видите ли, не может! Ба-ардак!

— Господин генерал, прошу прощения за опоздание!

Рядом щелкнули каблуки, полковник с трудом сдержался. Именно в этот момент операция была на грани срыва. Хамский разнос начальника вывел полковника из себя и появление рядом виновника всех его бед едва не взорвало ситуацию. Он не знал, что тот стакан концентрированного лимонного сока, который он выглотал в кабинете врача, временно ослабил действие спецпрепарата, который он принял. Но не снял его совсем.

— Нет, вы пасма-а-атрите на него! Явился — не запылился! — генерал нашел новый объект для гнева, — где изволили пропадать, майор Тертышных? Па-а-а-чему вы считаете возможным опаздывать на работу?

— Господин генерал…

— И слышать не хочу! Выговор — с занесением в личное дело! Вам, па-а-алковник — устное предупреждение за то, что не смогли организовать работу с личным составом! В понедельник — внеочередной зачет по безопасности полетов. Приму лично! Сва-а-а-абодны!

— Попали?

— Зачет по безопасности в понедельник, — уныло сказал майор Дмитрий Тертышных, второй пилот, самый молодой в эскадрилье, — примет лично.

— И что с тобой делать, с засранцем? — покачал головой бортмеханик Суздальцев, «дядя Миша», мудрейший из мудрых, душа экипажа, долетывающий последний год перед неизбежной пенсией, — из-за тебя, козла молодого, все попали. В поле ветер, в жопе дым.

— Пробки…

— Ага… Знаю я твои пробки.

— Ты бы ее сюда приводил в гостиницу, — вклинился в разговор Бортников, — тогда с утра на работе как штык.

— Э, нет… Надька не поймет.

Надькой звали одну из стюардесс, которая вроде как считалось официальной невестой Тертышного.

— Вот Надьке-то и надо рассказать.

— А как же мужская солидарность?

— Чего-о-о… Это ты из-за мужской солидарности весь экипаж под топор подставил?

— Да ладно вам… Полетов же сегодня не было в графике.

— Да не ладно. Ты не поля на перделке опыляешь. Ты возишь Высочайшие особы. Понимать должен!

— Ну, простите, дяденька, засранца, — уныло сказал Тертышный.

— Вылет через полчаса. Вертолет уже в Красном селе. Сразу предупреждаю — посадка может быть связана с риском. Сами знаете, что происходит в Польше.

— Вашу мать… — выругался Суздальцев, который в восемьдесят первом уже побывал в Польше и знал что такое рокош, — все неймется.

— Отставить мат. Мы не знаем, что может произойти в аэропорту. По данным на восемь ноль-ноль, он был в зачищен, но кругом много остаточных банд, сплошной зачистки местности не производилось. В районе Киева мы сменим эскорт. Восемь машин, в том числе четыре — с бомбовой нагрузкой и тактический разведчик. Они пойдут перед вами, при необходимости — пробьют вам коридор. Порядок приземления такой — сначала разведка, только потом посадка. При малейшем риске — уходите на Киев, сядете в Борисполе, погода позволяет. Мы поднимаем заправщик с Прилук, при необходимости дозаправитесь от него.

Заместитель командира базы, начальник сектора безопасности полетов, полковник от авиации Чернышев еще раз осмотрел экипаж. Ему не нравилось то, что он видел. Какой-то виноватый — глаза в пол — Тертышный и командир корабля Волынцев Андрюха — как контуженный сидит. Андрюху он знал давно — служили вместе еще в сорок второй истребительной.

Раздумья начальника сектора прервала открывшаяся дверь — в комнату инструктаж один за другим вошли офицеры Императорского конвоя. Чернышев знал их всех — полковник Дейнеко, майор Волков, майор Хуснутдинов. Начальника дворцовой полиции не было. Значит, Дейнеко сегодня дежурный офицер, Хуснутдинов скорее всего — возглавляет Группу обеспечения безопасности — хорошо вооруженный «дальний круг» охраны, в обязанности которого входит силовое прикрытие «ближнего круга» — Императора, его свиты если таковая путешествует с Императором и личной охраны. Личная охрана вооружена пистолетами, а работать предпочитает и вовсе руками. Основная задача ближнего круга — в случае чего прикрыть Высочайшее лицо своим телом от пуль. А вот задача дальнего круга — уже предотвратить, а если не получилось предотвратить — отбить нападение.

— Стучать надо, — мрачно сказал Чернышев, — не к себе на кухню входите, господа гвардейцы.

Полковник устало махнул рукой, плюхнулся на стул рядом с сидевшими плотной группой летчиками.

— Генерал Бойцов и комендант дворца пытались отговорить Его от полета. Бесполезно. Летим. Волков, доложи.

Майор Волков вышел вперед, встал рядом с Чернышевым.

— Господа, основные угрозы. Первая, маловероятная, но мы не может ее не учитывать — огонь с земли. Как из стрелкового оружия, так и из ЗПУ[626]. Мы обработали спутниковые снимки, на основе их сформировали пакет возможных целей для штурмовиков. Они пойдут плюс двадцать от вас, при обнаружении целей отработают ПРР-ками и управляемым вооружением. Потом развернутся — и будут прикрывать вас. Плюс — пройдет разведчик, снимет результаты. Если хоть одна тварь там уцелеет — мы своей властью запрещаем посадку, уходим на запасной, в Борисполь. Там садимся.

Ничего себе рокош — с системами ПВО. Интересные нынче пошли рокоши.

— Там есть ЗРК?

— По данным, полученным со спутниковых изображений — нет. Мы засекли и расшифровали несколько возможных позиций ЗУ-23-2. Принадлежность трех из них не установлена, остальные — принадлежат нашим частям, это установлено достоверно. Машины старые без радиолокационных прицелов, используются для работы в городе.

Полковник Чернышов помрачнел. Козел сухопутный, сам хоть раз бы попал под «золушку» — так называли ЗУ-23-2, так совсем по-другому бы говорил.

— Это не шутки. У вас есть карта с обозначенными позициями левых ЗУ?

— Так точно, господин полковник, есть.

Чернышов ловко перебросил пакет Бортникову, тот с лета поймал.

— Изменить план полета. Подход на максимальной высоте, снижение в секторе аэродрома, в контролируемой зоне. Зоны работы ЗУ обойти. Проверю лично.

— Есть!

— У панов могут быть боевые самолеты?

— Никак нет — уверенно ответил Волков — не могут. Мы знаем местоположение каждого самолета, все аэродромы перед Варшавой под нашим контролем, по остальным нанесены удары. Ни один боевой самолет не поднимется в воздух.

— А если соседи помогли?

— Тогда бы это было на снимках. Нет, господин полковник, не могут.

— Телефонируйте в Киев, пусть в состав эскорта включат две машины с ПРР и самолет РЭБ[627].

Ни у кого действия полковника Чернышова не вызвали недоумения — безопасность была превыше всего, и рисковать ВВС-1 никто не хотел даже в малом.

— У меня будэт тридцать шесть человек — вступил в разговор Хуснутдинов — со снаряжением. Надо будэт больше места.

Борт ВВС-1 и в самом деле был тесноват — но обладал другими достоинствами. В отличие от гражданских бортов, стратегический бомбардировщик изначально делается с большим запасом прочности по планеру, по двигателям, он способен дозаправляться в воздухе, летать на предельно малых с огибанием местности. Не последнюю роль в выборе самолета для перевозки первых лиц играло и то, что когда-то давно Его Величество был командиром экипажа такого же самолета. Кстати, борт ВВС-1 был сделан не на базе дальнего бомбардировщика, как многие полагают — а на базе самолета ДРЛО — дальнего радиолокационного обзора.

— Увы, сударь, места сколько есть — столько и есть — сказал Бортников, что-то чертя в папке, где были полетные планы — придется вам потесниться…

На выходе из комнаты инструктажа, Чернышов поймал Волынцева за рукав, придержал.

— Андрюха… — весело сказал он, — что-то мне твой мордолитет не нравится.

— Какой есть… — невесело усмехнулся полковник.

— Не… так дело не пойдет. Завтра с дежурства сменимся — приходи, поедем рыбалить. Я блесны новые сделал, опробуем.

— Да что-то… Болею я. Зина целый стакан лимонного сока скормила.

— Болеешь? Может, второй экипаж поставить?

— Да брось. Годен без ограничений — хочешь, покажу?

— Показать-то ты мне покажешь. Но я не на бумаги — я на морду лица смотрю. Помнишь как в том анекдоте — там не по паспорту, там по морде бьют.

Полковник Волынцев положил руку на плечо своего старого друга и сослуживца.

— Да брось. Что ты как баба старая. Как взлетел — так и приземлился.

— Ну, смотри.

Несмотря ни на что, полковник Волынцев был профессионалом. Если бы ему сказали, что он сделает через четыре часа — он бы не поверил.

Первичная проверка самолета уже была завершена, когда над Пулковским полем показались вертолеты — пять тяжелых Сикорских ровным строем шли со стороны города — пролет над сектором взлета-посадки самолетов был строго воспрещен даже им. Тертышный сразу ушел в кабину (как чувствует, гад!), Бортников и Волынцев вместе с офицерами Императорского конвоя у трапа обговаривали последние меры безопасности, Суздальцев с наземной группой проверял основные точки контроля самолета, проводил последний предполетный осмотр. Заправщики уже отъехали. Места в самолете и в самом деле было мало, головорезам Хуснутдинова придется едва ли не на головах друг у друга сидеть. Бортников обратил внимание на то, что самолет перегружен — и стали думать, что можно не брать из багажа. С перегрузом можно было лететь, он был небольшой — но не в этот раз, когда посадка предполагалась — черт знает в каких условиях.

Вертолеты стали приземляться на отведенные им места, это действие было досконально отработано и больше напоминало танец. Сначала сели два из них — и выскочившие из них бойцы разбежались в разные стороны, обезопасили посадочную площадку, обеспечили периметр. Только потом сели три оставшихся вертолета с Государем и немногочисленными свитскими…

До места стоянки борта ВВС-1 был чуть ли не километр — но Государь строго-настрого запретил себя подвозить. Этот путь он обычно проходил пешком, он любил пешие прогулки и мало кто из свитских мог приноровиться к его стремительному шагу. В этот раз, Государь был в его личной форме полковника ВВС со значками «Стратегическое авиакомандование», «Командир экипажа» и «Бомбардир-снайпер». Так Государь отдавал дань уважения Военно-воздушным силам, где он сам служил, и которые сейчас должны был доставить его в Польшу.

Пока государь преодолевал расстояние от места посадки вертолетов до места стоянки самолета — экипаж выстроился у самого трапа в коротком строю. Подойдя к трапу, Государь выполнил еще один привычный ритуал — пожал руку каждому из членов экипажа, которому предстояло его везти. Это не считалось панибратством, это считалось нормальным отношением к обслуживающему персоналу. Так, на Пасху каждый (!!!) человек из обслуживающего персонала Белого дворца[628], где Государь имел обыкновение проводить Пасху получал крашеное пасхальное яйцо из рук либо Государя, либо его супруги[629]. Остальные, кто в этот момент не был рядом с Государем, тоже получали яйцо и открытку, подписанную Государем или Государыней лично, на что Царствующие особы тратили по целому дню. Но показать благожелательное отношение к людям было важнее потраченного на это времени.

Государь внезапно задержал руку Волынцева в своей руке, внимательно посмотрел ему в глаза…

— Андрей Борисович[630], что-то произошло? Вам нужна помощь?

— Никак нет, Ваше Величество, — вымученно улыбнулся Волынцев, — все хорошо. Спасибо за внимание…

Государь отпустил руку, пошел к трапу…

Когда Государь скрылся в салоне машины, следом поднялись немногочисленные свитские — Волынцев заметил группу старших офицеров Военного министерства (как потом выяснят, среди них не будет начальника ГРУ генерал-полковника Штанникова и начальника Главного оперативного управления Генштаба генерал-полковника Шмидта, они останутся живы благодаря этому), министр внутренних дел Карл Генрихович Дариус (только чудом на самолет не попадет Путилов — его оставят в Санкт-Петербурге «на хозяйстве»), генерал Свиты ЕИВ Антон Берг. После них, и после многочисленной охраны, в самолет поднялись уже они. Первый экипаж.

Снаряжение охраны пришлось оставить в проходах, в самолете было тесно — Волынцев не мог припомнить, возили ли они когда-нибудь столько народа? Обычно, часть Императорского конвоя ждала их на месте визита, но сейчас про это не могло быть и речи. На месте визита их если кто-то и мог ждать — так это вооруженные бунтовщики, бандиты и сражающиеся с ними части. Поэтому, самолет был набит под завязку. Волынцев не знал, что в нескольких километрах от гражданского Пулково, к аэродрому взлета вышла и сейчас грузилась в самолеты шестьдесят шестая, Лейб-Гвардии, десантно-штурмовая дивизия. Его Величеству предлагали отложить визит хотя бы на несколько часов, дождаться десантирования Шестьдесят шестой на Варшаву и садиться уже на гарантированно безопасный аэродром — но Его Величество счел это трусостью. Впрочем — это все равно ничего бы не изменило, ибо враг был внутри. Враг даже не знал про то, что он враг.

Полковник Волынцев привычно занял свое кресло, пристегнулся. Необъяснимая злость жгучей волной подкатывала к горлу…

— Контроль проведу? — с привычной легкостью в голосе спросил Тертышный.

— Сиди! — резко оборвал его Волынцев, — сам сделаю!

Сказано это было так резко и с такой неприязнью, что на него удивленно обернулся Бортников. Но он решил, что Тертышный провинился своим опозданием и сильно, а командир на что-то разозлен, и молодой майор просто «попал под горячую руку». Не сделал выводов и сам Тертышный — он знал, что виноват и подставил экипаж.

Достав «Библию»[631], Волынцев начал по внутренней связи зачитывать ее, ставя галочки у каждого выполненного пункта. Некоторые командиры экипажей по лени и самонадеянности сокращали предполетный контроль, а то и вовсе его не проводили — но в Особой авиаэскадрилье это немыслимо. По объективке[632] поймают — штаны спустят.

Прикончили Библию, один за другим запустили все четыре двигателя. Стоявший перед самолетом техник показал — можно. Все в норме.

— Башня, я ВВС-1.Предполетный контроль прошел. Двигатели запущены. Прошу разрешение начать рулежку.

— ВВС-1 я башня. Разрешаю рулежку, полоса два свободна, сектор взлета чист. Ветер в левый борт, пять-семь метров. Погода по метеокарте, изменений нет.

— Принято, начинаю рулежку.

Обычно, полковник Волынцев доверял Тертышному — он хорошо к нему относился, готовил его себе на смену и не упускал возможности потренировать его, вмешиваясь только тогда, когда это и в самом деле было необходимо.

Сейчас он сам выполнил все предполетные процедуры, сам провел всю процедуру взлета. Мастерство никуда не делось — ВВС-1 филигранно оторвался от земли и ушел в не по-питерски синее, чистое небо. До катастрофы оставалось чуть более трех часов.

* * *

Темно-зеленый фургон с надписями Policia на польском и Полиция на русском остановился на объездной, совсем недавно построенной. Сидевшие в фургоне люди были одеты в полицейскую форму, носили бронежилеты и были вооружены. И все равно, они боялись. Бояться было чего — о страхе постоянно напоминали пробитое в нескольких местах пулями лобовое стекло, дырки в кузове — через них внутрь проникал свет и тем, кто сидел в темном, неосвещенном кузове казалось, будто машина пробита световыми лучами. Непонятно почему — но сидевшие в машине полицейские старались сидеть так, чтобы эти световые лучи не упирались в них. Глупо — два раза в одну воронку снаряд не попадает — но все же…

Их обстреляли, когда они были рядом с сорок второй, ведущей из Кракова в Варшаву. Сельский трактор с набитым сеном прицепом наполовину перекрывал проселочную дорогу, стволы нескольких автоматов целились в сторону леса. Увидев их — а они выезжали из леса, у них не было возможности сориентироваться и обойти засаду — поляки открыли огонь. Остаточная группа, видимо решили что подходящая цель.

Сразу же убило Сэма — он сидел на переднем пассажирском сидении. Две пули в грудь — их остановил бронежилет — одна разорвала горло. Ранили и Ника, сидевшего за рулем — но легко, он сумел удержать управление. На этом польские повстанцы свой запас удачи исчерпали — в кузове было шесть бойцов САС, в бронежилетах и с русскими автоматами, чьи пули пробивают рельс. Тела поляков побросали в набитый сеном тракторный прицеп и подожгли. Сэма они сожгли в том же костре, перед этим сняв с него все снаряжение. Как и у любого другого бойца САС, у Сэма не было никаких особенных примет, позволяющих опознать его как британца. Вообще-то говоря, что смерть что погребение для Сэма получились не самые худшие, какие только можно было придумать. На костре викинги — суровые воины Севера хоронили своих павших. Потом двинулись дальше.

Чуть в стороне костром полыхала разграбленная и подожженная заправка. Со стороны города отчетливо доносилась нестройная симфония перестрелки — вероятно, казаки зачищают сектор. Машин на трассе почти не было.

— Ник, как ты?

— О'кей, босс. Выживу.

— Хорошо. Гарри, ты заменишь Сэма. Будешь вторым номером.

— О'кей, босс.

— Все, проверка снаряжения — и пошли.

Мужчины в фургоне молча вскрыли фальшпол, один за другим достали большие длинные футляры с лямками для переноски. Они были сделаны специально под фальшпол этого полноприводного полицейского Жука, и в каждом из них было по одному пусковому устройству «Стингер Пост» и по две ракеты к нему — на всякий случай. Три команды, по два человека в каждой, по одному пусковому устройству и по две ракеты на команду — арифметика простая.

Следом, они достали шесть накидок — эти накидки были разработаны североамериканцами, одной из частных компаний, которой покровительствовала могущественная DARPA[633]. Пока эти накидки, выглядевшие как обычные накидки Гилли[634] были хороши тем, что не только затрудняли визуальное опознание человека, но и на девять десятых снижали его тепловую сигнатуру. САСовцы при планировании операции предположили что перед посадкой самолета, который был целью, весь посадочный сектор будет проверен вертолетами, оборудованными термооптическими приборами контроля. Русские в вопросах охраны не были дураками, и никакие меры предосторожности не были лишними.

Надели костюмы — прямо поверх полицейской формы. Разобрали футляры с оружием.

— По крайней мере, яйца не отморозишь… — пошутил один из САСовцев.

— У тебя они еще остались? — моментально ответил второй.

— Отставить болтовню. Значит, напоминаю — сигнал подаю я и только я. До этого — лежите мышами, ясно. По сигналу — огонь. Бейте по двигателям левого крыла.

Как и обычно бывает — в такого рода операциях командир знал то, что не знали рядовые исполнители. Инструктировал его человек из разведслужбы — невысокий, очень пожилой и седой, с добрыми глазами и мягким голосом, которого командир группы до этого никогда не видел. Он-то и объяснил, что самолет, скорее всего, потерпит катастрофу даже без их помощи. Они — контрольная группа. Они должны открыть огонь, только если самолет, сохраняя стабильность, войдет в посадочный сектор. В другом случае — они должны просто зафиксировать падение самолета и сообщить о нем. Почему самолет должен был упасть сам, без их помощи — командир отряда Пагода, секретного отряда в САС занимающегося политическими убийствами — не знал, и знать не хотел. Меньше знаешь — дольше живешь.

Просто он принял это к сведению.

Командиры групп, поверив снаряжение, один за другим поднимали большой палец. Молча.

— Начинаем господа. Боже, храни королеву!

* * *

— Ты что творишь?! Паразит, ты что творишь?

— Андрей Борисович, я…

— Командир… — впервые встрял Бортников — на пару слов.

— Командир корабля управление сдал! — раздраженно сказал уставную фразу Волынцев.

— Второй пилот управление принял, — немного обиженным тоном подтвердил Тертышный.

Сняв наушники, командир корабля и штурман выбрались в кухоньку. Удивительно — но этот самолет, сделанный из стратегического разведчика, несмотря на известную тесноту в салоне был довольно комфортен для экипажа, все здесь было рассчитано на длительные полеты, и была даже маленькая кухонька, чтобы разогреть пищу.

— Ну что?!

— Командир, что с тобой? — старый штурман в упор смотрел на командира, — что с тобой такое происходит?

— Со мной все нормально.

— Нет, ненормально. Ты что к Димке прикопался? Ну, виноват человек, так что его теперь — расстрелять перед строем?

— Да мне просто надоело, что человек то ли дрова везет, то ли — самолет пилотирует! Как будто с учебки пацан!

— Нормально он пилотирует. Не хуже чем всегда. Остынь, командир. Может, посидишь, отдохнешь?

— А кто сядет? Этот пацан желторотый, что ли?

— Я сяду. Отдохни до посадки, Андрей.

— Да чтоб вы все…

Оборвав фразу, Волынцев повернулся и пошел обратно на свое место.

Вертолеты появились, когда они уже их не ждали. Они лежали, распластавшись навзничь и накрыв собой контейнеры с ракетными установками больше похожие на груды мусора, нередкие в лесах и перелесках вокруг Варшавы. Они могли ждать сутки, и двое и трое — но на этот раз этого не требовалось. Они не успели первый раз перекусить — как над перелеском послышалось «вамп-вамп-вамп» — нарастающий гул вертолетных лопастей.

03 августа 2002 года

Военный аэродром. Десять километров восточнее Варшавы

Аэродром находился под контролем частей безопасности вот уже третьи сутки…

Собственно говоря, в России (а Польша как бы то ни было была ее частью) офицеры придерживались правила «гусары газет не читают», что приводило в бешенство представителей самых разных общественных групп (в основном связанных с заграницей) пытающихся на что-то распропагандировать нижних чинов и офицерский корпус. Не раз и не два таким горе-пропагандистам, околачивающимся у КП или в тех местах, где собираются после службы офицеры элементарно били морду.

Каждый офицер, выражающий согласие служить в Виленском крае (полтора денежных довольствия и полторы выслуги лет, потому как военное положение) отчетливо понимал, на что он соглашается. Поляки были странным, часто совершенно непонятным для русских народом — они взрывались от таких вещей, на что русский просто не обратил бы внимание. То, за что в России просто набили бы морду, попинали ногами и забыли — здесь представлялось ни много, ни мало — оскорблением нации. Вот ведь размах — нации!!! Если русский полициянт остановил на дороге вдрызг пьяного пана, стреляя по колесам — это повод для митинга. Если как сейчас — произошло подозрительное, непонятное убийство — это вообще спичка, поднесенная к бочке с порохом. Усугубляло ситуацию то, что польские семьи, которым надоедало жить на бочке с порохом, просто снимались со своих мест и уезжали вглубь России. А те в России, кто алкал демократии и четыреххвостки[635] — наоборот, по тем или иным причинам оказывались в Виленском крае, в Польше. Кому-то надоело отмечаться у исправника, кто-то всерьез рассчитывал на то, что рано или поздно Польша освободится от русского ига, изгонит со своей земли оккупантов и превратится в цивилизованную страну, с демократией. Тем более — что история Польши давала надежду на такую демократию, какой в современном мире не было нигде, даже в САСШ[636]. Вот так и получалось — что в Польше скапливались самые анархичные и ненавидящие власть люди, какие только находились по всей Великой Руси.

Капитан армии Его Величества Константин Терентьевич Дмитрюк, в отличие от многих других офицеров и нижних чинов даже во время рокоша, когда аэродром был в бестолковой, надо сказать, «дырявой» осадке, ночевал в городе, показывая тем самым свой гонор и молодецкую удаль. В городе как начался рокош, было неспокойно, ночью стреляли — но это его мало волновало, ибо командир части с началом беспорядков разрешил всем военнослужащим, в том нижним чинам постоянное ношение оружия в том числе — за пределами части. Собственно говоря — постоянное ношение в условиях военного положения не нуждалось в дополнительных разрешениях, оно и так было прямо предписано — но на практике многие командиры частей в мирное время приказом по части обязывали нижних чинов сдавать оружие по выходу из воинской части. Срабатывал неискоренимый принцип «как бы чего не вышло» — не прокатывал он только с офицерами, для которых требование сдать оружие, было равносильно требованию снять с формы погоны.

К КП части Дмитрюк подъехал на велосипеде — городок был недалеко, всего-то три километра — и это расстояние он каждое утро преодолевал на своем железном коне, не только добираясь до части, но и делая зарядку. В этот раз пришлось ехать, оглядываясь — полицейских постов на трассе не было, то и дело по ней на огромной скорости проносились машины с зажженными фарами — опасаясь обстрела, все ездили как… ужаленные. На дорогах теперь был полный бардак, спокойно только там, где успели выставить посты, а таких мест было немного, армия шла вперед, а жандармерия запаздывала, и между ними был немалый разрыв.

КП полка встретил выдвинутыми вперед дозорами на боевых машинах пехоты, хмурыми, прячущимися под дождевиками от то и дело накатывающей мелкой мороси нижними чинами, настороженными, ведущими наблюдение и не выпускающими из рук оружие. Тут же, военные инженеры в спешном порядке укрепляли периметр части — одну линию окопов открыли еще вчера, сейчас землеройные машины спешно трудились над второй — а первую укрепляли сложенными из бетонных блоков временными фортификационными сооружениями. Если не взбунтуются «тяжелые» части, в руки восставших не попадет тяжелая бронетехника — такой линии обороны периметра должно хватить…

Получилось все как всегда — мы так ничему и не научились, несмотря на многочисленный опыт предыдущих восстаний. Митинги с требованием покарать виновных в убийстве какого-то польского профессора переросли в массовые беспорядки, как-то разом в руках у митингующих появилось оружие. Большая часть полициянтов трусливо разбежалось, меньшая часть — примкнула к восставшим. По слухам — из страны убежал король, бросив Польшу на произвол судьбы. Чего-то подобного и стоило ожидать от этого монарха, сибарита и сластолюбца, абсолютно не приспособленного к управлению государством. Ходили и слухи, что наследника престола, цесаревича Бориса видели в рядах митингующих.

Военные части, расквартированные в Виленском крае, делились на две неравные части. Территориальные — скомплектованные из поляков — утратили боеспособность. Часть «солдат» просто разошлись с оружием по домам, часть примкнула к митингующим, часть — бросились под защиту русских частей, опасаясь быть разорванными разъяренной толпой. Только в одном случае командир части дал приказ открыть огонь на поражение по лезущей на охраняемой периметр вооруженной толпе — сейчас он держался в периметре. Пути к отступлению он себе отрезал…

Потом вошли русские части, тяжелые бригады и казаки — после чего большая часть «гвардейцев людовых», жолнеров недоделанных просто бросились бежать.

Снова тот же идиотизм… Тот же самый русский неискоренимый идиотизм. Мы никак не можем понять одной простой вещи: для среднестатистического поляка другой поляк — это, прежде всего поляк, и только потом — изменник, заговорщик, нарушитель периметра и так далее. Поляк — если не произойдет чего-то экстраординарного — никогда не станет стрелять в другого поляка. Русский в русского — станет, русские мыслят по-другому, для русского нарушитель есть нарушитель, а приказ «огонь на поражение» есть приказ, долженствующий быть исполненным. А поляк в поляка стрелять не будет.

Так получилось, что на их аэродроме — большом летном поле первого класса, с тремя бетонными ВПП, способными принимать все типы самолетов — скопились почти все, кто в обстановке разбушевавшегося людского шторма видел спасение в русских военных. При помощи имеющихся на аэродроме частей — случись в первый день бунта штурм аэродрома, они не продержались бы ни часу — но тут начали подходить кадровые части, с техникой, с русским личным составом. Потом поступила команда из Генерального штаба — обеспечить периметр аэродрома, начать процесс эвакуации. Первым делом отправили семьи офицеров и нижних чинов, потом — остальных, кто скапливался у КП военной базы в надежде на помощь и защиту. Эвакуация означала, что готовится силовое подавление мятежа — но приказа почему-то не поступало. Тем не менее — на аэродром прибыли три тяжелых военно-транспортных самолета, на них доставили дополнительный личный состав, спецоборудование и немного припасов. Самолеты сразу загнали в капониры, о том кто на них прилетел и с какими задачами — личному составу части не сообщили.

Потом сообщили, что к аэродрому идут русские части, вошедшие со стороны Буга, а уже через несколько часов они были у аэродрома, по пути так и не встретив более-менее серьезного сопротивления. На этом осада закончилась.

Предъявив офицерскую книжку и вложенный в нее пропуск, капитан Дмитрюк попал на охраняемую территорию — территорию полка. После эвакуации гражданских порядка на территории стало побольше, полк уже не походил на гигантский табор — но все равно ему, кадровому офицеру, привыкшему к идеальному порядку, к тому, что даже брошенный на газон окурок является поводом для дисциплинарного взыскания — видеть то, что происходило сейчас было больно. Например, офицеры части пытались создать на территории перед штабом что-то типа японского сада камней на русский манер, подстригали газоны, планировали местность, выкладывали узоры из морской гальки и угловатых валунов, занимались этим в свое свободное время не один год… Теперь идеально подстриженные газоны, равно как и выложенные вручную дорожки были разворочены гусеницами, на месте главной скульптурной композиции из камня угловатой прямоугольной глыбой высился контейнер с аппаратурой спутниковой связи, а у входа в здание штаба кто-то небрежно смел в две большие кучи весь мусор — и как насмешку поставил возле каждой из куч по одному вооруженному часовому из прибывших на усиление частей.

Часовые майору честь не отдали. Ну, полный бардак. Подавив гнев, он шагнул в здание штаба части…

Офицерское собрание вел полковник Смирницкий, командующий полком ПВО, ракетчик, командующий летчиками.[637] Когда Смирницкий только занял должность комполка, многих это возмущало — но потом, своим неизменным профессионализмом, также и беспристрастностью он доказал право командовать полком и заслужил уважение своих подчиненных. Не последнюю роль в этом играл его товарищ (заместитель, если называть на армейский манер), майор Федорченко, один из немногих истребителей ПВО, имеющий опыт работы по реальной цели. Сейчас, во время рокоша полковник Смирницкий проявил себя и как дипломат — расположение полка так и не пытались штурмовать, только обложили со всех сторон, а как началось наступление — разбежались. И как хозяйственник — аэродром работал с нагрузкой, превышающей максимальную, превратившись в гибрид летного поля и склада.

— Господа офицеры, внимание! — Смирницкий начал без предисловий, не дожидаясь, пока последние офицеры рассядутся на собранных со всей части раздрызганных стульев, — сегодня, примерно в двенадцать ноль-ноль ожидается Высочайший визит, борт-1 будут сажать на наше поле. Сегодня утром я прошелся по территории — в цыганском таборе и то меньше срача! Поэтому — мобилизуем всех свободных нижних чинов — и на уборку территории! Все свободные от дежурств офицеры — организуют процесс и отвечают за него. В одиннадцать принимать буду лично я, фронт работы получите у Балакина. Вопросы?

— Господин полковник, а почему вчера не известили? — спросил кто-то из молодых.

— По кочану, — исчерпывающе ответил полковник, — если такой умный, твой сектор будет перед штабом, там, где господа офицеры, и местные и приезжие изволят курить. Не дай Господь, хоть один окурок найду. Все, приступаем!

Первый борт — тяжелый грузовик-шестидесятитонник Юнкерса приняли в десять ноль-ноль, на нем прибыли офицеры Гвардии и часть ЕИВ Конвоя. Визит был большой неожиданностью и для них, потому как у них не было даже нормальных карт местности. Выгрузив из объемистого чрева грузовика две автомашины и немалое количество каких-то кейсов, они начали устанавливать какие-то приборы, по-видимому сеть контроля периметра, широкополосные подавители радиосигналов, чтобы никто не смог привести в действие радиовзрыватель и приборы «Антиснайпер», позволяющие определить снайпера по блеску оптики. Члены антиснайперских групп, спешно надевая снаряжение, начали занимать позиции на диспетчерской вышке и крышах зданий части. Они были вооружены четырехлинейными винтовками, стоящими на треногах, напоминающих пулеметные. Эти треноги прибивались к любой поверхности строительными дюбелями, давая винтовке жесткую опору, а сами винтовки позволяли поразить одиночную цель на расстоянии два с половиной километра.

Офицеры части продолжали героически убирать накопившийся за время беспредела срач на территории, матерясь последними словами и подпрягая всех свободных нижних чинов, которые только появлялись в поле зрения.

Примерно в одиннадцать ноль-ноль один за другим сели еще три грузовика — на двух находились бронемашины, на одном — лимузины Императорского конвоя. Их было пять. Полковник Смирницкий, как и обещал утром — пошел принимать работу по уборке территории, щедро карая невиновных и награждая непричастных.

Примерно в одиннадцать-тридцать Борт ВВС-1 вошел в польское воздушное пространство, сопровождаемый истребительным эскортом…

* * *

— Внимание, Борт-один входит в сектор снижения. Руководитель дальней зоны Борт-один сдал.

— Подтверждаю, Борт-один в секторе снижения, начал первый разворот — подтвердил второй диспетчер.

— Доклад от Тигра-главного, посадочный сектор чист. Глиссада свободна.

— Руководитель ближней зоны Борт-один принял! Всем Тиграм — очистить посадочный сектор. Вывести их в эшелон пять — два нуля, держать эшелон, не выходить за пределы сектора.

— Есть! Тигр-главный, вам изменение эшелона. Новый эшелон пять — два нуля, курс девяносто, не выходить за пределы сектора.

— Тигр-главный принял, выполняю.

— Диспетчеру СДП — доклад!

— Господин майор, подтверждаю, посадочная зона свободна.

Руководитель полетов, полковник Быкадоров, старший дежурный офицер, он же начштаба базирующейся здесь эскадрильи ПВО пристально всматривался в экран, выдающий информацию по движению Борта-один. Что-то ему не нравилось — вроде как Августейшую особу везут, а пилотирует — как простой пацан, даже хуже — башку оторвать за такой пилотаж, он что — на истребителе?! Второй поворот кое-как выполнил, третий… Бл…дь, там что вообще творится?

— Руководитель посадки, что там у тебя делается? — резко спросил Быкадоров, глядя на маневры первого борта и убедившись в обоснованности своих подозрений, — у тебя борт едва не вышел за посадочный сектор, ты что — не видишь?! Запросить борт, немедленно!

— Есть! Борт-один, я Двина, вы отклонились от глиссады…

Борт-один не отвечал — и у дежурного офицера, выполняющего сегодня функции руководителя посадки (так он был штурманом авиаэскадрильи) по спине пробежал холодок.

— Борт-один — я Двина, немедленно выйдите на связь!

Слово «немедленно» в авиации особое — если летчик слышит «немедленно» — то это означает именно немедленно и ничто другое. При современных скоростях, расстояние между жизнью и смертью разделяет порой секунда.

Борт-один снова не ответил — а через секунду произошло такое, отчего захолодела спина уже у всех летных офицеров, находившихся на КП эскадрильи.

— Сваливание! — закричал кто-то, — они вышли за пределы глиссады! Они не попадают в створ!

— Вертикальная пять, увеличивается!

Руководитель полетов, опытный и много повидавший офицер переключил управление на себя.

— Борт-один! Я Двина! Ниже глиссады! Ниже глиссады!!! На оборотах!!! Посадку запрещаю, уходить на второй круг, подтвердить!!!

— Господин полковник, Тигр Главный доложил — Борт-один свалился в штопор!!!

Увы — но ошибку совершила охрана. Последнюю — и смертельную, хотя неуправляемый самолет еще можно было вывести из пике. По статистике, хвост самолета — самое безопасное место при авиакатастрофе, а в этой модели он был еще дополнительно укреплен. Там не было спасательной капсулы, как бывает на некоторых лайнерах перевозящих высочайшие особы — Государь сам был летчиком и считал ниже своего достоинства спасаться одному, бросая на произвол судьбы экипаж и свиту. Более того — когда в кабине началась драка — он оказался единственным на борту человеком, который мог принять управление самолетом и избежать катастрофы, он летал именно на этом типе самолетов и налетал на нем около трех тысяч часов. Первый и второй пилот вцепились друг в друга мертвой хваткой, штурман не мог ни разнять их, ни добраться до штурвала, ни даже включить автопилот. Когда самолет внезапно дал крен, да такой, что один из свитских, стоящих недалеко от Государя в проходе между креслами полетел с ног — Император попытался встать, чтобы добраться до кабины самолета. Но тут его схватили офицеры личной охраны — по дурацкой инструкции полагалось увести первое лицо в хвост самолета.

— Пустите!

— Ваше Величество…

Несмотря на то, что Государь был уже в годах — силы у него еще хватало. Ударом локтя он сшиб с ног одного их охранников — и сам полетел вперед, к кабине самолета. Ударился, на секунду потемнело в глазах — цепляясь за кресла, поднялся на ноги. Охрана не успевала за ним, самолет уже штопорил, все вцепились в кресла не в силах встать — но он успел-таки рвануть за ручку, которая в этом самолете была — и оказался в пилотской кабине.

— Андрюха!

Командир корабля, хрипя как дикий зверь, вцепился во второго пилота, то ли чтобы задушить, то ли просто — пытаясь ударить. Государя поразили его глаза — в них не было ничего человеческого, он сам пожимал руку этому человеку перед тем, как взойти на борт, смотрел его в глазах. А теперь… того человека, у которого он спросил, не нужна ли ему помощь — в кабине не было, в кресле первого пилота сидело неизвестное, лишь внешне похожее на человека существо.

В кабине было тесно — но Государь сумел протиснуться, отстегнуть ремни — и бортмеханик поняв, потащил этих на себя. В этот момент самолет снова бросило в сторону, левый крен угрожающе увеличивался…

Каким-то чудом Государь отпихнул в сторону уже отстегнутого от кресла пилота, добрался до штурвала, принял его на себя, мельком бросил взгляд на основные приборы — курс, скорость, высота. От показаний обезумевшего авиагоризонта становилось дурно.

Земля стремительно приближалась, рядом кто-то утробно рычал и хрипел, штурвал еле поддавался — но все же поддавался. Самолет угрожающе трясло, он постепенно выходил из пикирования — но земля была уже близко. Слишком близко. Они пробили нижний край облачности — и на них, навстречу со скоростью литерного неслась земля. Негостеприимная польская земля…

В зверином безумии рукопашной схватки кто-то включил связь с залом боевого управления аэродрома, никто этого не заметил — но связь была. Полковник от авиации Российской Империи Александр Александрович Романов отчетливо понимал, что запаса высоты, для того чтобы вывести сорвавшийся в пике огромный самолет у него нет — но, как и подобает русскому офицеру и дворянину сражался с машиной и с судьбой до конца. И когда до земли оставалось всего ничего — он выкрикнул прощальные слова, которые бесстрастная АБД[638] прилежно записала — как и команды руководителя полетов, пытающегося предупредить обезумевший экипаж о смертельной опасности.

Боже, храни Россию!

А потом связь прервалась…

* * *

— Борт — один пропал с экранов радаров! Борт-один пропал с экранов радаров!

В окне диспетчерского монитора зловеще горел трехлистник — символ, которым принято обозначать самолеты, находящиеся в чрезвычайной ситуации. Самое плохое было то, что символ этот не двигался.

— Что произошло? Что произошло?!

Полковник Быкадоров с недюжинной силой оттолкнул офицера безопасности Конвоя, находившегося в диспетчерской, вырвал у дежурного микрофон.

— Воздух, это руководитель полетов! — шпарил он открытым текстом — все кто находится к Востоку от аэродрома, выйдите на связь!

В ответ раздалось такое, отчего у всех, кто находился в зале управления мурашки пошли по коже.

— Руководитель полетов, это Тигр-старший. Наблюдаю пожар на земле, первый борт сорвался в штопор и разбился… — находившийся в кабине штурмовика боевой офицер не смог дальше говорить, тяжело задышал, захлюпал…

— Тигр-старший, это руководитель полетов, вопрос, там могли остаться живые? Тигр старший, отвечайте!

— Нет… там только пожар. Там пожар, слышите…

За спиной офицер конвоя что-то быстро говорил в рацию.

— Тигр-старший, сообщите место падения, сообщите место падения.

— Я прямо над ним… извините…

Хрястнули двери, в зал управления ввалились сразу несколько человек.

— Что произошло? Полковник, отвечайте, что произошло?! — один из офицеров в форме без знаков различия схватил Быкадорова за грудки.

— ВВС-один сорвался в штопор и потерпел катастрофу. Примерно семью километрами восточнее.

— Вы что такое говорите?! Да я вас…

Быкадоров, казачьего происхождения отшвырнул конвойного от себя так, что он едва не упал, несмотря на всю свою подготовку.

— Ты, падаль здесь не распоряжайся! У меня двадцать бортов в воздухе…

— Он прав! — раздалось от двери.

Свитские сразу отхлынули.

Невысокий, тонкой кости человек в отличном штатском костюме прошел в диспетчерскую, охранники отхлынули.

— Что произошло? Коротко и четко.

— ВВС-1 сорвался в штопор… извините, не знаю как вас.

— Никак! Продолжайте.

— Сорвался в штопор и упал семью километрами восточнее, потерпел катастрофу. Мы пытались сделать… они прошли третий поворот, потом начала резко нарастать вертикальная… как будто пилот там с ума сошел. Мы запретили посадку, приказали уходить на второй круг, но они ничего не предприняли…

— Подтверждение?

— Есть. От старшего сопровождения.

— Все задокументировано?

— Так точно… по инструкции…

— Хорошо. Смену не сдавать, остаетесь здесь до особого распоряжения. Сейчас можно изъять аппаратуру боевого документирования?

— Никак нет, нужен технический специалист.

— Терьяков — найти!

— Есть! — один из охранников выбежал из диспетчерской.

— Что мы должны делать дальше, полковник?

— Проводить спасательную операцию… У нас есть вертолеты, нужно отправить спасательную группу. И по земле пожарные расчеты, у нас есть… несколько аэродромных машин тушения. Семь километров это немного, прибудут быстро.

— Так направляйте! Господа, что вы стоите?! Работайте!

* * *

Вертолеты их не обнаружили — просто прошли на пугающе низкой высоте, вжимая в землю ревущим ветром от лопастей. Потом наступила тишина.

А потом появился самолет. Он был довольно далеко от них, уже отклонился от зоны глиссады. Это был большой четырехдвигательный самолет. И он падал — шел со все увеличивающимся креном к земле, потом стал выпрямляться… потом за деревьями взметнулось пламя…

Снимали все это сразу с трех камер — потому что хоть один, но должен был дойти и донести до небольшого острова, омываемого холодным морем весть о том, что еще один его давний враг нашел себе упокоение…

Спецназовцы без команды, перебежками, начали отходить к фургону…

* * *

— Дмитрюк! Дмитрюк, ты что ох…ел?!

Поскольку территорию перед штабом, где раньше курили, вычистили до блеска, как говорится… муха ничего не делала — пришлось организовывать другую курилку. Тот же Дмитрюк притащил в укромное место бочку, чтобы не разбрасывать окурки и пепел по территории, а потом опять убирать, и сейчас курил, весьма довольный собой. Курить в присутствии Его Величества… как-то не с руки, а он не курил с утра, и испытывал настоятельную необходимость дернуть хоть пару затяжек. Тут-то на него и выбежал, тяжело дыша, майор Ткач, уже не в форме, а в серебристом защитном пожарном комбинезоне, с каской на ремешках, бьющейся по груди.

— Общая тревога! Быстро в машину!

— Так не наш же день…

Поскольку на каждом аэродроме должна была быть пожарная техника и пожарная бригада — была она и здесь. Целых четыре мощные, полноприводные машины на шасси тяжелых армейских грузовиков, на каждой — кабина для расчета и огромная установка для производства пены, пеногенератор вместе с запасами исходных ингредиентов для пены. Упавший самолет — это страшное дело, там могут быть десятки тонн высокооктанового горючего, а в салоне — сотни пассажиров. Поэтому, аэродромные пожарные машины тушат не водой, а только специальной пеной, а сами машины представляют собой настоящих монстров, способных везти двадцать тонн груза и пожарный расчет по бездорожью со скоростью сто километров в час.

Пожарные машины были — а вот штатных пожарных в части не было, никто не выделил бы фонды на то, чтобы содержать штатные пожарные расчеты. Был один освобожденный брандмейстер, который следил и за мерами пожарной безопасности в части, и были офицеры пожарных расчетов, которые были обучены обращению с техникой и получали за это доплату к жалованию. Полных расчетов было три, и дежурили они по очереди.

— ВВС-один упал! Бегом!

Вместе они побежали к ангару, оттуда уже выезжали, крякая сиренами, ярко-красные монстры. Их подбирали уже на ходу, Дмитрюк втиснулся в заднюю кабину, кто-то передал ему упакованный пожарный костюм, он начал натягивать его прямо поверх формы. Машины неслись по дороге, потом прыгнули сразу на поле через кювет, отчего сидевших в них пожарных так тряхнуло, что кто не был пристегнут — набил себе шишки об потолок. Колокола громкого боя, включенные на всех машинах, извещали всех о случившейся беде.

Потушили достаточно быстро, самолет заходил на посадку, и горючее было выработано на четыре пятых, если не больше. Вертолеты сели на пару минут раньше их, кто-то, вырвав в салоне из креплений большой огнетушитель, пытался безуспешно бороться с огнем — но тут первый же подъехавший пожарный автомобиль повернул в сторону пожара раструб пенной пушки — и белая струя ударила неудержимым потоком, покрывая раскаленный металл белым, невесомым ковром. Первая машина и закончила тушение, помощь остальных уже не понадобилась.

Все что могло сгореть — сгорело.

После часа нахождения на месте пожара, видя, что его помощь не требуется, Дмитрюк решил отойти в туалет.

Народа на пожаре было много, и с каждым часом его прибывало все больше и больше, уже все потушили и сейчас осторожно разбирали то, что осталось от самолета — в общем, капитан решил отойти подальше, чтобы никого не вводить в смущение. Это значит — за лесополосу, там было неубранное хлебное поле, колосья уже наливались желтизной.

Отойдя немного от лесополосы, Дмитрюк начал искать, где бы присесть, и тут что-то привлекло его внимание. Какой-то пролежень… как будто здесь лежало какое-то животное. Он происходил из сельской местности, и знал, что кабаны и медведи очень даже не против разнообразить свой рацион. Но что для кабана, что для медведя было рано, тем более что кабан выкопал бы себе копытами большую яму, и тут этого не было.

Забыв про свои насущные потребности, Дмитрюк осмотрелся, руками поднял примятые колосья, чтобы посмотреть на землю. Никаких следов, но видно, что тот, кто это сделал, потом ушел к дороге. Пройдя по следу, он понял, что здесь все-таки был человек — в двух местах остались-таки смазанные следы. Человек шел очень аккуратно, следов почти не оставалось… он не сломал ни единого колоска, тем более что колосья тут низкорослые, такой сорт пшеницы, ее скармливают скоту…

Еще два-три часа — и все бы поднялось. Не осталось бы никаких следов.

Выйдя по едва заметному следу к дороге, он прошел по обочине. Нашел еще один выходной след. И еще…

Вечером, в Санкт Петербурге был объявлен траур. Гремели пушки Петропавловки, басом отвечали форты Кронштадта, отдавая последний салют ушедшему в мир иной главнокомандующему.

05 августа 2002 года

Персидский залив, Персия. Оперативное соединение «Флотилия 17»

Ночью Персидский залив замирает. Мелководный, теплый — этот кусок моря в окружении раскаленной пустыни и гор является одним из самых желанных кусков мирового океана, если считать в геополитическом смысле. Персидский залив — это нефть, это газ, это глубокая переработка нефти и газа до шестого передела включительно. Персидский залив — это вода с нефтяной, радужной пленкой на ней и частоколом блестящих ректификационных колонн по берегам. Нефть в основном перерабатывают здесь же, и здесь же грузят на танкеры. Далеко в море уходят толстые хвосты труб, по каждой из которых, не пригибаясь, мог бы пройти человек, заканчиваются эти ответвления от трубопроводов — далеко в море. Это так называемые станции, каждая имеет свой сложный буквенный код, обозначающий, откуда эта станция питается и что отгружает потребителям. К станциям ежедневно причаливают танкеры, они столь огромны, что не могут грузиться у берега и всю жизнь проводят на открытой воде, единственный раз они видят сушу во время их постройки. Эти левиафаны, предварительно сбросив из танков балластную воду (никакие штрафы не помогают), ведомые мощными буксирами причаливают к станциям — и живительный черный дождь проливается в их танки. В основном это бензин — миру надо много бензина, мир не может без него жить, а здесь — бензина более чем достаточно. Потом те же буксиры выводят груженый танкер на большую воду, на фарватер — он обозначен длинной цепочкой тральных вех, снабженных фонарями и радиомаяками. Они здесь необходимы, потому что Персидский залив мелководен, полно отмелей и если груженый под пробку танкер напорется на мель, то снять его без разгрузки прямо в море будет невозможно. Современные танкерные команды невелики — обычно это двадцать-двадцать пять человек, большая часть работ на судне выполняется автоматикой. Главный на танкере — капитан, он зарабатывает столько, что часто выходит на пенсию миллионщиком, а за проводку судна в порт быстрее нормы получает премию, достаточную чтобы купить на нее автомобиль. Самый большой бардак обычно бывает у горловины Ормузского пролива — там мало того что фарватер никакой, так еще и полно островов. Танкеры встают в очередь, один за другим, их проводит лоцманское судно, потому что рельеф дна здесь такой, что не помогает никакая автоматика. Каждый год огромные землечерпалки, базирующиеся на Бендер-Аббас и на Мускат, выходят, чтобы углублять фарватер на этом участке — но каждый год все приходится повторять заново.

Сейчас на фарватере было на удивление тихо — старые морские волки, отдавшие здоровье в этих местах припомнить не могли, чтобы не было очереди на проводку. Однако же ее не было — Исламский Халифат объявил эмбарго на поставки нефти — черной крови этих земель. Теперь танкеры грузились только на станциях, идущих от Абу-Даби и от Басры — и то и другое принадлежало русской короне, а она эмбарго не объявляла, даже несмотря на явно недружественные действия объединенного, британо-американского флота. Хуже было другое — страховщики, учитывая нездоровую обстановку в заливе резко взвинтили стоимость страховки, а владельцы танкеров — стоимость фрахта. В пабах Лондона — столице мирового коммерческого судоходства — шутили, что в кой-то веки раз в этом году Ллойд[639] сработает без убытков. Большая часть танкеров грузилась теперь на станциях, расположенных на побережье Средиземного моря — и огромная пробка образовалась теперь уже на проход по Суэцкому каналу, который и до этого-то был перегружен. Да еще и стоимость продукта там была дороже, потому что в цену входил тариф на перекачку по трубопроводам. В общем и целом — сплошные убытки.

Но пока капитаны танкеров в ожидании проводки через Суэц лаялись между собой, выясняя где чья очередь, пока на Лондонской, Нью-Йоркской, Санкт-Петербургской товарно-сырьевой бирже стоимость базовых товаров — бензина «Нормал»[640] и сжиженного газа «N 1 осушенный» медленно но неуклонно ползла вверх — Персидский залив спал.

Но не весь…

Остров Кешм

Невидимая в темноте радужная пленка разорвалась, повинуясь грубому насилию — и на поверхности залива появилась голова. Черная голова морского чудища с единым, большим, на пол-лица глазом стеклянной маски. Дышало чудище через гофрированные, армированные сталью — чтобы не перерезали в безмолвной и жестокой подводной схватке — трубы, ведущие за спину, где уютно устроились баллоны с дыхательной смесью. Чудище замерло, осматриваясь.

Никого. И ничего. Только впереди — остров. Кешм, порт, прикрывающий один из главных портов Персии — Бендер-Аббас. Здесь есть все что угодно — и артиллерия, и авиация на аэродромах и противокорабельные ракеты. В общем — это стратегический объект, который нужно обезвредить. Любой ценой.

Осмотревшись, боевой пловец погрузился.

То же самое происходило в данный момент на всех малых островах, которые в изобилии имеются в Персидском заливе. Форур, Киш, Лаван, все эти острова были признаны ключевыми точками, потому что штаб счел вероятным, что при начале штурма исламские экстремисты могут разлить по поверхности залива нефть и поджечь ее, попытавшись тем самым блокировать фарватер и не дать десантным кораблям пройти в залив. Могли и попытаться взорвать заводы по переработке сжиженного газа — взрыв выйдет очень мощный, несколько килотонн, а материальный ущерб — просто огромным. Поэтому — первыми удар наносили спецназовцы флота с острова Рыбачий в Черном море. В сотрудничестве с разведкой морской пехоты они должны были высадиться на берег и острова[641] первыми, захватить и обезопасить инфраструктуру переработки и отгрузки нефти и газа. Только после этого — в действие должны были вступать основные силы флота, сведенные в десантное соединение N 17.

Семь боевых пловцов из группы подводных средств движения ждали восьмого на глубине примерно метров пять под поверхностью. Они проделали путь больше тридцати километров, выйдя с подводной лодки «Макрель» типа «АМУР-1650», сейчас лежащей на дне где-то на траверзе полуострова Мусандам, в стороне от судоходного фарватера на глубине всего двадцать метров — до рубки можно было донырнуть. Три подводные лодки доставили к берегу тридцать шесть боевых пловцов каждая, оставшиеся — группа надводных средств движения — как раз должна была сейчас спускать на воду свои быстроходные катера с большого десантного корабля, стоящего на траверзе Муската. В вертолетах должны были занимать свои места ударные соединения морской пехоты, которые должны были высадиться ночью и закрепить успех спецназовцев. Пока операция развивалась по плану.

Нырнув, спецназовец безошибочно нашел висящие в мутной воде транспортеры — каждый на четыре человека, с нейтральной плавучестью, способны преодолеть сто морских миль без подзарядки батарей с полным грузом. Полный груз — это четверо, со снаряжением, четыре боевых пловца. В отличие от американского аналога, где двое сидели в открыто кабине, а двое — держались на рукоятки на боку «большого скутера» — здесь у каждого в транспортере было свое место, снабженное маленьким сидением, козырьком и шлангом, для питания дыхательной смесью — при движении спецназовцы дышали смесью со скутера, а не с баллонов.

Молча — боевые пловцы и в жизни молчаливые люди, на глубине не поговоришь — разведчик поднял большой палец. Все в порядке…

Оставив транспортеры на месте — их заберут потом — группа переключилась на дыхание от носимого запаса, выстроилась клином — семь человек и разведчик впереди. Лениво шевеля ластами, ощетинившись автоматами «Морской лев» — у исламских экстремистов не было боевых пловцов, а вот у американцев и британцев, которые стриптизируют[642] в международных водах в Красном море — они были, и мало ли что они задумали именно в этот конкретный момент. К нападению надо всегда быть готовыми, море не прощает ни небрежности, ни ошибок.

Разведчик подал сигнал — внимание, минная опасность.

Мины…

Мина против боевого пловца представляла собой совсем не ту рогатую гадину, которую мы привыкли видеть по фильмам. Это небольшая, ощетинившаяся во все стороны усами, отходящими от тела — цилиндра мина либо подрывается — взрыв ее по силе примерно равен взрыву противопехотной осколочной гранаты, либо поражает боевого пловца разрядом тока. Второе — менее вероятно, потому что надежной системы так и не создали. Либо — просто сообщает на берег о проникновении. В любом случае — ничего хорошего встреча с такими минами не сулила.

Разряжать такую мину смысла не было — но ее можно было просто отбуксировать в сторону, обрезав минреп. Или затопить — она изначально сделана с нейтральной плавучестью, и если добавить на ее корпус груз — она затонет. Разведчик достал специально для этого предназначенную палку, похожую на раскладную автомобильную антенну старого образца — и, стараясь не задеть отходящих от мины усов — прицепил к ней небольшой, но тяжелый магнит. Магнит нарушил плавучесть мины и она, медленно и величественно пошла ко дну.

Разведчик включил сканер (переделанный из гражданского для дайверов, охотящихся на рыбу с подводными ружьями или острогами) — его могли засечь по нему, и включать его было смертельно опасно — но еще опаснее было его не включать. Обвел им вокруг себя, засекая новые мины…

Их было шесть.

Две, находящиеся на самом краю — он просто оттолкнул в сторону, перерезав минреп. Еще четыре — затопил, посадив на них магниты. Потом, еще раз проверив «протраленный» им фарватер — подал знак — следовать строго за мной.

Построившись в колонну, один за другим спецназовцы миновали опасный участок.

Следующим препятствием на их пути стала сеть, причем новейшая, малозаметная, в которой можно запутаться, уже не выпутаться и умереть от удушья — но они точно знали ее местоположение, потому что сами ее и выставляли. Ее они просто раскромсали ножами, стараясь соблюдать осторожность, и страхуя друг друга. Проделав в смертельной для боевого пловца паутине проход, они проплыли через него.

Берег…

Полоса прибоя — самое опасное для боевого пловца место. Это не вода, и не земля — что-то между ними. Если ты снял с себя акваланг или ребризер[643] — то ты беззащитен и если впереди вспыхнет прожектор, ты уже не уйдешь, не нырнешь в спасительную литораль[644] и укрытий, чтобы избежать летящих в тебя пуль — на пляже обычно тоже не бывает. Боевой пловец — он рыба, он ищет спасения в воде, а тут, если их предали, если место высадки знает противник — им не спастись. А что исламские экстремисты делают с попавшими в их руки пленными — все они отлично знали.

Четверо остались в полосе прибоя, волнения почти не было — и они стояли по грудь в воде, безмолвными черными статуями. Несмотря на то, что автоматы они держали на изготовку — они вряд ли бы смогли помочь своим товарищам на берегу, потому что автоматы их — в подводном положении, снаряжены пулями-стрелами, которыми в воздухе нельзя попасть в цель и за пятьдесят метров. Это просто были правила высадки — сначала высаживается первая половина группы, приводит оружие в комплектацию «земля» и прикрывает вторую группу, которая высаживается следом. Этими же правилами предписывалось — в случае, если на берегу засада — ни в коем случае не пытаться помочь тем, кто высадился, а сразу нырять, уходить на глубину. Но все они знали, что если впереди вспыхнет прожектор, и застучат пулеметы, распиная на песке затянутые в резину тела — все они рванутся вперед, чтобы вынести, утащить в воду своих товарищей, живых или мертвых, потому что кодекс чести русского моряка запрещал бросать товарища на погибель. Так, они, скорее всего, погибнут сами — но честь в этом случае — важнее смерти.

Однако — не вспыхнули прожектора, не застучали пулеметы. Почему-то командир группы спецназа был уверен, что занявшие остров исламские экстремисты — а вчерашний пролет разведывательного самолета вкупе с данными спутниковой разведки показали, что они там есть — даже не проводят ночной обход береговой полосы, чтобы выявить высадку группы морского спецназа. Это все потому, что они террористы, а не военные. Террористы внезапно нападают и так же внезапно уходят — все это они делают на берегу. Но у них нет ни дисциплины, ни знания того что на самом деле нужно делать, чтобы обезопасить себя от нападения, комплекса ПДМ[645] они не знают, и выполнять его не желают, потому что это банда, а не армия. Типичные сухопутные крысы, они даже не подозревают о возможности нападения из-под воды, они смотрят на ее зеркальную гладь — и не подозревают, что в водной толще может скрываться их смерть.

Первая группа, отсоединив магазины с пулями-стрелами — их у каждого было по два — присоединила другие, с боевыми патронами, превратив автоматы в оружие для боя на земле. Затем, они рассыпались и залегли на песке, прикрывая высадку второй группы…

Старший группы хорошо знал этот остров — большую его часть занимал нефтеперерабатывающий завод, на который нефть поступала по трубопроводу, перекинутому с суши по мосту. Здесь так же были: лоцманская станция, работающая на проводке танкеров через Ормузский пролив, небольшой аэродром сил береговой охраны и воинская часть, которая в данный момент была занята экстремистами. Экстремистов здесь могло быть до ста человек — нормальное соотношение для спецназа. Но в одиночку они воевать с ними не собирались — они должны были дать сигнал дрейфующим мористее двум скоростным лодкам, на которых размещалось тридцать два боевых пловца из группы надводных средств движения. Сорок бойцов — этими силами уже можно было зачистить остров от экстремистов, обезопасить находящиеся на нем сооружения и обеспечить высадку в Бендер-Аббас основных сил десанта. Кроме того — бойцы ГНСД после зачистки острова должны были — если не случится ничего непредвиденного — снова сесть в свои лодки и участвовать в налете на порт Бендер-Аббас с моря.

Переснарядив оружие и распаковав два пулемета со снайперской винтовкой (сухопутное оружие, транспортировавшееся в водонепроницаемых контейнерах), несколько минут группа лежала недвижно и бесшумно. Нужно было просто привыкнуть к суше, к ее звукам — а заодно и понять, не ждет ли их тут кто с распростертыми объятьями. Когда высаживаешься с литорали на побережье ночью — глаза плохо видят, и надо дать им какую-то адаптацию, прежде чем двигаться дальше. Отлежавшись, командир группы достал небольшую рацию и один раз нажал на кнопку. В этот момент на спутник ушло сжатое до предела сообщение — одна тысячная доля секунды на передачу, ни перехватить, ни запеленговать. Это был заранее оговоренный условный код — высадились удачно, ждем вторую волну десанта. После чего — группа подождала еще немного и двинулась в путь, оставив на берегу приводной маяк. Ожидать вторую группу десанта на берегу — командир первой группы не собирался.

Остров этот был самым большим в Персидском заливе — примерно пятьдесят километров в длину и от трех до пяти — в ширину. Получалось где-то двести — двести двадцать квадратных километров площади, здесь был даже город — Кешм, в котором жили в основном нефтяники и газовики, работающие на расположенных тут объектах инфраструктуры и на танкерной погрузке-проводке. Именно к нему и направлялись спецназовцы, потому что основные силы вошедших на остров боевиков были сконцентрированы там, на производственные комплексы они, судя по изображениям, не совались. Оно и понятно — в химической переработке ни хрена не понимают.

С самого начала спецназовцы взяли темп — передвигаясь не бегом, а быстрым шагом, идеально подходящим для скрытного передвижения по занятой противником местности. Так они могли идти два дня подряд — на учениях было. Каждый в группе знал свои обязанности — один, полузакрыв глаза слушал тишину, второй — смотрел во все глаза, стараясь не пропустить мельчайших признаков опасности, остальные — каждый прикрывал свой сектор огня. Шли они быстро и бесшумно — как тени…

Из всех относительно незанятым был только командир — потому-то они и обратил внимание на громаду обнесенного забором нефтеперерабатывающего. Завод, который всегда трудился в три смены, это переплетение труб и колонн, привязанных к стоящим отдельно, полувкопанным в землю огромным емкостям с нефтью, принадлежал на паях русскому товариществу на вере и германскому концерну Degussa, лидеру химической промышленности мира — был настоящей золотой жилой. Он перерабатывал и нефть, и попутный нефтяной газ до четвертой степени переработки, давая прибыль в три рубля в год на вложенный рубль. Нужно быть полным идиотом и варваром, чтобы остановить это — и, тем не менее, завод был остановлен, горело только аварийное освещение, а ворота были выбиты — скорее всего, грузовиком, и его никто не охранял. Командир группы — он хоть и был военным, которому должно быть неважно все это — но он был и русским, и подданным Его Величества, и он понимал, какой вред приносит — всем, казне, народу, Престолу — простаивание без дела такого завода, и какой вред принесет его возможное уничтожение. А ведь эти — люди под черным флагом — запросто могли его заминировать, с них станется. Понимая это, командир раздосадовано покачал головой, не прекращая ни на минуту продвижение к цели.

Вызов нагнал их, когда они уже залегли на окраине города, причем командир рассматривал его через прибор ночного видения, а снайпер — номер четвертый в их группе — обвязавшись для страховки веревкой сноровисто, как ремонтник, забрался на ЛЭП и рассматривал лежащий перед ним город в прицел, пытаясь понять, что там происходит.

— Один-один — я три-один, выйдите на связь!

Командир чертыхнулся — про себя, молча, оторвали от наблюдения — ответил, не отрывая ночного бинокля от глаз.

— Один-один на приеме.

— Два-один и три-один высадились.

— Вас понял, нахожусь на окраине города. Боеконтакта не было.

— Вас понял, укажите по цели-один.

— Цель-один покинута, признаков противника не обнаружен. Провел только внешний осмотр по периметру, как поняли?

— Вас понял. Главный устроил конвейер, два Громовержца будут давать концерт по заявкам. Их общий позывной — Птица, наши позывные они знают.

Использование тяжелых штурмовиков типа Громовержец семь и восемь первоначально было признано слишком опасным — слишком много огнеопасных объектов, один снаряд, попавший не туда — и потом придется тушить неделями. Видимо — решили в самый последний момент, даже не довели до всех исполнителей. До них точно не довели — они лежали на дне в режиме радиомолчания и с невеселыми мыслями, думая, что будет с ними, если какой-либо танкер отклонится от фарватера, или буксир для проводки решит лихо развернуться. Но весть радостная — ни один спецназовец не откажется от поддержки этих оснащенных артиллерийскими орудиями и скорострельными пушками великанов.

— Вас понял, принял решение войти в город, не дожидаясь два-один.

— Один-один, это рискованно.

— Три-один, мы не будем ввязываться в бои. Займем ключевые точки и обеспечим вашу работу…

— Добро, один-один, конец связи.

Закончив с обменом, командир снова обратил внимание на город. Он казался вымершим, хотя нефтяники и моряки обожают развлечься, и насколько он знал — раньше по ночам здесь было море огней. Здесь что — всех выбили? Да быть этого не может.

— Один-четыре, что наблюдаешь?

— Засек три поста. На пределе видимости, примерно полтора клика. На крышах.

— Активность на улицах?

— Не наблюдаю.

— Отработать посты сможешь?

— Так точно.

Командир группы принял решение.

— Взять на прицел. Работаешь только по сигналу.

— Принято.

Посты могли быть связаны между собой, могла проводиться перекличка между ними — все-таки на стороне Махди оказалось немало офицеров, а их учили мы же, и соображение что и как делать они не потеряли. Лишний раз рисковать, тем более, когда основным силам — полчаса пути — не стоит.

— Один-один всем! Ориентир — управа, один-четыре — координирует отсюда. До сигнала залечь!

Группа три-один. Остров Джазирех-е-Кешм. Воинская часть

Высадившиеся на остров боевые пловцы Российской Империи имели сразу несколько задач. Первая группа — позывной начинается с единицы — имела задачу разведать место высадки, затем выдвинуться к городу и провести его первичную разведку. Более многочисленные, высаживающиеся с боевых катеров группы — две группы по шестнадцать человек в каждой, в каждой группе было по шесть пулеметов — имели задачи: группа поддержки с позывным, начинающимся на «один» должна была выйти к городу Кешм и занять его до рассвета, либо, если это не удастся — обеспечить высадку на остров двух рот морской пехоты с вертолетов. Группа с позывным, начинающимся на «три» должна была совершить марш и захватить воинскую часть, которая прикрывала остров, не дать вывести технику и вертолеты из ангаров. Затем, обезопасив воинскую часть — выдвинуться в район нефтеперерабатывающего завода и захватить его, или, по крайней мере, провести разведку и создать условия для его захвата силами морской пехоты. И пока группа два выдвигалась к городу — группа три бросилась вглубь острова, к воинской части.

Они не знали, с чем им придется столкнуться — потому что аналитики, отрабатывающие полученный материал, спутниковые и авиационные фотографии, так и не смогли прийти к однозначному выводу, что там происходит. То ли военные перешли на сторону Махди, что было более чем вероятно — то ли воинская часть занята отрядами террористов. Как бы то ни было — атаковать в лоб было нельзя, надо было сначала разобраться.

Поскольку группа два принадлежала к отряду надводных средств движения — вооружена она была куда лучше, чем группа один. У них на шестнадцать человек было три единых пулемета, две снайперские винтовки — обычная и тяжелая, два бесшумных автомата и девять автоматов с подствольными гранатометами. Плюс — каждый нес по одной реактивной гранате и по три мины типа МОН — на случай, если придется отходить или устраивать минную засаду. Штатная численность воинской части, расквартированной в гарнизоне, за которым они сейчас наблюдали — триста сорок человек, считая гражданский персонал. Тоже нормальное соотношение, учитывая подготовку спецназа.

Наблюдение ничего не дало — только снайперов выставили на позиции, один из них забрался за дерево, другой — на ЛЭП. Снайперы доложили, что нем видят не только активности — но и часовых на постах, что для действующей воинской части было святотатством. Горело только дежурное освещение, да несколько окон.

Аллах велел ночью спать, мать твою…

Прикинув обстановку, командир группы два сам не поленился взобраться на ЛЭП и позаимствовав у снайпера его оружие, внимательно рассмотрел городок. У него уже созрело понимание — что и как делать. План был красивым…

Спустившись по веревке, которую снайпер оставил для экстренной эвакуации на землю, командир обрисовал круг над головой — общий сбор.

Собрались — кругом, достали карту, засветили ее тусклым светом фонаря с красным светофильтром.

— Занимаем позиции у ангаров. Здесь… здесь и здесь. Устанавливаем мины, дабы обезопасить подход. До команды. Основная задача — вскрыть ангары, проверить технику. Это — будет наш козырь в игре.

Любой из группы должен был уметь водить любую боевую технику, которая только была на вооружении. Захватив ее, они теряют преимущество в скрытности — но приобретают — в огневой мощи. Там должны были быть тяжелые бронетранспортеры, можно завести два или три из них, тогда у них будет прекрасная огневая поддержка. Остальное нужно заминировать.

— Кто сможет вскрыть ангары?

— Я…

— Отлично — ты и вскрываешь. Последние шесть номеров вскрывают ангары, минируют технику, а два или три бронетранспортера проверяют на предмет готовности. Заводиться — только по сигналу. Остальные — занимают позиции, цель — казармы. Наша задача — занять оружейку, подавить сопротивление, если таковое будет. Снайперы и группы огневой поддержки при необходимости помогут нам. Не забыть — на каждую машину маяк на броню, не будем рисковать. Все, приступаем, господа. С нами Бог!

— За нами Россия!

Группа просочилась на территорию части как раз рядом с ангарами — напротив них. Проволоку — часть была огорожена высоким забором из сетки-рабицы — просто перекусили, сканер ничего не показал, никаких скрытых средств охраны и сигнализации. Опасности впереди не было, если бы была — предупредили бы находящиеся на господствующих точках над местностью снайперы. Все шло настолько хорошо, что это было даже подозрительно…

Небольшая часть группы отделилась от общего строя, направилась к мехпарку части — это были закрытые ангары с воротами, они стояли друг напротив друга, а между ними — бетонированная площадка. Можно было вырезать дыру в стене, можно было сбить замок — но шестой поступил проще. Замок был обычным, кондовым, амбарным, без изысков. Шестой достал набор ключей — его он носил всегда, на всякий случай, стараясь не греметь, попробовал один, второй… почти подошел десятый. Дальше он просто надел на ответную часть ключа, сделанную под шестигранник нечто вроде трубы — и навалился со всей своей богатырской силой. Через несколько секунд — замок бессильно хрустнул…

Один за другим спецназовцы проникли внутрь, включили фонари — со светофильтрами, даже здесь, в закрытом помещении. Лучи их высветили длинные ряды техники, стоящей в полной боевой готовности. Часть была кавалерийская — а это значит, ни одной единицы гусеничной техники, только внедорожники и бронетранспортеры. Для условий Персии — в самый раз.

Знаками командир отдал приказания — двое вскрывают и проверяют технику, четверо минируют оставшуюся…

— Внимание! Машина по фронту от вас, от ворот части! Две машины! Две машины!

Они едва успели упасть на бетонку — спрятаться здесь было негде — голяк, вертолетные пустые площадки. Начали отползать… хорошо, что темно, машины идут с включенными фарами — значит, в темноте ничего не увидят.

Машины свернули к городку…

— Похоже, что-то затеяли…

Это уж точно… две машины посреди ночи.

— Три-тринадцатый три-первому — задача один выполнена.

— Принято, вопрос три-восемь, что наблюдаешь, доложи!

— Три-один, автомобили остановились у одного из зданий военного городка, на грузовиках вооруженные люди, как поняли?

— Вас понял, вопрос — являются ли вооруженные люди военными?

— Никак нет, больше похожи на гражданских.

— Принято, продолжайте наблюдение.

Немного подумав, командир переключил рацию на другой канал — связь с оперативным штабом, находящемся на большом десантном корабле.

— Главный, я три-один. Находимся на исходной. Прошу прикрытия, до команды огня прошу не открывать.

— Три-один, переключаю на птиц. Птица-семь направляется к тебе, связь напрямую.

— Вас понял, Главный. Птица-семь, прошу выйти на связь.

— Птица-семь на связи, мы наблюдаем вас.

— Птица семь, включаю маяк, подтвердите, что видите его.

Командир группы достал из кармашка разгрузки маяк — размером он был примерно с дамскую пудреницу, включил его и бросил в сторону здания мехпарка. Маяк ударился об стенку и отскочил на бетон.

— Птица-семь, вопрос — вы видите маяк?

— Положительно, третий, наблюдаем вспышки рядом с большим ангаром.

— Птица-семь, отсчет от ангара, в ангаре находятся наши люди, стрелять по ангару запрещаю, как поняли?

— Вас понял, отсчет от ангара, по ангару вести огонь запрещено.

— Верно, восточнее ангара, примерно полклика — здание казарм, около него грузовики и движение, подтвердите, что видите цель.

— Минутку… да, подтверждаем. Цель видим, активное движение.

— Птица семь, прошу произвести поиск, радиус километр от цели и доложить результат. Нас интересует любая активность.

— Минутку, третий…

Командир группы еще не решил, что делать. С одной стороны — рисковать людьми, когда казарму можно просто уничтожить глупо. Одно из правил — никогда не посылай человека туда, куда можно послать пулю.

С другой стороны — не будет ничего хорошего в том, что артиллерийский разрыв в районе казарм поднимет на ноги весь остров.

— Третий, наблюдаем активность. Снайпер, на одной из вышек ЛЭП, примерно клик восточнее вас. Еще один на дереве чуть севернее.

— Птица семь, это союзник, повторяю — это союзник. Снайперам — обозначить себя, мать вашу!

Командир был зол, прежде всего, на себя — не предусмотрел, и горячие парни на летающей артиллерийской батарее могли бы запросто врезать по обнаруженным снайперам.

— Минутку… снайперы обозначили себя… подтверждаю — вижу союзников.

— Птица-семь, мы собираемся угнать несколько боевых машин и оказать поддержку другим группам, машины пометим маяками. Прошу держать под прицелом указанную цель, если оттуда будет открыт огонь — цель уничтожить.

— Вас понял, третий. Мы над вами.

Это радует…

Командир переместился в ангар, почему-то сразу почувствовал себя спокойнее под крышей. Громовержцы внушали ужас всем — и тем, по кому они работали, и тем, кого они поддерживали, просто вторые не спешили в этом признаваться. Постоянное ощущение того, что над тобой висит пятьдесят тонн алюминия, стали, пушек и приборов наблюдения, что там, кто-то в высоте сидя в кресле оператора и попивая кофе, рассматривает тебя, букашку на земле в термооптический прибор наблюдения, и ты для него — просто изображение на экране монитора. А он для тебя — Бог, потому что если он нажмет кнопку, то где-то там, в небесной выси автоматическая пушка изрыгнет порцию снарядов и они долетят до земли за несколько секунд, и тебя больше не будет. От этого самолета не скрыться и не защититься, как бы ты не был подготовлен. Если поступит приказ — он найдет тебя и убьет.

К командиру подошел два — двенадцать, старший группы минирования.

— Десять минут — доложил он.

— Какая техника меньше всего шумит?

— То есть? — не понял он.

— Если мы заведем технику, какая будет меньше всего шуметь? На чем бы ты поехал, если бы желал бесшумно свалить отсюда?

Старший группы включил фонарик, прошелся лучом по ровному ряду техники…

— Я бы взял вот это. Легкий бронетранспортер, он весит всего восемнадцать тонн, но у него есть пушка. Я бы вообще выкатил его отсюда на руках и только тогда завел. Скажем, за ангаром. Если заводить в помещении — то стенки сыграют роль своеобразного резонатора. А если на улице, да еще за ангаром — то это могут и не услышать.

— Сможем выкатить?

— Если все навалимся, то сможем. Там управление как на автомобиле, нужно только поставить на нейтраль.

— Тогда приступаем. Сколько нужно машин для всей группы?

— Хватит и двух.

Две машины, открыв ворота, выкатили на руках, оттолкали на ангар. Первым делом пометили маяками, чтобы случайно не попасть под удар. Никто в казармах — ни те, кто приехал, ни те, кто там был до этого — так ничего и не заметили.

— Главный — всем, доложить статус и готовность!

— Группа-один, нахожусь на окраине города, статус пассивный. Боеконтакта не имею.

— Группа-три, нахожусь на территории воинской части, статус пассивный, боеконтакта не имею. Боевая техника обезврежена, имею две мобильные вооруженные единицы, готов действовать.

— Птица-семь, нахожусь над воинской частью, скопление агрессоров под прицелом, готов действовать.

— Птица-восемь на подходе, РВП пятнадцать минут.

— Главный всем! Фаза один завершена. Фаза один завершена. План по фазе два меняется. Назначаются группы четыре и пять, вертолетный десант, огонь по сигналу. Группа три выдвигается на объект «завод» и захватывает его. Активность — по сигналу общий, повторяю — активность по сигналу общий!

Группа два-один. Персидский залив

Группа два-один, относящаяся к группе надводных, а не подводных средств движения предпочитала скорость и огневую мощь скрытности. Боевые лодки, каждая из которых была снабжена четырьмя подвесными моторами, дрейфовали неподалеку от острова, каждая из них была закрыта маскировочной сетью и больше походила, если не всматриваться, на зеленый островок, которые во множестве выносит в Персидский залив течениями Тигра и Ефрата. Вот только торчащий из-под маскировочной сети ствол пулемета несколько не гармонировал с мирным видом двух неспешно дрейфующим по темным, покрытым мутными радужными разводами пролитой нефти водам залива. Получив сигнал, пришедший из космоса, с висящего на околоземной орбите спутника связи, лодки пришли в движение, пошли на восток, оставляя за собой белые буруны воды. Прямо на ходу спецназовцы частично сбросили с лодок масксети — чтобы ничего не мешало действовать пулеметчикам.

То же время. Завод

Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, господу всех миров…

Так начинается Коран, основная книга для более чем миллиарда жителей этой планеты. Как ни странно — в ней не призывают к убийствам, взрывам, террору. Увы, Коран родился в те времена, когда народам пришлось бороться за выживание, и основным средством этой борьбы стал меч. Появились сборники хадисов — высказываний и деяний пророка Мухаммеда, переданные через вторые, третьи а то и четвертые руки. Сразу возникли сомнения в их достоверности, а передано было их столь много, что даже кодифицировать их на первых порах не представлялось возможным. В этих хадисах уже содержались прямые призывы убивать.

Коран, для многих людей действительно является конституцией, глупо это не признавать. Удивительно только то, как эти люди, в основном богобоязненные, ходившие в мечеть по пятницам — быстро взяли в руки автоматы. Стоило только рухнуть власти — жестокой и ненавидимой многими, но все же обеспечивающей какой-то порядок — как рухнули и запреты для множества людей, людей иногда образованных, хорошо зарабатывающих. Разом они превратились в варваров, зверей, убийц, делающих зикр на земле, уже скользкой от крови. Возможно, в этом заключается трагедия Востока — двадцать первый век и век двенадцатый там отделяет друг от друга стенка тоньше человеческого волоса.

Их было трое на этом посту управления, перс, немец и русский. В этом было что-то символичное: три представителя разных стран, разных народов и национальностей на посту управления одного из крупнейших нефтеперерабатывающих заводов мира, больше похожем на пульт управления космического корабля. Три сына своих народов — потому что завод этот принадлежал на паях персидской казне, русской казне, германскому концерну Degussa и множеству мелких акционеров, в основном русских и немцев, потому что акции этого общества котировались на Московской бирже, крупнейшей по обороту в Европе. Все они проработали на этом посту больше пяти лет и были высококвалифицированными специалистами, каждый из них имел высшее профильное образование и какое-либо дополнительное, тоже высшее. Приходя на работу, они обменивались шутками, спрашивали друг у друга «как дела, как семья», иногда даже отдыхали вместе. Для каждого из них комплекс был больше, чем просто место работы, переплетение труб и ряды ректификационных емкостей, он был все равно, что живой человек, четвертый в их команде. Могли ли они думать, что один из них копит в душе черную злобу и ненависть, и ждет того дня, когда он сможет проявить свое истинное лицо?

Русский — Алексей из Екатеринодара — был мертв, он лежал у самого входа, потому что он кинулся к аварийной кнопке, когда в комплекс ворвались боевики, и Джавад убил его, несколько раз ударив ножом в спину. Зигфрид тоже получил два удара ножом, но пока был жив. Пока…

Комплекс, подобный тому, который был выстроен на острове Джазирех-и-Кешм взорвать, конечно, можно, но для этого потребуется не меньше вагона взрывчатки. Строили его не дураки, строили лучшие строители подобных комплексов, германский строительный концерн и они более чем хорошо продумали защиту от возможных случайных, и даже преднамеренных саботажных действий. Но никто не мог подумать, что на пульте управления комплексом может оказаться человек, знающий этот комплекс, и делающий все, чтобы сознательно его уничтожить. Даже с учетом того, что самому ему — уже не уйти.

Все просто. Достаточно выпустить попутный нефтяной газ, который в большом количестве находится здесь для последующей переработки, подождать, пока он смешается с воздухом и потом подорвать небольшие зажигательные бомбы в нескольких точках. Получится импровизированная гигантская топливно-воздушная бомба, мощности равной тактическому ядерному заряду.

Зигфрид, который кое-как перевязался обрывками рубашки, зашевелился на своем кресле, где он сидел. Джавад связал ему руки, но убивать не стал, ему было приятно сознавать то, что неверный будет здесь с ним до самого конца. Он хотел не просто взорвать завод, и направиться к Аллаху — но он хотел, чтобы хоть кто-то из неверных понял, зачем он это делает.

— Джавад… — сказал Зигфрид слабо, но отчетливо, — прекрати это. Ты же человек.

Джавад не ответил, выведя на монитор картинку с камер, призванных контролировать состояние производственного процесса и работу немногочисленного технического персонала, он методично просматривал картинку в поисках малейших признаков опасности.

Немец так ничего и не понял. Рациональный, как и все немцы, он просто не мог понять, кем надо быть, чтобы уничтожить комплекс, который строили несколько лет, и который стоит больше миллиарда золотых рублей. В его голове это просто не укладывалось.

— Убей меня, сохрани все это. Чем тебе все это помешало.

— Ты так ничего и не понял, — бросил Джавад.

— Я не могу понять. Ты же не варвар.

Слово это завело Джавада, он бросил смотреть за камерами, повернулся.

— Варвар?! Ты говоришь — варвар?! Я знал, что вы все втихаря считаете меня варваром.

— Я… никогда так не считал. Но зачем ты ведешь себя как варвар?! Это же ваше, этот завод стоит на вашей земле. Даже если в твоей стране произошел переворот, все это потребуется новой власти.

— Наши предки жили без этого. Проживем и мы.

— Зачем тебе все это.

— Зачем?! Ты так и не понял — зачем?! Я мусульманин, и я делаю это во имя устранения неверных. Вы неверные, пришли сюда, чтобы воровать кровь нашей земли. Вы пришли сюда, чтобы делать шлюхами наших жен и дочерей. Вы пришли сюда, чтобы насаждать свою веру! Вы пришли для того, чтобы ограбить всех нас! Наши города полны харама, правоверные угнетаются только потому, что они правоверные! Наши жены не хотят рожать детей, вот к чему привело ваше ядовитое присутствие. Только когда все это сгорит, все то, что принесли вы на эту землю — мы сможем стать прежними!

В числе прочих, на остров вместе с боевиками армии Махди проникли два человека. Оба они были такими же, как остальные правоверные — спешно отращивали бороды, раздобыли где-то оружие, повязали на голову черные платки с шахадой. Оба они говорили на фарси, на арабском, хорошо знали сам Бендер-Аббас и его окрестности. Во время любой революции на поверхность всплывает немало самой разной мути — и поэтому им не составило никакого труда проникнуть на остров.

Целью их был завод.

Это была «группа ноль», которой не было в плане операции, который раздали командирам специальных групп. Всего два человека, но от них зависело все, жизнь и смерть всех остальных групп, потому что в случае подрыва завода на острове никто бы не остался в живых, и возможное продолжение операции по захвату Бендер-Аббаса. Эти люди уже покинули остров, они, кстати, даже не имели воинских званий — а были агентами МВД, которых в критической ситуации удалось найти и активизировать.

По выполнению группами специального назначения «фазы один» и занятию исходных для «фазы-два» на одном из судов крейсирующего в Аденском заливе оперативного соединения семнадцать человек нажал кнопку, и по всему заводу хлопнули несколько приглушенных взрывов. Одни из них вывели из строя магистральную ЛЭП, питающую завод — напряжения по ней уже не подавалось, но так, вывели из строя, на всякий случай. Вторые уничтожили все резервные генерационные мощности, расположенные на самом заводе, полностью обесточив его. А поскольку завод не мог управляться без помощи электричества — в тот же момент сработала аварийная защита всех систем завода, сделав подрыв его почти невозможным.

Джавад был такфиром. Так назывались люди, которые в своей агрессивной ненависти дошли до самого края, до того, откуда нет возврата. Такфиры были современными асассинами, убийцами, которым ради достижения своих кровавых целей разрешалось переступать через самые запретные табу ислама. Мужчины — такфиры могли пить, курить, служить в муртадских силах безопасности, убивать правоверных. Женщины — такфиры — носить короткие юбки, спать с несколькими любовниками, делать аборты, пить спиртное. Они жили в большом и ярком мире, тяжело и страшно ненавидя его, и мечтая о том моменте, когда их жизнь оборвется яркой вспышкой взрыва или под пулями сотрудников служб безопасности. Нормальному человеку, привыкшему к тому, что его окружают нормальные, вменяемые, рациональные люди сложно было даже представить образ мыслей этих людей, их считали сумасшедшими, но на деле причиной всего было не сумасшествие, а ненависть.

Джаваду повезло, ему не пришлось пить водку и убивать правоверных. Он просто жил нормальной, обычной жизнью неверного, ходил на работу раз в четыре дня, потому что смена на объекте длилась двадцать четыре часа, купил себе дом и машину, по выходным он ходил в кафе с супругой и двумя детьми, встречался там с другими неверными, пил пиво, а иногда и чего покрепче. Ему запретили даже приближаться к мечети и совершать намаз, делая ду'а только сердцем, а не устами. Его история считалась историей «нового перса» — выходца из самых низов из захудалой деревеньки юго-востока, сумевшего поступить в русскую школу и благодаря этому выбиться в люди, добиться успеха. Только Аллах знал, как он их всех ненавидел…

Они — разодетые, накрашенные, холеные — господа мира, ни во что не верящие. Подчиняющиеся тагуту и платящие ему подати. А некоторые даже лицемерно говорящие «Ля Илляха Илля Ллаху» Помнят ли они хоть на минуту о том, что их сердца и их драгоценные жизни — между пальцев Аллаха, и стоит им лишь шевельнуться?..

Он жил только ради этого момента. Ради момента, когда он один, воин Джихада уничтожит то, что тысяч крестоносцев строили годами, и с чем миллионы крестоносцев связали свой успех. Если каждый сделает как он — крестоносцев больше не будет.

И тут прямо под залом, где он находился в ожидании своего триумфа, что-то хлопнуло, и экран погас.

Не веря своим глазам, он посмотрел на экран, потом на пульт управления — сейчас должно было подключиться резервное питание, загореться красным панель индикаторов, сейчас должен заработать генератор, подать ток… ну же, ну…

Но генератор не заработал. Завод — умер.

И тут немец захохотал. Он смеялся страшным, каркающим смехом, и на его губах пузырилась кровь.

— Ну, что… — спросил он, отхаркиваясь кровью — помог тебе Аллах? Ля Илляха Илля Ллаху, Джавад!

— Замолчи!

Джавад подскочил к своему старому другу и с размаха полоснул ему лезвием по горлу, во все стороны брызнула кровь — на него, на пульт, на пол. Потом он стал нажимать на все клавиши подряд, моля Аллаха, чтобы он оживил завод, ведь Аллах над всякой вещью мощен! Потом он начал кромсать ножом клавиши и пульт управления, разрезая в кровь свои пальцы, и нож сломался.

Потом он вонзил осколок ножа себе в живот и резко дернул, задохнувшись от боли. В таком мире он больше не хотел жить.

Так его и нашли ворвавшиеся в зал через полчаса русские спецназовцы.

Главный — всем группам! Приказ — общий, повторю: приказ — общий!

Группа один. Остров Джазирех-е-Кешм. Город Кешм

Зрелище было — как на ночной дискотеке. Это было бы даже забавно, если бы не было столь опасно. Одна группа военно-морского спецназа решила атаковать и захватить целый город. И они всерьез собирались сделать это!

В окулярах приборов ночного видения лазерные целеуказатели, установленные на каждой единице вооружения группы кроме снайперских винтовок то упирались в небо, то перекрещивались как шпаги фехтовальщиков. Небо в приборах было зеленым, город — темным…

Снайпер, имевший позывной один-четыре — довольно удобно устроился на перекладине ЛЭП, вскарабкавшись туда, как обезьяна, и втащив за собой снайперскую винтовку. Снайпер, среди прочих талантов должен уметь удобно устраиваться в любом месте — вот он и устроился на одной из перекладин, положа винтовку со сложенными сошками перед собой так, что цевьем она лежала на еще одной стальной перекладине. Примерно прикинув возможность упасть, снайпер подстраховал себя, достав веревку и привязав ею себя к опоре ЛЭП. Повыше, он привязал к опоре прибор наблюдения от прицельного комплекса — небольшая, примерно со школьный пенал пластиковая коробочка с отходящей в сторону гибкой антенной. Удивительно — но эта кроха могла определить температуру и влажность воздуха, давление, высоту над уровнем моря, направление ветра — и все это внести в небольшой баллистический компьютер, чтобы рассчитать поправку. Североамериканцы дошли только до того, что прицепили к прицелу нечто, напоминающее наладонный компьютер, куда снайпер должен был вводить данные для стрельбы.

Пальцем.

Термооптический прибор на таком расстоянии уже не «брал картинку», а вот ночной прицел еще работал. Это тоже искусство снайпера — быть на грани, выбрать такую позицию, чтобы с одной стороны быть за пределами поражения основных огневых средств противника, а с другой стороны видеть противника и иметь возможность работать. Никогда не стоит стремиться максимально сблизиться с противником для обеспечения гарантированного поражения, как бы ты не умел маскироваться. Тот, кто забывал про это — уже был похоронен под залпы почетного караула.

— Один-четыре, доложи.

Снайпер машинально перевел прицел на окраину города, там где заняли позиции бойцы специального отряда.

— Один-четыре, готов.

— Один-четыре, вопрос — видишь противников перед нами?

Снайпер добросовестно осмотрел пространство перед штурмовой группой.

— Один-один, в поле зрения противников нет.

— Тебя понял, мы вызываем Птицу-восемь. Обозначь себя. Через три минуты начинай работать посты, если не поступит другого приказа. Дальше — свободная охота.

— Тебя понял, один-один.

Три минуты…

Опытный командир никогда не требует от снайпера поразить противника немедленно, если к этому не вынуждают чрезвычайные обстоятельства. Любому снайперу нужно время, чтобы подготовиться к выстрелу.

Снайпер закрыл глаза, с силой вдохнул, начал медленно считать до пяти. Только когда досчитал — выдохнул воздух. Потом проделал это еще раз — лишний кислород в крови весьма отрицательно сказывался на точности выстрела.

Застывший как лед, прозрачный как вода… Застывший как лед, прозрачный как вода…

Снайпер был родом из Сибири, как и большинство метких стрелков в армии и флоте. Он был русским, потомком первопроходцев. Тайга — это место, где не выжить без оружия. Если хочешь, чтобы шкурку подстреленного тобой соболя, а это почитай мягкое золото — приняли за максимальную цену, нужно бить прямо в глаз. Обычная винтовка сибирского охотника — двустволка, один ствол спортивный, пять и шесть, второй — гладкий, двадцатый или даже тридцать второй калибр. Гладкий ствол — для охоты и самообороны. Опытный сибирский охотник тридцать вторым — может свалить гуся или утку на лету, пулей уложить медверя-шатуна.

Все с первого выстрела. Вот и скажите — каким профессионалом надо быть, и как точно стрелять, чтобы уложить медведя из такого оружия.

В армии было другое оружие, сейчас снайпер пользовался полуавтоматической винтовкой, сделанной по схеме Драгунова, но под патрон от Стрелы. С этой винтовкой он брал медведя в Сибири выстрелом с тысячи метров.

Река, текущая по каменным перекатам. Медведь запускает лапу в кипящий поток ледяных струй — и на воздух вылетает, бьется большая темно-красная рыбина.

Соболь, бегущий по ветвям, переливающийся под лучами скупого сибирского солнца мех и черно-белая лайка с загнутым крючком хвостом, азартно преследующая его.

Волк, пристально смотрящий тебе в душу своими желтыми, умными глазами.

Снайпер открыл глаза. Цель — люди на крыше одного из зданий — были в перекрестье светящегося ярко-белым прицела…

Выстрелы услышали — с такого расстояния они кажутся щелчками кнута, причем установить, откуда стреляют почти невозможно. Пуля летит быстрее скорости звука, и когда прилетает звук — дело уже сделано.

Серия — восемь, восемь выстрелов один за другим. Восемь выстрелов — и восемь попаданий.

— Один-четыре, цели поражены.

— Принято. Один-четыре, продолжай наблюдение.

— Группа один это Птица-восемь, мы вошли в квадрат — офицер управления огнем решил первым выйти на связь — кажется, вы нам работы не оставили.

— Птица — восемь, работа есть всегда. Прошу сделать круг над городом и сообщить, есть ли цели, заслуживающие вашего внимания.

— Группа один, прошу уточнить по целям.

— Птица-восемь, нас интересуют крупные скопления агрессоров, особенно недалеко от нас или по фронту от нас и бронетехника.

— Птица-восемь вас понял.

В городе, судя по всему, от выстрелов так никто и не проснулся. Ах да, Аллах велел ночью спать.

— Группа один видим активность у площади и у мечети. Наблюдаем пять мобильных единиц, враждебных.

— Птица восемь, вопрос — вы можете их уничтожить?

— Группа один, положительно, мы можем их уничтожить.

— Птица восемь, мы пометили себя маяками, у нас снайпер севернее нас примерно на клик, вопрос — вы видите его.

— Группа один положительно, мы видим вас и снайпера.

— Птица восемь, все цели к югу от нас являются противниками. Прошу уничтожить всех агрессоров к югу от нас.

— Группа один положительно, начинаю работать.

Где-то в небе самолет изрыгнул огонь, идя по кругу над городом нефтяников и газовиков Кешм — и возмездие обрушилось на землю.

— Один-четыре что видишь?

— Наблюдаю большой переполох, в городе разрывы, в одном месте как будто боеприпасы рвутся.

Группа три. Воинская часть

— Птица-семь, начинаю работать.

— Три — всем единицам группы! Залечь!

Сам «дважды третий» бухнулся на бетон, когда первые снаряды, выпущенные кружащимся над головой самолетом, достигли казармы и, пробив ее крышу, рванули внутри. Зрелище было жутким — большое, темное здание вдруг как бы вспыхнуло огнем изнутри, огонь брызнул из всех окон разом. Потом град снарядов обрушился на стоящие около здания казарм транспортные средства, бьющие с неба красные молнии, били то в один то в другой грузовик, и каждый из них загорался, летели какие-то куски.

— Три-один всем, свободный огонь.

Где-то в стороне плюнула огнем зенитная установка — пропустили! — но тут же замолчала. За спиной один за другим взревели мощные дизельные двигатели выкаченных заранее из мехпарка бронетранспортеров.

На том месте, где только что работала зенитка, вспух яркий ком артиллерийского разрыва — снаряд с белым фосфором, канонеры с артиллерийского самолета не захотели оставлять зенитку, пусть и приведенную к молчанию, видимо снайпером, на произвол судьбы.

Первый вовремя откатился с дороги бронетранспортера, вскочил на броню, стукнул прикладом.

— Водила, охренел? Двигай, давай!

С запада уже доносился нарастающий рокот — несколько вертолетов морской пехоты, заранее перелетевших с вертолетоносцев на наземные базы на другом берегу Персидского залива уже приближались к острову.

Дорога от воинской части вела прямо на завод, они не видели еще один грузовик, стоящий у КП — но с воздуха его, конечно же, видели. Проломив с ходу шлагбаум КП, они проехали мимо горящего остова АМО и вырвались на дорогу. По ним никто не стрелял.

— Топи к заводу!

Завод был единственной проблемой — о применении тяжелых штурмовиков там не могло быть и речи, завод был одной большой бомбой. Завод нужно было брать штурмом и зачищать «вручную», при том, что опасностей на этом заводе было более чем достаточно. Один неверный выстрел…

Группа два. Побережье

Остров Джазирех-и-Кешм от материка отделяет тонкая полоска воды, протяженностью в узких местах меньше километра. А сам остров Джазирех-и-Кешм является не одним островом — а группой, состоящей из двух островов на общем основании. Между большим и малым островом — малый меньше большого в десять раз — тонкая полоска застоялой воды, можно вброд перейти.

На остров ведут два моста. Большой, на две полосы движения в каждую сторону, он идея напрямую с материка на большой остров и считается основным — и малый. Там всего одна полоса движения в обе стороны, но он построен не для того, чтобы пропускать транспорт, а для того чтобы по нему на материк шли нефте, газо и продуктопроводы, дорога для машин здесь всего лишь вспомогательная.

Большой мост охраняла группа боевиков, у них был даже бронетранспортер, но они поставили его так, что пушка могла только простреливать мост и то, что на подъездах к нему, но не могла поражать цели, находящиеся на воде. Поэтому, когда две скоростные вооруженные лодки влетели в узкий пролив, направляясь к мосту, боевики ничего сделать не смогли.

На броне бронетранспортера дежурил Ахмад, он уже успел за сегодняшний день убить неверного во имя Аллаха, пострелять из своего автомата и принять дозу героина, которую эти правоверные почему-то харамом не считали. Сидя на броне, с автоматом на коленях, он увидел несущиеся по воде тени, стремительно приближающиеся к мосту, и подумал, что у него начались галлюцинации.

Но все-таки решил пострелять.

Он вскинул автомат, и даже успел выпустить очередь в пустоту, прежде чем очередь крупнокалиберного пулемета сбила его с бронетранспортера на землю. Потом специальные патроны — по типу танков, с подкалиберной вольфрамовой оперенной стрелой, очень дорогие — пробили броню бронетранспортера и вывели его из строя.

— Аллах Акбар!

Боевики поднялись от истошного крика, извещающего от опасности, но было поздно. Пулемет молчал, работал автоматический гранатомет, накрывая разрывами берег — это было похоже на хлопушки, которые любят взрывать на рождество, вот только рвались они на самой земле…

Воистину Акбар…

Лоцман — так называлась должность рулевого на малой скоростной лодке — ювелирно притер лодку к берегу, та запрыгала армированными резиновыми баллонами по скопившемуся у берега илу и грязи, начала тормозить. Спецназовцы флоты на ходу прыгали с лодки, проваливаясь, где по колено, а где и по пояс, держа оружие над головой, выбирались на берег — но ни один оружие в грязь не уронил. С одной из лодок бухал АГС, уже на прикрытие, сопротивления с берега не оказывалось, мертво стоял пушечный БТР, он не горел, но был капитально выведен из строя. Там, где прошелся АГС, было только что-то дурно пахнущее, изорванное осколками.

— Чисто!

— Чисто!

Двое, с пулеметом перебежали дорогу и залегли с противоположной ее стороны, направив ствол пулемета в сторону завода — оттуда быстрее всего могло подойти подкрепление.

— Проверь машину!

— Есть!

Один из спецов бросился к БТР — возможно, хоть он и был обездвижен, но автоматическая пушка могла работать.

— Внимание группе два, мобильная единица двигается со стороны воинской части, возможно, враждебная. Поправка — две единицы, возможно враждебных, северное направление.

Лодки немедленно дали задний ход, выгребаясь из болотистого затона, чтобы иметь возможность маневра и обстрела, дороги из крупнокалиберных пулеметов. Спецназовцы залегли по обе стороны дороги, рассредоточившись так, чтобы не мешать друг другу. У каждого из них была одна одноразовая реактивная граната. Этого было достаточно, чтобы остановить целую колонну бронетехники, учитывая, что у спецназа в казарме установлен специальный лазерный тренажер и стрелять на нем из различных видов вооружения они учатся каждый день минимум по два часа — это не считая натурных стрельб, для которых на автомат, к примеру, выделяется по тридцать патронов. В день…

— Господин майор, там флаг — вдруг крикнул один из спецов, который вел наблюдение через прибор ночного видения.

— Какой?

— Наш флаг! Наш! — на русских флагах, используемых армией, имелась специальная отметка, видимая только в прибор ночного видения. Такие вот высокотехнологичные флаги. Хорошо, что догадались взять с собой и развернуть.

— Отставить! Всем — отставить!

Господи, какие везде придурки…

Головной бронетранспортер тормознул, тяжко фырча двигателем, на броне сидели военные. Один из них подал знак, известный каждому спецу — рукой себя за горло, и тут же большой палец вверх, знак одобрения. Сигнал «я свой», условный жест подаваемый, когда опознание каким-либо другим образом исключено. Дрогнула земля, из-под спешно накинутой на себя маскировочной сети поднялся один из спецов.

— Двойка?

— Да… а вы?

— Тройка.

— Б…, могли бы постреляться. Управление мышей не ловит.

— Могли бы.

— Мы к заводу выдвигаемся. На броне. Есть желающие?

Офицер, командовавший группой два, повернулся к обездвиженному БТР.

— Что там, с броней?

— Пушка и пулемет исправны, АГС — тоже. Но сама машина выведена из строя, если только вручную башню крутить.

Наличие такого мощного огневого средства делало ненужным присутствие в этой точке сразу двух экипажей, при наличии пушки должен был справиться и один.

— Один экипаж пойдет с вами. Мелентьев!

— Я!

— Бери всех своих и на броню. Вливаешься в третью группу.

— Есть.

Офицеры посмотрели на виднеющийся неподалеку завод. Темная, непонятная громадина, емкости и трубы между ними, чем-то похоже на огромное, выброшенное на сушу животное.

— Удачи, браток…

— Хватает. Нам нужна победа…

Птица-восемь. Город

Еще пару десятилетий назад, в конце семидесятых, военные теоретики покрутили бы пальцем у виска, если бы им было сказано, что можно силами небольшой группы флотского спецназа, в два экипажа — зачистить город, в котором не меньше тридцати тысяч жителей. Раньше, активные действия любых родов войск вообще сопровождались почти неизбежными потерями, существовали даже нормы потерь на те или иные операции. Последней по настоящему контактной операцией стал Бейрут, после чего была принята программа развития вооруженных сил империи, которую некоторые называли «никогда больше». Впервые была поставлена задача многие операции, особенно против слабовооруженных инсургентов проводить без потерь вообще. Офицерам, которые считали ниже своей чести вызывать артиллерию и авиацию для поддержки против «всяких маргиналов» жестко объяснили, что невыполнение новых директив будет караться увольнением от должности и переводом в тыл, считать портянки. Кто-то согласился, кто-то ушел к казакам — те воевали по старинке, и возможностей поазардовать там было до черта.

Громовержец, которых в ВВС Империи было уже тридцать штук, ангелом ада парил над спящим еще городом, проводя разведку и выбирая цели. Это была одна из новых машин, только три года назад вступившая в строй. Ее отличием от старых машин прежнего поколения был полный отказ от калибра двенадцать и семь — только тридцатимиллиметровые пушки, одна из которых была двуствольной, а вторая — шестиствольной, от противотанкового штурмовика[646], и оборудование разведки — теперь оно было не только усовершенствованным, но и совместимым с терминалами разведки, которые были внизу, у пехоты. Соответственно Громовержец мог не только наносить удары — но и вести разведку, обмениваясь информацией с пехотой внизу. Громовержцы вообще были признаны самым ценным самолетом фронтовой авиации, и их, до конца седьмого финансового года должно было быть заказано еще десять единиц, частично заменяя ими более уязвимые боевые вертолеты как средство непосредственной поддержки пехоты[647]. Боевые вертолеты оставались на вооружении, но переделывались исключительно под узкую роль — охотников за бронетехникой.

— Город вымер что ли… — мрачно сказал оператор наведения, наблюдая за обстановкой внизу.

Работа оператора систем наведения теперь упрощалась — самолет, благодаря новой системе управления огнем мог запоминать и сопровождать одновременно сто целей, классифицируя их по признаку опасности, причем изображение накладывалось не на карту как раньше, а прямо на изображение местности под самолетом. Дружественные силы обозначались условными значками синего цвета, силы противника — красными — оператор, орудуя джойстиком, подводил курсор к цели, нажимал на кнопку, командуя «запомнить», после чего система сама пыталась опознать тип цели, сравнивая имеющееся изображение с банком данных. Если это не удавалось сделать — оператор присваивал тип цели принудительно. Признак «свой-чужой» вводил только оператор вручную, самостоятельно определять принадлежность цели самолету не доверяли.

А город и в самом деле казался вымершим. Это был город нефтяников и газовиков, благодаря тому, что он находился на острове, здесь разрешался любой харам, из тех, которые запрещались на «большой земле», в том числе кабаре, и, увы — дома терпимости. Здесь же, были построены два отеля, но успехом они совершенно не пользовались, и немудрено. Рядом проходили танкеры, в Персидский залив сбрасывали балластную воду из нефтяных танков — конечно же, с остатками нефти. Ну и какой может быть отдых на черном от нефти песке, который омывает вода, переливающаяся всеми цветами радуги.

— Три на пять. Вооруженный автомобиль — сказал офицер разведки, в задачу которого входила разведка целей и передача информации как офицеру управления огнем, так и разведывательным группам. Для удобства экран был разделен как шахматная доска — на квадраты, чтобы можно было быстро объяснить, где что находится. Потому разговоры на борту Громовержца сильно напоминали разговор шахматистов или шашистов над клетчатой доской.

— Есть. Статус — враг.

На ползущей на экране панораме появился еще один условный красный значок.

— Куда все делись? — вдруг спросил офицер управления огнем.

— В смысле?

— Ну… лето же. Должны были быть люди. Город как вымер.

— Может, спят?

— Может… прошли полный круг.

— Все отметили?

— Что проявится — загасим по потребности.

Офицер управления огнем щелкнул по микрофону, закрепленному на горле, чтобы были свободны руки, привлекая внимание.

— Управление огнем, первичную разведку провел, готов к работе.

— Кабина, санкции нет, повторяю — санкции нет. Уходим на второй круг, проведите повторную разведку.

— Управление огнем — принял.

Картинка вышла за пределы города, потянулась нищая, почти голая, необрабатываемая земля, линия вышек ЛЭП. На одной из вышек мигал синий квадрат, показывая местоположение снайпера дружественных войск.

— Вызовем?

Офицер разведки переключил связь на внешний закрытый канал.

— Снайпер группы один, как принимаете?

— Принимаю отчетливо, назовитесь.

— Птица над вами. Вопрос — наблюдаете активность на цели?

— Один-четыре, положительно, три группы на крышах, наблюдение. Прошу оставить их мне.

— Птица, принято. Нас беспокоит обстановка, отсутствие активности на цели. Город как будто вымер. Вопрос — что-то наблюдаете подозрительное?

— Один-четыре, ответ отрицательный. Вам сверху виднее.

— Птица, понял, спасибо. Конец связи…

Офицеры разведки и управления огнем переглянулись.

— Возьми один квадрат и пропаши его на максимальном увеличении — сказал офицер управления огнем — не нравится мне это.

Работа была прервана, так толком и не начавшись.

— Кабина, есть санкция на уничтожение всех разведанных целей, подтвердите.

— Управление огнем, санкцию подтверждаю. Прошу сместиться немного влево.

— Кабина, принял, вхожу в вираж.

Картинка на экране дрогнула, пошла в сторону.

— Пошла работа — офицер разведки смотрел на индикатор в верхней части экрана, там фиксировалось поражение целей. Цифра уменьшалась — кто-то уничтожал уже разведанные цели, система это отслеживала, чтобы не наносить повторного удара.

— Время и нам… Перезарядка, кабина доложите готовность.

— Перезарядка, индикаторы на зеленом, питание на орудия подано.

— Кабина отказов нет.

На этом самолете вместо полуавтоматической системы минометного калибра 120 миллиметров была установлена старая добрая 122-миллиметровая гаубица с удлиненным стволом, она питалась новейшими, пока еще никуда кроме Громовержцев не поступавшими снарядами со сгорающими гильзами. Это упрощало перезарядку гаубицы и снимало проблему с израсходованными гильзами. Система сама опознала наиболее опасную цель — ей был АМО с установленной в кузове спаркой калибра 37 миллиметров, единственная цель, которая теоретически могла нанести ущерб Громовержцу. Бухнула пушка, самолет чуть дрогнул — и на том месте экрана, где только что зловеще мерцал треугольник значка «зенитная установка» стало расплываться белое, бесформенное облако разрыва.

— Есть!

Заработали обе пушки, при разведанных целях канониру теперь уже не приходилось каждый раз наводить пушку на цель, система сама выбирала цель, канонир нажимал красную кнопку — и цель уничтожалась оружием, которое опять таки выбирала автоматика исходя из типа целей, остатка боезапаса на орудиях, нагрева стволов и множества других параметров.

Пулемет на автомобиле. Палец жмет красную кнопку, на экране на мгновение появляется светлая линия — трассеры — и автомобиль взрывается, разлетаясь на куски. Огонь на экране кажется белым пятном.

Костер, около костра люди, с оружием. Очередь — и все расплескивается, как будто балующийся мальчишка бросил камень в весеннюю лужу. Только белые искры в разные стороны разлетаются.

Подозрительная активность на крыше высотного здания — этот город вообще не похож ни на что другое, скопище современных зданий посреди голой, нищей земли, есть даже такие, какие можно причислить к небоскребам. Очередь — и то, что система опознала как крупнокалиберный пулемет, неосторожно выставленный на крыше — летит вниз вместе с кусками бетона и обслугой. А вот нечего на вертолеты пытаться охотиться.

— Внимание… Центральная и прилегающие! Три и четыре по вертикали!

Новые засветки — там уже люди. Много людей. Враждебных, многие стреляют наугад, в темное небо — это не русская территория, у шахиншаха никогда не было таких самолетов, и они не знают, что Громовержец так не достать. Когда этот самолет над тобой — остается только бежать.

Вспышками засверкали «небоскребы» — два двадцатиэтажных здания, построенных у самой воды на общем основании — так вот в чем дело! Они ожидали вертолеты и поставили на верхних этажах несколько пулеметов! Сейчас они лихорадочно били выстрелами стеклянные панели повышенной прочности, которыми были облицованы эти здания, чтобы получить какой-то сектор обстрела — заранее панели не сняли, опасались выдать себя. Вот… один голос подал… а вспышка то, вспышка… Не иначе 14,5 ДШК[648]… Или 15, кажется в армии шахиншаха такой калибр и был. Серьезная штука, так-то и его тут достанут…

Ночной прицел на таком расстоянии не брал, снайпер быстро снял его, «пробил» дистанцию для огневых точек дальномером — две триста! Почти на пределе для этого патрона. Примерно прикинув поправки в уме, он прицелился на пять человеческих ростов выше пульсирующего пламени…

Змея, зигзагами плывущая по темной, стоящей воде лесного озера… Орлан, парящий над водной гладью в поисках неосторожной добычи…

Пуля легла ниже, искоркой сверкнула на темной поверхности стеклянной панели. Снайпер прицелился на шесть человеческих ростов выше, снова нажал спуск. Потом, только дождавшись, пока винтовка успокоится — еще раз.

Злобный огонек в темном прогале последнего этажа погас. Он прицелился еще раз, сделал три выстрела один за другим — и погасил соседний огонек.

И тут что-то ударило его со свирепой силой атакующего кабана в грудь, так что он задохнулся от боли. Выпустил винтовку — та не упала вниз, а повисла. Рот стремительно наполнялся чем-то теплым, соленым…

Сокол, стремительно пикирующий на несущегося во весь опор по степи зайца… Увы — и соколы могут промахнуться. А промахиваются они — только один раз.

Огненный стол разрыва осколочно-фугасного снаряда встал в самом начале главной улицы города — а потом тридцатимиллиметровые, осколочно-фугасные снаряды перепахали всю улицу вместе с брошенными машинами, мечущимися, стреляющими во все стороны боевиками. Увы — но одна пуля, пущенная из пулемета наугад в темную, враждебную ночь все же нашла свою цель, пролетев целый километр. Как воевать совсем без потерь — еще никто не придумал.

Офицер управления огнем смотрел на экран, на растерзанный по его воле город, на горящие во многих местах пожары, на перемешанные с асфальтом человеческие останки на главной улице, на воронки от «главного калибра». Не сказать, чтобы это ему нравилось — но еще меньше приятного видеть сгоревшую колонну, попавшую в засаду в горном дефиле. Он пришел в ВВС с земли, и знал, как это все выглядит, раз посмотришь — и рыцарские предрассудки напрочь отмирают. Пусть лучше умирают чужие солдаты, чем свои.

— Группа один, можете продвигаться вперед. Город зачищен.

— Птица, принято, вопрос — вы прикроете нас?

— Группа один, положительно, мы останемся и прикроем вас. Обозначите цель — и мы ее уничтожим.

— Птица, спасибо.

Проведя перекличку по связи, командир первой группы понял, что оставленный у них за спиной снайпер не отвечает. Попытались рассмотреть точку через прибор ночного видения, и то, что увидели — не понравилось. Отправив двоих проверить, жив ли еще четвертый, и если жив, то оказать ему помощь, командир группы приказал остальным членам группы выдвигаться в город.

Город был страшен, особенно его главная и основная улица. Все здания остались целыми, в них могла быть опасность — а вот улица была перепахана. В самом ее начале канониры с самолета положили осколочно-фугасный снаряд, оставивший на асфальте воронку и перекрывший путь из города тем, кто мог бы попытаться из него выбраться — а потом прошлись по всей длине улицы тридцатимиллиметровыми осколочно-фугасными. Разбито было все — машины, асфальт, люди. Люди — те, кто выскочил на улицу в поисках безопасности, были большей частью разорваны на куски. Все это — искореженные машины, разрытый асфальт, вонь, неровности под ногами, какие-то твердые как камни, какие-то пружинящие, на каких-то можно было поскользнуться — все это могло вывести из строя и очень хорошо подготовленного, много чего повидавшего человека.

Не выдержал командир — лица у всех были замотаны шемахами, арабскими платками — он достал носовой платок, щедро полил его спиртом из маленькой фляжки, какую выдавали на каждое задание, а по возвращении выливали, потому что пить выданное таким образом было дурной приметой, сунул себе под нос. Остальные поспешно последовали его примеру.

— Разбиться на пары. Проверить здания!

Стекло хрустящее под ногами… Неверные блики на стенах — отблески пожаров… Следы от пуль — с неба того не видно, с неба город просто кажется вымершим, а вот вблизи это видно отлично. Следы от пуль и снаружи зданий и внутри…

Но — ни одного трупа.

Группы из двух человек каждая, прикрывая друг друга, осторожно поднимаются этаж за этажом — вверх. Везде — выбитые двери, где-то выломанные, где-то через двери стреляли — но ни одной целой. Во многих помещениях — а постоянно здесь никто не жил, здесь были только офисы, гостиницы и инфраструктура для туристов и дежурных смен на нефтеперерабатывающем заводе — следы от пуль и на стенах, и на мебели. И кровь — она во многих помещениях, следы крови не только на полу, но и на стенах.

Такое ощущение, что сам сатана развлекался здесь, не меньше. Осколки выбитых взрывами стекол лежат на степенях, на уже подсохшей крови — а ее здесь много. Когда грохот взрывов уже утих — становится слышен другой звук, неумолчный и надоедающий.

Мухи…

Один из офицеров решился доложить.

— Один — девять, наблюдаю, многочисленные следы крови, кровь вся высохла. Ни одной живой души. По-моему здесь уже нет никого живых.

— Один-Главный, всем наружу! Продвигаемся по улицам!

У зданий-«близнецов» их обстреляли — из нескольких стволов, сверху, с этажей здания — но они к чему-то подобному были готовы. Не могло все идти гладко до конца и последние из защитников этой части острова, увидев перебегающие в темноте фигурки бойцов, решили пострелять. Но они не учли того, что у спецназа имелись прицелы-термовизоры, которые могли видеть даже сквозь стены — а вот у боевиков не было ничего кроме старых автоматов. Залп из носовой тридцатимиллиметровой пушки Громовержца окончательно убедил боевиков, что они сделали глупость.

Двое из бойцов были ранены, один из них довольно тяжело — их затащили внутрь. Командир группы один доложил о ситуации и получил приказ выдвигаться на крышу одного из зданий и дать оттуда сигнал, после чего их должны были снять прямо с крыши вертолетами. Задание посчитали выполненным, потому что для сплошной зачистки территории нужны части морской пехоты, спецназ для сплошных зачисток не приспособлен и делать этого не должен.

Света в здании не было, зато были растяжки, хорошо видимые в приборы ночного видения. Сняв две из них, они продвинулись к лифтам, надеясь там же найти и лестницы, которых в этом здании не могло не быть. Уже у самых лифтов один из спецназовцев отсигналил — опасность — и группа рассыпалась, ощетинившись стволами на все стороны света.

Командир группы встал на колено рядом с целящимся куда-то бойцом.

— Что?

Вместо ответа боец передал винтовку, на которой был установлен тепловизор, показал пальцем, куда надо смотреть. Командир вскинул винтовку, ожидая увидеть светлый силуэт притаившегося за дверью или стеной противника, но вместо этого он увидел…

— Пресвятой Бог…

Даже у опытного, много повидавшего офицера волосы встали дыбом, а за шиворот будто сунули кусок льда. За дверью кто-то был — но он был не теплее, а чуть холоднее окружающей поверхности. И находился он в странной позе, чем-то это было похоже на знаменитый рисунок человека Леонардо да Винчи.

Это не двигалось — но понять, живо оно или нет — было невозможно.

На автомате помимо тепловизора был установлен подствольный модуль двенадцатого калибра, командир группы прицелился и трижды, раз за разом нажал на спуск. На модуле была насадка — «утконос», формирующая широкую полосу с разлетом картечи по горизонтали, три выстрела один за другим едва не раскололи дверь, за которой было это — пополам. Затем офицер, не опуская автомата, приблизился, стволом толкнул дверь, готовый отскочить в сторону.

— Господи…

На обратной стороне двери был человек. Верней то, это осталось от человека.

Его распяли.

Командир группы сглотнул слюну, вздохнул — и пожалел об этом. Жуткая смесь остатков спирта с платка, которым он закрыл нос, и запаха разложения — едва не вывернула его наизнанку. Это был первый труп гражданского, который они здесь нашли.

За тобой — отряд. Раскисать ты не имеешь права…

Со стороны вестибюля раздался шум. Обернувшись — нервы были на пределе, он дошел до того, что положил палец на спусковой крючок, не видя цели — он увидел тех, кого он посылал за четвертым. Один нес его самого на плечах, второй прикрывал их, а за спиной у него была снайперская винтовка четвертого.

Двухсотый… Этого только не хватало…

— Начинаем движение по лестнице! Три человека в авангард — вперед!

Второй раз их обстреляли на девятнадцатом — там еще были живые террористы, духи — они так и не поняли, что русские могут видеть сквозь тьму. Их было несколько человек — но проиграли и они…

Головной дозор, авангард поднимался по лестнице, она была достаточно широкой, потому что таковы были пожарные правила — пожарная лестница должна была быть такой ширины, чтобы пропускала двух людей с носилками. Первым делом они увидели растяжку — тонкая, едва заметная нить, все же видимая в ночном прицеле. Снимать ее здесь не стали — некогда было, да и снимать опасно, ловушка могла быть с сюрпризом. Поэтому, один из бойцов авангарда достал небольшой баллончик и прямо там, где была растяжка, провел на стене длинную черту распылителем. Это была специальная краска — нарисованные ей знаки можно было видеть только в прибор ночного видения, и она входила в снаряжение каждого солдата. В русской армии существовал целый язык условных пометок, а то, что не входило в этот язык, можно было написать просто словами. И только идущий первым перешагнул растяжку — как откуда-то выкатилась граната, запрыгала по ступеням…

Первый спас всех, кто шел следом за ним — он прыгнул, сбив всех с ног, и они покатились по ступенькам до следующей лестничной площадки. Проволока, которую они заметили, оказалась прикрепленной не к гранате, а к мине направленного действия с гранатным четырехсекундным запалом — тот, кто шел по лестнице за эти четыре секунды успел бы подняться как раз под удар. И шедший за ним — тоже. Но они лежали, мина и граната взорвались одновременно, но осколки мины и большая часть осколков гранаты прошли выше, а оставшиеся — принял Первый. Тот, кто шел третьим оказался внизу и упал так неудачно, что сломал руку — а вдобавок ко всему этому через стену, разнося внутреннюю, непрочную перегородку в хлам — ударил крупнокалиберный пулемет…

Второй, так и не поняв, почему Первый вдруг повернулся и прыгнул на него, ведь он не видел гранату — оказался единственным, кто не пострадал в этой ситуации. Но и действовать следовало незамедлительно — следом могла прилететь еще граната, а может и не одна.

Высвободившись, он с колена дал очередь вверх, только для того, чтобы не допустить прорыва скрывающихся на этаже боевиков на лестницу, где они добили бы всех троих и заняли выгодную позицию для дальнейшего отражения атаки. Снизу, громко топая, понимались несколько человек — подмога…

— Это я! — сказал второй по-русски, чтобы не словить пулю ненароком.

Пулемет наверху замолк, один было дернулся, второй остановил его — может быть, там наверху на то и рассчитывают.

Первый был тяжело ранен, но жив, третий ушел вниз сам, там ему начали делать шину на руку — разбираться пока с этим было некогда. Санитар и еще один боец стащили первого в относительно безопасное место, санитар приложил руку к месту на шее.

— Жив…

Один из бойцов достал гранату, затем еще одну, выдернул одну за другой обе чеки. И тут, в этот самый момент — пулеметная очередь ударила по двери на пожарную лестницу восемнадцатого этажа, сбивая с ног еще одного из спецназовцев.

Это было все, чего добились боевики — разъяренные спецы выбили дверь на восемнадцатый этаж, навстречу автоматному и пулеметному огню забросили гранату-вспышку, а потом рванули внутрь, зачищая восемнадцатый этаж. Это здание было построено по каркасной технологии, все внутренние перегородки были легкими и термооптический прицел «брал» их на раз. Боевиков было трое, двоих, в том числе пулеметчика истребили в коридоре, еще одного — в комнате, куда он забежал, пытаясь спастись. Нашли и лаз, которым пользовались террористы — несколько этажей было пробито насквозь, и был повешен трос, чтобы перемещаться с этажа на этаж, минуя лестницы. Запас удачи у террористов кончился, они попытались бросить гранату, но та упала на этажи ниже, а при следующей попытке погиб метатель гранат. Зато несколько гранат спецназовцев, заброшенных как в баскетбольное кольцо оказались весьма кстати — это отвлекло террористов и позволило другой группе прорваться по лестнице вверх и атаковать. Атаковали без промедления, просто забросали гранатами. Потом прошли дальше…

Уже с тремя тяжелоранеными и одним двухсотым — ближний бой всего за один этаж здания удвоил потери — они подняли на последний, двадцатый этаж зданий, потом, разминировав лестницу — на крышу. Уже светало, на горизонте, в той стороне, где был восток, занималась заря. С той стороны было нагорье, и горный хребет как будто подсвечивался снизу, это выглядело, как будто у гор была корона или нимб. Совершенно потрясающе.

На севере, там, где была воинская часть — шумели вертолетные моторы, едва заметно мерцали огоньки — шло десантирование морской пехоты на ВПП воинской части, северо-восточнее, на территории нефтеперерабатывающего завода шел бой, даже не бой, а перестрелка.

Потом гул вертолетных винтов стал приближаться к ним и командир группы понял, что это за ними. Достав шашку с зеленым дымом, он огляделся.

— Сломать вон те антенны! Живо! — приказал он.

Конечно — вряд ли такие антенны доставят проблемы при посадке — но береженого Бог бережет…

Вертолет — это был флотский Сикорский-59, транспортно-десантный вертолет — приблизился к ним, завис над самим зданием, еще один завис выше и правее, готовый прикрыть огнем. Места в вертолете было впритык, даже с небольшим перегрузом…

Первым делом на лебедке подняли раненых и тело убитого. Потом поднялись сами. Вопреки требованиям устава десантный отсек был пустым, не было выпускающего, не было пулеметчиков. Видимо, при высадке на территорию воинской части десантировали всех.

Командир группы нашел свисающее справа, у откидного сидения пулеметчика переговорное устройство внутренней связи с наушниками, подключился.

— Как прошла высадка!?

— Нормально! Высадились, там сопротивления совсем не было! — сказал второй пилот в ответ вас куда?

— Нас домой!

— Домой далеко!

— Тогда до «Колчака!»

— Добро! Готовы?

— Готовы!

— За пулемет встань на всякий случай!

— Пулемет принял!

Светало — был тот самый момент, когда солнце за горами уже вошло в свою силу, а здесь была еще ночь, даже не ночь, а какая-то серая хмарь, покрывающая весь мир — последние мгновения ночи. На земле росли, причудливо извиваясь, тени — явный признак нового дня.

Вертолетчик так и не стал поднимать машину выше, чем было — вместо этого они понеслись над самой землей на северо-запад, навстречу крейсирующей в заливе эскадре, словно убегая от солнца, от наступающего по всем фронтам дня.

Командир группы так и сидел за пулеметом, двери закрыли, но у пулеметчика оставался обзор, потому то он и увидел все это. Увидел — и не поверил своим глазам.

— Стой! — заорал он словно извозчику, потому что уставные команды разом вылетели из его головы — подай назад.

— Что?!

— Назад, говорю!

Вертолет нырнул к земле, верней уже к воде.

— Опасность? Где?!

— Отрицательно! Просто развернись и пройди тем же маршрутом!

— Зачем?!

— Надо! Когда скажу — зависни!

Вертолет начал разворачиваться, на миг мелькнул идущий проливом супертанкер — они шли почти что на уровне его рубки, потом они снова развернулись навстречу разгорающемуся дню.

— Ниже и медленнее! Давай!

— Ниже не могу, опасно!

— Тогда иди, как идешь!

Приближалась береговая черта, офицер до боли в глазах всматривался в берег, боясь увидеть то, что он увидел мельком, боясь осознать.

— Медленнее. Медленнее!

Нет, все было на месте. У самого берега, в мутной нефтяной жиже, прибитые волнением от проходящих танкеров, на поверхности покачивались тела. Убитые люди — их сбросили в воду, но не рассчитали, что волнение здесь постоянное, к берегу, от проходящих танкеров — и большую часть сброшенных в воду убитых волнами прибьет к берегу.

— Ё… — пилот тоже заметил происходящее.

Офицер, командир группы — он был майором, вот-вот должен был получить подполковника — до боли сжал рукоять пулемета. Он не был злым или жестоким человеком, он просто выполнял приказы и старался выполнять их как можно лучше. Он не творил зла, если этого не требовала обстановка — да и не являются злом действия, направленные на защиту своей страны. Если бы ему, к примеру, предложили поучаствовать в расстреле — он с негодованием отказался бы, несмотря на то что в боевой обстановке готов был стрелять в противника и убивать его. Но сейчас он хотел именно этого — расстрелов. Им сказали, что они должны обеспечить безопасность своей страны и освободить персидский народ от гнета агрессивной религиозной тирании — но он был неглупым человеком, и понимал, что те вещи, которые происходят в Персии — массовые расправы, переполненные стадионы, где расстреливают, кровавый религиозный фанатизм — они невозможно без благожелательного согласия большинства населения. Но сейчас он понял, что если уничтожить это большинство, уничтожить всех поголовно, за то что они сделали или намереваются сделать — это тоже будет справедливо. Потому что за то, что он видел, за сотни, даже тысячи трупов, качающихся на воде должны ответить все. И не должно быть никому прощения…

Группа два и часть группы три. Завод

Серое дымное копье реактивной гранаты вытянулось от проходной завода к головному бронетранспортеру, но ушло много выше — возможно потому, что за миг до этого сидевшие на броне стрелки обрушили на комплекс проходной шквал огня. Забухала тридцатимиллиметровая пушка — очень мощное и точное оружие, позволяющее с расстояния в пару километров попасть в отдельно стоящего человека. Здание проходной — довольно массивное, из солидных бетонных блоков окуталось искрами, дымом, а потом что-то грохнуло и из окон плеснуло пламенем.

Засвистели, защелкали пули — боевики были и в самом комплексе.

— Отставить! Стоп! Укрыться за броней! Снайперам начать работу!

Бронетранспортеры остановились один недалеко от другого, бойцы посыпались с брони, прикрываясь ею от пуль.

— Огонь только по видимым целям!

Пули били по броне, с одного из резервуаров работал пулемет.

Бабахнула короткой очередью автоматическая пушка, просверкнуло, вспыхнуло именно там, где только что зло мерцал огонек пулемета.

— Отставить! Угроза взрыва!

Территория нефтеперерабатывающего комплекса — здесь нельзя действовать Громовержцу, здесь вообще нельзя применять тяжелое вооружение, и даже от легкого может случиться пожар. Определенную свободу действий имеют только снайперы.

Бухнула винтовка, потом еще раз.

— Их там человек десять — оторвался от прицела снайпер — как минимум. Пока не будет непосредственной опасности — они не высунутся.

— Гранатометы?

— А как без них…

Командир принял решение.

— Группа! Слушай мою команду! Снайперы поддерживают огнем отсюда! Остальные, под прикрытием брони выдвигаются к комплексу и уничтожают противника в ближнем бою. Стрелять только по ясно видимой цели, трассирующие патроны не использовать.

Первыми под раздачу попадут бронетранспортеры. Это не тяжелые, обвешанные решетками монстры, способные выдержать моноблочную кумулятивную гранату, это гости из семидесятых. Тогда казалось, что не за горами большая война, и защищенность приносили в жертву мобильности, основной функцией бронетранспортера считалась доставка пехотных подразделений к полю боя. Какие фугасы, какие гранаты — разве успеет отступающий противник заминировать дороги фугасами? Да мы его…

Война же пришла — но не такая как ожидали. Страшная и грязная. А эти бронетранспортеры — у них лобовая броня едва выдерживает ДШК, а борт можно проткнуть даже современным бронебойным патроном снайперской винтовки.

Потом, как подожгут броню — хана придет и остальным. Это террористы могут бить шквальным огнем вовне комплекса, это террористы могут применять противотанковые гранатометы — им же надо выверять каждый выстрел.

И выхода иного — тоже нет…

— Вперед!

Бронетранспортеры поползли вперед на малом, самом малом газу, прикрывая своим стальным телом бегущих под прикрытием брони спецназовцев — как обычную пехоту. По ним стреляли — но пока так… чтобы проявить присутствие. Пока за них всерьез и не брались…

Первый бронетранспортер начал разворачиваться на девяносто градусов, въезжая на ведущую прямиком к комплексу дорогу — как позади бухнула винтовка.

— Минус один, гранатометчик — доложил один из снайперов.

В тот момент все поверили, что может быть — и обойдется. Может быть снайперы — все же прикроют их, не дадут прицельно стрелять по броне и они сумеют сблизиться с противником, ворвутся в периметр — а там уже инициатива перейдет к ним, потому что в ближнем бою им равных здесь нет.

За спиной снова отчетливо стукнули, с интервалом в долю секунды еще две снайперские винтовки, бронетранспортер стальным жуком упрямо пер вперед, они бежали за ним пригнувшись, их обдавало горячим солярным выхлопом и они думали, что вот-вот — и все. Они прорвутся…

Не получилось.

Как только головной бронетранспортер поравнялся с разрушенным зданием КПП — оно моментально исчезло. Больше сотни килограммов тротила, моментально превратившись в облако раскаленных газов, двигающееся со скоростью превышающей скорость звука, смели и опрокинули головной бронетранспортер, и тех, кто за ним прятался. Второй бронетранспортер устоял — но живых почти не осталось и там, слишком сильно ударила взрывная волна.

Ошибка, когда, опасаясь взрыва емкостей с продуктами нефтепереработки и, самое опасное — с попутным газом — решили штурмовать завод только наземными силами, без авиационного компонента, используя специальные, хорошо подготовленные отряды глубинной разведки как пехоту — обошлась предельно дорого — в семнадцать убитых. Но и боевикам торжествовать не пришлось — тем, кого не уничтожили снайперы, жить оставалось недолго. Два вооруженных вертолета, прикрывавших высадку десанта на летное поле без команды пошли в сторону завода. Это были «Черные акулы», В-80, почти несбиваемые «летающие танки», вооруженные тридцатимиллиметровыми пушками от боевой машины пехоты. Встреченные огнем и даже гранатометными выстрелами — они не уклонились, пошли в атаку и точным огнем пушек за несколько минут подавили все цели, какие там были, вызвав несколько очагов пожаров, два сильных — но взрыва так и не было. Задача была выполнена, остров — зачищен.

Вот только погибших было — уже не вернуть.

06 августа 2002 года

Бухарское ханство. Авторынок

Запад есть запад, восток есть восток. Им никогда не соединиться.

Столетиями эта земля жила, поклоняясь Аллаху и не принимая никаких изменений. Точно также сидели у чайханы старцы, точно так же возились в пыли быстрые, черноглазые бачата, точно так же тянули свое тягло дехкане. Сонный, древний, тягучий как золотистая капля липового меда Восток и не знал, что здесь, на его земле, стиснутой на картах меридианами и параллелями год за годом, десятилетий за десятилетием ведется игра. Потом ее назовут «Великая шахматная партия», как дань мастерству и величию игроков, что играли в нее. Пальмерстон, Сазонов, король Англии Эдуард, Горчаков, Муравьев, Уинстон Черчилль, Александр Четвертый Великий, сэр Эдуард Грей. Все они не раз и не два склонялись над картами, мысленно перекраивая этот край, дикий и засушливый, не имеющий видимых богатств (под землю тогда не смотрели). Этот край, хартлэнд, срединное царство — во многом определял положение сил на евроазиатском континенте. Контролируя хартленд, можно было создавать угрозы в любую сторону света.

Великую шахматную партию выиграла Россия. В то время, как в русском Туркестане были только единичные террористические проявления, лишь одиночные террористические группы, правда очень опасные, такие как Адолат — на британских землях, в северной Индии и Афганистане регулярно происходили масштабные, кровавые восстания, заканчивающиеся десятками, а то и сотнями тысяч убитых, масштабными зачистками, разоренными и сожженными дотла провинциями, потоком гробов в метрополию и взаимным ожесточением. России не только удалось избежать крупных восстаний в таком сложном регионе как Туркестан за все время, пока он был под русской короной — но и развить там серьезную инфраструктуру, от добычи газа и золота, до ветроэнергетических и солнечных электростанций, от масштабной системы орошения до постройки таких технически сложных изделий как самолеты. Удалось переманить на свою сторону, сделать цивилизованными людьми и значительную часть населения.

Успех России был обусловлен несколькими факторами, которые британцы высокомерно не желали понимать. Во-первых — Россия принципиально не делила свою территорию на метрополию и колонии, а подданных Государя — на подданных первого и второго сорта. Вся территория, бывшая под контролем России, считалась единой и неделимой, а все подданные Государя Императора — равными перед ним, за исключением дворянства, имевшего вполне понятные права и привилегии. Даже позорную страницу с чертой оседлости России удалось перевернуть, включив евреев в состав многонациональной семьи на равных правах. Во-вторых — элита стран, которые покорялись России силой меча и силой слова, изначально признавалась равной российской элите, чего чопорные британцы никак не могли допустить. Россия же признавала и права элиты, причем даже в таких спорных ситуациях, как ситуация с польской шляхтой, наглой и многочисленной, шляхетские грамоты которой подделывались бердичевскими евреями, и ими чуть ли не на рынках торговали. В третьих — Россия признавала права правоверных на своей территории и даже контролировала этот процесс, с помощью духовного управления насаждая мирный и спокойный ислам, в котором призывают не убивать ближнего, а помочь ближнему. Даже на Востоке, после многолетней и страшной войны, поддерживаемой в основном британцами, многие жители Востока признавали, что русские вели себя намного достойнее турок-османов, пусть турки и были правоверными, такими же, как арабы. Британия же, в силу своего экспансионизма, желания отомстить и непроходящей, многовековой ненависти к России сознательно культивировала наиболее агрессивные, человеконенавистнические формы ислама, создавая в восточной Индии и Афганистане рассадник бандитизма и терроризма. В четвертых — Россия сознательно обустраивала приобретенные ею земли, считая их не землей второго сорта, откуда надо выкачать все во благо метрополии — а собственным домом, где предстоит жить и жить долго. Потому то и строились дороги, заводы и города. В пятых — сам русский народ был намного терпимее и добродушнее британского, он не только не навязывал свою культуру — но и выражал желание изучать культуру других народов, включая какие-то элементы в состав русской культуры и не боясь, что русская культура в результате этого извратится. В шестых — русские на новых землях часто не захватывали уже построенное, а строили и обживали новое. Так, восточным форпостом России в этом регионе считался Ташкент, почти европейский город, и вместе с тем рядом были Самарканд и Бухара, древние, чисто восточные города, где русские бывали разве что в качестве туристов и военных. Военных — не для того, чтобы воевать, а для того, чтобы охранять порядок.

Бухара, один из древнейших городов Азии служил центром Бухарского ханства, попавшего в середине девятнадцатого века в вассальную зависимость от России и ставшего ее протекторатом. Несмотря на полное военное поражение от русских войск, Россия не аннексировала землю Бухары и просто установила вассальный статус над ней, в Бухаре по-прежнему правил эмир. Династия эта правила уже больше сотни лет, эмира сменял эмир, но все оставалось как прежде. Русские купцы — центром русского купечества, работающего на этот регион, был богатый Оренбург — торговали в Бухаре своими товарами, русские промышленники добывали газ, золото, уран, строили дороги и города. Да, да, целые города были построены там, где до этого были лишь безжизненные пустыни и солончаки, такие как Вега и Альтаир, бывшие космодромы, а теперь города, которые жили за счет вахтовиков, нефте, газо и соледобытчиков и военных.

Большой и старый крытый армейский внедорожник — лицензионный североамериканский Интернэшнл Олл-Кэрри свернул с дороги, ведущей из Ташкента в Бухару, из Европы в Азию и направился к виднеющемуся на горизонте столпотворению. По виду это больше напоминало цыганский табор, но на деле это было рынком. Одним из самых больших рынков в этом регионе, он был незаконный, но внимания на него особо не обращали. Такие рынки звались нахаловскими.

— Наши действия, господин майор? — спросил один из пассажиров этого старого и неудобного, прокаленного солнцем транспортного средства у водителя, низенького и лысого майора в грязной повседневной «рабочей» форме с тканевыми погонами бронекавалерии. Такую форму обычно используют, когда парковый день и надо ремонтировать технику.

— Не суйтесь никуда и держитесь меня, вот и все действия — сказал майор — и рот свой без дела не раскрывайте. Я говорить буду.

— Есть. Здесь… опасно?

— Опасно везде, если клювом щелкать — резко ответил майор.

Интер припарковался в ряду таких же, прямо в голой степи. Машин стояло множество, в несколько рядов, в основном приезжали сюда из Бухары, там такого рынка нет, эмир не разрешает. Торговали или с машин, или из морских контейнеров, поставленных прямо на землю, кто-то развешивал свой товар и на подставках, напоминающих большие насесты в русских курятниках. Дальше шли ряды автомобилей, новых не было, только подержанные — это уже на продажу.

Майор и сопровождавшие его молодые люди в военной форме, но без знаков различия протолкались через ряды, где торговали одеждой — а сделать это было не так то просто, у каждого второго торговца был маленький бачонок-зазывала, который буквально вис на покупателях, заставляя зайти в лавку, вышли к ровным рядам автомашин. Там, перед ними был устроен длинный ряд юрт, дымили самовары и шашлычные, в тандырах, местных дровяных печах, выкопанных прямо в земле, пекли лепешки, в закопченных казанах делали плов. Увидев майора, один из торговцев, только что сидевший у достархана перед блюдом с пловом вскочил, кинулся навстречу.

— Ассалам Алейкум, Вахид… — сказал ему майор.

— Ва алейкум ас салам, дорогой Николай, как я рад тебя видеть, — радостно ответил торговец, — как супруга, как дети?

— Живы, здоровы и слава Аллаху.

— Аллах велик! — закатил глаза торговец, — пойдем, посидим, чаю выпьем, плов кушать будем, дыня кушать будем.

— Прости, Вахид, спешу. Дел — во!

Чтобы показать, насколько майор загружен делами, он провел ребром ладони не по горлу, как это обычно делают русские, а выше головы. Здесь провести ребром ладони по горлу означало угрозу в сторону собеседника, чтобы не попадать впросак, надо здесь служить долго и общаться с местными, чтобы знать их обычаи. А Николай здесь служил долго, последние годы зампотылом бригады, в этой роли много общался с местными и как себя вести знал.

— Дела, дела… Пошли, пошли… Детишкам подарков наберу…

В мгновение ока — неопытный человек даже не заметит, как это происходит — у Вахида оказалось в руках пакет. В нем — две большие дыни, сахарные, только пошедшие.

— Возьми дорогой, детишкам на радость.

— Рахмат[649], Вахид.

— Ай, не за что дорогой, пусть кушают и растут большими! А это что за парваны[650] с тобой?

Последним дураком был тот, кто воспринимал радушие и гостеприимство местных за чистую монету и терял бдительность. Восток — это вещь в себе. Здесь одной рукой пожимают руку путника — а в рукаве другой скрывается кинжал. Гостеприимство — это для нужных людей, а вот если, к примеру, гостем окажется девушка, молодая, красивая и одинокая… тут много что может случиться.

А может и не случиться — как карта ляжет. Азия.

— Вахид, я и твоим сыновьям гостинец припас — с этими словами майор, не отвечая на предыдущий вопрос, достал из кармана нечто, напоминающее армейский пистолет. Пневматический, для начального обучения — но достаточно мощный. Такие пистолеты поступали на снабжение армии вместе с настоящими, по весу, габаритам, усилию на спусковом крючке они ничуть не отличались от настоящих, но стреляли пульками от пневматики. Из таких тренировались стрелять почти каждый день.

Этот, конечно списали.

— Ай, спасибо дорогой. Они у меня такие душманы, всё с палками носятся.

— Смотри, как бы глаз себе не выбили. Он пневматический.

— Ай, спасибо, дорогой. За машинами пришел?

Майора знали на этом базаре давно, он был постоянным покупателем. Ему нужны были совсем старые и дешевые, «на слом» машины. Бронекавалеристам тоже надо было по чему-то стрелять.

— За машинами, дорогой. Вот курсанты у меня. Надо им по машине подобрать, но дело молодое… короче денег у них немного. Сам понимаешь…

Торговец покачал головой.

— Ай, понимаю, Николай, сам молодым был, как Джамилю встретил, четыре года не ел, не пил деньги на выкуп собирал. Сто баранов отдал за усладу своей души. Пойдем, дорогой, посмотрим, что подобрать твоим парванам.

Первую машину подобрали довольно быстро — старый, аксайский «Додж»[651] с закрытым кузовом и бензиновым дефорсированым мотором, развивающим при почти пяти литрах объема чуть больше ста сил. Машина была побитой, но движок, как запустили — схватился с полоборота.

— Откуда, дорогой?

— А, это нефтяников. Хорошая машина.

Понятно, актировали после того, как самортизировалась полностью, но продали налево, заработав уже себе на карман. Тут так часто делали. Восток. Бакшиш на Востоке — не взятка, а выражение уважения.

— Сколько хочешь?

— Тысячу рублей прошу — скромно сказал Вахид.

— Побойся Аллаха! Этой машине два десятка лет!

— Всего двенадцать, уважаемый! Но зато в нефтяных компаниях их очень хорошо обслуживают и ремонтируют! Она почти как новая!

— Какая новая, Вахид!? Ей цена двести в базарный день.

— Ай, Николай-устаз, теперь ты меня ограбить хочешь!

Сошлись на четырехстах пятидесяти.

Следом шли несколько «Волков», один даже с легким бронированием, два в грузовой версии, один в версии для перевозки отделения солдат — но Николай даже смотреть их не стал, несмотря на эмоциональные уговоры Вахида. Машины и впрямь были хороши, в самый раз для армейского нижнего чина, тем более что и ремонтировать их можно было казенными запчастями и за казенный счет — но Николаю были нужны машины именно гражданские, которые никогда не принимались на снабжение в армии.

Взяли два «Интера» — один почти такой же, на каком они сюда приехали, с закрытым кузовом, второй пикап с удлиненной пятиместной кабиной. Взяли «Бенц», полноприводный, в африканской версии — его завезли сюда золотодобытчики из Священной Римской Империи, за него пришлось здорово поторговаться, и все равно меньше чем восемьсот цену сделать не удалось. Потом нашли еще один «Додж», побольше размером, уже как грузовичок, на десять мест, да еще и с небольшим кузовом. Потом взяли еще один «Интер» и африканской версии длинный «Фиат».

Расплатился Николай наличными, из всех проданных машин только одна принадлежала Вахиду, но по правилам этого базара у любого торговца были свои постоянные клиенты, и он мог продать им любую машину из числа выставленных на продажу, а хозяевам он сам потом заплатит требуемое за исключением комиссии за продажу. Потом заправились — к неудовольствию местных торговцев бензином, предлагающим свой товар из канистр и бочек за три цены, в машине у Николая нашлись и канистры и воронка. Ближе к вечеру небольшой конвой свежекупленных машин пошел вместе с караванщиками на юго-восток.

А в это же время в Южном учебном центре войск специального назначения полным ходом шла работа…

После того, как в Персии и Афганистане сложилась чрезвычайная ситуация — всех курсантов центра, несмотря на их протесты, вывезли на базу под Мирный. Они то хотели взять автомат и вместе с взрослыми воевать с душманами — но взрослые хорошо понимали, что перед ними, по сути, пацаны, по девятнадцать — двадцать лет. Пока они не прошли полный курс подготовки спецназа, включая обязательный выпускной, они — мясо. Да, им можно дать в руки автомат, и они пойдут в атаку, хоть на пулеметы, хоть куда, только скажи — но только последний поддонок воспользуется наивным, мальчишеским еще патриотизмом и заставит их умирать за Родину там, где нужно просто сделать работу и вернуться назад. Работу грязную, кровавую — но нужную. И обязательно — вернуться. В южный учебный центр, расположенный на плоскогорье, у подножья раскаленных солнцем гор стекались люди. Кто-то прилетал попутным рейсом, кто-то приезжал на своей машине, кто-то на взятой напрокат, у кого-то был рюкзак, у кого-то большой жесткий оружейный чехол, у кого-то и то и другое, а кто-то прибывал с голыми руками. Всех их роднило одно — возраст от тридцати до сорока пяти[652] лет, неприметная внешность, пропитанная солнцем кожа — загар, который так въелся в кожу, что уже не сходит никогда и внимательные глаза. Не жесткие, и тем более не жестокие, а внимательные, привычные к тому, что опасность может скрываться везде и ни на секунду не прекращающие искать ее.

Их встречали, распределяли — офицерских модулей не хватало, и потому жили в палатках, точно так же как курсанты. Первый день — полный медицинский осмотр и адаптация, второй — сдача физического теста и зачет по стрельбе. Кто не сдал — предоставляется неделя на то, чтобы войти в форму, если и тогда не сдал — до свидания. Распределялись по подразделениям, самостоятельно, в основном по тому кто с кем служил, таким образом, комплектовались группы. Сами, не дожидаясь приказов, бегали кроссы, проводили боевое слаживание. Многие ничуть не потеряли своих навыков — кто после дембеля в караванщики пошел, кто в охранники, кто в охотники, было тут немало казаков, а у казака винтовка — любимая подруга и жена.

Начали поступать автомобили — все как один неприметные, крепкие, полноприводные, гражданского типа. Их распределяли по группам, поднимали на стапелях, разбирали, проверяли. Начинали переделывать под себя — таранный бампер, незаметно вваренные в раму распорки, увеличивающие ее жесткость, куски брони в дверях, дополнительные листы в рессорах, дистанционно активируемые сигналы, пленка на стеклах, которая затемняет и не дает им рассыпаться, если в них попала пуля, тайники для оружия и взрывчатки. Все это делали сами и для себя, без особых напоминаний и приказов.

Общий сбор…

Последний раз общий сбор объявлялся на западном направлении, тогда «мировая общественность» в лице Англии и САСШ при благожелательном нейтралитете остальных решила попробовать на России свои новые наработки — вялотекущую партизанско-террористическую войну, с индивидуальным террором как способом ведения боевых действий. Как всегда нашелся и полигон — Варшава, Висленский край, где население всегда за любой рокош кроме голодовки. Два года шла ужасная, кровавая компания со взрывами в городах и на дорогах, с бронетранспортерами на улицах. Ситуацию удалось переломить и окончательно добить озверевших боевиков только с объявлением общего сбора и вводом в зону конфликта двух сформированных из отставников и действующего резерва дивизий спецназа. Опытные и много повидавшие профессионалы в кровавой уличной войне изничтожили основной костяк сил сопротивления, понеся потери и сами — но Россию отстояли. Да, Россию, потому что если бы прокатило в Польше — пошло бы и дальше, слишком много у России земли, слишком много завидущих глаз смотрит на нее, слишком много загребущих рук мечтают о ней. Правило геополитики атлантистов — все, что технически может быть реализовано — должно быть реализовано. Отстояв Висленский край, переломив хребет террористам, офицеры спецназа спасли именно Россию — и награждали их, гражданских уже людей, боевыми орденами и медалями. Кого-то — и посмертно.

Общий сбор — мало кто знает, что это дело добровольное, после того как ты демобилизовался из армии, ушел на пенсию — никто не может заставить тебя взять в руки автомат, и снова идти на войну, рисковать жизнью. Выслугу ты уже выслужил, пенсия каждый месяц падает на карточку в Офицерском обществе взаимного кредита, что еще нужно? Хочешь — отказывайся. Только вправе ли ты потом будешь произнести «Честь имею!», слова святые для любого русского офицера?

Сейчас сбор был по южному направлению, требовались те, кто умел совершать намаз, помнил Коран и нормы шариата, умел говорить по-арабски, а еще лучше на фарси, специализировался на действиях в горной или горно-пустынной местности. Таких конечно не как в восемьдесят первом — но на усиленный полк уже набралось.

В этот день ближе к закату прилетели, совершив посадку прямо на неподготовленную площадку две «Летучие мыши». Они прилетели с севера и сели рядом с базой, поднимая тучи пыли и мелких камней. Летучие мыши, новейшие самолеты для переброски сил спецназа с техникой. С виду — обычный средний транспортный самолет Юнкерса, по лицензии выпускаемый еще и Сикорским, с фирменным «юнкерсовским» раздвоенным хвостовым оперением — но от обычных транспортных самолетов он отличался так же, как немецкая овчарка, служащая на границе отличается от домашнего Тузика-брехуна. Вместо четырех двигателей — два, но НК-93, гибрида реактивного и винтовентиляторного движка, единственного разработанного в России, на который Священная Римская Империя выразила горячее желание приобрести лицензию. Система автопилотирования — гибрид от штурмовика и крылатой ракеты для длительных полетов в режиме огибания местности. Способность летать в кромешной тьме, ночные и тепловизорные приборы наблюдения, приемник системы «Легенда» от стратегического бомбардировщика. Система разведки и радиоэлектронной борьбы от самолетов-разведчиков. Дополнительное бронирование. На двух пилонах, освободившихся от двигателей, теперь висели гондолы с ПТРК, и еще артиллерийская установка, дистанционно управляемая из кабины, смотрела назад. Усиленное шасси. Этот самолет мог пролететь две тысячи километров, ни разу не поднявшись выше десяти метров над уровнем поверхности, высадить группу спецназа с техникой — общий вес груза двадцать пять тонн — и точно так же вернуться назад. Применяя именно такие самолеты — хотя было известно, что система ПВО противника слаба — русское командование делало это по двум причинам. Первое — опасение за судьбу заложников, их могли убить по любому поводу, и если хоть одна высаживаемая группа будет обнаружена, погибнут и заложники и те, кто их будет освобождать. Боевики Махди уже показали, на что они способны. Второе — за регионом внимательно наблюдали британцы и североамериканцы, были серьезные основания полагать, что информация от них утекает к Махди, а у них есть и спутники, от которых не скроешься.

Самолеты откинули аппарели, в них начали загонять машины и крепить расчалками, чтобы не сорвались во время бешеного полета. Для личного состава, чтобы не подвергать его риску сорвавшейся с расчалок машины подвесили вторую, легкую палубу, благо размеры грузового отсека это позволяли.

Личный состав тем временем собирался, в последний раз проверял свое снаряжение. Оружие — старые автоматы и пулеметы Калашникова, снайперские винтовки Драгунова — все то же самое, что могло быть в разгромленных складах и у персидской жандармерии. Второй комплект оружия — бесшумные пистолеты с магазинами, удлиненными до тридцати патронов, бесшумные автоматы с термовизорами, светошоковые гранаты. Туда же — штурмовую униформу, бронежилеты, а на себя — обычную персидскую одежду, армейский потертый камуфляж. На голову — черные косынки повязки, на них белой арабской вязью «Ля Илляхи Илля Ллаху Мухаммед расуль Аллах». Шахада, теперь это слова смерти, гимн войны, объявленной фанатиками всему цивилизованному человечеству.

Те, кто играет со смертью, те, кто сеет смерть легко и бездумно — обычно не думает, что смерть может прийти и за ними.

Никаких собраний, прощальных речей никто затевать не стал — незачем было. Просто старший офицер в центре сказал «не прощаемся» — не оборачиваясь, пошел к модулям. Остальные — повернулись и гуськом пошли в самолет, где уже включили в десантном отсеке зловещее красное освещение.

Про полет на «Летучей мыши» опытные люди говорят — экспресс в ад.

Иллюминаторов нет, освещение только лампами с красными светофильтрами, чтобы не засвечивать приборы ночного видения. Самолет летит над землей со скоростью до восьмисот километров в час, ревут двигатели, самолет швыряет во все стороны, да так резко, что если не пристегнешься — то будешь летать по всему десантному отсеку. Не хочется думать, что летишь на высоте десять — пятнадцать метров над землей и в любой момент от катастрофы тебя отделяет секунда, не больше. Не хочется думать и о том, что ждет тебя там, если обнаружат. Сцены массовых казней там передают по телевидению для тех, у кого оно еще работает — для устрашения.

Меньше часа полета — и двигатели меняют тональность своей песни, самолет чуть уходит вверх, разворачивается — потом рывком притирается к земле, с шумом бежит по ней, отрабатывая усиленной подвеской все ее неровности.

Наконец — останавливается. Прибыли.

Первым всегда выходит старший группы. Это делать категорически запрещено, потому что старший группы является и секретоносителем, он никак не должен попасть в руки противника. Живым — но он живым и не попадет, в кармане граната Ф-1, занемевший палец продет в кольцо. Недаром гранату Ф-1 называют «русское харакири» — не только самураи не сдаются в плен живыми.

А мертвые — сраму не имут.

Седой человек в камуфляже, чуть выше среднего роста, выходит из боковой дверцы Летучей мыши, напряженно всматривается во тьму, одежду треплет поднимаемый винтами ветер. В правой руке АК с деревянным прикладом, прижатым локтем, левая в кармане. От того, кто сейчас подойдет к нему зависит успех высадки, первой высадки из пяти запланированных.

— Господин подполковник! Учебная группа специального назначения в составе двух бойцов вышла в исходный район, район зачищен! Доложил курсант Тимофеев!

Подполковник Тихонов вынимает левую руку из кармана, разминает затекший палец.

— Как в Афганистан сходил, Араб?

— Главное вернулся, господин подполковник. Можете начинать выгрузку.

06 августа 2002 года

Аравийский полуостров. База Хасаб. Десантная группа

Иногда, когда все хорошо, но знаешь что скоро будет плохо — совсем плохо — хочется чтобы уж побыстрее рвануло… что душу то мучить. Ожидание для большинства людей, тем более для военных, которым с начала службы вбивают в голову, что время — это жизни, а потеря времени это потеря инициативы — смерти подобно.

Истошный крик «подъем» и колокол громкого боя в секунду вырвали поручика Татицкого, как и всех «давящих на массу» на соседних койках сослуживцев из мутной пелены сна в злое, беспощадное утро. Беспощадное — потому что вчера фельдфебельский состав базы гонял их до потери сознания, заставляя проходить огненно-штурмовую полосу и до сбитых рук кувыркаться в окно, с переворотом на битых камнях и немедленным открытием огня. Операция, ради которой их здесь сосредоточили, почему-то откладывалась, а для фельдфебеля, равно как и для офицера нет страшнее картины, чем ничем не занятый личный состав. В итоге — только из их роты выбыли двое, один с сильными ожогами, полученными на огненно-штурмовой полосе, второй — сломал запястье, неудачно приземляясь после кувырка. Все остальные отделались только синяками, ссадинами, жестокой усталостью от изнурительных марш-бросков под палящим солнцем и горячим желанием, чтобы уж поскорее началось, и чтобы их бросили в бой, в самый настоящий бой, где тебя если и убьют — то убьют быстро.

Сегодня поручику, пока он еще толком не проснувшись пытался влезть в брюки — словно кто подсказал на ухо.

Началось…

Сегодня у командующего ими офицера — штабс-капитана Дубового в руках нет секундомера, он просто стоит в проходе, высвеченный безжалостным, бьющим в спину солнцем и смотрит на вылетающих на «палубу»[653] и становящихся в строй солдат. На построение отводится сорок пять секунд, норматив этот не имеет никакого значения, просто сорок пять секунд и все — но армия держится традициями, и это — одна из них.

Наконец в строй становится последний солдат, и штабс-капитан начинает движение вдоль ротного строя. Каждый командир взвода должен сделать шаг вперед и громко доложить: Господин штабс-капитан, отделение один построено, выбывших нет! Или отделение два, там… у него, у Татицкого пока только отделение, до взвода не дорос.

Но на сей раз штабс-капитан не выполняет этот обязательный ритуал, он просто дожидается, пока последний солдат занимает свое место в строю и орет:

— Нале-во! За мной, бегом — марш!

Открытая дверь быстровозводимого модуля, в котором они разместились — как дверца печи, шагаешь — в утреннее аравийское пекло, здесь, где рядом залив — оно еще виднее, а к пеклу присоединяется еще и запах соли. Все бегут — молча топают, попирают обутыми в прыжковые ботинки ногами рассохшуюся от беспощадного солнца землю, стараясь попадать в такт и не сбить дыхание. Никаких песен — все просто бегут и бегут быстро.

Ангар… Все понятно…

В ангаре — столы. За столами — контейнеры, уже вскрытые стандартные армейские контейнеры и офицеры. У каждого офицера в руке — такая дощечка с зажимом вверху чтобы писать на весу и толстая, очень толстая стопка листов.

Дубовой подводит колонну к столам, они успели первыми — потому что они первая рота и значит всегда и во всем должны быть первыми.

— Рота! В колонну по одному — становись! Дополнительное снаряжение — получить!

Каждый из них останавливается у стола, выкрикивает (зачем надо орать непонятно, но это армия) свое имя и тип оружия, после чего ему либо выдают требуемое, либо отправляют восвояси. Все быстро и четко.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30[654]!

— Есть…

Офицер ставит галочку на одном из листов, затем шумно выкладывает на стол блок запаянных в пластик пустых магазинов. Четыре штуки должно быть у каждого солдата, из них как минимум два — заполненных, и каждый день нужно из одного патроны вынуть, а в другой вставить. Это нужно для тренировки, и для того чтобы не изнашивалась сильно пружина магазина. Но если предстоит боевая операция — то одного БК, конечно же, мало.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Есть…

Галочка — и на стол увесисто плюхаются один за другим две больших, тоже запаянных в пластик коробки. В каждой из них — по пятьсот сорок патронов в коробочках по тридцать в каждой, то есть на один двухрядный магазин или полмагазина в четыре ряда. Одну из них следует вскрыть, забить остающиеся пока пустыми часть магазинов, оставшееся разместить на разгрузочном жилете на лицевой его части — это боеприпасы «на первое время». Вторую коробку, не нарушая целостность упаковки, следует засунуть в боевой ранец, располагающийся на спине солдата — это запас, на случай если боевые действия затянутся, а ты каким-то образом умудришься в них выжить. Обычно дают по одной коробке, и выдача второй — ясный сигнал готовиться к худшему.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Проходим…

Здесь — выдают патроны для пулеметчиков и снайперов. Все это видят — но все равно здесь надо пройти.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Есть…

На стол одна да другой увесисто плюхаются две коробки, тоже в пластик запаянные. В каждой — шесть выстрелов к подствольному гранатомету. Поскольку десант нуждается в повышенной огневой мощи, десантники часто работают без прикрытия броней и авиацией и подствольники есть у каждого стрелка.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

Вместо положенного «есть», пожилой штабс-капитан молча выкладывает перед ним на стол мину МОН-50 и четыре гранаты. Гранаты — на случай, если все будет совсем хреново, это оружие ближнего боя.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Есть…

А вот это — уже совсем серьезно. Ночной монокуляр, его не выдают без необходимости, дабы беречь ресурс. Небольшой, размером примерно с… банку с лекарствами. Его цепляют в специальном кронштейне на шлеме или на автомат — в нем есть и режим прицела. Очень удобная штука.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Есть…

На стол шлепаются два дневных пищевых рациона — на день боев и резервный. Обычно, солдаты таскали с собой еще и свой НЗ, у Татицкого это был арахис с сахаром, пропущенные через кофемолку в специальном пластиковом пенальчике из-под таблеток — день можно продержаться, если не слишком напрягаться.

Кажется — все.

Следом за ними идут уже другие роты — а они, отойдя в сторону, присев прямо на землю, потому что больше негде, сноровисто разрезают ножами, а кто-то и разрывает пальцами неподатливый пластик упаковки, вскрывает коробки с маленькими, золотистыми ракетами, в каждой из которых — возможно, чья то смерть. Пальцы делают свое дело, на автомате топя маленькие ракеты одну за другой в горловине магазина — а в душу потихоньку, исподволь вползает что-то знобкое… нехорошее, чего там быть не должно.

— Время платить по счетам!

Поручик поднял глаза на подсевшего к нему раздолбая — удивительно, но он командовал отделением таких же раздолбаев, и чего-то от них добивался. Все дело было в том, что эти ребята — равно как и их командир — плевали на все правила.

— Отвали…

Поручик Беляшов не обиделся, наоборот — залихватски подкрутил ус, это было еще одной его визитной карточкой, равно как неопрятная униформа. Отчего-то он вообразил себя гусаром старых времен, когда в армии лихость была нужней дисциплины.

— Мандражируешь? Дело на час — прилетаем и улетаем.

— Недаром по штуке патронов на рыло выдали…

— Там много целей…

Татицкий продолжать разговор не захотел и Беляшов, очевидно решив поиграть на нервах еще кому-нибудь — удалился.

А ведь на самом деле было страшно. Поручик был в армии четвертый год, за это время он всего два раза был в боевой обстановке. Да и то — в условно боевой, патрулировал периметр местности, где «скрывались остаточные группы террористов», пока другие люди вели их поиск и уничтожение. Да, он участвовал в больших учениях в прошлом году с десантированием крупных сил, с боевой стрельбой, он занимался на тренажерах, стрелял, отрабатывал ежедневно до автоматизма тактику боевых действий, проигрывая те или иные боевые сценарии в специально изготовленной для армии компьютерной игре[655]. Но все равно — ему было страшно, потому что это были уже не шутки, это была настоящая война.

Вернулся штабс-капитан, бросил «командиры взводов — ко мне!» — и вместе с ними в сторонке принялся рассматривать какие-то фотографии и делать пометки на карте. Татицкого это не касалось, поэтому он начал перекладывать свои вещи в рюкзаке, стараясь добиться идеальной центровки. Сложить рюкзак — это тоже целая наука, это тебе не сидор через плечо.

Когда все были готовы, патроны гранаты разложены, рюкзаки собраны — закончили свой совет в Филях и командиры. Штабс-капитан Белых молча обрисовал левой рукой круг над головой — общий сбор. Белых был помешан на тишине, считал, что любой звук может выдать солдата, даже если вокруг громыхает артиллерия и стать для него последним. Поэтому — он заставлял учить ЖСС и пользоваться ею, когда надо и когда не надо. Возможно, это осталось от казачьего прошлого Белых — он был казаком, потомственным, из Междуреченского войска, происходил родом из небольшого селения рядом с Бастрой. А там, рядом… болота аль-Фао были, пока не осушили, вот где ЖСС к самому месту.

На брошенный на землю рюкзак бухнулась колода спутниковых снимков, уже обработанных, с пометками.

— Наши задачи. Сектор ответственности — обозначен как «Волк», наш общий позывной отныне также «Волк», дальше номер отделения и личный. Боевая задача номер раз — вот это здание. Здесь есть подвал, в этом подвале — склад оружия, и здесь еще заседает местный исламский комитет. Его нужно пленить, при невозможности уничтожить.

Командир поднял глаза от снимков на подчиненных.

— Не рискуйте, — уточнил он задачу.

Понятно…[656]

— Далее. Особое внимание при прорыве вниз, там может быть взрывчатка. Планов здания нет… по обстановке, в общем. Далее…

Второй снимок — их много, спутниковый снимок какой-то улицы и на нем проложена дорога между зданиями.

— Это дорога к зданию местного телерадиоцентра — оттуда ведется трансляция всякого дерьма. Его захват поручен другой группе, но если они не справятся — будет работа и для нас. Особое внимание сюда и сюда.

На снимках были скелеты зданий.

— Они недостроены. Здесь полно так строят — первый этаж, потом, как дети подрастут — второй. Самое то для организации сопротивления — стройки. Вот здесь есть башенный кран, он не в нашем секторе — но с него могут вести огонь и в нашу сторону. Сбор после зачистки ТРЦ — здесь. Он же станет нашим опорным пунктом, его надо будет подготовить к обороне. Вопросы?

— Пределы применения силы? — спросил Татицкий.

— Все кто с оружием — противники. По ним — огонь на поражение. Берегите личный состав, не посылайте его туда, куда можно послать пулю. Все. Поддержка… вызываю я и Уринсон. На всякий случай — Барсук-один, стандартная процедура. И еще… с бортов до зоны высадки не стрелять, даже если по вертолетам будет огневое воздействие. Это — задача канониров, они знают, где можно стрелять, а где — нет.

* * *

В едином строю.

Раньше так атаковали рыцари — в сомкнутом строю, ощетинившись пиками, прикрывшись щитами. Кавалерийский строй — как единое целое, как стальной таран.

Самое безумное было то, что по Ормузскому проливу шли танкеры. Танкеры, твою мать, самые настоящие, они шли, как ни в чем не бывало, грузились в Басре и шли. Конечно, их было намного меньше, потому что ставки на страхование и фрахт были повышены, но они шли, грузились в порту Басра и отправлялись назад, потому что современная цивилизация не может жить без нефти. Почему-то Татицкому пришло в голову, что нефть это все, и ни он не важен, ни его отделение не важно — важна только нефть, важен черный поток, идущий из этой раскаленной на адском огне сковородке. Все — из-за нефти.

Вертолеты наступали единым строем — это были средние транспортные вертолеты Гаккеля, и их было много очень много — казалось, что все небо сдвинулось с места и наступало на портовый город. Их было не меньше сорока — и это только транспортники, не считались боевые машины, идущие авангардом и на флангах стального строя. Поручик сидел в хвосте вертолета, рядом с хвостовой пулеметной турелью — а сбоку у него был иллюминатор. И в этот иллюминатор хорошо было видно лицо такого же десантника, как и он сам, и было видно, что он так же трусит перед боем, как и он сам и всеми силами пытается это скрыть. Поручик подмигнул ему — и рассмотрел, как незнакомый боец подмигнул ему в ответ…

Возьми себя в руки, тряпка…

А потом он увидел, как отдаляется соседний вертолет, как расходится строй… и еще он увидел какую-то красную строчку в воздухе, она пронеслась в промежутке между вертолетами, никого не задев.

И тут он понял, что это стреляли в них.

Гул вертолетных турбин чуть изменился — по левому борту от их М-18 проскочила лежащая на боку, пылающая туша большого корабля — исламисты взяли самый большой корабль, который только был в порту, перегородили им фарватер, но там было мелко, и он не затонул до конца. Тогда они устроили на нем передовую позицию ПВО, но идущие в авангарде боевые вертолеты засекли ее и накрыли ракетами…

Порт — горящие, прыскающие фейерверками искр краны, потому что на краны взобрались гранатометчики, вспышки разрывов на бетоне пирсов, горящая надстройка большого, брошенного сухогруза… в этот момент заработали их стрелки, и бортовой по левому борту, и кормовой, а потом к ним подключился правый… и в десантном отсеке запахло пороховым дымом… все небо было расчерчено этими проклятыми трассами, потому что у мусликов были трассирующие и они били в них, и всех их было не подавить. А они мчались и мчались вперед, огрызаясь огнем на огонь и приближаясь к цели — зданию, которое они никогда до этого не видели, и которое должны были захватить.

Белых — он летел в их вертолете, по команде выпускающего встал, сделал знак — готовность…

То, что было в воздухе — поручик не зампомнил. Просто он ухватился перчатками за трос… на этом вертолете дверь только по одному борту, хвост занят под пулеметную турель, высадка медленная… он схватился за этот проклятый трос, оттолкнулся… и оказался на земле. Только там он понял, что свист, который он слышал — это свистели пули…

— РПГ!

Ударили три автомата, без команды, поручик огляделся — и увидел, как пули выбивают серую пыль с карниза одного из жилых зданий дальше по улице. Неизвестно, был ли там гранатометчик или нет — но если и был, то выстрелить по зависшему вертолету из РПГ он не посмел.

Тут Татицкий вспомнил, что он — еще и командир, комод[657].

— Второе отделение — ко мне! — заорал он.

Перебежками — по улице стреляли, но непонятно откуда, какой-то цвикающий звук рикошетом летящих пуль — собрались около одного из домов, на месте высадки — его отделение, одиннадцать человек и он сам[658].

— Продвигаемся вперед! Не останавливаться, держаться дальше от стен! Пошли!

Впереди, метрах в пятидесяти, на улицу выскочили двое, с оружием — сразу несколько автоматов ударили по ним — и они бросились назад, один пошатнулся — но успел скрыться в проулке. Над головой увесисто и гулко застучал пулемет…

— Побежал, побежал! Вперед!

В суматохе высадки управления особого не было, просто все делали то, на что их нацелили при подготовке операции — скорой и суматошной подготовке надо признать. Они успели — последний скользнул в нужный проулок — и через секунду на улицу, с которой они ушли, выскочил пикап с установленным на нем крупнокалиберным пулеметом, и дал очередь. Не дожидаясь возмездия с вертолетов — юркнул обратно, в бетонный лабиринт улиц…

— Вперед! Продвигаемся вперед!

Соседнюю улицу уже обстреливали, работали снайперы непонятно откуда. Проблема была в том, что канониры на вертолетах не могли установить точно позиции и подавить их огнем. Бабченко, идущий первым, высунулся — и тут же спрятался обратно, а рядом противно цвикнула рикошетом пуля. Пристрелялись.

— Дым плюс пять — и вперед!

Как ни странно — но поручик вдруг успокоился, хотя и обстреливали их самыми настоящими боевыми патронами. Видимо правильно говорят — у каждого человека есть порог страха, его нужно просто преодолеть, а дальше — включатся инстинкты.

Один из бойцов его отделения бросил вперед МДШ — малую дымовую шашку, та плюхнулась в пыль, весело зашипела, исторгая из себя клубы белого, плотного дыма, туманной мути, которая должна была защитить их от снайперов. Плюс пять — значит, нужно подождать пять секунд, не лезть напролом.

Выстрелил снайпер — раз, другой, третий, уже от бессилия — а вместо четвертого выстрела застучали пулеметы с вертолетов. Поймали!

— Вперед!

Он бежал в середине группы, потому что теоретически там безопаснее всего — и он то вопреки всем теориям попал. Еще одна проклятая легковушка — обычная, приземистая машина со срезанным автогеном верхом выскочила из проулка — и басовито застучал пулемет. Дым лишал возможности точной стрельбы стрелка — но и им он явно не помогал.

— Ложись! Сосредоточенный огонь!

Пулеметная пуля фонтаном взрыла асфальт совсем рядом с ним, больно хлестнуло по лицу асфальтовой крошкой — но тут по рискнувшему стрелку ударило сразу три или четыре автомата, плюс пулемет — наощупь, через дым. Те, кто уже занял полиции на другой стороне улицы — могли вести прицельный огонь, потому как там не было дыма — и воспользовались этим сполна. У террористов убило водителя — и с этого момента они были обречены. Точку в деле поставил вертолет — один из канониров навел пулемет, и подвижную огневую точку террористов буквально разорвало на части градом пуль вместе со всеми, кто там находился.

Вскочив, Татицкий перебежал, прикрылся углом дома….

— Потери! — крикнул он.

— Все целы, господин поручик.

Непостижимо уму — под пулемет попали. Не все так страшно, как малюют.

— Пошли!

— Пришли уже, господин поручик! Вон нужное здание! — фельдфебель показал пальцем.

— Осторожнее! Двое вперед, остальные — прикрывают. Окна держать под прицелом!

Самое хреновое — это местные заборы. Из них не выломаешь доску, за ними не укроешься — они из сетки-рабицы и простреливаются насквозь.

Тем не менее — двое из отделения, проделав в заборе дыру кусачками, которые делаются из штык-ножа и его ножен — прорвались вперед, залегли по обе стороны здания. Где-то постреливали, но вяло, только чтобы обозначить присутствие.

— Всем — вперед!

Дверь рванули зарядом ВВ, небольшим — тридцати граммов хватило, чтобы повредить замок. Фельдфебель врезал ногой по покалеченному полотну двери — и все рванулись внутрь. Две лестницы — вверх и вниз, в здании никого.

Разбились на три группы, по четыре человека — получается, что в здании не два этажа, как предполагалось, а три. Если бы было два — зачищали бы двумя тройками, теперь надо было работать четверками, два штурмовиков и двое прикрывают.

Поручик, вместе с еще тремя бойцами — рванулись вниз. Узкая лестница, полоснет кто — рикошетами половину положит.

Несмотря на запрет — поручик, остановившись перед распахнутой настежь дверью, достал, сорвал чеку и аккуратно закатил внутрь РГД-5. Хлопнуло, пахнуло горячим дымом — и вперед, только вперед, пока не очухались, пока прячутся, пока глаза ослепило вспышкой от взрыва. Вперед — и только вперед.

Большое, очень большое помещение… Почти пустое, голые стены. Какие-то ящики, пустые… похоже на ящики от боеприпасов… много. Дальше… еще одно…

— Чисто!

— Больших — блокировать выход!

— Есть!

Еще одно — запертая дверь. Поручик кивнул — и один из бойцов саданул изо всех сил по двери, где-то в районе замка. Замок замком — но грубой силе в виде ботинка сорок шестого размера он уступил, не смог выдержать.

— Е…

Несколько коробок, телевизор, запитанный и подключенный неизвестно куда — работает. По телевизору — выступает какой-то бородач, его визгливый голос вызывает желание дать очередь… чтобы заглох. На столе — брошенная «Беретта», еще одна… ящики.

— Похоже, смылись, господин поручик…

— Похоже…

Поручик на секунду отвернулся — и пистолетов вмиг не стало. Ни один солдат не откажется от трофейного пистолета… на всякий случай, и носить не тяжело, и обменять на что — запросто.

— Вскрыть! — поручик показал на коробки.

В коробках оказались выстрелы к РПГ, осколочно-фугасные, самые ходовые и патроны — 7,92, германские.

Подавая пример, поручик взял гранату РПГ, взгромоздил на снаряжение, потом еще одну. Больше — не потянуть, а так — лишним не будет. РПГ они точно найдут лишний, их тут — как грязи.

— Сваливаем. Гранаты не пользовать, пока одну не отстреляем.

Бывали случаи — когда специально оставляли заминированные, выстрелил — и костей не осталось. Но если нормально — то несколько лишних гранат будут в самый раз.

— Заминировать?

— Нет…

Вверху вспыхивает — и тут же замолкает перестрелка…

— Кононенко, Бадри — доклад!

— Двое двухсотых, господин поручик, с улицы заскочили — отзывается рация густым басом фельдфебеля Кононенко.

— Все наверх! Собраться на первом этаже!

Как Бог хранит… Первая задача выполнена — ни одной царапины.

У лестницы, один из бойцов протянул какую-то книжку в зеленом переплете.

— Там, господин поручик… по полу разбросано.

— Брось!

Вверху — собрались все, рядом с двумя убитыми, один уже деловито шмонает, чуть в стороне — АК старой модели, с подствольником, не слишком точный — но надежный, безотказный и простой, что хочешь с ним делай — без толку. У бойцов в руках — у одного неизвестно где «прихватизированный» карабин Драгунова, короткий, еще у одного — североамериканское помповое ружье двенадцатого калибра.

— Откуда?

— Наверху есть кое-что?

— Документы какие?

— Тут исламский комитет был. Глянете, господин поручик?

— На словах. Некогда.

— В одной комнате — флаг ихний на стене, столы, стулья — вроде как для собраний или суда. Другая, соседняя — там крови на полу запеклось… и все стены покоцаны.

Понятно, исламский трибунал.

— А документы?

— Кострище. Большое. Они только — только слились отсюда.

Внезапно поручик понял, что на улице, дальше — идет перестрелка и сильная.

— Мохначев — связь!

Подбежал связист, у него была большая рация, за спиной торчала свернутая антенна, наподобие телевизионной. Поручик снял трубку, настройка шла автоматически на рабочую, заранее заданную волну. На остальные нужно настраивать уже вручную.

— Волк один, прошу Волка главного или эстафету до Волка главного, прием!

— Волк-главный на приеме, всем тишина на время сеанса. Волк-один слушаю тебя.

— Задача фазы один выполнена, потерь нет, результат нулевой, как поняли?

— Принял, результат нулевой, доложите потери противника.

— Двое двухсотых точно, подбита мобильная огневая точка. Птички снялись с гнезда.

— Принято, новая задача для вас, Волк-один. Второй и третий пробиваются к телецентру, блокированы в районе трущоб. Приказываю пробиться к ним и оказать помощь. Общая задача вашей роты — захват телецентра. Действовать по обстановке, как поняли, прием?

— Принял, пробиваться ко второму и третьему отделениям, блокированным в трущобах, конечная цель — захват телецентра.

— Верно, отбой.

Только идиот мог придумать пробиваться через трущобы тремя отделениями. Впрочем — поддержка то с воздуха никуда не делась…

— Отделение, слушай мою команду! Боевая задача — пробиться к блокированным второму и третьему отделениям, вместе с ними пробиться к телецентру и занять его. Карту!

Кто-то протянул карту — пересняли с туристической, нормальной карты этого города не было. Сделали спутниковую, но хватило их далеко не всем.

— Вот здесь! — решил поручик — пробиваемся двумя группами, прикрываем друг друга. Из вида друг друга не терять! Всё!

Фельдфебель открыл дверь на улицу — и отдернул руку, как ошпарился. Пуля попала, из руки вырвало…

— Дым и вперед! Опасаться растяжек!

На улицу летят сразу две шашки, одна за другой. Густой дым затягивает переулок…

— Пошел!

Пули летят в дыму — почему-то это еще страшнее. Но все равно бежишь — пока не врезаешься носом в стену, рядом — еще кто-то. Ни слова не говоря — выстраиваются две цепочки. Только идиот думает, что в настоящем бою можно командовать. Командовать можно или до боя, или после боя. Можно и в бою… но только полком или дивизией. В отделении — каждый сам должен понимать, что нужно делать в каждый конкретный момент.

Шаг за шагом… хрустит под ногами кирпич, такое ощущение, что здесь уже были бои, и неслабые. Еще до них.

Трое — черные береты, форма — вылетают на них, и прежде чем поручик успевает опомниться — двое, головой дозор падают на колени и открывают огонь из автомата и пулемета, огненные струи ломают тела, бросают их на земли, вперед летит граната — если не кинешь ты, кинут тебе. Под прикрытием тех, кто лежит, отделение бросается вперед, двумя колоннами, стремясь выскочить из узкого, дышащего смертью переулка, где все пули в тебя хоть на какой-то простор.

И тут-то — в первый раз они столкнулись с настоящим, серьезным сопротивлением. Сразу несколько автоматов ударили по ним и спереди, и слева, с левого фланга — там, где была баррикада из бетонного блока и машины. Они открыли огонь в ответ.

В этот момент поручик убил первого своего врага — до этого он стрелял по мишеням, и один раз стрелял боевыми — но ни разу он не видел, как это бывает, когда убиваешь врага. А тут… он высунулся из-за стоящей боком машины — поручик не видел, что в руке у него граната и он размахивается, чтобы бросить ее… он просто вдруг осознал, что целится из автомата в человека… во врага, палец прижал спуск, автомат трепыхнулся, и там где только что была голова врага… брызнуло красным, как из краскопульта кто прыснул, а потом там, за машиной кто-то вскочил в полный рост и громыхнул взрыв.

Кто-то хлопнул его по плечу — это потом ему рассказали, что он подстрелил духа с гранатой, которую он едва не кинул в них, и из-за этого погиб еще один дух, и фланговая позиция неприятеля была полностью обезврежена, считай одним его выстрелом. Вместо этого он перебежал к противоположной стене, через простреливаемое пространство, и почувствовал, как что-то рвануло сильно рюкзак, но боли не было, а потом рядом к стене ткнулся еще кто-то и он понял, что уже не один. Он бросил в проулок гранату, дождался, пока бухнуло и пошел вперед, пригибаясь и держа автомат наготове, чтобы ответить выстрелом на выстрел. Но ответить не получилось. Они вышли вперед, прошли пару десятков метров, прикрываясь забором из профнастила, пробиваемым любой пулей, но дающим скрытность перемещений, и получилось, что они зашли противнику во фланг вдвоем. Он видел баррикаду и видел черные тела рядом с ней… живые, они двигались и стреляли, прикрываясь положенными через улицу бетонными блоками. И тогда он открыл автоматный огонь, отсекая очередь за очередью, видя, как пули попадают в тела, и высекают бетонную крошку, и тела дергаются и перестают стрелять, а кто-то стрелял в них, и бухало рядом трофейное ружье, посылая во врага снопы картечи, а они стреляли, пытались бежать и…

И умирали…

* * *

— Молоток! Молоток, мы бы тут…

Фельдфебель, скорчившись у стены орал как оглашенный — признак контузии, на перемазанном лице его светилась неподдельная радость. Хоть по уставу отделением командует унтер-офицер — на самом деле командует фельдфебель, выходец из солдат, подписавший длительный контракт… унтер-офицер, скорее организатор, в то время как фельдфебельский состав это практики войны, да и получает жалование главный фельдфебель[659] как полковник. Но все равно… тут поручик проявил себя как командир… с полностью сорванной башкой. Он только сейчас понял, что сделал — сначала перебежал через простреливаемое пространство, причем среди стрелков было два пулеметчика, потом зашел в тыл, прошел вдвоем с одним только бойцом три десятка метров прикрываясь забором и вышел аккурат во фланг позиций, которые занимали боевики, а это были даже не боевики, а гвардейцы, взбунтовавшиеся регулярные войска.

И сейчас они, заняв новые позиции, уже защищенные, пытались понять, что к чему и куда двигаться дальше. Пули били в бетон, но пробить не могли.

Раненых уже было четверо, двое — тяжелых… Надо бы эвакуировать… раненые просто не дадут группе двигаться дальше.

Над головой прогрохотал вертолет, все его пулеметы работали, поливая пространство свинцом. Кононенко достал зеленую дымовую шашку, бросил рядом с собой, чтобы не накрыли. Рядом боец, закинув на спину штатное оружие, осваивался с трофейным — пулемет РП-46 с брезентовым мешком под ленту. Устаревшее оружие — а все равно пулемет лучше автомата будет…

— Волк-главный, мне нужно эвакуировать раненых, повторяю — у меня двое трехсотых один очень тяжелый, нужно его срочно доставить в госпиталь.

— Первый, у вас слишком горячо чтобы сажать птичку. Вы можете вместе с ранеными продвинуться до позиций второго и третьего отделений?

— Не могу, черт… не могу. Мы не может продвигаться, тут у нас осиное гнездо настоящее. Мы не сможем продвинуться с ранеными.

— Первый, вопрос — наблюдатели с вертолетов докладывают — зеленый дым принадлежит вам?

— Положительно, это наша позиция.

— Вас понял. Займите любое здание и дайте сигнал, мы все же рискнем и вышлем медицинский вертолет, задачи прежние.

— Вас понял!

Поручик огляделся по сторонам — если это так можно было назвать. Высунулся на секунду — и спрятался от бьющих в бетон пуль. Хорошо, что вертолеты и пулеметы не подпускают ближе — иначе бы нахватались.

— Кононенко! Ко мне!

Фельдфебель, тяжелый как медведь, перебежал, привалился рядом.

— Надо любое здание занять. Вон там подойдет. Понял?

— Понял, чего ж не понять….

— Тогда идем. Даем зеленый дым — вертушка подберет раненых. Потом двигаемся дальше.

— Черт… броня то вся где, что нас без брони то сюда…

— А хрен ее знает… Давай — остальным и по моей отмашке.

— Понял, старшой.

Они вышибли дверь — это было, не пойми что, то ли жилое помещение, то ли нежилое, здесь так часто строили — на первом этаже торговали, на втором — жили. И на втором этаже, в разгромленной и разграбленной комнате — они нашли людей. Просто людей, живых людей, которые не стреляют в тебя и не хотят тебя убить. В обезумевшем мире — и это было немало.

Едва не выстрелили… несколько женщин в черном, и дети — много детей, десятка два как в детском саду. Жмутся друг к другу на полу, да молча смотрят на тебя.

— Спокойно! Спокойно не стрелять!

Одна из женщин что-то заголосила — как бритвой по нервам.

— Кто говорит по-русски? Кто говорит по-русски!?

За спиной топот, пыхтение…

— Я говорю, господин…

Самая молодая — понятно. По их понятиям женщина не может разговаривать с незнакомым мужчиной, да и паранджа, раньше ее не было.

— Здесь бандиты есть? Муджахеддин аст?

— Нет, здесь только мы, господин.

В комнату протиснулся Мохначев, едва не сшибив дверь.

— Господин поручик, вертолет вылетел…

— Ищите выход на крышу. Обозначьтесь зеленым дымом.

— Есть!

Поручик огляделся — большая, бедно обставленная комната, все стекла выбиты, следы от пуль на стенах…

— Не выходите на улицу, — решил он, — сидите здесь, пока стрелять не прекратят. Мы из русской армии.

Говорили — что тут и женщины фанатичками бывают. На самом же деле, какие из этих — фанатички? Просто испуганные за себя и за своих детей бабы…

Привлеченный зеленым дымом к ним приближался, разрывая лопастями сплошное облако дыма над горящим городом вертолет…

Отправив раненых — их осталось девять, один из легкораненых отказался эвакуироваться наотрез — они снова оказались на улице. Бой смещался куда-то вперед, сейчас по ним не стреляли, только если рикошетами долетало. Даже медицинский вертолет, по тросу поднявший одного за другим троих раненых — не обстреляли.

Странно.

Снова Мохначев — с рацией.

— Главный — вас.

Понятно, что не пряников давать.

— Первому, у этих сейчас молитва, намаз. Мы нашли для вас маршрут — пятьдесят метров вперед и в проулок, налево. Пройдете пустырем — и направо у недостроенного здания. Выйдете к позициям второго и третьего.

— Принято, пятьдесят метров — налево.

— Верно. Поторопитесь, пока время намаза.

— Принято…

Как то странно — намаз… Какой намаз — на войне.

Их осталось только девять. Перемазанных, грязных, обвешанных своим и трофейным оружием — одни четыре пулемета на девятерых чего стоят. Килограммов шестьдесят на каждом, в жизни не каждый такое просто поднимет — а тут бегом, если надо…

— За мной — вперед. Соблюдать тишину!

* * *

Видимо, и впрямь был намаз — город как-то странно затих, только гул вертолетов над головой и все. С вертолетами тоже не все так просто — ошибиться и влупить по своим они запросто могут. Помогут они ночью, когда будут заняты стационарные позиции, и их надо будет охранять.

По изрытому, расколотому асфальту они добежали до проулка, сунулись — и чуть не подорвались. Проволока — параллельно земле, а к чему она идет, что на том конце — даже знать не хочется. Хорошо — шедший первым пулеметчик заметил, остановился на полном ходу. Перешагнули — каждый Господа помянул при этом.

Вышли — на еще одну улицу грязную, ничем не перекрытую, ни баррикад, ничего — удивительно, но это так. У стены — в рядок трое лежат, бортовой пулемет с вертолета их пополам распилил. Кто-то поднял искомое — гранатомет РПГ-7, сейчас он с вооружения в России снят, а зря сняли. Новые, при всех их наворотах — и в сравнение не идут. Дальше по улице — горит бронетранспортер, явно заметили с вертолета и прижучили реактивным снарядом или пушкой. Может поэтому наверху с бронетехникой медлят, чтобы свою с чужой не спутать? Сейчас броник лениво чадил из всех, распахнутых взрывом настежь люков, язычки пламени — легкие, веселые — жадно лизали черную резину всех восьми колес.

Так они и шагали, десантники русской армии — вдевятером, пока пролом не заметили.

Пролом… Дыра в здании… и как нарочно до самого низа. Интересно, что там такое…

Один из десантников заглянул — и столкнулся лицом к лицу с потерявшим бдительность душком — тот как раз к выходу направлялся. И снова — как Господь помог ведь еще пара секунд, и он бы вышел, и увидел прижавшихся к стене десантников… его бы конечно грохнули, а дальше что?

— Привет! — сказал шедший первым рядовой русской армии Торгуев и нажал на спуск трофейного РП-46, выплевывающего по восемьсот пуль в минуту. Сотня пуль — готовых, ждущих чьей-то смерти — находилась в брезентовом мешке.

Аллаху акбар…

Огонь по ним открыли сразу — и с фронта и с тыла, они только в этот пролом забраться и успели. Еще двоих зацепило — но ни одного серьезно.

Пролом — первый этаж между домами выломан, а второй цел, можно с улицы на улицу пройти и проехать. Внутри — пикап стоит, целый, не покоцаный даже. Душки как раз с намазом закончили, когда их…

А на пикапе ДШК. Сейчас бы как выехал — да…

А что им мешает выехать? ДШК — есть ДШК.

— Связь мне! Волк-главный, я захватил трофей — пикап с ДШК. Прошу разрешения использовать.

Интересно, эти — слышат?

— Первому отрицательно, повторяю — отрицательно. Вас могут уничтожить по ошибке!

— Главному — я могу поставить маяк на кабину. Могу обозначиться дымом, с пикапом мы прорвемся.

Эфир несколько секунд молчал.

— Цвет дыма?

— Белый.

— Принято, белый дым. Но поддержки у вас не будет. Слишком опасно.

А вот и пойми — белый дым: то ли радиатор пробит, то ли что. А то, что они в таком виде на душков похожи — так это факт.

В кабине не было ни одного стекла, а двигатель, перед тем как схватиться, подозрительно зачихал — но все же схватился. У них был пикап марки Датсун, был крупнокалиберный пулемет, и была цель. К тому же — плохо ехать — всегда лучше, чем хорошо идти.

— Бросаем дым — приказал поручик — весь, что есть. Двигаемся назад, дальше — по обстановке.

Выехали — назад, под визжащие в дыму пули — и тут же вперед, рывком — смотаться с улицы, пока не поняли, что происходит. Забасил ДШК — и редкая автоматная дробь разом заткнулась, но один, самый настырный достал таки их, по кузову — как молотком по железу.

— Назад! — заорал поручик — Еще назад, жми!

Обалдевший от крика внештатный водила прижал газ — и они, проскочив под прикрытием дыма простреливаемую улицу, въехали в еще одну «внутридомовую арку», проскочили ее и выскочили на другую улицу, где про них знать не знали, и ведать не ведали… и не стреляли соответственно. Увидев надвигающуюся с тыла стену, водила даванул на тормоз — но поздно. Пикап «на излете» грохнул бампером об стену, всех швырнуло назад. Опомнившись, десантники заколотили прикладами по кабине, суля водителю всяческие кары.

— Налево и вперед — подсказал поручик, сверяясь с картой…

Они рванули по улице, прыгая на ухабах, ломясь вперед как стадо разъяренных бизонов, где-то в городе были другие подразделения, но они, видимо ошалев от прущего напролом вооруженного пулеметом пикапа так и не стали стрелять по нему. Наобум, они пронеслись через всю улицу, свернули налево, и увидели, что впереди — баррикада, сделанная из подорванного, перегородившего улицу танка. По ушам проехался давящий гул вертолетных лопастей, а с вертолетом могло быть все что угодно, и не факт что он знает тайну белого дыма, а потому, развернувшись буквально на месте (в нормальной обстановке ни один из них не сумел бы повторить такой разворот в теснине переулка) они понеслись обратно.

Поймали их на пустыре, на том самом, на который их ориентировали. Они выскочили прямиком на точно такой же пикап, только на нем было полно духов, они его буквально облепили — приварили по обе стороны кузова какие-то подножки, и ехали, держась за борта такое вот транспортное средство отделения, если не больше. И прежде чем кто-то что-то успел сообразить — поручик полоснул по ним из выставленного через разбитое окно сошками на капот Печенега, а сзади гулко забасил ДШК, с близкого расстояния разрывая бородатых на части, отрывая куски от их тел, отправляя в небытие одного за другим. Впереди что-то горело тяжелый, черный, от соляры с покрышками дым… и там же, в дыму суетились духи… но духи не ждали, что выскочившие на них соплеменники, не раздумывая, откроют по ним огонь… а может и не соплеменники, Аллах из разберет…

Аллах Акбар!

Дымным копьем просвистела граната, и воткнулась совсем рядом с машиной, и кто-то заорал в кузове… заорал криком не ярости, но боли… а следующая граната воткнулась им в колесо, и вспучился изнутри адским пламенем капот… и то что до сего момента делалось прекрасно, в одно мгновение превратилось в полное дерьмо…

— Из машины! — заорал поручик, но было уже поздно, кто мог, тот уже выскочил из машины… а сидевший рядом с ним водила, рядовой Баграмян всхлипывал на соседнем сидении… он потащил его за собой, потащил через коробку передач… и вытащил, зажал прыскающие кровью ноги, начал перевязывать до того, как третья граната воткнулась в кабину, лопнула огненным шаром, едва не перевернув на них машину…

Спас их вертолет. Небольшой, хищный, похожий чем-то на атакующую акулу он вывернул откуда-то из-за здания, и особо не разбираясь, дал залп НУРСами. Вздыбилась земля, машина спасла их от осколков, земля сыпалась с неба, кто-то кинул зеленую шашку, чтобы вертолет пощадил их — и вертолет не стал их трогать. Стальная птица в бурых пятнах камуфляжа зависла прямо над ними, давя утробным рокотом турбин, они перевязывали раненых… а потом заработала пушка… этот придурок вертолетчик, который их спас открыл огонь по зданию, и пушечные гильзы стальным протоком повалились на них, горячие как проклятый кипяток. Одна из них попала поручику прямо на руку, обожгла болью — но он даже не пошевелился, он вцепился в ногу раненого, пережимая брызгающую кровью вену, и ожидая пока у санитара будет время заняться им…

Через минуту с небольшим умер Терентьев. Это был хороший солдат, он, как и все они пришел в армию сам и добивал второй год службы, и он всегда и для всех находил нужные слова, чтобы утешить или подбодрить — такой у него был дар. А сейчас, осколок ударил его в шею сзади… так бывает, пуля или осколок находят именно то, незащищенное бронежилетом место на теле и вонзаются… чтобы смерть забрала то что ей по праву причитается. Его вытащили и даже попытались перевязать, но он все же умер на руках у своих товарищей, глядя куда-то вверх, и даже не видя неба.

Это страшно — когда человек умирает, и не может увидеть неба.

Они перетащили его, и Баграмяна с посеченными осколками ногами — но кости, слава Богу, целы остались — под защиту канавы, здесь рыли канаву, видимо, чтобы проложить трубы… и трубы были, и канава была… и сейчас они заняли позицию и вызвали вертолет, потому что больше без подкрепления и без эвакуации раненых они воевать не могли.

А чуть в стороне дотлевал пикап, а рядом с ним был еще один — и кровь капала из его кузова тяжелыми, багровыми каплями, которые впитывала ко всему привычная, и видавшая еще и не такое персидская земля…

Потом появился и вертолет. Большой грузный, морского базирования «Сикорский» снижался медленно, словно принюхиваясь, а позади и выше покачивался в воздухе боевой вертолет, готовый оказать поддержку — перед посадкой он уже прочесал окрестности из пушки. Они и сами не поняли, что произошло, не заметили — снова то самое проклятое копье, оно летит в воздухе и оставляет дымный след… но вместо лезвия кумулятивный заряд, несколько сот граммов взрывчатки. Выстрел был точен, но смертник ошибся — а может специально бил по двигателю, а не по хвостовому винту, опасаясь, что не попадет. Копье воткнулось в двигатель, полыхнула вспышка, и турбина взвыла на мгновение на высокой, жуткой ноте… а потом вертолет провалился вниз, тяжко плюхаясь с десятиметровой высоты на взрыхленную осколками землю.

А через секунду — управляемый снаряд с ударного вертолета достиг оконного проема, с которой смертник стрелял по вертолету, и сжег его в ослепительно яркой вспышке. Об этом никто не узнает — но обвалившийся этаж завалил еще троих — мать с двумя детьми, прятавшуюся на этаже от обстрела. Такова была эта война…

Поручик первым, выбравшись из ямы — к этому моменту он уже был легко ранен и контужен — подбежал к вертолету, пригибаясь — лопасти еще не остановились до конца, вокруг свистели пули, стучала вертолетная пушка вертолета прикрытия. Рванул на себя рычаг, открывающий аварийный люк, сунулся в салон — и наткнулся на смотрящий прямо в душу зрачок автоматного ствола.

— Свои, братва! — выкрикнул Татицкий, и добавил по матушке, чтобы было понятно, что он и в самом деле свой — свои, десантники…

Падение вертолета закончилось на удивление малыми потерями — только двое тяжелораненых, среди них и один из пилотов, и шестеро — с переломами. Это были моряки — морская пехота Флота Индийского океана, вторая волна десантирования, и их было ни много, ни мало — полурота. К вертолету огневой поддержки присоединился еще один, им удалось, наконец, огнем пушек и ракетами отогнать стягивающихся к месту крушения боевиков. Заняли круговую оборону на пустыре, в ожидании эвакуационного вертолета…

— Тебя как звать-то браток? — по-свойски обратился к поручику моряк.

— Поручик Татицкий, если изволите…

И оба заржали, как стоялые кони — посреди свиста пуль и берущего за душу воя минометных осколков им это показалось как нельзя более смешным.

— Антон Данилович Шпрах, мичман Флота Его Величества, сороковая бригада — представился, наконец, мореман…

Эвакуационный вертолет прибыл через несколько секунд, когда минометчики уже пристрелялись, и это стало по-настоящему опасным. В таком качестве использовали один из вертолетов, высадивших морских пехотинцев, и теперь возвращавшихся на БДК. Зависнув над пустырем, он принял раненых, ненужных здесь летунов с разбившегося борта и ушел на запад, сопровождаемый эскортом из боевых вертолетов…

Объединившись с моряками — теперь их отряд насчитывал более тридцати бойцов — десантники снова двинулись вперед, уходя с пустыря. Город, еще месяц назад бывший одним из крупнейших портов региона, теперь превратился в груду развалин — и среди них, среди того, что когда-то было домами, по заваленным мусором улицам пробивались навстречу друг другу высаженные на город десантные группы…

Пробиваясь к своим, они уничтожили не меньше полутора десятков боевиков, больше трех десятков «перекрасившихся» жандармов — они отличались штатным, единообразным вооружением и военной формой, два минометных расчета и БМП. Минометы здесь делились на кочующие, установленные в кузове пикапа или легкого грузовика — и стационарные. Со стационарными была проблема — они располагались на верхних этажах зданий и работали через пробитую в крыше дыру, корректируемые наводчиками — с вертолета такую огневую точку засечь было крайне сложно, но если ты рядом с таким вот домом стоишь — то услышать можно. Оба минометных расчета они загасили гранатометами. Еще на них из каких-то развалин выскочила уцелевшая БМП — но сделать ничего не успела — по ней врезали сразу из трех гранатометов, и она вспыхнула чадным, жадно горящим костром, разбрасывая рвущиеся от пожара боеприпасы. Еще досаждали снайперы — они тоже обожали бить не из окон — а из проделанных в стене дыр. У морских пехотинцев было что-то вроде небольшого, похожего на радиоуправляемую игрушку вертолета с примитивной видеокамерой — только так удалось избежать серьезных потерь при продвижении по кишащему боевиками и жандармами кварталу. За время прорыва, они потеряли четверых — одного двухсотым и троих трехсотыми. Легкораненых никто не считал…

На подходе к кварталу, который заняли группы второго и третьего отделений по ним открыли пулеметный огонь. Опознались по старинке — криками и матом…

Дракон изрыгнул огонь — и поручик, шедший в головном отряде, едва успел убраться на угол, упасть на землю, спасаясь от гибельного потока свинца. В голове словно бухал колокол, его осыпало бутоном, самыми настоящими кусками бетона, отколотыми огромными пулями. Бетонная крошка набивалась в рот, в нос, лезла в глаза, дышать было совершенно нечем…

— Назад! Назад всем!

Двое подбежавших морпехов потащили его за ноги, полагая, что он ранен — но он брыкнулся ногой так, что один из них от неожиданности упал на задницу. Открылось окно — и тут же дохнуло пламенем, посыпались какие-то осколки — гранатометчик всадил гранату.

С трудом — кружилась голова — поручик поднялся.

— Что там?

— Там… кажется ЗГУ-2, ничуть не меньше. Улица пристреляна.

ЗГУ-2 это серьезно — спарка пулеметов калибра 14,5, предназначена для ПВО в горных местностях, считается устаревшей — но в городе в самый раз. Морпехи уже подняли свою игрушку-вертолет для корректировки — решили закидать установку гранатами с подствольников, стреляя навесом — как вдруг над полем боя появился один из вертолетов. Муслики решили обстрелять и его, благо сектор обстрела позволял — но это было ошибкой. Град пуль не причинил тяжелобронированному вертолету никакого вреда — он висел над ними, и они видели, как от брони сыплются искры. А потом вертолет ударил в плюющиеся огнем развалины тяжелыми РС[660] — и смел и установку и расчет, обрушив все здание, откуда велся огонь…

В дыму, пробираясь сквозь развалины, они прошли эту улицу, скорее даже не улицу, а проулок. Можно было видеть, где находилась установка — теперь два ее увенчанные раструбами пламегасителей ствола бессильно торчали из груды кирпича, как руки утопающего из воды. Вертолет еще раз отработал РСами где-то впереди и ушел дальше — а они рванулись вперед, закрепляя успех. И удача улыбнулась им — за поворотом, они увидели здание телецентра — футуристическое здание, сверху похожее на замочную скважину: круг и прямоугольник, встроенный в него. Перед зданием телецентра — перепаханная снарядами и ракетами площадка, баррикады из автотранспорта, остов танка с сорванной башней.

Здание телецентра было построено так, что круг — был целиком облицован стеклом, а прямоугольник — там не было ни единого окна, и стрелять оттуда по наступающим было невозможно…

— С прикрытием — вперед!

Два пулемета зачастили по обнаженным, с содранным стеклянным панцирем этажам телецентра — но никто не ответил огнем, пули, по-видимому, летели в пустоту. Еще одна группа — так получилось, что это были морпехи и первое отделение — перебежками подбежали к бетонному прямоугольнику здания, к одной из двух дверей, видимо технических.

Татицкий отстранил Шпраха от двери — ломиться сходу внутрь вовсе не обязательно — показал на пальцах своим десантникам. Один из них зацепил остатки рукояти на тросик, второй — отбежал к остальным, метров на тридцать и залег чуть сбоку, прикрываясь машиной и наставив на дверь трубу одноразового гранатомета РШГ — реактивной штурмовой гранаты…

— Давай!

Натянувшийся тросик рванул дверь, гулко бухнуло — растяжка! — и тут же второй десантник ювелирно послал реактивную гранату прямо в дохнувший огнем зев двери. Чуть в сторону — и граната разорвалась бы на стене, убив или ранив как минимум половину штурмовой группы. Но выстрел был точен — граната вошла в проем двери, разорвавшись внутри.

Не дожидаясь команды, десантники и морские пехотинцы рванулись внутрь, растекаясь по зданию. Внутри — что-то горело, ничего не было видно от дыма, а дым был удушливым, едким, видимо горели видеокассеты. Откуда-то из коридоров по ним ударили выстрелы — и они открыли огонь в ответ, продвигаясь вглубь здания. В этом случае схема действий проста — группы из трех человек, по возможности — пулеметчик и два автоматчика. Тот, кто идет первым, непрерывно простреливает короткими очередями и одиночными все места, где может быть противник, не давая высунуться, как только у него заканчивается магазин — он отступает назад, в авангард группы выходит следующий и действует точно так же. Эта схема зачистки здания неприменима в полицейских операциях, где нельзя стрелять просто так, она ведет к повышенному расходу боеприпасов — но результат дает и неплохой. Если так — а вот вы сами бы высунулись в непрерывно простреливаемый коридор?

Поручику запомнился один эпизод. Их прижали в так называемом новостном зале — большой комнате с компьютерами, столами, где сидят новостные редакторы и сводят новости в единую картинку — он даже не знал что в захудалом персидском городе, не столице — есть такой новостной зал, обычно новостные блоки покупают у более крупных телекомпаний, это дешевле. Они оказались на одном конце зала — а жандармы, не меньше двух десятков на другом, и между ними была целая комната с кучей возможных укрытий. А подствольники тут бесполезны — дистанция мала, граната просто не взорвется. Их спасли пулеметы — что они, что морпехи по пути подбирали все пулеметы, какие только можно было подобрать и пустить в дело, потому как штатных пулеметов для настоящего дела явно недостаточно. И они открыли огонь из шести или семи пулеметов разом, а пулеметная пуля пробивает бетонные стены, не то что несколько офисных столов, прижали противника к полу, а фланговая группа, обойдя их справа — просто закидала всех гранатами. Поручик был как раз во фланговой группе — у него оставались гранаты, ни одной не израсходовал. Вместе с несколькими морпехами он полз по заваленному всякой дрянью полу, полз на четвереньках, ожидая, что вот-вот рядом плюхнется чужая граната, и тогда выход один — или вставать бежать вперед, под пули, или бросаться на гранату, чтобы погибнуть самому и спасти других. Но пулеметы бесновались, изрыгая свинцовую метель, ничего не было слышно от непрерывной стрельбы… а потом он понял, что впереди стена и дальше не пройдешь… и тогда он привалился спиной к какому-то столу или шкафчику… достал все гранаты, какие у него были и начал выдергивать кольца и бросать себе за спину, даже не видя куда летят… и другие стали делать тоже самое. А потом отгремели взрывы, и все разом пулеметы прекратили огонь, и в большом новостном зале установилась оглушительная тишина. Чтобы понять, что такое оглушительная тишина — надо отработать две смены на молоте в кузнечном цеху, или постоять пару часов на стрельбище без наушников — а потом пойти туда, где тихо. Вот это и будет — оглушительная тишина, когда тихо, а в голове салюты бабахают…

Он встал, держа наготове автомат, хотя и понимал, что в этом нет нужды. В том углу зала, где был противник, не осталось вообще ничего — все было покрошено в мелкую щепку, мебель просто снесена, в щепку покрошены и все декоративные панели, прикрывающие стены, и на самих стенах тоже не было живого места. А посреди всего этого — лежали тела…

Удивительно, но один был жив, когда они подошли. Он лежал на спине, и не был жандармом — он был совсем еще пацаном, мальчишкой, примкнувшим к бойцам исламской революции. Ему дали черный берет с зеленой лентой на нем, большой нож, пистолет, несколько гранат — и он пошел воевать. Не за деньги, не за народ — за идею, которую он считал единственно верной. За идею всемирной исламской уммы, когда ВСЕ ЛЮДИ ВСЕЙ ЗЕМЛИ будут жить по нормам шариата и везде, куда бы кто ни поехал — их бы встречал протяжный зов азанчи. Ради этого он примкнул к мятежникам, ради этого он наверняка убивал людей, и ради этого он, не колеблясь, шагнул под пулеметный огонь и умер. Когда пулеметная очередь настигла его, опрокинула на спину — он бежал, и поэтому он лежал сейчас на спине, подвернув ноги под себя, а в руках его была граната. Он был жив — но у него не было сил выдернуть чеку, чтобы забрать на тот свет с собой хотя бы одного из ненавистных русских. И тогда он выплюнул кровь изо рта и сказал «Аллах Акбар» — тихо, но поручик это услышал. А потом он умер, потому что один из моряков заметил гранату и выстрелил в него, чтобы добить. Кто-то крикнул впереди: братва, свои, не стреляйте — но поручик этого не слышал. Он был типичным десантником, младшим чином десантной части, как и всем десантникам, ему была присуща бравада и ухарство: высаживаемся, побеждаем, улетаем. А вот сейчас — ему почему-то стало очень скверно на душе, как нагадили — и появилось отчетливое понимание, что ни хрена еще не решено, и быстро — не решится. И то, что ждет их впереди — много хуже чем то, через что они уже прошли.

Однако — в восемнадцать ноль-пять по петербургскому на КП было доложено о том, что десантные части и части морской пехоты заняли радиотелецентр города Бендер-Аббас. Поставленные на первый день десантной операции задачи для района Бендер-Аббаса были выполнены примерно на девяносто процентов, и все ключевые точки города находились в наших руках.

Никто не знал, что это было только начало.

Ночь на 07 августа 2002 года

Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас

Прямо на втором этаже, из того, что попалось под руку — разожгли костер. Бронетехника к ним так и не подошла — но позиции в здании РТЦ выглядели достаточно прочными и надежными, чтобы обосноваться здесь на ночь. Проведенный облет окрестностей легким беспилотным аппаратом показал, что в окрестностях РТЦ есть только мелкие, остаточные группы боевиков, ни бронетехники, ни тем более артиллерии у противника больше не было. Примерно в двадцать два часа, как только стемнело — по зданию был открыт одиночный снайперский огонь, группа открыла ответный огонь, но зафиксировать результат не удалось — снайпер просто прекратил огонь, но был ли он уничтожен, или просто ушел в другое место — никто не мог сказать. Просто он перестал стрелять, и выделенная группа охотников из двух снайперов и двух пулеметчиков тоже перестала стрелять.

Примерно в двадцать ноль-ноль, с зависшего вертолета им сбросили три больших контейнера, которые они затащили внутрь здания и распотрошили. В контейнерах оказались патроны, гранаты, сухпай — пополнение для ведения боевых действий на следующий день. Этим же вертолетом они эвакуировали погибших и раненых, никакого подкрепления им не предоставили. На сегодняшний день в трех отделениях десанта и двух тактических группах морской пехоты боеспособными оставались семьдесят девять человек.

Сам поручик, затолкав в себя сухой паек и приняв на грудь пятьдесят граммов — больше душа не приняла, почувствовал, что еще немного и стошнит — прилег в стороне, выставив часы на два ровно — время, когда надо будет идти в дозор, дежурить на периметре. Ему было хреново, и не столько из-за контузии, сколько из-за того пацана, который едва не подорвал себя гранатой. Из-за слов, сказанных им — Аллах Акбар.

Когда они только готовились к десантированию — с ними не раз проводили беседы относительно обстановки в зоне высадки, они больше часа слушали некоего господина из Санкт-Петербурга, который поставил им часовую видеоподборку и доходчиво комментировал происходящее. Они также смотрели телевизор, сидели в Интернете в личное время — ни то ни другое не было воспрещено. Когда петербуржец показывал им видеоподборку — Терентьева вырвало прямо там, под ноги — и потом над ним смеялись… пока он не погиб в бою. Да и остальные едва сдерживались… на силе воли только. Человек из Петербурга сказал им, что там, где они идут — одни бандиты и террористы, все вооруженные люди являются противниками и по ним можно вести огонь. Кадры — часть видеосъемки независимых операторов-стрингеров, часть оперативная съемка, часть — обработанные кадры с высотных самолетов — разведчиков — действительно впечатляли. Там было все — и как девушку посадили на кол за то, что она осмелилась выйти на улицу без паранджи, и как расстреливали людей на стадионах, и как жгли школы. После этих кадров — каждый из них готов был воевать, уничтожать всех этих… зверей даже, не людей, не испытывая никаких угрызений совести. Просто потому, что они не люди, люди не могут творить такое с другими людьми, их надо просто убить, чтобы их не было, и чтобы больше они не творили зло. А сейчас, увидев этого пацана, и как он принял смерть — поручик задумался. Это были опасные, совершенно неуместные здесь, в боевой обстановке мысли — но они были. Русский человек устроен так, что он не может не думать о праведности своих поступков, у него никогда не спит совесть. Совесть — в некоторых языках даже прямого аналога этому понятию нет.

Почему вместе с ними нет ни одного перса? Почему здесь воюют только они, никто из персов не взял оружие и не воюет за них, никто не пытается сдаться и перейти на их сторону? Почему все приняли новую власть, и не один не восстал против нее? Ну, хорошо, кто-то восстал — но это ведь были единичные люди, их и расстреляли, смогли расстрелять только потому, что за ними никого не было, никто не встал и не сказал слова за них. Даже на арабских территориях, что в армии, что в полиции — много арабов, они служат потому, что верят в праведность власти. Почему здесь никто не восстал против злодеяний? Или эти люди, этот народ — да, да, именно народ, а не кучка озверевших от пролитой крови фанатиков, как выразился господин из Санкт-Петербурга — не против того, что происходило? Может, он желает, чтобы с теми, кого эти люди считают преступниками, расправлялись именно так — сажали на кол, расстреливали, вешали?

Тогда что же это за люди?

Почему этот пацан пошел на смерть? Почему ему дали оружие — и он взял его и пошел на смерть? Почему даже зная, что он убирает — он все равно пытался выдернуть кольцо из гранаты, чтобы убить хоть кого-то? Неужели он их так ненавидел? Кто они на этой земле — спасатели или завоеватели?

Почему вообще все это стало возможным в Персии? Про Персию до войны говорили мало, он даже не мог толком припомнить, что именно. Небольшая, богатая нефтью вассальная страна, там наши войска, они продают нам нефть и газ на переработку, а мы поставляем им всяческую технику и продовольствие, если у них его не хватает. Показывали… да, да… совсем недавно показывали — опреснительную установку, огромную опреснительную установку, которая питалась от атомной энергии и которую построили русские инженеры. Показывали и людей… Господи, это же были самые обыкновенные люди…

И как же они дошли до такого? И если даже оставить их в покое — что будет, ведь в таком обществе жить просто нельзя.

Так ничего и не придумав, поручик забылся тяжелым, не дающим отдохновения сном.

Проснулся он от того, что кто-то чувствительно тряс его за плечо… и это отдавалось болью и ломотой во всем теле. Вставать не хотелось, тело мучительно сопротивлялось — но он усилием воли выкинул себя из паутины сна в реальность: в костер, в неудобный рюкзак под головой, в хрустящее под ногами стекло и непрекращающуюся вонь паленого мяса…

— Господин поручик… Господин поручик, вставайте!

Еще не проснувшись окончательно, поручик Татицкий, помогая себе руками, принял сидячее положение. Головная боль, только что унявшаяся, вцепилась в него опять как хищный зверь не желающий упускать свою добычу.

— Что там… Кононенко, ты?

— Так точно, господин поручик. Сполох там.

Кононенко, числившийся реестровым казаков, редко употреблял это слово — последний раз, когда в часть ночью прибыла внезапная проверка.

— Что там?

— По связи передали аврал — прорыв бронетехники.

— Какой бронетехники? — не понял поручик — при чем тут бронетехника?

— В городе — колонна бронетехники противника. Приказано — выступать и занимать позиции по ходу ее движения, отразить и уничтожить технику противника.

Откуда она взялась то…

— Поднимай остальных.

— Так уже поднял, ваше благородие…

— Сейчас… приду.

Поручик передвинул себе на живот автомат — самое грозное оружие сейчас именно он, даже не он — а маленькая коробочка с кнопкой слева на цевье. Ее включаешь — и вперед бьет луч, он так то не видим — но в приборе ночного видения виден отчетливо. И в голове наведения управляемой ракеты — он тоже прекрасно виден.

На приборчике был тестер заряда батареи, он показывал четыре из пяти, батарейка почти не тронута. Значит, должно хватить на всю ночь. Вздохнув, поручик начал навьючивать на себя рюкзак — по ощущениям он весил не меньше полутонны…

Оставив за спиной сорок человек в комплексе, оставив им две трети пулеметов и всё трофейное — на случае если духи пойдут на приступ «цитадели» — разбившись на две группы выдвинулись к месту возможного прорыва до него был километр с небольшим. Колонна запросто могла быть своей, заблудившейся — вот почему по ней не нанесли удар по обнаружении, а послали несколько групп проверить и обозначить цели. Беда была только в том, что сейчас именно ради должной уверенности штаба в правильном опознании целей — им придется рискнуть своими жизнями…

Чтобы не рисковать понапрасну — они выбрались на автостраду — широкое, в три полосы в каждом направлении бетонное сооружение, которое проходило на уровне вторых — третьих этажей домов. У шахиншаха было достаточно энергии и достаточно мела для того, чтобы производить море бетона. Из бетона в этой стране строилось очень многое, из бетона были все дома новой постройки, водоводы системы ирригации, наконец, дороги. В Бендер-Аббасе, портовом городе сразу несколько дорог были сквозными, проходящими через весь город и без единого светофора. Что бы ни говорили про шахиншаха — его преемники ничего подобного возвести не смогли, они пока только ломали.

И убивали.

На мосту было тихо, впереди, в паре сотен метров от эвакуационной лестницы, по которой они взобрались наверх — догорала мобильная зенитная установка. Обычный автомобиль с тентованным кузовом — и в кузове ЗУ, калибра 23 или 14,5. Они перемещаются, прикрытые брезентовым тентом, а, заняв позицию — сбрасывают тент и открывают огонь. Для транспортных вертолетов — чертовки опасная штука, тем более что транспортники стараются к земле прижиматься. Но эту кто-то выследил и вовремя обезвредил: автомобиль лежал на боку, переломленный почти что пополам управляемой ракетой. Еще дальше — мертво стоял танк без башни — башня лежала в нескольких метрах от него, и ствол ее проломил ограждение дороги.

Все они спрятались за перевернутым грузовиком, заняли позиции фронтом на юг, залегли. Один из морских пехотинцев развернул мобильный терминал управления — новая штука, ее дают на роту, это что-то типа гибрида игровой приставки и мобильного компьютера — ноутбука. Терминал управления позволяет получать данные с самолета ДРЛО, с вертолета управления, с беспилотника, при наличии допуска даже со спутника — а так же самому управлять беспилотником ротного звена и передавать данные вышестоящему командованию, в виде обычной картинки, и в виде карты с обозначенными целями. Прошли времена пристрелочных залпов, мата по рации, плохой связи — современная война предполагает, прежде всего, мгновенный свободный обмен достоверной информацией и принятие решений на основе информации, часто самостоятельно добытой, а не спущенной сверху…

Один из морпехов, севший за терминал быстро проверил связь — антенну бросили на остов грузовика, чтобы повыше, запросил список доступных источников разведывательной информации по квадрату, в котором они находились. Таких источников было два — вертолет управления боем, висящий над районом и дающий не слишком-то информативную картинку — хотя бы потому, что без инфракрасного режима, и второй — беспилотный летательный аппарат, висящий на восьми с небольшим тысячах метров, и дающий такую картинку как надо.

Картинка была и впрямь как надо — обычно для того, чтобы сканировать конкретный район нужно отправлять запрос, но тут либо запрос отправил кто-то до них, либо беспилотник ориентировался по наведению из штаба — картинка сразу была именно такой, как надо. С первого взгляда они поняли, почему штаб испытывает сомнения, и отправил их уточнить обстановку. На каждой машине маяком вспыхивал инфракрасный маяк — сигнал «я свой», который используют и наши части. А по размерам — колонна была немаленькой.

— Остаетесь здесь — ты, ты и ты. Управляете боем, даете информацию — решил командир морпехов в звании капитана, имени которого поручик не знал — остальные — выходим на рубеж соприкосновения, занимаем позиции. Огонь — красная ракета или три одиночных. Или если они просто начнут в нас стрелять… Всем ясно?

— Так точно… — пронеслось многоголосо.

— Тогда вперед!

Пошли вперед — перебежками, двумя колоннами, залегая, и прикрывая друг друга. Прошли метров триста — когда верхние окна домов разом, как по команде ощерились колючими искрами вспышек.

— Вперед!

Группа, которая должна была залечь — залегать не стала, рванулась вперед, стремясь как можно быстрее войти в мертвую зону, стреляя на ходу. Кто-то упал и уже сам не встал, кто-то — перекатился и залег, посылая в сверкающие искрами черные провалы окон короткие, злые очереди. Кто-то выстрелил из гранатомета — и один из оконных провалов вспух желтым облаком разрыва…

— Прорываемся! Группа два — на левый фланг, приступить к зачистке!

— Всем переключится на ночное видение!

Они прорвались как раз к стене дома, когда над головой с воем пронесся полыхающий кулак Шмеля, вдарил — и пламя рванулось сразу из нескольких окон. Кто-то шарахнул ногой по двери, просунул внутрь гранату….

— Пошел!

Поручик заскочил в комнату, перекрестил автоматной очередью — чисто! Кто-то на полу, но этот кто-то уже мертвый, выбитая дверь в коридор — и в эту дверь он отправил еще одну гранату, не дожидаясь, пока закинут в комнату с коридора. Следом заскочил еще кто-то потом еще. Один из бойцов сунул в коридор зеркальце, сварганенное наскоро из палки и отломанного зеркальца с машины — самое то при городских боях.

— Чисто!

— Пошел!

Здоровенный бандит, обросший бородой, сунулся вниз, когда они подошли к лестнице — и попал под огонь сразу из нескольких стволов, повалился разом на лестницу, на ступени. Упал как раз к ногам Татицкого, он был еще жив, оскал рта булькал кровью — Татицкий выстрелил в него, подхватил его пулемет. Опять таки опыт — если нашел пулемет, бери без вариантов, чем больше огневой мощи у группы, тем лучше. Это снова был старый РП-46 с огромным мешком для ленты. Выстроившись штурмовым порядком — пулеметчик в центре и двое автоматчиков на флангах, они начали подниматься по лестнице.

На втором этаже — суета, грохот, визг рикошетов, крики «Аллах Акбар» — сразу несколько пулеметчиков лупят по улице, по нашим — они похоже даже не поняли, что штурмовая группа уже проникла в здание, отправили одного обеспечить фланг и все. И вот по этой черной массе — Татицкий не воспринимал их как людей, полный мороз в голове, иначе потом жить не сможешь — он и ударил из пулемета длинной очередью. Пулемет задрожал в руках, посыпались звенья ленты и гильзы, свинцовая струя стеганула по затянутым в черное телам, валя их на усыпанный гильзами пол. Так втроем они двинулись вперед, защищаясь стеной огня от боевиков и переправляя муджахеддинов без очереди в рай. С улицы продолжали стрелять, они рисковали попасть под огонь своих — но стрелять не прекращали…

Огонь прекратился только тогда, когда была израсходована вся лента. Длинный коридор был затянут серым муаром порохового дыма, пахло кровью. Стукнул одиночный — кто-то добил раненого, скорее всего пытающегося подорваться боевика, Татицкий его не заметил.

— Отсигнальте им! Они по нам бьют!

Кто-то высунул в окно фонарик, начал отбивать азбукой Морзе…

— Второй этаж — чисто!

— Продвигаемся! Цель — севернее!

РП, в котором закончилась лента, он бросил, поднял РПКМ[661], позаимствовав на сей раз две коробки с лентами. РПКМ стрелял такими же патронами, как и АК — но был удобнее, это был настоящий пулемет с лентовым питанием, тяжелый и ухватистый. Его он позаимствовал у боевика, которому минутой назад пулей раскроил череп. Вообще, пулеметов у боевиков было полно, едва ли не у каждого третьего, и под огонь засады попасть — гиблое дело.

— Внимание всем, крупная группа противника к западу от нас!

— Главный — тишина в эфире! Общий приказ всем группам, действующим к северу от телецентра. По нашим данным в районе присутствуют зенитные установки, не менее двух единиц, замаскированные! Приказываю обнаружить и обозначить установки, после чего по ним будет нанесен удар штурмовой авиацией. Конец связи!

Черт бы все побрал…

Едва наступившее затишье взорвалось стакатто из множества стволов, всплесками разрывов, криками в эфире.

— Прорыв противника на западе, до ста человек!

Не сговариваясь, они бросились туда, откуда пришли, там была лестница, ведущая вниз, к окнам первого этажа. Внизу была… видимо столовая, и там был сущий ад — боевики, видимо не просто экстремисты, а какая-то воинская часть перешедшая на сторону Махди били по этой стороне здания как минимум из пятидесяти стволов, проникшие в здание и занявшие в этом секторе оборону десантники и морские пехотинцы отвечали в основном гранатами, прячась за массивным кухонным оборудованием, которое пули пробить не могли. Но можно было ставить деньги на то, что пока одни бьют по окнам — другие подбираются ползком на бросок гранаты.

Передвигаться в комнате можно было только согнувшись в три погибели — все кухонное оборудование было примерно по пояс, и по нему сейчас градом колотили влетающие в давно разбитые окна пули.

Татицкий толкнул в бок какого-то бойца, стреляющего из пулемета.

— Что?!

— Хреново, браток! — заорал он во всю глотку, как это обычно делают контуженные — связь обрубило! Там этих тварей как грязи! Подберутся и хана нам!

Как пропустили? Над городом же беспилотников — тьма.

— Прикрой!

Ничего не отвечая, боец стал снова долбить из пулемета.

— Прикройте меня! — заорал во всю глотку поручик, падая на кафельный пол.

Отталкиваясь от пола, от людей, от стен ногами, руками, таща за собой на ремне трофейный пулемет, Татицкий пополз вперед, к самым окнам. Там ничего не видно было от пыли — только вспышки как в калейдоскопе, да сплошная пыль от избиваемой градом пуль стены. Десантники могли бы занять позиции и у самих стен, они держали пули — но в любой момент можно было ожидать броска гранаты, а оттуда уже не уйдешь, в то время как оборудование в глубине кухни хоть как-то защитит от осколков. Ему же надо было доползти именно туда.

В стандартный комплект бойца имперской армии входили десять небольших маячков, работающих в инфракрасном диапазоне. Это был расходный, одноразовый материал — их нужно было включить и бросить. Любой танкист, летчик, вертолетчик знал — вспышки маяка это цель, обозначенная для удара. На это Татицкий и рассчитывал — не может быть, чтобы над ними никого не было…

Дополз до стены, как раз между оконными проемами — можно подняться в полный рост, стена защитит, по крайней мере, нужно надеяться на то, что защитит. Теперь самое главное — нужно бросить. Если упадет рядом с ними — будет…

Но как бросить — если через любое окно — настоящий поток свинца?

И все же — он бросил. Со звериной, жестокой радостью упал на пол — потому что он был жив, ему не оторвало руку или кисть пулей — и он был жив.

Борт самолета «Громовержец».[662] Пять тысяч восемьсот метров над городом

Охота началась на закате, днем поднимать «Громовержцы», базирующиеся на аэродром на Кешм, отбитый пару дней назад войсками спецназа сочли рискованным. В городе однозначно были скорострельные зенитные орудия и ракетчики с ПЗРК. Местные проявили изрядное искусство в маскировке зенитных позиций — чаще всего это были последние этажи зданий, крыши срывали, вместо них ставили их имитацию из легких материалов, при необходимости такая вот «крыша» сбрасывалась и зенитка открывала огонь. Несколько потерянных вертолетов и два штурмовика, в том числе один реактивный яснее ясного показали, что взять город с наскока не получается, следует настраиваться на серьезное сопротивление. По результатам первого дня переброшенные в город десантные части твердо контролировали около десяти процентов территории города и пригородов и около тридцати процентов — условно, они считались зачищенными, но туда снова могли проникнуть боевики. Проблема была с личным составом — его не хватало. Задачи были поставлены масштабные, предстояло зачистить побережье немаленькой страны и продвинуться вглубь — а людей было немного, значительная часть сил была занята в Висленском крае, основную группировку сил на территориях хоть и привели в состояние повышенной боеготовности, но оставили в основном на своих местах, чтобы мятеж не перекинулся на новые территории. Учитывая ограниченность сил, командование пошло на очень рискованный шаг — войска наступали почти без бронетехники, только с сильной авиационной поддержкой, и это при том, что у противника техника была, и ее было немало (опыт в ее использовании — другой разговор). Смех смехом — но захваченный на Кешм парк бронетехники едва ли не вдвое увеличил численность бронечастей группировки. Командование вынуждено было выбирать — либо перебрасывать на ТВД боевую машину с экипажем, горючим и боеприпасами, а это весит… тонн шестьдесят все, если рассчитывать на дней десять плотной боевой работы — либо перебросить целую роту десантников со снаряжением, даже больше. С моря ТВД был блокирован, приходилось обходиться тем, что успели провести и тем, что доставлялось транспортной авиацией. Опять же возникал вопрос с переброской этого через Персидский залив, аэродром на острове Кешм, способный принимать тяжелые транспортники стал буквально манной небесной, его берегли как зеницу ока. Последним, что туда доставили под вечер, были длинноствольные гаубицы калибра сто пятьдесят два — шесть дюймов — способные бить на сорок пять километров, пробивая ТВД насквозь, до самого плоскогорья, отделяющего Персидский залив от пустынь и даже дальше. На данный момент, на острове Кешм базировались три «Громовержца», два из которых выводились на боевое дежурство.

Самолеты «Громовержец», несущие службу в боевых частях ВВС еще с тридцатых — тогда, во время войны на территориях энтузиастами был собран первый прототип с тремя пулеметами в салоне, наводимыми на цель визуально — и постоянно модернизировались. По результатам кампании в Бейруте, в которой они сыграли одну из ключевых ролей, а один из самолетов даже был сбит — в конструкцию «Громовержца» были внесены изменения. Сам самолет покрыли только недавно разработанной специальной краской черного цвета — она частично поглощала радиоизлучение. На двигатели самолета — самое уязвимое место — поставили специальную аппаратуру, при угрозе поражения ракетой она впрыскивала в выхлопную струю состав, содержащий жидкий азот и ракета в большей части случаев, четыре из пяти теряла цель. Втрое увеличили количество отстреливаемых тепловых ловушек.

Работа самолета с высоты менее трех тысяч метров теперь была признана недопустимой, под новые высоты модернизировали и вооружение. Спаренная тридцатимиллиметровка с вертолета стала на этой модификации самолета теперь не средним калибром, а малым. Два четырехствольных пулемета калибра 12,7 с боезапасом демонтировали — а вместо них установили пятидесятисемиллиметровую зенитную пушку с переделанной системой питания. На испытаниях, бронебойный снаряд такого орудия поджег танк, и это было неудивительно — сверху находится самая незащищенная зона танка. Количество автоматически сопровождаемых целей — увеличилось с десяти до восьмидесяти.

Загруженный под завязку «Громовержец» взлетал с короткой полосы, длинная была постоянно занята, и поэтому взлетали с короткой полосы. Этот самолет, один из трех которые базировались здесь, был таким же, как и все — большим, черным, ощетинившийся стволами пушек с левого борта — но кое-какое отличие было. Слева, на фюзеляже был изображен крест — один из уникальных случаев в армии, когда «Летным крестом» был награжден весь экипаж и машина.

Это и был тот самый «Громовержец-два», сбитый над Бейрутом и первым прошедший модернизацию, потому что ремонтировать все равно было нужно, а заодно его и модернизировали. Командором огневой группы остался Павел Бульба, теперь уже полковник, первым пилотом «Громовержца», или «пса», как его называла команда, стал один из опытных асов тяжелой штурмовой эскадры, подполковник Близнюк, который сумел в свое время, еще не будучи подполковником, посадить транспортный самолет со всеми остановившимися двигателями, на планировании. Тогда пулеметный огонь и жесткая посадка в бейрутском аэропорту сильно искорежили «пса» и может быть было бы правильнее построить новый самолет. Но ВВС решили восстановить этот, чтобы он продолжал летать — и в этом была какая-то сермяжная правда.

Герои просто так не гибнут.

Старый «пес» тяжело поднимался в воздух, оставляя за собой шлейф дыма от разгонных блоков — без них, на одних двигателях с короткой дорожки, разогнаться было невозможно. Под брюхом мелькнули циклопические сооружения нефтеперегонного завода, выкрашенные в серо-стальной цвет, потом самолет пошел влево, ввинчиваясь в небо с левым креном — и под брюхом его оказалась уже вода. Десантные корабли стояли на рейде, соблюдая затемнение, сам город горел, столбы дыма поднимались во многих местах, к облакам, подпирая стремительно темнеющее небо.

На западе, там, где пока еще мир — догорал закат, с востока неумолимо надвигалась тьма.

Заложив последний вираж и дав самолету боевой курс сто сорок с креном влево, подполковник решил что самое время выйти на связь и доложиться.

— Главный, я Гром-Два, набор высоты закончил, вошел в зону огня, готов работать.

— Гром-два, принято, вам назначен северный сектор, по карте — до линии шесть. Ориентируйтесь на вышку телерадиостанции, по вышке не стрелять, там наши люди. Боевая задача — патрулирование и уничтожение целей, отмеченных наземными группами. Ниже три-два нуля не снижаться, в городе остались неподавленные зенитные установки. При обнаружении любых зенитных средств открывать огонь на поражение, это противник.

— Главный, вас понял, вопрос — считать ли противником перемещающуюся в городе бронетехнику?

— Гром-два, отрицательно. Часть техники захвачена и используется десантом. Всю технику кроме средств ПВО уничтожать только после визуального подтверждения от наземных групп, что техника принадлежит противнику, как понял, прием.

— Главный, вас понял, огонь по подтверждении.

— Верно, отбой!

Подполковник переключил связь на внутреннюю, громкую.

— Итак, господа, сейчас двадцать два — семнадцать по местному времени, экипаж самолета «Бейрут — Бендер-Аббас — Тегеран» приветствует вас, и надеется, что следующая посадка будет не в аду. Ну а сейчас, господа — начинаем концерт по заявкам…

Патрулирование — одно из самых приятных мероприятий, какие ты можешь пережить на висящем над боевой зоной тяжелом штурмовом самолете. Двигатели выставляются на максимально экономичный режим полета — воздушный танкер подойдет к месту рандеву над Заливом примерно в двадцать три-тридцать, кто-нибудь из членов экипажа обязательно поставит какую — нибудь музыку, желательно легкую, не надрывную, позволяющую хоть немного почувствовать, что ты дома — и полетели. Мерно гудят моторы, плывет картинка на большом, недавно установленном экране — черно-белая панорама перед глазами и яркие геометрические фигурки на ней — условное обозначение целей. Зеленый цвет — свои, красный — противник. Процентов шестьдесят желтый — не опознано. Оператор может вручную им присвоить красный или зеленый статус — но как распознать? Только если с земли поступит целеуказание.

Что же касается полковника Бульбы — он от такого полета готов был взвыть.

— Андрияш? — сказал он, сдвинув с головы наушники.

— Да, господин полковник? — отозвался молодой, недавно пришедший на борт лейтенант, математик с высшим образованием, из Екатеринбурга.

— Есть желание поиграть в угадайки?

— Э… так точно.

— Тогда смотри — полковник ткнул пальцем прямо в экран — видишь? Вот что этот грузовик тут стоит, на самой автостраде?

— Не могу знать, господин полковник.

— А надо бы. Ты можешь дать предупредительный выстрел рядом с ним? Не по нему — а рядом с ним?

— Так точно… господин полковник, он выглядит брошенным.

— Считай это проверкой вооружения.

— Так точно — лейтенант в темпе вальса пробежался по клавишам, и квадратик у стоящего на автостраде брошенного грузовика — «гражданское транспортное средство, не опознан» внезапно покраснел, превратившись в «транспортное средство противника». Еще нажатие клавиши — и на небольшом экранчике, используемом для наведения появилось что-то вроде ракурсного прицела, заскакали, меняясь раз в секунду цифры.

— Принял решение проверить оружие, дистанция четыре двести двадцать…

Молодой лейтенант пошевелил рукояткой управления огнем, чем-то напоминающей компьютерный джойстик, откинул предохранительный колпачок с красной клавиши.

— Наведение… средним — огонь!

Самолет почти не дрогнул, сказались амортизаторы и мощный дульный тормоз установленный на пушке. В нескольких метрах от автомобиля вздыбился бетон, повисло небольшое облачко.

— Орудие два исправно, отклонений…

Лейтенант замер на полуслове — кто-то выскочил из кабины казавшегося брошенным грузовика, еще кто-то сбрасывал тент.

— Быстрее! Это замаскированная ЗУ! — зло закричал Бульба, — Цель опознана как зенитная установка…

Безобидный квадратик на экране сменился мигающим красным треугольником — цель первого приоритета. По связи самолета прошел сигнал тревоги — громкий, резкий, неприятный сигнал зуммера, как колокол громкого боя на корабле.

— Сигнал выделен, цель на автосопровождении, дальность три восемьсот, огонь! — скороговоркой выговорил лейтенант.

Темный кузов грузовика окрасился пламенем от работы ЗУ — и почти сразу же зенитная установка исчезла в темном, клубящемся облаке разрывов.

— Цель поражена! Уничтожил ЗУ прямо по курсу, веду поиск целей.

— Гром два, это Ворон один, прижаты к земле агрессорами, просим помощи! У агрессоров имеется бронетехника, наши координаты…

Это и была та самая зенитная установка, которую обнаружили позже десантники на скоростном шоссе — разбитая. Если бы самолет задержался в этом районе — возможно, он нашел бы и другие цели в стоящих неподалеку зданиях. Но «Громовержцу» поступил срочный вызов от терпящей бедствие команды спецназа — и он ушел из квадрата.

Спецназовцы оказались блокированными в каком-то торговом комплексе крупными силами противника, у них было несколько скоростных, вооруженных пулеметами автомобилей и были самые настоящие танки. Спецы засели на самом верхнем этаже и держали только его, комплекс был большой и имеющимися силами они больше ничего не могли удержать. По ним били из крупнокалиберных пулеметов с перемещающихся автомобилей, а танки, стоящие чуть неподалеку, выполняли роль баррикады, и одновременно — стреляли. Танк — не гаубица, они не могли достаточно высоко поднять ствол, чтобы поразить засевших на высоте людей — но они нашли другой способ. Любое здание держится на стенах или на колоннах, как любят строить в последнее время. Вот танкисты и выбивали методично колонну за колонной осколочно-фугасными снарядами, и часть здания уже осела вниз, а часть еще держалась. Но не приходилось сомневаться, что еще немного — и рухнет все здание, а кого не завалит — тех добьют исламисты.

— Ворон один, ты еще там? Это Гром-два, мы вошли в квадрат.

— Ворон один, мы все еще здесь, но дела хреновые, все здание уже в трещинах. Они сейчас завалят нас.

— Вас понял, вопрос — вы можете обозначить цель?

— Мы можем обозначить себя, все кто вокруг агрессоры.

— Положительно, обозначь себя, Ворон.

Сразу несколько лазерных лучей врезаются в небо через проломы в крыше, выглядит как на дискотеке под открытым небом — только не до веселья.

— Вижу несколько лазерных лучей, вопрос — это вы?

— Положительно, это мы!

— Иду на заход, спрячьтесь и не стреляйте. Можем промахнуться.

Лейтенант уже обозначил цели, для верности — вручную. Местность буквально покраснела, квадраты, прямоугольники, треугольники, точки налезали друг на друга, сливались в яркое, кровавое пятно.

— Готовность?

— Есть готовность, все системы стабильны.

— Есть наведение, работаем в две руки, делай танки.

— Вас понял, делать танки.

Система вооружения позволяла теперь одновременно вести огонь из легкой и средней пушки, для этого установили амортизаторы и укрепили фюзеляж самолета. Танки можно было уничтожить ракетами Вихрь — но самолет уже ложился на вираж, на широкую дугу, кренясь влево — и в таком случае единственным выбором оставалась длинноствольная пушка калибра 57 миллиметров.

Опытным путем установили, что для борьбы с танками наиболее подходящий режим огня — очередями по три. Андрияш решил отсекать по два, чтобы не рисковать отказом техники из-за экстремального режима работы. Левый борт самолета запульсировал пламенем от работы тридцатимиллиметровых скорострелок, на земле вдруг начался фейерверк, полетели в разные стороны брызги огня — и лейтенант сам нажал на кнопку огня, наводя прицел точно на МТО[663] танка.

Та-тах!

Пушка выплюнула два наряда со стальными сердечниками, через пару секунд они достигли цели, врезались в тонкую броню и пронзили ее насквозь.

Та-тах!

Один из снарядов вбил обратно открытый люк вместе с танкистом.

Та-тах!

Стоящий рядом второй танк попытался двинуться с места — и застал, пораженный ювелирным ударом сверху в башню.

Та-тах!

На всякий случай — и снова в башню, из-под которой же показался дымок. На земле, там, где только что пульсировали белым маленькие, с муравья фигурки людей, там, где работали несколько крупнокалиберных пулеметов — теперь было сплошное месиво.

— Ворон один, прошу оценки эффективности.

— Гром-два хорошо легло, основные огневые точки подавлены. Слева от нас есть снайперская позиция, какой-то дух несколько раз пытался пробить нас оттуда.

— Принято, посмотрим.

Бросив оружие, дух убегал по дороге.

— С одного выстрела, лейтенант? — спросил Бульба.

Вместо ответа Андрияш подвел перекрестье прицела и нажал на спуск, даже не меняя тип снаряда. Маленькая, белая, спасающаяся от смерти фигурка брызнула на экране, распадаясь на части…

— Молодец.

— Так точно.

— И наглец. Ворон один, снайпера больше нет.

— Принято, спасибо. У нас была задача провести разведку северо-восточнее этой точки, агрессор пришел оттуда.

— Принято, Ворон один, посмотрим.

— Спасибо за помощь, — совершенно по-граждански сказал находящийся где-то внизу, в кромешной тьме и в вот-вот готовом развалиться здании спецназовец, — удачи вам, летуны. Мягкой посадки.

Каждый воюет по-своему. Кто-то — в кресле, не сказать, чтобы мягком, но удобном. Кто-то — в кромешной тьме, в разорванном на части зонами соприкосновения городе, под градом пуль. Самое главное не забывать — что достать могут и на высоте, и тогда придется воевать как все. Экипаж «Пса» это знал, и потому вместо лишнего термоса с кофе брал в самолет лишний автомат с подсумками. Проходили, знаем…

— Господин подполковник, земля просит провести разведку северо-восточнее от них.

— Район не зачищен, я сейчас поднимусь на предельную и пойду дугой. Опасаюсь, как бы не достали с гор, там нашими и не пахнет.

— Там штурмовики днем долбали.

— Но все ли раздолбали? Держите готовность.

— Принято.

Тональность рева двигателей изменилась, они зазвучали глуше и громче. Усиливая левый крен — этот самолет почти никогда не делал правых виражей — Громовержец начал подниматься повыше в небо.

Все побережье Персии со стороны залива выглядело так: береговая полоса, достаточно широкая, чтобы разместить там города — и горная гряда, невысокие горы, скорее плоскогорье, с пробитыми многочисленными дорогами, с брошенными по ущельям трубопроводами — а дальше гиблые места, пустынные и почти без воды. В горах можно было прекрасно разместиться и укрыться — поэтому-то и воспринял с таким опасением командир «Громовержца-2» предложение уйти северо-восточнее. Как раз там то и можно ожидать сюрпризов.

Самолет поднялся почти на предельную для него высоту, машине было ощутимо холодно, упало качество изображения на экране, двигатели жадно хватали разреженный воздух — и его все равно не хватало. Операторам пришлось бросить все силы на попытку получить более — менее приемлемое изображение.

— Надо сократить площадь сканирования, тогда мы сможем усилить сигнал — сказал Андрияш, пытаясь разобраться в выдаваемой системой информации.

— Намного все равно не увеличим. Мы на пределе.

Из города продолжался исход. Мирняк, захваченный врасплох неожиданно начавшимся штурмом — самые умные давно уже убрались, и теперь убирались все остальные — с наступлением темноты начал выходить из города. Днем истребители бомбардировщики базового и авианосного базирования наносили удары восточнее, пытаясь уничтожить дороги и воспрепятствовать тем самым возможному подходу подкреплений. На автомобилях из города выбраться было невозможно, и теперь в восточной части города они были просто брошены, где попало. Люди, взвалив на себя все, что только можно унести, часто — маленьких детей — уходили из города.

— Я не могу понять, вооружены они или нет?

— Как бы то ни было — они уходят из города, а не идут в него. Опасности нет.

— Если это духи сматываются из города — все равно с ними придется разбираться.

— Если там и есть духи — там же полно беженцев и удар ты не нанесешь… внимание!

Если одиночного человека система «сечь» уже не могла — то такую цель как танк — секла запросто. И то, что двигалось в город — сильно напоминало бронеколонну. И немаленькую… восемь машин.

— Внимание… Кажется что-то есть. Техника… движется на… юго-запад. Движется не по основным дорогам… откуда здесь она?

Как потом стало известно — именно в горных массивах шахиншах приказывал прятать бронетехнику и снаряжение для возможной войны, все, что у него было. В горах есть пещеры, которые не засечешь с воздуха, есть тропы. Да много чего есть в горах. И об этом — узнали экстремисты, немало жандармских офицеров, из тех, что делали эти закладки и готовились ими воспользоваться — теперь выступили «на стороне Аллаха».

— Гром-два главному, наблюдаю колонну на окраинах города, восемь тяжелых единиц, возможно враждебных. Из них — два танка, прошу разрешения уничтожить, прием.

— Гром два, это главный, вопрос — вы передаете картинку?

— Положительно, передача идет.

— Вопрос — колонна обозначена кем-либо как цель?

— Отрицательно, Главный, в этом районе нет наших сил, колонна на южной окраине города.

— Гром два, вопрос вы оцениваете колонну как враждебную?

— Положительно, Главный, мы считаем колонну враждебной, хотя она и не проявляет признаков враждебности.

— Гром-два, вас понял, продолжайте наблюдение, докладывайте обо всех действиях колонны. Мы пошлем группу проверить ее.

— Главный, вас понял.

Полковнику Бульбе казалось все это полным бредом — выяснять, что за бронетехника с помощью наземных сил. Понятно же, что раз они пришли с моря — значит все, что идет со стороны континента враждебно и надо это уничтожать без разговоров. Нет же…

— Доложить, лейтенант.

— Веду цель, все системы стабильно.

— Не обозначил?

— Никак нет.

— Обозначь головной.

— Есть.

Лейтенант пробежался по клавишам — и головной прямоугольник сменил цвет с желтого на красный. Теперь если поступит команда, они подобьют первую в колонне цель и остановят их.

— Лейт, ты можешь опознать головного?

— Никак нет, сейчас попробуем отфильтровать…

Лейтенант сделал скан-картинку в максимальном разрешении, вывел ее на вспомогательный экран и дал задание бортовому компьютеру очистить изображение. Электроника принялась за работу, офицеры внимательно наблюдали за ней.

— Похоже бульдозерный нож… что-то типа гаубицы, но очень странная штука. Очень большая башня.

Бульба присвистнул. Он то служил дольше — и знал что это такое.

— Хреновое дело. Это саперный штурмовой танк.

— Из семидесятых?

— Да, но это чертовски хреновая вещь. Видишь ствол?

— Короткий, господин полковник.

— Да, но калибр ни много ни мало — двести три миллиметра. Там тридцать зарядов, и каждым можно снести дом. И пулеметная башенка, видишь?

— Так точно?

— Там три пулемета. Один — четырнадцать и пять — совмещенный со стволом, и спарка ДШК — в бронированной поворотной башенке. Если эта штука не за нас и пройдет в город — она наделает таких дел…

— А почему теперь такие не делают?

— Почему, делают. Сейчас есть саперная самоходка, там такие же снаряды, их побольше — вот только башни поворотной у нее нет. А в городе — это не факт что хорошо, конечно бронирование усилили, на самоходках этих считай сплошной бронекорпус — но вот повернуть башню так быстро, как делает это танк, они не могут. Город — это ближний бой, тут именно танки нужны. А они разве что в запасных остались. Они поворачивают….

— Так точно, идут к центру города.

Внизу колонна продиралась через наспех сложенные баррикады, саперный танк, опустив бульдозерный нож с упорством носорога пер вперед, расталкивая в стороны сгрудившиеся на улице машины.

— Господин полковник, может, попытаемся их остановить?

— Нельзя.

— Павел, поступил приказ смещаться южнее и выходить на исходные, предупредил Близнюк — там внизу будет группа.

Самолет ощутимо пошел вниз, чувство, как спускаешься на лифте. Изображение улучшалось, они неслись над городскими кварталами.

— Гром-два, это Главный, в районе поиска присутствуют зенитные установки. Гром-три попал под огонь и получил повреждения.

— Вас понял.

Лейтенант летал на «Громовержцах» больше двух лет — но впервые у него было настоящее дело. Нет, дела были, «Громовержцы» были самыми востребованными самолетами в «мирное» время в авиации, за два года он совершил примерно пятьдесят учебных и сорок один боевой вылет на охоту за террористами, из них двадцать девять результативных. Но впервые за все время боевой работы им реально грозила опасность.

— Господин полковник, а из чего соседей могли достать?

— Ты что, дрых на инструктаже? Здесь есть пушки калибра восемьдесят восемь и сто семь миллиметров, зенитные, с радарным наведением. Из сороковых — но все переделаны на барабанное питание и на колесном ходу. Если реактивный самолет они не достанут, то нас только так, а сто миллиметров — это прощай Родина, с гарантией. Так что секи как следует, проспишь — три с половиной километра падать.

— Есть…

Вспотели руки — Андрияш по совету Бульбы сшил себе перчатки из тонкой кожи, чтобы чувствовать пальцами то, чего ты касаешься — и в то же время, чтобы руки не потели. Вообще-то не он сшил, а его… дама сердца… пока. И хотя вместо штурвала перед ним был всего лишь джойстик, клавиатура и панель с кнопками — он все равно чувствовал себя летчиком и перчатки оказались сейчас как раз кстати, чтобы скрыть мгновенно и обильно проступивший пот.

Полковник незаметно глянул на своего молодого напарника, которого он учил, чтобы передать ему потом самолет, и чтобы он потом так же научил какого-нибудь желторотого птенца сеять огонь и смерть с неба. В тусклом зеленом свете отсека управления лейтенант напоминал вампира, по щеке его текла капля пота, но он не отвлекался от управления огнем, чтобы не проворонить цель. Страшно, до дрожи страшно — но вида не показывает, молодец. Полковник вспомнил, как он сам первый раз поднялся на борт «Громовержца», и как ему было страшно. Это была еще пятая модель, в экипаж которой входили целых десять человек, потому что оружие тогда перезаряжали обоймами. В первом учебном полете, когда самолет валился на борт, а командир огневой группы орал на всех последними словами — он набил себе шишек, ударившись обо все, обо что только можно было удариться. У группы наведения, в которую тогда входило четыре человека, был свой закуток, но там все стенки специально были обиты мягким материалом, и падать было не больно. А в бывшем десантном отсеке, переделанном теперь в одну большую орудийную башню, горел жуткий, красный свет, выступающие казенные части пушек, эжекторы, вентиляция, отводящая пороховые газы, холодина и рев четырех турбовентиляторных двигателей — наушники они не одевали, чтобы слышать команды. Его делом было следить, чтобы у «пятьдесят седьмой» — все новое это хорошо забытое старое — всегда было что-то в обойме, потому что тогда она заряжалась обоймами по пять. Он был просто казак, который никогда не летал на самолетах, он занимался охраной аэродрома, где базировались «птички» — потому что, не имея возможности ответить им в воздухе, многие не прочь были бы рассчитаться и с ними и с экипажами на земле. И вот получилось так, что в одном экипаже был некомплект заряжающего, а заряжающему особо ничего знать и не надо, знай себе заряжай. К нему дураку летуны и подошли… что ты в БАО[664] корячишься, иди к нам, у нас двойной оклад летный, надбавка за опасные условия работы, выслуга год за полтора даже в относительно мирное время, а когда у всех год за два идет — у нас считают год за три. И в летной столовой харчиться будешь, а тогда кормили не особо сытно на территориях, как следует мелиорацию еще не сделали, это сейчас сады кругом — а про летную столовую со сгущенным молоком и шоколадом на столах, и про литр молока[665] в день — все БАО слыхало и слюни пускало. Не в последнюю очередь он согласился из-за молока, по которому сильно скучал. Обоймы к пятьдесят седьмому лежали в специальных держателях, он схватил обойму, повернулся — и в этот момент самолет бросило вниз воздушным потоком и он вмазался всем телом в казенник зенитки, руки были заняты и он раскровенил себе все лицо. Тогда он начал сомневаться, что поступил правильно. А потом, на втором их боевом вылете — системы наведения тогда были хреновые, только радар, наподобие морского или артиллерийского — он уже пожалел. Они летали над горами днем как психи, потому что надежных приборов ночного видения не было, и так получилось, что они пропустили зенитку, и она врезала по ним со скального балкона. Он сначала зарядил пушку — и только потом увидел совсем рядом со своей ногой рваную дыру в фюзеляже размером с кулак. Но рефлексировать было некогда — и он повернулся за новой обоймой, обеспечил работу орудия. Хреново стало потом…

А сейчас… они сидят вдвоем на посту наведения настоящего воздушного крейсера, если и не линкора, то крейсера точно, и его напарник боится — но вида не показывает. Молодец — значит, толк будет. На борту «Громовержца» — не лучшее место для рефлексий.

Тряхнуло — на сей раз ощутимо тряхнуло, и ровная песня двигателей на мгновение прервалась — но потом они взвыли с новой силой, самолет заложил резкий маневр, отваливая влево.

— Что за черт?

— Что-то взорвалось. Запускай самоконтроль.

— Есть.

— Василий, что там у нас?

— Замаскированная зенитка, вы что там, заснули?!

— Уймись, работаем…

— Борт ноль-семьдесят один, все системы стабильны… — доложил речевой информатор приятным женским голосом.

Самолет отклонился еще влево, заходя на круг. Если по нему промахнулись — то второго шанса он уже не давал.

— Это же жилой дом… — сказал Андрияш, глядя на данные системы, которые она выдала на экран.

— Давай, и не подходи близко, можешь получить еще.

— Понял, дальность пять сто, наведение… огонь!

С правого крыла сорвалась огненная стрела, ушла к земле полыхающей кометой и разорвалась там. Здание пошатнулось и… начало оседать.

Самолет снова уходил в сторону, не приближаясь к опасному месту, которое только что рухнуло, не выдержав попадания ракеты «Вихрь» с термобарической головной частью. Эти ракеты создавались для поражения бронеобъектов с расстояния восемь-десять километров, за пределами дальности основных зенитных средств, применяемых в боевых порядках стандартной бронебригады. Если на ракету установить термобарическую головную часть — одной хватит, чтобы разрушить немалых размеров дом, как это и произошло сейчас. На том месте, где он только что стоял, теперь было лишь немалых размеров облако.

— Как они это сделали?

— Очень просто. Я же говорил — поставили радар и датчики, скорее всего это ловушка — зенитка, активизирующаяся и наводящаяся автоматически. Хорошо, что у них нет противовертолетных мин[666], иначе бы кровью умылись.

— Господин полковник, смотрите!

Бульба посмотрел — почти там же, где они только что грохнули зенитку, шел интенсивный бой, причем невозможно было разобрать, кто где находится. Но самое главное — рядом со зданием, в огороженном с двух сторон дворике мигал вспышками маяк.

— Попробуй связаться, кто под нами?

— Невозможно. Сильные помехи…

Это еще что.

— Господин подполковник, бронеколонна идет сюда, возможно это та группа, которую выслали проверить бронеколонну.

На автостраде видимо поняли, что над ними Громовержец, включилось сразу несколько фонариков, чтобы указать передний край обороны.

— Господин полковник…

— Оставить. Я сам.

Не может быть, чтобы персы не знали, что цели обозначаются маячками, мы же их и учили. Могли и специально подкинуть… но тогда почему вторая группа не пытается обозначить себя? В конце концов — надо принимать решение, и лучше принять ему лично. Он уже отслужил, а Андрияшу… служить и служить еще, если сейчас ошибку допустить, потом себе никогда не простит уже.

Полковник Бульба переключил систему огня на крупный калибр, взялся за контроллер управления огнем, включил стабилизатор орудия. Широкое перекрестье прицела с кругами, показывающими процент сплошного поражения, замерло на дворике, где суетились белые фигурки, рвущиеся вперед…

* * *

Татицкий хоть и знал, как работает «Громовержец», они не раз, сталкиваясь на боевых заданиях с серьезным сопротивлением отходили и вызывали помощь «большого летающего друга» — первый раз оказался почти что в зоне поражения. Он уже подумал, что все бесполезно и пополз обратно — как вдруг громыхнуло, плеснуло в окна ослепительной вспышкой, содрогнулась земля. Почти сразу же громыхнуло еще раз, облако пыли и гари ворвалось в комнату, ударная волна прошлась по нему, несмотря на то, что он залег — и он почувствовал, как содрогается от ударов земля. Кто-то схватил его за руку и потащил изо всей силы, поволок по полу, чуть не отрывая руку, что-то падало на пол, дышать было нечем, и видно тоже ничего не было из-за пыли и было такое впечатление, что здание сейчас разрушится.

Его вытащили в ту комнату, где они начинали, и они сгрудились в ней, человек пятнадцать, отдыхиваясь, приходя в себя и пытаясь понять, что произошло. Кто-то решил позаботиться о своих ранениях, потому что там на это не было времени, кто-то просто сидел у стены, приходя в себя. Многие с опаской поглядывали на потолок.

— Какого хрена…

— Артиллерия что ли?

— Похоже на то. Или «Громовержец»… нам же его должны были придать.

— Поручик, это вы его на нас наслали?

— Откуда знать то? — огрызнулся Татицкий.

— Он и по зданию врезать может.

— Надо двигаться. Кто старший по званию?

В месиве разоренного Бендер-Аббаса многие штурмовые подразделения перемешались, особенно те, которые шли первой волной — и командовали сейчас те, кого признавали командирами. Или просто — старшие по званию.

— Наверное, я — ответил один из бойцов, ничем не отличающийся от других, с автоматом, в каске, уставший как собака — штабс-капитан Бурцев, честь имею. Все готовы? Раненые?

— Все готовы, господин штабс-капитан.

Раненые, конечно, были, но в таких условиях раненый это тот, кто не может передвигаться и стрелять. Остальные — боеспособны.

— Тогда выходим. Пусть кто-нибудь подсветит, если это «Громовержец», он там наверху и ждет сигнала от нас. Ты, ты и ты — идете последними, прикроете нас из окон…

Подходы к зданию оказались взрытыми воронками от разрывов, били и впрямь очень серьезно. Горели сразу несколько искореженных машин, даже не горели, а скорее тлели, потому что в баках не было топлива. Здесь, рядом с огромным нефтеперерабатывающим комплексом, в крупнейшем нефтеналивном порту Персии не хватало топлива! Одно это говорило о том, какая власть пришли на смену режиму шахиншаха. Кстати — несмотря на революцию, до самого последнего дня, до дня штурма топливо исправно отгружалось в британские и американские танкеры, что говорило о многом. Сейчас же — бьющиеся насмерть в Бендер-Аббасе бойцы этого не знали — и британцы и американцы взвыли на весь мир о нарушении Российской Империей (?!) своих договорных обязательств и потребовали обеспечить им поставки нефтепродуктов в полном объеме через другие нефтеналивные порты, в частности через Бейрут, хотя он специализировался не на нефтепродуктах, а на сжиженном газе и продуктах его переработки. Воистину наглость — это второе счастье.

Что касается тех, кто только что пытался отбить здание, наступая на него — от них мало что осталось, когда наступали на что-то мягкое — предпочитали не смотреть вниз, вот и все. Не видеть, не думать, не чувствовать.

Подошли еще несколько человек, остававшихся в здании и на автостраде, сказали, что впереди чисто, беспилотник ничего не засек. Потом подошла и группа управления, пост развернули в одной из больших воронок — она легла так, что перед ней оказалось своеобразное укрытие, баррикада из отброшенного взрывом бетонного блока. Снова запустили вернувшийся на автостраду беспилотник, дозаправив его авиакеросином из бутылки. Наблюдали за картинкой на экране, пользуясь минутой отдыха.

Потом снова пошли вперед…

Перед ними были нищие кварталы Бендер-Аббаса — любой крупный город, да еще и порт имеет такие. Дома, сделанные из морских контейнеров, из листов стали, из шифера, развешанное белье, грязь, нечистоты. В этих районах, громоздящихся, где попало, скапливались худшие — деклассированный элемент, поденщики, преступники, в том числе беглые, моряки, отставшие от судов и прочий люд. Нищий квартал как будто бы вымер, здесь живут люди, которые остро чувствуют опасность и скрываются при первых ее признаках. Около тридцати человек, шли по этому вонючему лабиринту, ощетинившись стволами автоматов и пулеметов, до боли вглядываясь в темноту. Не было никого, только кошки, тощие, почти без шерсти, быстрые как молнии заставляли понервничать. Хорошо, что не было собак[667].

Из лабиринта они выползли к дороге и к стройплощадке — большую часть этого барачного квартала уже снесли, собираясь видимо здесь строить нормальное, многоэтажное жилье. Перед ними была натоптанная самосвалами, длинная, уходящая куда-то в старые кварталы дорога, а по левую руку — котлованы, вынутая земля в небольших терриконах, брошенная строительная техника, в том числе бульдозеры и экскаваторы. Занимало это все площадь примерно километр в ширину и до трех — в длину, очень большого размера, в общем, была строительная площадка. Шахиншах, чтобы занять немалое количество построенных бетонных заводов, за пару лет до своей смерти приказал сносить все бараки и халупы и строить для нищих примитивное — но все же цивилизованное жилье. В Персии, как и везде на Востоке не было культуры жизни в многоэтажных постройках, это даже считалось вызовом Аллаху — жить не на земле, а над ней. Там, где эти дома успели построить — они стали настоящими клоаками, с разгромленными лифтами и забитыми отходами мусоропроводами. А здесь — не успели…

Впереди мигнула вспышка, одна другая — и все залегли, где только были. Татицкий как раз укрепил на каске ночной монокуляр, и только потому он и увидел эти вспышки. А потом он увидел и кое-что еще — световые лучи лазерных прицелов, отлично видимые в ПНВ — они ползли по бетонному забору, ограждающему стройку, нащупывая их.

— Не стрелять, это спецназ!

Спецназовцы что-то сигналили — простой азбукой Морзе, фонарями с инфракрасным фильтром, укрываясь за техникой и за терриконами вынутой земли.

Опасность… Опасность… Опасность… Три длинных, три коротких… Три длинных три коротких…

Группа управления снова продвинулась вперед, укрылась за бетонным забором. Чуть впереди, где был проезд для техники, стоял брошенный, скорее всего без топлива, большой пикап. Опасности не было видно.

Кто-то пихнул его в бок.

— Ты из третьей роты?

— Нет… — шепотом ответил Татицкий — из первой.

— Иди туда… К группе управления. Я тебя сменю.

В группе управления, штабс-капитан и еще один офицер всматривались в изображение на экране — если честно, хреновое. Беспилотник ротного уровня ночью работал плохо, слишком дешевая аппаратура в нем была использована. Картинку давали прямиком с Громовержца, висящего где-то над ними — но с помехами. Картинка была уже обработанной, то есть наложенная на карту и с обозначенными целями.

— Ты?

— Татицкий, первая рота.

— Ты?

— Куйбышев, вторая.

— Боевая задача — продвигаетесь до экскаваторов, там должен быть наш спецназ. Соблюдать осторожность, не светиться. Мы не наблюдаем опасность, пусть прояснят. Потом по обстановке, либо возвращаетесь, либо остаетесь с ними, задача ясна?

— Так точно.

— Выполняйте. С нами Бог!

— За нами Россия!

Перехватили их куда раньше, они и не заметили передовой пост спецназа, а между тем, он располагался метрах в пятидесяти от забора. Спецназовцев было трое, и скрывались они у экскаватора, один под гусеницами, а двое на самом экскаваторе. Те двое и бросились на них сверху из-под маскировочных сетей, сбили на землю.

— Свои… — прохрипел Татицкий — хорош щемить, десант.

— Мы не десант, крыса сухопутная — пленивший Татицкого здоровяк щемить, тем не менее, перестал.

— Это я десант, б…, отпусти.

Поручик попытался провести прием, сбросить нападающего, но это ему не удалось.

— Жидковат, голубой, против морфлота. Ты что здесь ползаешь?

— К вам иду, командование послало.

Моряк окончательно отпустил его, но ни тот ни другой не встали — так и лежали в тени экскаватора.

— А на… вы нам тут нужны? Только демаскируете.

— Тебя не спросили. Нам приказ сверху пришел. Ты кто, обзовись?

— Ворон-сорок мы. А вы?

— Гамма-три были, общий позывной.

— Это вы с морпехами телецентр брали?

— Мы…

Спецназовец неожиданно сменил тон.

— Тогда прости. Братишки о вас хорошо говорили. Обозвался бы сразу.

— Да пошел ты.

Моряк не обиделся.

— Разберемся, как закончится. Чего тебе?

— Командование послало, говорю. Вы «опасность» морзили — мы ее не видим. Птицу запускали — ничего здесь нет.

— Нет ничего, говоришь? Дурное у тебя командование, нет ума, — моряк говорил шепотом, — их здесь как грязи. Мы только вечером прохавали, пока кровью не умылись — не доходило.

— Что?

— Вон в тех зданиях они и дальше — но это не главное. У этих тварей здесь подземные ходы, земля как сыр.

— Подземные ходы?

— Именно, браток. Там что-то — или канализация, или вода, или что — но тут под землей трубы везде. Метра полтора в диаметре. Мы не совались, сдохнешь сразу. Они по ним как крысы шастают, в тыл заходят. Похоже, задолго к обороне готовились. И не обрушить все это, взрывчатки не напасешься. Прости…

Моряк отвлекся на рацию.

Так вот почему в городе не так то много боевиков, как ожидалось. Часть — наверху, а часть внизу, ждут своего часа! Сейчас, если это так — они всех в кольцо взять могут.

— Мы должны передать это командованию. Сейчас же.

— Уже передали, браток. К своим не ходи, не успеешь — идут уже.

У моряков на троих была тяжелая снайперская винтовка и пулемет, еще пулемет был у Татицкого — но не было самого главного — окопа, стрелковой ниши. Это только в фильмах главный герой поливает из пулемета от бедра, в жизни же любой офицер, любой солдат знает: после обеспечения периметра второй по сроку исполнения и первой по значимости задачей является обеспечение укрытий для личного состава. Стрелковых ниш, окопов, блиндажей и перекрытых окопов, если на то хватит времени и техники. Инженерное оборудование местности хоть и является задачей саперов, хоть у их и есть для этого быстроходные землеройные машины, способные за полчаса обеспечить целый полк вполне сносными позициями с траншеями в полный рост — но задача собственного выживания в бою, это, прежде всего твоя собственная задача, и никто кроме тебя, ее не решит. Вот почему у каждого солдата в снаряжение входит МСЛ — малая саперная лопатка, верный спутник солдата с начала века, изменившаяся с тех времен лишь тем, что сталь теперь получше, да и рукоятка не из дерева, а из поразительно легкого черного пластика.

Хорошо, что почва была здесь очень песчаной и хорошо поддавалась лопате. Копаясь, как землеройка, и бросая всю землю вперед, Татицкий успел себе отрыть что-то типа ниши с бруствером и установить пулемет, когда появились танки.

— «Громовержец» над нами. Ты знаешь? — спросил он моряка.

Моряк кивнул, укрытие он себе уже отрыл, да так искусно, что его и заметить было сложно.

— Они все равно рядом с нами. Если накроют их — накроют и нас.

Захват за пояс — стандартная партизанская тактика мелких подразделений. Плохо только то, что в нормальных условиях под тобой нет, и не может быть подземных ходов — а здесь они есть.

— Как броню тормознут — начнется…

Первый танк появился из-за поворота — и Татицкий удивился, насколько он тихий, этот танк. В семидесятых, когда он выпускался, экспериментировали с турбинами, компактными и способными работать на любом виде топлива. Турбина оказалась очень капризной в обслуживании, прожорливой — но танки, оснащенные ими, были тихие, как сама смерть. Вторым была пушка — в отличие от современных орудий со стволом длинным, как телеграфный столб — эта пушка была короткой и очень-очень толстой. Танк весь был обварен решетками от гранат РПГ и продвигался вперед без габаритных огней.

— У тебя сколько к нему есть? — спросил моряк, кивая на пулемет Татицкого.

— Три.

— Хорошо. Мы свое на две трети выстреляли.

— Да, хорошо…

Следом шла еще какая-то техника, судя по звуку дизельная.

Развязка наступила неожиданно. Дорога, еще недавно тихая строительная дорога с прикатанной самосвалами колеей вдруг вздыбилась перед танком черным столбом фугасного разрыва — но танку не повредило даже это. Остановившись, он довернул башню — и у уродливого нароста башенки пулеметчика забилось исторгаемое из двух стволов пламя….

* * *

«Громовержец» покачнулся и еще сильнее лег на борт, устремляя к земле стволы своих грозных орудий.

— Внимание, колонна…

Танк, лидировавший колонну, вдруг остановился, почти скрытый черным кустом разрыва.

— Подтверждение с земли — техника принадлежит противнику — доложил оператор связи и управления.

— Принято, восемь целей, построение ниткой, дистанция четыре сто…

— Огонь средним, боепитание подведено, все системы стабильны.

Непонятно почему — но на этот раз Андрияш решил бить по башням, не по моторному отсеку. Возможно потому, что это была цель посложнее и для удара нужна была ювелирная точность. Можно было ударить ракетами — но у них не было ни одной с кумулятивной боеголовкой.

— Огонь!

Подтверждая слова командира, лейтенант нажал на клавишу, сказал про себя «два», отпустил, потом снова нажал. Долетевшие до цели снаряды выбили искры на броне — и тут фейерверк разрывов скорострельной тридцатимиллиметровки напрочь забил одиночные вспышки искр от среднего калибра.

БМП. Два, еще два — и распахиваются люки десанта, оттуда не выскакивает, а выпадает человек, сама машина курится дымом. Еще БМП уже тяжелая, открыты все люди, в панике выбираются бойцы — да и хрен с ней, если… Еще танк… на этот нужно потратить побольше, снизу уже идет полноценный бой, черное полотно экрана исполосовано мгновенно появляющимися и пропадающими линиями, если только…

— Зенитка!

Лейтенант увидел вспыхнувший на экране ярко-алым значок, система опознала грозящую самолету опасность, автоматически нацелила и стабилизировала орудие, перекрестье прицелом замерло на черном, помеченном мигающей алой вспышкой провале, черти, опять фальшивая крыша. И малый и средний калибр ударили в унисон всей своей скорострельной мощью, разметая внезапно проявившую себя на самом краю боевой зоны зенитку, но она уже успела выстрелить…

* * *

— Контакт с фронта!

Позиция Татицкого с его пулеметом оказалась выгоднее всего — от небольших, непонятного назначения зданий его отделял всего лишь забор, в некоторых местах сломанный, там же стояли контейнеры для сборы мусора, большие, целые кузова, которые вывозят специальными машинами, и бочки. Его пулемет мог перекрывать весь фронт, в то время как снайперу например сектор огня ограничивали гусеницы: спецназовцы ожидали нападения не с левого фланга, а с фронта, там где стояла бронетехника. Подкрепление же полезло из этих зданий, густо как тараканы из всех щелей сразу, стреляя из всего, что у них было.

Пулеметная очередь посекла двоих перелезающих невысокий заборчик — и тут же пулеметчики противника открыли огонь из нескольких стволов в ответ. От бетонного забора начали стрелять десантники, разворачиваясь в цепь и занимая позиции.

Вступление в бой основных сил отвлекло внимание противника от окопчика Татицкого и тот смог послать еще две точные очереди, прежде чем на него обратили вновь внимание. Пули барабанили по стальному телу экскаватора густо, как град.

Он решил сменить позицию, тут оставаться было уже не возможно, когда первая ракета РПГ ударила в экскаватор, лопнула вспышкой. Спасло его только то, что он полз — стальной веер осколков прошел выше. Один из моряков вцепился в него и затащил за экскаватор. Из-под гусениц гулко бухала винтовка.

— Попали, похоже… — моряки за экскаватором высовывались, били одиночными и снова прятались, — сейчас еще в спину выйдут.

— Могут. Город как осиное гнездо.

Где-то в домах зашлась яростью скорострельная зенитка — и к дому полетела ракета из ракетной установки, установленной где-то впереди. Снаряды с неба и ракеты достигли замаскированной позиции ЗУ почти одновременно.

Высунувшись из-за экскаватора, Татицкий свалил еще двоих, перебегавших от техники, поймал их на прицел, нажал на спуск — и они повалились на землю там, где бежали. Потом удар пули рядом — снайпер, скорее всего — заставил его вновь укрыться.

— Полундра — сзади!

Татицкий и еще один моряк успели развернуться, накрыть огнем нитку автострады, с которой они недавно ушли — большой отрезок был виден отсюда, до него было от трехсот до семисот метров, потому что дорога шла почти что перпендикулярно стройке, и с нее можно было расстреливать залегших на стройке как в тире — дорога господствовала над местностью, в этом месте был пустырь и сектор обстрела не загораживало ничего.

В относительной безопасности оказались только развернувшиеся в цепь десантники у забора — для того, чтобы попасть в них с дороги нужно было очень и очень постараться. Остальные — получалось как мишени в тире. Бухала из-под экскаватора винтовка, забирая жизнь за жизнью.

Моряк снова хлопнул Татицкого по плечу.

— Прикрой нас, браток! Пять минут нам дай! Потом уходи — либо в здания, мы их возьмем, либо за экскаватор и к своим! Прости, что так вышло.

— Давай — проорал в ответ поручик, поудобнее устанавливая пулемет. В голове шумело, как в падающем в воздушную яму самолете, и крутился на языке старенький мотивчик из одной фильмы, которую он смотрел еще в Петербурге, старенькой, еще черно-белой.

Мадам Лю-Лю…

Я вас люблю…

С треском и грохотом пулемет начал пропускать через себя ленту, выплевывая смерть в сторону автострады, каждая пятая, как и положено была трассирующей и огненные стрелы летели сквозь ночь, бились в бетон, заставляя тех, кто обошел их сзади, залечь и не высовываться. Он изо всех сил пытался вспомнить, что было дальше в песне, и не мог…

Мадам Лю-Лю…

Я вас люблю…

Пулемет выстрелил последний раз и замолк, он недоуменно посмотрел на него, и понял, что патроны кончились. Перезаряжать было некогда, и он потащил к себе висящий на боку автомат.

Мадам Лю-Лю…

Я вас люблю…

Сплошная стена разрывов поднялась на автостраде, полетели в стороны куски бетона. Он оглянулся и увидел, что десантники и моряки уже достигли линии заграждения перед зданиями и стреляют оттуда…

Мадам Лю-Лю…

Я вас люблю…

Оказавшись в самой выгодной позиции, он заметил шевеление на крыше, прицелился и выстрелил. Шевеления больше не было. Переведя прицел, он заметил гранатометчика, изготовившегося стрелять с колена. Еще два выстрела и гранатометчик согнулся пополам, а огненная молния ударила по дворику перед заграждениями, осколками выметая тех, кто там мог еще оставаться в живых…

«Мадам Люлю, я вас люблю» —

Ей шепчут страстно и знойно.

Она молчит, лишь взгляд скользит

Так равнодушно, спокойно…

Влюбленный вид ее смешит,

Она забавы лишь хочет.

Мадам Люлю в своем углу,

В шезлонге звонко хохочет…

Самолет дрогнул…

От резкого маневра — огненная струя прошла совсем рядом, ответный шквал снарядов разметал зенитную позицию, уже вспыхнувшую неправдоподобно яркой вспышкой разрыва — кто-то успел достать.

— Борт ноль-семьдесят один, пожар третьего двигателя. Борт ноль-семьдесят один, незначительные повреждения системы наведения, включена дублирующая схема.

Самолет проваливался — будь это обычный полет, повреждение одного двигателя даже и не заметили бы, если бы не было повреждено еще и крыло — но тут они шли в экстремальном режиме, на вираже и потеря двадцати пяти процентов тяги чувствовалась.

— А, твою мать!!!

Неведомая мать, несчетное количество раз спасавшая русских солдат помогла и на сей раз — машина выровняла крен и даже начала подъем.

— Борт ноль-семьдесят один, третий двигатель заглушен, включена система пожаротушения. Повреждение закрылков на втором крыле.

Самолет пока слушался.

— Главный, это Гром-Два, я подбит, машина пока слушается. В зоне действия зенитные установки противника!

— Гром-два, это Главный, мы все видели, приказываю уходить на Кешм.

— Принято, ухожу на Кешм.

— Пилот, погоди уходить, внизу наши! — вмешался в обмен Бульба.

— Если мы не сядем сейчас — потом можем уже не сесть! Да и топлива мало.

— Тогда пять минут нам дай! И развернись для пуска ракет!

— Жди!

Самолет начал медленно и аккуратно разворачиваться и выходить на исходную. Андрияш взялся за контроллер.

Отставить, молодой. Я сам.

Самолет сильно трясло, видимо все же что-то было не то с системой стабилизации вооружения…

— Ракетами осторожнее! У нас повреждено крыло!

— Вас понял!

Перекрестье прицела умостилось на автостраде, где кишели бойцы противника, они лезли как из-под земли, и их там было много. Очень много.

— Пошел!

Огненные стрелы вырвались из-под крыльев самолета, уходя к земле…

* * *

Они собрались в зданиях, туда же внесли и раненых и убитых. Вместе со спецназовцами боеспособны были тридцать шесть человек, потери — для такого противостояния — были на удивление небольшими.

— Четыре человека остаются с ранеными! — решил один из офицеров — остальные продвигаются вперед. Нам нужно взять бронетехнику и отсечь ее от противника, за ней можно укрыться. И нам нужно зачистить этот район от зенитных установок, тогда здесь смогут работать вертолеты. А вертолеты нам нужны. Всем все понятно?

Большая, с проломом в стене и выбитыми стеклами комната, сквозь оконные проемы сочится темнота и зловещие отблески пожаров. Освещение — только фонарики с инфракрасными фильтрами, по любому свету может навестись снайпер, смертник может подобраться к окну и кинуть гранату. Пыль и гарь лезут в нос, оседают на языке, давая противный, кислый вкус. Болит все тело, наваливается какая-то странная усталость, когда думаешь, что лучше бы убили — тогда, по крайней мере, можно будет отдохнуть, не нужно будет снова идти и стрелять.

— Пошли!

Выходя наружу, они дали залп из подствольных гранатометов, пытаясь зачистить пространство впереди себя, потом пошли вперед. Единственное, что помнил поручик — это то, как они ворвались в здание. Они думали, что там никого нет — а там оказались духи, здоровый, в черной форме смертника и с бородой гвардеец попытался ударить его автоматом — видимо или патроны кончились или перезарядить было некогда — но он в упор выстрелил ему в живот и удар прошел вскользь. Несколько соседних комнат были аккуратно обвалены взрывами, и там была зенитная установка, самая настоящая многоствольная тридцатимиллиметровка[668]. Около нее была прислуга, но прорыва десантников она не ожидала, и они в два ствола порубили и ее. Потом кто-то прибежал с улицы и сказал, что район, где стоит бронетехника, взят под контроль и сейчас подойдут вертолеты. Установка была на колесном ходу — и они начали совещаться относительно того, а нельзя ли взрывом обрушить стену и выкатить ее на улицу, а потом использовать. Но сначала… сначала спать.

07 августа 2002 года

Пустыня Дашт-и-Кевир. Севернее Джандата

Когда-то арабы считали, что в пустыне место лишь бедуинам, арабам и духам, злым духам пустыни, которые могут сделать так, что песок под тобой превратится в воду, и тебе уже никто не сможет помочь. Время заставило арабов поверить, что в пустыне есть место и русским…

За ночь, только саперными лопатками, спецназовцы выкопали несколько капониров для автомобилей, которые у них были и целую систему окопов, накрыли привезенными с собой маскировочными сетями, сверху присыпали вынутым песком. Тот песок, что не пошел в дело — разбросали в окрестностях и притоптали. Когда только планировалась операция — как варианты рассматривалось нелегальное размещение ударных групп в городах, захват каких-либо небольших поселений и их удержание до завершения операции и размещение «в чистом поле». Взвесив все за и против, в том числе и возможный ущерб для местного населения, остановились на третьем варианте. Далеко не все спецназовцы могли сойти за местных, а провал одного означал бы провал всех.

В ту же ночь выстроили систему обороны — перекрылись восемью минными комплексами «Охота», выставили на взгорке удаленный дополнительный пост, а по той дороге, по которой приехали, спецназовцы установили несколько замаскированных датчиков, реагирующих на сотрясение почвы, и способных даже примерно определять тип транспортного средства, вызвавшего это сотрясение. Один из датчиков установили за двенадцать километров от «гнезда».

Управились к утру, последние ушли под масксети уже после того, как взошло солнце, освещая пустыню красивым розовым светом. Днем наверху делать было нечего — можно было только лежать под масксетями, угорая от жары и спать.

В эту же ночь случилось чрезвычайное происшествие на околоземной орбите. Сразу два наблюдательных спутника североамериканской системы наблюдения оказались поврежденными метеоритным дождем, как назло оба были ориентированы на Восток. Для их замены, даже срочной, требовался полет шаттла — то есть как минимум десять суток.

Подполковник сил специальных операций Иван Степанович Тихонов плохо спал уже давно — не мог спать. Такой был организм — четырех, максимум пяти часов было достаточно, чтобы перезарядить батареи, и усталости он совершенно не чувствовал в течении всего дня. В такой ситуации как эта — он много бы отдал за то, чтобы поспать подольше, потому что во сне не чувствуешь жару и не хочется пить. Но нет — проклятый организм сработал как будильник, он проснулся — сразу, как волк, не вставая замер, пытаясь понять, где он? Машина? Афганистан? Лагерь подготовки?

Нет. Персия… Персия так ее мать…

Подполковник осторожно поднялся, достал фляжку и смочил губы — но пить не стал. Пить надо не днем, пить надо ночью — тогда организм успевает усвоить воду, а не выталкивает ее наружу с потом. Прямого солнечного света нет, до заката можно и потерпеть. Подполковник достал из кармана упаковку таблеток в упаковке наподобие упаковки таблеток аскорбиновой кислоты, кинул в рот две, поморщился и проглотил. Микроэлементы, но основа — прессованная соль. Для поддержания солевого баланса в организме. Противно, но привычно…

Окончив с этой мерзостью, подполковник хлопнул себя по боку, проверяя на месте ли пистолет, поднялся. Они спали в кузове на спальных мешках. Если верить часам — до его дежурства осталось чуть больше часа.

Тихонов огляделся, завидел сидящего у самого выхода из наскоро отрытого капонира для машины человека. Это был Араб…

Когда подполковник подошел — Араб молча подвинулся, давая место своему учителю, можно сказать что и крестному отцу в мире спецназа. Говорить не хотелось ни тому ни другому, лица у обоих были серыми от жары…

— Почему все так, господин полковник[669]… - нарушил, наконец, молчание араб.

— Как?

— Страшно.

Подполковник хотел сказать, что по-настоящему страшного он еще и не видел, типичные слова старшего товарища — но осекся. То, что своими глазами видел Араб — довелось видеть очень немногим…

— Расскажи. Легче будет.

— Мы… я и Бесяра — ехали сюда, увидели кое-что. Город… небольшой такой, но современный, какие обычно строят с нуля, понимаете?

Подполковник кивнул, показывая, что понимает.

— Там людей почти не было… то ли попрятались все, то ли сбежали. Там и гимназия была… хорошая, у нас такой не было мы за двадцать километров каждый день ездили, и то такой не было. Там, на крыльце — парта стояла. А у парты — крови море… прямо на все ступеньки… и руки. Детские…

Последние слова Араб произнес, как выплюнул.

Тихонов пожал плечами.

— Здесь еще и не то бывает. Я самый смак то не застал… но старшие рассказывали. Тот, кто взял от кяффиров книгу — тот пошел против Аллаха и должен лишиться руки, которой он взял эту книгу. Если женщина пошла учиться — то ее надо обезобразить, нос отрезать в наказание, уши, могли и грудь отрезать. У нас такое годов до пятидесятых еще встречалось… потом повыбили, конечно, всех этих аллахакбаров, внушили им что хвост-то не надо задирать… а то и лишиться можно. Но такое бывало, да…

— Но почему?

— Почему… Потому что шла война. И сейчас идет.

— А дети то причем?

— Дети… Дети и есть главная цель этой войны. Ты думаешь, война это так, пострелялись и все? Кто выжил тот и прав? Нет… Кто прав — тот все равно победил, убьют одного — правду понесет другой. Какая бы она не была, эта правда. И несут ее — пулей и гранатой, ножом в спину, такое тоже бывает. Тебе не надо рассказывать, что есть два ислама, как две монеты — просто каждый смотрит на свою сторону. И есть кое-что помимо ислама. В свое время — я это еще застал — на Востоке детей в школы в бронированных автобусах возили. Учителям три жалования платили — за работу в экстремальных условиях, кто на Востоке служил — у многих жены учительствовали, больше мужей домой приносили. А почему? Да потому, что мы пацанов да девчонок местных из болота вытаскивали. Вот ты когда смотришь на небо — видишь звезды?

— Ну а как…

— А они — нет. Если ты что-то сделал — ты доволен этим, а они, если что-то сделали — они говорят — это не я сделал, это Аллах сделал, а кто говорит по-другому — тех и убить могут. Потому как это ширк, многобожие. Из этих гимназий, в которые бешеные деньги вбухали — вышли те, кто верит что все — в их руках. Что от них и только от них зависит, как им жить. Они видели, что на небе есть звезды. И они видели дела рук своих. И верили — что этот мир им подвластен. Потому-то у нас муджики, каким здесь самая воля — изгои. Шарахаются, прячутся как крысы по норам, документы меняют…

— А здесь?

— А здесь… заигрались здесь малёхо… Я же вас учил… но надо если, еще повторю. Нельзя сходить с пути, по которому идешь. Нельзя договариваться с врагом ни в чем, даже если это тебе удобно или выгодно сейчас. Нельзя верить, что враг перестанет быть врагом только потому, что ты с ним договорился. Особенно на Востоке. Помнишь поговорку про барана?

— Только стань бараном — а тут и волки встреч?

— Вот-вот. Она самая. Когда мы пришли на Восток — мы сразу сказали, что мы хотим, и начали делать это. Как бы ни было сложно — мы не отступили. Мы не натравливали одних своих врагов на других, как это делают британцы — а воевали и с теми и с другими, как бы ни было больно и страшно. И мы победили…

Араб помолчал. Замолчал и подполковник Тихонов.

— Спасибо, Иван Степанович…

— Да не за что… Может быть, и ты… передашь это, как мне передали. Это очень важно — не забывать.

— Не забуду — твердо сказал Араб.

— А вот то, что ты видел — как раз забудь. Выбрось из головы.

— Хотелось бы…

— Просто выбрось и все. Не было этого. Не задумывайся над тем, почему это произошло — просто забудь.

— Не задумываться… Не получается. Думаю… вот стол этот стоит, вот мясник с топором. Вот дети. А взрослые то где были?

— Где-где… Там же и стояли.

— Но это же их детей…

Подполковник раздосадовано покачал головой.

— Ты так кое-что и не понял. А еще родился здесь. Для них все что происходит — предопределено Аллахом. Русский — возьмет оружие и будет стрелять… а если не будет оружия — с голыми руками бросится, зубами грызть будет. Для русского ничего в этой жизни не предопределено. Поэтому мы — русские.

Подполковник встал с машины, потянулся, насколько это позволяла масксеть.

— Если уж не спишь, иди, дежурь. Может, солнце все глупости из головы вытопит…

Ночь на 07 августа 2002 года

Персидский залив. Десантный корабль «Адмирал Александр Колчак». Штаб «Флотилии 17»

Вопреки обычаю, требующему от командующего держать свой штандарт на флагмане, командующий флотилией 17 и операцией по зачистке Персидского побережья, адмирал, барон Карл Адольф Пилляр фон Пильхау, дворянин из остзейских родов, один из наиболее опытных и влиятельных адмиралов Российского флота, специалист по нанесению ударов по наземным целям силами флотской авиации и ракетами, держал свой штандарт на «Александре Колчаке», считая, что здесь находится лучше всего оборудованный командный центр, лучший на всех кораблях его эскадры. На «Цесаревиче Николае» находился его старый друг и тоже выходец из прибалтийского дворянства, контр-адмирал, барон Александр фон Унгерн-Штернберг. Он отвечал за авиационное прикрытие группировки от возможного удара по ней со стороны англо-североамериканской эскадры и за нанесение ударов по берегу силами боевой авиации авианосного базирования. Вместе с бароном фон Пильхау на «Колчаке» находился капитан первого ранга Павел Викторович Каляев, исключительно за счет личного мужества, немалых знаний и опыта вошедший в «Клуб молодых офицеров», где большинство составляло потомственные дворяне, и он был даже представлен Государю. Капитан первого ранга Каляев был выходцем из морского спецназа и отвечал за действия ударных группировок в Бендер-Аббасе, это был его сектор ответственности вместе с островом Джазирех-е-Кешм. Было там, на «Колчаке» и немало других офицеров — но я выделяю именно «кап-раз» Каляева, почему — поймете потом. Знали его многие, и потом очень многие раздумывали, как могли его пропустить. Раздумывал об этом и я… да что уж теперь.

Несмотря на то, что наступила ночь — штаб работал круглые сутки. Корабль был ярко освещен, на его обширной палубе то и дело взлетали и садились боевые и транспортные вертолеты. На «Александре Колчаке» базировались отряды особого назначения флота, отсюда они уходили в бой, сюда и возвращались. Все возвращались, просто кто-то живой, а кто-то — и по кускам. В три смены работал лазарет, здесь он был даже получше, чем хирургическое отделение средней больницы, наиболее тяжелых отправляли на Кешм, а потом, самолетами санитарной авиации — в Россию. Легкораненые отдыхали и занимались на корабле посильными им делами.

Оперативный штаб был объединен проходом с офицерской кают-компанией, превращенной в одну большую каюту, где можно было урвать немного сна. Кто спал, кто злоупотреблял спецпрепаратами, на которых можно было прожить несколько суток, но потом наступала тяжелая депрессия. Наиболее разумные офицеры вспоминали еще с учебки забытый режим сна — по пятнадцать минут, каждые четыре часа. Кстати — реально помогает.

Примерно в час тридцать ночи по местному времени адмирал, барон фон Пильхау встал с топчана, на котором спал ровно сорок минут, надел адмиральский китель, подошел к пристроившемуся в углу рядом с небрежно сдвинутым туда пианино кофейному аппарату, налил себе чашку, не чувствуя вкуса выпил. Не отпускало — выпил еще одну. Пробормотав про себя несколько нецензурных слов по-немецки, адмирал направился в каюту штаба.

— Господа офицеры! — команду подал первый, кто увидел входящего адмирала.

Адмирал устало махнул рукой — его вымотала подготовка, а сами боевые оказались сложнее, чем рассчитывали.

— Вольно, доложите по секторам.

Время старых, бумажных карт ушло, хотя они на всякий случай все же были. Боем управляли по электронной карте, которая высвечивалась на стенде и постоянно менялась. Поток информации поступал от средств разведки, в том числе со спутников уже в готовом виде, перепроверялся офицерами разведки и потом выдавался на ЭБО — экран боевой обстановки. Внедрялась эта система тяжело — многие офицеры привыкли к бумажным картам и не могли работать, когда постоянно поступала новая информация и обстановка могла измениться в любой момент. Но ведь в бою так и бывает! Обстановка меняется постоянно, и нужно постоянно быть готовым принять решение или изменить ранее принятое в соответствии с новыми данными. Немало старших офицеров не смогли работать с такой нагрузкой и попросились в отставку.

— Господин адмирал, — карта была непривычной, она представляла собой спутниковый снимок местности, разукрашенный многоцветьем условных значков целей, — обстановка в Бендер-Аббасе на эту минуту принципиально не изменилась. Мы полностью контролируем порт и западные районы города, вышли в центр и серьезно продвинулись на востоке. Под нашим контролем телецентр — но в этом районе зона контроля не сплошная, а анклавами. Противник концентрируется в восточной, особенно в северо-восточной части города, нанести по нему удар авиацией мы не можем из-за значительного количества беженцев.

— Потери?

— Безвозвратные, примерно десять процентов от численности штурмовых групп. Для уличных боев это ничто, мы выигрываем за счет превосходства в технике и поддержки с воздуха. Общие потери примерно тридцать — тридцать пять процентов.

— Численность противника?

— Точных данных до сих пор нет, но уже сейчас можно сказать, что мы серьезно недооценили противника. По крайней мере, в этом секторе большая часть жандармских и полицейских частей организованно действует на стороне противника.

— Есть сдавшиеся?

— Немного, господин адмирал. Значительное количество фанатиков, есть случаи подрыва гранатой при попытке взять в плен. Войскам передан приказ быть осторожнее в таких случаях.

— По остальным целям?

— Атомная опреснительная станция в Рад-и-манд полностью под нашим контролем, основная опасность ликвидирована. Сейчас там работают саперы, дозиметры не показывают отклонения от фона. Они пытались произвести взрыв, но активная зона осталась целой.

— Нельзя было допускать взрыва, господа! Это наша задача и нельзя расценивать случившееся как полностью выполненную задачу, только провидение уберегло нас от беды. Большой беды, господа!

— Да господин адмирал…

— Что у нас с Бушером? Там атомная станция.

Ответить боевой офицер не успел — по всему кораблю вдруг басовито заревели гудки, заменившие собой колокола громкого боя, под ногами едва заметно дрогнул пол — корабль сдвинулся с места, начал маневрирование. В ночных условиях маневрировать была запрещено, за исключением чрезвычайных обстоятельств — легче легкого было столкнуться с другим кораблем эскадры.

— Что произошло? — автоматически задал вопрос адмирал Пилляр фон Пильхау, уж видя на ЭБО, что произошло.

Совсем рядом от зеленых квадратиков с названиями, сгрудившихся у берега зловеще мерцали красные треугольники — ракетная атака противника.

— Ракетная атака! Перестроить ордер для отражения атаки, маневрирование групповое!

Командовал капитан корабля, находившийся на мостике, им, старшим офицерам, отвечающим за операцию, оставалось только смотреть…

— Заградительный огонь!

Корабли уже открыли заградительный огонь без команды. Основным средством обороны против крылатых ракет противника в Русском флоте был ЗРАК «Кортик», артиллерийскую часть у него составляли два шестиствольных скорострельных автомата, суммарная скорострельность которых превышала десять тысяч выстрелов в минуту. Сейчас — десяток установок с кораблей ордера изрыгнули стальные струи, автоматически разворачиваясь по командам локаторов. Ордер спешно выстраивался из десантного в боевой порядок, крейсеры и фрегаты эскадры выстраивались в линию, чтобы защитить десантные суда и авианосец от атаки. Те, в свою очередь, надрывая турбины, рванулись прочь, окутались дымом от дымзавесчиков, отстреливали специальные ракеты, рассыпали в воздухе мириады ловушек, включили средства РЭБ. И тоже — отстреливались, огрызались огнем, благо зенитные комплексы имелись на каждом корабле.

Прорвать оборону ордера, несмотря на внезапность атаки, крылатым ракетам не удалось. Их было около трех десятков, довольно примитивные, не способные обмениваться друг с другом информацией и атакующие индивидуально. Почти все сбили над городом — одна за другой в черном ночном небе вспухали рыжие кляксы разрывов. Несколько ракет почти прорвались к ордеру — но так же были сбиты, последняя рванула в сотне метров от настроек «Колчака», осыпав летную палубу обломками. Чтобы добраться до огромного корабля — ей не хватило секунды.

«Колчак» снова заложил резкий маневр, так что в зале управления офицеры лишь благодаря присущей морякам сноровке удержались на ногах. Взрыв слышали все и довольно отчетливо, но раз по громкой связи не доложили о повреждении, не вызвали на связь штаб борьбы за живучесть, сидящий под палубой в специальной комнате, прикрытой броней как у линкора — значит, ракета все же в корабль не попала.

— Черт знает что! — выругался адмирал — дежурный офицер, поднимайте два разведчика с авианосца, пусть немедленно пройдут всю береговую полосу. Я хочу знать, что там есть еще.

— Есть!

— Как получилось, что при все нашей разведке мы прозевали скрытное выдвижение пусковых на рубеж старта!? Здесь кто-нибудь за что-нибудь отвечает?!

Офицеры молча пережидали гнев командующего. В чем-то гнев был справедливым — сейчас был двадцать первый век, и при наличии такого количества средств разведки прозевать выдвижение пусковых, причем нескольких — это было недопустимо. Но с другой стороны — допустив такое сближение эскадры с берегом, адмирал, даже не сам адмирал, а Главморштаб тоже допустили серьезную ошибку, хоть и вынужденную. Укрывшись в Персидском заливе от значительно превосходящих американо-британских объединенных сил, русская эскадра сделалась уязвимой от атак с берега. По сути ее можно было даже расстрелять из подошедшего к срезу воды танка прямой наводкой.

— Кто отвечает за разведку?

— Капитан второго ранга Каляев, Ваше Превосходительство.

— Где он? Почему его здесь нет?!

— Ваше Превосходительство, он должен быть на авианосце.

Веко адмирала задергалось — такое было всегда, когда он пытался взять себя в руки.

— Пусть означенный капитан изволит явиться в штаб операции. Немедленно!

За капитаном второго ранга Каляевым послали вертолет, специально с «Колчака» — не посыльный, как обычно — а целый десантный. Перелетев всего на восемь кабельтовых, вертолет завис над палубой Николая, принял на борт одного человека и уже через пять минут высадил его на палубу «Колчака».

Капитан второго ранга Павел Викторович Каляев был из тех, кого называют «везунчик» вот самое подходящее определение. Подтянутый, крепкий, умеющий нравиться дамам, он был похож на актера Ивана Белкина, сыгравшего роль графа Чернецова в знаменитом сериале «Под сенью Орла». Увы, но Каляев был не дворянско-высокородного, а самого что ни на есть просто происхождения. Более того — он был сиротой, причем таким сиротой, каких в последнее время в империи и не осталось вовсе. Его нашли в Севастополе, на автобусной остановке, голодного, оборванного и замерзшего моряки. Причем было ему всего пять лет, и он толком-то говорить не умел. Полиция потом пыталась выяснить, откуда он вообще взялся, но выяснить это так и не удалось. Моряки решили не дожидаться полиции и взяли пацана с собой, а потом упросили директора севастопольского нахимовского зачислить его на первый курс под поручительство матросов с крейсера Его Величества «Бородино», хотя по правилам в нахимовское зачисляли с семи лет, а в исключительных случаях и только по ходатайству офицера в звании не ниже контр-адмиральского — с шести лет. Пацану явно было не семь и даже не шесть.

Так Каляев Павел Викторович — Виктором Каляевым звали боцмана с «Бородино» — был зачислен на первый курс Севастопольского нахимовского, одного из лучших в стране. Остатка лета как раз хватило, чтобы подлечить пацана — а тот был диким и завшивленным, и первого сентября он стоял в парадном строю вместе с пацанами на год, а то и на два старше. Надо сказать, что он был не самым маленьким в учебном экипаже, просто сам по себе был крупным.

Как ни странно — в суровой атмосфере Севастопольского нахимовского парень не только выжил, но и закалился. Те, кто там учился, знают, что это такое. Восемь человек экипажа — и шлюпки. Шлюпки можно спускать в Камышовой бухте, от училища и до бухты — каждый день несешь их на себе. Старшие курсы устраивают состязания, кто проиграл — тот несет на своих плечах не только шлюпку, но и офицера-воспитателя в ней, потому что офицеру не дело идти пешком, и лихача нанимать тоже не дело, у офицеров жалование не резиновое. А состязания каждый день, и каждый день кто-то должен проиграть. Ну, я уж не говорю про мелочи типа походов вокруг всего Крыма на шлюпках, да еще с ограниченным запасом питьевой воды, или забегов. А забеги непростые, бежишь всем экипажем, и время забега засчитывается не по времени первого, а по времени последнего прибежавшего. Так что если у вас в экипаже завелся сачок, то два выхода: либо подтягивать его до уровня, либо издеваться над ним, пока он не плюнет и не уйдет. Издеваться, конечно, проще — но надо понимать, что если он уйдет, то эту шлюпку ты будешь таскать всемером, пока не наберется достаточно вакансий, чтобы расформировать один из экипажей, разбросав его по недоукомплектованным. А расформировывают по традиции, конечно же, худший экипаж, и поэтому те экипажи, в которых есть слабые звенья — они так слабыми до конца и остаются. И самое главное — преподаватели в училище никак не помогают в такой ситуации, есть командир, есть экипаж — сами и разбирайтесь. Если хорошие отношения со старшими курсами — они помогут, посоветуют, но за это надо их обслуживать, одежду там стирать и гладить, за сигаретами бегать. А если изначально решил, что ты «один на льдине», то есть не ты лично, такой красивый, а весь экипаж так решил — то будь готов к неприятностям, ведь старшим нужна обслуга, они старшие и поэтому, на тех, кто гордый натравливают всех остальных. Если зайдешь в спальню нахимовского после отбоя — тихонько, чтобы не увидел никто — то, скорее всего, увидишь несколько пацанов, которые не спят, а сидят и дежурят, готовые мгновенно притвориться спящими, если офицеры-воспитатели решат устроить внезапную проверку — чтобы во сне им не устроили темную, опять таки не им лично, а всему экипажу. Вот так вот куется сталь абордажных сабель и тесаков, вот так воспитываются будущие морские офицеры, которые понесут за далекие моря Андреевский флаг. В фильмах и сериалах про кадетство такое, конечно не покажут.

А ему было то — всего пять с копейками лет. И среди всех — он был изгоем, потому что был сиротой, неизвестно кем. Открою маленький секрет: когда в нахимовском подбираются экипажи, пацаны обычно сходятся по месту службы отцов, потому что так проще. Многие друг друга уже с песочницы знают хорошо, кто и в море с батей выходил. А те, кому не осталось места, кто никого не знает, и кто сам никого не знает — остаются одни и образуют обычно самые слабые и зачуханные «безымянные» экипажи, к которым «литерные» относятся с презрением и брезгливостью.

Я, например, когда поступал как раз оказался среди «штабных», потому что дед мой на момент поступления был командующим Черноморским флотом, а вместе со мной таких было тринадцать пацанов, чертова дюжина, почти на два экипажа хватило, а троих взяли из «безымянных», устроив своего рода конкурс. Так и держались вместе, потому что два экипажа лучше, чем один, а «штабным» вваливали еще круче чем «безымянным», потому что «штабных крыс» в любой армии ненавидят. Раз против всего курса дрались, потом в карцере сидели. Каляева я, кстати, не помнил совсем, потому что он на три курса младше учился, а меня в Санкт-Петербургское перевели следом за дедом. Потом довелось встретиться…

Вот и получилось, что Павел Каляев оказался в безымянном экипаже — как назло пацанов с «Бородино» оказалось шестеро, они объединились с двумя пацанами со «Свирепого», эсминца, который ходил в корабельной группе «Бородино», и получился экипаж. Было бы семь… может, и взяли бы, а так — не признали. Посчитали слабаком.

И напрасно — тот безымянный экипаж, в котором учился Каляев с третьего и по последний курсы признавался лучшим на потоке, к позору «литерных». Несмотря на возраст маленький, найденный на улице звереныш, вцеплялся в учебу с такой свирепостью, какой не было ни у кого. Даже в практических занятиях на воде — а он был младше почти всех на два года! — он брал какой-то исступленностью, когда все выбивались из сил, он сцеплял зубы и греб дальше. И не приходилось сомневаться, что он будет грести, пока не умрет. Стоит ли удивляться, что к окончанию курсов Каляев получил распределение на факультет специальных операций, на которых у Севастопольского было только восемь вакансий в год. Потом какое-то время служил на Змеином, потом ушел в разведотдел флота, в разведку ВМФ — но в душе остался спецназовцем.

Вот такого человека доставил на борт «Адмирала Александра Колчака» десантный вертолет Сикорского, прямо пред разгневанные очи адмирала Пилляр фон Пильхау. Тот, кто знал адмирала мог с уверенностью сказать, что он не русский, потому что русские быстро гневаются но быстро и расплескивают свой гнев, а вот немцы… немцы свой гнев изливают на конкретного виновника и добиться прощения у немца, по меньшей мере быстрого — это все равно, что вычерпать Каламитский залив решетом.

Каляев знал, что корабли эскадры едва не накрыло ракетами, и он признавал частично свою вину, но полагал, что вина в этом есть и командующего, потому что не далее, как позавчера он, кап-два Каляев резко возражал против того, чтобы подводить корабли группировки к берегу на такое минимальное расстояние. Его возражения не были приняты в расчет — корабли подошли ровно настолько, насколько им позволяла это сделать их осадка.

Адмирал же был иного мнения.

Каляева он принял не в адмиральской каюте, которую занимал по праву старшего по званию — а в зале боевого управления десантного корабля. Для чего он сделал именно так — непонятно, но от этого получилось то, что потом получилось.

— Господин адмирал! — Каляев стал по стойке смирно, отдал честь.

— Как это понимать, господин капитан второго ранга? — с подрагивающим от ярости веком спросил его адмирал фон Пильхау.

— Господин адмирал, я не понимаю о чем речь.

— Он не понимает… — адмирал фон Пильхау повернулся к офицерам в ЗБУ, словно приглашая их в свидетели, те же старались опустить взор и заняться каким-нибудь делом — а вопрос в том, господин капитан второго ранга, почему разведка не соизволила нас предупредить о наличии у противника противокорабельных ракет!

— Господин адмирал, я признаю свою вину и вину своего сектора оперативного штаба, но хотел бы заметить, что именно мы предлагали отвести эскадру от береговой черты, предполагая что…

— А мне не нужны ваши предположения!!! Малы еще, чтобы эскадры водить! Ни званием, ни возрастом, ни умом не вышли! Мне нужно, чтобы каждый сектор моего штаба в точности выполнял порученное, вот и все, что мне от вас нужно! Разгильдяи!

— Господин адмирал! Эскадра боеспособна, атакующие нас ракеты уничтожены, причиненный ущерб незначителен…

— Не по вашей вине! Хватит! Договорились! Паразиты, ничего толкового от вас не дождешься! Сдавайте дела!

— Господин адмирал… — осмелился вступить в разговор один из офицеров ЗБУ.

— Ну что еще!?

— Кому прикажете передать сектор?

Адмирал остановился — как поднятая на дыбы на полном скаку лошадь. Он так и не придумал перед этим разговором, кому передать дела по одному из важнейших секторов оперативного штаба. Более того — он не знал ни одного из офицеров этого сектора ни по именам, ни лично. В такой ситуации лично я бы отложил «разбор полетов» до завершения активной фазы операции, и максимум что сделал бы — поручил одному из свободных офицеров наблюдать за деятельностью проявившего слабость сектора и докладывать незамедлительно, если что-то пойдет не так. Есть офицеры, у которых наказание виновных в чем-либо, увы, в списке задач стоит на первом месте, а выполнение поставленной боевой задачи следует за ним. Еще дед учил: корабль, на котором начались склоки и выявление виноватых подобен сваренному всмятку яйцу, которое падает со стола на пол. Обязательно даст течь.

— А вот вы и примете как вас…

Офицер побледнел.

— Капитан первого ранга Вирен, но я…

— Ничего! Справитесь! Не такая сложная работа, не эскадры водить. Принять дела в течение часа! Капитана второго ранга Каляева отправить на берег. Видеть его больше не желаю! Нечего ему здесь делать!

Так капитан первого ранга Вирен, правнук балтийского адмирала Вирена, специалист по минно-торпедной части, который работал в ЗБУ потому что по его специальности пока не находилось работы, принял от капитана второго ранга Каляева дела по сектору разведки, не имея по нему никакого опыта, ни практического, ни даже теоретического. Потом, при разбирательстве дела Высочайшей комиссией это поставят в вину уже адмиралу, барону Пилляру фон Пильхау, что он в период активных действий эскадры, не имея на то достаточных оснований, оголил важнейший участок работы оперативного штаба и приказал принять его совершенно неподготовленному человеку.

А капитана второго ранга Каляева не только оправдали, но и продвинули по службе. И никто не поинтересовался, что происходит у него в душе.

Утро 07 августа 2002 года. День второй

Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас

За ночь техники, прибывшие на вертолете, починили один из штурмовых танков и две боевые машины пехоты, в том числе одну тяжелую. Забрали раненых и убитых, подкрепления как всегда — не было. Три боевые машины на двадцать девять человек было достаточно, даже с лихвой. Остальные столкнули в котлованы и слили с них топливо, сняли боекомплект, где он был. Туда же столкнули и зенитку, весь боекомплект перегрузили в БМП, благо один калибр. Спецназовцев, оставшихся в живых, куда-то перебросили на вертолетах. Оно и понятно — не дело спецназа в штурмовые атаки ходить. Утром пришел приказ — наступать направлением на северо-запад при поддержке авиации. В город перебрасывались дополнительные силы и наконец-то начала приходить техника — но они действовали самостоятельно, а не вливались в ранее сформированные группы.

Собрали трофеи и убитых — их оказалось больше сотни, это только то что успели найти и что не успели утащить. Всех убитых стащили в котлован, один из офицеров прочитал над ними Фатиху и потом стены котлована обрушили взрывом.

Дальнейшая их цель наступления — Шаки, прорыв к одиннадцатой дороге, приказ на день поступил от Волка-главного ровно в восемь ноль-ноль. Десант перед ними не высадили, посчитали район слишком рискованным для вертолетов, но авиационная поддержка обеспечивалась, как и прежде. Помимо этого у них были тяжелый танк и две боевые машины пехоты на ходу.

Капитан Бурцев, старший по званию находился как раз у боевых машин пехоты, когда свист от танка известил всех — началось. Боевики, не дожидаясь выступления русских десантников, начали первыми.

Танк начал разворачивать свою массивную квадратную башню, когда первая граната, вылетев откуда-то спереди, ударила его в скулу башни, разорвалась, отставив рваную дыру на решетке. Не дожидаясь новых — десантники залегли, открыли заградительный огонь.

Поручик как раз заканчивал с пулеметом — боеприпасы перераспределили, осмотрели трофеи и отобрали, что годилось к применению, так что теперь у Татицкого было четыре ленты по сто к пулемету и его автомат, из которого он почти что и не стрелял — как в той стороне, где был танк громыхнуло разрывом и зашлись сразу несколько стволов.

— Общий сбор! Татицкий! Вали сюда, мы выходим!

Танк, не дожидаясь команды, двинулся вперед, оба его пулемета в башенке открыли огонь на прикрытие, орудие пока молчало.

— Выдвигаемся! Идем за танками! Прикрывать броню!

Вопреки общераспространенному мнению танки в городе вполне можно применять, вопрос в правильной тактике их применения. Саперный танк, подобный тому, что шел сейчас вперед по относительно открытой местности карьера, создан специально для городских боев, у него усиленная броня с решетками для подрыва гранат, спаренный пулемет в закрытой башенке, бульдозерный отвал впереди для расчистки завалов. Один его снаряд вполне способен разрушить здание. Но для обеспечения действий такого танка в городе нужны примерно два отделения опытных солдат, желательно чтобы у них было больше, чем один пулемет на отделение. Танк прикроет их огнем и броней — а они должны прикрыть танк от гранатометчиков и от специальных противотанковых групп противника. Танкисты, к примеру, ничего не смогут сделать, если вынырнувших из развалин солдат противника применит накладной кумулятивный заряд большой мощности. И от расстрела гранатометчиками со всей проекций, в том числе с плохо защищенной тыловой танк тоже должны спасти солдаты прикрытия.

Второй раз гранатометчик выстрелить не успел — он укрывался за экскаватором, но едва успел высунуться с трубой гранатомета на плече, как кто-то срезал его из снайперской винтовки. А через секунду пулеметчик добавил из своего оружия, да так что новенький экскаватор в мгновение прекратился в уродливое решето, наклонился вбок и задымил.

Танк остановился, как раз на то время, пока группа прикрытия не добежит до него, помимо Татицкого прикрывать головной танк вызвались восемь человек, с ним получается девять. Зато на всех — четыре пулемета. Не пропадем…

Добежав, капрал дернул на себя рычажок, высвободил трубку полевого телефона, о которой местные, наверное, и не знали. Полезное изобретение, позволяет солдатам прикрытия общаться с танкистами, при том, что танкисты не выходят из под прикрытия брони, не подвергают себя опасности.

— Татицкий.

— Капрал… Это Барчук, я за командира. Ты прикрываешь?

— Да.

— Добро. Тогда посмотри что впереди. Мы потихоньку двинемся и подъедем за вами.

При совместных действиях танков и пехоты даже на учебе постоянно возникал вопрос, кто кого прикрывает, танки пехоту или пехота танки. Командование считало, что пехота танки, потому что танк сам по себе более ценная и значимая единица на поле боя, нежели пехотинец. Сам Барчук был десантником, командиром десантного транспортера по специальности, но тогда он помнится весьма активно, и публично высказывал несогласие с мнением командования. А сейчас… быстро же он переменил свое мнение, спрятавшись под полуметровой броней, быстро.

— Добро. Начинай движение сейчас. Мы пойдем побыстрее. Перебежками — вперед!

При первых же перебежках по ним открыл огонь снайпер… недобиток, откуда-то со стороны автострады. «Громовержца» сейчас над ними не было, и поэтому обошлись прикрывающим огнем и дымовыми шашками. Дымовые шашки создавали дополнительную опасность, они закрывали поле зрения, как снайперу, так и им самим.

Длинная «рабочая» дорога у котлованов заканчивалась поворотом, а потом — это было сюрпризом — еще одним поворотом, намного более резким, чуть ли не девяностоградусным. Перед тем, как пройти поворот десантники остановились у стены, бросили гранату — гулко бухнуло, визгнуло осколками по стенам. Потом попытались зеркальцем просмотреть что впереди — не удалось, только увидели что впереди баррикада из машин, перекрывшая улицу и больше ничего, зеркальце выбило пулей.

Татицкий осмотрелся по сторонам. Стена. Глухая. И ожидать тут не стоит — не то и тебе сюрприз подбросят. Где-то сзади пыхтел танк.

— Пробиваем! У кого заряды?

Готовясь к уличным боям, они сделали хорошее дело там, еще на кораблях. Берется длинная рейка с углублением, туда набивается пластиковая взрывчатка, самая мощная какая только есть. Потом детонатор и строительный пластырь, чтобы крепить получившуюся конструкцию на стенах. Получается взрывное устройство для пробития стен в городе, а иногда очень нужно сделать это. Можно конечно попросить танкистов поближе подъехать и садануть в упор — но тут весь дом рухнет, а им этого не надо.

— Готово!

— Горит!

Бросив еще гранату, Татицкий вместе со всеми побежал назад.

Бахнуло, стена мгновенно скрылась в облаке пыли. Из-за поворота выехал танк, увидев сгрудившихся пехотинцев, остановился, едва не наехав на них.

— Вперед!

Прижались к стене, Татицкий шел первым — есть пролом! И немалый! Пыль толком не улеглась, поручик сунул туда гранату, дождался, пока громыхнет, и полез внутрь.

Там внутри — пыль, перевернутая взрывом мебель, что-то типа баррикады, на полу хрипит человек, кровь его, смешиваясь с пылью, кажется грязью. И пули — град пуль через окна, но идут они либо ниже, бьют по стенам, либо выше, рикошетят по потолку. Видимо, стреляют из-за баррикады, и стрелять неудобно.

В помещении были уже Татицкий и еще один солдат, когда долбанули сразу две реактивные гранаты, одна вывалила кусок стены снаружи. Другая, противотанковая рванула внутри, оглушив и контузив — но если бы была противопехотная, убила бы обоих.

Поручик повалился на грязный, заваленный осколками стены пол, в ушах гудело как при колокольном звоне на Воскресение Христово. Потом пришло осознание — цел. Начал подниматься, сквозь звон в контуженных ушах услышал вой танковой турбины, и в этот момент на улице, откуда по ним стреляли жутко громыхнуло, новая горячая волна, снов хрустящая на зубах пыль. Танкисты, выгадав момент, пока все внимание засады приковывает к себе пробитая первая линия обороны, сделали рывок вперед и пальнули с ходу из своего чудовищного саперного орудия.

— Цел?

Капитан глянул в перемазанное лицо сослужица.

— А? — крикнул он, как кричат оглохшие люди, они кричат изо всех сил, потому что сами не слышат.

— Идти надо! Пробились на улицу! Цел?

Мимо окон проползал стальной борт танка, жаря из пулеметов, стальная машина опустила бульдозерный отвал и пошла на штурм баррикады.

Надо и в самом деле идти.

Там, за импровизированной баррикадой оказалась лестница, на второй этаж, на лестнице лежал боевик, то ли оглушенный, то ли раненый, он пытался что-то нащупать руками как раздавленный жук. Татицкий выстрелил в него — сам едва успел упасть. У кого-то наверху сдали нервы, и он дал очередь, пули визгнули рикошетами.

Не дожидаясь, пока полетит граната, поручик бросил гранату сам, рванулся следом. Громыхнуло — а он уже упал с пулеметом и открыл огонь в коридор.

За лестницей был коридор, в который выходили двери комнат, двое солдат успели проскочить и укрыться в первой, прежде чем в коридор догадались выбросить гранату. Поручик успел съехать по лестнице вниз от осколков, и тут же на втором этаже послышались звуки перестрелки и новые взрывы гранат. Оказывается — был еще и внешний балкон, и засевших в комнатах боевиков просто забросали гранатами.

Пока перезаряжал пулемет, подскочили еще несколько человек, вместе пошли вперед, поднялись на второй этаж. Дальше улица снова делала резкий поворот, оттуда непрерывно стреляли. Танк остановился перед самым поворотом, кажется целый — но дальше проламываться не рискнул, опасаясь гранатометчиков. Перед ним, на бульдозерном отвале тащилась искореженная машина, остальные он просто сдвинул в сторону или смял гусеницами. Шестидесятипятитонную махину сложно было остановить.

— Общий сбор! Сюда все!

Собрались — краше черти в аду. Ранены или контужены почти все. Почему-то так получилось, что противник на протяжении всей кампании владел безусловным численным перевесом, но они все равно дрались.

— Впереди кажется смертники. Мы должны прижать их и выиграть время для танка, пока он выдвигается на позиции. Как танк начнет выдвигаться — услышите по двигателю — огонь. Самое главное — не дать гранатометчикам сосредоточить огонь на танке. Нужны две минуты, господа, не больше! Всем все понятно?

…

— С нами Бог!

Отвечать ни у кого сил не было — все просто разошлись по своим позициям.

В комнате, где нашел себе позицию с пулеметом Татицкий, все было относительно цело, по крайней мере, тут ничего не обгорело, баррикады из мебели устраивать не пытались — только стекла выбиты и осколками засыпана вся комната, а на противоположной стене — следы от пуль.

— Аллах Акбар!!! — заорали внизу, кажется через мегафон.

В этот же момент взвыл двигатель танка, с каким-то скрежетом он пошел вперед, толкая перед собой машину. На улице загрохотало.

Первую очередь Татицкий дал вслепую, потом все же высунулся. Боевики засели в домах по обе стороны дороги, район был старый, восточный, а потому — высокие заборы непонятно зачем, за ними легко укрываться. Били из всех окон, из первого, второго этажа, по танку, по ним — и били так, что отдельных выстрелов было не различить.

Отсекая короткие очереди — пулемет бился в плечо, плевался опорожненной лентой, но работал — Татицкий пытался не дать боевикам вести огонь, он сосредоточил огонь на здании и заборе, что были по левую руку от него. За танком шла боевая машина пехоты, сейчас не нужная, потом еще одна, а за плюющейся черным дизельным выхлопом кормой танка скрывались несколько автоматчиков и пулеметчиков: в их задачу входило не дать смертникам или просто бойцам противника подойти к танку вплотную, чтобы поставить кумулятивный, или обычный заряд. Но огонь был столь силен, что все это они могли — это держаться за кормой танка, прикрывающей их от пуль.

На втором этаже появился гранатометчик, вскинул на плечо свое оружие — Татицкий срезал его последними остававшимися в ленте патронами. Гранатометчик вывалился с балкона, упал — и тут кто-то, кого он не заметил, долбанул по его позиции из Мухи.

Хорошо, что рвануло не прямо перед его головой, на стене — заряд прошел выше и рванул в глубине большой комнаты, на потолке, его ранило и повторно контузило — но основную часть осколков принял на себя его большой рюкзак, в котором чего только не было, и каска. Тем не менее — поручик упал, и лежал… десять секунд, или двадцать… Потом, оглушенный, не понимающий что происходит, он начал вставать и тут танк, окончательно занявший позицию — выстрелил.

На улице ахнуло, содрогнулись даже стены — восемь дюймов, фугасный снаряд пролетел всего три десятка метров и врезался в дом, откуда вели шквальный огонь несколько боевиков, в основном уцелевших на первом этаже. Дом моментально рухнул, оставив на своем месте только развалины и огромное облако пыли. Танк перенес всю свою ярость — крупнокалиберная спарка все же не фунт изюма — налево, и боевики дрогнули, побежали…

Снова ахнуло — и на месте автобуса, перекрывавшего улицу, ничего не осталось — только пламя и какие-то искореженные обломки.

Наскоро перевязавшись — а кроме ног больше ничего не пострадало, только в голове не осталось ни единой мысли, только шум в ушах — Татицкий попытался поднять пулемет — и понял, что сделать это не сможет.

Вышел на улицу, с трудом сохраняя вертикальное положение. Оперся об стену, хлебнул из фляги — и тут его вывернуло наизнанку. На улице уже собирались те, кто оставался еще в живых…

Когда-то провели исследование, давшее небезынтересные результаты. Армия итальянского королевства становится небоеспособной при пяти процентах потерь. Британцы при двадцати, североамериканцы то же самое, германцы при тридцати — тридцати пяти. Русская армия становится небоеспособной при пятидесяти процентах потерь.

— Э, браток… На, хлебни — кто-то протянул флягу.

Как ни странно — водка пошла лучше воды. Немного захорошело…

Снова выстрелил куда-то танк.

— Господа, осталось немного! Вперед!

И они пошли вперед…

Танк продвинулся дальше по улице, пулемет его уже молчал, потому что не было боеприпасов — зато спаренная с орудием пушка старалась вовсю.

Ожило еще одно здание — боевики подтягивались с тылов, над головой пролетали самолеты и вертолеты, но они наносили удары где-то восточнее. Его взяли достаточно быстро — под прикрытием двух пулеметов одному из десантников удалось зайти с фланга и забросить буквально под ноги нападающим эфку, гранату Ф-1. После того, как рвануло — десантники рванулись вперед, несколько человек проскочили зону обстрела со второго этажа и ворвались в здание. Кто-то догадался, не высовываясь из окна выпихнуть в оконный проем гранату — но осколки только бессильно хлестнули по стенам — десантники уже ворвались в здание. Среди них был и Татицкий.

— На втором этаже остались еще… — сказал кто-то.

— Вперед!

Татицкий решил задержаться, нашел лестницу…

Лестница была не забаррикадирована и вела куда-то наверх, там было что-то типа холла, и были еще двери. Закрытые.

Дверь открылась, бородатый боевик с белыми яростными глазами сунулся в холл, прямо на прицел — и рухнул от короткой очереди в грудь. Хлопнула дверь — кто-то открыл ее и сразу захлопнул. Поняв, что это означает — поручик успел отступить ниже по лестнице, осколками его не задело. Вторую дверь захлопнуть не успели — и он сам бросил туда гранату. В комнатах сильно бабахнуло.

Вошел, держа автомат наготове. Боевик, сунувшийся в холл, был мертв, у стены скрючился еще один, видимо попали раньше. Третий был жив, хотя лицо его представляло собой кровавое месиво, не было видно ничего, ни глаз, ни носа, ни рта. Поручик выстрелил в него, затем поднял уже знакомый пулемет, точно такой же, какой он оставил на прежней позиции. Под водку пулемет уже не казался таким тяжелым, он приложился, дал короткую очередь по соседнему зданию — пулемет тряхнуло, полетели на пол гильзы. Работает…

Стреляли где-то по правую руку, на северо-востоке…

Вместо того, чтобы идти вслед за остальными, он решил идти напролом, по улице. Вышел обратно — туда, где их прижало огнем, помахал рукой танкистам, показывая, что свой. Потом перебежками двинулся вперед. Дым от разорванных крупнокалиберным снарядом автобусов прикрывал его, и он смог выйти на позицию, годную для стрельбы. Там дальше был забор, и были пулеметы, бьющие из окон второго этажа здания. Он снял подствольный гранатомет с предохранителя, прицелился — и двумя выстрелами загасил обе огневые точки. Первый же выстрел из подствольника с упертым в плечо прикладом вызвал такую тошноту, что со вторым он не рискнул — упер приклад в стену, пусть и целиться так намного сложнее. Потом пошел, если это, похожее на пьяный танец передвижение можно назвать таким словом — догонять остальных.

Последние попались им, когда они уже заняли здание — их срезали сразу из нескольких автоматных и пулеметных стволов, заняли позиции в здании. Они ожидали, пока подойдет танк, шумно ворочающийся на улице и разгребающий завалы, слишком быстро вырвались вперед. Потом танк все же подошел и подошли два БМП — а противника больше не было.

Охраняя танк и боевые машины пехоты, они прошли еще немного, удивляясь, почему в них не стреляют — и вдруг вышли из линии городской застройки. Дальше виднелись какие-то лачуги, а за ними — мощная насыпь, и на нем — дорога. Большая, уходящая куда-то вдаль дорога…

Одиннадцатая дорога. Они все же прорвались к ней. Хотя и осталось их — двадцать шесть человек…

День 07 августа 2002 года. День второй

Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас. Дворец

Колонна, большая и сильная, шла по шоссе, возглавлял ее неизвестно откуда взятый танк с тралом. В колонне были вперемешку — своя техника, переброшенная за последние сутки и трофейная взятая десантниками и приведенная ремонтными командами в годное состояние. Трофейной было куда больше, и она была самой разной — от большого пикапа с ДШК на турели, до тяжелого саперного танка. Все десантники ехали на броне — те, кто к этому моменту оставался в живых. Над колонной постоянно висели вертолеты, готовые открыть огонь, самолеты летели куда-то дальше…

Вот так вот. Как потом установили, в городе оборонялись не менее двухсот тысяч бойцов, как исламских экстремистов, так и полицейских с жандармами, перешедших на другую сторону. Десантникам пришлось наступать при семикратном, а на первом этапе операции — при десятикратном превосходстве противника. И, тем не менее — город был взят и объединенные силы выдвигались к перевалу.

На перевале был дворец. Была дорога, а дальше мало что было — либо пустыня, либо мелиорированные поля.

Этот дворец и был их целью.

Дорога, ведущая к дворцу, делала перед ним резкий вираж — будто специально дорога была построена так, что с нее был полностью виден дворцовый комплекс. Колонна шла медленно, саперы впереди с опаской проверяли путь, опасаясь мощного фугаса, заложенного под дорожное полотно.

Но фугаса не было. Вообще ничего не было.

И вот, наконец, они вышли к дворцу.

Дворец — один из летних дворцов шахиншаха — был построен на горном склоне, спускающемся к морю с уклоном градусом двадцать, и поэтому весь дворцовый комплекс с дороги был отлично виден. Архитекторы и ландшафтные дизайнеры не посадили здесь ни одного дерева, специально для того, чтобы ничего не затмевало красоту их творения. Дворец был полностью облицован каким-то белым материалом, от роскошной парадной лестницы и до последнего этажа. Как нереальное видение, он возвышался над грязно-бурым горным склоном, и по архитектуре он превосходил все, что до этого видели десантники. Больше он походил на италийские дворцы, строящиеся нуворишами на озере Комо.

Колонна остановилась, вертолеты кружились над дворцом, пытаясь понять, есть ли в нем противник. Наконец — после десяти минут бесплодного облета доложили, что противника там нет и следа.

Тогда, штаб приказал выслать разведку. Несколько машин под прикрытием брони на дороге, выведенной на прямую наводку и вертолетов, должны были сблизиться со зданием дворца и высадить десант, который должен был войти во дворец и занять его. Если там никого не оказывалось, следовало оставить здесь небольшие силы, а основным силам — продвигаться дальше по одиннадцатой дороге и пройти до ночи перевал.

С лязгом откинулся в сторону люк тяжелой БМП, впуская в душный и темный десантный отсек свет нового дня и дым городских пожарищ, доносившийся и сюда.

— Пошли!

Они вывалились из БМП, пробежали до первых ступеней лестницы и залегли, ощетинившись стволами. БМП, которая могла поднимать ствол своей пушки очень высоко, чуть ли не в зенит, бухтела двигателем, направив на дворец ствол скорострельной пятидесятисемимиллиметровки.

— Двигаемся! Пошли.

Прикрывая друг друга, они взбежали по лестнице почти к самому дворцу. Тут было большая, мощенная какими-то плитами черного цвета площадка, огражденная изящным легким забором. Татицкий, к этому моменту находящийся на последних ступенях не смог не обернуться и не посмотреть назад. Город и побережье предстали перед ним во всем своем жутком величии — курящийся дымами город, который они взяли и зачистили, разбитый порт со свороченными кранами и затопленными судами — видимо, исламисты думали, что если они затопят суда в порту, то это помешает русским. Дальше, в легкой туманной дымке, окутавший Персидский залив были видны проходящие несмотря ни на что фарватером, в этом месте близко подступающим к городу, танкеры. Корабли оперативной эскадры все же отвели вглубь залива после ночного чрезвычайного происшествия.

— Чо уставился, пошли!

Кто-то толкнул его — и вместе они, одним рывком преодолели площадку и подбежали к главным воротам дворца — высотой они были пять метров, сделаны из красного дерева, а ручки на них были то ли позолоченными, то ли и впрямь — золотыми…

Тактику городских боев уже все прохавали, потому один из десантников достал смотанный шнур, привязал к ручке двери, стравил метров десять, дождался пока все отошли — и дернул.

Двери просто открылись. В них не было даже замка.

Десантники осторожно, держа наготове оружие, вошли внутрь.

Это было что-то вроде зала — с витражными окнами, паркетом вместо ковров, картинами на стенах. Размеры его были огромны — хоть бал устраивай.

Было такое ощущение, что все просто испарились, по вине неведомого злого колдуна и оставили все это другим людям. Было непохоже, чтобы здесь кто-то что-то грабил — хотя вот те крест, грабить здесь было что.

— Разбиться на пары. Прочесать все. Ничего не трогать, свет не включать. О найденном докладывать — приказал кто-то из офицеров, и слова его гулко отозвались в большом, пустом зале.

Татицкому, и еще одному десантнику по имени Андрей достался первый этаж. Так особо и не разбираясь, они вошли в первую попавшуюся комнату, перед этим сунув туда зеркальце. Это было что-то вроде склада, все было уставлено стеллажами.

Прошли стеллажи — ничего. Везде — надписи на фарси.

— Эй, иди сюда! Я нашел кое-что!

Татицкий пошел на голос — напарник его стоял перед длинной батареей холодильников, их было не меньше двадцати штук, и они стояли в ряд, как в торговом центре. На каждом из них горел зеленый огонек — включено.

— Проверим?

Поручик не успел воспротивиться — напарник, не предпринимая никаких мер предосторожности, открыл дверцу.

— Ни фига себе!!!

Все полки были уставлены какими-то упаковками, на многих было написано по-русски.

— Та-а-к… Что это? Ага — красная рыба. Копченая! И в нарезке!

Забыв про осторожность, напарник зубами вскрыл взятую из холодильника упаковку, сунул кусок одурительно пахнущей рыбы в рот.

— Здорово!

— Э, а если это отрава?

— Да какая отрава! Зачем это надо — они что, специально в вакуумную упаковку запаивать бы стали? Попробуй, не пропадать же. Сухпай осточертел.

Татицкий взял упаковку и себе, открыл, попробовал — и в самом деле рыба. Ему попалась не красная — но вкусная, в каком-то желе.

Пока поручик подкреплялся рыбой — напарник успел проверить, что находится в еще нескольких холодильниках, потом открыл какой-то большой ящик — и застыл в изумлении.

— Ну надо же… Красиво живут!

В ящике ровными рядами висела колбаса в палках — ее, похоже, здесь делали, коптили в этом ящике, и подавали к столу свежей.

Напарник, орудуя ножом снял две палки колбасы и сунул себе в рюкзак, при этом как-то ухитряясь отправлять в рот и остатки рыбы. Потом деловито срезал еще две палки, протянул Татицкому.

— На, держи! Она сухая, копченая, не портится. В самый раз.

Поручику стало стыдно — все-таки он был русским солдатом, а в русской армии никогда не поощрялось мародерство. Но с другой стороны они никого не грабят, потому что хозяев нет, не отнимают последнее и берут ровно столько, сколько могут съесть. Наверное, это все же нормально, не пропадать добру…

Поэтому, он взял обе палки, уместил их в рюкзаке.

— Тут, похоже, одна жрачка хранилась. Хорошо…

На поясе у напарника, замигала огоньком вызова рация, он подмигнул, снял ее с пояса.

— Одиннадцатый на связи… нет, господин майор, мы на склад со жратвой набрели… все чисто, никаких следов. Есть!

Повесив рацию обратно, он сказал.

— Приказано двигаться дальше. И запомнить это место, какой-никакой, а приварок. Потом тщательнее посмотрим, что тут еще есть…

Вместе, они вышли в коридор — свет здесь горел, но только аварийный. Осторожно вскрыли еще одну дверь, сунули зеркальце…

— Кажись кухня… — прокомментировал напарник — здоровая…

Держа наготове автоматы, они вошли — кухня опасное место, в ней можно спрятаться, есть и ножи и электричество. Она и в самом деле была огромной, оборудование самое новенькое, сверкало хромом и оцинковкой.

Прикрывая друг друга, они прошли всю кухню. Никого нет, аварийное освещение от неизвестно где работающего дизель-генератора не может разогнать тьму. В кухне не было ни единого окна, дворец был построен так, что вспомогательные помещения находились как бы в скале, а господские, хозяйские — над ней.

— Кажется чисто — облегченно сказал напарник.

— Да…

— Эх, пожрать бы сейчас…

— Ты же только что жрал…

— Так это сухомятка. Какой смак. А вот сейчас плова бы навернуть. С бараниной. Я, брат, в Туркестане служил, там этот плов на каждом шагу готовят. Такая вкуснотища…

С этими словами, напарник заглянул в здоровенный, закопченный казан для плова, неизвестно как тут оказавшийся. Высотой он был полтора метра, подогревался горелками снизу.

— А это что такое…

Поручик Татицкий, настороженный внезапно изменившимся тоном напарника, подошел, сунулся в казан. То, что стояло на его дне злобно подмигнуло ему красным глазом…

День 07 августа 2002 года. День второй

Персидский залив. Эскадра — 17

— Господин капитан первого ранга, вас просят срочно пройти на пост связи…

Капитан первого ранга Вирен, правнук прославленного адмирала Вирена, геройски погибшего двадцать первом в бою с линкором HMS Rodney тяжело вздохнул. Ему не нравилось то, что сейчас происходило, ему не нравилось и то чем он сейчас занимался.

Так получилось, что Андрей Вирен родился в семье, где флотоводцами были прадед, дед и отец, дед дослужился до контр-адмирала, а отец — до полного адмирала, командующего Флотом открытого моря. Соответственно и у Андрея выбора, по какой стезе идти по сути не было — Нахимовское училище потом от гардемарина — и по всем ступеням флотской лестницы. Это в семье даже не обсуждалось, а у Андрея был не такой характер, чтобы взбунтоваться и послать всю семью в известном направлении.

Еще с детства у Андрея обнаружились способности к математике, в Нахимовском оказался неплохой преподавательский состав, но Андрей развивал свои способности и сам. К двенадцати годам он обнаружил, что может перемножить несколько трехзначных цифр в уме. Поэтому то он и пошел по минно-торпедной части — и то и другое требовало повышенных математических знаний и точного расчета. А сейчас, к тридцати восьми и званию капитана первого ранга он имел больше двадцати статей, опубликованных в специальных математических журналах, под псевдонимом естественно, звание кандидата наук и неоконченную докторскую по высшей математике.

Тем не менее — нельзя было назвать его плохим или слабым офицером, он с детства рос в офицерской семье и знал, как надо принимать решения, а дисциплинированный математикой ум помогал их принимать. В оперативном штабе семнадцатой эскадры он должен был заниматься минными постановками, чтобы прикрыть эскадру от многократно превосходящих сил вероятного противника — но только когда он дошли до места, выяснилось, что ставить минные поля на одном из самых оживленных в смысле судоходства уголков мира — смерти подобно. Россия все же была цивилизованной державой, и не могла допустить того, чтобы гражданское судно наскочило на выставленную минную банку, тем более что войны официально никому не объявлялось. В итоге, капитан первого ранга Вирен стал помогать контр-адмиралу Борису Евстафьеву, отвечающему за тыл и снабжение группировки, и тут его немалые математические способности и дисциплина помогли хоть как-то разобраться в воцарившемся бардаке и взять под контроль хотя бы важнейшие функции тыла — снабжение воюющих группировок боеприпасами и эвакуацию раненых. Увы, но тыл русской армии всегда был слабым местом, тут не хватало дисциплинированных, педантичных (и увы, не умеющих воровать) немцев.

В разговор адмирала фон Пильхау и капитана второго ранга Каляева он встрял случайно, просто видел и отца и деда ругающимися и вид брызгающего слюной на подчиненных адмирала не вводил его в ступор. Все думали, что под раздачу попутно залетит и он сам — но адмирал фон Пильхау вместо этого назначил его на важнейший сектор работы. Возможно, тут свою роль сыграло то, что адмирал фон Пильхау хорошо помнил отца капитана первого ранга Вирена и не решился обострять с сыном комфлота, тем более что он был ни в чем не виноват.

Получив назначение и ничего не понимая в разведке, капитан Вирен тем не менее сделал все как надо. Ночью он перелетел вертолетом на «Колчака», собрал штабную группу сектора, объяснил что произошло, и попросил их работать как раньше. Коротко ознакомившись с оперативной обстановкой, он назначил старшего и попросил выходить на связь сразу, как только произойдет что-то непредвиденное. Убедившись, в результате визита, что сектор работоспособен, он улетел обратно на авианосец, потому что работы скопилось выше ватерлинии, и получилось так, что назначая его на новую должность, от исполнения обязанностей по старой его никто не освобождал. В итоге получилось, что начальник сектора разведки мало того, что не имел достаточных знаний и опыта — но и был перегружен другими обязанностями, которые с него никто не потрудился снять. А сам капитан первого ранга посчитал неприличным обращаться с этим вопросом к адмиралу.

Сейчас, переделав самое срочное, он лег прикорнуть на кушетке и только заснул — как его примчался будить посыльный.

Накинув на плечи китель, он прошел за посыльным в каюту ЗАС, засекреченной связи. Один из связистов предложил ему трубку, он взял ее.

— Капитан первого ранга Вирен, слушаю вас.

— Это кап-три Кульницкий, господин капитан. У нас чрезвычайная ситуация!

По голосу своего подчиненного Вирен понял, что там и впрямь чрезвычайная ситуация.

— Успокойтесь, и докладывайте, что произошло.

— Господин капитан, усиленная десантная группа вышла к летнему дворцу рядом с шоссе и заняла его. Там, в одном из кухонных помещений было обнаружено устройство…

— Какое устройство? — не понял Вирен.

— Мы не знаем. Но в этом помещении и в соседних — повышенный радиационный фон.

Капитан Вирен выпрямился, вся усталость исчезла без следа.

— Приказываю эвакуировать всех из дворца, отойти не менее, чем на километр! Принять стандартные меры радиационной защиты всем наземным силам. У вас есть группа атомной безопасности, высылайте ее немедленно.

— Господин капитан, я осмелился уже выслать группу.

— Правильно поступили. Отдайте приказ готовиться к общей эвакуации из города. Немедленно!

— Так точно, господин капитан.

Капитан Вирен вышел в коридор, он хотел идти на палубу, к вертолету — но передумал. Пошел к залу боевого управления, он был в трех дверях от него.

— Где адмирал фон Пильхау? — спросил он у первого попавшегося офицера.

— Ушел отдохнуть.

— Куда?

— В соседнюю каюту… да не трожь ты его.

Не слушая, капитан Вирен прошел к соседней каюте, там ему путь преградил адъютант.

— Нельзя. Господин адмирал изволят отдыхать.

— Будите. У нас чрезвычайная ситуация.

— Сказано, нельзя.

Капитан Вирен помрачнел.

— Если адмирал не выйдет через минуту, я включу колокол громкого боя на корабле, понятно? Будите, немедленно.

Угроза возымела действие — через минуту к нему вышел зевающий адмирал.

— Вирен? Черт побери, в чем дело? Англичане?

— Никак нет, господин адмирал. Десантная группа обнаружила что-то в Летнем дворце. Возможно это ядерное устройство. Повышенный уровень радиации. Мне нужен приказ на общую эвакуацию из города.

— Общую эвакуацию? — адмирал непонимающе уставился на подчиненного, ему доложили что русские войска сломив сопротивление противника прорвались к одиннадцатому шоссе и наступают, а передовые десантные группы уже высажены за перевалом — вы что с ума сошли, Вирен? Город в наших руках!

— Этот город может превратиться в атомную топку, если мы немедленно не выйдем оттуда! Если это ошибка — все потом можно будет поправить.

— Вы сумасшедший, Вирен — снова зевнул адмирал — если кто-то узнает, что мы вошли в город и заняли его, потом испугавшись сбежали, потом начали брать его второй раз, мы просто станем посмешищем всего флота. Вы выслали группу специалистов?

— Так точно, но времени может быть очень мало.

Адмирал дружески хлопнул капитана по плечу.

— Я то думал… Вот когда станет понятно, что там такое, когда специалисты дадут заключение, тогда и будем разбираться. А пока — не порите горячку, Вирен. И будите меня только в том случае, если пойдут англичане.

Потом комиссия таки не смогла пройти к единому выводу относительно виновности адмирала фон Пильхау в случившемся. Наверное, это было невозможно. По сути, он был прав — ничем не подтвержденная информация, разве можно на основании ее отступить перед противником, оставить врагу целый город, который только что был большим трудом и большой кровью захвачен? Да и не успели бы эвакуироваться, все равно бы не успели…

Капитан Вирен, без портфеля с рабочими документами выбежал на палубу, подбежал к дежурному «Воробью», которые прошлым вечером перелетели с суши чтобы не гонять в качестве посыльных большие и дефицитные Сикорские.

— На авианосец — сказал он пилоту.

Пилот кивнул, добавил обороты двигателю…

* * *

Несмотря на приказ укрыться под броней, десантники сидели на ней. Грызли трофейную колбасу, передавая друг другу палку по кругу. Смотрели на дворец, откуда им пришлось сматываться со всей возможной скоростью — машины стояли так же на серпантине, только ниже…

— Не, так все таки, что ты там увидел… — спросил один из десантников, усатый крепыш, со смаком откусывая от палки.

— А я знаю? Штука какая — то. С красным глазком.

— Чупакабра что ли?

Недавно по синематографу крутили фильм про редких и вымышленных животных.

— Да пошел ты! Бомба это!

— А что так далеко ушли?

— Иваницкий… он у нас инструктор по химзащите, в нее тыкать начал прибором своим, а потом панику поднял. Командованию доложили.

Слово откликаясь на упоминание командования в одной из БМП открылся люк, из него высунулся капитан.

— Вы что, приказ забыли, сукины дети!? Быстро в десант!

— Сейчас, господин майор. Мы воздухом подышать выбрались…

— Быстро в десант и задраиться!

— Летят!

Все повернулись на крик и увидели, как со стороны моря идет большой, грузный вертолет Сикорского в сопровождении двух винтокрылых штурмовиков К-50М. Солнце уже прошло апогей и подсвечивало вертолеты сверху, они как будто висели в воздухе, подвешенные на солнечных лучах.

— Красиво идут.

Вертолеты прошли над колонной, потом штурмовики вырвались вперед, обошли здание Дворца и встали в круг, не зависая чтобы не был легкой мишенью. Тяжелый Сикорский неспешно прогрохотал над ними, подошел к дворцу и завис. Вниз полетели тросы…

А потом была вспышка. Такая — что они увидели ее сквозь стены…

* * *

Маленький Воробей дрогнул, поднялся в воздух, раскачиваясь в восходящих потоках воздуха от авианосца и от поверхности воды. Потом пошел вправо — там, на водной глади залива в тридцати кабельтовых стоял без хода десантный корабль Александр Колчак, с него в это время готовились взлететь два вертолета.

— Придется подождать пару минут, господин капитан — крикнул летчик — палуба занята! Сейчас нам ее расчистят.

Вирен в ответ показал большой палец.

Воробей зачем-то поднялся еще выше, была видна большая часть оперативной эскадры — авианосец, десантные корабли, стоящий ближе всего к городу огромный линкор. Они были как кораблики на бурливой, мутной весенней луже в Кронштадте, где они с флотскими пацанами любили играть.

А потом взошло солнце. Второе солнце, первое уже было и весело светило им всем с неба — а вот второе, волей злых и беспощадных людей взошло на земле, на самой ее поверхности. Капитан Вирен не смотрел туда в тот момент — иначе бы не уберег глаза, остался бы навечно слепым. Просто все это — корабли, водную гладь, их самих — осветило как-то сбоку ярким, почти что солнечным светом.

— Что это? — крикнул пилот, повернулся в сторону света — а-а-а-а…

Капитана словно обдало ледяной водой из таза, мурашки пошли по всему телу.

— Атомный взрыв!

Даже сейчас Вирен не потерял самообладания — он перехватил рукоятку управления вертолета, у выпустившего ее летчика, стараясь не смотреть на разгорающееся на земле атомное пламя, на поднимающуюся на горизонте гору огня, на стремительно несущуюся по земле ударную волну, сметающую все нам своем пути.

— Держись!

Взбесились все приборы — на единое мгновение, запищал тревожно зуммер опасности, все стрелки приборов показывали максимум, все индикаторы загорелись.

— Боже!!!

— Э-эм-и[670]!!!

А потом все приборы погасли и вертолет, крутясь как осенний желтый лист в порыве ветра — ударная волна досюда почти не дошли, но ЭМИ вывела из строя все приборы на по сути гражданском вертолете — полетел к воде…

Капитан первого ранга Вирен, придерживая вместо мгновенно ослепшего летчика бесполезную сейчас ручку управления, был спокоен до самого конца. Он просто смотрел на стремительно приближающуюся темную водную гладь и вспоминал молитву. Он не желал себе иной судьбы — было бы нечестно, если бы все кто остался там в городе сгорели — а остался жив. Прадед этого не понял бы…

В эту же самую минуту атомное взрывное устройство мощностью около восьмидесяти килотонн взорвалось перед наступающими от Каспия частями Каспийского фронта.

Эскадра была временно ослеплена и выведена из строя, моряки боролись с замыканиями, пожарами, восстанавливали питание по временным схемам. Адмирал фон Пильхау приказал всем кораблям дать ход и идти на Басру чтобы спасти то, что еще можно спасти. Все разведывательные аппараты, пилотируемые и беспилотные, находившиеся в этом районе погибли. Но и без них было понятно, что за земле разразился ад, а один из крупных портов этого региона перестал существовать в одно мгновение.

Потом установили, что именно капитан первого ранга Вирен, тело которого вместе с потерпевшим катастрофу вертолетом поднимут только через неделю, сделал больше всех, чтобы уменьшить ущерб. В городе остались живые, основной фронт ударной волны пошел все же выше и те, кто находился в городе и выполнил приказ находиться в технике и принять меры радиационной защиты — многие остались живы. Более того — живых нашли даже в той колонне десантников, которая отошла от дворца — все машины сбило ударной волной с шоссе, но тяжелый штурмовой танк или тяжелая БМП неплохо защищает от последствий ядерного взрыва. Тем не менее — в городе погибли семь тысяч русских солдат. Еще одиннадцать с лишним тысяч погибли на каспийском направлении — их никто не успел предупредить об опасности и мощный атомный взрыв оказался для них совершенно неожиданным.

Таков был Махди. Таково было зло, которое он нес в этот мир.

Часть 7

Если что-то страшно — иди этому навстречу.

Тогда не так страшно

А. В. Колчак

11 августа 2002 года

Российская Империя, Казань

Казанский Кремль

Кремль, крепость в центре города, его административный и политический центр, был в каждом городе России, построенном в средние века или даже ранее. Где-то, как например, в Новгороде Кремль был архитектурной достопримечательностью, объектом для привлечения туристов в город и не более того. Где-то, как в Москве — в Кремле жил губернатор какой-то области необъятной Империи. Особое место занимал казанский Кремль, кремль города, который по возрасту старше, чем Москва и Санкт-Петербург, который не является столичным — но занимает законное место в числе самых развитых и экономически значимых городов Империи. Города, в котором одновременно находятся штаб-квартиры компаний, контролирующих нефть Востока, и значительную часть исламского финансового капитала страны, который известен тем, что входит в проекты не за проценты, а за долю в бизнесе, и поэтому на нем держится половина российских инновационных разработок. Город, единственный в мире, где пересекаются две ветки стратегической железной дороги, ведущие с севера на юг и с запада на восток — это пересечение обслуживал железнодорожный терминал под Казанью, столь огромный, что он сам был маленьким городом. В казанском Кремле был не только дом генерал-губернатора — но и резиденция мусульманского духовного управления, духовно окормляющего шестьдесят процентов населения страны[671]. Казанский Кремль был единственный, не считая московского — который служил средоточием власти. И символом его были не только белые стены, высящиеся на крутом берегу — но и огромная мечеть с четырьмя минаретами, горделиво возвышающимися над Казанью и по вечерам — подсвечиваемыми снизу прожекторами. Пять раз в день правоверные собирались здесь на намаз, повинуясь зову азанчи.

Ближе к вечеру над казанским Кремлем, где была вертолетная площадка, завис вертолет. Это был обычный армейский тяжелый вертолет Сикорского, не машина особой авиаэскадрильи — а вертолет, принадлежащий шестьдесят шестой, лейб-гвардии десантно-штурмовой дивизии. По понятным причинам — все самолеты и вертолеты Особой авиаэскадрильи были поставлены на прикол, а Цесаревич, теперь уже император Николай Третий, правда еще не прошедший обряд помазания на царство, но уже принявший присягу гвардейских полков — пользовался вертолетом, приписанным к той дивизии, в которой он служил. По той же самой причине его сейчас охраняли десантники этой же дивизии. Уже три дня в стране действовал режим чрезвычайного положения.

Опытный летчик ювелирно посадил машину на площадку, предназначенную для вертолетов в полтора раза меньших по размеру, первыми из вертолета высыпали несколько десантников, организовав охраняемый периметр. Уже было известно о том, что исламские экстремисты после последних событий приговорили Августейшую семью к смерти, и рисковать никто не хотел, даже здесь. Императрица, которая была на поздних сроках беременности, и у которой случилась истерика, сидела безвылазно в Екатеринбурге, куда была тайно перевезена из Царского села, считавшегося уязвимой мишенью для террористов. Само Царское село помимо обычной охраны охранял десантный полк. Все спецслужбы отрабатывали ранее не встречавшуюся в реальности ситуацию «Атом» — возможное террористическое нападение с применением ядерного оружия. К двум болевым точкам на карте Империи — югу (Персия) и западу (Польша) стягивались все новые части, они стояли не в городах, как обычно — а по-полевому, рассредоточившись на местности и принимая все меры к тому, чтобы снизить ущерб от возможного ядерного удара. В стране был объявлен семидневный траур по погибшим.

Когда десантники обеспечили периметр — из вертолета вышел и сам Николай, сильно осунувшийся, с нездоровым блеском в глазах. За последнее время он спал урывками, проводил совещание за совещанием, встречался с людьми. Мало кто знал, что он лично побывал в Басре, прилетев туда на несколько часов — ближе к месту трагедии его не подпустила охрана, даже эта поездка была предпринята вопреки категорическим возражениям.

— Оставайтесь здесь — сказал он вышедшим следом десантникам, каждый из которых был вооружен автоматом и каждый из которых имел приказ не отходить от Государя дальше, чем на пять метров. Десантники отрицательно качнули головой — они имели приказ, и отменить его не мог сам Государь.

Устало махнув рукой, Государь пошел навстречу маленькой группе встречающих его священнослужителей.

Встреча состоялась в небольшой, причудливо для русского человека обставленной комнате, в одном из крыльев казанского Кремля. В комнате не было ни единого предмета мебели — только ковры и накрытый достархан. Достархан накрыли, не спрашивая Государя — он был гостем, а по местным традициям гостя следовало накормить, прежде чем приступать к делам — и отказ преломить хлеб принимался здесь за оскорбление.

Государь служил на Востоке — поэтому, хоть и с трудом, но он сумел расположиться перед достарханом с должным удобством, так, чтобы не затекали и не болели ноги — непривычному человеку это было невозможно сделать. Напротив него сидел среднего роста старик с длинной, седой бородой и черными, блестящими как маслины глазами. Несмотря на то, что этот человек был стар — ни в его облике, ни в его поведении не было заметно ни единого признака увядания, в свои восемьдесят с лишним старик был бодр и деятелен. В жестах и взгляде проскальзывала властность и непререкаемость — оно и неудивительно, старик был кади, судьей и входил в состав Совета Судей, в который входили известные и уважаемые всеми шариатские правоведы из Мекки, Медины, Багдада, Абу-Даби и Казани. Совет Судей был одним из высших органов уммы — мусульманской общины, он имел право судить правоверных и поступки их по нормам шариата, а решение его было прецедентом для нижестоящих кади. Каждый из кади был правоведом и специалистом по шариату, по меньшей мере, с тридцатилетней практикой. Этот старик был кади сорок с лишним лет, и знал еще Александра Четвертого Великого.

Первым делом подали чай, молоко и хлеб, старик знал, что русские не едят пищу всухую, и поэтому приказал подать чай к традиционной лепешке. Лепешку преломили натрое (один из десантников был в комнате, и как гость имел право на свою часть лепешки) и съели, запив очень крепким, почти дегтярной черноты чаем. Потом старик жестом приказал подавать плов — он не знал о вкусах гостя, но долг гостеприимства требовал накормить его досыта, и потому на стол подали плов: самое распространенное и популярное блюдо.

После того как плов съели — его брали руками из общего блюда в полном молчании — снова принесли чай и сладости. Чай Государь выпил — при его усталости глоток чая был совсем не лишним — а от сладостей отказался, сопроводив отказ традиционным поклоном, извиняясь и благодаря за еду. Старик поклонился в ответ.

— Мне сказали, что во всей империи нет человек более сведущего в вопросах веры, вот почему я хочу обратиться к вам за советами и разъяснением, Айрат-хаджи… — сказал государь.

— Люди, которые сказали тебе это, весьма польстили мне — сказал старик, обращаясь к Государю на «ты» по праву старшего по возрасту — в сущности, я не более чем скромный ученик на пиру великих мудрецов, да простит мне Аллах. Но долг заставляет меня ответить любому человеку, который обратился ко мне за разъяснениями по вопросам веры, и потому я возьму на себя смелость сказать тебе то, что знаю сам. Пусть сам Аллах будет свидетелем сказанному.

— Благодарю, Айрат-хаджи[672]. Вам известно то, что произошло и продолжает происходить в Персии?

— Известно, и сердце мое переполняется скорбью и горечью, оттого что нашлись люди, которые обольстили правоверных лживыми речами и бросили умму навстречу гибели. Аллах жестоко покарает этих людей, которые уверяют правоверных, что действуют от его имени, но на самом деле они безбожники, и действуют по воле самого шайтана. Горе, горе всем нам, если Аллах не остановит этих людей в их безумии.

— Но кто эти люди, Айрат-хаджи? Откуда они взялись и по чьей воле они действуют? Что от них ждать дальше? Я ничего не знаю об этом, я слеп и поэтому вынужден прибегать к помощи сведущих людей, чтобы предотвратить новую, возможно — еще более страшную трагедию.

— О том, по чьей воле действуют эти люди, я уже сказал — руку этих людей направляет сам шайтан, довольно смеющийся и наблюдающий за совершаемыми по его воле страшными злодеяниями и за страданием миллионов людей. Что-то касается того, откуда взялись эти люди… и что от них ждать… у тебя есть терпение, достаточное для того, чтобы выслушать и понять?

— Увы, запасы моего терпения сильно истощились за последние дни — но полагаю, сегодня его хватит.

— Тогда вы должны знать, молодой человек, что эта страшная ересь — ересь, связанная с Махди идет через века, и только один Всевышний знает, сколько злодеяний еще совершат фанатики и отступники на пути своем.

Старик посмотрел в глаза Его Величества, и убедился, что тот его внимательно слушает.

— Как ты считаешь, почему все кади выступили с осуждением Махди и махдизма и в поддержку тебе признали самозваных халифов действующими не по воле Аллаха? — вдруг спросил старик, совершенно изменив тему разговора.

Для Государя вопрос был неожиданным.

— Полагаю, чтобы не множилось зло? — осторожно предположил он.

— И поэтому, но не только. Прежде чем я расскажу тебе про раскол, про ересь и про исмаилитов — я бы хотел предостеречь тебя от ошибок, как я предостерег в свое время еще отца твоего, да будет рай ему наградой за праведный путь его, пусть он и не был правоверным. Это было давно, очень давно — но твой отец прислушался к наставлениям, когда посетил нас здесь, и наставления эти, полагаю, были в пользу и ему и всей умме. Потому то мы и считаем власть — праведной.

Старик отхлебнул чая, прежде чем продолжить.

— Когда ты будешь занимать престол… к тебе придут люди, и скажут что им недостаточно свободы. Сначала это будет проявляться в мелочах, но потом — если ты уступишь первый раз — они придут и попросят еще свободы, а потом еще и еще. В сущности, в самой свободе нет ничего плохого, и каждый человек должен быть в определенной степени свободен. Но опасайся излишней свободы, потому что она ведет к анархии, и прежде чем покуситься своей рукой на установления твоего отца, деда и прадеда — подумай не семь, а семь раз по семь — к чему это все может привести. Свобода — это как задвижка в оросительном канале, если ее открыть слишком широко — то вода иссякнет, а местность, ранее бывшая прекрасным садом, превратится в мерзкое и зловонное болото.

Эти люди попросят у тебя, прежде всего свободы говорить и проповедовать — но опасайся этого больше всего, потому что многие из них будут говорить и проповедовать ереси и зло, отбивая людей от уммы точно так же, как волки отбивают от стада барана, чтобы зарезать его. Излишняя свобода приводит к греху.

Старик помолчал, прежде чем продолжить.

— Не далее как вчера я выпорол розгами своего правнука, потому что он принес в дом сигареты и солгал, когда я спросил, где он их взял. Пусть ему есть шестнадцать лет — но принеся в дом сигареты и выкурив их, он совершил грех перед Аллахом, потому что в шариате существует хукм[673] на курение сигарет. Выкурив сигарету, он думал, что свободен — но никто из нас не свободен от Аллаха. Шариат запрещает сознательно причинять вред себе и другим людям, а, выкурив сигарету, мой правнук, несомненно, причинил себе этим вред. Кроме розг, он в наказание держал пост в течение двух дней, чтобы очиститься от запретного и примириться с Аллахом. В Казани есть поговорка: «Москва умная, Питер властный, Казань сильная»[674]. Если ты пройдешь по городу, то заметишь, что здесь нигде не продают спиртного и прочих хмельных напитков, и открыто не продают сигарет, чтобы люди не причиняли себе вред. Так вот — когда к тебе придут люди требовать свободы — они будут требовать свободы причинять вред себе и другим людям.

Молодой Государь кивнул головой.

— Я вас понял, Айрат-хаджи.

— Хорошо. А теперь вернемся к исмаилитам, потому что за тем, что происходит на Востоке стоят, несомненно, они. Я не сомневаюсь в том, что они получили помощь от других злоумышляющих, чтобы совершить то, что они совершили. Но да помилует Аллах тех, кто оказал им помощь, потому что исмаилиты исповедуют принцип такия, который позволяет им лгать, не испытывая стыда. Чтобы получить нусру, помощь — они, несомненно, солгали тем, у кого они надеялись ее получить и получили. Свои обещания они не выполнят, и более того — если они победят нас, то следующими будут те, кто в глупости своей оказал им помощь.

Старик снова отхлебнул из чашки, которую ему наполнили из старинного, медного чайника с длинным носиком, равно как и всем другим, находящимся в этой комнате.

— Так вот, чтобы понять, кто такие исмаилиты, следует обратиться еще к тем временам, когда был жил сам Посланник Аллаха, саллаху алейхи уассалам. В его жизни он смог объединить под своей рукой самых разных людей, самые разные племена, и направить их и их оружие на благие и угодные Аллаху дела. История говорит, что он взял себе девять жен, хотя это были исключительно династические браки и всю жизнь он любил только Фатиму. Когда же Аллах забрал своего посланника к себе — между его последователями разразилась постыдная распря.

Пророк Мухаммед, да пребудет он по правую руку от Аллаха, который был хатим ан-альбия, печатью пророков, не мог иметь в качестве преемника другого пророка. Однако, умме был нужен кто-то, кто бы возглавил ее на тех или иных правах и продолжим святое дело. Получилось так, что группа предводителей правоверных избрала Абу Бакра преемником посланника Бога — так это называлось. В переводе на арабский это звучит как «халифат расул Аллах», поэтому государство стало называться халифат — дословно «преемничество», а его главу стали называть халифом, точно так же как ты являешься наследным монархом. Три последующих халифа — Абу Бакр, Омар и Осман принадлежали к одному и тому же племени курайш, которое присоединилось к Посланнику Аллаха, но не было с ним в кровном родстве.

Раскол случился во время выборов четвертого халифа — им стал Али Аби Талиб, который принадлежал не просто к племени курайш — а к клану Бану Хашим, из которого происходил и сам Посланник Аллаха, он был двоюродным братом Посланника Аллаха и мужем его дочери Фатимы. Однако, он не пользовался поддержкой большинства правоверных, которые просто проигнорировали его назначение. Его же сторонники образовали партию Али, если перевести это на арабский — это будет звучать как «шиат Али». Эти люди говорили, что наследование халифата может вестись только по прямой восходящей линии родства Посланника Аллаха среди членов семьи Пророка «ахл-ал-байт», хотя сам посланник Аллаха никогда не претендовал на то чтобы утвердить свою власть как монархическую. Так возникла особая ветвь ислама — шиизм.

В свою очередь большинство в умме, считающее что наследовать должен, прежде всего, достойный, не только из семьи Посланника Аллаха — но и из семей его верных последователей, объединились вокруг Муавии Аби Суфйана, который был опытен в государственных делах и авторитетен. Он не развязывал гражданскую войну и гибельный раскол в умме, это сделали остававшиеся в меньшинстве шииты, доказывающие права своего ставленника на халифат. Продолжительное и постыдное противостояние, когда вопреки изложенному в Великой Книге запрету правоверные гибли от рук правоверных привело к тому, что появилась третье толкование Воли Всевышнего в вопросе наследования халифата — их называли хариджиты и они полагали, что любой достойный и уважаемый мусульманин вне зависимости от родства с Посланником Аллаха мог стать халифом. Закончилось это противостояние жестоким убийством Али.

На шестьдесят шестой год хиджры в Куфе последовало восстание аль Мухтара, впоследствии подавленное. Он предпринял выступление от имени третьего сына Али, единственного который к тому времени оставался в живых, Ибн-аль-Ханафии, которому к фамилии впервые была дана приставка Махди, и он был провозглашен восставшими единственным законным имамом, способным восстановить справедливость на земле и избавить угнетенных от тирании. Однако, это привело лишь к новому расколу в умме и потери части завоеванных ранее позиций. В те же самые времена шииты выработали понятие «имам» — покровитель и единственный правитель правоверных, единственный, кто может толковать Коран и шариат, и его смысл. А при имаме Ас-Садике (правдивый) шииты окончательно установили свою концепцию, включающую в себя теологическую концепцию имама, который являлся худжжат Аллах, представителем Аллаха на земле, подлинным имамов времени, подчинение которому является обязанностью всех правоверных. Имам мог и не править, то есть не быть халифом — но он обязательно должен был быть из Алидов, потомков убитого народом Али. Таким образом, халифат был отделен от имамата, а имам освобождался от непременной обязанности претендовать на трон халифа.

Старик хитро взглянул на Императора, сидящего напротив.

— Понимаешь, что-нибудь?

— Пока нет, Айрат-хаджи.

— Сейчас поймешь. У Ас-Садыка был дядя, некий Заид. Когда разрабатывались эти концепции, по сути примиренческие — он выступил против них, публично провозгласил необходимость в справедливом имаме на троне и вменил общине в обязанность смещение несправедливого правителя, возможно и вооруженное. Заидиты — последователи Заида, а на его сторону встали тогда многие создали два государства, одно — в йеменском королевстве, второе называлось Дайлам, и располагалась в прикаспийских провинциях, примерно там, где находится сейчас Тегеран.

Позже, после смерти Ас-Садыка в общине шиитов снова произошел раскол, часть встала на сторону старшего сына, Ас-Садыка Исмаила, провозглашавшего позиции близкие к позициям Абу-Хаттаба, а тот в свою очередь был близок к заидитам. Так сформировалось движение последователей Исмаила — исмаилиты, которые, по моему убеждению, и стоят за происходящим на Востоке.

Старик перевел дух, прежде чем снова начать говорить.

— Исмаилиты виновны во множестве вопиющих злодеяний, имевших место уже в те времена. Так в триста семнадцатом году Хиджры объявившийся из числа исмаилитов человек, называющий себя персидским Махди, прославился тем, что грабил направлявшиеся в Мекку для совершения святого хаджа паломников. Выступив во время хаджа, он захватил Мекку, ограбил и перебил многих, после чего осмелился выломать Черный Камень ал-хаджар ал-асвад из стен Каабы и увез его с собой в Ахсу, откуда он вернул его за огромное вознаграждение золотом. Он объявил грехом шариат и все виды богослужения, а также подверг поруганию всех имамов и пророков. Можно ли было придумать что-либо страшнее этого? И ведь история повторяется.

Когда произошло то, что произошло — Совет судей поручил мне, как человеку сведущему и беспристрастному разобраться в происходящем, дабы можно было вынести свое суждение. В течение нескольких дней я читал книги и разговаривал с правоверными, которым волей Аллаха удалось спастись. В этой истории много символов, и символы эти вопиют о большой беде. Прежде всего — это сам таинственный Махди, человек которого видели лишь избранные, и те, кого он допустил к себе — все они оказались не праведниками, но проливающими кровь ашрарами. Этот человек и поныне находится в дар аль-хиджра, тайном убежище, известным лишь избранным, и называет свое нахождение там сокрытием. В самом Тегеране зверствует, проливая кровь неверных и правоверных, не делая никакой разницы, высший совет, который исполняет роль халифа. Сам же Махди, по-видимому, претендует на роль имама и пользуется тем, что может находиться в сокрытии. Возможно, когда земля Персии и другие земли будут залиты кровью настолько, что не останется, куда поставить ногу — он выйдет из сокрытия, и провозгласит свой имамат, соединив в себе роль халифа и имама, и возможно он даже покарает тех, кто проливал кровь. Его правление и станет последними днями, как в это верят шииты. Последними днями.

— Но кто этот Махди? Вы можете хотя бы предположить, ведь этот человек не мог появиться ниоткуда?!

— Увы, могу. Никто не может прийти и объявить себя Махди, не имея на то права — он должен совершить что-то, что заставит всех поверить в то, что он является худжжат Аллах. Он должен как минимум происходить из Алидов и это должно быть доказано для правоверных. Вы помните, как звали погибшего на трибуне шахиншаха?

— Его звали Мохаммед, Айрат-хаджи.

— А как звали его жену?

— Шахиня Сорейя, Айрат-хаджи.

— Нет, не эту. Первую, что подарила ему двух сыновей.

Государь попытался вспомнить и не смог.

— Увы, но в памяти моей нет ее имени, к моему стыду Айрат-хаджи.

— А в моей есть. Ее звали Фатима, точно так же как единственную любимую супругу Посланника Аллаха! Вот тебе и первый символ.

— Я по-прежнему ничего не понимаю, Айрат-хаджи.

— Печально. Что ж, тогда поговорим о втором символе. Ты помнишь о заидитах, о которых я тебе рассказал? О потомках Заида, который ведет линию своего родства от Али, а следовательно — и от самого Пророка?

— Да, помню, Айрат-хаджи.

— Прекрасно. В свое время шахиншах Мохаммед, доказывая свое право на власть, потратил немало времени и сил на то, чтобы выяснить свою родословную. Ему важно было доказать свою принадлежность к Алидам, потомкам Али — потому что в глазах шиитов это давало ему несомненную легитимность его пребывания на троне. И он ее доказал. Он провел линию своего родства прямиком от Ас-Садыка Исмаила, старшего сына Ас-Садыка и основателя исмаилизма. Тогда мы, осуждающие шиизм в целом и исмаилизм в частности за то, что они сделали в прошлом и продолжают делать сейчас, не придали этому факту большого значения, считая, что шахиншах Мохаммед просто пытается утвердиться на троне. Но последовавшие за этим события заставляют меня задумать над тем, что шахиншах и впрямь мог быть исмаилитом и потомком Ас-Садыка. А это — дает ему возможность и несомненное право быть главой, пиром ордена исмаилитов, тайной власти Востока, власти, принесшей немало горя и бед.

— Но даже если это и так, шахиншах Мохаммед погиб, Айрат-хаджи.

Старик наставительно поднял палец.

— Да, погиб! Сначала я не верил в это, но потом, размышляя, и ища истину, я понял, что он и в самом деле погиб. Скорее всего. У него мог быть двойник, которого он подставил вместо себя на параде — но тогда события развивались бы по-другому. Видите ли, Ваше Величество — старик впервые назвал Государя этим титулом — у нас есть собственные источники информации, и немало правоверных устрашаясь того, чему они были свидетелями, и устрашаясь харама и ширка, рассказывают нам о тайнах. Махди существует, более того — он в течение длительного времени находился на территории западного и северного Афганистана, тайно встречаясь там со своими приверженцами. К нему неоднократно привозили полковников и генералов шахских сил безопасности, и они клялись ему в верности…

Государь не спросил, почему Духовное управление не поделилось этими данными с МВД — такой вопрос был бы неуместным, глупым и оскорбительным для собеседника. Никто не обязан ничем делиться, и если МВД не имеет таких источников информации, какие имеет Духовное управление, то это проблема непрофессионализма МВД, а не Духовного управления.

— И не только. Знающие люди говорят, что Махди не раз демонстрировал чудеса, которые не под силу простым смертным, и тем самым вызывал у правоверных веру в себя. Они уверяли, что его не раз видели в двух местах одновременно.

— Айрат-хаджи, а вы не могли бы сказать, как ваши люди описывали Махди? Какова его внешность?

— Совершенно непохожа на шахиншаха. Его описывают как молодого человека, не старше тридцати, роста чуть выше среднего, совершенно неприметного и одетого в типичную для афганских пуштунов одежду — широкие штаны, рубаха, теплая безрукавка. Этот человек по возрасту не старше тебя. Но дело даже не в этом. По словам знающих людей в последний раз Махди собрал у себя главных ашраров меньше месяца назад. О чем там говорили на этом нечестивом сборище — останется навсегда тайной, но, по крайней мере, один из ашраров вернулся с этого нечестивого собрания с немалым количеством золота, как будто его одарил им сам Иблис, довольный совершаемыми по его воле злодеяниями, количеством пролитой на землю этими людьми крови. А потом, за день до того, как гнев Аллаха поразил нечестивых правителей Афганистана, обоих в один и тот же день — он собрал своих сторонников, и рассказал им о том, что произойдет. И он сказал им, что это не единственные жертвы, которые будут принесены на алтарь гнева Его, и что скоро умрет еще один тиран. Получается, что он знал о том, что произойдет — но он никак не мог организовать это, иначе его сторонники знали бы об этом. Он просто сказал, что это произойдет — и это будет сигналом к всемирному Джихаду. Он сказал это, чтобы люди поверили ему — и когда это произошло, люди убедились в том, что рука нечестивца направляема свыше. Рассказать ему о том, что произойдет, мог сам Махди, больше некому…

— Получается, сам Махди организовал эти убийства? — недоверчиво спросил Государь — но этого не может быть, ведь…

— Принц Акмаль — коротко сказал старый кади, глядя в глаза Государю.

И государь не отвел взгляда, хотя сделать это было невероятно сложно, тем более под взглядом кади, одного из верховных судей. Но молодой Государь не отвел взгляд, он прямо смотрел в глаза человек, который был вдвое старше его, и неизмеримо опытнее, ведь кади — разбирают самые разные споры, и разбирать их они должны в строгом соответствии с шариатским законом. Молчаливое испытание это закончилось тем, что старый мусульманский законник… улыбнулся.

— Ты станешь хорошим правителем этого государства — сказал он — потому что веришь в то, что делаешь, даже если знаешь, что за сделанное кто-то осудит тебя. Это — хорошее качество, оно должно быть у истинного правителя, и люди с благодарностью вспомнят твое правление, как сейчас они вспоминают с благодарностью правление твоего отца и деда. Аллах улыбнулся, когда ты взошел на трон, при каких бы обстоятельствах это не случилось.

Государь кивнул, не зная, что сказать.

— Принц Акмаль — гореть ему в аду вечно был приговорен к смерти фетвой. Это был преступник, каких с трудом выносит земля, и все правоверные знали это. Он лгал, воровал, убивал, прелюбодействовал, он торговал наркотиками, оправдывая это джихадом, трудно даже сосчитать все злодеяния, которые совершил он сам, или вместе со своим братом. Хоть ты и не следовал фетве, когда отдал приказ уничтожить злодея — ты сделал благое дело, сохранив множество душ от всяческого харама. Ты правильно поступил, и даже не думай мучиться угрызениями совести.

— Но откуда…

— Откуда я все знаю? Правоверные тоже смотрят телевизор, Ваше Величество, и в этом нет никакого греха, как бы нас не пытались убедить в обратном те, кого мы называем гулат[675]. И никто не запрещал рабам Аллаха складывать в голове два и два, чтобы получить ответы на сокрытое тайной…

— Я не о том хотел спросить, Айрат-хаджи. Откуда вам стало известно все это, и точно ли, что было сказано именно про двух правителей Афганистана, которые погибнут, пораженные гневом Аллаха, а не про одного?

Кади нахмурился.

— Я не могу ответить на вопрос, отвечать на которые мне запрещает мой долг и опасения за судьбу других людей. Но сказанное я передал, точно — ими было сказано, что именно оба правителя Афганистана — и нечестивый Гази-Шах и не менее преступный брат его, принц Акмаль будут поражены Гневом всевышнего, а потом начнется переворот.

Государь пытался осознать услышанное. Не складывалось. Пусть король Гази-Шах погиб при таинственных и до конца не выясненных обстоятельствах от рук фанатика, причем непонятно как этот фанатик смог подобраться к королю и убить не только его — но и командующего британским экспедиционным корпусом в Афганистане. Пусть шахиншаха Мохаммеда убили либо собственные офицеры — заговорщики, либо фанатики-экстремисты, проникшие в армейские структуры. Но принц Акмаль то погиб в результате бомбового удара, нанесенного по основным точкам Афганистана, где торговали наркотиками и рабами! Это планировал он сам… и…

И посол Российской Империи Воронцов. Именно он обратился с предложением о проведении операции, которая должна была уничтожить врагов шахиншаха на границе…

Но ведь именно он, лично он развернул ее до масштабов, предполагающих нанесение удара даже по пакистанской территории! И знал об этом — ограниченный круг лиц!

Так что же получается среди этих лиц — предатель, агент Махди?

И получается, что о последних минутах жизни самого шахиншаха, и его сына, принца Хусейна они знают только со слов одного человека, князя Воронцова!

Нет, быть такого не может. Слова князя можно проверить, опросив эвакуированный из посольства персонал, тут все очень легко проверяется… Да и не может князь Воронцов быть предателем, просто не может. Это же Сашка, с которым они проводили лето в Одессе, с кем дрались лицом к лицу со шпаной, и потом улепетывали от городовых. Если предаст он — значит все, значит, пошатнулось что-то фундаментальное, что-то — на чем стоит Государство Российское, и это не красивые слова, это истина. Люди такого происхождения и таких титулов не могут предавать, не могут играть в двойную игру, потому как если они это делают, если они предают Родину и Престол — значит государство, держава превратилась в колосс на глиняных ногах, и при первом серьезном ударе оно рухнет, разрушившись на тысячу частей. Если предает потомственный аристократ и князь крови — значит общество и страна больны настолько, что уже не могут существовать, так как существовали раньше.

Но все равно — Сашку надо спросить и как можно быстрее, просто безотлагательно. Он может знать что-то, что позволит окончательно сложить картинку, понять, как могло произойти то, что произошло. И понять — как действовать дальше.

— Так кем же все-таки может быть Махди, Айрат-хаджи?

— А ты так этого не понял? Он может быть лишь тем, кто ведет свой род от Ас-Садыка и может предъявить доказательства тому. Он может быть лишь принцем крови и иерархом одного из тайных исламских орденов, иначе ему никто не поверит, и за ним никто не пойдет. Скажи, как звали сыновей шахиншаха Хосейни?

— Одного звали Хусейн, старшего, второго… Мохаммед, кажется.

Старик наставительно поднял указательный палец.

— Вот тебе и третий символ, самый страшный. По преданиям шиитов, вышедшего из сокрытия Махди будут звать так же, как звали Посланника Аллаха. Какова судьба юношей, которых ты только что мне назвал?

— Один погиб при перевороте. Второй — в Санкт-Петербурге, учится в Академии Генерального штаба. Он никак не может быть там, где люди встречали Махди.

— Второго зовут Мохаммед?

— Да, Айрат-хаджи.

— На твоем месте — я бы не был в этом так уверен. Шииты верят, что у сокрытого имама должны быть помощники. А коварство восточных правителей может обмануть кого угодно — но не меня. И тебя оно тоже обманывать не должно…

Государь окончательно понял, что хотел сказать ему старый кади. И ужаснулся.

— Могу ли я сделать что-либо для вас, Айрат-хаджи? Благодарность моя велика.

— Да, можешь. Огради людей от безумия, спаси, кого сможешь. Останови зло.

— Я сделаю все что смогу.

— Тогда… Аллах с тобой. Пусть ты и неверный, кяффир — но делаешь праведное, и Аллах поможет тебе…

Уже из вертолета Государь дал команду задержать — обязательно живым — младшего принца Хоссейни, учившегося в Академии Генерального штаба. В суете, в круговороте — так получилось, что никто и не вспомнил о нем, вначале хотели урегулировать кризис, и только потом — думать о преемственности власти. Но приказ — был отдан, и принят к исполнению слишком поздно…

11 августа 2002 года

Российская Империя, Санкт-Петербург

Суворовский проспект

Академия генерального штаба

Занятий в академии не было — обучение в академии Генерального штаба происходило, как и в любых других учебных заведениях, с сентября по июнь, лето было отдано на практические работы по рекогносцировке местности и практику в воинских частях. Но Академия работала — потому что преподавательский состав из тех, кто не ушел в отпуск, занимались делами, которые невозможно сделать во время учебного процесса: кто обновлял лекционный фонд[676], кто готовился к защите степеней в библиотеке, кто-то и книгу писал, потому что среди преподавателей было немало выдающихся военных теоретиков. Конечно же, как и в любом другом военном учебном заведении там был дежурный офицер.

Два экипажа Баварских моторных заводов пятой серии — их выпускали совсем близко, на заводе в Кенигсберге, и ими пользовалась СЕИВК, с визгом затормозили около главного входа в здание, шесть человек выбежали из них и бросились в здание, то и дело переходя на бег, сопровождаемые недобрыми взглядами немногочисленных, оказавшихся свидетелями этой сцены военных. Военные ненавидели и МВД и СЕИВК и считали для себя низостью каким-либо образом сотрудничать с жандармами. Жандармам, впрочем, на это было совершенно наплевать.

— Где дежурный офицер!? — накинулся один из ворвавшихся в вестибюль на часового.

— На втором этаже — струхнув немного, ответил поставленный сюда за провинность курсант — вызвать, господин…

— Не нужно.

Жандармы сунулись через вертушку, хромированную, доходящую по грудь — но она была намертво закрыта.

— В чем дело?

— Господа, без пропуска нельзя.

Жандарм достал пропуск в здание СЕИВК заодно с удостоверением.

— Это пойдет?

— Никак нет, это пропуск не к нам.

— Он прав, господа! — раздалось за спиной.

Жандармы повернулись — невысокий, белобрысый, молодо выглядящий полковник Генерального штаба с кожаным портфелем подмышкой смотрел на них.

— Порядок есть порядок, господа — сказал полковник — у нас особый пропускной режим, это объект, охраняемый по Уложению о сохранности тайн государственных и иных. А вы кто такие?

— Слово и дело государево!

На полковника это не произвело никакого впечатления.

— В таком случае, вам нужно вызвать сюда начальника первого отдела, он имеет привилегию проводить по своему пропуску посетителей. А сейчас господа… извольте посторониться, я спешу.

Вызвали начальника первого отдела — старший группы уже с трудом мог сдерживать свое раздражение, но понимал, что бессмысленно. Из Августейшей Семьи все мужчины здесь учились, и alma mater поддержат.

Спустился генерал Прокопенко, третий отдел, контрразведка. Китель накинут на плечи, да и сам виду… помятого. Видать, разморило на жаре то…

— Господа… — вопросительно уставился он на них.

— Поговорим в кабинете — отрезал старший.

Кабинет генерала находился на втором этаже, и обустроен был неряшливо и небрежно, видимо хозяин достойной офицера аккуратности мало внимания уделял. Оно и понятное дело — всем известно, что сюда дослуживать отправляют, до пенсии благо должность генеральская, а работы почти нет.

— Татищев, третий отдел — представился старший группы — мы хотели бы узнать местонахождение курсанта Мохаммеда Хосейни. Это дело государственной важности.

— Хосейни? — недоуменно уставился на них генерал — у нас нет такого, если память меня не подводит.

— Должен быть. Давайте проверим.

Жандарм, теряя последние остатки терпения, десять минут наблюдал за тем, как генерал Прокопенко бестолково тычется в разные директории справочной системы, потом терпение у него кончилось…

— Господин генерал, разрешите, я сам посмотрю.

Компьютерные программы, которой пользовались правительственные учреждения, делались на единой платформе, потому Татищев освоился в ней почти сразу и задал пофамильный поиск. Программа дала отрицательный результат дважды, после чего он тупо пялился в монитор минуты три, прежде чем сообразил, в чем дело.

— Господин генерал, а у вас есть специальные списки? Ну, курсанты, которые записаны под другими фамилиями, чтобы сохранить инкогнито, так сказать.

— М… есть несколько дел в моем сейфе.

— Разрешите?

Вскрыли сейф — старый, выкрашенный суриком бегемот с заедающим запорным механизмом. Дело принца Мохаммеда было на самой верхней полке, поверх стопки.

— Али… Сафиуллин — прочитал Татищев и, перенеся папку на стол, ввел в программу новую фамилию. Программа выдала результат, заставивший его похолодеть.

Гатчина! Рядом — Царское село!

— Благодарим за содействие.

— Э, а личное дело!? — крикнул вслед генерал.

Жандармы уже не слышали его — они бежали к выходу…

На выезде из города были пробки, поэтому до нужной им воинской части в Гатчине они добрались лишь через полтора часа. Место считалось «блатным» если использовать слова новояза, здесь проходили практику «приближенные особы», рядом — столица. Здесь их пропустили беспрепятственно, через пять минут они нашли заместителя командира части.

— Да здесь был… — сказал недоуменно майор в ответ на вопрос о курсанте от Генштаба, практиканте — изволят работать с документами. Половину штабной переписки изволили забрать и работают.

— Проживают где?

— Туточки… — майор показал на невысокое двухэтажное здание — для командированных выстроили, тут их у нас немало бывает.

— Панов, Гоглидзе — окна! — распорядился Татищев, Макарьян — останься на всякий случай здесь. Остальные — за мной!

— Да что произошло то? — удивился майор.

— Как можете охарактеризовать? — коротко спросил Татищев, когда они вчетвером вошли в подъезд.

— Как… черненький, тихий… по-русски хорошо говорит, даром что татарин. Вежливый… Работает много… из нумеров не показывается только что в штаб за документами и обратно. Он что — злоумышленник какой?

— Нет, отец. Просто поговорить надо. Где?

— Одиннадцатая…

— Ключи есть?

— Так у дежурного…

— Иди, принеси.

Когда они остались втроем, отпустив струхнувшего майора вниз, Татищев оглядел двоих своих подчиненных.

— Стрелять только в ответ. Оружием вообще не махать. Приказ брать живым, поняли?

— Так точно.

— Я первый иду. Тараки за мной. Белых остаешься у двери, страхуешь коридор.

— Так точно.

Вернулся с ключами майор, вид у него был несчастный — тоже до пенсии дослуживает, а тут на тебе…

— Куда дверь открывается?

— Наружу, ваше благородие.

— Разрешите…

Татищев перехватил связку ключей, расстегнул пиджак, чтобы при случае быстро достать пистолет. Тараки, чернявый, крепкий, носатый турок вежливо оттеснил в сторону майора, чтобы не мешал и встал следом, Белых встал еще дальше.

Жало ключа вошло в хорошо смазанный новенький замок почти бесшумно, Татищев повернул его — и почувствовал, как сработал механизм замка. Рывок на себя — и только в последний момент жандарм почувствовал, что полотно двери изнутри что-то держит. Но додумать, что может держать эту дверь, он не успел, он не был военным и не привык думать, что за каждой дверью может быть растяжка. Он успел еще распахнуть дверь — и даже на секунду увидел: комната, змеящаяся по полу леска с выдернутой чекой на конце и большой, красный газовый баллон, к которому умело прилажен стандартный запал от гранаты. Больше он ничего увидеть и понять не успел…

16 августа 2002 года

Константинополь

Аэропорт им. ЕИВ Александра Пятого

Константинополь, русский форпост на «другом» берегу Черного моря, город и русский, и не русский одновременно, вторая столица Империи. Двухмиллионный город, столица чужой, некогда одной из сильнейших в мире Империй. Взят с моря в одна тысяча девятьсот двадцатом году адмиралом Колчаком — это была первая в мире комбинированная операция в современном ее понимании, с задействование трех родов войск: флота, палубной, стратегической и морской авиации и морской пехоты. Город, который некогда был столицей Восточного Рима, город, несколько сот лет пребывающий под гнетом чужой веры и чужой религии. Город, взятие которого принесло русскому Императору титул Цезаря Рима[677], римского императора. Город, который снова стал христианским и более того — каждый год он на шесть месяцев становился столицей громадной Империи. Город, раскинувшийся по обоим берегам Босфора, помнящий свое прошлое, наслаждающийся настоящим и, в отличие от Багдада — не слишком то заглядывающий в будущее. Город, ставший основной стоянкой сил Флота Индийского Океана, где у далеко выдающихся в море причальных стенок военного причала ночуют крейсера, десантные суда и даже авианосцы. Истинно имперский, имеющий свое лицо город…

В восьмидесятые годы, после того, как два аэропорта, названные именами адмирала Колчака и Александра Четвертого перестали справляться с наплывом желающих посетить «Южный Петербург» — власти сделали решительный шаг. Аэропорт Александра Колчака стал военной базой, аэропорт имени Александра Четвертого был отдан под крупнейший в мире дирижабельный порт и терминал для особо важных персон. Новый аэропорт, названный именем недавно взошедшего на престол ЕИВ Александра Пятого строили четыре года — но в результате получилось нечто колоссальное. Десятиэтажные автомобильные стоянки, пять двадцатичетырехэтажных гостиничных башен, шесть терминалов и несколько десятков самых разных полос, включая полосу для посадки военно-космических самолетов, в мирное время используемую для приема самых тяжелых транспортников и пассажирских аэробусов. Аэропорт был построен прямо на берегу Мраморного моря и включал в себя еще и средних размеров универсальный порт. Это позволяло, прилетев на Восток на самолете тут же сесть на теплоход и отправиться дальше морем. Такое расположение аэропорта позволяло, и переваливать контейнеры, прибывающие морем на грузовые самолеты и дирижабли, которых отсюда отправлялось больше, чем пассажирских лайнеров…

Семнадцатого августа — был день Константинополя, он так и назывался — день Константинополя, потому что именно в этот день русские морские пехотинцы подняли русский флаг над Долмабахче, султанским дворцом на берегу моря, высадившись ночью со штурмовых лодок. Кто-то этот праздник праздновал, кто-то нет, годов до тридцатых, до окончательного замирения в этот день обычно начинались поджоги и погромы. Сейчас — это был просто праздник с театрализованным представлением, Константинополь, как и большая часть побережья, обрусела, и турки в смысле интегрированности в русскую жизнь напоминали тех же татар. Сегодня же, шестнадцатого августа была пятница — в Константинополе по традиции это был выходной день. Выходным обещало быть и воскресение — перенесли с семнадцатого — потому в аэропортах, на дорогах было не протолкнуться. Три дня отдыха в августе — кто-то с семьей едет в короткий круиз по мраморному морю, кто-то — садится на дирижабль и на черноморское побережье, ну а кто-то — в самолет, чтобы повидать семью в Санкт-Петербурге, Москве или Казани. Десятки тысяч людей считали время до отправки самолета или дирижабля. Пять человек считали минуты, отделяющие их от встречи с Аллахом.

В одном из бесчисленного множества вспомогательных помещений аэропорта, которое находилось на ремонте, и поэтому было пустым — сидели пять человек. Это были молодые люди, с курчавыми темными волосами и черными глазами, самому старшему из них было двадцать восемь, а самому младшему — восемнадцать. Они стояли на коленях и их лица были обращены к кибле[678], отметке, сделанной мелом на стене. Они творили молитву Аллаху, искренне ища его милости и бакакята[679].

Бисми Лляхи, таваккяльту Єаля Лляхи, ва ля хауля ва ля куввата илля би-Лляху. Аллахумма, ин-ни аЄузу би-кя ан адилля ау удалля, ау азилля, ау узалля, ау азлима, ау узляма, ау аджхаля, ау йуджхаля Єаляййа. Аллахумма, ин-ни аЄузу би-кя ан адилля ау удалля, ау азилля, ау узалля, ау азлима, ау узляма, ау аджхаля, ау йуджхаля Єаляййа…[680]

Все они родились и выросли в Российской Империи и были полноправными подданными Его Величества, все они ходили не в медресе, а в светскую школу, все они получили должное образование, трое из пяти работали, еще двое учились. Ни один из них не подвергался насилию со стороны государственных структур, а отец одного из них — даже был главным инженером на нефтеприисках, и мог себе позволить виллу на берегу Мраморного моря. И, тем не менее — все пятеро были фанатиками, готовыми отдать, не раздумывая свои жизни во имя торжества Халифата, принять шахаду и попасть в рай.

Это было новое поколение джихадистов. Эти — не помнили, что когда-то была независимая Османская Империя. Эти — не подвергались никакому насилию и не вставали на джихад из потребности свершить кровную месть по отношению к русскому государству или к отдельным подданным. Эти — не были нищими и не вставали на джихад из-за нищеты. Просто — они верили в то, что делают и считали, что поступают правильно…

Когда они сотворили положенное ду’а — заговорил Ахмед. Он был самым старшим из них — двадцать восемь лет, и он был работником аэропорта. Благодаря ему, и еще одному человеку, удалось пройти в закрытую зону и всем остальным. Ахмед был самым старшим из них, самым опытным — и каждого из оставшихся четверых он лично привел в исламский комитет.

— Братья мои… — сказал Ахмед — сердце мое переполняется от любви к вам, и ко всем моджахедам, что сейчас делают джихад против неверных. Время неверия, время покорности, время ширка и поклонения тагуту завершилось. Пришло время действовать. Мы все грешны, Аллах тяжело карает нас за наши грехи и грехи наших отцов. Наша земля, где мы когда-то были полноправными хозяевами — находится под пятой кяффиров, а мы все — для них рабы. Когда-то давно, полумесяц властвовал от южных морей и до большого северного океана — теперь на нас плюют. Все это — расплата, за асабию, за грех ширка, за трусость. Когда-то вся земля русистов была нашей — сейчас им принадлежит наша земля.

Но время сокрытия закончилось! Каждый из нас должен внести свой вклад, каждый из нас должен пролить свою кровь за совершенство таухида во всем мире, каждый абд’Аллах[681] должен принести и положить свою душу перед Господом миров, доказывая серьезность своей веры. Нас мало, но от нашей решимости умереть во имя Аллаха содрогнутся сердца миллионов, то, что мы сделаем — будет лучшим из ибадатов[682], как лучшим из ибадатов, самым угодным из всех является газават[683]. Я верю в вас, браться мои, в вашу силу и в вашу решительность и верю в то, что рано или поздно — я встречусь с вами в раю, где мы будем вместе с братьями, которых мы не знали, и которые, так же как и мы вышли и погибли на пути джихада. Аллаху Акбар!

— Аллаху Акбар!!!

Примерно через полчаса — небольшой тягач подкатил к борту 1–1–4 «Константинополь — Санкт Петербург» несколько больших контейнеров. В таких контейнерах, которые специально и формой и размерами подходили под фюзеляж самолета — на борт доставили вещи пассажиров, питание, и некоторые другие грузы, владельцы которых оказались достаточно состоятельными, чтобы раскошелиться на перевозку их именно таким образом. Водитель тягача отцепил поезд с контейнерами и покатил по своим делам — а через несколько минут подоспевший погрузчик и несколько уставших рабочих аэропорта — перегрузили в контейнеры в готовящийся к отлету самолет. Контейнеры были запломбированы. Еще один контейнер — был с продуктами для пассажиров, его поставили так, чтобы его можно было открыть с кухни.

— Алия! Алия!

Алия, одетая в форму «Северо-западных линий» восхитительная брюнетка, немного не дотягивающая ростом до модельного стандарта, всего сто семьдесят, но компенсирующая это безупречной фигурой 92–59–92 — обернулась на зов.

— Да, Владимир Дмитриевич…

Пожилой, в насыщенно-синей летчицкой форме первый пилот, Владимир Дмитрухин недовольно смотрел на Алию.

— Что с тобой сегодня?

— Нет… ничего.

— Трап уже убрали. Закрывайте, давайте быстрее, у нас окно десять минут.

— Да, Владимир Дмитриевич, сейчас.

Окинув в последний раз взглядом сверкающее стеклом и полированной сталью здание авиавокзала, Алия потянула за ручку — и толстенная дверь с легким шипением встала на место. Она повернула ручку, загерметизировав салон и законтрила ее, потом посмотрела на панель индикаторов. Индикатор помигал, затем загорелся зеленым — герметичность обеспечена.

Можно лететь.

Алия вышла в салон огромного, пассажирского двухпалубного экспресса, они летали между двумя столицами Империи каждые три часа, перевозя за раз четыреста десять пассажиров в трех классах: высшем, бизнес-классе и туристическом классе. Экономического класса — на этом маршруте не было вовсе, экономическим летали другими самолетами, другими авиакомпаниями.

Самолет был настолько большим и современным, что когда он был на земле — не было понятно, они уже начали выруливать или все-таки стоят на месте — но по едва уловимым признакам она поняла, что самолет уже сдвинулся с места, они выруливали на взлетную.

По рядам шли стюардессы, расспрашивали пассажиров, все ли в порядке, помогали пристегнуться, профессионально улыбались всем и каждому. Алия была старшей стюардессой, ей уже не нужно было этого делать. Одному Аллаху ведомо, сколько она шла к своей цели, и сколько ей пришлось вынести ради этого.

Лестница для стюардесс, которая вела с первого этажа самолета на второй, была по центру салона, там же располагалась самая кухня для высшего класса и салон отдыха для стюардесс — на этом самолете места было навалом, не то, что на старых моделях. Алия направилась туда, чтобы в последний раз вознести…

— Извините, сударыня…

Алия сбилась со своих мыслей, посмотрела на того, кто обратился к ней. Ну конечно… высший класс, как же иначе. Те, кто переплачивает за билеты впятеро, считают, что купили всех и вся и ее в том числе. Но тут…

Светловолосый мужчина, где-то между тридцатью и сорока — Алия отметила почти незаметные шрамы у бровей, чуть сплющенный нос, видимо, занимался каким-то видом рукопашного боя — доброжелательно и с интересом смотрел на нее из того роскошного кожаного чудовища, которое в высшем классе называлось креслом.

Мальчишеская улыбка. Пряжка ремня в руке.

— Не поможете?

Знакомая картина… с этого начинается.

— Да, конечно…

Алия наклонилась над креслом, застегнула ремень. Отметила, что в отличие от других приставал и донжуанов, которых в высшем классе всегда полно — от этого ничем не пахнет. Мужчины его типа предпочитают навязчивые, тяжелые, восточные ароматы — а от этого не пахло ничем, ни потом, ни чем-либо иным.

— Благодарю, сударыня…

Мужчина не стал звать ее «Алия», хотя это имя было написано на табличке с именем, приколотой к форменному жакету слева. Но его взгляд был вполне даже красноречив. Равно как и визитка, которую он небрежным, но точным жестом засунул в кармашек ее жакета.

— Сударыня, был бы очень рад увидеть вас в Санкт-Петербурге. Ваша улыбка лишила меня жизненного покоя раз и навсегда…

Алия внутренне содрогнулась от омерзения, но по-прежнему продолжала улыбаться.

— Я подумаю…

За занавеской, отделяющей салон высшего класса от салона для обслуживающего персонала, собрались уже почти все, самолет обслуживали двадцать две стюардессы, четырнадцать из них ублажали пассажиров салонов высшего и первого класса. Алия пристегнулась рядом с Тамарой, разведенной яркой грузинкой лет тридцати. Та по-дружески подтолкнула ее плечом.

— Красавчик…

— Ты о чем?

— О твоем блондинчике.

Конечно же… через прозрачную занавеску было все видно, в другой раз Алия бы поддержала тему, пусть ей было бы и неприятно… но не сейчас.

— Перестань нести чушь.

Тамара хищно усмехнулась.

— Марин, а Марин! Посадочный бюллетень у тебя? Ну-ка дай…

— Прекрати…

— Не обращая внимания, Тамара вчитывалась в схему рассадки пассажиров высшего класса.

— Та-а-ак… высший класс, место…

— Ну, прекрати… — почти со слезами попросила Алия.

— Место Три Б. Заказано и оплачено с корпоративной скидкой, Нефтяное общество Тер-Акопова, представительство в Константинополе. А что, подруга, неплохо… Я бы и сама, но если уж такое дело…

За спиной кто-то понимающе хихикнул.

Алие было мерзко… так мерзко, будто она вляпалась в дерьмо, не просто наступила — а упала в него, вывалялась с нем с головы до ног. Она пошла на это потому, что так нужно было для уммы — но все равно было мерзко, отвратительно, постыдно. Как они могут?! В авиакомпании на должности стюардесс подбирали как на конкурс красоты, помимо внешних данных требовались еще и не слишком твердые моральные устои… об этом никто не говорил вслух, но это было. Нельзя сказать, что кого-то заставляли… та же Тамара. Соблазнили, бросили, оставили с ребенком, а тут… высший класс, главноуправляющие, помощники управляющих, попадаются чиновники от четвертого класса и выше, потому что, только начиная с четвертого класса можно летать высшим классом за казенный счет. Можно удачно выскочить замуж, или немного подзаработать, подцепить богатенького прожигателя жизни, поработать гидессой по Санкт-Петербургу, переводчицей… или как там еще это можно назвать. А можно и просто — перемигнулись, пошли в туалет, которых в высшем классе аж целых четыре, и…

Только все это так мерзко…

Как же они так могут? Разве этого хочет Аллах? Разве так себя должна вести женщина? Распутничать, оголять ноги, руки, отдаваться то одному мужчине, то другому.

Русские говорят, что дали женщинам свободу — но разве нужна такая свобода? Русские говорят, что избавили женщин от притеснения — но разве в исламе есть место притеснению женщины? Разве не сказано: Наиболее совершенной верой обладает тот из верующих, кто отличается наилучшим нравом, а лучшими из вас являются те, кто лучше всех относится к своим жёнам.[684]

Но ничего… Скоро все изменится.

Когда самолет занял положенный коридор в девять тысяч метров, когда под крыльями Юнкерса было уже не верное море — а казачий юг России — Алия спустилась вниз, зашла на кухню — готовить еще не начинали, контейнер был нетронут. Взяла кусачки, скусила пломбу…

— Слава Аллаху… Мы тут чуть не околели… — сказал один их молодых муджахеддинов, выбираясь из контейнера.

— Перестань стонать, Али. И веди себя, как подобает мужчине и воину — второй моджахед, самый старший из всех передернул затвор автомата Калашникова — кто в салонах?

— Никого. Сопровождения нет.

— Ты уверена, сестра?

— Уверена…

— В кабине?

— Я провожу. Надо, чтобы пошел кто-то один.

— Я пойду.

— Ну, тогда… во славу Аллаха…

Один из моджахедов размахнулся — и ударил Алию по лицу…

Воздушных маршалов, сотрудников службы безопасности авиакомпании, сопровождающих самолет — в салоне не было. В Российской Империи никто и никогда не угонял самолеты. Взрывать — взрывали, не раз и не два. Но угонять — не угоняли никогда. Потому, что предъявлять властям какие-то требования, угрожая убить заложников — было бесполезно, заканчивалось это всегда одинаково, разным было только количество погибших.

— Что вы здесь… делаете…

Человек — имеется в виду неподготовленный человек — сталкиваясь со смертельной опасностью, погибает обычно из-за того, что принимает неправильные решения. А неправильные решения он принимает из-за того, что перед тем, как принять решение люди обычно обдумывают ситуацию — а тут их надо принимать мгновенно. Только профессионал, натренированный на уровне инстинктов, в подобной ситуации делает то, что нужно, потому что он не думает, реакция на все возможные ситуации им давно отработана и сто раз проиграна на тренировках.

Тамара, спускаясь вниз, чтобы взять шампанского, наткнулась на молодого человека, небритого, с короткой, крысиной бородкой и плещущимся в глазах фанатичным безумием. За ним на второй уровень поднимался еще один — и когда Тамаре в живот ткнулось что-то твердое — она инстинктивно схватилась за это руками.

Автомат бабахнул короткой очередью — и стюардессу отбросило на ступеньки. Террористы бросились по лестнице во второй салон, первый, кто выскочил — дал автоматную очередь в потолок, что-то заискрило.

— Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Не вставать! Не вставать! Сидеть! Сидеть! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!

Во втором ряду встал пожилой, лет под семьдесят человек.

— Как вы смеете…

Бабах!

Старика отбросило пулями на сидение, пассажиры закричали в голос.

— Молчать! Молчать, молчать, убью! — бесновавшийся террорист дал очередь в женщину, вышедшую из туалета в проход, просто потому что испугался — убью! Сидеть, убью!

— Дима, что там у нас…

Дверь из салона в кабину самолета не запирали, просто потому, что стюардесса принесет кофе, поесть, обе руки будут заняты подносом…

— Короткое замыкание на втором уровне! — резко сказал второй пилот, смотря на загоревшуюся красным контрольную лампу.

— Иди, посмотри…

Дверь открылась с пинка, террорист с порога выстрелил из пистолета во второго пилота, вышедшего из кресла — и его отбросило назад. Взвыли турбины, самолет дернулся так, что террорист едва не полетел с ног.

— Ты что… — первый пилот выровнял самолет, не попустил его срыва только за счет своего опыта — ты что делаешь, дурак?!

— Молчать! Во имя Аллаха молчать, убью! Убью!

— Дурак, кто самолет поведет? Кто самолет поведет?!

— Я поведу! Я поведу, с именем Аллаха! Молчи и держи курс! Молчи!

Алия выходила последней — ее ударили по лицу, под глазом наливался синяк — это чтобы все поверили, что она тоже — жертва террористов, а не член исламской террористической ячейки. Поднимаясь по лестнице, она взглянула в глаза Тамаре, которая была еще жива.

— Проститутка, тебя наказал сам Аллах! — Алия пнула умирающую Тамару ногой. Потом пошла дальше…

Человека со светлыми волосами звали Грегор Гольц — хотя билет у него был на имя чиновника десятого класса Григория Олсуфьева — и он был опасен. Он был опасен не меньше, чем алабай, среднеазиатская овчарка, разрывающая волков, чем некоторые виды сибирских собак, останавливающих лосей и медведей, он был опаснее всех четверых террористов вместе взятых. Сорок один год от роду, справлял службу сначала в войсках особого назначения, затем — в дворцовой полиции. После достижения срока выслуги — а он ее выслужил в тридцать один год — он ушел в частную сферу, и на данный момент занимал должность управляющего по вопросам безопасности «Нефтяного и Торгового дома Тер-Акопова». У него не было ни ножа, ни пистолета, ни автомата, ни снайперской винтовки — но сдаваться этот человек не собирался. Положив руки на затылок, как и все — он хладнокровно просчитывал варианты.

То, что кончится плохо — это, несомненно. Лететь им некуда, они над Россией, это не трансатлантический лайнер, он предназначен для того, что бы перевозить максимальное количество пассажиров за минимальную цену внутри страны. Стоит им где-то приземлиться для дозаправки, выдвинуть требования — и взлететь им уже не дадут, начнется штурм. Все они понимают, что им — конец, за террористический акт наказание может быть только одно — смерть. Империя не договаривается с террористами, тем более в таких обстоятельствах — на Востоке мятеж, в Висленском крае — мятеж… собственно, он как раз и выкроил день, чтобы слетать в Санкт-Петербург, найти старых друзей и кое о чем тет-а-тет переговорить. В составе жандармерии существуют группы «Волк» с территориальными отделами по стране, в Санкт-Петербурге их встретит отряд А — спецподразделение, подчиняющееся СЕИВК и занимающееся борьбой с терроризмом. Несмотря на то, что у этих — огнестрельное оружие — шансов при штурме у них никаких, максимум, что они успеют сделать — это пристрелят нескольких бедолаг, прежде чем сами отправятся к Аллаху… или куда там. Четверо — слишком мало, чтобы надежно контролировать огромный двухпалубный лайнер, даже если с автоматами. Тогда какого черта им надо?

Неужели…

Услужливая память подсказала — да, вполне возможно…

Тогда, десятого сентября прошлого года, последний самолет, который упал в Виргинии, САСШ — по подозрениям, мог направляться к атомной электростанции. Неизвестно, что там произошло, то ли самолет сбили, то ли сами террористы не справились с управлением, то ли граждане попытались захватить управление… да и неважно это. Если бы самолет упал на атомную станцию — беженцами бы стали миллионы, погибшими — десятки тысяч.

Атомная электростанция под Санкт-Петербургом — восемь атомных энергоблоков, четыре тысячника, два полуторатысячника, два двухтысячника, не только питает энергией север, но и экспортирует ее в Пруссию. Город Сосновый Бор, рядом столица Империи и Красное село. А ведь если они будут заходить на посадку на…

Грегор Гольц исподлобья посмотрел на террориста с автоматом Калашникова, медленно идущего по рядам. Он был к нему спиной, до него было метров десять. Сейчас?

Нет, не сейчас… Надо подождать. Пусть они понервничают, пусть они устанут и потеряют бдительность, пусть они расслабятся, стоя уже на пороге рая. Вот тогда…

В кабине, Владимир Дмитриевич незаметно для террориста нажал одну из кнопок. Она сообщала о том, что на борту чрезвычайная ситуация на землю во все ближайшие центры управления воздушным движением. Помимо этого — на земле теперь могли знать, что творится в кабине, потому что все разговоры в кабине пилотов теперь записывались и отправлялись на землю в режиме реального времени.

— Зачем ты это делаешь?! — летчик с трудом сдерживался, труп второго пилота, совсем молодого парня, лежал в проходе — тебя же убьют.

— Я приму шахаду — сказал молодой террорист — и попаду в рай. А ты в рай не попадешь. У Аллаха для русских свиней нет рая…

— Мне надо отлить.

Террорист — молодой, с неаккуратной, козлиной бородкой — остановился, уставился на сидящего в первом классе чиновника.

— Что ты сказал?

— Мне надо отлить… пожалуйста… мне надо в туалет.

Террорист захохотал, ткнул кяффира стволом автомата.

— Ссы в штаны, грязная свинья! Вы все грязные свиньи, все!

— Как вы можете!?

Террорист рассвирепел, ударил чиновника стволом автомата по лицу — раз, затем еще раз. В глазах его плескалось опасное, сумасшедшее пламя ненависти.

— Ссы в штаны кяффир, ну! Ты, сын шакала. Ба-бах!!!

Последние слова террорист выкрикнул, чиновник вздрогнул — и на его светло-серых брюках начало расплываться темное пятно.

— А-ха-ха… Свиньи! Вы все грязные свиньи, свиноеды! Среди вас нет ни одного воина, ни одного мужчины!

— Али!

Молодой террорист с автоматом и крысиной бородкой обернулся на зов. Брат Джавад махнул рукой. Али подошел.

— Что ты делаешь?

— А… тут один кяффир… они все трусы, он обоссался. Все в порядке, брат.

— Не кричи. И не сквернословь. Воистину, Аллах спросит с нас, и даже наша шахада не искупит все грехи, разве ты хочешь предстать перед Ним со скверными словами на устах и нечистыми помыслами?

Али испугался. Все-таки он был очень молод.

— Аманту би-Лляхи ва русули-хи.[685] Да простит меня Всепрощающий.

— Аллах, да простит всех нас. Будь осторожен.

Было просто омерзительно — чувствовать горячую, мокрую ткань, вдыхать омерзительную вонь, чувствовать нечистоту и унижение. Но это было нужно. Теперь он для него — всего лишь обоссавшийся от страха кяффир.

И пусть думает так.

— Рахья! Рахья! Во имя Аллаха, посмотри!

Рахья, которому было всего двадцать три года — подбежал к иллюминатору. Здесь, в первом классе, расстояния между сидения были такие, что можно было спокойно ходить по салону и подходить к любому иллюминатору.

В нескольких сотнях метров от самолета, держащего курс на северо-запад, висел остроносый, двухкилевой истребитель-перехватчик Гаккеля. Он был похож силуэтом на разъяренную кобру, его серый с хаотическими черными и голубыми пятнами окрас сливался с небом. Истребитель замер выше правого крыла Юнкерса, будто подвешенный к нему невидимыми нитями. Под крыльями висели ракеты…

— Они боятся нас… — сказал Рахья, стараясь унять, загнать как можно глубже в душу недостойный моджахеда страх, страх перед государственной машиной, перед Его Величеством и перед всеми его подданными, которым они четверо бросили открытый вызов — да… они боятся нас. Аллаху Акбар!

— Аллаху Акбар! — закричал Али, как будто пилот истребителя мог услышать его.

Человек по имени Грегор Гольц в последний раз взглянул на часы. Пора… до Санкт-Петербурга — тридцать минут, не больше. Ему понадобится десять… потом он перехватит управление… только бы эти ублюдки оставили в живых хоть одного пилота. У него была лицензия пилота легкомоторного самолета, но легкий Аист это одно — а двухпалубный Юнкерс — это совсем другое.

Штаны отвратительно намокли в паху, его сосед — и в самом деле какой-то чиновник — старался смотреть в другую сторону. И то лучше… — пусть не дергается.

Пальцы правой руки коснулись массивных часов в стальном корпусе, поползли вправо, нащупали чуть заметный выступ и зацепили его ногтем. Потащили на себя. Крышка часов начала смешаться, превращаясь в нечто наподобие сюрикэна, только необычного вида. Круглая пластина диаметром семь сантиметров с квадратным отверстием внутри, край заточен как бритва, несмотря на маленькие размеры — очень тяжелое. Назарэм, японское метательное оружие ниндзя, в отличие от сюрикена его намного проще прятать.

— Я хочу, чтобы эвакуация этого терминала была завершена через десять минут! Какого черта копаетесь?!

Полковник Павел Расторгуев, командир дежурной смены спецотряда А раздраженно смотрел на потеющего, слишком толстого для службы генерала МВД, стоящего перед ним навытяжку. Неофициально, звания чинов, приписанных к Собственной, Его Императорского Величества Канцелярии, считались на три звания выше, чем звания по любому другому ведомству, поэтому полковничье звание Расторгуева приравнивалось сейчас к званию тайного советника по гражданскому ведомству, генерал-лейтенанта по военному, вице-адмирала по флотскому и егермейстра Его Императорского Величества по придворному. Полковник Расторгуев недавно вернулся с шестимесячной стажировки в Форт Брэгге, где подружился с «Маленьким Биллом» — так близкие звали бригадного генерала, командовавшего спецотрядом Дельта. Маленький Билл сейчас по-доброму бы позавидовал тому, как его русский друг отчитывает старшего по званию генерала, начальника полицейского ведомства.

Кстати, было бы лучше, если бы этим делом занимался Маленький Билл и его Дельта… последний раз реальный штурм самолета у них был… он тогда еще не служил. Это в Северной Америке постоянно пытаются угнать самолет в Латинскую Америку, а то и в Африку, в России терроризм иного рода, самолеты здесь не угоняют. Но делать нечего — это их задача, им ее и решать…

— Но вещи…

— Какого черта? Гоните всех, вещи пусть оставят здесь, не создавайте давку!

— И-й-есть! — генерал, вспомнив молодость в чинах подпоручика, ринулся накручивать хвоста своим подчиненным.

Полковник Расторгуев подошел к стеклянной стене нового, четвертого терминала аэропорта, достал небольшой бинокль. Вдалеке, у самой кромки ВПП параллельно ей на высоте примерно метров пять над землей, шел тяжелый вертолет Сикорского с откинутой хвостовой аппарелью, из него, через равные промежутки времени прыгали люди со снайперскими винтовками, залегали на поле, занимая свое место в цепи. Люди со снайперскими винтовками занимали позиции на обеих диспетчерских башнях, на крышах ангаров, снайперов было так много, что на каждого террориста приходилось не меньше, чем по десять снайперских винтовок. Полковник не увидел этого — но он знал, что вон за теми двумя ангарами стоят три грузовика, на каждом из которых вместо обычного кузова укреплены широкие стальные штурмовые трапы. Люди в черных, огнеупорных костюмах и в титановых шлемах в последний раз проверяют свое оружие, занимают свои позиции — как только самолет приземлится, все эти машины выйдут на исходные, и люди на них будут ждать столько, сколько потребуется — минуту, час, день. А вон там, у трех желтых, четырехосных пожарных машин — суетятся люди в блестящих огнеупорных пожарных комбинезонах, и половина из них — отнюдь не пожарные. А у терминала, вон там — должны стоять несколько карет скорой помощи, и в трех из них — сидят совсем не врачи, пусть и в белых халатах. А…

Интересно — кто же все-таки это такие? И на что они рассчитывают?

Али шагал по проходу, между испуганными, жалкими свиньями, безбожниками и многобожниками, твердо помня о том, что войско муслимов всегда одерживает победу, потому что так сказал Пророк, а его устами так сказал Аллах. Он даже и не понял — когда умер.

Грегор Гольц хладнокровно пропустил Али рядом с собой и мгновенно, бесшумно встал из кресла. Правой рукой он зафиксировал автомат, левой — обхватил молодого террориста за шею и резко рванул на себя и влево. Шея с едва слышным хрустом сломалась.

Чисто. И без крови.

Опустив обмякшего террориста на пол, Гольц пошел вперед, подхватив автомат. К счастью — был четверг, самолет был полон и террористы не заставили всех особо важных персон переместиться из салона высшего класса в первый или даже эконом, если бы заставили — было бы намного сложнее. Пройдя между креслами, он вышел в соседний проход, зажав в пальцах правой руки заточенный назарэм. Террористы допустили еще одну ошибку — им надо было ходить бессистемно, переходить из ряда в ряд — а они ходили как часовые, один в салон высшего класса, другой — в салоне первого. Между первым и высшим классом была помещения для стюардесс, он проскользнул через них, дальше было что-то вроде тамбура. Автомат был в левой руке, подстраховка, можно было выстрелить навскидку, зажав приклад локтем — но лучше было не стрелять, черт его знает — сколько там еще этих, не может быть, чтобы не было еще двоих, а то и больше. Нужно все сделать тихо. Откинув стволом плотную штору, которая преграждала выход в салон первого класса, он увидел второго террориста, тоже с автоматом, он стоял к нему лицом и был очень удивлен. Понять, что происходит, террорист не успел — заточенный как бритва назарет пролетел метров десять и выбил правый глаз, террорист взревел от дикой боли, инстинктивно схватившись за то, что осталось от глаза. Гольц бросился вперед, прежде чем террорист сориентировался, он повалил его на пол, а потом убил, ударив стволом автомата в горло…

Кто-то истошно завизжал.

— Молчать! Молчать!

Второй автомат — оружие ни в коем случае нельзя оставлять без присмотра — назад его, за спину, на всякий случай. Теперь быстро вниз… вниз ведут две лестницы, в носу и посередине самолета, первая считается для пассажиров, вторая — для обслуживающего персонала. Он сшиб с ног одну из женщин — стюардесс, выскочившую на крик из своего маленького салона, ссыпался вниз по лестнице — и накоротке столкнулся с третьим террористом, он бежал к лестнице, видимо услышал, что наверху что-то неладное. Их автоматы смотрели друг на друга — но уровень подготовки был, конечно, разный. Дворовая шавка — пусть не раз битая, озлобленная на весь мир — и натасканный на кровавую добычу волкодав. Гольц успел упасть, грамотно упасть, на спину — и лежа дважды выстрелить в террориста. Автоматная пуля в салоне летящего на высоте самолета смертельно опасна, разгерметизация не щадит никого — но если стрелять снизу вверх, пуле нужно будет преодолеть еще и прочный пол между первым и вторыми уровнями, точнее даже потолок второго уровня и пол первого и еще техническое пространство между ними с различными проводами. Террорист рухнул замертво, под себя, Гольц уже бегом бросился в хвост самолета. Он не знал, сколько еще на борту террористов — и ему надо было обыскать туристический класс, чтобы не получить пулю в спину. Он ворвался в туристический класс подобно торнадо.

Никого!

Назад, назад. Быстрее.

По пути ему попалась стюардесса, та самая… с синяком, как пьяная… жаль девчонку… накрылся, можно сказать, плэнер[686]. Рявкнув «не вставать!» он двинулся дальше.

Пилотская кабина в этой модели Юнкерсов находится как бы между первым и вторым уровнями, снизу и сверху на нее ведут лестницы и перед собственно кабиной — есть что-то типа холла, примерно два метра на пять. Держа автомат на изготовку, Гольц одним прыжком проскочил лестницу и…

— Я его убью! Это пилот, я его убью!

Дверь кабины открыта настежь, буквально в метре от него — первый пилот, за ним — террорист.

— Бисми Ллахи!!![687]

Прежде чем ошеломленный террорист сумел осознать сказанное — грохнул автоматный выстрел, и на белую панель облицовки брызнуло красным. Первый пилот и террорист повалились одновременно.

Только идиот ведет в таком случае переговоры. Или тот, кому надо увольняться и идти работать сторожем. С террористами бессмысленно о чем-либо разговаривать, и не только бессмысленно — но и вредно. А Бисми Ллахи… не раз и не два бойцам спецназа удавалось застать террористов врасплох вот таким вот простым способом и выиграть именно ту секунду, которая решает исход схватки. Военная хитрость, не более.

Террорист был мертв, он был уверен в этом, потому что видел его мозги, стрекающие по перегородке. Перескочив через загромоздившего проход пилота, Гольц сунулся в кабину — но все что он там увидел — это еще один труп.

Пилот, шевелясь на полу, как раздавленная гусеница, пытался подняться. Самолет, судя по тому, что он еще не пикировал — был на автопилоте, но спикировать он мог в любой момент.

— Вставайте!

Пилот был мертвенно бледен… между сорока и пятьюдесятью… конечно, испытание не из приятных. Черт бы все побрал…

Гольц рывком поднял пилота с пола, хлестнул его по лицу — раз, другой…

— Что… что вы себе позволяете?!

— Достаточно?

Пилот потер горящую щеку.

— Да… кажется…

Внезапно он перегнулся пополам, и его вырвало, прямо на ноги, на брюки. Гольц молча протянул платок.

— Вы сможете посадить самолет?

— Не уверен…

Черт…

— Я проверю, что в салонах, потом приду и помогу вам. Мы сделаем это вместе, и все будет нормально. Их больше нет.

— Больше нет… — тупо повторил пилот.

Только бы не скатился в шок. Тогда — точно… земли нажремся.

— Идите на свое место! Быстро!

Они оба прошли в кабину, первый пилот не сел — а рухнул в свое кресло, не пристегнувшись. Хорошо, что он включил автопилот, иначе бы…

Соседнее кресло было занято, Гольц решил, что труп в кабине — не лучшее соседство для пилота, сажающего переполненный лайнер.

— Я сейчас вернусь. Это он его убил?

— Да… Митька…

— Они мертвы. Все мертвы. Они мертвы, а мы — живы. Пока — живы. Я сейчас приду.

Вытащив убитого пилота из кресла, Гольц повернул голову, чтобы посмотреть, куда поставить ногу, и…

Алия стояла в дверях пилотской кабины. Плотно сжатые губы, дикая ненависть в глазах — и две осколочные гранаты в вытянутых, подрагивающих руках.

У Гольца обе руки были заняты. Автомат был на груди, к груди его прижимало тело пилота. Они стояли и смотрели друг другу в глаза…

— Ла Иллахи Илла Ллаху…[688]

Первый пилот обернулся, недоуменно посмотрел на старшую стюардессу.

— Алия, ты…

Поняв, что происходит, понимая и то, что, скорее всего не успеет — Гольц сильным рывком попытался толкнуть тело мертвого пилота на обезумевшую стюардессу и прыгнуть самому, чтобы сбить ее с ног, или хотя бы накрыть гранаты собой. Но лимит везения, отпущенный ему на сегодня, был безнадежно исчерпан.

Он не успел…

Во имя Аллаха!

18 августа 2002 года

Западная Сибирь

Вертолет появился тогда, когда я уже перестал надеяться. Когда я начал сходить с ума в этом медвежьем углу, окруженном тайгой, куда нет даже дороги. Когда появилась мысль добраться до экипажа очередного вертолета, завозящего сюда припасы и…

И будь что будет.

Вертолет я узнал сразу — Сикорский-89 «Салон», антрацитно-черный, с золотистым двуглавым орлом на фюзеляже. Понятно, кого он должен был возить — но я не хотел заранее знать, кого он привез. Задернув штору, я начал готовиться…

Это был Цесаревич. Мой старый друг по детским играм, с которым мы вместе отдыхали летом, кадрили первых дам и дрались с хулиганами. Но я едва узнал его.

— Ты мне нужен… — то было первое, что он сказал мне, когда переступил порог моих комфортабельных апартаментов.

— Что произошло? — не обращая внимания на сказанное, спросил я.

— Посуда есть? — вопросом на вопрос ответил Цесаревич.

Я открыл шкафчик, достал два пластиковых стакана.

— Извини, только такая. Фарфора тоже нет.

Николай достал из внутреннего кармана своего старого, еще времен десанта кителя плоский шкалик Смирновской, разбулькал ее по стаканам. Один молча протянул мне.

Выпили — не чокаясь, я уже понял, что чокаться не стоит, что пьем за погибших. Осталось понять — за кого.

— Что? — спросил я.

— Отца больше нет — глухим, надтреснутым голосом ответил Николай, теперь уже Николай Третий, Самодержец Российский.

Ну и что тут сказать? А ничего и не надо говорить. Нет для этого слов. И утешения — тоже лишние. Утешения нужны дамам. Не русским офицерам.

— Как?

— В Варшаве. Самолет потерпел катастрофу при заходе на посадку. В стране мятеж.

— Опять?

— Да.

Вот это — дела… Поверить сложно.

— Что на Востоке?

— Все хуже и хуже. Уже десятки тысяч убитых. Смертники подрываются каждый день. Ситуация выходит из-под контроля. Штанников застрелился.

— Застрелился или застрелили? — уточнил я.

— Застрелился. Из-за этого мы остались с разведкой, работающей наполовину, причем в самый тяжелый момент. Как думаешь — он был предателем?

Я подумал.

— Нет. Скорее всего — нет. Его просто переиграли. Заставили играть по чужой партитуре. Это — британцы.

Цесаревич кивнул, мне показалось, что он меня не слушает.

— Что еще?

Николай помедлил, но потом все-таки ответил.

— Два самолета. Один взорвался над Москвой. Второй потерпел катастрофу на подлете к атомной электростанции под Петербургом.

— Дестабилизация — кивнул я, уже ничему не удивляясь — что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты возглавил военную разведку. Больше мне доверять некому.

Я покачал головой.

— Это будет ошибкой, какую мы в такое время позволить себе не можем. Нарушится преемственность. Половина офицеров ГРУ я уверен, считают меня предателем…

— Какое мне дело до того кем они тебя считают!? — вспылил Николай, но я поднял руку, прося дослушать до конца.

— Эти люди должны сейчас работать с полной отдачей. В это время мы не может себе позволить громить разведку, меняя весь персонал. Нужно обеспечить преемственность, разбираться будет потом. Пусть разведку возглавит кто-то из товарищей Штанникова, он лучше во всем этом разберется. И не забывай, что я действующий контр-адмирал флота. Для тех, кто работает в ГРУ, назначение контр-адмирала флота на должность директора будет воспринято как пощечина. Ты же помнишь, какие драки были между сухопутчиками и морскими, сами и дрались. В комендатурах места не хватало для всех задержанных!

Николай помедлил, но потом кивнул, признавая мою правоту.

— Что происходит? Мне сказали, что ты предупреждал о катастрофе.

— Что происходит… Поздно но все таки. Принц Хусейн не был британским агентом. Он не имел никакого отношения к делишкам своего отца, с его контактами с заговорщиками, с радикальными шиитами, с отрядами Хезбалла, со смертниками. Он был националистом — но с ним можно было иметь дело. Когда мы устранили его — шиитский фактор полностью вышел из-под контроля.

Николай снова кивнул.

— Почему они убили моего отца?

— Я так полагаю — все это звенья одной цепи. Все не случайно. Это — британцы, они играют игру и пока выигрывают. Их цель — сплотить всех против нас. Они играли в игру в Персии, чтобы восстановить против нас Североамериканские соединенные штаты. На стол их президенту ложились документы, подтверждающие то, что Персия готовит террористов-смертников, а Российская Империя передала ядерные технологии и курирует изготовление в Персии ядерного оружия, нарушая тем самым договор о нераспространении. Все это подсунули им британцы — потому что они знали о том что это правда, достоверно знали. Польша взорвалась, потому что это выгодно британцам. Война в Европе с перспективой втягивания в нее Австро-Венгрии, возможно Италии и даже Священной Римской империи. Будут новые провокации с целью разжечь поджар — и мы должны быть к этому готовы. Но убийство твоего отца… это что-то новое. Оно имеет какую-то цель, вопрос в том какую цель…

А и в самом деле — какую? Когда убивают отца…

Боже…

— Кажется, я понял. Возможны два варианта дальнейшего развития событий, причем развиваться они могут одновременно. Вариант первый — британцы представят доказательства о том, что Государь убит по твоему приказу… не перебивай! Второй… второй еще страшнее. Им надо было поставить тебя на трон. Знаешь почему?

— Почему?!

— Потому что ты нажмешь кнопку.

Несмотря на отличную звукоизоляцию салона вертолета, говорить шепотом все-таки было нельзя — работа двигателей была слышна, это было приглушенное гудение на высокой ноте. Зеленое море тайги плыло в иллюминаторах…

— Им нужен ты, потому что ты десантник и патриот! Они все просчитали! Психотипы, понимаешь! Твой отец закончил службу командиром экипажа стратегического бомбардировщика, они это знают! Его основные черты характера — это хладнокровие и расчетливость, он флегматик. Ты — не такой! Ты служил в десанте, твой девиз — «Никто кроме нас!». Ты кто угодно — но не флегматик! Поэтому ты нажмешь кнопку!

— Какого дьявола мне ее нажимать? — Николай так пока и не понял.

— Потому что другого выхода не будет. Мы же с тобой военные, учились войне — и мы оба знаем, что такое теория гарантированного взаимоуничтожения. У тебя есть ядерное оружие в количестве, достаточном чтобы сотню раз уничтожить все живое на земле — и у меня оно есть. Поэтому любые телодвижения чреваты. Северной Америкой руководит идиот! Возможно — алкоголик и психопат. Основное воздействие будет идти на него, и североамериканские спецслужбы не предпримут контрмер, они не считают британцев врагами.

— Я так пока ничего и не понял.

— Сейчас поймешь. Британцы убедили Меллона в том, что у Персии есть ядерное оружие и это — ядерное оружие русских! Они убедили его в том, что мы передали шахиншаху ядерные взрывные устройства, что мы несем за это ответственность. Я думаю, что в Северную Америку уже ввезли ядерные фугасы. Возможно — один, а возможно — и больше! Надо провести ревизию узнать, что именно могло быть у шахиншаха. После того, как эти устройства взорвутся — Северная Америка нанесет по нам ядерный удар! А мы — нанесем удар по ним! Ты нужен потому, что, увидев ситуацию, отдашь приказ о полномасштабном ответном ударе без колебаний.

— Но кому это надо?

— Тем, кто уверен в том, что ракеты не полетят в их сторону! Британцам! Они сдают свою бывшую колонию, стравливают нас, чтобы добиться взаимного уничтожения самых своих опасных конкурентов. Они делали это и уже не раз! Они ненавидят североамериканцев также как и нас просто они не говорят об этом.

— Но почему Меллон должен отдавать приказ об ударе по нам!? Десятого сентября этого не произошло!

— Десятое сентября произошло не случайно. Меллон окончательно свихнулся, он думает, что он мессия. Он открыто говорит о том, что общается с Богом. Он просто не может не ответить, если подобное произойдет второй раз. НОРАД — система раннего предупреждения о ракетном нападении — имеет ряд ключевых элементов на территории Британии, они имеют доступ к ее базам данных. Если они скажут североамериканцам что на них идет стая русских ракет — Меллон не задумываясь, отдаст приказ об ответном ударе! Тем более, после ядерного теракта. А потом ударим и мы — уже по-настоящему! Останутся только они!

Цесаревич посидел молча, видимо размышляя над сказанным — потом кивнул в знак согласия.

— Что ты собираешься делать?

— Надо остановить процесс в Северной Америке. Британцы не ожидают противодействия там, в этом — их слабое место. Мне придется обратиться к людям, из-за контактов с которыми меня сочли предателем! Мне придется воспользоваться помощью североамериканских спецслужб — иначе никак! Ты веришь мне?

— Да.

— Это самое главное! Можно приниматься за работу.

18 августа 2002 года

Санкт Петербург

Третий отдел СЕИВК

— Рад вас видеть в добром здравии, сударь…

И ведь в самом деле рад. Что же это за люди такие, откуда они берутся. Люди ли это?

— Я тоже рад, господин тайный советник.

Путилов улыбнулся — тонкой, острой как бритва улыбкой.

— Действительный тайный советник. Звание присвоено позавчера.

— Вот как? За какие такие заслуги, позвольте полюбопытствовать?

— За заслуги в деле обеспечения безопасности Государства Российского, я так полагаю. У вас есть другое мнение.

Интересно — он и в самом деле такой придурок — или просто притворяется?

— Хороши заслуги. Повторение «десятого сентября» менее чем через год после событий в Северной Америке. Гибель Государя.

Путилов покачал головой.

— Сударь, вы ищете ссоры?

— Ссоры? Помилуй Бог.

— И, тем не менее, я требую объяснений. Вами сказано слишком много, князь — и одновременно слишком мало.

— Мною сказано достаточно. После всего случившегося любой руководитель разведслужбы войдет с прошением на Высочайшее имя об отставке.

— Не мне вам объяснять, как это произошло. Военная разведка заигралась в игры. Под ее крылом и при прямом руководстве руководителя службы готовились террористы-смертники, незаконно передавались ядерные технологии, готовились никем не санкционированные боевые операции. Вы сами, князь едва не погибли из-за этих игр военных. Штанников застрелился, думаю этого более чем достаточно.

И в самом деле, не понимает.

— Господин Путилов. Я намекну — только намекну. Известные вам персоны в Багдаде, а скорее всего и не только в Багдаде ведут деятельность, о которой вы не можете не знать. Более того — вы ее прямо контролируете и направляете. Это — позор для русского офицерства. Все то, что произошло — произошло из-за вашей схватки с военной разведкой, за власть, за влияние, за бюджетные ассигнования. Британская и австро-венгерская разведки прекрасно воспользовались этим, они сидят на трибунах Колизея и хлопают в ладоши, пока мы рвем друг друга на куски как дикие звери. Я не могу осуждать ни вас, ни людей из Багдада, поскольку и сам когда-то занимался тем же самым — но отношение высказать могу. Мы с вами — вы, я, они — в дерьме по самые уши, и кровавые пятна на наших мундирах уже не отстирать. Разница между вами и мной — в том, что я понимаю, какое зло творим мы все — а вы это злом не считаете. Разница между нами и генералом Штанниковым — в том, что у него хватило духу застрелиться. Теперь давайте работать.

Оперативное время одиннадцать часов сорок одна минута

19 августа 2002 года

Где-то под Санкт Петербургом

Это тоже был бункер. В России, долгие годы готовившейся к войне их вообще было много, этих бункеров, их строили до начала девяностых, пока не решили что достаточно. Тогда, в начале девяностых призрак войны, призрак безумного ядерного апокалипсиса, когда сотни миллионов, даже миллиарды людей жили в постоянном страхе — он отступил.

Но теперь призрак вернулся, и безумная ухмылка его преследовала каждого из тех, кто собрался сейчас в этом бункере, расположенном под действующим цементным заводом в окрестностях столицы Российской Империи. Призраку нравилось питаться страхом людей, это была его пища, и сейчас он напитался впервые — впервые за много лет. Но ему это было мало — ибо сейчас боялись отдельные люди — а ему надо было, чтобы боялись, как и раньше — сотни миллионов. И процесс уже пошел…

— Господа, приступим.

Государю Российскому, получается, что еще новоизбранному Царю Польскому и Шаху Персидскому Николаю еще трудно давалась роль самодержца, он не привык к ней. Он честно готовился к ней, постигая самые разные науки, которые следовало бы знать Самодержцу. Но он был молод — моложе почти всех тех, кто собрался сейчас под землей, чтобы решить, возможно, самую большую проблему, которая вставала перед страной и перед престолом за последние пятьдесят лет. Он не был готов и ждал, что судьба подарит ему еще лет десять нормальной жизни, даст пережить любовную горячку и воспитать сына, чтобы потом, со спокойной совестью и холодной головой окунуться в дела государственные. Но судьба редко проявляет благосклонность — и сейчас Государь Николай Третий находился во главе старого, покрытого пылью стола, за его спиной красовался потускневшей позолотой двуглавый орел, а на него смотрели люди, сидевшие по обе стороны стола. Они смотрели на него, как на человека, который знает все и может решить любую проблему — и он не мог, не имел права признаться им, что не знает что делать, и что напуган. Да, да, он — русский офицер-разведчик, смело шедший навстречу смерти и ведший за собой людей был по-настоящему напуган, возможно, впервые в жизни. Потому что он был честным человеком, он понимал и осознавал меру ответственности, которая была возложена на его плечи. Тогда он рисковал своей жизнью и жизнями солдат его роты — сейчас же на нем лежала ответственность за все огромное государство, за империю. И, наверное — за все человечество и за его дальнейшую судьбу — тоже. При обмене ядерными ударами, спровоцированном безумцами, не выживет никто. Победителей не будет.

— Прежде всего, господа, хочу предупредить всех о том, что все, что здесь будет сказано и вами услышано, является государственной тайной и не может быть разглашено ни при каких обстоятельствах. Каждый должен понимать, какую ответственность принимаем на себя мы все. Обет вечного молчания — вот наиболее точное определение того, что мы должны принять на себя. Если кто-то не готов к этому, если кто-то не уверен в себе — тот может сейчас встать и выйти из-за этого стола, и никто его не осудит ни сейчас, ни в будущем. Итак, господа?

Все остались на своих места, только пожилой человек, в плохо сидящем, обсыпанном пеплом костюме, в очках с толстыми линзами, нервно сглотнул слюну.

— Хорошо. В таком случае — давайте представимся друг другу. Некоторые из нас незнакомы, а это недопустимо. Начнем с вас, сударь.

Невысокий человек, одетый в военную форму без наград, погон и знаков различия, довольно молодой, но с ранней сединой в волосах встал со своего места.

— Генерал от авиации Вавилов Константин Юрьевич, командование специальных операций, командующий.

— Спасибо, генерал, дальше.

Хорошо всем известный человек, среднего роста, начавший лысеть.

— Путилов Владимир Владимирович, Третье отделение Собственной, его императорского величества канцелярии.

Третий — высокий, худощавый, с татарской короткой бородкой без усов, с пристальным, липким взглядом.

— Тайный советник Ахметов Фикрет Факирович, несменяемый товарищ министра внутренних дел.

Тот самый профессор — он вскочил на ноги, слово боялся опоздать.

— Доктор физики, глава кафедры ядерной физики Санкт-Петербургского университета, профессор Вахрамеев Владимир Витольдович.

В голосе ученого было такое волнение, что счел необходимым вмешаться государь.

— Спокойнее, Владимир Витольдович, спокойнее. Здесь все свои и мы делаем одно дело. Ваш вклад не менее важен, чем вклад, который вносим мы все. Присядьте и успокойтесь.

— Благодарю, Ваше Величество…

Не было никого от ГРУ. ГРУ было ослаблено и находилось в опале. По моему мнению — напрасно, виновны всегда отдельные люди, но не ведомство в целом.

— Генрих Григорьевич Вольке, генерал-полковник, начальник штаба ракетных войск стратегического назначения — представился, не вставая, немец, сидевший рядом со мной и писавший что-то в блокноте. Я умудрился заглянуть мельком в блокнот и с удивлением увидел, что мой сосед решает какой-то шахматный дебют, расписывает ходы.

Настало и мое время. И что мне говорить?

— Александр Воронцов, контр-адмирал Российского Флота.

Надеюсь, звание то у меня не забрали, в принципе и не могли забрать это не так то просто.

Государь поднял руку, требуя тишины.

— Высочайшим повелением, с сего дня контр-адмирал Воронцов назначается министром без портфеля Моего кабинета и координатором оперативной деятельности всех специальных служб. Такова Моя воля, господа!

Молчание. Стремительно белеющее лицо действительного тайного советника Путилова — вот он то — как раз не ожидал. Любопытствующий взгляд профессора — он тоже заметил и сейчас переводит взор с меня на Путилова, стремясь понять, что происходит. Скрип карандаша Вольке — ему до этого нет никакого дела, он придумывает ходы на шахматной доске, чтобы изначально, уже в дебюте поставить противника в заведомо проигрышное положение. И все бы ничего — да только в проигрышном положении оказываемся сейчас мы. Нам сейчас надо рассчитывать не на то чтобы выиграть эту партию, господин Вольке — нам надо просто ее не проиграть.

— Ваше Величество? — официально обратился я к Николаю.

— Князь?

— Нижайше прошу простить меня — но я не могу принять это назначение, по крайней мере, до завершения операции.

— Почему же? — по голосу Николая не было понятно, раздражен он или просто удивлен — в Моей воле было назначить вас на эту должность, и Я сделал это, полагая, что так будет лучше для России, и вы самый достойный кандидат из всех Мне известных.

— Ваше Величество, я полагаю, мне следует принять более активное участие в операции, чем это виделось раньше. При этом мне придется находиться за пределами России, во враждебном окружении — и исполнять возложенные на меня Вашим назначением обязанности я не смогу.

Теперь Николай был точно удивлен.

— Вы полагаете, что вам непременно следует лично принимать участие в поисках? Исполнить работу могут и другие.

— Ваше Величество, увы. Никто другой не справится, нам нужны союзники и у меня есть человек, который может стать таким союзником. Ни с кем другим кроме меня на контакт он не пойдет…

— Вы предлагаете назначить другого человека?

— Нет, Ваше Величество. Я полагаю, что собравшихся здесь людей и принимаемых здесь решений вполне хватит для успешной координации действий различных служб в ходе проведения операции. После ее успешного завершения, полагаю, мы сможем вернуться к вопросу о моем назначении, если Вы соизволите к нему вернуться, Ваше Величество. В случае же, если операция закончится провалом — ничего уже не будет иметь значения.

Николай помолчал, обдумывая ситуацию.

— Воля ваша, князь. Приступаем.

Первым открыл папку, лежащую перед ним тайный советник Путилов.

— Господа, ситуация в Персии до сих пор остается крайне сложной и взрывоопасной. На сей момент, специальными поисковыми группами исследован ядерный центр в Исфахане, который, как мы полагаем, был основным объектом на котором, при попустительстве и прямом содействии некоторых должностных лиц из Атомэкспорта, аппарата военного советника и Главного разведывательного управления Генерального…

Государь снова понял руку.

— Не время для выяснения кто и в чем виноват, Владимир Владимирович. Этим займемся потом, сейчас главное — исправить то, что сделано. Продолжайте по фактам.

— Да, Ваше Величество. При обследовании территории ядерного центра было установлено, что общая мощность станции была занижена, подписанный приемо-сдаточный акт не соответствовал действительности. Один из реакторов станции частично работал на центр по обогащению урана, расположенный прямо на территории станции, в подземных укреплениях. Эта работа велась совершенно незаконно, при работе этого цеха нарушались все мыслимые нормы безопасности. Сейчас группа военных инженеров обследует всю станцию, решается вопрос о том, может ли она работать в дальнейшем.

— Что, все так серьезно? — поинтересовался Император.

— Более чем, Ваше Величество. Персы умудрились разместить подземные объекты чуть ли не под реакторными залами станции, это совершенно недопустимо ни по каким меркам и может привести к обрушению и чудовищной катастрофе со значительным выбросом радиоактивных веществ. Как рабочий вариант предлагается демонтировать установленное в подземных залах оборудование и залить все бетоном, чтобы не было пустот в земле. Исходное сырье — уран со значительным содержанием урана-238, как мы полагаем, незаконно поставлялся из Афганистана и обогащался на одной из пятидесяти центрифуг обогащения до чистоты оружейного урана.

Император улыбнулся.

— Владимир Владимирович, я позволил себе немного изучить вопрос. Обогащение урана — процесс сложный, трудо и энергозатратный. Всего пятьдесят центрифуг? Если верить книгам, нужно больше, по крайней мере, в десять раз.

— Позвольте, я выскажусь — поднял руку профессор Вахрамеев и, не ожидая разрешения, продолжил — Ваше Величество, в книгах дается общая информация, не учитывающая специфики. Я лично побывал на этом подземном объекте. Там стоят новейшие, сверхскоростные центрифуги, продавать которые строжайше запрещено — и, тем не менее, они там стоят. Их особенность в том, что для вращения используется магнитное поле, и поэтому процесс разделения урана на таких центрифугах проходит максимально быстро, требуя в пять раз меньше энергии, чем обычная центрифуга. Только благодаря таким энергосберегающим центрифугам мы конкурентоспособны на мировом рынке продаж, обогащения и очистки реакторного топлива. Второй фактор — это исходной сырье из Афганистана. Ваше Величество, Афганистан — единственная страна в мире, где есть залежи обогащенного урана, чья степень обогащения уже после извлечения из земли равна трем и даже пяти процентам. Обычный желтый кек[689], который имеется на рынке, имеет степень обогащения от 0,5 до 0,8 процентов. Использование афганского желтого кека и наших сверхсовременных обогатительных центрифуг позволило сократить время процесса и трудоемкость, по меньшей мере, в тридцать раз.

— Как же они достали афганский э… — с любопытством спросил Николай — британцы это что так просто продают?!

— Нет, Ваше Величество — ответил Вахрамеев — британцы никому не продают желтый кек с афганских месторождений. Только благодаря ему, им до сих пор удается при падающей добыче нефти и газа сохранять энергоэффективность и довольно низкую себестоимость электроэнергии. Их военная ядерная программа, как и наша, давно базируется на плутонии, а не на уране, и поэтому, весь свой желтый кек они перерабатывают в таблетки окиси-закиси урана и используют на своих объектах атомной генерации. Я просто не представляю, каким образом можно получить желтый кек с афганских месторождений без ведома британского правительства.

— Зато мы представляем — мрачно сказал Путилов — шахиншах Мохаммед просто продался британцам и получил за это в качестве платы ту желтую дрянь, которая была ему очень нужна. Нужна, чтобы превратиться из просто маньяка — в атомного маньяка, приставить нож к горлу всего человечества.

— Какой интерес во всем в этом был у британцев? — поинтересовался Ахметов.

— Самый простой, господин советник! Я не знаю точно, где искать ушедшие из Персии неизвестно куда подпольно изготовленные ядерные заряды — но точно знаю, где их искать смысла нет! Ни в Лондоне, ни в Дели, ни в Сиднее, ни в Торонто их нет!

— Что?!

— Фикрет Факирович! — сказал Государь — эту тему мы еще обсудим. Давайте не будем забегать вперед. Владимир Владимирович, вы считаете, что больше подпольных мощностей по обогащению урана в Персии нет?

— Я считаю, что они есть, Ваше Величество. Точно такой же подземный завод обнаружили под Тегераном, сейчас специальная группа специалистов РВСН и гражданских физиков-ядерщиков проводит сплошную проверку всех более-менее подозрительных объектов, на которых имеются энергомощности, достаточные для обеспечения процесса.

— Так точно — не отрываясь от своих умственных упражнений, сказал Вольке.

— Хорошо — согласился Император — как, по-вашему, сколько может быть таких тайных заводов, о которых мы ничего не знаем.

— Их может быть сколько угодно, Ваше Величество — ответил Путилов — работа по Персии и Польше, по сути, завалена. За внутренние дела отвечает МВД и Третье отделение, за внешние — ГРУ и отдел специальной документации. Польша и Персия оказались в подвешенном состоянии, поэтому и произошло то, что произошло.

— Это уже исправлено — устало сказал молодой Государь — и Польша и Персия являются русскими землями, на них живут много русских людей и еще больше людей желали бы жить в стране, где есть порядок и достаток. То есть — в России. Те ошибки, что допустили еще наши деды — мы исправим и не допустим больше, там, где поднялся русский флаг, он не будет никогда спущен, и я об этом прямо заявил. Продолжайте.

Про себя Николай подумал, что главу Третьего отделения придется менять. Пока не на кого, да и опасно — менять коней на переправе, но все равно о замене следовало подумать. Когда человек даже в такой ситуации, когда у всех над головами висит топор то и дело срывается на то, чтобы обвинить кого то в чем-то… Когда человек не может сдержаться и делает это, даже если Самодержец прямо сказал, что с виновными разбираться будет потом… Этот человек будет всегда оказывать деструктивное воздействие на общее дело и на команду людей, его выполняющего. Он идеально бы вписался в североамериканскую систему власти, где везде, где бы только не возьмись, действует система сдержек и противовесов — но в Российской Империи такого быть не должно. Страна постоянно должна двигаться вперед, она слишком велика, чтобы стоять на месте — и такие люди будут тормозить движение.

— Окончательно удалось установить, Ваше Величество, что весь оружейный уран, полученный на подпольных установках по обогащению, свозился в одно место, а именно — в сильно защищенный подземный ядерный центр в Натанце. Это был замаскированный ядерный центр военного назначения, никакие работы по гражданской тематике там не велись. Центр был защищен с земли и с воздуха. При штурме часть оборудования была выведена из строя, не удалось избежать радиационного заражения местности, но поскольку объект расположен на удалении от…

— Владимир Владимирович, короче, пожалуйста.

— Объект в настоящее время полностью под нашим контролем, проводится дезактивация местности.

Император кивком головы поблагодарил за доклад.

— Профессор, вы готовы нам что-то сказать?

— Возможно, господа… — профессор говорил совсем по граждански, неопределенно, что военных сильно раздражало — про объект в Исфахане Владимир Владимирович уже рассказал., не буду повторяться. Объект в Натанце. Там сейчас местность серьезно заражена, мероприятия по дезактивации силами военных, конечно, ведутся, но… несколько пятен с опасным для здоровья фоном пока остаются и это печально. Вчера я вел подобное совещание в Дубне, мы рассмотрели карту радиационного заражения местности, сделанную военными и данные по последним промерам радиации. Мы считаем, что там было что-то еще.

— Что же?

— Картина радиоактивного загрязнения не соответствует тем материалам, которые там находились. Даже обогащенный до оружейной чистоты уран такого загрязнения не даст. Мы считаем, что там, на объекте могли храниться незаконно туда доставленные топливные сборки, отработавшие свой срок в реакторе и поэтому крайне радиоактивные. Есть там и следы графита. На объекте пока работают только роботы, мы смотрели данные оперативной съемки и считаем, что нам повезло. Даже очень.

Государь попытался себе это представить — и не смог. Это просто не укладывалось в голове, на каком краю пропасти они стояли и продолжают стоять сейчас.

— Профессор, я так полагаю, что там готовили грязные бомбы? — спросил я.

— Именно, сударь, именно! — просиял профессор — вы понимаете, что это такое.

— Я имел дело с терроризмом, думаю, что и господа Путилов и Ахметов понимают, что такое грязная бомба. Бомба, которая при взрыве разбрасывает мельчайшие частицы сильнорадиоактивного вещества, делающие пораженную местность негодной для жизни на годы.

— На десятилетия, сударь! На десятилетия! Вы должны знать, что у ядерного оружия есть несколько поражающих факторов, из них основной — ударная волна. На проникающую радиацию приходится примерно десять процентов от суммарного веса поражающих факторов ядерного взрыва, а радиоактивное загрязнение местности и его продолжительность вообще учитывается слабо, хотя за последние годы мы сделали огромный шаг вперед в создании сверхчистых ядерных боеприпасов. Но это — оружие богатых, в то время как «грязная бомба» — оружие бедных. У нее совсем другое предназначение. В то время как великие державы воюют за территорию, и территория загрязненная долгоживущими изотопами им просто не нужна — террористам и мстителям нужна именно такая территория. Зоны отчуждения. Хаос. Непригодная для жизни земля, зараженная навеки — вот что нужно этим людям!

— Профессор, вы хотите сказать, что нам придется иметь дело не только с кустарно изготовленными ядерными боеприпасами — но и с грязными бомбами?

— Я думаю, что нет, сударь.

— Почему же? — заинтересовался и Император.

— Видите ли, господа… В отличие от обычного ядерного боеприпаса, «грязную бомбу» очень сложно скрыть. Она излучает радиацию даже в спокойном состоянии, причем фон будет такой, что его невозможно скрыть, и он опасен для здоровья. Для обнаружения такой бомбы достаточно даже армейских систем дистанционного зондирования местности, а обычный дозиметр рядом с такой бомбой просто взбесится. Ее слишком легко обнаружить, вот почему до сих пор не зарегистрировано ни одного успешного террористического акта с подобного рода бомбами.

— Сплюньте — недовольно сказал генерал Вавилов — накликаете еще…

— Мы немного уклонились от темы. Профессор, что еще вы хотите нам сказать?

— Да, господа. Наша научная группа, изучив все предоставленные нам материалы, считает, что на указанном заводе было изготовлено от двух до пяти ядерных взрывных устройств. Если не больше.

Новость для нас не была неожиданной — в сущности, мы все уже предполагали, что случилось нечто подобное. Но все равно, не знаю как у других — но у меня холодок по спине пробежал.

— На чем основываются ваши предположения профессор?

— Мы проанализировали по имеющимся данным мощность сборочного завода, количество изготовленного обогащенного до оружейной чистоты изотопа урана, мощность обогатительных установок…

— Но мы же не знаем, сколько еще может быть таких установок!

— Поэтому столь неточна цифра. От двух до пяти.

— То есть, после установления точного местонахождения и мощности других обогатительных заводов эта цифра может и вырасти?!

— Может, Ваше Величество.

В бункере повисла тишина — все переваривали новость и пытались представить — сколько еще бесхозных ядерных устройств могло разойтись по планете и в чьи руки они могли попасть. Желающих было немало, увы — но новый век не принес ничего кроме обострения существующих проблем и появления новых. Наркомафиози, анархисты, исламские радикалы. Террористические акты 9/10 в Североамериканских соединенных штатах были памятны всем, а рана, которую нанесли нам на днях, все еще кровоточила. Но это все, все то, что мы считаем воплощением ада на земле — детская сказка по сравнению с тем, что будет, если в руках террористов появится ядерное оружие.

— Советник Ахметов, что делается для обеспечения безопасности империи?

— Многое, Ваше Величество. На всей территории страны реализуется план «Поиск», введен усиленный режим досмотра грузов на пограничных постах. Ограничены полеты авиации, все это мотивируется необходимостью усиления мер безопасности после произошедших недавно террористических актов. Задействованы армейские системы сканирования местности на предмет радиационной, химической и биологической угроз, во всех крупных городах полиция переведена на усиленный режим несения службы, привлекаются подразделения казаков. Записано обращение к населению страны о необходимости усиления бдительности. Все ручные дозиметры, какие только есть на армейских складах, изъяты и сейчас выдаются личному составу полиции и казачьих сотен, проводится обучение их использованию. Готовится закупка современных дозиметров за рубежом, мы сейчас скупаем все дозиметры, какие только можно найти на свободном рынке.

— Профессор, этих мер достаточно?

Профессор раздражающе неопределенно пожал плечами.

— Возможно, Ваше Величество. А возможно и нет. Все зависит от удачливости — возможно, кто-то с дозиметров и пройдет рядом с местом закладки. Но есть еще одно обстоятельство, осложняющее поиск, Ваше Величество. Помимо самих устройств мы нашли на видеозаписях в Тегеране еще кое-что, что нас сильно озадачило. Пришлось даже попросить находящихся в Тегеране военных инженеров послать робот на исследования. Мы считаем, что изготовленные в Тегеране ядерные взрывные устройства для транспортировки грузились в герметичные, выложенные изнутри толстым слоем специального материала, включающего в себя свинец, контейнеры, для обеспечения безопасности транспортировки и невозможности обнаружения ядерного устройства системами сканирования. Сам по себе контейнер выглядит снаружи как стандартный морской двадцатифутовый контейнер. По нашим предположениям, он способен защищать устройство и обеспечивать невозможность утечки радиации в течение как минимум пяти лет.

— Разрешите, Ваше Величество? — привстал с места Ахметов.

— Прошу.

— Специальная группа департамента полиции в настоящее время проводит проверку всех подрядчиков, работающих на Атомстрой и занимающихся проблемами обеспечения безопасности транспортировки опасных грузов. Так же мы проверяем бухгалтерию самого Атомстроя. Мы считаем, что эти контейнеры были заказаны и оплачены вполне легально, как контейнеры для транспортировки опасных отходов. Есть возможность, что они были заказаны отдельной партией, потому что заказ нестандартный. Если мы найдем эти данные — то мы сможем узнать, сколько всего контейнеров было заказано, и сколько из них отсутствует. Таким образом, мы сможем установить, сколько именно ядерных взрывных устройств нам не удалось перехватить, и будем иметь зацепки для дальнейших поисков.

— Хорошо. Имеете что-то сказать, сударь?

Государь повернулся ко мне.

— Да, Ваше Величество. Я считаю, что опасность нам грозит совсем не оттуда, откуда мы предполагаем.

Путилов и Ахметов недоуменно переглянулись.

— Поясните.

— Я считаю, что вся эта операция ведется под прямым контролем британской Секретной разведывательной службы и основной ее целью являются Североамериканские соединенные штаты. Британцы как всегда собираются воевать чужими руками, они хотят сделать так, чтобы Североамериканские соединенные штаты напали на нас, а мы — на них. Под их контролем, правда опосредованным, находился и шахиншах Хосейни, они знали и о подпольных фабриках по обогащению урана, и об изготовлении ядерных взрывных устройств. Я считаю, что именно они подкинули шахиншаху идею о доставке ядерных устройств на территорию противника. Покойный шахиншах не был террористом, он был политическим деятелем с экстремистскими взглядами, он примерял на себя роль вождя всех мусульман и вышедшего из сокрытия двенадцатого пророка. Он понимал, что даже если он изготовит ядерные взрывные устройства — у него не будет современных средств доставки и он не сможет их тайно получить. Тогда то он видимо и решил доставить устройства в страны, которые он считал вероятными противниками заблаговременно, чтобы потом иметь возможность шантажировать и угрожать. В эту картину хорошо вписываются и вскрытые лаборатории по экспериментам над сознанием — шахиншаху нужны были преданные агенты. Такие, которые по получении условного сигнала не колеблясь, взорвут ядерные заряды, даже понимая, что при этом не уцелеть и им самим. Я уверен, что одно или несколько устройств находится на территории нашей страны — но время у нас еще есть, потому что оно не готово к немедленному подрыву, потому что некому отдать приказ. А вот те устройства, что были ввезены на территорию Североамериканских соединенных штатов, скорее всего, находятся под контролем британской агентуры и будут взорваны в самое ближайшее время.

Николай, ни слова не говоря, обвел взглядом стол, приглашая высказываться.

— Ваше Величество, я считаю, что это не более чем домыслы — на грани допустимого сразу же высказался потерявший осторожность Путилов — все эти слова не подкреплены ни единым вещественным доказательством. Что вы предлагаете, сударь — вместо того, чтобы защищать свою страну, защищать чужую?! Для чего шахиншаху было нужно шантажировать Северную Америку, какой у него там интерес?! Он собирался предъявить ультиматум нам, требуя независимости и вывода войск. Возможно, британцы ему помогли бы в этом, даже наверняка помогли бы. Но при чем тут Северная Америка?!

— Сударь, вы слышали о проекте «Пламя»?

— Что еще за проект?!

Я повернулся к Вольке.

— Генрих Григорьевич, вы должны знать…

Вольке покачал головой.

— Они не посмеют. Не те времена. Это страшилка и не более того, таким образом Фолсом пытался сломить нашу волю и у него ничего не удалось.

— Господин Вольке, мы слушаем вас. — сказал Николай.

— Хорошо… Это началось в восьмидесятом, как только Фолсом пришел к власти. Вы знаете, Ваше Величество… у нас в РВСН есть специальная лаборатория, занимающаяся психологическими проблемами. Понимаете… когда человек длительное время контактирует с боевыми ядерными зарядами и сих носителями… это не может не вызвать изменений в психике. Я сам сталкивался с этим во время службы — сидишь в бункере контроля старта, над головой метров тридцать, а то и больше… и вдруг тебе кажется, что в комнате мышь. Или изделие с тобой разговаривает. Неприятно, и очень опасно. Подрывает готовность к немедленному ответу, только представьте, что получится, если оператор контроля старта сойдет с ума. Так вот — эти же ученые, которые нам помогают, проанализировали психическое состояние Фолсома — дистанционно, конечно, вызвать его на психологический осмотр было нереально, и заключили что Фолсом психически неуравновешенный человек с зачатками магнии преследования. Кроме того, нам уже тогда достоверно было известно, что Фолсом принадлежит к раскольнической секте «христиан последнего дня» и вполне допускает возможность ядерной конфронтации.

В восемьдесят втором нам стало известно о проекте «Пламя». Это затеяли несколько человек в окружении Фолсома, такие же раскольники и фанатики, скорее всего к проработке вопроса подключили и РЭНД — корпорацию. Суть проекта заключалась в кардинальном изменении приоритетности целей для ядерного удара. Классическая схема распределения целей выглядит так: целями первого приоритета являются шахты баллистических ракет, аэродромы базирования и подскока стратегической авиации, порты, где базируется флот. Оно и понятно — необходимо максимально снизить возможности противника по ведению боевых действий и по нанесению ответного удара. Только целями второго уровня являются гражданские объекты, причем среди них приоритет отдается не городам, а опять-таки плотинам ГЭС, крупным территориально-производственным комплексам и тому подобным объектам. Те же, кто разработал проект «Пламя» изменили приоритетность целей. Теперь основными целями стали все крупные города. Фолсом и его люди заявили нам, что в случае, если на территории САСШ взорвется хотя бы один ядерный заряд — они сожгут наши города. Они знали, что в ответ мы сожжем их страну, что мощности неподавленных средств ответного удара хватит, что бы сжечь весь мир и привести к концу человеческую цивилизацию. Они знали о теории ядерной зимы — но им было все равно, потому что они были фанатиками, искренне верящими в то, что страшный суд — это ни что иное, как ядерная катастрофа. Но Ваш отец, Ваше Величество, узнав об этом — не сломался и не запросил пощады. С тех пор как мы узнали это — мы максимально ускорили работы по созданию высокоскоростных средств доставки, а также замаскированным платформ-носителей. В восемьдесят третьем на рельсы встал первый БЖРК — боевой железнодорожный ракетный комплекс, который на вид почти не отличишь от обычного поезда. В восемьдесят шестом был проведен первый пуск БРВБ — баллистической ракеты воздушного базирования, запускаемой из контейнера, сбрасываемого с обычного транспортного самолета, не обязательно даже военного. В девяносто втором состоялся первый успешный запуск «Метеорита» — гиперзвуковой крылатой ракеты воздушного базирования, развивающей в полете скорость в пять скоростей звука. Мы нацелили несколько таких ракет на Вашингтон и ответили им, что они могут сгореть в ядерном пламени через десять минут после того, как будет принято решение их уничтожить. После этого они заткнулись и больше никогда не заговаривали о проекте «Пламя». Не думаю, что они осмелятся заговорить в таком тоне с нами сейчас.

— Вот теперь — как раз и осмелятся. Во главе Североамериканских соединенных штатов — бывший алкоголик и психопат. Он тоже вовлечен в деятельность какой-то секты, благодаря чему и бросил пить. Не исключено, что эта та же самая секта, что в свое время пригрела Фолсома, североамериканцы вообще очень уязвимы для таких вот дьявольских сект. Совсем недавно у них случились беспрецедентные террористические акты, в Нью-Йорке рухнули башни — близнецы Всемирного торгового центра. После этого Меллон стал еще больше одержимым идеей мессианства, он в открытую говорит, что разговаривает с Господом и внимает его советам. Если в стране произойдет ядерный террористический акт — ему придется либо уходить в отставку, либо нажимать кнопку. Что из этого, как думаете, он выберет?

— Почему он будет обвинять в произошедшем нас? — спросил Ахметов — Североамериканские соединенные штаты ведут войну в Мексике с наркокартелями и анархистами. Как они смогут установить, какого происхождения взорвавшееся ядерное устройство?

— Они уже об этом знают, сударь.

— То есть? — не понял Ахметов.

— Досье на ядерные центры в Персии положили на стол Меллону несколько месяцев назад. И все наши игры, с участием Штанникова и Атомстроя — все это давно известно как британцам, так и североамериканцам.

И снова наступила тишина. Такая, что слышно как падает пылинка на поверхность стола.

— Вы понимаете, о чем говорите, сударь? — тихо спросил Путилов.

— Да, сударь.

— Откуда у вас эта информация?

— Не могу сказать. Все что я мог сказать — я уже сказал.

— Князь, вам известны правила? — спросил Путилов — отказ сообщить источники получения информации для ее перепроверки делает вас подозреваемым в государственной измене. Таковы правила, и не я их устанавливал.

— Я это знаю.

Хлопок ладонью по столу Николая был не слишком громким — но все вздрогнули.

— Господа — сказал Император — прошу вас запомнить Мои слова, и не возвращаться к этому вопросу более. Князь Воронцов — один из немногих людей, которым Я доверяю безоговорочно. Безоговорочно! И если он не желает сообщать источник, откуда получена информация — уверен, на то есть веская причина. Попросил бы раз и навсегда прекратить охоту на ведьм в нашем кругу и забыть все свои подозрения и злоумышления по отношению друг к другу. Если кто-то не желает подчиниться этим правилам — он может встать и выйти отсюда прямо сейчас.

Молчание. Слышно как тикают чьи-то наручные часы — почему-то Павел Буре делал модели часов с громким ходом, если клиенты не просили иного. Все тайно пересматриваются — если честно, на это тошно смотреть. Даже после сказанного — каждый ищет ответ в лице другого и безмолвно согласовывает позиции, вместо того чтобы просто сказать то, как он думает.

— Господа, продолжаем — взял на себя первым высказаться Путилов — в таком случае, Ваше Высокопревосходительство, как вы сами оцениваете надежность своих тайных источников информации?

— Как среднюю. Эти люди имею доступ на самый верх. Но у них есть свои интересы и они их не скрывают.

— В чем же они?

— В скандале. Вы помните, как рухнуло правительство Меллона-отца? То же самое планируется сделать и сейчас — вывесить все грязное белье перед окнами.

Император скривился.

— Увы, но такова политическая система Северной Америки, Ваше Величество. Кто кого подставит.

— Я знаю — сказал Николай — не понаслышке. Но все равно — отвратительно.

— Осмелюсь заметить, Ваше Величество — сказал Ахметов — что сейчас не те времена, чтобы следовать заветам вашего пращура, Александра Третьего[690]. Не мы выдумали эти правила, но мы вынуждены по ним играть.

Наши взгляды встретились — и я понял, что у меня есть, по крайней мере, один союзник в этой комнате. Ахметов видимо играл против Путилова, как в свое время играл против него Цакая. Министерство внутренних дел было, как и тогда — против какой-либо координирующей надстройки над спецслужбами, которую строил Путилов.

— Какими силами предлагается работать по североамериканской версии? — спросило Путилов.

— Североамериканскими, — сказал я.

— Поясните.

— Все очень просто. Если мы задействуем свои силы, чего мы добьемся? Мы рассекретим свою агентуру, уничтожим сеть, над которой работали поколениями. И при этом — нас запросто могут обвинить в подрывной деятельности. Гораздо лучше привлечь к делу работников ФБР, СРС или Секретной службы. Они находятся на легальном положении, они имеют право входить в дома, задавать вопросы и производить аресты.

— Но в этом случае нам придется отдать им в руки и устройство и террористов!

— А нам они нужны? Пусть судят.

В своем кресле пошевелился Ахметов.

— Господин Воронцов… Стоит ли так понимать, что вы готовы взять на себя североамериканскую миссию?

— Вы совершенно правы, сударь. Именно так.

— Но вы же не специалист по этому региону. Вы никого там не знаете.

— Именно поэтому я и собираюсь взять это на себя. Как бы меня не спрашивали — я не смогу выдать агентурные сети в Северной Америке, просто потому что не знаю их.

— А как быть с тем… — не отставал Ахметов — что у меня лежит запрос от британской стороны по Вашему аресту князь, и экстрадиции на территорию Соединенного королевства по обвинению в терроризме и убийствах? Здесь то я могу сказать, что не знаю никакого… Кросса — а как поступят Североамериканские соединенные штаты? У них с Британской Империей есть договор об экстрадиции[691].

— Господин Ахметов… Я полагаюсь на две вещи. Даже три. Первая — дипломатический паспорт. Вторая — мои навыки. И третья — одна очаровательная дама, которой я в свое время оказал немалую услугу.

Открыв свою папку, я выложил на стол фотографию, которая была сделана примерно шесть месяцев назад. Более свежей у меня не было. Подтолкнул ее Государю… черт как непривычно понимать, что твой товарищ по детским играм теперь Государь всея Руси. Николай с интересом всмотрелся, многозначительно хмыкнул и передал дальше.

— Эту информацию я передаю вам, чтобы вы знали, с чего начинать мои поиски, если я вдруг не выйду на связь. Это Марианна Эрнандес. Гражданка САСШ. Работала в Секретной службе, при предыдущей администрации занималась охраной, была руководителем группы охраны Президента. Затем, после смены власти ушла из Секретной службы, работала какое-то время в ФБР, занималась трансграничной организованной преступностью. В настоящее время работает во вновь созданном Министерстве безопасности Родины, резидент в Сальвадоре. Отслеживает активность анархистских группировок, их контакты с силами наркомафии, маршруты доставки кокаина в Штаты, консультирует местные силы безопасности. У нее есть контакты и друзья сразу в нескольких спецслужбах, она лично знает меня, и понимает — что не всему, что говорят по телевизору, следует верить. Думаю, она мне поможет.

— Она вас сдаст — задумчиво проговорил Ахметов — я бы на ее месте сдал, если тут нет никаких… особых обстоятельств.

Последний намек я проигнорировал.

— Дипломатический паспорт на свое настоящее имя у меня есть, вымышленными я пользоваться не собираюсь. Время играть в открытую. Связь буду держать по тому же каналу, который установили мне вы, Владимир Владимирович. Как вы считаете — он не скомпрометирован?

Путилов покачал головой. Он был профессионалом — и оставался им до тех пор, пока не решал поиграть в бюрократические игры. Подтолкни падающего, пни упавшего. Мерзость.

— Не думаю, сударь. В крайнем случае, можете обратиться в посольство, мы предупредим всем посольства региона. Там связь, которую невозможно перехватить. А вы не задумывались, что британцы могут вас просто убрать? Вы играли с ними без правил — почему вы ожидаете, что они будут соблюдать правила сейчас?

— В таком случае — прошу считать меня погибшим в бою.

— Скверные слова, — подытожил Государь.

22 августа 2002 года

Буэнос-Айрес, Аргентина

Посольство Российской Империи

Город Сан-Сальвадор….

История этого города, история Сальвадора, в котором в начале века жили сто тысяч жителей, а к концу — полтора миллиона, история всей Центральной Америки — они неотделимы друг от друга. Ужас, который мы испытываем, включая телевизор, и узнавая новости из региона, новости о взрывах в городах, о расстрелянных монахинях и массовых повешениях на площадях — все это кажется дикостью и безумием только для нас жителей просвещенной Европы, которые, однако, в один день Бородинского сражения в Первой отечественной положили едва ли не столько же, сколько во всех войнах в Латинской Америке, вместе взятых. Просто люди там живут совсем по-другому. История у них другая, чтобы понять латиноамериканцев, нужно хотя бы почитать биографии их освободителей — Симона Боливара, Миранды, Сан-Мартина, О’Хиггинса, Итурбиде. Тогда что-то можно понять…

В двадцатом веке Латинская Америка была принесена в жертву. Основная геополитическая игра развернулась в Европе и на Востоке, затронула Африку, карту мира перекроили настолько, что вряд ли кто-то, живя году в пятнадцатом, мог себе представить политическую карту мира тридцатого года. Выпавшая из игры Франция, оставшаяся только в своих африканских колониях, территориальные приобретения Германии на западе и в Африке, на которые она не рассчитывала даже в самых смелых своих притязаниях. Наконец, полная капитуляция османской империи перед Российской, занятие русскими войсками Царьграда — все эти героические и страшные события, происходившие на очень коротком историческом отрезке не оставили Латинской Америке места в летописях.

Боевые действия на Кубе и в Мексике, происходившие в период с 1899 по 1921 годы ознаменовали практическую реализацию доктрины американского госсекретаря Монро, провозглашавшей весь Новый свет зоной интересов только одной страны — Североамериканских соединенных штатов. Надо сказать — что Российская Империя помогла Североамериканским соединенным штатам трижды за их историю — и каждый раз эта помощи оказывалась как нельзя кстати. Первый раз — в шестидесятые годы девятнадцатого века, возможно именно жесткая позиция России стала тем препятствием, которое не позволило Британии и Франции нанести удар по американскому Северу, защищая интересы Юга, откуда они получали хлопок и с которым вели интенсивный торговый обмен. В десятые — двадцатые, когда ожидание войны на европейском континенте холодило кровь — именно быстрый и жестокий разгром части британского флота, тяжелое поражение и деморализация армии и всего правящего британского класса не позволило Британии вмешаться в свару на южноамериканском континенте и приобрести там себе колонии, хотя Британия не раз озвучивала желание и поддерживала освободительную борьбу южноамериканцев против колониальных войск испанского короля — надо сказать колониальных войск самого худшего пошиба — именно в расчете на это. Наконец с конца тридцатых до начала пятидесятых именно Антикоммунистический фронт, в который вошли Российская Империя, Священная римская империя германской нации и Австро-венгерская империя, провозгласивший неотвратимость вторжения в любую страну, где победят анархисты, большевики, троцкисты — помог САСШ не только не подхватить заразу большевизма самой — но и выстоять против Мексики, где долгие годы хозяйничали сторонники Троцкого.

Кстати, в те времена мы помогли против коммунизма не только этим, но это… отдельная тема для разговора.

На латиноамериканском континенте, довольно бедном и со стойкими традициями сопротивления, большевистская зараза укоренилась глубоко, и вытравить его не удавалось никакими силами. Единственная страна, справившаяся с большевизмом и троцкизмом собственными силами и теперь играющая немалую роль даже в европейских делах была Аргентина, кусочек Европы на южноамериканском континенте. Там просто повезло — полковник Перон вмешался раньше, чем стала очевидна насущная необходимость международной помощи. Во всех остальных случаях — похожих друг на друга как две капли воды, правое меньшинство, правительство, армия, буржуазия, полиция, и левые, а то и крайне левые низы — вмешивались Североамериканские соединенные штаты, спецслужбами, ФБР, военной помощью, а то и армией. Не обошлась ни одна страна, пришлось вмешиваться даже в Бразилии, одной из крупнейших стран мира. Почти все страны Южной Америки не рекомендовались русским туристам для посещений, а единственное в этом регионе посольство, даже не посольство, а генеральное представительство, было в Буэнос-Айресе, почти европейском городе, где жило немало русских. Во всех остальных странах были либо неофициальные представительства, если работала какая-то крупная русская компания, либо наши интересы представляло посольство какой-либо нейтральной страны, чаще всего датское. Нагрузка, ложившаяся на генеральное представительство в Аргентине, была столь высока, что в нем работали более тысячи дипломатических чинов, обслуживая наши интересы на всем континенте…

В Буэнос-Айрес я прибыл рейсом из Берна, Швейцарская конфедерация, потому что именно оттуда предпочитали начинать свой путь путешественники, желающие сохранить инкогнито и не выслушивать лишних вопросов. Трансконтинентальный Юнкерс компании Swiss Air перенес меня через океан со всем почтением, мне даже удалось поспать во время этого долгого перелета. Больше мне не перепадет нормального сна на протяжении долгого, очень долгого времени.

В Буэнос-Айресе, пройдя зеленым коридором как человек, имеющий дипломатический паспорт (настоящий, кстати, выписанный на настоящую фамилию), я вышел на улицу, застыл в раздумьях — насколько мне было известно, здесь разговаривали на испанском, а по-испански я не знал ничего кроме te amo и espera, voy a disparar[692]. Но водители такси сориентировались быстрее меня — оказывается вторым, почти официальным языком здесь был французский, а все русские дворяне французский[693] знали не хуже русского. Расплатившись североамериканскими долларами, которые имели в этой части света свободное хождение в любой стране, я назвал русское посольство. Продравшись через поток беспорядочно двигающихся машин, мы выехали на трассу.

Пока ехали до посольства — немного посмотрел город. Город типично европейской архитектуры и застройки, крупнейший порт региона, множество очаровательных женщин из-за многовекового смешения кровей. Автомобилей на улицах много, движение беспорядочное, много сигналят, правила соблюдают только тогда когда смотрит полицейский. Полицейских немного, они на бело-синих машинах и вооружены автоматами, которые находятся не в машине — а на плече на ремне. Въезжали в город мы через район частных домов, не слишком шикарных — там все дома отгорожены от мира заборами из железобетонных плит выше человеческого роста высотой, заборы расписаны граффити, уличной живописью. Много рисунков на тему боевых действий, перестрелок — это мне напомнило Белфаст. Есть и надписи. Что значит militares — assassinos[694] я разобрался самостоятельно, что такое queremos tener — спросил у водителя. Он ответил — мы хотим есть.

Невесело. Напоминает Тегеран, только с европейской спецификой. Лава под тонкой коркой — и никогда не знаешь, когда рванет.

Российское посольство в Буэнос-Айресе было разделено на две части — представительскую и для посетителей. Представительская находилась у самой набережной, между проспектом Корриентас и авеню Кордоба в небольшом, тщательно отреставрированном трехэтажном особняке колониального стиля, здание охраняли казаки и аргентинская полиция. Для посетителей — визовый отдел, отдел содействия, занимающийся продвижением наших товаров в регионе — в новом районе Президенте Перон, на окраине Буэнос-Айреса, в девятиэтажном офисном здании нового стиля — снизу доверху укрытом зеркальными панелями и с большой, трехэтажной автостоянкой. В МИДе меня естественно никто не предупредил, куда именно обращаться — поэтому я потерял целый час, а водитель такси — на этом часе неплохо заработал. Этим обстоятельством он был так доволен, что сунул мне напоследок визитку, и по-немецки как смог — объяснил, что самые лучшие chicas[695] будут к моим услугам, стоит только вызвать его ближе к вечеру, никакого СПИДа и совсем недорого. Расстались довольные друг другом, заодно я узнал, откуда есть пошло в русском языке жуткое слово из новояза — чикса. Оказывается — вот откуда, из испанского.

На входе в посольство дважды проверили документы, первый раз казаки, второй — сотрудники службы безопасности, им я предъявил визитную карточку, которой обзавелся в Санкт-Петербурге. По ней меня немедленно препроводили на девятый этаж, для того чтобы подняться на него рядом с кнопкой в лифте существовала прорезь для ключа, сам этаж целиком занимала Служба специальной документации. Возглавлял ее — ни много, ни мало по происхождению ровня мне, князь Вахтанг Асатиани, которому я представлен до того не был.

Князь Асатиани — осанистый, лет пятидесяти, увы, с подозрительного цвета носом (красным то есть) принял меня вполне радушно, первым делом выставил на стол два бокала красного вина «собственного сочинения». Для вежливости отпив немного из одного, дальше я пить отказался. Тут и трезвому-то — дай боже уцелеть…

— Говорили, вы вообще погибли, сударь… — Асатиани молодецки допил свой бокал, размером если и не с пивной, то нечто близко к этому — повторили судьбу господина Грибоедова…

— Не везет русским посланникам в Персии, это верно. Но нет, меня успели вывезти живым. Только подлататься все же пришлось. А что тут у вас происходит? После мятежа Carapintadas[696] про вас и не слышно ничего.

Князь Асатиани огляделся, прежде чем говорить — хотя кабинет проверяли на подслушивающие устройства каждый день.

— Потому что некому говорить. На Рио-Гранде из столицы каждую неделю вылетает военно-транспортный самолет. Полный пассажиров. А прилетает — пустой. Около берегов в последнее время стало много касаток и даже акул, они никогда не заплывали в столь холодные воды. Поняли?

Да как не понять. Собственно и переворот то начался, когда президент с большой глупости решил начать расследование по делам эскадронов смерти, тайных офицерских организаций, которые похищали и убивали людей. Интересно — что страшнее, коммунизм или это? Наверное — все-таки коммунизм…

— А к нам тут как относятся?

— С опаской. Президент вообще то из арабов, бежавших после того, как мы пришли на Восток — но он стопроцентный католик, фанатичный в вере.

— Нет большего праведника, чем раскаявшийся грешник.

— Вот именно. Они боятся американцев, боятся британцев, особенно после фолклендской кампании[697]. Больше они делают ставку на Священную Римскую империю — но понимают, что если придут германцы — то больше они уже не уйдут. Хотя немцев тут и так полно, и в армии, и в… Британия имеет тайные интересы в Бразилии, там работают их инструкторы и немало, а у Аргентины и Бразилии есть чего делить. Поэтому el presidente мечется, а не так давно одна дамочка, ее здесь никто не воспринимает всерьез — подкинула нам идею, о том, что в устье Ла Платы найдется место для парочки русских крейсеров.

— Интересная идея.

— Более чем. Но я так понимаю, что ваш интерес направлен не на Аргентину?

— На Аргентину тоже — но чистое любопытство. Никогда не был в Латинской Америке. Мой интерес направлен на Сальвадор.

Князь Асатиани причмокнул губами.

— Говорите, вы никогда не были в Латинской Америке?

— Совершенно верно, сударь.

— Сальвадор — не лучшее место, чтобы начинать знакомство с ней, поверьте. Нет, господин Воронцов, не лучшее.

— У меня нет выбора. Я намерен там побывать транзитом.

— Одного дня достаточно, чтобы бесследно пропасть.

Я пожал плечами.

— Профессиональный риск.

— Дело ваше. Тогда слушайте. Сальвадор — это страна смерти, страна террора. Если здесь приходят ночью — то там приходят днем, никого не стесняясь. Если здесь людей выбрасывают из транспортного самолета — то там вешают и расстреливают прямо на улицах. Президент Дуарте — подставной, двадцать с лишним лет назад его чуть не убили военные. Он шел к выигрышу на первых своих выборах — за это военные его схватили прямо в студии национального телевидения, отрезали три пальца, раздробили остальные, пытались вырезать глаз. Потом его назначили североамериканцы — никого из военных-мясников ставить главой государства было нельзя. На самом деле — в стране правил и правит генерал Роберто Д’Обюссон, его поддерживает армия. Все они крайне экстремистски настроенные католики — но ярые антикоммунисты, и поэтому никто слова не говорит. Принадлежность к коммунистической партии там основание для немедленного расстрела, никто даже не проверяет доносы, людей убивают тысячами. В стране идет гражданская война, стреляют средь бела дня на улицах, больше половины территории страны контролируют повстанцы, левые, троцкисты и наркомафиози. Есть пять антитеррористических батальонов, они подготовлены североамериканскими инструкторами и неплохо оснащены — обычно североамериканцы спихивают сюда устаревшую и снятую у них с вооружения дрянь, а тут нормально их снабдили. Но не помогает и это. Три года назад один из этих батальонов попал в засаду на лесной дороге и потерял враз больше тридцати человек. Тогда они вырезали ближайшее к месту засады село, больше четырехсот человек покрошили. Скрыть не смогли. В прошлом году парашютисты прикладами забили до смерти священника, это тоже попало в газеты — но это десятая часть от того, что там происходит на самом деле. Генерал Д’Обюссон лично участвует в допросах, любимый инструмент у него паяльная лампа. Этот генерал — убийца-маньяк, сами североамериканцы неофициально признают это, но сделать ничего не могут. Других военных там нет.

Асатиани так и сказал — убийца-маньяк, вместо обычного маньяк — убийца.

— А почему президент это покрывает?

— Он говорит, что если он уйдет, будет еще хуже. Местных военных не остановить, там кровь льется чуть ли не полтора столетия.

— А почему продолжается сопротивление?

— Наркомафия. Вам известен человек по имени Мануэль Альварадо?

— Лично не знаком.

Князь Асатиани улыбнулся, давая понять, что оценил шутку.

— Мануэль Альварадо — некоронованный правитель Центральной Америки, в его армии прямо или косвенно — как минимум два миллиона бойцов. Североамериканцы ищут его, чтобы убить, от идеи судить его они давно отказались — но найти не могут.

— Чем-то напоминает коллизию с Панчо-Вильей, не находите?

— Есть некоторое сходство, согласен. Но Альварадо опаснее любого Панчо-Вильи. Он провозгласил себя реинкарнацией Боливара, спасителя — и местные, индейцы, бывшие майя этому верят. Ему верят даже некоторые представители церкви — она здесь тоже расколота и почти не подчиняется Риму. Здесь одни благословляют убийц, другие умирают под ударами штыков и прикладов. Тем более что политические программы у Альварадо и Боливара схожи — оба они предлагают создать Югоамериканские соединенные штаты. Они говорят, что если будут созданы ЮАСШ — никто не посмеет больше тронуть простых людей. И люди этому верят.

— А на деле — не так?

— Не так. Альварадо хитер. В Бразилии, например, он не воюет против властей, он их поддерживает. В Колумбии стоило только Верховному суду начать рассматривать дело об экстрадиции нескольких наркобаронов в САСШ для суда — как троцкисты совершили нападение на здание Верховного суда и убили пять судей из двенадцати — это в самом центре миллионного города при исключительных мерах безопасности. Теперь Альварадо там народный герой, освободитель — хотя он всего-то спасал денежки, которые эти парни были ему должны. Он воюет только против тех властей, кто твердо стоит на стороне САСШ — а Д’Обюссон слишком много должен североамериканцам, он учился в Школе Америк[698]. Или может быть — он слишком тупой, что переметнуться — возможно и это. Альварадо собирается строить наркокоммунизм — на этой почве он неплохо снюхался с троцкистами, которым надоела идейная борьба, и взял их под свое крыло. Но он понимает, что в Южной Америке власть можно удержать только на штыках военных. Военные, троцкисты, террористы, накобароны — вот такая каша здесь творится, милорд.

— Меня интересует конкретный человек в Сальвадоре.

— Кто именно?

— Резидент СРС.

Асатиани кивнул, застучал по клавишам ноутбука, запрашивая информацию. Интересоваться, зачем мне резидент СРС в Сальвадоре — не стал.

— Вот… так… Ого. Я должен был помнить ее наизусть, а не запрашивать поиском. Весьма интересная особа, сейчас распечатаем…

— Не стоит. Мне только прочитать.

— Как пожелаете.

Князь подвинул мне ноутбук, я углубился в чтение. Ничего особенного, за исключением того, что по данным русской дипломатической разведки Марианну дважды предлагали заменить на кого-то другого, причем инициатива исходила от военных.

— Не разъясните мне некую… коллизию.

— Если смогу.

— Здесь сказано, что эту даму дважды предлагали выслать. С чем это связано?

Князь пожал плечами.

— Всякое бывает. В Сальвадоре главный — посол и военные. Главный военный советник считает, что он главнее всех, а посол там — законченный экстремист, его туда сослали, что бы он не мелькал в Вашингтоне, и не дай Бог, не высказался перед объективами телекамер. Но по идее это заграница, а значит, главный здесь должен быть резидент СРС и борьбой с преступностью должен заниматься он. В данном случае — она. Простая дележка полномочий.

— А что еще могло быть?

— Ну… она могла просто не понравиться местным военным. Или наоборот — слишком понравиться, а военные там не привыкли к отказам. Всякое может быть.

То есть — князь Асатиани этого не знал.

— Как туда можно добраться?

— Вы все-таки решились?

— Это мой долг и мое задание.

— Дело ваше. Не берите с собой оружия и будьте крайне осторожны — там могут расстрелять на месте. Тогда есть два пути. Первый — арендовать машину и ехать по Каррера панамерикана[699], она поддерживается в нормальном состоянии. Второй — самолетом, приземление в аэропорту Кускальтан, дальше на машине. Этот аэропорт находится в тридцати милях от столицы, а в самом Сан-Сальвадоре есть только две посадочные площадки для вертолетов, одна — в районе президентского дворца, другая — у банка Агриколь. Если поспешите в аэропорт — я даже могу вам дать машину — то попадете как раз к вечернему рейсу ПанАм, и еще немного перекусить в аэропорту успеете.

— Благодарю, авто не нужно. Только еще немного информации.

Князь покачал головой.

— Дело ваше…

23 августа 2002 года

Сан-Сальвадор, Сальвадор

Колония Алькататль

Резидент Секретной разведывательной службы в республике Сальвадор Марианна Эрнандес вскочила в три часа ночи, в холодном поту. Первым делом, схватилась за оружие — револьвер калибра 357 лежал у нее под подушкой, так делали любые оперативники в Южной Америке — те, кто хотели жить.

Показалось, что в дом проникли убийцы…

Держа в руках револьвер — это был полноразмерный восьмизарядник с лазерным прицелом, наверное, лучший полноразмерный револьвер в мире, она осторожно, стараясь не нашуметь, встала, сунула ноги в лежащие у кровати тапочки. Потом, держа револьвер, наготове отправилась осматривать квартиру, не включая свет. В квартире было всего две комнаты и небольшая кухня, в ней не было балкона, потому что убийцы не раз и не два заставали свою жертву врасплох, проникая через балкон. Это могло выглядеть смешно — женщина в пижаме, с револьвером в руках осматривает квартиру, не включая света и двигаясь так, как будто она на тренировке в доме убийств — но это было смешно только для тех, кто не был в Сан-Сальвадоре и не знает, что здесь происходит. После провала наступления-89[700], когда в уличных боях в Сан-Сальвадоре погибли несколько тысяч человек, а бои шли внутри периметра североамериканского посольства и за этажи отеля Шератон, где находилась североамериканская резидентура СРС, боевики Фронта национального освобождения объявили о переходе к тактике городского террора, а также объявили о необходимости индивидуального террора против североамериканцев. Хоть у нее — стальная дверь, которую она запирает не на замок, а на засов, отсутствует балкон, а все стекла обклеены специальной пленкой, которая тонирует и повышает пулестойкость — все равно могло случиться все что угодно. Поэтому — револьвер в руках был не лишней предосторожностью. Красная точка, бегущая по темным стенам, заметно дрожала.

В квартире никого не было.

Присев на кухне, и положив револьвер на кухонный стол, она налила молока из пакета. Молоко здесь было просто великолепное, если его удавалось достать — боевики расстреливали машины с продовольствием, идущие в сторону столицы. А вот покоя не было…

— Ты полная дура… — сказала она сама себе в пустоту, и выпила залпом все молоко.

Снова нахлынуло — вот она, сидит с револьвером в руке в три часа ночи на съемной квартире в чужом и враждебном городе, в чужой и враждебной стране. В этой стране ей не рады ни свои, ни чужие — одни считают ее едва ли не коммунисткой, вторые — просто североамериканкой, резидентом спецслужб, подлежащим уничтожению…

А ей то самой — зачем нужна вся эта война?

Все началось с уходом El Presidente — она привычно назвала его по-испански. Уходя, он предложил выйти на выборы своему вице-президенту, многодетному отцу, бывшему военному и вообще в высшей степени положительному человеку. Республиканцы выставили против него Джона Меллона младшего, сына запачкавшегося Джона Меллона старшего, бывшего алкоголика (хотя бывших алкоголиков не бывает), человека, который бравировал своей тупостью, развалил собственную нефтяную компанию, любителя смертной казни, схожего со слоном в посудной лавке. Эта кампания, тяжелая и грязная завершилась совершенно омерзительным образом — в штате Флорида, где губернатором был младший брат претендента, коррумпированный Джек Меллон, начался пересчет голосов. Меллон победил просто каким-то чудом — иногда она считала, что это и в самом деле произошло волей Сатаны. Победу решили несколько сот голосов — и это при том, что во Флориде грубо нарушив закон, лишили права голоса, например заключенных в тюрьмах, которые в большинстве своем поддерживали демократов. Как бы то ни было — скрытый психопат, лично общающийся с Богом — встал у руля страны.

Ее, конечно же, выслали — и из Секретной службы и из страны, она была слишком знаковой фигурой при прежней администрации, чтобы ее оставлять в Вашингтоне. Министерство финансов, которому подчиняется Секретная служба, договорилось с Министерством юстиции, где она раньше работала на ДЕА, и она перешла почти что на прежнюю работу. Почти что — ее засунули сюда, на эту маленькую, грязную войну, где человек теряет если не жизнь — то уважение к самому себе и право называться человеком.

Хоть она и была мексиканкой — но все же с полным правом считала себя североамериканкой, а не латиноамериканкой. Здесь же была Латинская Америка во всей ее красе — с мачизмом[701], с немыслимой жестокостью, с набожностью — самые страшные убийцы шли каждую субботу в церковь, причащались, исповедовались. С поклонением футболу, с какой-то беззаботностью, с красивыми женщинами, с рвущейся из всех щелей веселой музыкой. Чтобы не забыть как это делается — она ходила в самом начале, пока ее здесь не знали — в Универсидад д Эль-Сальвадор, немного послушать музыку и развлечься. Университет был рассадником коммунизма, здесь читали Маркса, Троцкого, русского большевика Ульянова-Ленина, книги передавались друг другу из-под полы. Местная молодежь — в этом то и было самое страшное — искренне хотела сделать лучше для своей страны и своего народа, они не видели ничего хорошего от них, от североамериканцев и стоит ли удивляться тому, что они их убивали? Их ненавидели даже крестьяне — чтобы прокормить себя они выращивали коку, потому что кока это сорняк, он прекрасно растет именно при местном климате и на местной почве, и ничто не дает такого дохода, как кока — а североамериканцы содержали целый флот самолетов-опылителей, которые поливали поля коки гербицидами, а заодно попадало и на поля с другими сельхозкультурами. Полиция и батальоны контр-герильи отвечали на теракты чудовищными, немыслимыми для цивилизованных стран зверствами — одну девушку, у которой в сумочке нашли взрывчатку и карманный томик Ленина — распяли на воротах, а томик Ленина прибили гвоздями к груди. Партизаны отвечали не меньшими зверствами — когда в сельской местности упал самолет, спасательная команда не смогла вовремя прибыть из-за сильного тумана, а когда прибыли — обнаружила картину немыслимых зверств. Тех, кто остался в живых — а это был военный рейс — кастрировали, вешали, одного из офицеров даже четвертовали. Вот так шла эта война…

Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели…

Марианна считалась в местном североамериканском посольстве коммунисткой, потому что выступала с «мягкой линией», которой придерживались некоторые североамериканские дипломаты, и против которой резко выступали военные, как сальвадорские, так и североамериканские, назначенные советниками. Она считала, что отвечая на насилие еще более жутким насилием, ничего не добьешься, нужно твердо вставать на путь верховенства закона и идти по нему, как бы трудно это не было. Необходимо было либо распустить скомпрометировавшие себя отряды контр-герильи, либо отдать их командиров под суд и показательно наказать, а в дальнейшем не допускать омерзительных расправ. Бороться же с герильей нужно было агентурным проникновением, точечными ликвидациями наиболее известных вожаков и подрывом базы сопротивления. Но это было сложно, дорого, а для военных и непривычно — у них не было проблемы, которую не могла бы решить пулеметная очередь. Не нравились ее предложения и местным военным — для них было совершенно неприемлемым допустить суд над одним из них, это была каста, связанная и спаянная круговой порукой и клятвой, данной на крови собственного народа, только безусловной поддержкой друг друга они могли держаться в безбрежном море ненависти, окружавшем их. Если бы они допустили суд над контр-герильерос — они перестали бы быть самими собой…

Марианна вдруг вспомнила Лондон. Венец ее карьеры, пусть данные о нем и скрываются в закрытых архивах Секретной службы. Она предотвратила покушение на El Presidente… и встретила человека, забыть которого, увы, не могла.

Хоть и пыталась…

— Дура ты… — сказала она сама себе, закрыла холодильник и направилась досыпать.

Нормально поспать ей, конечно же, не дали. Звонок прозвенел с самого утра, спросонья она столкнула мерзкий, дребезжащий на туалетном столике аппарат на пол, потом достала, посмотрела на определитель номера. Эстадо Майор, армейская штаб-квартира…

— Я слушаю…

— Мисс Эрнандес, это вы?

Марианна узнала, кто ей звонил. Армейский майор, прошедший обучение в САСШ на курсах ФБР. Один из немногих ее единомышленников, которые считают, что скальпель лучше меча. Delegado из числа военных в спецслужбы — для взаимодействия. Грубую силу вообще применяют только те, кто не видит иного выхода.

— Да, это я, Виктор. Ты думаешь, я сменила ориентацию и это моя подружка?

Майору Рохасу было не до шуток.

— Эль Бухо нашли.

— То есть? — не поняла Марианна.

— Мертвым! — крикнул Роха — его нашли мертвым! Сидел в машине в районе Сесилио де Вале, там, где закусочная Энрике, в башке — пуля!

Марианна выпрямилась. Это был удар, которого она не ожидала. Почти год работы по внедрению пошел прахом.

El Buho[702] был русским, хотя на родине его ждал ордер на арест, и скорее всего смертный приговор за антигосударственную и террористическую деятельность. Он бежал из России с немалыми капиталами, осел в Рио-де-Жанейро, был связан с организованной преступностью, наркомафией и троцкистами. Была доказана его связь с Primero Comando do Capital[703], одним из крупнейших бандитских объединений мира, насчитывающим в своих рядах больше ста тысяч боевиков и контролирующим целые городские районы. Его взяли на крючок как раз в Сальвадоре и заставили подписать бумажку о сотрудничестве. Он должен был начинать внедрение в террористическую иерархию Сальвадора издалека, и не под легендой, а со своим настоящим прошлым. Но кто-то раскрыл его, прежде чем он успел сделать даже первые шаги.

El Buho, черт…

— Я выезжаю. Кто там сейчас?

— Пока полиция.

— Хорошо. Еду.

Наскоро одевшись, не успев даже перекусить, но, не забыв сунуть в сумочку револьвер, она вихрем промчалась по лестницам дома, где жили в основном североамериканцы, и который охранялся, спустилась в гараж. Ее машина — здесь она пересела с Субурбана на более короткий Тахо — приветственно мигнула фарами.

El Buho, как же так…

Внедрением El Buho она занималась сама, о нем никто не ставился в известность, тем более местные. Данные ушли в Лэнгли, там сейчас сидело СРС, переехав из суматошного, задыхающегося от смога Вашингтона в еловый лес[704]. Неужели утечка идет на уровне Центрального аппарата?

Убийство было демонстративным. Если бы его просто убили — то его бы не нашли. Здесь, в Латинской Америке, в каждом крупном городе работали предприятия, растворяющие людей в серной кислоте, нету тела, нету дела, ими пользовались не только местные гангстеры — но и работники плахи и топора, работающие на государство, когда нужно было что-то надежно скрыть. Если же его оставили убитым в дорогом районе, сидеть в машине — значит, это вызов им всем, в том числе и ей.

Лично.

Рохас не сказал — есть ли на теле следы пыток. Хотя сейчас, если применять электрошок — следов почти не остается. Если есть следы пыток — значит, он сдал куратора, ее саму. Не мог не сдать. El Buho не из тех, кто будет молчать.

На улицах города, сильно разросшегося и суматошного, машин пока было немного и людей тоже — и поэтому Тахо проскакивал перекрестки с ходу, иногда разражаясь густым басом гудка, похожего на корабельный — она сама его поставила, здесь в этой стране от тональности гудка в час пик много зависело. Она жила не так далеко от места убийства, в колонии (районе) Алькататль, но добираться придется через центр, потому что связность между районами столицы плохая. Ветра в городе не было — здесь почти никогда не бывает ветра — и только всходящее солнце уже было задрапировано мутнеющей вуалью смога. Про экологию здесь мало что знали, и заводы — а Североамериканские соединенные штаты выносили сюда грязные и трудозатратные производства — дымили вовсю…

El Buho, верней то что от него осталось, сидел в машине марки Бьюик, довольно дорогой, припаркованной прямо напротив только открывающегося уличного кафе. Там же стояли несколько полицейских машин, они перемигивались мигалками, но сирены были отключены. Беда уже случилась…

Марианна припарковалась с нарушением правил, сунула под стекло специальную карточку, означающую, что владелец машины полицейский, пошла к столпившимся у машины страхам порядка. Ее заметили — довольно молодой человек пошел ей навстречу.

— Виктор…

— Привет.

— Привет. Что тут у нас.

— Сама посмотри.

Они протолкались к машине. Первое, что она отметила — стекло со стороны пассажира чистое, а сам Рохас сидел не на месте водителя, а на месте переднего пассажира.

— Стекло чистое.

— Я заметил. Его убили не здесь, в машине слишком мало крови. Просто подвезли его сюда и бросили машину.

Это каким же хладнокровием надо было обладать, чтобы ехать по городу с мертвецом, пристегнутым ремнем на пассажирском сидении…

— Кто и когда нашел?

— Мальчишка. Решил, что возможно владельцу машины требуется помыть стекла.

Или магнитолу решил спереть. Пацаны здесь были хваткие — оружие имели уже в семь-восемь лет, сбивались в банды. Примерно с десяти лет мафия начинала набирать из них исполнителей заказных убийств — к четырнадцати, возрасту уголовной ответственности, некоторые уже имели за плечами по несколько десятков трупов.

— Оружие?

— Опять то же самое. Дерьмо… — выругался Рохас.

— Тендер-пять?

— Оно…

Тендер-пять[705], револьвер под патрон четыреста десятого калибра был гладкоствольным — а потому криминалистическая экспертиза не могла установить причастность того или иного ствола к тому или иному убийству. В джунглях он был очень удобен — компактен, в отличие от ружья и позволял защититься от змей, если зарядить патронами с мелкой дробью. Для таких вот криминальных дел существовал патрон с тремя большими свинцовыми дробинами — пулями, оставляющими чудовищные раны.

Марианна открыла дверь — и отпрянула. Зрелище было омерзительное, хотя она повидала многое. Слишком многое.

— Выстрел в голову, почти в упор — прокомментировал Рохас — мелкая дробь.

Уже собирались мухи…

— Ты заметил, выстрел не в лицо, а сбоку?

— Да… как будто он хотел покончить с собой.

— Или сидел в машине, но в другой. Револьвер нашли?

— Нет…

— Может, мальчишка решил, не пропадать добру?

— Нет. Машина была закрыта.

— Как же он увидел труп?

— Протирал стекла, разглядел.

— Понятно. Пусть убирают его отсюда. Надо делать вскрытие…

Рохас отдал распоряжение полицейским, и те стали открывать машину со стороны пассажира, чтобы переложить тело El Buho в мешок для перевозки трупов.

— Мы теряем инициативу… — устало сказала Марианна. Когда пошевелили труп — вонь стала сильнее, от этого разболелась голова.

— У нас ее никогда и не было.

— Когда-то была. Но мы ее потеряли. Кому ты докладывал про El Buho?

— Никому. Да я и не знал многого…

— Ну… кличку то ты знал.

— И более ничего.

Без помощи Рохаса она не могла обойтись. У Рохаса единственного из сальвадорцев был список агентов и ее телефон, никаких подробностей работы агентов он не знал. В его задачу было сообщать Марианне всякий раз, когда один из агентов мелькнет в дневной сводке происшествий.

— Мне нужно выпить кофе…

Кофейня — это только так называлось, на самом деле здесь основным напитком был матэ, травяной настой, отлично утоляющий жажду и снимающий усталость. Но в кофейне можно было выпить и кофе, благо она только открылась, и кофе должен был быть свежим…

Она устало плюхнулась на стул, Виктор ушел заказывать кофе. Первым подозреваемым был он сам, хотя Виктор Рохас был одним из немногих сальвадорцев, который имел степень допуска ФБР. Семейство Рохасов, довольно богатых землевладельцев пострадало от партизан, и вряд ли Виктор будет стучать им. Но есть еще и Альварадо. Альварадо… козырь, пятый туз в колоде, переворачивающий всю игру. Альварадо работал не с низовыми слоями, с боевиками и троцкистами — за ним стояла олигархия. Не только наркомафиози — богатые землевладельцы, промышленники, которые здесь остались. Землевладельцам нужно было, чтобы над ним не летали североамериканские самолеты с гербицидами, а им сами разрешали засаживать поля кокой. Промышленникам надо было, чтобы на месте разрозненной южной Америки появилась конфедерация или даже федерация и закрыла рынки для чужих, прежде всего североамериканских товаров. Многие еще помнили, как жили здесь до того, как североамериканцы начали экономическую экспансию, и идеи второй Реконкисты[706] находили отклик в самых разных сердцах.

Ведь что сделали североамериканцы после того, как сами избавились от витающего над страной призрака коммунизма и стали ядерной державой? Идея проста. Во-первых — заставить южноамериканские страны открыть рынки. За счет искусственного ослабления доллара в семидесятые североамериканские товары стали дешевыми, настолько дешевыми, что они вытесняли с рынка местные товары. Вдобавок, покупать североамериканское было престижно, этим ты как бы приобщался к среднему классу — а деньги были, ведь слабый доллар сделал ранее недоступное доступным. Подогреваемая дешевым кредитованием потребительская лихорадка продлилась около двух десятилетий, пока не стало понятно, что кредиты надо платить, а платить нечем. Заводов нет! Почему-то многие страны в последнее время забыли о том, что экономику нельзя мерить только денежными измерителями, имеют смысл и натуральные показатели, а именно объем произведенного экономикой продукта в килограммах, штуках, метрах, литрах. Не все измеряется в деньгах, у людей должна быть работа, а у страны — безопасность. Чтобы погасить задолженности правительства в Южной Америке приняли печатать деньги, вызвав гиперинфляцию и обесценив собственную валюту. После этого было принято еще одно ошибочное решение — привязать собственную валюту к имеющемуся в стране запасу валюты североамериканской, непонятно как посчитанному. Но экономика тем самым лишилась денег — и их дали североамериканцы, за счет своей валюты, которую они печатали, скупившие все на корню. Как только предприятия переходили в руки североамериканцев — они моментально начинали работать, потому что североамериканцы давали оборотный капитал, сами в свою очередь, пользуясь низкими издержками на производство, отсутствием экологических ограничений, дешевой рабочей силой. Они выносили сюда самые грязные и трудозатратные производства, забирая большую часть добавленной стоимости себе. Простые южноамериканские рабочие и крестьяне знать не знали про макроэкономику, они не знали про то, что теперь маятник шел обратным ходом и теперь уже североамериканцы теряли работу. Они просто видели по телевизору, как живут в Северной Америке и слушали агитаторов, которые говорили им, что североамериканцы живут так за их счет. В каком то смысле так оно и было. А потом те же агитаторы подсказывали идею — возьми автомат и убей. Освободишь свою страну — а потом пойдешь войной на чужую. Освобождать их, все по Троцкому и Ленину.

А они здесь просто пытались что-то с этим сделать…

Чашка кофе на блюдце опустилась перед ней с легким стуком, черная жидкость исходила ароматным парком.

— Спасибо, Виктор, я…

Человек из Лондона, тот самый, которого она вспоминала только сегодня ночью, стоял перед ней.

Самолет, на котором я летел из Буэнос Айрес — кстати, какой то шутник назвал город Хорошим воздухом, на деле же воняло премерзко — был старым Дуглас ДС-6, четырехмоторным, компании Эйр Сальвадор — на Пан Ам билетов не было. Как эта развалюха не развалилась в воздухе — удивляюсь сам, самолету было не меньше сорока лет. Но такие здесь были не редкостью, на перевозках внутри стран вообще работали ДС-3 с современными двигателями, и это при том, что ДС-3 был разработан в 1938, если мне не изменяет память году…

Аэропорт был чистеньким, недавно отстроенным, намного большим по размерам, чем я ожидал — почти трансконтинентальный узел, заполненный лишь наполовину, если не меньше. Самолеты — по крайней мере, те, которые я видел на летном поле — были либо Эль-Сальвадор, самым новым из которых был Боинг-717, либо Пан Ам, крупнейшей авиакомпании мира, либо Люфтганзы — привычные германские Юнкерсы. Уже одно это говорило о раскладе в этой части света — Священная Римская Империя Германской нации смотрела за океан. Рано или поздно, это должно было закончиться недобрым.

В аэропорту я взял такси, назвал Шератон — знаменитый отель, прогремевший по всех мировых новостях в свое время и полностью отреставрированный после событий восемьдесят девятого года. Говорят — там одну стену специально сохранили, как достопримечательность для туристов. Североамериканцы стали умнее — резидентура СРС больше в отелях не квартировала, сейчас они занимали новое, отдельно стоящее здание рядом с казармами специальной полиции.

Этот город был еще больше похож на Белфаст, но в чем-то было даже страшнее. Не было следов взрывов — здесь почему-то взрывы не приживались — зато то тут то там на стенах следы от пуль, где наспех замазанные, где и вовсе все брошено как есть. В одном месте я увидел пробитую пулями витрину магазина — она была обклеена специальной пленкой и пули не разбили ее, а только проделали несколько отверстий. Следы от пуль были и на машинах в потоке.

Полицейских — намного больше, чем в Буэнос-Айресе, больше даже чем в Белфасте, и уж точно больше, чем в обычном, нормальном городе, где не идет гражданская война. Есть обычные полицейские автомобили, а есть бронетранспортеры, североамериканские М8, закрытые сплошным самодельным кузовом из брони и даже бурские противоминные уродцы, которые за пределами бурской конфедерации вообще редко можно где встретить. На бурских машинах — не предусмотренные изготовителем спарки пулеметов калибра.30. Есть североамериканские Хаммеры, часто тоже с самодельным бронированием и со спарками пулеметов Браунинг М1917 — такими в тридцатые-сороковые оснащались стратегические бомбардировщики, и видимо североамериканцы сбагрили свои запасы сюда по дешевке. Все эти машины окрашены в однотонный темно-голубой цвет и на них надпись Dinoes — динозавры. Потом я узнал, что это были машины армейского антиповстанческого батальона с таким названием — этот батальон нес службу в столице, в полной готовности к уличным боям.

На улицах много рекламы — но почти нет кафе, где столики выставлены прямо на тротуар, не торгуют ни мороженым, ни газированными водами, хотя на улице жарко, не торгуют цветами. Зато прямо на улице что-то жарят, дым столбом, но не шашлыки, а что-то другое… может быть паэлью, типичную для любой испаноязычной страны? В потоке машин — уже позабытые во многих странах мира троллейбусы. Люди идут быстро, нельзя увидеть тех, кто просто прогуливается, заметно, что люди хотят как можно меньше находиться на улице…

Весело.

С водителем я кое-как объяснился на английском — кроме английского, испанского и вероятно каких-то местных индейских диалектов он не знал языков — а вот в Шератоне меня к удивлению встретили хорошим русским языком. Один из портье оказался русским — уехал из страны в семидесятые, решил свободы поискать. Поискал…

— Страшно здесь? — спросил я, пока портье старательно переписывал данные моего паспорта в книгу постояльцев (первый раз вижу, чтобы переписывались абсолютно все данные, до последней буквы).

— Да как сказать… Есть немного.

— Стреляют?

— И это есть.

Портье огляделся по сторонам, видимо опасаясь, что его могут услышать.

— А что не вернетесь?

— Свобода… — неопределенно ответил этот пожилой уже человек.

Да…

Люди, конечно, существуют разные, и каждый идет по жизни своей дорогой. Я не отрицаю это право, просто иногда не понимаю некоторых людей. Свобода чего? Свобода получить пулю в лоб в случайной перестрелке? Свобода попасть в полицию, роль которой здесь выполняют настоящие мясники и преступники, и быть запытанным насмерть? Свобода жить в стране, которой помыкают как марионеткой?

Нет уж, увольте, милостивые господа.

Как будто подтверждая мои мрачные мысли — где-то недалеко один за другим стукнули два выстрела — судя по звуку пистолетные. Никто даже не обратил внимания, кроме одного немца, что оформлялся рядом со мной и заполошно оглянулся.

Портье протянул мне ключи от моего номера вместе с паспортом. Снял на две ночи, сказал, что в случае необходимости доплачу.

— Ах, да… — хлопнул себя по лбу я — говорят, здесь сохранилась стена после штурма. Хотелось бы увидеть…

— Да… — портье снова чего-то испугался — второй этаж.

— Спасибо…

Номер был одноместным, в типично североамериканском стиле — преимущество международных сетей отелей заключается в том, что в каждой стране — одно и тоже. На окнах — непривычные плотные черные шторы, горячей воды нет. Сняв ботинки, я подставил стул, встал на него — и менее чем через минуту нашел в люстре микрофон. Еще один — в трубке телефонного аппарата… как все банально, никакой выдумки. Номера для иностранцев, понятное дело. Проверять розетки я уже не стал, чтобы не пачкаться.

Бросив вещи в номере — все равно единственную ценность, небольшой ноутбук с некоторыми дополнительным функциями и телефон я забираю с собой, а если кто-то позарится на сменную сорочку, то это его дело — я спустился по лестнице вниз, зайдя по пути на второй этаж. Стена, возле которой толпились туристы и мелькали вспышки блицев меня совершенно не впечатлила — в Бейруте я видал и чего покруче. Разница лишь в том, что в Бейруте все прекратилось, а здесь — не прекращается не один десяток лет.

Ключи портье я сдавать не стал, просто прошел на выход. Выйдя, огляделся, почти сразу увидел то, что хотел. Официальный обмен валюты связан с довольно серьезными проблемами, в частности с необходимостью предъявлять документы — а вот у уличных менял можно поменять без проблем. Как раз вот у такого пацана — я и поменял двести североамериканских долларов на местные песеты. Среди песет мне попытались подсунуть фальшивки, но я это пресек и вытребовал себе настоящие. Кстати — если вы думаете, что в банке этого бы не было — вы ошибаетесь.

С карманами, набитыми песетами — здесь свирепствовала инфляция, и деньги были сильно обесценены — я, не торопясь, прогулочным шагом пошел по улицам, присматриваясь к происходящему. Похоже, единственное, что здесь есть стоящее — это женщины. Как и во всей Латинской Америке… впрочем…

Достал мобильный телефон, сделал несколько снимков — улицы, здания, автомобили. Людей снимать не стал — неизвестно, как к этому отнесутся.

Примерно в полукилометре от отеля я нашел интернет-кафе, зашел. Интернет здесь стоил дороже, чем в России едва ли не на порядок, вдобавок и тормозил. Отправляясь сюда, я узнал, что весь трафик здесь под постоянным контролем.

Эзоповым языком набрав сообщение, я зашифровал его методом стеганографии[707], перед этим скинув получившиеся фотографии в ноутбук, наложил сообщения на фотографии и скинул их на общедоступное хранилище, находящееся в Священной римской империи. Вот и пусть расшифровывают… мудрецы, пальцем деланные.

Оттуда же я достал несколько фотографий кантона Женева, расшифровал их. Программа шифрования была разработана в России и маскировалась под программу обработки изображений «Семицвет». Ничего особо нового мне не сообщили… но я поставил сторожевик на систему Невод, ориентировав ее на активность в Сальвадоре. Если что-то будет — придет в виде сообщения на телефон в лучшем виде.

На обратно пути из отеля я арендовал машину, старый добрый Джип-Рэнглер, еще пятой сери, разукрашенный аэрографом во все цвета радуги и с самодельным жестким верхом. Зачем в такую жару жесткий верх — я так и не понял, но других не было.

Остаток дня я катался по городу, на всякий случай купил карту на английском и проехался по всем основным магистралям, увидел блокпосты на выездах из города, но снимать их не стал во избежание неприятностей. Ничего нового от этих поездок я не узнал, просто стал лучше ориентироваться в городе.

Вечером вернулся в отель. Вещи мои стояли несколько не так, как я их поставил, да и нитка, которую я оставил около защелки на чемодане — исчезла. Но ждать другого — что дежурящие в гостинице полицейские не обыщут вещи подозрительного иностранца — было бы глупо. Поэтому — я не стал ни с кем выяснять отношения. Просто подставил стул под дверь, положил на прикроватной тумбочке телефон и заснул…

Телефон разбудил меня примерно в шесть по местному — от смены часовых поясов дико болела голова. Телефон разбудил оттого, что на него пришло сообщение с одного из «нейтральных» серверов Невода, само по себе ничего не значащее. Североамериканцы его, конечно, отследят — но как минимум три часа у меня в запасе будет.

Из сообщения, которое мне прислали — а компьютер перевел его из голосового режима в текстовый — я особо ничего не понял, кроме адреса. Посмотрел на карте, где Сесилия дель Вега знаю, а вот про закусочную Энрике карта умалчивала. Решил, что съездить и покататься по району — особого труда не составит. Только голова — не прекращала болеть.

Повесив на всякий случай, на бок сумку с ноутбуком и телефоном, я вышел из отеля. Ключи сдал портье…

Место, где произошла трагедия я нашел почти сразу — улица была перекрыта, худой, усатый полицейский остервенело махал жезлом, направляя машины по объездному маршруту. Подчинился — поворачивая, увидел, что дальше по улице стоит большой, черный внедорожник североамериканского производства. Надо было только где-то припарковаться.

Припарковавшись, я решил искать путь не по основным дорогам, а где-то по путям внутри квартала. Это было опасно — могли ограбить и убить, все туристические путеводители настоятельно не рекомендовали туристам отклоняться от больших и многолюдных улиц, заходить внутрь кварталов — но опасно было и на большой улице. Дело было в том, что я, в европейском костюме и с сумкой через плечо сильно походил на журналиста, а представители властей эту профессию не сильно уважали. Журналисты — как североамериканские, так и из других стран, всюду совали свой нос, раскапывали дурнопахнущие истории, в том числе историю с расстрелом целого села и с забитым прикладами до смерти священником, и вообще мешали бороться с мировым коммунизмом. Поэтому, назойливого журналиста могло ждать все, что угодно — от удара дубинкой или прикладом по голове, до тайного расстрела. Тело могли потом найти где-нибудь на дороге в провинции, естественно в произошедшем обвинили бы коммунистов. Журналисты это знали, и большей часть теперь не сами совали свой нос в пекло — а сидели в отелях и скупали «жареные» материалы и видеозаписи у местных, тем более что с распространением сотовых телефонов с встроенными фотоаппаратами и даже видеокамерами, количество «сам себе режиссеров» увеличилось на порядок. Часто кстати такие материалы «сливали в прессу» сами полицейские или военные, желая подставить друг друга, и занять освободившееся кресло.

Квартал бы самым обычным для Сальвадора, довольно бестолково застроенным и грязненьким. Здесь не было нормальной канализации, и помои во многих домах просто выплескивали на улицу, оттого омерзительно пахло, и у стен домов открыто копошились крысы. Зелени здесь почти нет, на веревках прямо через улицу висит белье как в старых итальянских городках. Везде лестницы — на второй этаж заходят по внешней лестнице, а не по внутренней. Людей почти нет, еще утро, рано. Если бы были — скорее всего, я отсюда не вышел бы живым. В подобных местах европейский костюм — призыв к насилию…

Наткнувшись на перегораживающий путь заборчик из сетки — рабицы, я повернулся, чтобы поискать другой путь, и в это время меня кто-то окликнул. Я поднял голову — на балкончике второго этажа стояла молодая синьорита в одном халатике, курила сигарету.

— Зайдешь, мачо? — улыбнулась она.

Халатик как бы случайно распахнулся.

— Но, сеньорита… — сказал я на жалком испанском, который я вечером учил по туристическому путеводителю от нечего делать — грацие.

Сеньорита пробормотала что-то, судя по тону, нелицеприятное, какой-то pendeho… Что это означало — я не знал.

Путь через лабиринт я все же нашел, причем вышел как раз напротив заведения, с ковбоем и надписью на английском Enrice’s place, именно так, привожу дословно. Поскольку я вылез внутри периметра бестолково поставленного полицейского оцепления — я сразу к этому Энрике, в его «место» и нырнул, чтобы не отсвечивать на улице. А то и прикладом по голове можно получить за наглость. Спросил кофе, пару больших чашек, сел, где потемнее — свет в кафе не горел, то ли не было, то ли хозяин экономил…

Марианна вошла в кафе с каким-то местным, в военной, а не полицейской форме. Не огляделась по сторонам — а это минус, и большой минус, начинают забываться навыки, полученные в Секретной Службе, просто плюхнулась за столик. Деквалификация — вот как это называется. Когда разведчик высокого уровня начинает играть в грязные и кровавые игры с примитивным, но жестоким противником, именно она и происходит. Деквалификация. Чтобы поддерживать свою квалификацию надо играть с противниками равными себе или сильнее.[708]

Местный офицер задержался в разговоре с хозяином бара — и я понял, что надо действовать. Сейчас — или никогда…

— Что здесь происходит? — раздалось за спиной.

Я повернулся — местный офицер стоял у меня за спиной, но обе руки у него были заняты чашками с кофе. Избавиться от них он не успеет в случае чего — но и мне кровавая перестрелка не нужна.

— Я просто принес даме кофе. Нельзя?

— Ты как прошел оцепление, козел? — спросил офицер.

— Виктор, прекрати… — вступилась за меня Марианна, немного пришедшая в себя от неожиданности.

— Ты знаешь этого борзописца? — удивленно спросил офицер, кстати, неплохо говорящий по-английски.

Так вот в чем дело. Как я и думал — меня приняли за журналиста.

— Да… Это Алекс. Алекс, это Виктор, офицер сил безопасности.

— Очень приятно — сказал я.

— А мне — нет. Покиньте оцепленную зону, господин журналист Алекс и немедленно. Получите полицейский пресс-релиз, и будьте довольны.

— Прекрати… — забыв про кофе, которого ей принесли сразу две чашки, Марианна поднялась со стула, взяла меня за руку — пошли, немедленно!

Офицер, так и оставшийся стоять, как дурак со своими двумя чашками кофе смотрел нам вслед. Таким взглядом можно сверлить металл…

— Ты как здесь оказался?

— Соскучился по тебе и прилетел.

— Прекрати паясничать! — судя по тону Марианне было не до шуток — ты хоть знаешь, что здесь происходит?

— По-моему гражданская война.

— Я не про это. Только что убили моего осведомителя. Это ты сделал?

— Невиновен, ваша честь.

Мы как раз дошли до машины, Марианна облокотилась на высокий, запыленный капот.

— Ты можешь хоть минуту побыть серьезным?

— Минуту — могу.

— Этого хватит. У меня убили осведомителя, ты что-то знаешь об этом?

— Нет.

— Точно? — она испытующе смотрела на меня.

— Точно. Я прилетел вчера днем. Можешь проверить.

Марианна устало выдохнула.

— Я хочу кофе…

— Один момент…

За кофе я снова сбегал к Энрике, заказал свежего, с пылу с жару, как говорится — на вынос. Если на вынос — там не чашки, а такие пластиковые стаканчики с крышечкой. Виктор сидел за столом и пил кофе, стараясь не смотреть на меня.

С кофе я вернулся к машине…

— Прошу, мэм.

Я поставил свой стаканчик на капот, в ожидании пока он охладится, Марианна начала пить свой сразу. Понять не могу людей, которые пьют такой горячий кофе, что он обжигает рот — вкуса же не чувствуется совершенно, просто горячее варево.

Впрочем — дурной кофе только так и пить, если он немного остывает — то превращается в откровенные помои.

— Для чего ты приехал в страну?

— Передать тебе привет. От посла Пикеринга.

— Ах, это… — Марианна поморщилась — давай, сядем в машину.

Сели. Кофе я так и оставил на капоте.

— Я слышала, в Тегеране была большая беда…

— Больше, чем ты можешь себе представить. И шахиншах, и наследник мертвы, обоих убили на моих глазах. Меня самого эвакуировали вертолетом, с двумя пулями в спине.

— Я смотрела новости по BBC[709]… Бойня на параде… они немного успели отснять, прежде чем паника началась…

— Просто удивительно. В BBC работают настолько хорошие репортеры, что они всякий раз оказываются на пожаре за десять минут до его начала. Настораживает, не правда ли?

— О чем ты?

— Да все о том. Помнишь Лондон?

— Это все в прошлом.

Я отрицательно покачал головой.

— Ты так ничего и не поняла. Этот бой — вечен. Британская разведка, пока существует она и пока существует Британия — не остановится. У Британии нет друзей — есть только интересы и они открыто об этом говорят.

Марианна с решительным видом допила кофе.

— Вернемся к нашим баранам. Что ты здесь делаешь?

— Мне нужен выход на ваши спецслужбы. Другого у меня нет, последнего представителя вашей разведки я видел в вертолете, последнем, который взлетал из Тегерана.

— Ты про кого?

— Про Пикеринга. Пошла новая мода — разведкой занимается лично посол.

— Ты ошибаешься… — сказала Марианна после недолгого колебания — он не разведчик.

— Вот как? А кто?

— Вы, русские, многие вещи воспринимаете буквально. Точно так же и немцы. У нас человек либо разведчик — либо нет.

— А что, это не так?

— Нет. Пикеринг не работает на государство, он не связан с СРС, АНБ или ФБР. Просто у него есть свои взгляды, и свои друзья и он помогает им, а они ему.

— Напоминает описание мафии. Знаешь, как они сами себя называют? Друзья друзей…

— Ты просто кладезь премудрости.

— Есть немного. А ты? Тоже никогда не забываешь о дружбе?

— Вот именно. Если бы не друзья — я бы сейчас работала где-нибудь в гражданском секторе. А я там работать не могу. Так что ты хотел сообщить североамериканским спецслужбам в моем лице?

— А то, что мы вышли на международную террористическую организацию. Знаешь о том, что произошло в Бендер-Аббасе? Так вот — в распоряжении этой террористической организации есть ядерные взрывные устройства. Мы считаем — и у нас есть веские основания так считать — что следующий атомный взрыв произойдет в одном из городов вашей страны.

24 августа 2002 года

Федерал-плаза Нью-Йорк

АТОГ штаб-квартира

На экране была зловещая, красная заставка. Лично я, будь здесь руководителем, первым делом убрал бы ее, дабы не подвергать лишним испытаниям и без того измотанные нервы нижних чинов. Но я здесь руководителем не был, и заставка — здесь висела.

ВНИМАНИЕ! УРОВЕНЬ УГРОЗЫ КРАСНЫЙ!

Как напоминание того, что может в любую минуту произойти непоправимое.

За прошедшее время мне, наконец, придумали статус, позволяющий мне пользоваться некоторыми благами и находиться под охраной. Даже два статуса — «лицо, являющееся свидетелем по делу об организованной преступности» и «лицо, добровольно оказывающее помощь». Эти два статуса в сочетании с дипломатическим паспортом, делали меня как бы экстерриториальным, а статус особо ценного свидетеля давал иммунитет против судебного преследования, позволяя действовать и оказывать помощь в широких пределах.

С самого начала мы расставили все точки над «И». Это только в дурном синематографе главный герой — одинокий волк, знающий все и вся, эффектно расправляется со злодеями, делая то, что порой не может сделать целое государство. В жизни же — системе может противостоять только система. Террористы вели игру, пока банковали они. Они первыми создали систему, пусть небольшую — но это была система, террористическая сеть, нацеленная только на одно — убить как можно большее количество людей. Вполне возможно, у них уже есть один или несколько ядерных зарядов, возможно, они еще в пути. Как бы то ни было — пока мы отставали от них, и возможности их догнать не просматривалось.

На совещание собрались с самого утра, на Федерал-Плаза. Несколько уставших замотанных копов, Марианна — не слишком уставшая, потому что мы совсем недавно прилетели из других мест — и я. Как бесплатное дополнение.

Совещание проходило в специальной «переговорной» комнате — в САСШ в отличие от нас совещания проводятся не в кабинете начальствующего лица, которому для этого придают кабинет соответствующих размеров — а в «переговорной комнате», которая считается общей. Переговорная комната, которую, открыли для нас, была довольно большой и оборудованной стандартно для таких комнат. Больше всего мне не понравились окна, одна стена кабинета была сплошь стеклянной, от пола до потолка. Русские так никогда не строят, потому что климат у нас холодный и через подобное окно будет теряться слишком много тепла — а тут это самый архитектурный шик, стеклянная стена. Стол был самым обычным, из дешевых — но большой и чистый, без единой бумаги, стулья — тоже дешевые, конторские, неудобные. В углу техника — копировальный аппарат, прибор для показывания слайдов, и большой общественный кофейный аппарат. Все, даже Марианна, не преминули налить себе кофе, я же от «общественного кофе» воздержался, опасаясь изжоги. Кофе с общественного аппарата редко бывает хорошим…

Перед тем, как занять место за столом, я совершил ошибку — загляделся на великолепный вид из окна. В итоге, когда я обернулся — то увидел, что место мне оставили самое худшее, если сидеть на нем — то восходящее солнце будет светить тебе в спину, а лето еще не прошло, и солнце светило — будь здоров. Остальные разобрали места получше, либо в тени, либо поближе к кофейному аппарату. Вздохнув, я занял то место, что мне осталось.

Совещание вел начальник временной оперативной группы — он же, как я понял, начальник сего богоугодного заведения, выше среднего роста, лысоватый, даже в помещении не снимающий черные очки и имеющий обыкновение нервно перебирать пальцами по столу. Из всех присутствующих я знал только троих — Марианну и тех двух копов из антитеррористической группы, которые участвовали в этом деле с самого начала. Остальные были мне незнакомы.

— Итак, приступим, господа… — на правах начальствующего сказал тип в черных очках — я Питер де Соуза, руководитель антитеррористической оперативной группы, центрального отделения. Остальных прошу представиться самостоятельно.

— Доктор Рей Коэн, антитеррористический центр, оперативный директорат СРС, руководитель центра — сказал аккуратный, бородатый человек средних лет, носящий старомодные очки в золотой оправе. Мне почему-то он показался французом, не знаю, почему такая мысль пришла в голову. Позже я узнал, что его родители и в самом деле переехали в САСШ из франкоговорящего Квебека.

— Лейтенант Томас Бонверит, полиция Нью-Йорка — следующим представился не самым лучшим образом одетый здоровяк, он и в самом деле безошибочно опознавался как коп, что было не самым лучшим в его профессии. Фамилия и гнусавый акцент безошибочно выдавали его происхождение — человек с юга, скорее всего Джорджия или Луизиана.

Настало время представиться и мне.

— Александр Воронцов, — я умышленно не назвал своего титула, — посланник Морского генерального штаба Российской Империи.

Коэн, услышав это, ничуть не удивился — а вот по лицу Бонверита было понятно, что это произвело на него впечатление. Интересно узнать — какое.

— Спасибо, господа — де Соуза взял нить совещания в свои руки, недовольно посмотрел на Бонверита, отправившегося за новой порцией кофе — теперь мы все знаем друг друга по именам, но есть еще одна небольшая проблема, которая может помешать нам в работе. Каждый из нас знает свой небольшой кусок информации, который является всего лишь частью мозаики. Сама по себе часть мозаики не представляет по себе никакой ценности — ценность представляет лишь полная картина, и только она нам и нужна. Поэтому джентльмены, я хочу, чтобы сейчас каждый из вас выложил на стол все, что ему известно на данный момент. Если вы что-то скрывали или утаивали — самое время прекратить делать это. Ставки предельно высоки, на карту, возможно, поставлены жизни жителей целого города. Мы стоим перед угрозой максимального уровня за все время существования нашей службы — и от того, как мы справимся с ней, зависит наше будущее. Еще раз, настоятельно прошу ничего не скрывать. Начнем с вас, господин Воронцов. Можете не вставать.

Да я собственно и не собирался.

— Господа, специальными службами Российской Империи было установлено, что в течение ряда последних лет в вассальном государстве Персия с ведома и согласия местных властей проводились активные работы по обогащения урана и созданию ядерных взрывных устройств. С целью маскировки программы создания ядерного оружия — необходимое оборудование либо производилось на месте, либо заказывалось в разных странах под видом оборудования предназначенного для других целей. Исходные материалы — прежде всего желтый кек, исходное вещество для обогащения — незаконно поставлялось из Афганистана. Как известно, афганский желтый кек содержит аномально высокое количество изотопа «Уран-238». Таким образом, ныне уже покойному шахиншаху Хоссейни удалось замаскировать свою ядерную программу, получив на не самом совершенном и производительном оборудовании материала достаточно, чтобы изготовить несколько примитивных ядерных взрывных устройств мощностью сто — сто пятьдесят килотонн каждое. После свержения шахиншаха и установлении на территории Персии исламской революционной диктатуры ядерные устройства попали в руки исламских экстремистов. После чего — они предъявили ультиматум нашему государству, требуя невмешательства в свои внутренние дела. У наших спецслужб, господа, есть все основания считать, что одно или несколько ядерных устройств находится либо на пути в САСШ, либо уже находится в стране. Предполагаемая цель — требовать невмешательства в события на Востоке правительства САСШ, угрожая в противном случае подорвать устройства на вашей территории. Бандформирования, возглавляемые Махди, по-видимому, ощущают угрозу от отправленных вами к нашим берегам авианосцев и десантных судов и делают все, чтобы высадка не состоялась.

Спецслужбисты — Коэн и де Соуза, как-то странно, понимающе переглянулись, и мне это не понравилось.

— У вас — все, сэр? — подчеркнуто вежливо спросил Коэн.

— Полагаю что да, сэр.

— В таком случае разрешите задать вам вопрос, сэр?

— Хоть несколько, господин Коэн — но боюсь, что не на все вопросы у меня есть ответы.

— Хорошо. Начнем с такого. Как Правительство Российской империи и Правящий Монарх относятся к терроризму?

— Сэр, политика Российской Империи в этом вопросе остается неизменной на протяжении многих десятилетий. Российская Империя категорически отвергает терроризм как способ решения тех или иных проблем человеческого существования. Российская Империя не предоставляет террористам помощи либо укрытия и не вступает с ними в переговоры. Наша страна не раз и не два несла серьезный ущерб от террористических проявлений, и поэтому мы не оказывали и не оказываем никакой поддержки террористам.

— Хорошо, сэр. Предположим, что часть должностных лиц Вашей страны поступают иначе. Что произойдет с ними, если такая информация будет вам предоставлена?

— Сэр, эти люди будут отстранены от должности и преданы суду. Указанные действия граничат с изменой.

— Сэр, что если эти действия причинят ущерб Североамериканским соединенным штатам? Если генеральный атторней САСШ потребует выдачи указанных лиц?

— Сэр, это исключено. Подданный Его Величества не может быть выдан под юрисдикцию другого государства для свершения суда над ним. Вы можете предоставить имеющиеся у вас материалы, и если наш суд сочтет их достаточными — виновные понесут наказание по Уголовному уложению Российской Империи. Напомню, что согласно российскому Уголовному уложению террористические действия наказываются смертной казнью.

— Но что если эти лица будут неподсудны вашему правосудию?

— Сэр, это исключено. У нас нет ни одного человека, который по своему положению стоит выше правосудия и выше закона. Даже Государь обязан подчиняться законам, пока они действуют и не изданы новые.

Спецслужбисты снова переглянулись…

— Рей, покажи ему — сказал де Соуза.

— А допуск?

— Покажи…

Неуклюже поднявшись из-за стола, доктор Коэн начал подключать аппаратуру. Де Соуза достал пульт, нажал на кнопку — и стекла вдруг начали темнеть. Фантастика просто, хотя не понимаю, почему он этого до сих пор не сделал. Жарко же… хотя он то, как раз в тени сидит, начальственное место поставлено так, что оно находится в тени колонны, прямой свет туда не падает.

Одна из стен была сделана полностью белой… понятно для чего, для демонстрационных показов.

— Господа. Прежде всего, хочу предупредить — материал, который будет вам показан, является государственной тайной, лицам виновным в его разглашении будут предъявлены уголовные обвинения. Итак, начинаем…

Луч света ударил по белой стене, проявляясь на ней несколько смазанным изображением. Снимали явно на любительскую камеру, внизу бежали цифры счетчика времени. Снято два дня назад.

Какое-то здание. Темное. Луч света от мощного фонаря, скорее даже охотничьего прожектора, выхватывает такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Оператор медленно обходит вокруг высвеченного изделия, крупным планом выбирая детали.

— Позиция номер один! — закадровый голос, говорят по-русски.

Новое изображение — какой-то склад, или что-то в этом роде, промышленное помещение. Голые стены… да, промышленный блок. У нас тоже есть такие — специальные, очень большие здания, разделенные на блоки. Их строят в промышленных зонах, со всеми коммуникациями, со складами — а потом сдают в аренду фирмам, желающим открыть какое-то промышленное производство. Здесь — голый бетон стен, плавающие в лучах света, бьющих откуда-то сверху пылинки и снова — что-то типа поддона, а на поддоне…

— Позиция номер два!

Новая картинка — какая-то квартира… скорее всего сдаваемая напрокат, потому что мебель уж очень стандартная и дешевая. Снова лучи света — но они светят откуда-то сбоку.

— Позиция номер три!

Следующая картинка — человек в черном костюме, который используют специальные подразделения МВД и в маске. Он сидит на стуле, на коленях — автомат Калашникова с длинным, на сорок патронов магазином. За спиной — развернут российский, бело-желто-черный стяг с нашим гербом — двуглавым орлом.

— Это последнее предупреждение, других не будет. Мы, народ Российской империи требуем от Североамериканских соединенных штатов не вмешиваться в наши внутренние дела. Армада кораблей с морскими пехотинцами, с североамериканскими боевыми самолетами приближается к нашим берегам — и у нас не остается другого выхода, как предпринять ответные действия. На территории вашей страны находятся три ядерных взрывных устройства большой мощности, все они — размещены в указанных точках. Не пытайтесь их найти и обезвредить, эти устройства связаны между собой и выход из строя одного из них приведет к немедленному взрыву двух других. В случае, если Североамериканские соединенные штаты не откажутся от намерения напасть на Российскую Империю с целью отторжения принадлежащим нам по праву земель Востока — двадцать восьмого числа сего месяца мы взорвем один из зарядов. Этот заряд находится в местности, в которой нет большого количества людей — но его взрыв причинит катастрофический материальный ущерб. Если и первый взрыв не заставит вас отступить — ровно через два дня мы взорвем еще один заряд, а через три дня — еще один. Позиции номер два и номер три находятся в густонаселенных городских районах, количество жертв будет исчисляться сотнями тысяч, а возможно и миллионами. Если же и это не заставит вас выполнить наши требования — мы продолжим атаковать североамериканскую собственность и североамериканские города с использованием оружия массового поражения, в том числе — и ядерных зарядов. Они у нас имеется в достаточном количестве…

Новая картинка — и я кое-что узнал, потому что сам был в одном из таких мест. Это было хранилище ядерных зарядов фугасного типа, засекреченный и особо охраняемый объект. Снимать там — было категорически запрещено…

— Никто и ничто нас не остановит, мы готовы сделать все, чтобы защитить Россию и русский народ от североамериканских агрессоров, изготовившихся к вторжению. Мы в полном праве и мы требуем — вернуть все боевые корабли шестого и седьмого флотов САСШ в порты их приписки. Мы также оставляем за собой право после первого взрыва выйти с публичным обращением к народам всего мира, дабы изложить нашу позицию и обосновать вынужденность наших действий. Мы готовы убить миллионы — ради того, чтобы спасти от гибели миллиарды людей. Мы не отступим, господа! С нами Бог, за нами Россия!

От последних слов меня передернуло. Такое ощущение, что измазался в дерьме, в самом прямом смысле этого слова. Самое плохое — что в этом участвовал кто-то из армейских кругов, потому что я вспомнил, где взяли пленку с изображением хранилища. Это был совершенно секретный учебный фильм о применении ранцевых ядерных зарядов диверсионными группами в глубоком тылу врага. Просто так его было не достать.

Включили свет…

— Вы можете дать какие-либо пояснения, сэр? — спросил Коэн, присаживаясь на свое место.

— Сэр, я не могу дать никаких пояснений, потому что показанной пленки — совершенно недостаточно, чтобы делать какие-то выводы. Это могло быть снято и не в вашей стране, а пленку послали просто, чтобы шантажировать вас. Тем более — что ваши корабли и в самом деле приблизились к нашим берегам в неподходящий момент.

— Можно ли расценивать ваши слова как оправдание действий террористов?

— Нет, нельзя, сэр. Я не могу высказываться от имени Государя по этому вопросу — но как действующий контр-адмирал Российского флота могу твердо заявить: попытка вторжения на нашу территорию не будет оставлена без ответа. Российский флот вне всякого вступит в бой с частями вторжения и уничтожит их. Мы никому не позволим отторгнуть от нас часть территории, под каким бы предлогом это не делалось.

— Но сэр, Персия не часть территории России.

— Российский престол имеет явные и неоспоримые права на эту землю, эти права мы будем отстаивать всем возможными способами, включая военный, сэр! Я не поддерживаю людей, которые угрожают жителям в мирных городах — но ваши корабли, господа, в случае каких-либо агрессивных действий могут быть потоплены.

Теперь Коэн замолчал, заговорил де Соуза.

— Сэр, вы понимаете, что мы не можем вам доверять?

— Понимаю. И, тем не менее — я считаю, что могу вам помочь. Те, кто силен, не наносит удар в спину — он выходит на бой. В спину бьют трусы и слабаки. Надеюсь, вы не считаете трусом и слабаком меня, милостивый государь?

Де Соуза думал какое-то время. Потом все же решился.

— Вы можете подписать обязательство о неразглашении, сэр и контракт на исполнение обязанностей нашего гражданского консультанта-эксперта. В этом качестве, сэр, вы обязаны подчиняться законам САСШ в той же степени, в какой им обязаны подчиняться все мы.

— Я готов это сделать, сэр.

— И вам придется принести присягу.

— А вот этого я сделать не готов. Ни один русский офицер не может присягать иностранному государству в какой-либо форме, извините, сэр…

— Рей? — де Соуза повернулся к начальнику антитеррористического департамента СРС.

— Думаю, письменного обязательства будет достаточно — с неохотой сказал Коэн — если нужно, я могу провести его по своему ведомству, мы привлекаем экспертов без принесения присяги.

— Думаю, так будет лучше. Теперь что касается оперативного плана…

Пока докладывали план первоочередных действий — типично полицейский, работа с осведомителями, привлечение технических средств в виде людей со счетчиками Гейгера, перетряска подозрительных — меня не покидала мысль, что здесь что-то не так. Я ожидал, что заряды попали в руки исламских экстремистов, людей Махди — потому что все говорило за это. Теперь же — оказывалось, что придется действовать против Черной гвардии, против патриотов, которые своим пониманием патриотизма убивают страну. И все-таки — у меня были сомнения. Я просто не мог смоделировать ситуацию, при которой ядерные заряды могли попасть в руки черногвардейцев. Тем более, что внезапная ревизия всех хранилищ в стране — дала отрицательный результат, все изделия находились на своих местах. Это могли быть только заряды шахиншаха Хосейни.

Неужели и правду говорят, что крайние по полюсам заряды — притягиваются? Неужели и правда черногвардейцы могут иметь контакты с агрессивными исламистами и даже получать помощь от них? Да какую… Ведь если объективно судить — происходящее выгодно как раз Махди, он и его сторонники тянут время, все больше и больше укрепляя свою государственность. Дураку ясно, что если оставить в покое Махди и его людей — они то как раз не оставят других людей в покое. Это фанатики, фанатики самого худшего пошиба, я смотрел оперативные съемки его выступлений. Когда его спросили — можно ли взорвать бомбу на улице и убить ни в чем не повинных мирных жителей, правильно ли они поступают, если даже исламские правоведы в ужасе отшатнулись от них, и от их кровавых деяний — он ответил…

Хвала Аллаху, мир и благословение его Посланнику, а затем: Воистину, сражение с кафирами теми средствами, действие которых объединяет в поражении (уничтожении), и ведет к убийству их женщин и детей, без намерения на убийство именно женщин и детей со стороны мусульман, при невозможности отделить женщин и детей — указало на разрешенность этого слово Посланника Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, когда спросили его о детях мушриков, когда атакуют мусульмане многобожников ночью, и он ответил — «Они — из числа их отцов» (Бухари, Муслим 3283, Ахмад 16471 и др.)

И не приказал он ни одному из сподвижников, кто атаковал их, выплатить дия, или кафара, и предостерег Посланник Аллаха от убийства женщин и детей в том случае, когда возможно разделить между ними и мужчинами. И также от стремления убить их, и при возможности избежать этого.[710]

Если мы оставим в покое Махди и его самопровозглашенную исламскую республику, халифат — рано или поздно ядовитое варево выплеснется из этого котла, отправляя все вокруг. Исламская республика — само название говорит о том, что ее формирование не закончено, да и Махди, согласно верованиям, придет на землю для того, чтобы объединить под зеленым знаменем весь мир. Пока не поздно прекратить все это, прекратить относительно малой кровью — но в том-то и дело, что наличие в оперативной зоне британского и североамериканского флотов, а также подобные этой пленки с угрозами — не дают нам сделать то, что мы должны сделать.

Все-таки никак не вписываются в картину черногвардейцы, никак не вписываются…

Кое-чего не давало мне покоя — пленка! Пленка, снятая в окрестностях Багдада и предназначенная для того, чтобы дискредитировать меня. Если пленка у черногвардейцев — то они рано или поздно козырнут ею, чтобы дискредитировать меня. То, что записано на ней — в САСШ не поймут, да и я сам бы не понял, случись мне увидеть такое.

Пока я после совещания сидел в мрачных думах в офисе АТОГ — принесли кипу документов. Контракт, из которого я узнал, что дядя Сэм согласен заплатить мне за работу двадцать одну тысячу четыреста долларов в год[711] и застраховать меня на триста тысяч долларов САСШ от рисков гибели или утраты здоровья на работе. Право носить оружие мне не полагалось — зато накладывалась обязанность хранить молчание в течение тридцати лет обо всем, что мне станет известно на службе дяде Сэму. Отдельно — напоминание о том, что выплачиваемые мне суммы по контракту не освобождаются от налогов, а за уклонение от их уплаты — полагается уголовная ответственность. В САСШ налоги — это святое, по сравнению с Российской Империей здесь они просто огромны, а сама налоговая система — ужасающе громоздкая и со множеством лазеек. Здесь нет деления на гильдии и это плохо — есть миллионеры, которые платят налогов меньше чем рабочие. Отдельно пакет… медицинская страховка… памятка, еще одна…

Кажется, все. Бюрократия неистребима.

Отодвинув от себя гору подписанных бумаг, я стал ждать остальных…

— Нам нужно с чего-то начать — сказал один из офицеров (агентов, офицерами называю по привычке, в Российской империи подобными делами занимаются военизированные организации, где все — офицеры того или иного чина) по имени Мантино. Толковый человек, кажется — из полицейских. С тех пор, как я и сам четыре года отработал полицейским констеблем в антитеррористической группе — я научился различать полицейских, а также понимать, что они хотят, подозревают ли тебя. Полицейские смотрят не так как все обычные люди — они постоянно настороже, постоянно смотрят по сторонам, фильтруя получаемую информацию. Если подойти к полицейскому и обратиться к нему с чем-то — то он пару секунд будет смотреть на тебя очень пристально — сверяет с картотекой опасных типов, которая в голове у каждого копа, а потом взгляд скучнеет — полицейский убедился, что опасности ты не представляешь, и теперь старается отделаться от тебя побыстрее. А вот если взгляд остается заинтересованным — тогда берегись. Мантино и в самом деле был копом, причем опытным копом — таких опознаешь по глазам.

— Предлагаю начать с обычной полицейской работы! — громко сказал я, опережая остальных. Все члены группы уставились на меня — только Марианна знает, что я когда-то и сам выполнял обычную полицейскую работу.

— Что вы имеете в виду, сэр? — подчеркнуто вежливо спросил второй коп, по имени Джек Мак Дугал. Этот более вежливый и умеет носить костюм, правда подбирать его не умеет, купил самый дешевый по каталогу посылторга. Значит — ФБР.

— Я имею в виду то, что мы не может бежать неизвестно куда, нужно с чего-то начать. Что-то должно было произойти, что-то такое, что не имеет объяснения, и на что не обратили внимание. Это что-то должно быть связано с Россией или с исламским миром. Или — и с тем и с другим. Возможно — это выбросили в мусорную корзину или положили в архив, потому что не знали, куда деть еще. В любом случае — пока не поступило никакой новой информации, это все что мы сможем сделать. Конечно, есть еще работа с агентурой, надо прочесать порты и аэропорты — но это может сделать полиция Нью-Йорка. И ФБР. Мы же должны поднять архивы… скажем за полгода и вытрясти из них все, что покажется нам интересным или подозрительным. А потом понять — имеет ли это отношение к нам и нашему делу. Можно и больше чем за полгода, но тогда нам потребуется дополнительный персонал.

— Мерзкая идея… — сказала Марианна.

И вот тут я заметил, как задумался Мантино. О чем?!

— Надо попытаться тряхнуть СРС, эти подонки явно что-то припрятали в загашнике… — сказал МакДугал.

— Латиф… — задумчиво проговорил Мантино под нос.

— Что, сэр? — поймал его я.

— Латиф… Рахья Латиф…

— Да брось… — сказал МакДугал — это-то тут причем? Обычный нелегальный мигрант.

— С фальшивками? Да и такого качества? И он имеет отношение и к России и к исламу?

— А Михельсон? Кто-то же его нанял?

— Господа, о чем мы говорим? — вмешался Збораван, до этого он благоразумно сидел молча, несмотря на то что бы руководителем группы.

— Дело Рахьи Латифа, сэр. Мы ведь так и не смогли в нем разобраться, оно открыто.

— Но какое отношение это имеет к возможному теракту?

— Это возможный кандидат в смертники. И защищать его — наняли Михельсона. Кто?

— При чем тут смертники?

— А кто еще может взорвать бомбу?

— Господа, о чем мы говорим? — на сей раз сказала Марианна, ее это тоже заинтересовало?

— Дело Рахьи Латифа — вместо подчиненных ответил сам Збораван — парень прилетел рейсом из Берута с персидским паспортом, было это в прошлом месяце э…

— Девятнадцатого, сэр — подсказал Мантино — было видно, что дело это его задевало.

— Девятнадцатого. В ДжиЭфКей его задержали. При нем была обнаружена крупная сумма налички, в чемодане — это привлекло подозрение таможенников, они отдали его нам — но оснований для ареста на тот момент не имелось. Мы решили его отпустить, проследить затем куда он пойдет. Ушел он недалеко, его убили у станции метро — пырнули ножом в толпе буквально на глазах у Мантино и МакДугала. Потом, через несколько дней пришли результаты экспертизы — деньги оказались подделкой, стодолларовые купюры, предельно высокое качество, пришлось отправлять в Кентукки, на монетный двор, чтобы дали окончательную экспертизу. Основания для ареста появились — вот только слишком поздно.

Сказанное мне не понравилось — кое-что было до боли знакомым.

— Господа, я могу посмотреть дело?

Полицейские переглянулись между собой, потом Збораван едва заметно кивнул. Мантино отправился за делом — интересно, значит он здесь самый младший по должности.

— Что вас так заинтересовало, сэр?

Я молча смотрел на Зборавана, тот нахмурился.

— Господа, я предполагаю, что в команде все играют в открытую, иначе команда недееспособна. Если у вас есть что-то сказать — прошу сказать это сейчас, иначе в команде вы работать не будете.

Возможно — он и прав.

— Фальшивые купюры.

— Что с ними?

— Высокое качество подделок. Я кое-что прочитал перед тем, как сюда ехать. Есть предположение, что двор Хоссейни был замешан в фальшивомонетничестве. Это не более чем предположение, предупреждаю сразу. Кроме того — он просто мог получить где-то фальшивые купюры.

— Тридцать с лишним сразу? — сказал МакДугал.

— У него их было именно столько?

— Да.

— Он мог получить их в банке. Где-то же эти купюры пускались в оборот, правильно?

— В таком случае — это дело русской полиции, прекратить все это.

— Сэр, вы смеетесь? Вам известно, что происходит в Персии?

— Известно. Но почему вы не работали по этой теме раньше?

— Сэр, мы говорим про отдельное государство, пусть вассальное, но… И я не могу отвечать относительно работы полиции.

Принесли дело. На то, чтобы пролистать его мне потребовалось десять минут.

— Нужно навестить Михельсона.

— Почему?

— Он что-то знает. И немало. Вы заметили, какое оружие использовалось?

— Нож?

— Нет, чтобы разбить камеру.

— Пневматика?

— Именно. Иногда ее используют. Ограниченные размеры и не остается гильз. Человека ей вряд ли убьешь, если только постараться — а вот разбить камеру можно запросто. В этом деле не все чисто, надо понять, кто нанял Михельсона. Вы это не выясняли?

Полицейские снова переглянулись.

— Сэр, если вы возьмете эту работу на себя — мы будем несказанно благодарны.

— В чем дело? Вы разве не можете узнать, кто заплатил ему — по счетам и налоговым декларациям?

— Нет, сэр. Чтобы раскрыть налоговую тайну — нужно решение суда, его вряд ли дадут. Но даже если его и дадут — мы никогда не узнаем о том, кто ему заплатил.

— Почему же?

— Борух Михельсон — очень хитрый человек… — осторожно сказал Збораван — это наша головная боль. Он обслуживает мафию и получает деньги наличными.

— Но почему? Ведь с адвокатом можно расплачиваться даже с заблокированных счетов согласно вашим законам?

— Это так, сэр. Но он не платит налоги.

— Так возьмите его за это. У вас же нет налоговой презумпции невиновности?

— Борух Михельсон очень хитер. Он живет скромно, ровно по тем средствам, какие показывает в декларации. Деньги хранит в оффшорах.

— Понятно. Тяжелый случай. Если я с ним поговорю — это будет считаться нарушением законов САСШ?

— Сэр, вас кто-то должен сопровождать.

— Это сделаю я — решительно сказала Марианна — я поеду.

Збораван облегченно вздохнул — его люди оставались при нем.

— Тогда вам — четыре часа на все про все. А мы… займемся, как это вы изволили выразиться — банальной полицейской работой.

Нам не доверяли и старались выпроводить отсюда. Но в том то и дело, что нас это как нельзя лучше устраивало.

В машине ни я, ни Марианна, ни о чем таком не говорили — просто, мы без слов чувствовали, что не стоит, так мы сделаем только больно друг другу. Лучше молчать и быть просто друзьями — пока не изменятся обстоятельства. Возможно, они не изменятся никогда, а возможно…

А кто знает.

Вырвавшись из удушающего спрута нью-йоркских пробок, которые стояли на выезде из города в любое время дня и ночи — мы покатили на запад по одному из второстепенных шоссе, наслаждаясь американским летом и американскими дорогами. Северная Америка была поразительно живой и деловитой страной, каждый, кто приезжал сюда — замечал это. Ни в Европе, ни в России — нигде не чувствуешь такой свободы, которая прямо в воздухе разлита. Да, в России есть свобода — но не такая как здесь, какая-то бесшабашная, абсолютная. Здесь буквально культ свободы и индивидуализма, и если русские предпочитают селиться хоть в шикарных — но все-таки квартирах или в деревнях — то здесь дома часто стоят в одиночестве, как на хуторе, посреди принадлежащей хозяину земли. Этот индивидуализм пришел сюда с Британии — там, в старых домах строят у каждой квартиры отдельный вход, пусть они и настроены рядом друг с другом и занимают место — все равно отдельный. Америка…

— Проезжай!

Марианна даже дернулась. Чуть не упустил.

— Что?!

— Проезжай. Не снижай скорость, не верти головой. Просто езжай вперед.

— Нам сворачивать.

— Я знаю. Проезжай…

Я огляделся по сторонам — Бургер Кинг! Туда нам и надо. Дальше, по дороге, на противоположной стороне. А с нашей стороны дороги мотель! Идеально!

— Сворачивай к Бургер-Кингу.

— Да что произошло!?

— Сворачивай! Потом скажу.

Марианна, хоть и сделала недовольное и обиженное лицо — но сделала, как я сказал. Развернувшись на развязке, наш Форд подкатил к навесу Бургер Кинга. Остановился.

— Что…

— Слушай сюда. Там машина — у самого поворота. Белый Эконолайн, от какой-то прачечной, стоит у самого поворота.

— И что?!

— Антенна. Там антенна. Я видел такие, их нельзя полностью замаскировать. Антенна SATCOM, армейской системы спутниковой связи. Связь через спутник.

— Ты уверен? — с сомнением в голосе сказала Марианна.

— Уверен. Забыла кто я? Нас готовили для работы в тылу.

— Поверю тебе, мистер шпион. И что будет делать?

— А вот что. Нас заметили — на машине правительственные номера. Возможно — здесь есть еще одна такая же. Или не одна. Сейчас я зайду в Бургер Кинг, куплю что-нибудь. Потом мы поедем в мотель.

— Где ваши манеры, господин аристократ? В мотель меня приглашали…

— Снимем номер — продолжил я — угловой. Пойдем туда, запремся, повесим табличку «не беспокоить». Потом откроем окно и вылезем через него. И навестим мистера Михельсона. У тебя есть оружие?

— Да, пистолет.

— А еще?

— Нету… — кажется, до Марианны только сейчас стало доходить — а ты не преувеличиваешь? Может, вызовем подкрепление?

— Не надо, сделаем сами. За время моего обучения я понял только одно — от армии надо держаться подальше, это еще те ребята…

— А я думала, что ты из армии.

— Я офицер флота. Армейским я бил морду в переулках у Невского проспекта. Картина ясна? Мы — федеральные служащие, приехали перепихнуться по-быстрому в рабочее время. Сиди здесь и думай о чем-нибудь хорошем…

В Бургер-Кинге было все, как и бывает в Бургер-кинге — покрытые дешевым пластиком — формайкой столы, меню с заламинированными страницами, молодежь за стойкой. Неистребимый запах горелого масла. Единственно, что здесь хорошо — здесь пристойно и не наливают спиртное. У нас в такого рода заведениях — наливают.

— На вынос. Два бургера, самых дорогих, какие только есть (согласно меню — с рубленым мясом техасского бычка, сыром и еще чем-то). И колы. Две больших, самых больших, какие только есть.

— Да, сэр. Но только придется подождать немного…

На это я и рассчитывал.

— Подожду. Обязательно. И дайте обычный бургер, пока я ожидаю…

Сел в углу, так чтобы видеть вход — неистребимая привычка. Прикинул — как махнуть через стойку, чтобы в случае чего оказаться на кухне. Тоже неистребимая привычка, оставшаяся после Белфаста — это место чертовски меняет взгляды на жизнь, после него — ты уже не станешь прежним. После Белфаста — ты уже не прекратишь воевать.

Пока готовили для меня эти многоэтажные бургеры (Господи, как их есть то, по частям, что ли) — в зал никто не заходил. Марианна ждала на улице в машине, тоже должна была просекать, что происходит.

Заплатив (четыре — девяносто девять за каждый, по меркам общепита — огромная сумма) я получил два больших, теплых фирменных пакета, два стакана «Кинг-сайз» с крышкой и соломинкой — и вышел обратно. С широкой улыбкой вернулся к машине.

— Это тебе, дорогая…

— Это обернется для меня двумя днями голодания.

— Да брось. Надо иногда порадовать себя. Кого-нибудь видела?

Марианна задумалась…

— Какая-то машина… проехала по трассе, сюда не заезжала. Я ни в чем не уверена.

— Тогда поехали. Постараемся вместе обрести уверенность на той стороне улицы, в объятьях друг друга.

— Очень смешно… — фыркнула она, и резче чем следовало, приняла с места.

Мотель на той стороне улицы был не сетевой, какое-то странное, незнакомое название. Как обычно — два этажа, на втором — терраса, стоянка для машин, занимающая большую часть территории. Машин довольно много — видимо не одни мы решили съехать с дороги и предаться телесным радостям. А может быть — кто-то в этом мотеле снял номер на несколько дней, оставил в нем большой ящик и уехал. Совершенно обычный тип на пикапе, расплатился наличными. Обычный ящик с надписями «не вскрывать» — и тридцать с лишним килограммов обогащенного урана внутри. Это я так шучу — замогильный, но вполне уместный по нынешним временам юмор.

Зарулив на стоянку, Марианна решила прояснить ситуацию.

— Если ты рассчитываешь воспользоваться…

— Рассчитываю. Я рассчитываю воспользоваться, прежде всего, твоим умом и твоей честностью. И твоим весьма высоким статусом в этой стране — без него нам не справиться. А возможно — и не выжить. Это не шутки. И если ты обнимешь меня так, что это будет выглядеть правдоподобно — я буду тебе безмерно благодарен.

— Пошли… Герой девичьих грез.

Обнять она меня все-таки обняла — и весьма правдоподобно.

За стойкой стоял мексиканец — типичный молодой крысеныш из баррио — в рваной майке с каким-то героем хип-хопа, с длинными, сальными, собранными в хвост волосами, с дешевой золотой цепочкой на шее и наглыми глазами. От него шибало одеколоном и травкой, причем даже нельзя сказать, чем пахло больше. Увидев нас — он сначала уставился на Марианну, начал осмотр снизу… потом заметил мою руку на ее талии и улыбнулся. Может быть, ему капает процент от продаж номеров?

— Да, сэр…

По крайней мере, вежливо.

— Нам нужен номер. На двадцать четыре часа.

— На двадцать четыре часа…

— И там где соседи не будут жаловаться на шум — добавила Марианна.

— Конечно… — крысеныш передвинул нам засаленный гроссбух, куда записывали клиентов — распишитесь здесь, сэр…

Если верить записям — то только за два последних дня тут останавливались Эндрю Джексон и Авраам Линкольн. Интересное заведение.

Я записался как «Эндрю Ллойд», все-таки воображение у меня более богатое. Потом достал из кармана пятидолларовую банкноту, подтолкнул ее парню. Тот жадно сцапал ее.

— Полагаю, мою спутницу вписывать необязательно?

— Конечно, сэр. Номер ваш, а кто в нем живет — это меня мало интересует. Пятнадцать долларов.

Я отсчитал еще пятнадцать долларов.

— И двадцатка в залог, сэр.

— Зачем?

— За мебель, сэр. Вдруг вы что-то сломаете… кровать, к примеру.

— Закупите водяные, не будут ломаться… — посоветовал я, отсчитывая еще двадцатку — и клиентов будет больше.

— Непременно, сэр — поверх журнала лег ключ, старомодный, со старомодным круглым брелком — номер пятнадцать, он на самом краю комплекса, первый этаж. Приятно провести время в нашем мотеле, сэр.

— Благодарю… — сказал я, забирая ключ — и не беспокойте нас.

— Конечно, сэр. Никто вас не побеспокоит…

Дверь в контору захлопнулась за нами под воздействием пружины.

— Кажется, он принял меня за шлюху… — негромко сказала Марианна.

— Это не так плохо. Если он тебя принял за шлюху — значит, ты еще котируешься в этом забеге…

Шутка моя обошлась мне дорого — Марианна наступила мне каблуком на ногу, и я чуть не взвыл от боли.

— Шутник…

— Это истинная правда. Ищи во всем хорошее.

— Ищу. Белый Таурус позади нас — кажется, эту машину я тогда видела.

— Не обращай внимания.

Номер был обычным — не слишком большой, с кроватью-двуспалкой, которую здесь называют «Кинг-сайз», с ночником, который дает приглушенный свет, с душевой, в которой можно поместиться вдвоем… если постараться. Когда-то давно, много лет назад мы были бы несказанно рады такому номеру, мы, гардемарины Флота Его Величества, которым иногда давали увольнительные, и мы шли на Невский проспект, где искали себе спутниц. Денежного содержания почти ни на что не хватало — но мы все равно искали любви. Увы — время это давно прошло, и у меня до сих пор болят ноги и подозрительно покалывает в груди — началось после ранения в Тегеране. Я был гардемарином, а стал жестким и циничным типом… и кажется уже старым.

Да, старым…

Мельком осмотрев душевую, я вернулся в комнату.

— Отойди!

Марианна повиновалась. Табличку «не беспокоить» — я нашел на шкафчике, куда можно повесить одежду, если вы не собираетесь разбрасывать ее по всей комнате. Выглянул в светлый и пустой коридор, потом — повесил табличку на дверную ручку и запер дверь. Для верности — привалил ее шкафом.

— Дай нож.

Раскладным ножом, который есть у каждого полицейского, я поддел фрамугу окна и открыл его, так чтобы можно было вылезти.

— У тебя неподходящая обувь для прогулки.

— Черт, я забыла, что с тобой — одно сумасшествие!

— Шагай потише… На цыпочках — сказал я, и полез в окно.

За окном был задний двор мотеля — с большими ящиками для мусора, которые и были его главной достопримечательностью. Хорошо хоть не воняло по жаре — у американцев принято выбрасывать мусор в мешках — но все равно приятного мало. Оглядевшись, я увидел, что шанс выбраться отсюда незамеченными у нас есть…

— Дай пистолет.

— Размечтался.

— Тогда сними его с предохранителя. И будь наготове. Пошли…

Борух Михельсон — не знаю правду или нет сказала полиция о его богатстве, жил в районе типичном для миддл-класса, не богатом, но и не бедном. Это могло иметь два объяснения — либо у него не так много денег как о нем думают, либо он не хочет отбиваться от уголовного обвинения в неуплате налогов. В САСШ это одна из самых распространенных фелоний[712], на нем и на законе RICO попалось немало мафиози. Иезуитская хитрость этой системы в том, что в САСШ полагается платить налоги со всех доходов, даже незаконных, к примеру, от торговли наркотиками — и поэтому, скрывая одно преступление, ты автоматически совершаешь второе. А закон RICO у нас, скорее всего, был бы отменен Священным Синодом[713] как противоречащий основам права и допускающий лишение собственности лиц, чья вина не доказана. Но… американцы жили, как жили, и не мне лезть со своим уставом в их огород. Хотя нет… в огород все же залезть придется…

— Дамы вперед.

Марианна смотрела на меня.

— Ты с ума сошел? Это же чужая собственность, огороженная земля.

— Но я не собираюсь ничего красть, я просто пройду там. Это незаконно?

— Незаконно. Есть улица.

— Тогда стой здесь, размышляй о законах.

К моему счастью те, кто выехал из этого дома на уик-энд или в отпуск — забрали с собой собаку, судя по размерам конуры, она была немалого размера. А если бы и малого — лаем она предупредила бы и хозяев дома и всех, кто пожелал бы ее услышать. Но собаки не было, а был обычный задний дворик обычного американского дома — зеленая, подстриженная трава, надувной бассейн, который почему-то не убрали, кострище для барбекю, маленький сарайчик, куда складывают все ненужное…

Парня этого я увидел сразу, стоило только высунуться из-за забора. Среднего роста, в светлой, не по нынешней жаре куртке, он просто прогуливался по дорожке, мимо припаркованных машин, ничего не делая. Если бы он сидел, к примеру, в машине — тут ничего особенного не было бы, может — он просто кого-то ждет. А вот так ходить по улочке субурба[714] — в САСШ не принято, значит — он делает это не просто так. И куртка… тоже не просто так.

Парень развернулся и двинулся в обратную сторону, я едва успел убраться с его глаз. Не мешало бы узнать, кто он такой, и чего здесь делает…

И все таки я постарел… решил сделать то, что было мне уже не по силам, и чем я заниматься был не должен. Или чутье у этого парня было превосходное. Когда он прошел мимо, я махнул через низкий, по грудь зеленый забор, тут же перешел в атаку, но он, даже не поворачиваясь, почти сумел уклониться от нее.

Атакуя его со спины, я добился только того, что напоролся на локоть, выставленный на уровне груди, да так что в глазах потемнело. Сила инерции и удара повалили меня на землю — но и мой противник, не успевший принять устойчивую стойку, тоже упал на раскаленный солнцем асфальт. В следующую секунду я едва успел увернуться от удара ногой, который летел мне в голову — из положения лежа! Оба мы успели вскочить, разворачиваясь друг к другу лицом и вставая в боевую стойку. Что-то подсказало мне, что этого противника я могу и не одолеть.

Противник мой был совершенно обычным типом, с гладко выбритым лицом, только кожа для конца лета бледная, совсем не загоревшая. Он не пытался вызвать помощь, не пытался достать пистолет — хотя я был уверен, что он у него есть. Он просто стоял и ждал моего нападения, смотрел на меня бледно-голубыми, как выцветшее от солнца небо на Востоке глазами… а потом глаза его закатились и он опал на землю, как кукла-марионетка, у которой разом подрезали все нити… прямо под себя упал, такое не сыграешь…

За его спиной стояла Марианна, все же сунулась на улицу.

Только подойдя ближе, я увидел, чем она его так приголубила. Это был металлический шарик, очень тяжелый, тяжелее того, что используют для тренировки запястья, видимо она попала ему этим шаром в затылок.

— Нужна помощь? — ехидно спросила она.

— Где ты этому научилась?

— Один парень научил… В Сан-Сальвадоре. Он так убивал людей. Не думала, что тебе понадобится помощь.

— Я старый, уставший от жизни человек. Не так давно меня вывезли из Тегерана на носилках, учитывай это.

— Немудрено, ты же ввязываешься во все тяжкие.

Первым делом, я обшарил моего потерявшего сознание противника и нашел то, что искал — пистолет. Он и парился в куртке потому, что ему надо было скрыть пистолет. Пистолет он носил без кобуры, заткнутым за ремень. Обычный, «тактический» Кольт калибра девять миллиметров, стандартное оружие североамериканского военнослужащего.

— Дай наручники.

На улице обшаривать потерявшего сознание человека как-то не годится, поэтому я надел на него наручники и только потом перебросил в сад через живую изгородь. Затем перелез сам — это вызвало новую вспышку боли. Я остановился, прислушался к себе — вроде ничего не сломано, но болит зверски.

— Лезь сюда.

— Как ты это себе представляешь?

— Господи, ну обойди, зайди через калитку!

Пока Марианна искала обходной путь — я наскоро обыскал незнакомца и все понял. Документов нет — но есть небольшая рация без гарнитуры hands-free, есть раскладная пружинная дубинка и есть пропуск в виде карточки, но на нем не написано ни имени владельца, ни куда он помогает пройти. Дешевые противоударные часы, кроссовки, немудреная, но прочная одежда.

Я похлопал поверженного противника по щекам, чтобы быстрее приходил в себя — и придавил коленом к давно не стриженному газону, а чтобы не думал лишнего — сунул ему под нос его же собственный пистолет.

— Я спрашиваю — ты отвечаешь. Имя, должность, воинское звание!

Парень молчал, смотря на меня полными ненависти глазами.

— Тогда скажу я — военная полиция, Форт-Драм, так? За кем ты здесь присматриваешь?

— Кто ты такой?

— Неважно. Ты готов к сотрудничеству?

— Кто ты такой? — повторил парень, как кукла с микросхемой внутри.

— Я русский — перешел я на русский.

И по глазам, по мелькнувшему осознанию я понял — в цель.

— Русские идут — обнадежил я его и повторно вырубил.

— Что за спектакль? Кто это? — осведомилась появившаяся у меня за спиной Марианна.

— Военный полицейский, из Форт Драма. Он ничего не скажет.

Я осмотрелся — одна из колонн, на которой держался навес для парковки машины, показалась мне довольно прочной. Туда и я и подтащил вторично потерявшего сознание пленника, после чего расковал его руки и снова сковал — но так чтобы он как бы обнимал эту колонну и не мог от нее никуда деться. Найденное добро — пистолет, дубинка, рация — я рассовал по карманам, пропуск сунул обратно в карман пленнику. Я не знал, от чего он — а вот у пленника могли быть проблемы из-за его утери. Не следует создавать людям проблемы без необходимости: пропуск был мне не нужен — значит, пусть останется у него.

— Что здесь происходит?

— Здесь как-то замешаны военные — начал объяснять я — этот парень военный полицейский из Форт Драма. Внешний круг обороны. Думаю, остальные в доме у Михельсона.

— Как ты это понял?

— По многим причинам. Армейское оружие плюс дубинка — никто кроме военных копов в армии не носит такие дубинки. Рация тоже из тех, что закупает ваше министерство обороны. Этот парень прошел специальную подготовку по рукопашному бою — потому что военные полицейские работают с особыми клиентами. С морпехами, десантниками, спецназовцами, которых государство научило убивать. Чтобы работать с ними — они должны быть подготовлены лучше их, вот почему я не смог с ним справиться. Из Форт-Драма — потому что вряд ли они дернули кого-то не пойми откуда, позаимствовали персонал на ближайшей военной базе. У него не было подходящей гражданской машины — у сотрудника полиции или ФБР она обязательно была бы, и он сидел бы в машине. А вот за этим парнем явно закреплен Хаммер или Интернэшнл, и он просто не мог приехать сюда на такой машине, а денег, чтобы нанять гражданскую в прокате — ему не выдали. Вот он и стоял тут…

— Кажется, мы вляпались в дерьмо… если ты прав.

— Пока еще нет — обнадежил я — но скоро вляпаемся. Возвращайся. Выжди какое-то время, минут двадцать, потом возьми машину и подъезжай прямо к дому Михельсона. Ты — агент ФБР, хочешь задать ему пару вопросов.

— А что будешь делать ты? Я вообще-то глаз не должна с тебя спускать.

— Придется. Мне надо провести разведку. А у тебя слишком шумные туфли и ты не умеешь лазать через забор.

Второго я обнаружил прямо на заднем дворе дома Михельсона, который был хоть ненамного — но больше и лучше соседских, к тому же там, на заднем дворе был построен самый настоящий, выложенный кафельной плиткой бассейн. Пространства было мало, поэтому прямо к бассейну с небольшим промежутком примыкал большой, аккуратный домик — сарай, где должно было храниться что-то по размерам напоминающее небольшую моторную лодку. А вот между бассейном и сараем стоял шезлонг, и в шезлонге, развалившись, сидел парень, одетый примерно так же, как и тот, у кого я позаимствовал пистолет и рацию. Но больше всего меня привлек не сам парень, а то оружие, что он небрежно приставил к шезлонгу справа, под рабочую руку. Автоматический карабин М4А1, устаревший — но смертоносный.

Перелезть через забор мне удалось чисто, но в последний момент парень что-то заподозрил — наверняка увидел мою тень на воде или на кафельной плитке бассейна. Сделать я ему ничего не дал — хлесткий удар дубинки пришелся прямо по затылку…

Не мешкая, я подхватил трофейный автомат, повесил его на шею, потом затащил неизвестного в тень, в пространство между забором и эллингом. Связать мне его было нечем, поэтому я снял с трофейной винтовки ремень и связал его им — руки заодно с ногами, быстро освободиться невозможно. Напоследок я обшарил его — дубинки не было, но был точно такой же армейский Кольт, два запасных магазина — к автомату и к пистолету и рация. Рацию я включил, не меняя частоту — обмена не было.

И времени тоже не было. Рано или поздно они начнут перекличку. Эти парни знают, что такое безопасность — и рано или поздно они ее начнут.

С автоматом наизготовку я перебежал к задней двери дома — все окна были плотно зашторены, и невозможно было понять — видит меня кто-то или нет, наблюдать можно и из-за штор. Дверь, ведущая на задний двор, была деревянной с окном и замком, и я уже думал, как и чем ее бесшумно вскрыть. Но вскрывать не пришлось — пальцами я толкнул дверь, просто проверяя — а она вдруг неожиданно поддалась…

С улицы я попал как ни странно в биллиардную — с большим, покрытым зеленым сукном столом, с лампами над ним, с киями в подставках у стен, с наборами шаров в застекленной витрине. На стене висели две фотографии, обе видимо изображали хозяина дома в процессе игры в бильярд, и с кием в руках и еще с каким-то человеком рядом. Были тут и два или три диплома.

Осторожно обогнув биллиардный стол, я подошел к ведущей из нее в другие комнаты двери. Рискнуть или не рискнуть? А выхода то и нет…

Коридор. Темный, освещение погашено, в доме тихо — но ощущение опасности не покидает меня. Это не надо видеть — это надо чувствовать.

Шаг, еще шаг. Ствол автомата нацелен в конец коридора, но если там кто-то появится — я не знаю, что буду делать. И возможно погибну — потому что одно из правил ближнего боя гласит: если ты взял в руки оружие, то будь готов немедленно выстрелить из него, а если не готов — то нечего и брать. В таком коридоре невозможно промахнуться — и задержка с выстрелом на секунду может стать роковой. К тому же — темно, а на автомате не установлен фонарь.

Как раз в это время с улицы — едва слышный шорох шин и скрип тормозов. Я прижался к стене, дожидаясь звонка в дверь — резкого, громкого, неприятного тембра…

Шаги! Тяжелые — и в то же время негромкие, это сложно передать словами, это шаги людей, которые привыкли ходить тихо, даже если обстановка не требует этого — просто по-другому они ходить не умеют. Как минимум двое, они прошли прямо над моей головой, потом — начали спускаться по лестнице, по левую руку от меня.

Двое…

Затишье — и вдруг щелчок. Едва слышный металлический щелчок, добавивший мне в кровь целое ведро адреналина, так может звучать щелчок предохранителя. Надо двигаться вперед, потому что — что на уме у этих — черт знает.

Стараясь не шуметь, шаг за шагом я пошел вперед.

— Да, мэм?

— ФБР, сэр. Вы мистер Михельсон?

Замер у угла коридора у поворота, на мгновение — чтобы прислушаться. Угол — одно из самых опасных мест при зачистке помещения, мало кто умеет проходить его правильно. Выходя из-за угла, может получить пулю даже очень опытный боец — потому что у противника, заранее держащего угол под прицелом изначальное преимущество.

— Нет, мэм, я не мистер Михельсон. Мистер Михельсон в настоящее время уехал.

— Тогда кто вы? Предъявите документы, сэр.

Согнувшись в три погибели — так, чтобы моя голова была на уровне пояса, и в то же время можно было нырнуть обратно, спасаясь от пуль, я на мгновение выглянул из-за угла. Тут же спрятался обратно.

За углом был холл — довольно большой, хорошо обставленный, с лестницей, ведущей на второй этаж. У большой «венецианской» двери, которая больше сделана из стекла, нежели чем из дерева — здоровенный негр, просто огромный, ростом выше меня. Прилично одетый, в костюме и в очках, именно он и разговаривает с Марианной. А спиной ко мне стоит коренастый парень, в такой же «спортивной одежде», что и предыдущие двое, с которыми я имел дело. И этот самый парень целится в дверь из длинного Моссберг-590 армейской модели. Такая штука, с патронами, снаряженными крупной картечью, в ближнем бою опаснее автомата…

Интересно, страхует ли их кто-то с верхнего этажа? Если да — то близко к ним лучше не подходить, схлопочешь пулю. Но и оставлять это так — нельзя.

— Мэм, вы уверены, что имеете право находиться здесь?

Вынырнув из-за угла, держа наизготовку автомат, я сделал три шага вперед и остановился, целясь в спину бойцу с ружьем.

— Эй, парни! — негромко позвал я.

Они отреагировали так, как и должны были отреагировать в такой ситуации. Тот, что с ружьем весь напрягся — но не сделал и попытки повернуться, потому что знал — не успеет, получит несколько пуль в спину. Негр остался стоять на месте — но повернулся ко мне. Судя по его виду — он несильно испугался.

— Что происходит? — спросил он.

— Силы безопасности, не двигаться, стреляю на поражение! — выдал я заученную фразу, потому что именно это должны были говорить королевские констебли Белфаста, перед тем как начать стрелять — вы, сэр, в очках — сделайте три шага назад и остановитесь! Не пытайтесь достать оружие, не пытайтесь сопротивляться.

— Это не ваша юрисдикция! Мы сотрудники правоохранительных органов.

— Я так не думаю, сэр! Марианна, осторожно заходи в дом, внимание наверх!

Большему риску сейчас подвергалась она — потому что она входила с освещенной улицы в дом, зрение ее должно было адаптироваться к недостаточной освещенности, на это должно было потребоваться несколько секунд. Я не мог ее прикрыть, от того, кто сверху, ее мог частично прикрыть только негр своим телом. Возможно — если наверху кто-то и есть, то он не посмеет стрелять, опасаясь задеть своих. Возможно — и нет.

Марианна шагнула в комнату, держа наготове свой ЗигЗауэр, правильно держа, у бока, чтобы стрелять в случае чего накоротке, почти в упор.

— Ты, что с ружьем — медленно наклонись и положи оружие на пол. Потом подтолкни его ногой вперед, исполняй!

Стрелок так и сделал.

— Теперь вы, сэр. У вас есть оружие?

— Да.

— Достаньте его левой рукой и бросьте на пол! Не пытайтесь хитрить.

У негра оказался такой же Кольт, какие были заткнуты у меня за пояс в количестве двух штук, справа и слева. Он гулко бухнулся об пол прямо у ног Марианны.

— Наверху есть вооруженные люди?

— Нет.

— Если это не так, сэр — я буду стрелять на поражение.

— Сядете в тюрьму — сказал негр, у него был красивый, баритонистый голос как у певца — вы не имеете право вмешиваться в нашу деятельность.

— У вас есть удостоверение? Если да — передайте его моей напарнице, левой рукой.

— Сэр, мое удостоверение находится у меня в офисе. Вы вмешиваетесь в дело, имеющее отношение к национальной безопасности.

— Я так не думаю — сказала Марианна — пока что я агент ФБР и передо мной двое, проникшие в чужой дом. Вы арестованы сэр, и вы тоже. Вы имеете право…

Если бы это было так… Марианна не была агентом ФБР, и я не был — но мы работали на ФБР и, наверное, все же имели право задержать двух типов, проникших в чужой дом.

Пока Марианна зачитывала обязательную «Миранду» — я держал обоих под прицелом. Похоже, мы действительно столкнулись с чем-то серьезным — но пока у нас оружие, а они не могут предъявить нам ни единого документа, подтверждающего их привилегии. Этим надо пользоваться по полной программе, чтобы узнать информацию, которую нам знать не положено. Военные не слишком склонны к сотрудничеству и никакое 9/10 это не изменит. Свои проблемы они по обыкновению решают сами.

— У тебя есть наручники?

— Нет. Единственную пару мы надели на того парня, я же не думала, что придется производить массовый арест.

Я, собственно, так и думал.

— Сэр, вы будете хорошо себя вести? Предупреждаю — у меня есть пистолет помимо этой винтовки, и я умею им пользоваться. Возможно мы и на одной стороне, но вы не предъявили никаких документов, и мы вынуждены считать вас грабителями.

— Не говорите глупостей — негр повернулся, внимательно посмотрел на меня — откуда ты, парень? Ты не из ФБР. Мы знакомы?

— Флот — коротко сказал, не уточняя, какой именно.

— Я так и думал. Чертовы земноводные… — выругался негр.

Армия. Только они могут сказать подобное про флот.

— Сэр, пока автомат не у вас, а у меня — извольте относиться к флоту с должным уважением.

— Парень, по праву старшего по званию я могу относиться к флоту так, как сочту нужным. Ты с Литтл-Крик? С Коронадо?[715] Что ты сделал с нашими парнями?

— Они еще поживут. Правда, с головной болью.

— Ты напал на военных полицейских при исполнении.

— Переживу. Я хочу подняться наверх.

Негр покачал головой.

— Парень, не знаю, что наплели тебе ФБРовцы, но не забывай, что ты подчиняешься Единому кодексу военной юстиции. То, что ты собираешься сделать — это государственное преступление, ты можешь оказаться в военной тюрьме и провести там остаток жизни. Ты уже сделал достаточно глупостей, не усугубляй.

— Сэр, я так не думаю. Я не подчиняюсь Единому кодексу военной юстиции, потому что я не североамериканский гражданин и не североамериканский военнослужащий. И полагаю, что не вы старше меня по званию, а я старше вас. Я офицер флота Его Императорского Величества Николая Третьего, Государя Императора Российского в звании контр-адмирала. Извольте идти наверх, медленно и без глупостей. И вы тоже, сэр.

Видели, что бывает с неграми, когда они в шоке? Они сереют, если белые в этом случае бледнеют, то негры — сереют. Вот именно так и посерел этот хорошо одетый негр, посерел так, что я начал опасаться за его сердце. Но рискнуть он не рискнул.

Адвокат Борух Михельсон находился в комнате, которую я определил как спальню. Одну из спален — в таком доме спальня была явно не одна. Он сидел на стуле, жирный, поросший густым черным волосом и пучил на нас глаза. Сказать он ничего не мог, потому что рот его был заклеен широкой полосой серого канцелярского скотча, и встать со стула он тоже не мог, потому что кто-то его к нему привязал, и привязал очень хорошо, я бы лучше не привязал, с минимальным расходом веревки и максимальным эффектом. В комнате был разгром — кто-то что-то искал, сильно воняло мочевиной.

— Нормально… — оценил я.

Те двое, которые поднялись с нами — угрюмо молчали, они уже поняли, как влипли. Надеюсь, что глупостей делать не будут.

Не мешало бы еще раз напомнить, кто в этой комнате альфа-самец[716]. Пока и впрямь не забыли, и не наделали глупостей.

— Вы двое! Идете вон в тот угол комнаты, становитесь на колени! Лицом к стене! Нет, ты, в очках — отдерни шторы, открой окно — тут дышать нечем от вони. Не пытайся смыться — убью! Не дергаться!

— Я вызову подмогу… — решила Марианна.

Телефон — аппарат стоял на столике у кровати — не работал. Было бы глупо предполагать иное. Я бы удивился, если бы было по-иному.

— Как отсюда позвонить?

Я достал трофейную рацию и бросил Марианне.

— Воспользуйся этим, найди полицейскую волну. Или позвони из соседнего дома.

Когда моя напарница в этом дурно пахнущем (в прямом смысле слова) деле отправилась на поиски средства связи — я подошел к Михельсону, одним движением сорвал с него скотч — а если бы медленно, было бы еще больнее. Адвокат завизжал как резаный, на губах, там, где был прилеплен скотч, моментально появились алые точки крови.

— Не кричи! — сказал я по-английски.

Михельсон продолжал орать и ругаться на языке, который я определил как идиш, разговорный язык евреев. Увы, этим языком я не владел.

— Да не ори ты! — сказал я по-русски и для закрепления хлестнул жирняка по щеке. Подействовало — замолчал, ошеломленно пялясь на меня.

— Ты Борух Михельсон! — продолжал давить я — так?

— Так… — и снова посыпались ругательства, уже на русском.

— А это кто?

Кроме слова «поц» я ничего не разобрал, но понял, что Михельсон этих людей недолюбливает…

— Ты что, деньги должен им?

— Развяжите, я этих…

— Сейчас развяжу. Отвечай. Кто это!?

— Я их не знаю! Они ворвались ко мне, требовали денег!

— Денег? И ты не дал?

— У меня их нет!

— Заметно…

— Развяжите! Вы русский?

— Русский, русский. А ты — нет. И у меня к вам есть парочка вопросов. Кто такой Рахья Латиф, отвечай!?

По метнувшемуся в глазах испугу понял — знает. Помнит о нем, это не обычный клиент с улицы.

— Отвечай! Иначе я уйду!

По багровой роже адвоката я понял, что с ним делали эти заплечных дел мастера из армии. Рядом валялся пакет из прочной пленки, его надевают на голову и душат, пока ты не заговоришь. Не остается никаких следов, идеальная пытка — не то, что электроток или простое избиение. Так можно свести человека с ума — нужно знать меру и продержать пакет на голове ровно столько, чтобы от недостатка кислорода начали погибать клетки мозга, но человек при этом был бы жив. Есть и такие мастера.

— Ты не можешь бросить меня! Это бандиты! — Михельсон снова перешел на «ты».

— Не думаю. Они из армии и у них есть к тебе вопросы. Если не ответишь на мои — вопросы будут задавать они.

— Они бандиты.

Я отступил на шаг, потом еще.

— Господа, можете приступать. Этот парень не желает сотрудничать.

Негр глянул на меня, а я на него — и мы поняли друг друга без слов. Мы теперь временные — но союзники, ему тоже нужна эта информация, равно как и мне. Когда мы ее получим — начнем разбираться друг с другом, но пока надо разобраться с этой жирной тушей.

Негр сделал шаг вперед. Я — шаг назад.

— Скажу!!! Скажу! Скажу, будьте вы все прокляты!

— Так говори!

— Это… Это…

— Кто заплатил?! Кто?!

Михельсон заговорил.

Тот же день

Нью-Йорк, офис АТОГ

Збораван, мрачнее тучи зашел в зал для совещаний, где мы все собрались в ожидании результатов, шваркнул папкой по столу. Мантино подтолкнул в сторону своего начальника кружку с кофе, тот подхватил ее и выпил — одним глотком.

— Михельсон подал жалобу… — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал он.

— Это в субботу что ли? — недоверчиво спросил МакДугал.

— В субботу, в субботу… Снял побои в госпитале и…

— Сэр, мы его пальцем не касались… — вставила Марианна.

— В Михельсоне дерьма хватит на всех, и мы всегда это знали. Он сказал, что сотрудники ФБР, которые ворвались в дом, чтобы освободить его — подвергли его психологическим пыткам и угрожали сделать женщиной, если он не заговорит.

Пресвятой Господь…

— Сэр, клянусь честью, этого не было — сказал я.

— Да знаю я… — досадливо сказал Збораван — полгорода знает этого жирдяя как диспетчера. Он знает всех судей, оказывает им услуги, каким-то образом передает подношения. Без него суды Нью-Йорка перестанут работать. Этого сукина сына избили? Избили. Был там сотрудник ФБР? Был. Вот и все что захотят знать — завтра все это дерьмо польется в газеты.

— Там много кто был — заметил я.

— Пнут ту задницу, до которой легче дотянуться — отмахнулся Збораван — а эта задница наша, господа. Правозащитники и так нас любят как крыса — яд. Хорошо, работаем с тем, что есть все равно — не исправишь. Компания, которую назвал Збораван — это почтовый ящик, не более. За ней ничего нет. Мы уже получили разрешение ознакомиться с ее документацией и завтра будем на месте с самого утра. Уверен, что этот след приведет нас в конечном итоге — к оффшору. Все, господа…

— А полицейская работа? — спросила Марианна — как она продвигается?

— Хреново — ответил за начальника МакДугал — есть несколько зацепок, мы проверили сегодня три. За двумя — пустота, за третьим — гараж с крадеными тачками и кучей нелегальных стволов. Всё!

Бомба могла быть уже здесь.

— Сэр, что с теми парнями, которых мы доставили? — спросил я.

— Оба молчат. Один — совсем, другой дважды повторил, что ему нужен телефон. На этом — все.

— Основание для их задержания есть?

— Теперь мы имеем право задерживать по своему усмотрению… — вздохнул Збораван — вот только от этого толку… Думаю завтра их придется выпускать.

Я был удивлен, что их не вытащили сегодня. Видимо, что-то нарушилось в цепочке, по которой передавалась информация. Около здания должны были быть еще их люди, они не могли не видеть машины и надписи ФБР на них.

— Сэр, разрешите мне поговорить с ними?

Збораван уставился на меня.

— Зачем?

— Отличная идея — вдруг сказал Коэн, потирая красные от усталости глаза. До этого момента он сидел молча. Бонверит вообще отсутствовал.

— Что это даст?

— Не узнаем, пока не попробуем — сказал разведчик — хуже не будет все равно.

Типично русский стиль мышления. Все-таки здесь разведку хорошо готовят. Антитеррористический центр, чтоб его… не удивлюсь, если этот парень несколько лет проработал в посольстве у нас.

Комнаты для допросов в АТОГ уже оборудовали — высокотехнологичные, новенькие. Три камеры в ряд, в каждой — стол, три стула, все привинчено к полу. Стены из какого-то мягкого, пружинящего материала, гасящего звук. Столы большие, массивные — и я предполагал, что где-то в столешнице вделана потайная кнопка, и если ее нажать — происходящее здесь начнет транслироваться в любой из кабинетов или в соседнюю камеру. Очень удобно, если нужно расколоть группу подозреваемых.

Негр сидел в средней, его не приковали наручниками к стулу, потому что в этом не было нужды, у него даже не отняли очки, хотя по правилам должны были это сделать. Он не ерзал на стуле, не изучал камеру — я какое-то время смотрел на него через прозрачную стену. Он просто сидел и ждал…

— Принес…

Я обернулся. Мантино стоял рядом, протягивая мне большую коробку, в которой должна была быть продукция близлежащей пиццерии.

Протягивая мне коробку, Мантино понимающе ухмыльнулся.

— Старый трюк. Не думаю, что он на него купится.

Я взял коробку, вместе с ней вошел в камеру. Дверь бесшумно закрылась за мной — здесь замки приводились в действие электричеством.

Улыбнувшись, я поставил коробку на стол и открыл ее. Пицца была уже разрезана на восемь аккуратных частей, от нее исходил аромат грибов и специй. Еще горячая…

— Угощайся… — сказал я, сев на стул напротив.

Негр посмотрел на меня, усмехнулся — но к пицце не притронулся. Глупо было бы ждать обратное.

— Как знаешь.

Я взял кусок пиццы, и начал кусать от него. В Санкт-Петербурге тоже есть пиццерии, но они считаются заведениями более высокого пошиба, чем здесь, и пиццу там готовят не коробочную на вынос — а настоящую, на дровяной печи. Но и эта — хороша, испортить пиццу почти невозможно, если только не остудить.

Вкусно, в общем.

— Тебе нужен телефонный звонок? — спросил я, вытирая пальцы салфеткой.

Негр снова посмотрел на меня.

— Да, сэр.

— Хорошо — я достал мобильный телефон и положил перед ним — один звонок за мой счет в обмен на ответ на один мой вопрос. Как твое имя? Мне без разницы, может назвать любое, хоть вымышленное.

— Дункан, сэр. Мое имя — Дункан.

— Хорошо, Дункан. Звони.

Дункан покосился на лежащий перед ним аппарат, в то время как я взялся за второй кусок пиццы.

— Тайна переговоров соблюдается? — спросил он.

— А сам как думаешь? — вопросом на вопрос ответил я.

Телефон остался лежать на столе.

— Дункан, ты можешь съесть всю оставшуюся пиццу и при этом не ответить ни на один мой вопрос — сказал я — что тебе мешает это сделать? Это всего лишь пицца. Я голоден и решил подкрепиться. А ты что — не голоден?

Помедлив, Дункан все-таки взял кусок и себе, потом еще один. Пока я не торопясь, доедал второй — он съел три, видимо и в самом деле проголодался.

— Думаю, остатки стоит отослать твоему молчаливому напарнику с ружьем — сказал я — ему тоже приходится несладко. Вы и в самом деле начали бы в нас стрелять? Или это была просто неудачная шутка?

Дункан мрачно посмотрел на меня.

— Парень, это не шутки. Я не знаю, кто ты, и как здесь оказался — но это совсем не шутки и вы можете сильно пожалеть о том, что сейчас делаете.

— Кто я? То имя, которое я назвал — это мое настоящее имя. Я направлен сюда правительством Российской Империи, чтобы предотвратить взрыв ядерного взрывного устройства у вас в стране. Это я собираюсь сделать.

— Если ты и впрямь хочешь это сделать, парень — освободи меня и моих людей.

— Ты знаешь, куда тебя привезли? — снова вопросом на вопрос ответил я — это АТОГ. Антитеррористическая оперативная группа. Здесь собрались гражданские, которые, как только начинает припекать задницу, начинают громко орать, и звать таких как ты и я, чтобы их защитили. А потом они обвиняют нас во всех смертных грехах. Так?

Негр помедлил с ответом.

— Ты русский?

— Да.

— С флота.

— Да.

— Я тебе не верю.

Я достал паспорт, положил перед ним. На обложке гордо красовался двуглавый орел, тисненый золотом.

— Открой, посмотри.

— Пальцы жирные…

Я убрал паспорт обратно в карман.

— Я знаю правила. Какое бы дерьмо не происходило — это наше дерьмо и с ним должны разобраться мы сами. У нас — так же. Ты можешь сидеть здесь до скончания века, потому что PATRIOT Act теперь разрешает держать людей в камере сколько угодно долго без предъявления обвинений, по одним только подозрениям. Только боюсь, что скончание века наступит тогда быстрее, чем мы рассчитываем. И своим молчанием ты докажешь только одно — что ты полный, законченный идиот.

Я закрыл коробку с пиццей, взял ее подмышку.

— Счастливо оставаться. Надумаешь заговорить, или захочешь еще пиццы — зови!

— Стой! — раздалось за спиной, когда уже щелкнул электрозамок.

Я махнул рукой, чтобы закрыли снова, вернулся за стол.

— Поговорим?

— Поговорим, — спокойно сказал Дункан, — я майор армии САСШ. Спецподразделение.

— Какое именно?

— На данный момент — приписан к штабной роте семьдесят пятого полка.

— Рейнджеры.

— Они самые.

— А остальные кто?

— Военные полицейские. Из моих здесь только Джим, остальных мы взяли в Форт Драме, когда прибыли сюда.

— Почему вы прибыли к Михельсону? Вы понимаете, что то, что вы совершили — уголовно наказуемо?

— Бога ради… Эту работу нельзя делать в белых перчатках.

— Закон написан не для того, чтобы каждый толковал его по своему личному усмотрению — сказал я, рассчитывая нащупать здесь болевую точку. И нащупал. Глаза негра сузились, он заговорил отрывисто и зло.

— Два года назад несколько моих парней в Мексике попали в засаду. Это произошло потому, что проклятое СРС не выполнило свою домашнюю работу. Знаешь, что с ними сделали? Жаркое. Берется бочка, туда сажают связанного человека и подливают дизельного топлива. Немного, чтобы горело кое-как. Потом еще и еще. Понял? Когда достаешь человека из такой бочки — то чаще всего остается только часть торса и голова, остальное превращается в уголь.

— Тогда меня послушай, сукин ты сын. Несколько лет назад я оказался в городе, который называется Бейрут. И который вы, на пару с проклятыми британцами решили у нас отнять. Знаешь, как это бывает? Ползешь по коридору и чувствуешь что-то мягкое. Смотришь — рука. Тянешь ее на себя, она поддается и видишь, что здесь только одна рука, а больше ничего нет. Или дети. Аллахакбары проклятые убивали детей, им нравилось убивать детей, потому что они не могли оказать сопротивления. Они убивали детей, чтобы мы устрашились и больше никогда сюда не вернулись. А иногда и мы их убивали, потому, что когда обстрел начинается, там не разберешь, целые дома рушатся. Got it, mother fucker?[717]

Негр покачал головой.

— Парень, я хотел бы тебе поверить, но не имею права.

— Пока мы здесь сидим — где-то тикают часы. Ты это понимаешь?

За спиной щелкнул замок — почему-то у меня этот звук вызвал такие же ощущения, как звук передернутого автоматного затвора. В кабинет сунулся Збораван.

— На минуточку…

Я вышел, захлопнул за собой дверь.

— Новости?

— Еще какие. К нам прибыли люди, у них на руках предписание федерального судьи об освобождении этих двух типов.

— Что за судья? — спросил я, хотя не знал лично ни одного федерального судью в радиусе тысячи миль отсюда.

— Федеральный судья Джек А. Лаймэн. Между нами — именно к этому судье частенько попадают самые щекотливые дела.

Я лихорадочно думал.

— Мы обязаны их освободить?

— Немедленно.

— А на кого выписано постановление?

— Некие Дункан Тигер и Джим Донахью.

— Первое имя больше похоже на кличку или оперативный псевдоним.

— Да, но мы все равно должны их освободить.

Я усмехнулся. Иногда нужно немного цинизма — и как раз в этот момент я придумал как его проявить.

— Сэр, а кто такие Дункан Тигер и Джим Донахью? Вы их знаете? Лично я — нет. Они не представились, мы сняли с них отпечатки, пока на них, как я предполагаю, ничего не пришло, что помогло бы опознать их. Пока что у нас два Джона Доу. Документов нет — значит, мы выпустим их только тогда, когда федеральный судья Стоувер выпишет предписание на двух Джонов Доу, не так ли, сэр?

Збораван подозрительно смотрел на меня.

— Ты чертовски хитрый русский сукин сын — наконец сказал он — а я могу получить весьма неприятную запись в личное дело. Но черт меня возьми, если я позволю этим дружным с судьями ублюдкам поиметь меня. Так и сделаем…

24 августа 2002 года

Вашингтон, округ Колумбия

950 Пенсильвания-авеню, федеральное здание

Офис генерального атторнея САСШ

Все-таки, в Североамериканских соединенных штатах есть закон. И это радует…

Почти два дня «активной» работы не принесли ничего кроме дурацкого противостояния перед стенами АТОГ — не знаю как остальные, но лично я чувствовал себя не в своей тарелке. Все дело было в том, что пока мы мерялись… силой бюрократического влияния, где-то вполне могли тикать часы. Это самое страшное — то, что произошло, этого боятся все спецслужбы мира. Большой транспортный контейнер, отправленный в другую часть света, арендованный бокс или гараж на окраине крупного города, большой трейлер или фура.

И города нет.

Собственно говоря — задействовав свое влияние, немалое влияние антитеррористического центра, который выходил, по сути, на министра безопасности Родины и советника президента САСШ по вопросам национальной безопасности мы попытались понять, кого наш противник выложит на стол в противовес. Вместо этого, из офиса министра безопасности Родины пришло категорическое требование передать наших пленников прибывшим за ними лицам. Тогда был задействован вариант номер два — хорошо, что в АТОГ собраны самые разные люди и у них со времен оных остались старые связи. Сделали мы вот что — отдав пленников, мы «дали ход» делу по нападению на адвоката Михельсона, потребовав разбирательства — в нашем понимании, те, кто забрал у нас пленников меньше всего этого хотели, и именно поэтому мы должны были играть против них, причинять неудобства и беспокойство. Результатом стало требование немедленно прибыть в Вашингтон, в министерство юстиции САСШ, играющее в САСШ примерно такую же роль, как и у нас, Генеральная прокуратура.

До Вашингтона добрались на вертолете, благо в распоряжение АТОГ были выделены вертолеты национальной гвардии, старые добрые Белл-412. Добираться на них было куда приятнее, чем париться на выезде в пробках, в которых можно провести и по несколько часов. Когда летели — как раз такие пробки мы и видели, длина их была не менее шести-семи миль.

Министерство (правильнее департамент, но я буду называть привычнее — а так в САСШ в основном департаменты вместо министерств и секретари вместо министров) Юстиции САСШ располагалось в старом квадрантном здании на углу Пенсильвания-авеню. В этом здании не было подземной стоянки как в новых федеральных зданиях и припарковать рядом с ним машину было почти невозможно: пришлось оставить машину чуть ли не за полмили и идти пешком. Здание с виду было обычным — стены светло-желтого оттенка, как на здания постройки конца девятнадцатого века, длинный ряд окон — необычно выглядели только четыре колонны на фасаде. Да еще не симметричные, сдвинутые в сторону от центра фасада и начинающиеся примерно на уровне второго этажа — или первого, потому что здесь первый этаж это ground floor, земляной этаж. В Вашингтоне в качестве туриста я никогда не был, если не считать мое пребывание в Бетезде, в госпитале ВМФ в качестве пациента, это совсем близко от Вашингтона — но из того, что я увидел, пока мы добирались до минюста, сделал вывод, что Вашингтону далеко в архитектурном плане до любого европейского города, не говоря уж о столичном, и далеко до большинства крупных европейских городов. Архитектурный стиль здесь примитивный и неопределенный, этакая эклектика.

В здание минюста мы входили через боковую дверь, там есть такая — само здание не квадрантное, а видимо, подстроено под очертания улицы, там несколько дверей и одна из них как бы в торце, массивная дверь высотой футов восемь. Как я понял — служебный вход, через него мы и вошли…

Внутри — длинные, застеленные ковровыми дорожками коридоры, бесконечные ряды дверей, жуткая духота. Здание старое, поэтому систем вентиляции нет и лестниц, по которым можно подняться с этажа на этаж — мало, а на них — постоянное столпотворение. Озабоченный взгляд и костюмы за пятьсот долларов минимум — значит, лоббисты и адвокаты. Самый загруженный — конечно же, антимонопольный отдел, там буквально косяками стоят, потеют, с ноги на ногу переминаются — но стоят…

Меня завели в какую-то небольшую, прилично обставленную комнатушку и оставили наедине со своими мыслями и старым кофейным аппаратом. Кофе к вашим услугам сэр, если вы настолько сошли с ума, чтобы пить этот кофе, больше похожий на грязную воду и зарабатывать себе язву желудка. Я наскоро огляделся — по виду камер здесь не было, но микрофоны наверняка есть, да и камеры сейчас такие, что сразу и не опознаешь. Картины еще тут, одна какое-то сражение изображает, вероятно, времен гражданской войны. Последняя война, которая протекала на территории САСШ, этим они сильно отличаются от Европы, которая за исключением последнего времени просто утопала в крови. Если бы не было ядерного оружия — весь мир давно бы взорвался, потому что нерешенных проблем очень много. Нас слишком много на этой проклятой планете, нам просто не хватает места — и мы воюем.

Стоп…

А разве во времена Рима нас было столько же? Целые континенты были не открыты и полупусты — и все равно воевали, лили кровь. А теперь пришло новое время — время безумцев с атомной бомбой, которые могут достать тебя даже из могилы…

Эх, шахиншах Хосейни, как же вас все недооценили… И я в том числе. Самое главное — ради чего все это было? Ради того, чтобы погибнуть на площади, разорванным осколочно-фугасным танковым снарядом? Ради чего вы вскармливали и лелеяли новую орду — ради того чтобы стать ее первой жертвой? Неужели вы и в самом деле верили в грозные пророчества и надеялись завоевать весь мир?

Бог вам судья. Аллах… или как бы он не назывался…

А у меня — ничего нет. Только следы, ведущие в никуда. Только обрывки информации и отчетливое понимание, что ничего еще не закончилось, что все — только начинается. Странно — мы спасаем по сути недругов, если и не врагов, то точно недругов — ради того, чтобы сохранить мир на земле, тот самый мир, который многих не устраивает. Мы спасаем недругов ради самих себя.

Погруженный в свои невеселые мысли я сразу не заметил и не отреагировал на то, как открылась дверь…

В дверь вошли двое, из них одного я где-то видел. Первый — лет пятидесяти, ростом примерно с меня, проницательные глаза много повидавшего человека. Второй — моего возраста, лысый, невысокий, с рукавами пиджака, протершимися от бюрократических баталий за столом. Раньше для таких людей выпускали нарукавники — но сейчас это не принято.

Не зная, что делать, я встал.

— Присаживайтесь… — устало сказал первый — времени у нас немного. Я генеральный атторней САСШ Гай Дэвидсон, рядом со мной начальник управления внутреннего взаимодействия Август Фрей. Мы хотели бы провести с вами некоторую… беседу. Прежде всего, вас не затруднит назвать ваше имя?

— Александр Воронцов, — представился я так, как было принято представляться здесь, без отчества.

— Это ваше настоящее имя?

— Сударь, вы полагаете, что мне есть смысл представляться ненастоящим? — я полез в карман за документами, генеральный атторней махнул рукой.

— Не нужно. Просто я обязан задать этот вопрос для протокола, это необходимо. Я прошу у вас разрешения использовать в нашей беседе звукозаписывающую аппаратуру, вы не против?

— Нет, не против.

Фрей, пристроившийся с угла стола — типичный прием полицейского — выложил на стол небольшой диктофон.

— Для начала давайте определим характер нашей беседы. Вы не являетесь североамериканским гражданином, однако являетесь совершеннолетним и дееспособным лицом и согласно законодательству нашей страны можете свидетельствовать в суде. Вы готовы принести присягу в том, что будете говорить правду, только правду и ничего кроме правды?

— Нет, сэр. Я офицер флота и в этом качестве давал присягу Его Императорскому Величеству. Никакой другой присяги, тем более представителю иностранного государства я давать не имею права…

Генеральный атторней поморщился.

— Но вы же можете свидетельствовать в российском суде? Разве там не дают подобную присягу, садись на место свидетеля?

— Сэр, если вы желаете, чтобы я дал присягу, вам следует обратиться с запросом в российское посольство. Учитывая мой статус, разрешение на то, чтобы свидетельствовать под присягой должны дать военный министр и министр иностранных дел, а при даче официальных показаний должны присутствовать как минимум сотрудник российского посольства и офицер флота, отвечающий за безопасность и неразглашение информации. Скорее всего — при допросе должен присутствовать еще и адвокат, сэр.

При слове «адвокат» Дэвидсон скривился еще больше.

— Хорошо. Но, по крайней мере — вы можете просто пообещать говорить правду?

— Да, сэр, могу. Но в таком случае я требую передать мне копию записи, которая будет сделана здесь и оставляю за собой право отказаться от ответа на любой заданный мне вопрос без объяснения причин отказа.

Генеральный атторней кивнул, соглашаясь с условиями, передвинул диктофон так, чтобы он лежал на равном расстоянии между ним и мной.

— Итак, сегодня двадцать четвертое августа двух тысяч второго года, время четырнадцать часов одиннадцать минут по восточному поясному времени, офис триста одиннадцать, здание департамента юстиции по адресу Пенсильвания авеню, 950, Вашингтон, округ Колумбия. Я, генеральный атторней САСШ Гай Дэвидсон в присутствии начальника управления внутреннего взаимодействия Августа Фрея веду опрос контр-адмирала Российского флота Воронцова Александра с целью установления фактов, имеющих отношений к угрозе национальной безопасности САСШ. С целью контроля разговор записывается на цифровой диктофон. Прежде всего, давайте повторим на диктофон — ваше имя, сэр — Александр Воронцов и вы контр-адмирал Российского Флота?

— Правильнее будет — Флота его Императорского Величества Николая Третьего. В остальном все верно.

— Сэр, это ваши настоящее имя и должность?

— Да… — я начал раздражаться.

— Вы обещаете говорить правду?

— Да, сэр, с теми оговорками, которые были сказаны мною ранее.

— Хорошо. Вы въехали в САСШ легально?

— Полагаю что да, у меня дипломатический паспорт, и я могу проходить через зеленый коридор таможни, не ставя никаких отметок.

— Вы являетесь представителем Российской Империи?

— Сэр, любой дипломат является представителем Российской Империи.

— В настоящее время вы находитесь на дипломатической службе?

Интересный вопрос.

— Полагаю что да.

— Сэр, вы не могли бы уточнить свой ответ на последний вопрос?

— До недавнего времени я являлся послом Его Императорского Величества при дворе Шахиншаха Персидского. Потом я вместе с иными лицами был эвакуирован из Тегерана в связи с известными событиями — но от исполнения обязанностей посла меня никто не освобождал, и следовательно я могу считать себя лицом, находящимся на дипломатической службе.

— Хорошо сэр, мы вас поняли. Могу ли я утверждать, сэр, что вы являетесь посланником Императора России Николая Третьего?

— Нет, сэр, потому что никто не давал мне таких полномочий.

— Хорошо. Каким образом вы въехали в САСШ?

— Через Сальвадор.

— Откуда вы прибыли в Сальвадор?

— Из Берна, в Берн я прибыл из Санкт-Петербурга.

— В Сальвадоре вы пытались установить контакт с сотрудниками североамериканских правительственных структур?

— Да.

— С кем именно?

— Марианна Эрнандес, сотрудник посольства САСШ, советник.

— Почему именно с ней, сэр?

— Мы знакомы лично.

— Уточните, когда и при каких обстоятельствах произошло знакомство.

— В Лондоне, в девяносто шестом году. На тот момент мисс Эрнандес работала в Секретной службе САСШ и занималась охраной президента.

— В каком качестве там находились вы?

— Сэр, я не могу ответить на этот вопрос.

— Нам известно, что вы в тот момент были сотрудником российской разведки. Вы по-прежнему им являетесь? — резко спросил Фрей.

Добрый полицейский — злой полицейский. Знакомая картина.

— Сэр я не могу ответить на этот вопрос. Могу сказать только то, что с моей помощью мисс Эрнандес удалось предотвратить убийство президента.

— Сэр…

Взмахом руки генеральный атторней САСШ остановил своего не в меру разошедшегося подчиненного.

— Господин Воронцов, нам известно, что вы приняли немалое участие в судьбе нашего президента, были тяжело ранены при задержании покушавшегося на жизнь президента террориста, и долгое время проходили лечение в Бетезде. Мне даже известно, что вы отказались от награды. Только это заставляет меня воздерживаться от предъявления вам уголовных обвинений. Потому что закон вы нарушили — будучи российским агентом, вы обязаны были зарегистрироваться в таком качестве в министерстве юстиции[718].

— Сэр, позвольте заметить, что у меня имеется в наличии дипломатический паспорт, а я что-то не знаю о том, что сотрудники посольства обязаны регистрироваться в минюсте.

— Сэр, вы хотите сказать, что вы прибыли сюда в качестве сотрудника российского посольства?

— Именно это я скажу в суде.

Генеральный атторней какое-то время раздумывал, молча, потом кивнул, признавая во мне достойного противника.

— Хорошо. Вы имеете какое-либо отношение к российской разведке сейчас?

— Сэр, на этот вопрос я так же не могу ответить.

Потому что не знаю ответа — достойный повод не отвечать.

— Вы прибыли сюда, с намерением нанести вред Североамериканским соединенным штатам? — в лоб спросил меня Фрей.

— Нет.

— Вы владеете информацией, имеющей отношение к национальной безопасности Североамериканских соединенных штатов?

— Да.

— Вы вышли на контакт с лицами, работающими на правительство САСШ с тем, чтобы передать эту информацию?

— Да.

— Вы можете сообщить ее нам?

— Да, сэр, могу. Если вы те, за кого себя выдаете.

Генеральный прокурор уже с явным раздражением достал свое удостоверение — оно у него выглядело как пластиковая карточка — перебросил его мне.

— Мы вас слушаем, господин Воронцов.

— Информация заключается в том, господа, что у нас есть серьезные основания полагать, что лица, имеющие отношений к террористическим организациям, проповедующим агрессивный ислам, ввезли на территорию Североамериканских соединенных штатов одно или несколько ядерных взрывных устройств с намерением совершить с их помощью террористические акты на территории САСШ. Это все, что мы имеем вам сообщить.

— Мы — это кто? — сразу спросил Фрей.

— Мы — это Морской генеральный штаб Российской Империи — отговорился я — так получилось, что эта информация попала к нам.

— Передача нам этой информации санкционирована властями Российской Империи?

— Да, иначе бы меня здесь не было.

— Почему именно вам поручили передать эту информацию?

— Я вызвался добровольцем.

— Эти ядерные взрывные устройства были похищены с ваших складов? Они принадлежали вам, военным структурам Российской Империи?

— Нет, это самодельные устройства.

— Каким образом вам стала известна эта информация?

— Сэр, на этот вопрос я так же не могу ответить.

Генеральный атторней покачал головой, пододвинул к себе диктофон.

— Запись прерывается по техническим причинам, четырнадцать двадцать одна. Вы понимаете, сэр, что у нас нет ни малейшего основания, вам верить?

Еще бы…

— Да, я это понимаю.

— Поставьте себя на мое место, заметьте — именно на мое, я не буду говорить в целом. Только что я едва ли не час был вынужден выслушивать густо пересыпанные ложью препирательства двух организаций, у каждой из которых в обязанности входит борьба с террористическими проявлениями — это при том, что дело очень скользкое. Некий Борух Михельсон, адвокат из Нью-Йорка подал жалобу на то, что неизвестные лица ворвались к нему в дом, ударили по голове, пытали его электротоком, угрожали утопить. Потом в дом опять таки без приглашения вошли сотрудники ФБР — но вместо того, чтобы освободить его и арестовать злодеев — стали угрожать ему оружием и требовать информации, при этом, угрожая так же изнасиловать его. Один из сотрудников ФБР по его описанию — подозрительно похож на вас…

Мне это надоело.

— Разрешите, сэр. Что касается Боруха Михельсона — позвольте отметить, что я был в том доме, и не только был, но и помог мисс Эрнандес произвести арест вломившихся к нему в дом неизвестных. Эти неизвестные пробыли в офисе АТОГ около двух суток, и потом их увезли согласно предписанию, выданному федеральным судьей. Я не знаю, что написал в жалобе Михельсон — но сотрудники ФБР и АТОГ не только не угрожали его сделать женщиной, но и спасли его от настоящих преступников, чему я был свидетелем.

— Что вы делали десятого сентября прошлого года? — внезапно спросил Дэвидсон.

— Не помню.

Я и правда не помнил. Тогда в Санкт Петербурге был полный бардак, все готовились к переезду двора в Константинополь, шумели последние летние балы, и мало кто из дворян смог бы точно вспомнить, что он делал в этот день год назад.

— А я помню… Это было чертовски хорошее утро, господин Воронцов. Я проснулся, позавтракал диетическими хлопьями и молоком с пониженной жирностью, потому что проклятые врачи больше не разрешают мне есть нормальные хлопья и пить нормальное молоко, а не эту крашеную водицу. Потом я взял документы — с утра было несколько совещаний, а документы я всегда к ним готовлю с вечера — и поехал на работу, стараясь успеть, пока пробки не закупорят кольцевую. Приехав в министерство, я собрал нескольких специалистов, и мы начали думать относительно того, нельзя ли предъявить уголовные обвинения нескольким нечистым на руку дельцам, изрядно нагревшим руки на лихорадке доткомов[719]. А потом ко мне в кабинет ворвались несколько полицейских, охранявших меня, и сказали, что по Нью-Йорку нанесен удар. Помню, я тогда сильно разозлился и сказал — какой еще ко всем чертям удар? — а они сказали — сэр, включите телевизор, и вы все увидите! Я включил — и мы все увидели, как от «близнецов»[720] поднимаются столбы дыма, черт это были такие столбы дыма, что они поднимались до самого неба. А потом сказали, что горит Пентагон и надо эвакуироваться ко всем чертям, пока террористы не нанесли удар по Белому дому, по Капитолию или чего доброго по атомной электростанции. Мы начали сматывать удочки на машинах, а многие в Нью-Йорке сматывались пешком. Это был настоящий исход мистер Воронцов, исход из подвергшегося внезапной, жестокой и ничем не спровоцированной атаке города. Если вы думаете, что я сказал вам, чтобы вызвать в вас чувство стыда и желание сотрудничать — вы ошибаетесь. Кто-то сказал, что после 9/10 бы никогда не станем такими как прежде — и это так. Мы перерождаемся, господин Воронцов, и я вижу это своими собственными глазами, и не только вижу, но и перерождаюсь сам. Когда я учился в Гарвардской школе права — я думал что права человека, права личности священны и никакая государственная необходимость не может оправдать их нарушения. Сегодня я выслушиваю историю о том, как известного адвоката привязали к стулу и пытали током, чтобы получить ответа на заданные вопросы — и странным образом, во мне это не вызывает гнева и желания наказать негодяев. Мне не нравится то, во что я превратился, господин Воронцов, и мне не нравится то, во что превратилась наша страна. Но она, по моему мнению — все же имеет свои хорошие стороны, североамериканцы остаются североамериканцами. И одна из наших хороших сторон заключается в том, что мы не любим играть в тайные игры. Мы осуждаем тайные игры и тайную политику, и хотя есть люди, для которых это жизнь — большинство североамериканцев не таковы, нами нужны простые, честные и понятные правила игры. Если вы действительно хотите нам помочь, господин Воронцов я бы попросил вас выложить карты на стол. Если же нет — боюсь, я вынужден буду попросить вас немедленно покинуть мою страну. Справимся сами.

Как ни странно — отправляясь сюда, никто не оговаривал, какую информацию я могу раскрывать, а какую — нет. Я просто дал в свое время стандартную подписку о неразглашении, и когда меня «принимали» в МИД — в числе прочего я дал еще одну расписку, более подробную. Но так: любое элитарное государство строится на то, что элита знает, что нужно делать и делает это, и брать на каждый случай расписку о неразглашении — значит серьезно оскорбить дворянина. Теперь решение предстояло принять мне — какую часть информации следует выдать, какую — приберечь, и чем это может закончиться. Самый главный риск — я не уверен был в том, кто сидит передо мной и на какой стороне он играет. Наивные люди думают, что разведка знает все и про всех — но на самом деле это не так. Ни одной из российских разведслужб, например, так и не удалось точно установить, кто на самом деле был организатором событий 9/10 и что хотели сказать террористы, направляя огромный самолет на переполненное людьми здание. Любой террористический акт — это, прежде всего вызов и совершающий теракт террорист хочет что-то сказать всему миру. События 9/10 были страшны тем, что как раз мотив то и не удавалось установить. Что же касается версии, что это подстроили сами североамериканские власти — она не выдерживала никакой критики. За редким исключением американцы органически не способны к тайной деятельности, и если кто-нибудь задумал бы такое — никакие расписки, никакое ограничение круга посвященных лиц не защитило бы информацию, как мешок не защищает шило. Единственно, что мы знали точно — что мы этого не делали.

— Сэр, я бы хотел, чтобы диктофон оставался выключенным.

— Это возможно.

— Тогда я расскажу вам интересную и занимательную сказку. Есть такой сборник восточных сказок — Тысяча и одна ночь, так вот эта сказка туда не вошла, потому что если рассказать ее даже взрослому человеку — он потом не сможет уснуть. Итак, в одном восточном государстве правил жестокий и коварный правитель, назовем его… ну скажем Халифом. И было у него два сына — старший и младший. Халиф не просто бы жестоким — он залил страну кровью во время своего правления, и люди ненавидели его. Но Халиф был не только очень жестоким человеком, он был хитрым, циничным и дальновидным правителем. Так получилось, что в его государстве основой режима была армия, она его привела к власти — и она же его могла сбросить в любой момент, как он сам сбросил с трона своего предшественника. Он знал, что положение его весьма шаткое, он вынужден поддерживать некое равновесие между армией, которая угнетает, и народом, который многочислен, но угнетен. В его стране было немало всякого добра, да и внешний враг ему не угрожал, потому что он вовремя заключил вассальный договор с могущественным и огромным, в десять раз большим, чем его страна государством, и теперь мог быть спокоен за сохранность границ. Но вот в чем дело — он хотел сам решать судьбы мира, он не хотел просто жить и царствовать в той стране, которую милостиво дал ему Аллах, он хотел царствовать над половиной мира, а возможно и над всем миром. И он хотел уцелеть сам и передать трон своему сыну, а это было сложно сделать, в его стране за последние сто лет ни один халиф не умер своей смертью, да и он сам воссел на троне, заляпанном кровью предыдущего тирана. К тому же он был умным человеком и понимал, что нельзя отправляться в поход, желая захватить мир с армией, которая спаяна круговой порукой злодеяний и народом, который ненавидит его. Ему нужна была опора. Ему нужно было, чтобы его не боялись, а боготворили, считали живым богом и шли за ним не по велению страха — а по голосу веры, веры искренней, мистической. Он понимал и то, что люди никогда не простят ему содеянного, а армия никогда не выступит в завоевательный поход, ибо грабить собственный народ сытнее и безопаснее, чем воевать с чужим. Он долго искал выход из ситуации — и наконец, нашел его.

В арабском мире существует легенда. Это легенда о Махди, сокрытом двенадцатом имаме, который придет на землю — и на ней воцарится справедливость и равенство. Корни этой легенды следует искать в положении аравийских крестьян, ибо за исключением последнего времени Восток грабили все, кто только мог, и мечта о Махди, передаваемая из уст в уста помогала верить в лучшее, когда больше верить было не во что. В Махди верили шииты, их число составляет примерно десять процентов от числа исламской общины, уммы — но эти десять процентов постоянно подвергались унижениям и гонениям со стороны самих мусульман. Раскол в умме произошел, начиная с четвертого ее главы, имама Али, который был зверски убит в Кербеле, а вместе с ним было убито немало из его сторонников. Шииты живут во всех странах, где живут мусульмане — и везде они составляют меньшинство, кроме тех мест, где правил Халиф и соседних с ним. Долгие годы гонений заставили шиитов жить совершенно особенной жизнью — они живут сплоченными общинами, в которые не допускаются посторонние, религия разрешает им солгать любому, кто не является шиитом — и эти люди верят в Махди, сокрытого, двенадцатого имама, эта вера сильнее всего для этих людей. На этом то и решил сыграть халиф.

Самого халифа звали Мохаммед, как звали пророка, а его первую супругу, родившую ему двух сыновей, звали Аиша, точно так же, как звали любимую супругу Пророка Мухаммеда. Своего младшего сына — неизвестно, почему именно младшего, возможно, он готовился к двум вариантам, старшего он готовил занять трон, а младшего — к тому, чтобы разрушить свое государство и полмира заодно с ним — он нарек Мохаммедом, как и себя. Шииты верили в то, что восставшего из сокрытия двенадцатого имама будут звать так же, как звали пророка. Он так же позаботился о том, чтобы обосновать претензии на трон — не свои, как считалось ранее, а своего сына, проведя линию своего родства от Алидов, потомков того самого Али, зверски убитого четвертого имама, святого для шиитов. Пока старший сын готовился принять трон — младшего сына он отослал вместе с некоторыми верными людьми в глухие места, в пограничную с соседним государством зону, чтобы там он медленно, не сразу — но целенаправленно — проповедовал, обличал режим в стране и во всем мире и становился тем самым Махди, которого все так ждали. Он ставил сразу на обоих боксеров, говоря понятным западному человеку терминами — и не мог проиграть.

Понимая, что кроме сакральной, нужна еще самая обыкновенная, примитивная, военная мощь — халиф начал искать себе союзников. Мощных, готовых бросить немалые силы на его спасение союзников — а таких немало. Он понимал, что является всего лишь вассалом могущественного господина, и этот господин не потерпит разжигаемого им пожара, а сил противостоять ему в стране, где он правил — нет. И он нашел этих союзников — далеко от его страны стоял омываемый холодными водами остров. Жившие на нем люди считали себя просвещенными мореплавателями, у них почти не было армии, но был огромный, внушающий уважение флот, были колонии, во много раз превосходившие по площади и по численности населения тот небольшой остров, и была ненависть. Лютая ненависть к стране — сеньору того халифа, ведь очень давно, во время последней большой войны эта страна воевала против людей с острова, победила их, унизила и отняла богатые колонии. До сих пор это не давало островитянам покоя — и они готовы были сделать все что угодно, только бы причинить вред этой большой и сильной стране. Естественно, они дали приют сыну халифа в соседней стране, которая не была их колонией, но была под их контролем, предоставили ему свои наработки в области контроля над сознанием людей и стали всемерно помогать халифу в его грязных делах. Например, они тайно стали поставлять халифу из этой, соседней страны уран, это был очень хороший уран, с большим содержанием того элемента, который позволяет сделать из урана атомную бомбу. А халиф тайно принимал этот уран, дообогащал его — и делал из него оружие возмездия, оружие способно если и не установить халифат во всем мире — то защитить создаваемый им очаг заразы от того, чтобы его выжгли каленым железом. Кроме самих атомных бомб нужны еще средства их доставки к противнику, ибо никакое оружие не имеет смысла, если оно не позволяет достать противника — у халифа не было таких средств доставки, но у него было то, чего не было ни у кого. Армия фанатиков, готовых умереть за халифат, нажать на кнопку активации атомного детонатора и отправиться в ад вместе с десятками тысяч людей.

Но халиф, в неизменной хитрости и подлости своей — проиграл, он не рассчитывал, что мореплаватели поведут себя еще более подло. Он ошибался и сильно. Чтобы привлечь мореплавателей, он пообещал им нефть, отчетливо понимая, что если сбудется все, что он задумал — то ни нефть, ни что-либо иное уже не будет иметь значения. Но и островитяне это поняли и решили сыграть в красивую и жестокую игру, принеся и халифа и его сыновей в жертву своим долгосрочным интересам. А интересы эти заключались в полном уничтожении страны — сеньора этого халифа, чтобы отомстить за унижения прошлого и не допустить унижений в будущем.

Мореплаватели сказали младшему сыну: зачем тебе отец, если есть мы? Зачем тебе брат, если есть мы. Убей их — и начинай, а мы тебе поможем. Пролей кровь, ведь ты обличаешь словами власть — так порази ее в самое сердце. Ради этого они дали ему в подчинение тысячи тысяч жестоких боевиков, которых готовили годами, чтобы бросить против ненавистной им страны, ради этого они помогли младшему сыну убить брата и отца. И кровь полилась…

Генеральный атторней САСШ молча смотрел на меня, требуя продолжения.

— Это вся сказка, сэр — сказал я.

Сложнее всего было решить — говорить ли им, или не говорить про то, что Махди и младший принц Мохаммед — одно и то же лицо. Дело было в том, что тем самым я ослаблял свои позиции — давал североамериканцам возможность заявить, что Мохаммед является легитимным наследником престола и играть эту игру дальше. Это ослабляло наши позиции — но только на первый взгляд. Российский Император, имеющий законные сеньориальные права по отношению к Персидскому престолу теоретически имел право посадить на трон в Персии любого человека. Это никогда не практиковалось в действительности — но право такое было, и оно составляло одну из основных и неотъемлемых привилегий сеньората. Участие Мохаммеда в вооруженном мятеже и убийстве отца было вполне достаточным предлогом для того, чтобы отказать ему в наследовании престола, пользуясь правами сеньората.

А вот североамериканцы должны будут сейчас задуматься. Нет сомнений, что они знают, по крайней мере, часть правды о происходящем, и они знали ее заранее — их корабли составляют основу десантной группировки в Индийском океане. Но разрази меня гром, если британцы сказали им всю правду. Для североамериканцев — готов поставить сторублевую ассигнацию против медяшки — будет большим сюрпризом узнать, что британцы настолько плотно контролируют вероятного наследника престола, а заодно и новоявленного пророка. Британцы вообще хитрее и североамериканцев и мусульман-шиитов и вертят ими, как хотят в этой игре, даже само понятие «панисламизма», принесшее столько зла в этот мир — детище британской разведки[721]. Но американцы, пусть они в чем-то наивны — одновременно с эти они не будут терпеть ложь. Если они узнают, что британцы им солгали и солгали по-крупному — это породит серьезное недоверие в коалиции и возможно даже сорвет планы совместных действий против нас.

Остается надеяться, что слова, сказанные в этом кабинете, дойдут до нужных ушей.

— Это весьма… яркая сказка. Яркая… В нее сложно поверить.

— Сэр, эта сказка так же правдива, как сказка про утенка Дональда Дака. Вы же бывали в Диснейленде и видели там Дональда Дака?

Генеральный атторней улыбнулся.

— Увы, увы… я рос шестым ребенком в семье и у моего отца не хватало денег на поездки в Диснейленд. Возможно, поэтому я стал самым суровым федеральным прокурором в истории этой страны. Я ни разу не здоровался в детстве с утенком Дональдом Даком.

— Печально.

— Да, сэр, весьма печально. Запись продолжается четырнадцать сорок одна. Российская Империя готова оказать помощь Североамериканским соединенным штатам в поиске взрывных устройств, которые согласно Вашему утверждению перебросили на нашу территорию?

— Да, сэр.

— Российская Империя готова оказать помощь Североамериканским соединенным штатам в привлечении виновных к ответственности, если таковые будут найдены?

— Сэр, на этот вопрос у меня нет ответа. Я не юрист, а такое дело, скорее всего, должен будет рассматривать непосредственно Генеральный прокурор. Могу только заметить, что Российская Империя не может выдать любого подданного его Величества для суда в другое государство, каково бы ни было обвинение. Однако, если Вы передадите нам достаточные улики, свидетельствующие о виновности подданного Его Величества в каком бы то ни было преступлении — мы вероятно будем судить его сами вне зависимости от того, где именно произошло преступление. Хочу отметить, что все террористические преступления относятся у нас к категории особо тяжких и наказываются смертной казнью.

— А если это будет гражданин другого государства, и он будет находиться на вашей территории.

— Сэр, повторяю, что я не юрист и могу не разбираться в тонкостях. Если это гражданин САСШ — то мы, вероятно, выдадим его вам. Если это гражданин третьей страны — вероятно, мы выдадим его только стране, гражданином или подданным которой он является.

— Хорошо. Перейдем ближе к делу. Вам известно, где именно находятся устройства, о которых вы говорите?

— Нет, сэр, неизвестно.

— Вам известно их точное число?

— Нет, сэр, неизвестно.

— Вам известны имена, какие-либо приметы подозреваемых?

— Нет, сэр, неизвестны — в третий раз повторил я.

— Запись прерывается по техническим причинам, четырнадцать пятьдесят — раздраженно сказал Генеральный атторней.

Вообще то, причину его раздражения я хорошо понимал.

— Сказать, что я обо всем этом думаю? — спросил он, глядя на меня.

— Прошу прощения, сэр… наверное что-то вроде этого: «Какого хрена я сижу здесь уже битый час и трачу время на подозрительного придурка, который ничего не знает, при том, что мое время стоит двести долларов в час».

— Удивительно точное наблюдение. Только мое время, увы, не стоит и пятидесяти долларов в час, вы спутали меня с адвокатом. А так — все верно. Поставьте себя на мое место. Вот я — должен разбираться во всем в этом дерьме, и возможно что-то доложить в Белый дом. Что я могу доложить? Что, по словам подозрительного русского дипломата, который совсем не выглядит как дипломат, зато чертовски похож на провокатора, кто-то, когда-то ввез в страну одно или несколько взрывных устройств. Ядерных взрывных устройств. Как думаете — что будет после такого доклада?

— Сэр вам известно, что произошло в Бендер-Аббасе?

— Страшная трагедия. Но я могу вам посочувствовать и не более. Тем более, что Россия жестко и недвусмысленно отказалась как от международной помощи, так и от возможного международного урегулирования. Тон вашего отказа, озвученного МИДом, насколько мне известно, сильно напоминал, если выражаться профессиональными терминами «угрозу, адресованную неопределенному кругу лиц».

— Спасибо за сочувствие, сэр — сказал я — вы не могли бы в таком случае отпустить меня побыстрее? Или у вас еще есть вопросы?

— Вы куда-то торопитесь, сэр? — поднял брови Фрай.

— Тороплюсь, сэр. Тороплюсь унести свои ноги из этой страны, извините, сэр.

Мне задали еще несколько вопросов, не мене глупых и неуместных в данной ситуации, потом начали оформлять протокол опроса. Оказалось, что все это время, помимо диктофона в комнате работала специальная система, она распознавала сказанное и переносила все это в память компьютера, и не просто в память, а в форму протокола, который оставалось только распечатать и подписать. Через пару часов я убедился в том, что программа эта делала кое-что еще, о чем по всей вероятности в Минюсте даже и не подозревали. Протокол распечатали, причем только на английском языке, я начал чего читать и отмечать ошибки — все-таки машинное распознание речи пока не безупречно. Потом распечатали еще раз, я расписался, расписались все присутствующие.

Пленку мне естественно забыли выдать. А я взял да и напомнил, перед тем как расписываться. Выдали.

Остальные уже были в узком, совсем не приспособленном для ожидания коридорчике. Держались двумя примерно равными по численности группами, друг на друга не смотрели и не разговаривали.

Кто там говорил про улучшение взаимодействия?

— Все нормально? — подойдя к первой группе, где все-таки были знакомые мне люди, спросил я.

— Более чем — из тона начальника отдела АТОГ я заключил, что все было более чем ненормально.

Из Вашингтона нас должны были отправить вертолетом, он совершил посадку в Титерборо, небольшом аэропорту, в основном обслуживающем чартерные рейсы. Но до Титерборо надо было добраться, служебный транспорт нам естественно никто в Вашингтоне предоставлять не собирался, и наверняка стоило поймать такси и доехать. Или спуститься в метро. Мы выбрали первое, в вашингтонском метро чего только не случается с людьми — но стоило только нам встать у края тротуара — любой североамериканский таксист на это реагирует моментально — как возле нас затормозил совсем новый Субурбан, черного цвета и с широкими подножками, какие обычно бывают на машине Секретной Службы.

Поползло вниз стекло, в машине, на заднем сидении сидели двое, с нашей стороны сидел тот, кто представился как Дункан.

— Сэр, я попросил бы вас проехать со мной.

Дункан обращался конкретно ко мне, и машина затормозила так, что я стоял прямо напротив ее задней дверцы.

— Ради всего святого, вам что недостаточно? — заговорил де Соуза, заводясь.

Не обращая на его внимания, Дункан протянул мне визитную карточку, выглядящую очень скромно. Такие заказывают за государственный счет.

— Вот этот джентльмен желает переговорить с вами.

Я посмотрел на карточку. Весьма интересно. Если они не врут.

— Я думаю, что мне стоит поехать с этими людьми — объявил я своим собратья по обрушившимся на мир несчастьям — вернусь в Нью-Йорк самостоятельно.

Оперативники АТОГ мрачно переглянулись.

— Все в порядке? — обеспокоенно спросила Марианна. Каждый раз, когда она так смотрела — я чувствовал себя не в своей тарелке.

— Пока да. Запиши номер этой машины, чтобы было в порядке и впредь…

На заднем ряду сидений Субурбана — хотя здесь правильно было бы говорить не «заднем» а «среднем», потому что в Субурбане три ряда вполне полноценных сидений, сидели два человека, хотя могла поместиться и четыре, если без претензий. Еще двое сидели впереди, один за рулем, один развалился на переднем пассажирском. Переднее пассажирское сидение было королевской ширины, раньше американцы вообще делали машины со сплошным диваном впереди и там могли ехать сразу четверо.

Тот, кто сидел на переднем пассажирском — дешевый черный костюм, витой шнур наушника, нормальная, не армейская стрижка, черные очки, сложенные и зацепленные за дужку на нагрудный карман рубашки повернулся ко мне.

— Сэр, у вас есть оружие?

Я ответить не успел — вмешался Дункан.

— Нет у него оружия. Рик, остынь!

— Сэр, я должен проверить…

— Нет у него оружия, сказано! Он только недавно прилетел в страну, а сейчас вышел из Минюста! Оставь его в покое.

Пожав плечами, телохранитель отвернулся.

Какое-то время — полчаса не меньше — мы колесили по вашингтонским улицам. Протискиваться по ним на Субурбане было непростым занятием, это тебе не Нью-Йорк, где все улицы прочерчены как по линейке — но водитель был опытным, и привыкший именно в этой машине. Потом мы съехали с дороги, по моим прикидкам — совсем недалеко от Пентагона, в городе этом я не жил, но карту запомнил и примерно представлял. Там был большой гараж, несколько этажей вверх и еще несколько вниз, такие часто строят в крупных городах САСШ, это называется «перехватывающие» гаражи, и от них, по задумке, надо было ехать общественным транспортом. Сейчас в нем было полно машин и ни одной живой души. Мы поехали по спирали вниз, на нижние этажи, я незаметно (надеюсь) посмотрел в сторону, чтобы видеть, как сидят в машине остальные. Мало ли…

Внизу, в проезде между рядами машин, что категорически запрещено правилами парковки стоял Кадиллак Брогэм Лимузин в правительственном варианте, в гражданских машинах делают фальшивые или настоящие стекла на удлиняющей машину вставке — а тут вставка глухая. Сама машина для лимузина короткая, вставка длиной всего двадцать дюймов, сам Кадиллак явно бронированный, за решеткой радиатора — синие и красные проблесковые фонари, на лобовом стекле — какие-то голограммы, которые сейчас используются в автоматических пропускных системах, луч лазера сканирует их и решает, перед какой машиной поднимать шлагбаум. Судя по всему — лицо, пригласившее меня на тайную встречу решило явиться сюда лично.

В полном молчании я толкнул дверь Субурбана — вышел, пошел к Кадиллаку. Там с переднего пассажирского сидения вылез охранник, почти точная копия того, что собирался меня обыскивать в Субурбане, заступил мне дорогу. Я поднял руки, он обвел вокруг меня небольшим сканером, размером с два сотовых телефона, потом отступил, открыл дверцу пассажирского отсека лимузина. Я заглянул туда, прежде чем сесть — там действительно сидел тот человек, который прислал мне визитную карточку.

Джек Мисли. Вице-президент Североамериканских соединенных штатов. Один из самых опасных и осведомленных людей в мировом политическом раскладе.

Что мы знали про него? Много — и в то же время ничего. Отличное образование, работал в нефтяной отрасли. Близко сошелся с кланом Фолсомов, техасскими нефтяными аристократами. Во время президентства Фолсома — отца на вторых ролях. Дружен с Фолсомом-сыном, поэтому Фолсом-отец, когда подбирал сыну команду — вице-президентом поставил не губернатора или сенатора, как обычно — а Джека Мисли, высококлассного управленца, опытного и осторожного политика, даже геополитика. Выборы они выиграли с помощью чудовищных махинаций, впервые эти махинации проводились так открыто, и впервые получилась ситуация, что североамериканским президентом стал человек, за которого отдали голосов меньше североамериканцев, чем за его конкурента. Все дело в коллегии выборщиков — в Североамериканских соединенных штатах люди выбирают не президента, а выборщиков, относящихся к той или иной политической партии, а выборщики уже выбирают президента. Уже поговаривали, что лучше бы президентом сразу выбрали Мисли, а не дурачка Фолсома.

Но это — надводная часть айсберга. А подводная — Джек Мисли относился к чрезвычайно опасной группке неоконсерваторов, многие из которых являлись сионистами, а некоторые — в молодости относились к троцкистам! Крайне левые, ставшие со временем крайне правыми, как по мне опаснее людей нет. Троцкизм — смертельно опасная идеология, зовущая к мировой революции, к бесчинствам, к мировому пожару, она еще опаснее большевизма. В тридцатые — сороковые годы троцкисты в этой стране часто просто пропадали без вести, и никто ни один человек не посмел потом плюнуть на могилу Гувера за это. Джон Эдгар Гувер и Хьюго Лонг — вот те люди, благодаря которым эта страна в те годы не рухнула в пучину второй гражданской войны и коммунистической революции, за которой неминуемом последовало бы вторжение. Троцкизм был религией молодежи, взрослея, они приходили во власть, и меняли убеждения — но не методы! Саботаж, террор, диверсии — вот методы троцкистов и коммунистов.

Вот поэтому Россия снова с тревогой смотрела за океан. Каждое заседание Совета национальной безопасности САСШ теперь начиналось с еврейской молитвы, сионисты проникли в американское правительство, и теперь САСШ сама того не желая, могла играть на стороне запрещенных сионистских организаций. А требуют они ни много, ни мало — воссоздания государства Израиль на землях, отторгнутых у России! Для сиониста людьми являются только те, кто евреи, другие для него не люди, а гои. Изгой, то есть — из гоев, не человек, его можно обмануть, ограбить, убить. Чаще всего обманывают, конечно — но случается всякое. Самое страшное может случиться, если сионисты придут к власти в какой-то крупной стране — ради Израиля, нового Сиона они бросят всю эту страну на гибель.

— Я знаю, вы говорите по-английски, это так? — спросил меня вице-президент.

— Да, сэр, это так. Я владею английским — ответил я на его языке.

— В таком случае — вы не будете возражать, если мы будем общаться на моем языке? Я не знаю русского, только несколько слов.

Одно из них, наверное — водка, еще одно — валенки. Почему-то Россия обычному североамериканцу представлялась пустым и злым местом, где двенадцать месяцев в году метут метели, люди пьют постоянно водку и ходят в валенках. Увы, туристический и прочий обмен между нашими странами был не так велик, как бы нам хотелось, а большая часть североамериканцев ехала к нам туда, где нефть — на Восточные территории. С нами активно работала довольно небольшая в рамках всего североамериканского общества группа людей, в основном бизнесмены. Те подолгу жили в нашей стране (чтобы экономить на налогах) и знали, что Россия — предельно развитая технократическая держава с удобными условиями для всяческого вида коммерческих предприятий. Остальные же России просто боялись, не в последнюю очередь за счет волн медийной истерии, поднимавшихся в североамериканских СМИ с завидной регулярностью.

— Ничуть, сэр. Я буду рад языковой практике.

— Отлично — североамериканцы любят это слово, отлично — в таком случае вы не будете возражать, если мы при общении будем использовать такой аппарат. Поверьте, это для нашей же безопасности.

Аппарат меня потряс — никогда не видел подобного. Нечто напоминающее два противогаза, соединенных труд с другом толстым гофрированным шлангом. Аж оторопь пробирает.

— Сэр, я рад, что в североамериканских секс-шопах столь богатый выбор…

Больше мне ничего и в голову не пришло — похоже было на некое орудие пыток для извращенцев, получающих удовольствие от боли, удушения и тому подобного.

Мисли улыбнулся, но как-то невесело.

— Не думал, что у русских есть чувство юмора. Этот прибор родом из семидесятых, если разговариваешь по нему — не берет никакой жучок, лазерный луч тоже бессилен, и с мембраны сотового ничего не снимешь. Старое не всегда плохое…

— У вас нет скэллера[722]?

— У меня он есть, и скрэмблер[723] тоже. Но против людей, которые будут интересоваться сказанным на нашей встрече, это не поможет.

Не знал, что вице-президент САСШ болен примитивной шпиономанией.

— Сэр, разговор состоится на моих условиях или не состоится вовсе — твердо сказал Мисли, видя мои колебания.

— Надеюсь, здесь продезинфицировано? — ответил я, протягивая руку за «противогазом».

Противогазом нас учили пользоваться на первом курсе Нахимовского, бег в противогазах являлся одним из видов коллективного наказания, равно как и отжимание в противогазах. Вот поэтому я питал к противогазу столь недобрые чувства. Этот противогаз был сделан из белого, а не зеленого цвета резины как у нас и не имел своеобразного рога вверху, чтобы протирать запотевшие стекла, не снимая противогаза. От него и в самом деле пахло какой-то дезинфицирующей жидкостью, слабо, но противно.

— Проверка связи. Раз-раз… — сказал я, нацепив на себя эту резиновую камеру пыток.

— Перестаньте дурачиться! — раздраженно сказал Мисли, слышимость была отличная — дело слишком серьезное, не до шуток.

— Сэр, если бы нас кто-нибудь сфотографировал в таком виде, и вы и я стали бы объектом для самых мерзких шуток до конца жизни. Как вам такое — Россия и Америка, мазохисты forever! Или такое…

Ведя себя так, я привычно сбивал противника — а Мисли был именно противником, иначе я его не воспринимал — с ритма и мысли, не давая ему сконцентрироваться и повести беседу по выбранному им самим рисунком. Когда один человек приглашает другого для того, чтобы поговорить — хозяин всегда имеет преимущество перед гостем, тем более, если они встречаются в выбранном хозяином месте и на его условиях. Но главное преимущество в том, что хозяин знает, что он собирается сказать, и как он собирается это сказать, он продумал речь, контраргументы и возражения и ответы на них — а гость ничего этого не знает и вынужден реагировать по факту. Но если гость сумеет вывести хозяина на эмоции в самом начале игры — то они будут на равных, потому что раздраженный человек чаще всего забывает все, что он готовил и начинает импровизировать. Кто-то добивается своего юмором, кто-то грубостью и откровенным хамством. Мне как аристократу и потомственному дворянину второе было омерзительно, и я прибегал чаще к первому.

— Все сказали? — жестко перебил меня вице-президент — теперь послушайте меня. Как я понимаю, вы являетесь посланником нового российского Императора, хотя и не признались в этом. Мне нужен прямой выход на вашего Императора.

Похоже, наш разговор с генеральным атторнеем прослушивали гораздо больше ушей, чем это предполагалось обеими сторонами. Интересно, как ему это удалось. Ах, да, запись…

— Сэр, любой дипломатический посланник является в какой-то степени посланником Его Величества.

— Перестаньте. Я не Дэвидсон, со мной не надо юлить! Вы — князь Александр Воронцов, потомственный дворянин из высшей военной аристократии, с новым Государем вы погодки, с детства близки к царской семье. Вы проводили лето в Ливадии, а наследник иногда жил в Воронцовском дворце в Одессе и в Ак-Мечети. Все это давно известно, не считайте нас дураками. Меня интересует другое. Угроза ядерных устройств серьезна?

— Полагаю, что да, сэр, более чем. Инцидент в Бендер-Аббасе это наглядно продемонстрировал. У террористов есть ядерное оружие и желание его применить.

В ответ раздалось то ли мычание, что ли еще что… какой-то странный звук.

— Сэр? — забеспокоился я.

— Все нормально… — сказал вице-президент, хотя по голосу было заметно, что совсем ненормально — проклятые кузены, они в своем репертуаре![724] От них можно ждать любой подлости и низости.

— Полагаю, что это так, сэр.

— Я хочу, чтобы вы кое-что передали Императору, это возможно?

— Полагаю, что да, сэр, хоть и не сразу. Но здесь, в городе есть посольство Российской Империи, и если кто-то потрудится меня туда подвезти, дело можно будет ускорить. Что бы вы хотели передать?

— Я бы хотел передать вот что. Не далее как два месяца назад британская Секретная разведывательная служба обратилась к нам, конкретно — ко мне с предложением поучаствовать в плане по уничтожению влияния России на Востоке. Первый этап плана — возбуждение масштабного мятежа на востоке, при том, что о применении ядерного оружия в этом мятеже нам никто не сообщил. Второй этап плана — ввод на Восточные территории, на Кавказ и в Среднюю Азию многонационального миротворческого контингента, преимущественно состоящего из сил морской пехоты САСШ и Великобритании. Опасаясь за поставки нефтепродуктов, мы согласились предоставить свои силы и создать объединенную эскадру, состоящую в значительной степени из десантных судов. После того, как на Восточных территориях было применено ядерное оружие — всем командирам военных судов, принадлежащих САСШ было послано закрытой связью условное сообщение, означающее их выход из подчинения Второго морского лорда и переход под командование оперативного штаба Седьмого флота. Судя по всему, британцы решили наказать нас за это решение, а заодно спровоцировать мировую бойню. Я бы хотел договориться с российским императором о безусловном неприменении в отношении друг друга оружия массового уничтожения в ближайшее время.

Почему Джек Мисли, вице-президент САСШ окончательно сменил тактику и жестко отмежевался от Британии? По многим причинам — но главное, размышляя по вечерам на верхнем этаже военно-морской обсерватории, под звездным небом он пришел к одному очень существенному выводу: интересы Североамериканских соединенных штатов и Британской империи в отношении России и Европы диаметрально противоположны. Если Британская империя хочет уничтожить Россию, уничтожить единую, по сути, Европу, расчленить эти крупные и ненавидимые ими страны на мелкие куски, чтобы потом управлять и манипулировать ими — то идея САСШ заключается в том, чтобы захватить весь мир! Для этого совершенно необязательно расчленять какие-то страны и наносить им военное поражение, для этого нужно добиваться демократизации этих стран! Оружие САСШ — это североамериканский доллар, свобода экономики, отсутствие торговых барьеров, Голливуд, североамериканская мечта, когда тот, кто был никем, может стать всем и неважно, какой у него цвет кожи и какая национальность. Что может предложить Британия? Свои национальные интересы, с пафосом продвигаемые? Свой образ жизни, чопорный, тупой и совершенно омерзительный? Свои товары, довольно скверные надо сказать — традиции так и не позволили им выпустить нормальный кран со смесителем, а расположение руля на машине не дает возможность экспортировать их технику в другие страны. Может быть, массовую содомию?

Джек Мисли, опытный менеджер и политик понял кое-что, что не поняла надменная и тупая Британия. В двадцать первом веке войну следует вести не за земли. Ее следует вести за кошельки и души людей. Неважно как называется страна, сколько у нее территорий — если ее люди каждый день садятся перед экраном, смотрят очередной голливудский фильм, так хорошо снятый, что хочется прыгнуть в экран — в какой-то степени они уже подконтрольны САСШ. Если молодежь носит североамериканские джинсы и слушает североамериканский тюремный рэп — в какой-то степени они уже североамериканцы. Наконец, если люди хранят деньги в североамериканских долларах — они уже почти североамериканцы.

А далеко ходить не надо. Наследник престола выбрал супругу не где-нибудь, а в Голливуде, он жил в САСШ и не мог не пропитаться североамериканской культурой. И это значит — рано или поздно Россия будет принадлежать им!

А вот с Британией и участием в ее интригах надо решительно заканчивать. Решительно! Потому что для британцев ценность имеет только их маленький остров, ради него они принесут в жертву всех и вся. Нужно не только прекратить эту далеко зашедшую интригу — но и налаживать отношения с новым, только что прошедшим… как это там называется, ну в общем взошедшим на трон императором России. Сначала нужно наладить с ним дружеские отношения. Потом — аккуратно предложить помощь и советников, тем более что Россия положительно относится к привлечению талантливых иностранцев. Потом — добиться того, чтобы русские вступили в валютный союз с САСШ и разрешили прямой и неограниченный обмен русских рублей на североамериканские доллары. Потом надо добиваться смягчения русской, предельно консервативной экономической политики, чтобы русские разрешили действовать на своей территории североамериканским банкам, чтобы сняли ограничения на спекулятивные игры на бирже, чтобы сняли запрет на продаже контрольного пакета акций в разные руки. Вот тогда то Россия и будет по-настоящему завоевана.

Того, что это не североамериканский капитал скупит Россию, а русский скупит все в Северной Америке — Мисли ничуть не боялся. В вопросах спекуляций русские были наивны и беспомощны и один североамериканский рейдер, скупающий предприятия, чтобы расчленить и продать по частям, или для того чтобы добраться до пакета ценных бумаг в пенсионном фонде предприятия, стоил всех русских спекулянтов вместе взятых.

За несколько дней Министерство безопасности Родины произвело ревизию британских планов и составило список того, что можно сдать русским в расчете на ответную любезность и сближение, и то чего сдавать ни в коем случае нельзя. Сдать — первый, «восточный» этап интриги, уже идущий вразнос, он сейчас мог уподобиться гире на ногах пловца, и его следовало отстегнуть, чтобы он их не утопил. Тем более, что события решительно вышли из-под контроля САСШ и развивались по неведомым, подготовленным британцами траекториям, которые Британия раскрывать отнюдь не собиралось. А вот планы демократических реформ, то, что стало известно от британцев, и то, что наработали сами североамериканцы, следовало не только сохранить и не сдавать русским — но и всемерно развивать. Следовало оставить в тайне и план расчленения самой России — на него были завязаны люди в самой России, которых следовало сохранить и перекупить, просто немного переориентировать. Самое главное было на первом этапе — втереться к русским в доверие, а для этого можно было чем-то и пожертвовать.

— Полагаю, Российская Империя не собирается применять в ближайшее время ядерное оружие против кого бы то ни было — сказал я, раздумывая, что все это значит — значение имеет только ваше обещание не предпринимать подобное. Восточные проблемы мы решим при помощи обычных вооружений.

— Британцы могут затеять двойную провокацию. Вам не кажется, что история с ядерным зарядом это один из ходов провокации?

— Кажется. Но достаточно ли его?

— Просто угрозы — недостаточно. Но если заряд взорвется — будет более чем достаточно. После событий годичной давности североамериканцы потребуют возмездия. На врага, которого покажут, обрушится вся мощь нашего гнева, мы просто ничего не сможем сделать.

— Вы же, по сути, глава государства.

Господи, как мешает эта дрянная, пахнущая резиной штука! Не видно глаз собеседника, а микрофон и провода искажают интонацию.

— У нас глава государства один — это народ. Если мы ничего не предпримем в ответ — это будет означать провал на выборах, к власти придут популисты, и они-то уж точно натворят дел.

И кто-то говорит, что демократия — это хорошо, это благо.

— В таком случае, сэр — я решил перейти в наступление — вы можете предпринять несколько поступков, которые сведут к минимуму риски.

— Какие?

— Первое — убрать из объединенной эскадры ваши суда. Второй — оказать всю возможную помощь в поиске устройства. Сэр, я уверен, что оно существует, это не миф.

— Первое — я могу только пообещать, что североамериканские суда не предпримут враждебных действий против Российской Империи. Второе — человек, которого вы столь эффектно задержали, и который привез вас сюда, будет связующим звеном вашей группы со мной. Все ресурсы, какие есть в распоряжении Североамериканских соединенных штатов, вы получите.

— Сэр, по первому вопросу — этого мало. Мы не можем полагаться на обещания, когда чужие корабли находятся у наших берегов.

Мисли немного подумал.

— Большего я сделать не смогу. В конце концов, у нас есть долгосрочные договоренности, и мы не можем демонстративно их рвать. Но я могу пообещать, что мы открыто переподчиним наши корабли командованию Седьмого флота. Это вас устроит?

— Сэр, я не могу дать ответ на этот вопрос. Устроит или нет — это должен решать Главморштаб…

— Хорошо, хорошо… Я пошел вам на любезность, могу я рассчитывать на ответную?

— Какую именно?

— Мы о ней говорили. Передать все это новому Императору. Если вы сможете договориться о встрече на нейтральной территории, это будет вообще прекрасно.

Додавить?

— Сэр, я передам сказанное Вами в Санкт Петербург, но прошу учесть, что это только слова. Учитывая напряженную обстановку, их могут расценить как провокацию.

— Так что же вы от меня хотите!?

— Спокойно, сэр. Мы хотим некие документы. Записи. Что-то, что связано с британской разведкой, с ее предложениями вам — я не поверю, если вы скажете, что у вас ничего нет. Такие вещи всегда записываются. Я уверен, что и нашу встречу, вы тоже записываете.

— Хотите верьте, хотите нет — сказал вице-президент — но запись не ведется. Большая часть утечек информации случается тогда, когда люди записывают что-то для себя, а потом все это попадает не в те руки.

Да, как в Минюсте. Это же надо было придумать — установить во всех кабинетах, где проводятся встречи, опросы и допросы микрофоны, подключенные к системе автоматического протоколирования! Вот с этих микрофонов беседа наша и ушла не в те уши. Напрямую.

— Верю. Так как расчет документов?

Мисли выдержал паузу, скорее всего наигранную.

— Дункан передаст. На пороге вашего посольства. Не в те руки они попасть не должны.

— Будьте спокойны, сэр, они попадут только в руки дипкурьера. И через день окажутся в Санкт Петербурге.

— Я вынужден верить вам на слово?

— Равно как и я — вам.

Мисли замолчал, видимо что-то обдумывая.

— Сэр…

— Да?

— Один вопрос.

— Отвечу, если смогу.

— Думаю, сможете. Что делал человек, представляющийся как Дункан Тигер в доме адвоката Михельсона? Какого черта он там искал?

— Какого черта… Думаю, мистер Тигер, как вы его называете, сам ответит на этот вопрос. Если вы его спросите, и если он сочтет нужным ответить.

Вице-президент стал стаскивать с себя эту чертовую душегубку, лицо его было красное и распаренное, я наверное выглядел не лучше.

Мы вышли из машины, Мисли отошел куда-то с Тигером и о чем то с ним разговаривал минут десять — хорошо, что не через эту душегубную штуку, которую я уже успел окрестить «секс в эпицентре». Потом они вместе направились к машине, Мисли сам открыл багажник Кадиллака, достал оттуда небольшой стальной кейс и передал его Дункану, тот закрепил его на запястье стальным тросом с замком. Знакомая штука — сильный рывок и в чемоданчике включается механизм самоуничтожения.

Потом Мисли сел в машину и Кадиллак начал отъезжать назад, светя фарами. Я предположил, что делать здесь больше нечего и направился к Субурбану.

— Ты куда? — окликнул меня Дункан.

— У нас здесь есть еще дела?

— Нет. Но поедем мы на моей машине.

Субурбан Секретной службы тоже дал задний ход, я машинально запомнил номера обоих машин…

Оказалось, что у Дункана Тигера машина стоит в этом же гараже, только этажом выше. Когда мы подошли к ней — тоже Шевроле, только Тахо и без красно-синих фонарей под решеткой радиатора — я заметил, что на машине, на кузове, на стеклах лежал тонкий слой пыли.

— Держишь ее здесь во время командировок?

— А вы наблюдательны… — констатировал Дункан, машина пиликнула, приветствуя его, мигнула фарами — ближайший гараж от места службы, где можно оставить машину. Владелец дает нашему брату скидку, если оставляем надолго.

— Здесь умеют делать бизнес…

— Еще бы…

Дункан начал осторожно подавать своего мастодонта назад.

— К посольству?

— К нему самому. Только сначала поговорим.

Словно отзываясь на мои слова, недовольно заверещал парктроник.

— О чем?

— Об адвокате Борухе Михельсоне.

— О ком?

— Не прикидывайтесь. Человек, с которым я только что говорил, дал добро на то, чтобы допустить меня в святая святых.

Тигер покачал головой.

— Сэр, он сказал не это.

— Смысл этот. Пора открыть карты. Иначе — дальше не играем.

Автомобиль покатился к серпантину, несмотря на скверное освещение Дункан Тигер не зажигал фар.

— Михельсон кое-что знал. Должен был знать.

— Что именно?

— Данные о некоторых фирмах, которые мы не можем запросить официально. Оффшоры. Знаете что это такое?

— Да. Но давай с самого начала. Какой интерес имеет североамериканская разведслужба к оффшорам, и что она хотела найти?

— Об этом лучше расскажет другой человек.

— Кто именно?

— Тот, кто знает эту ситуацию от начала и до конца. Думаю, вы проголодались…

— Это так.

— В таком случае — я знаю место, где нас накормят и не возьмут за это излишних денег…

Вообще то, лучше было бы сразу ехать в посольство, тем более с тем чемоданчиком, что был у Тигера. Но есть я и в самом деле хотел.

Местом этим оказался отель Уотергейт, здоровая бетонно-стеклянная махина на побережье Потомака. Ресторан назывался «600» и считался одним из лучших мест Вашингтона, где можно было пообедать, и возможно встретить при этом весьма примечательных личностей.

По моему разумению в таких местах нужно заранее заказывать столик — однако же, нас пустили без проблем. А вот дальнейшее оказалось сюрпризом — за одним из столиков в глубине зала, рядом со стеной сидел человек по имени Джеффри Пикеринг. Бывший посол Североамериканских соединенных штатов при дворе покойного шахиншаха Мохаммеда. Выглядел он в своей родной «среде обитания», так сказать не в пример лучше, чем в Тегеране — никакого пепла на пиджаке, великолепно подобранный в тон галстук. Я, признаться, выглядел намного хуже после всех перипетий…

— Рад вас видеть… — мистер Пикеринг приподнялся со своего стула, мою руку пожал двумя руками, как принято на Востоке — не ожидал вас увидеть так скоро…

— Да… последний раз мы виделись не при самых лучших обстоятельствах.

Дункан осмотрелся по сторонам.

— Пойду, выясню, что там с официантом…

Когда майор ушел, я испытующе посмотрел на Пикеринга.

— Мне казалось, что вы голосуете за демократов.

Бывший посол махнул рукой.

— Пустое… Вам не кажется, что разделение на демократов и республиканцев потеряло всяческий смысл? Я недавно узнал о том, что за двадцатый век партийное распределение по штатам поменялось более чем на восемьдесят процентов, то есть четыре пятых населения страны в корне изменили политические предпочтения. И программы тоже сблизились — и предпоследний президент, и последний использовали центристскую программу. Сейчас речь идет только о том, есть ли у тебя достаточно мужества открыть глаза и осмотреться — или ты предпочитаешь жить в темноте.

— В темноте уютнее.

— Да, но дело не в этом. В университете я был леваком, даже Троцкого почитывал. Сейчас я остаюсь левым, но уже не леваком. И с удивлением вижу, что и левые и правые — говорят об одном и том же, только разными словами. Разве не забавно?

Я улыбнулся.

— Забавно? — испытующе посмотрел на меня Пикеринг.

— Мне только что вспомнилось определение неоконсерватора. Сказать?

— Давайте.

— Неоконсерватор — это либерал, которого реальность схватила за глотку. Вы уверены, что находитесь по ту сторону баррикад?

— Уверен. Просто мы трезво смотрим на вещи, и понимаем — где друзья, а где враги.

— И где же находятся ваши враги?

— За океаном. Но не там, где мы их привыкли искать. Наши враги — на небольшом острове, который вообразил, что в его власти руководить всем миром.

— Интересно…

Вернулся майор Тигер, следом шел официант. Заказали table d’hote[725], потому что времени сидеть и ждать — не было.

— Мистер Воронцов интересуется причинами нашего интереса к мистеру Михельсону — сказал негромко Тигер, обращаясь к Пикерингу.

— Разумно… — Пикеринг утвердительно кивнул головой — я бы тоже задал подобный вопрос. Интерес наш заключается в том, что мы подозреваем его в прямой причастности к контрабандным поставкам запрещенных технологий и материалов, в том числе ядерных, в третьи страны. Он финансирует и организовывает нелегальные сделки, обслуживая их, прежде всего с финансовой и юридической точек зрения. Мы так полагаем, что он имеет прямое касательство к факту ввоза в нашу страну известных вам изделий.

Я недоуменно посмотрел на Пикеринга.

— То есть… вы знаете об этом?

— Да, знаем. А вы считаете, что североамериканское посольство в Тегеране ни черта не делало?

— Тогда почему же вы не предотвратили это?

— По нескольким причинам. Они очень хитро поступили — использовали канал, который в свое время использовали мы сами. Например, для определенных поставок во Францию в обход международных договоренностей[726]. Мы не может официально вести расследование, потому что всплывут на поверхность и наши ранние дела.

— А неофициально?

— А неофициально, господин Воронцов — задать господину Михельсону парочку вопросов помешали вы. Вы знаете, где сейчас Михельсон?

— Нет.

— На Кайманах.

Так и есть… Каймановы острова. Оффшор, рай для всяких дельцов, банков больше чем в Швейцарии. Британская территория.

— Так что вы нам здорово помешали, очень здорово помешали…

Извиняться было глупо…

— Господин Пикеринг, я приведу вам строку из Библии — путь же беззаконных как тьма, они не знают, обо что споткнутся. Подходит к нашей ситуации, не правда ли? Я слушаю.

— Михельсон был финансовым центром, они решили использовать его, чтобы дополнительно подставить нас. Те, кто этим занимался до нас — ничего не имели против этого, почему-то часть североамериканцев искренне считают британцев друзьями только потому, что мы говорим на одном языке. Известному вам лицу, ныне покойному — нужен был обогащенный уран, он добывался в Афганистане, но просто так украсть его было невозможно. В конце концов, это частное предприятие, там есть учет и контроль и за свой товар они в любом случае хотели получить деньги. Тем более — если этот товар шел в виде желтого кека[727] — а не таблеток окиси-закиси урана. Михельсон создал несколько компаний, одну в Швейцарии, три на Британских Виргинских островах, одну на Кайманах, опять-таки британских. Желтый кек закупался на несуществующий обогатительный комплекс в САСШ, на самом же деле он оказывался в Иране. Финансировал Михельсон, в его руках содержалось такое количество денежных потоков, грязных, чистых — что найти финансирование для любого, самого грязного предприятия ему не составляло никакого труда. Мы знали о том, что под прикрытием Атомстройэкспорта работает комплекс по обогащению урана до оружейного качества. У них не было возможности получить плутоний — но уран они обогащали. Кстати — если вы по-прежнему хотите найти вашу супругу — поищите ее как раз там, где находится город под названием Екатеринбург-1000…

— Спасибо, учту.

— Это разумный совет. Слишком часто мы сталкивались с ней, чтобы это было простым совпадением. Потом, когда произошли взрывы в Бендер-Аббасе, мы поняли, что лошадь понесла, и попытались перехватить вожжи. Теперь мы отчетливо понимаем, что британская разведка играет против нас, и ищем контактов с вами, чтобы получить дополнительную информацию.

— Пытать Михельсона было не самым лучшим решением.

— Предложите другое.

— Вам не известно, кто представляет здесь британские интересы? Спросите с этих людей, да пожестче.

— Они неприкасаемы.

— Тогда чем я могу вам помочь?

— Информацией — Пикеринг испытующе смотрел на меня — я уверен, что вы сказали не все, что знаете.

— Если это даже и так — пока у вас в стране есть неприкасаемые — это не поможет.

— Не умничайте, господин Воронцов! Как будто в вашей стране не так!?

— Не так. У нас есть грань, за которую ступить нельзя. Можно воровать, это преступление, если найдут — накажут. Но нельзя предавать — повесят. Что же касается информации — увы, все, что я знал — я сказал.

— Вы уверены?

— Черт возьми, да! Пошевелите немного мозгами, Пикеринг! Если бы у нас были концы, стал бы я обращаться к вам?! Мы просто тихо перехватили бы груз, подмели за собой и все. Не находите? Вместо этого я рискую жизнью, обращаясь к вам!

Пикеринг какое-то время молча думал.

— Это плохо… — наконец сказал он — очень плохо.

Судя по тону — поверил.

— Еще бы не плохо! Но мы можем еще кое-что сделать. Обычная полицейская работа, вдумчивая и внимательная — она должна дать результат. Условие только одно — чтобы никто нам не мешал.

28 августа 2002 года

Пустыня Кевир

Севернее Джандата

Все происходящее им порядком надоело. Казалось, что их бросили здесь, в этой гребаной соляной пустыне, где днем можно умереть от жары, а ночью — без свитера околеваешь от холода…

Они сидели здесь почти три недели, и все это время маялись от безделья. Несколько раз им сбрасывали с самолетов припасы — все ночью. Кроме припасов, сбросили и немного дополнительного снаряжения и вооружения. От него делать они пристреляли бесшумное оружие и ходили на охоту, несколько офицеров определили, где может быть вода, выкопали колодец, и теперь самостоятельно добывали воду. Получалось около десяти литров в день — не так много — но не так и мало. Сначала ее пропускали через самодельный фильтр, потом выпаривали в специальной самодельной установке, сделанной из полиэтиленовой пленки. Хоть с водой проблем особых и не было, но все равно было приятно знать, что если самолет не прилетит — какое-то количество воды у них все же будет.

Их не обнаружили, не пытались напасть, преследовать, уничтожить — только две ложные тревоги за все время, ни одна из них не закончилась перестрелкой. Они просто умирали от скуки в этой пустыни, и уже шутили, что ждать придется сорок лет, как евреям, которых по такой же пустыне водил Моисей.

Срочная радиопередача пришла рано утром, принимал ее лично подполковник Тихонов, дежуривший на рации. Сейчас, прием информации занимает одну тысячную долю секунды — именно такой продолжительности информационный пакет, в котором сжата необходимая информация, идет с вращающегося на околоземной орбите спутника на наземную антенну. Не надо и расшифровывать по таблице, на что раньше тоже уходило по нескольку часов. Принятая информация загружается в полевой ноутбук и расшифровывается автоматически, появляясь на экране в виде формализованного приказа. Подполковника, читавшего с ноутбука книгу, привлек внимание негромкий звуковой сигнал, он свернул книгу, прочел текст появившегося на экране приказа — и ощутил знакомое, покалывающее возбуждение. Как в самолете перед… цатым прыжком — до того, как ты напрыгаешь «…цать» прыжков — перед прыжком ты не чувствуешь ничего кроме страха.

Подполковник постучал по крыше машины, открылась дверь.

— Кто там?

— Я, господин подполковник — из машины вылез мгновенно проснувшийся Бес.

— Собирай офицеров.

— Государь принял решение об общем наступлении, господа…

Сказав это, подполковник Тихонов прервался, осмотрел офицеров. Кто-то привычно мрачен, кто-то наоборот улыбается. Голощапов, известный матершинник, сказал — давно, б…, пора.

Оно так, пора…

— Наша задача, господа — провести доразведку аэродромов Варамин и Карчак, захватить их, не допустить разрушения ВПП, а если она уже будет разрушена — сообщить в штаб операции. Мы должны обеспечить десантирование на эти аэродромы сорок четвертой десантно-штурмовой дивизии со всем их личным составом и всей их техникой. Вместе с десантниками прибудут вертолеты для нас и локальный штаб сил специальных операций. После выполнения задания первого этапа мы поступаем в распоряжение штаба. Вопросы?

— Нас же на заложников натаскивали?

— Приказ есть приказ. Вероятно, наверху что-то знают про заложников, чего не знаем мы. В любом случае приказ не обсуждается.

— Как захватывать? А если там танки?

— Танки — будем уничтожать. Но все — по сигналу.

— Авиация?

— По запросу. Но только после сигнала «общий». Определить цели мы должны сами, и никто нам не поможет, если мы вляпаемся с самого начала.

Никто и не ожидал иного. Все они не раз бывали «на холоде» и прекрасно осознавали свой статус — расходный материал. Если ты вляпался, выполняя приказ — сам выкручивайся, как можешь, помогут только в том случае, если это не ставит под угрозу основную операцию. Ставить же под угрозу вторжение ради того, чтобы помочь передовой группе — никто не будет.

Таковы правила.

— Правила огня?

— Свободный огонь. Все, кого вы видите, и кто не принадлежит к русской армии — противники. Но только тихо.

— Технические средства разведки?

— Разрешено все.

Это редко бывает, когда разрешено все. И, черт возьми, это приятно — действовать, когда все разрешено…

Подполковник Тихонов посмотрел на часы — он был старшим по званию и решения принимать — ему.

— Восемь часов на отдых, господа. Еще два — на сборы. Всем перекраситься под местных. Через десять часов господа — готовность. С нами Бог!

— С нами Бог, за нами Россия!

Первый раз Араб слышал, что эти слова, которые знает любой русский солдат — не проорали, а проговорили почти что шепотом.

Перекраска…

Спецназ очень редко действует в форме, он вообще вне закона, и жизнь спецназовца на поле боя не защищают никакие конвенции, любой спецназовец взятый в плен на поле боя может быть расстрелян на месте. Но ты попробуй, возьми…

А здесь, в этой обезумевшей стране расстрел на месте — почти что синоним милосердия.

Обувь. Обувь здесь, в отличие от не слишком богатых стран Африки, откровенно нищего Афганистана и бедной Индии не роскошь, здесь она есть у всех и вполне добротная. Это в Афганистане и Индии самая распространенная обувь — резиновые калоши. Поэтому — обувь можно оставить ту, которая есть — ботинки с массивной подошвой, в них есть стальные вставки, в них почти невозможно сломать голеностоп или вывихнуть ногу. Они достаточно легкие, чтобы в них можно было прошагать не один десяток километров, они не горят, даже если пройти по горящему бензину, в грунтозацепы подошвы ничего не набивается — но и подошва такая, что не поскользнешься. Короче говоря — это как раз те ботинки, которые нужны в данной ситуации.

Все остальное долой, в том числе трусы. Исламские экстремисты не носят трусов, потому что в Коране ничего не сказано про трусы[728] — значит и им трусы оставлять нельзя. Вряд ли на посту им прикажут снять штаны — но если ты маскируешься, то маскируйся до конца.

Прямо на голое тело — просторные черные штаны из прочной ткани наподобие парашютной. Штанины не европейские, закрывающие ноги чуть ли не до земли — а короткие, на резинке, примерно до середины голени. Почему-то приверженцы агрессивного ислама предпочитают именно такие штаны.

Рубашка… не черная, слишком много черного это перебор. Но и светлую тоже нельзя, тем более белую — не исключено, что придется действовать ночью. Поэтому рубашка будет темно-зеленая, не цвета ислама, а именно темно-зеленая, почти хаки.

Поверх этого безрукавка — здесь все носят безрукавки. Ее можно и черную.

На голову — чалму. Намотать чалму это целое искусство, значение имеет вид чалмы на голове, ее цвет и дополнительные повязки другого цвета. Он повязал чалму так, как это принято делать в северном и восточном Афганистане, там есть выходцы из Средней Азии и туда они принесли свою чалму. Чалма не белого цвета — а антрацитно-черного. Черную чалму надевают те, кто встал на путь джихада…

Можно надеть перчатки, велосипедные, кожаные, пошитые по специальному заказу, по мерке — но это будет слишком. Можно будет и потом надеть. Нельзя надевать и привычные стрелковые очки — у душманов не принято и это.

Теперь оружие. Старый АК с деревянным цевьем и прикладом, на нем — такой же старый подствольный гранатомет. Дульный тормоз-компенсатор нового образца, наподобие того, что надевают при стрельбе холостыми — а если его скрутить со ствола — то вместо него можно навернуть глушитель, который дожидается своего часа в вещах. Зато с прикладом надо поработать, здесь так не принято.

Подумав, Араб взял флакончик зеленой краски — настоящей, светло-зеленой, и выкрасил весь приклад, а цевье трогать не стал, чтобы к рукам не липло. Краска быстро высохла и поверх нее он прикрутил двумя небольшими шурупами небольшую медную табличку с шахадой, сделав оружие наподобие подарочного или наградного.

Ля иллахи илля Ляху Мухаммед расуль Аллах! — вот что было написано на медной табличке. Клич священного джихада.

Часы… часы он сдал, когда вылетал на задание, те были наградные. А эти — Casio G-shock, обычные для наемников, солдат удачи всех мастей, простые, прочные, не боящиеся самых жестоких ударов. Наверное, сойдет…

Разгрузка… той, которой обычно пользуется спецназ здесь не место. Придется пользоваться дешевой, самодельной из бурой брезентовой ткани, довольно примитивной — но в нее умещаются шесть магазинов и гранаты, впереди у нее ничего нет, и с ней можно ползти по земле. Еще четыре магазина и несколько патронов в пачках — в сумки, которые по бокам на поясе.

Пистолет… Пистолетов у него было сразу три… мало у кого из боевых офицеров было меньше. Привычный Браунинг в кобуре, еще один, короткий и с небольшим глушителем в специально удлиненном для таких целей кармане. Последний — совсем маленький — в специальную кобуру на безрукавке, сзади, на уровне шеи — пистолет этот оказывается под рукой ровно в тот момент, как ты выполняешь команду «Руки вверх!».

Ножи… один нож в ножнах в левый карман, еще один — под разгрузку, в пришитую там кобуру. Этот пойдет и как метательный.

Ну и по мелочи…. Гранаты, аптечка. Снаряжаясь, Араб подумал, что их можно «срисовать» хотя бы по аптечке. У моджахедов за редким исключением не бывает ни аптечек, ни санитаров, потому что им наплевать — жить им или умереть. О Аллах, даруй нам по своему выбору одно из двух, победу или шахаду! — одна из ду’а, коротких молитв муджахеддина. По их поверьям, павшие на пути джихада попадают в рай, а там лучше, чем на опостылевшей земле.

А вот мы — еще поживем… До самой смерти не помрем!

Все? Кажется — все…

Араб подошел к Тихонову, который раздумывал, как бы прикрепить к машине черный флаг с шахадой.

— Готов, господин подполковник! — доложил он.

— Красавец… — оценил подполковник с ударением на последний слог — как думаешь, если флаг в окно так вот высунуть и прижать стеклом, мешать не будет?

— Думаю, нормально…

— Тогда так и сделаем.

Отрезанные от мира в бесплодной пустыне, они возвращались в него, возвращались в мир, жутко изменившийся после взрывов в Бендер-Аббасе и в пустыне, юго-восточнее Каспия. Они возвращались, чтобы нести смерть в этот мир, в котором и так ее было более чем достаточно — но зло иначе было не победить. Зло невозможно победить добром, его можно победить только таким же злом…

Вопреки ожиданиям — дороги были переполнены…

Сотни тысяч, даже миллионы беженцев, в панике бегущих из страны, из зараженных областей юго-запада и северо-востока, толпы беженцев, которыми никто не занимается, потому что мысль всех одна — Джихад, священная война с неверными. Беженцы в основном гуртовались возле дорог, границы везде были перекрыты, и не таможнями, а фронтами. Кто мог — уходил в Афганистан — но и там уже создавали «завесу» — местные племена, совсем не обрадовавшиеся нашествию соседей грабили и убивали их, мужчин в основном расстреливали, а женщин и детей брали в рабство. В Афганистане тоже бушевал мятеж, анархия, мутное, кровавое варево выхлестывало во все стороны, банды боевиков прорывались в Индию. Неспокойно было в зоне племен, которая по соглашению Дюранда должна была вернуться к Афганистану в девяносто четвертом, но так и не вернулась — и даже британцам уже становилось понятно, что, посеяв ветер, они теперь пожинали бурю. Афганистан постоянно бомбили, воинские части Ее Величества перекрыли Хайберский проход, пытались взять под контроль пустыню и Пандшер, в них стреляли, в том числе и в спину. А здесь, на дорогах к Тегерану люди просто жили, сорванные безумием атомного маньяка с обжитых мест. Жили — и умирали…

По обе стороны дороги — какие-то палатки, автомобили, давно сожравшие последний бензин, тряпье, палатки из подручных материалов, просто навесы от солнца. Бегают дети, шум, вонь, загаженные испражнениями и гнильем придорожные канавы. Там же лежат расстрелянные — революционные гвардейцы не церемонятся.

Взгляды… Эти взгляды могли бы убивать, и так эти люди смотрели на них, воинов Аллаха, продвигавшихся под черным знаменем к эпицентру беды. Воины Аллаха чтобы убить неверных взорвали страну, сожгли ее атомным пламенем, уничтожили весь нехитрый быт, создававшийся этими людьми для себя, они сорвали их с насиженных мест и бросили умирать в пустыне. Вопреки устоявшемуся мнению — далеко не все готовы поддержать ислам, далеко не все готовы лишиться нажитого во имя торжества истинной веры — и именно это вызывает безудержную ненависть фанатиков, готовых положить на бесовский алтарь веры свои жизни и требующих от других того же…

Машины, на которых разъезжали боевики, отличались флагами — только не черными, а зелеными. Обычно это были большие, тяжелые машины, грузовики и самосвалы, не всегда военные, в кузовах которых стояли вооруженные до зубов люди, иногда эти люди стреляли в воздух. Была у боевиков и бронетехника, но не так много. Спецназовцы знали, что до сих пор держался крупнейший, узловой аэропорт региона, как военная, так и гражданская авиационная база — база Мехрабад, хотя потери там составляли до девяноста процентов первоначальной численности личного состава. Тем не менее — Мехрабад, поддерживаемый с воздуха налетами бомбардировщиков и штурмовиков держался, удалось наладить доставку туда боеприпасов, подкреплений и даже боевой техники. А вот база в Бушере была частично эвакуирована, потому что рядом было море, и держать объект почему-то сочли нецелесообразным. В поддержке эвакуации участвовал линкор Александр Первый, его шестнадцатидюймовые орудия главного калибра буквально смешали с землей осаждавших. На берегу остался только небольшой плацдарм, который успели подготовить в инженерном отношении — его держали для обеспечения будущей высадки.

Тем не менее — Тихонов, да и Араб тоже, ехавшие в головной машине начали ощущать беспокойство. Флагов с шахадой почти не было — только зеленые, с надписью «Аллах Акбар, Махди Рахбар», Аллах велик, Махди вождь. Это были шииты, а они были «суннитами», многие говорили не на фарси, а на арабском. Они вполне могли сойти за воинов джихада из Афганистана, тем более что в русском спецназе специалистов по Афганистану тоже хватало, «легенда» прошла бы. Но в любой момент их могли остановить, мог начаться религиозный спор — а здесь такие споры обычно оканчиваются стрельбой.

Накаркали! Две машины — бортовая и самосвал перегораживали дорогу, чуть в стороне стоял расстрелянный и обгоревший пикап, видимо пытался прорваться на скорости, и их покосили из пулеметов. Пулеметы здесь тоже были, Араб насчитал целых четыре. И как назло один из боевиков вышел на дорогу, за неимением жезла махнул автоматом, приказывая остановиться.

Араб, сидевший за рулем, положил руку на рычаг коробки передач.

— Спокойно… — сквозь зубы процедил Тихонов — останавливайся, мотор не глуши. Подъезжай ближе к грузовикам.

Боевик, держа руки на автомате, неспешно шел к ним. Араб видел, что по крайней мере двое из троих пулеметчиков целятся в них, третий, кажется, обкурился и ему все до лампочки.

Тихонов опустил стекло. Едва слышно щелкнул замок водительской дверцы.

— Салам… — подойдя, поздоровался боевик.

— Ассаляму алейкум уа РахматуЛлаху уа Баракятуху! — поздоровался полным приветствием подполковник Тихонов — разве не сказал Пророк, саллаЛлаху `аляйхи ва саллям: Приветствуй своего брата всякий раз как встретишь его и воистину, в день Суда ты не окажешься среди потерпевших ущерб? Или тебя не пугает сказанное?

Боевик мрачно и подозрительно смотрел на неизвестного. Его звали Вахид, он был темен и груб, мало чего знал, кроме того, что ему преподали в медресе. Он был шиитом, и ему говорили, что сунниты его враги, потому что они подло убили Али, четвертого имама, да пребудет он по правую руку от Аллаха. Содеянное заслуживает расстрела. Но он знал так же и то, что нельзя убивать тех, кто идет по пути Джихада, потому что это — страшный харам, и за это с него могут снять живьем кожу, или повесить — и он умрет страшной, позорной смертью, никогда не попав в высшее общество.

— Я плохо понимаю твой язык, брат… — сказал Вахид — ты говоришь на языке арабов, а я почти не знаю его, ведь я из персов.

Сказанное имело свою подоплеку и весьма серьезную. Персы были не такими как арабы, они считали себя нацией более высокого уровня, чем арабы, они считали себя потомками ариев — и не случайно, именно на территории современной Персии творил Заратустра. Сказав такое, Вахид тонко оскорбил человека, который даже не пожелал выйти из машины, и у которого на голове была черная чалма, подвязанная повязкой с арабскими письменами.

— Аллах поможет нам понять друг друга, ведь мы братья в Джихаде, и пока не повержен последний из неверных, пока на земле существует ширк, пока все народы не слились в совершенстве таухида[729] — какое может быть между нами непонимание? Что же касается твоих слов, о том, что ты перс, а я араб — признаюсь, мне неприятно слышать их, ведь мы оба сражаемся на пути Аллаха, и встретимся в раю, когда он дарует нам шахаду. Разве не пала Великая Османская Империя от фитны национализма, разве смогли бы русисты поработить мою землю, да и твою тоже, будь между нашими отцами единство? Но нет, сам шайтан пожаловал к моему отцу и сказал «Зачем тебе турки и их власть и их Халиф? когда у вашего народа есть свои валии, амиры и вилаяты, к вашему народу пришёл Мухаммад, вы завоевали турков, а сейчас они правят среди вас». А к туркам пришел такой же шайтан и сказал: «Зачем вам арабы, вы турки, у вас есть свой Халиф, Султан, власть, вы лучше, чем они, отделитесь от них, ведь вы не нуждаетесь в них, а они нуждаются в вас». Посетил шайтан и твоего отца, потому что он скор на злые дела, и не зря мы прибегаем к Всевышнему от его козней и злых наущений. И сказал шайтан «вы персы, у вас есть своя земля и свой шах, вы верите не так как арабы и турки, зачем вам проливать за них кровь, живите и верьте в своей вере, а о братьях забудьте». Но разве не сказано Посланником: «Не наш человек тот, кто призывает к асабийе[730], не наш человек тот, кто сражается ради асабийа и не наш человек тот, кто проявляет гнев из-за асабийи». Воистину слова эти верны, ибо сказаны самим Пророком, а переданы Муслимом, да пребудет он по правую руку его, и вправе ли мы ставить переданное Пророком под сомнение? Аллах тяжко покарал наших отцов за их раздоры и асабию, позволив безбожникам взять над ними верх, и осквернить Два Святых Места, разве вправе мы сомневаться, что это произошло по воле Аллаха, ведь Аллах над всякой вещью мощен, а за ширк и поклонение тагутам, в которое впали наши отцы — мучительное наказание. Может ли быть наказание мучительнее, чем пребывать под пятой кяффиров, смотреть как они оскверняют своим присутствием Два Святых Места, как они делают безбожниками наших детей, поклоняться тагуту и принимать его суд. Вы восстали и убили тагута, а мы пришли на твою землю, чтобы искупить грех наших отцов, и помочь вам сбросить с плеч камень ширка и безбожной тирании, и мы рассчитываем на то, что как только на многострадальной персидской земле установится таухид, вы придете на нашу землю, и поможете освободить ее от кяффиров, во имя Аллаха. Разве имеет значение то, что ты перс, а я араб на пути джихада? И разве ты не знаешь о том, что Пророк сказал, а Муслим передал следующее: «Если кто-либо придет к вам, тогда как ваше дело будет единым, вокруг одного человека, и он пожелает вас расколоть и разделить ваш джама’ат, то отрубите ему голову!»[731]? Имам ан-Науауи, да пребудет с ним милость Аллаха, сказал: «В этом хадисе повеление убить того, кто вышел против правителя и желает разделить мусульман, и если он после предостережения не прекращает, то следует его убить»[732]. А Имам ас-Сан’ани, да пребудет с ним милость Аллаха, сказал: «Эти слова указывают на то, что того, кто вышел против правителя, вокруг которого собрались мусульмане, дозволено убить, для избавления от вреда рабов Аллаха»[733].

Вахид скосил глаза, и увидел, что один из муджахеддинов, сидящий на заднем сидении большой русской машины, держит пулемет так, что его дуло смотрит прямо в живот Вахида. Он видел, как из пулеметов расстреляли инженеров, строивших оросительные каналы — и совсем не желал оказаться на их месте. Тем более что намек, который последними словами дал командир муджахеддинов был более чем ясен — того, кто вносит раскол и смуту в ряды муджахеддинов дозволяется убить.

— Я вовсе не хотел вносить раскол между теми, кто идет по прямому пути — миролюбиво сказал Вахид — скажи мне, кто ты и куда едешь?

— Меня зовут амир Аслан, а среди моих людей есть люди, пришедшие из многострадальной Индии, с гор Афганистана, из пустынь Туркестана и из угнетаемого русистами Междуречья. Мне все равно, откуда они пришли, я принимаю всех, кто сведущ в военном искусстве и желает спастись на Страшном суде. Что же касается того, куда мы следуем — мы следуем туда, где находятся русисты, чтобы вступить в бой с ними ради одного из двух, победы или шахады. Признаться, и тебе стоило бы воевать с русистами и прочими кяффирами, а не стоять здесь и не допрашивать брата своего, подозревая в нем дурные намерения.

Вахид решил с ними не связываться — тем более, что арабских муджахеддинов было не меньше сорока человек.

— Аллах, да укрепит твои стопы на пути твоем — пожелал Вахид, отпуская дверь машины.

— Крепко держитесь за вервь Аллаха все вместе и не распадайтесь. Помните о милости, которую Аллах оказал вам, когда вы были врагами, а Он сплотил ваши сердца, и по Его милости вы стали братьями. Вы были на краю огненной пропасти, и Он спас вас от нее. Так Аллах разъясняет вам свои знамения, — быть может, вы последуете прямым путем[734], — ответил фразой из Корана подполковник Тихонов.

Группа продолжила движение.

Аэропорт Варамин

Вечер

Аэропорт Варамин был занят боевиками одним из первых, потому что здесь стоял запасной самолет шахиншаха — четырехдвигательный германский Юнкерс, вроде как военно-транспортный, но с VIP-салоном. Захватив аэропорт, боевики расстреляли диспетчеров и немногочисленный персонал — тех, кто не успел разбежаться, а потом от избытка чувств открыли огонь по ни в чем не повинной крылатой машине, вымещая на ней всю свою злобу. Сейчас самолет стоял в особом ангаре, он не загорелся — но пострадал изрядно и требовал серьезного ремонта.

После этого началась вакханалия грабежа — больше ни на что у боевиков не хватило ума. Вскрыв все, что только можно вскрыть — а аэропорт использовался в основном для срочных грузовых перевозок по воздуху — они взяли то немногое, что им показалось ценным, а все остальное подожгли. Ценное они стащили в небольшое здание аэровокзала, создав там своего рода штаб-склад награбленного, туда же стащили все компьютеры с вырванными проводами и прочую технику. Разгромили оборудование в диспетчерской вышке (на их беду она стояла отдельно). Они нашли туалет — но тот был со смывом, и они так и не научились им пользоваться. Когда начало переваливаться через край — они начали испражняться на пол в туалете, а когда там не стало хватать места — они стали гадить и в других комнатах…

Иногда ученые задаются вопросом — какая форма правления лучше для страны? По этому поводу разгораются жаркие дебаты, эмоции перехлестывают через край, пишутся статьи в газеты. Почему-то принято думать, что самая лучшая форма правления для страны — демократия. Демос кратос — правление народа, по-гречески. Почему-то когда люди говорят про демократию и про ее исторические корни — они забывают, что в той же Древней Греции избирательными правами пользовались, по разным оценкам от одного процента населения до десяти. То есть это никак нельзя называть властью большинства — это власть меньшинства или даже абсолютного меньшинства. Просто правитель здесь получался не единоличный — царь, король, шах — а коллективный, маленький правящий класс, и, наверное, это было правильно. Видимо, древние греки понимали, что правление исходя из воли народа, приводит к большой беде. Очень большой беде…

На часах — если это можно было так назвать — стоял молодой часовой по имени Муртаза, ему было всего девятнадцать лет. Он был из Тегерана… верней не из Тегерана, а из Захедана, персидского захолустья. Так получилось, что строящейся персидской промышленности нужны были рабочие руки, нужны были рабочие руки на простые, тяжелые работы типа рытья оросительных каналов. Причем, зарплатой привлечь людей было нельзя — в Персии люди были очень не мобильны, привязаны к родным местам. Шахиншах никогда не отличался деликатностью в решении подобных проблем — молодых людей просто отнимали из семей, перебрасывали в столицу, где были ремесленные училища или просто — направляли на работы. Платили минимум — но предоставляли для жилья что-то типа казарм и кормили. Не так, кстати, плохо кормили, в том числе мясными блюдами, которых в нищем Захедане многие только по праздникам и видывали.

Вот в этой среде — оторванных от дома, брошенных в совершенно непонятную и чуждую им, враждебную среду молодых людей — и находили себе богатый улов ловцы человеческих душ, посланные Махди. Тем более что они владели некоторыми запрещенными психотехниками, гипнозом, а молодые люди были в массе своей очень религиозны, потому что окраины любой страны всегда богобоязненнее центра. Мастера, сами вышедшие из таких же слоев жестоко смеялись и издевались над пацанами, потому что нет более жестокого хозяина, чем бывший раб, а на Востоке жестокость — вообще изощренна и безгранична. А посланцы Махди объясняли, что как только Махди выйдет из сокрытия — все будет общим, и все будут молиться Аллаху, и никто не посмеет надсмехаться и издеваться над братьями своими. Когда началось — а началось без них, это был успешно завершившийся, но очень тщательно подготовленный военный заговор — они тоже выступили. Им дали оружие, они столкнули в оросительные каналы и перебили всех мастеров и инженеров, пусть среди инженеров были и русские, и инженеры были большей частью не такими, как мастера, они были образованными и не унижали их. Просто в пацанах, за время их пребывания вне семьи взрастили одновременно и коллективизм, потому что работу надо делать вместе, они трудились каждый день, и становились единым организмом — а заодно и ненависть. Ненависть ко всему, что выше их, ненависть к тому, чему их не научили, к тому, что они не могут освоить. Вот этим пацанам, необразованным, темным и страшным в своей тупой злобе дали оружие и сказали — можно! И они пошли убивать.

Их нельзя осуждать. Нельзя осуждать собаку, которая не прошла курс дрессировки, не послушалась хозяина и кого-то укусила. Нельзя осуждать пацанов, оторванных от семьи, которых ничему не научили, даже не попытались дать какого-то образования — а просто бросили их работать подобно рабам. Стоит ли осуждать их за то, что они ворвались в город Тегеран, довольно европеизированный, и принялись… даже не грабить, больше поджигать. Они строили водоводы, канализацию и оросительные каналы для жителей этого города, и получалось, что жители этого города эксплуатировали их. А теперь им дали оружие и волю, и они убивали жителей этого города по праву сильного и вооруженного, и уничтожали все, что не могли понять, и что могли использовать потом против них. Именно они приняли основной удар окруженных в городе частей Гвардии Бессмертных и погибали, но убивали их, отдавая за гвардейца по пять, десять, даже двадцать своих жизней. Они поверили Махди, и Махди не солгал — он вернул им свободу и страну, в которой они жили. Теперь Махди сказал, что на севере и западе лежат богатейшие земли, и если они пойдут туда — эти земли покорятся им.

Они не знали ничего про русских, про то, что русские сильны, и русские не привыкли отступать. Махди это знал, и планировал использовать их как таран, бросив потом на обессиленных русских перешедшие на его сторону полицейские и жандармские части, нанося при необходимости и ядерные удары по обороняющимся. Махди лгал — но он лгал умело, искусно — и ему верили…

Муртаза с автоматом, из которого он знал только один вид огня — длинными очередями — стоял у башни диспетчерского центра в наказание — что-то не понравилось эмиру, и он отправил его сюда, стоять всю ночь. Он был таким же как и все, ничем не отличался, он даже не знал, почему вместо того чтобы воевать они стоят здесь, он знал только то, что все неверные враги и их надо убивать. Вот и все…

Но те, кто выступил ему навстречу из темноты, не были неверными.

Этих двоих — они шли от ангаров — он заметил тогда, когда они пошло совсем близко, потому что одежда на них была черной. Это была одежда мусульман, он видел такую. На каждом из спокойно идущих к нему — они не бежали, не пытались на него напасть — людей была черная чалма. У одного из них за спиной видела длинная винтовка.

— Аллаху Акбар! — крикнул один из них, когда Муртаза задергался, попытался взять на изготовку автомат.

Красная точка замерла на лбу молодого боевика.

— Кто вы?

Почти неслышно хлопнул выстрел.

— Йархамукя-Ллаху[735]… — сказал Бес.

Двое спецназовцев моментально оказались у двери диспетчерского центра, Бес схватил сползшего по стене боевика за ноги и потащил в темноту. Араб страховал его.

— Чисто!

— Чисто! — отозвался Араб.

Серьезного сопротивления не ожидалось — на закате поле облетел небольшой беспилотник, размером с птицу, и спецназовцы выяснили, что противник на сей раз им попался совершенно несведущий в военном искусстве, просто вооруженная банда грабителей и мародеров. Бандиты ничего не знали о том, что надо выставлять посты, что надо проводить периодические переклички и проверки постов, что надо, чтобы посты страховали друг друга. Увы, они выяснили и то, что ВПП заминирована…

Араб, соблюдая осторожность, повернул ручку двери и открыл ее, Бес вскинул пистолет-пулемет ПП-71К[736] с глушителем и лазерным прицелом, красная точка прицела побежала по загаженным стенам. Оба они опасались растяжки — но ее не было.

— Двигаемся!

Прикрывая друг друга, они двинулись по винтовой лестнице, не успели дойти до половины — как сверху послышался топот шагов. Бес поднял один палец.

Сверху спускался еще один боевик, по пояс голый, с длинной бородой, лет сорока — но с короткоствольным автоматом. Увидев в темноте двоих, но, заметив, что на них чалмы он промедлил долю секунды… но потом все же понял.

— Аллах Акбар!

Пуля бросила боевика на ступени, он тяжело упал на ступени лестницы как подрубленное лесорубом дерево и замер.

Воистину Акбар…

Больше сопротивления не было. Дверь в диспетчерский зал была распахнута — видимо боевик очень торопился. В самом зале — засохшая кровь на полу, разбитые стекла, гильзы, разбитые видимо прикладами мониторы. Посреди всего этого сюром смотрелась большая, неизвестно откуда взявшаяся кровать — двуспалка. Омерзительно воняло…

— Чисто.

— Один-одиннадцать, задачу выполнил, потерь не имею. У противника минус два — доложил по рации Бес.

— Один-одиннадцать принято. Вопрос, вы на позиции? — отозвалась рация.

— Положительно, позицию занял — отозвался Бес.

— Принял, один-одиннадцать начинайте работать. Группы пойдут по вашему сигналу.

— Так точно.

Араб снял с плеча старую, добротно сделанную СВД с устаревшим ТГП-В на стволе и ночным прицелом, подошел к разбитому остеклению, осмотрелся. Задача захвата диспетчерской вышки была приоритетной, потому что она господствовала над местностью, с нее можно было вести обстрел больше, чем на двести градусов, простреливать все поле. Он должен был максимально облегчить задачу тем, кто пойдет за ним, выбить, прежде всего, расчеты группового оружия, самые опасные. Они видели две скорострельные зенитки, способные «работать» и по наземным целям и три расчета крупнокалиберных пулеметов. Со своей позиции он мог подавить обе зенитки и два пулемета и намеревался именно этим сейчас и заняться.

Бес тем временем обеспечил тыл — поставил растяжку на лестнице, да не простую, а хитрую с двумя гранатами, потом перевернул кровать и завалил ею дверь, чтобы никто неожиданно не вошел. Потом он нашел место — и привязал там длинный, способный выдержать триста килограммов нагрузки канат со стальным сердечником. Это их запасной выход, если их прижмут — а лестница сюда ведет единственная — то они выбросят канат в окно и спустятся по нему.

После этого, Бес достал из рюкзака прибор наблюдения, представлявший собой ночной прицел с лазерным дальномером и четырехкратной увеличивающей насадкой. Араб уже прошелся по кругу, отпихивая осколки стекла и гильзы и осторожно вынимая остатки остекления из рам, чтобы не мешали.

— Все…

— Давай справа.

— Почему справа?

— Потому что не слева…

Типичное препирательство перед началом — чтобы немного сбросить напряжение.

Бес положил довольно массивную наблюдательную систему на остаток рамы, сам встал на колено. Араб пристроился рядом. Мир, состоящий из разных оттенков черного и серого, исчез, залитый зеленым светом…

Зенитка располагалась там же, где они ее и видели — на позиции, обнесенная мешками с песком и неизвестно откуда взявшимися валунами.

Электронно-оптический преобразователь чуть искажал картинку, а увеличивающая насадка это искажение увеличивала. Зеленую муть на мгновение прорезала яркая линия лазера — и тут же погасла…

— Зенитная установка. Стволами на север. Наблюдаю одного, курит. Дальность шестьсот десять. Других членов расчета не наблюдаю…

Араб скрипнул зубами. Так стрелять нельзя.

— Оставим. Дальше.

Оба они перешли на новую позицию, словно танцуя какой-то сложный танец.

— Две цели. Первая — дальность семьсот, ДШК. Два члена расчета. Спят, наблюдаю обоих. Вторая — идущий человек, дальность пятьсот… семнадцать.

— Человек. Наведи.

— Дальность пятьсот двадцать. Четыре деления влево от ДШК.

— Вижу.

Винтовка лязгнула — именно так, лязг сработавшей системы перезарядки был слышнее, чем звук подавленного глушителем выстрела. Человек, шедший к пулемету, вместо очередного шага упал с размаху вперед и больше не шевелился.

— Есть. Цель ДШК, левее две цели, спят.

— Вижу.

Винтовка лязгнула.

— Есть. Второй зашевелился.

Винтовка снова лязгнула.

— Есть. Не двигается. Больше целей нет.

Перешли к следующему сектору.

— Цель — ДШК, два члена расчета. Две цели, стоят. Семьсот.

Это был не ДШК — скорее зенитная установка на базе ДШК.

— Засек. Делаю.

— Подстраховать?

На всякий случай у Беса кроме личного оружия был и автомат — с глушителем ТГП-А и ночным прицелом, правда, без увеличивающей насадки.

— Нет. Наблюдай.

Винтовка лязгнула — раз, второй, третий, четвертый…

— Двое упали. Третий на сидении наводчика левее!

— Вижу…

Винтовка снова лязгнула — дважды. Боевик на сидении наводчика был первым, кто понял, что происходит что-то не то, но выстрелить он не успел, хотя надо то было — давануть на педаль спуска и все.

— Все цели сектора поражены. Целей нет.

Переместились к соседнему.

— Автомобиль АМО, в кузове зенитная установка. Расчет не наблюдаю… Триста одиннадцать, у ангаров.

Араб выругался. Обе ЗУ, получается — живы.

— Выйди на связь. Пусть они берут эту установку. Мы ее сделать не можем.

По установленным правилам снайпер сам никогда не сидел на связи, чтобы не отвлекаться. Если снайпер отвлекается на радиообмен — задача, скорее всего, выполнена не будет.

Бес вышел на связь.

— Один-одиннадцать. Подавили пулеметы два и три. Золушки[737] подавить не можем, не видим расчеты. Предлагаем взять установку два, она мобильная.

— Мы прикроем… — негромко подсказал Араб.

— Главный, мы прикроем группы захвата, как понял.

— Вас понял — Тихонов оценил ситуацию, и понял, что как бы дальше не складывались события — неповрежденная ЗУ на автомобильном шасси им может сильно пригодится — дайте нам десять минут и прикрывайте.

— Вас понял…

Араб примерно прикинул ситуацию.

— Берись за автомат, прикрой штурмовую группу. Я возьму на себя ЗУ, сниму их, когда они засуетятся.

— Один?

— Один. Справлюсь. Исполняй.

Бес начал готовить автомат. Араб сменил магазин в винтовке, аккуратно убрал порожний — пара патронов там все-таки осталась.

Тот, кто живет по законам беспредела — тот и сам может в любой момент стать жертвой беспредела. Революции не делаются в белых перчатках. А контрреволюции — тем более.

В зеленой мути прицела мелькнули тени, кто-то вскочил в кузов, где ждала своей минуты зенитная установка, кто-то открыл дверь машины. Ни звука, ни крика, ни выстрела — кто был в машине, умер от ножа. Не самая худшая смерть для муджахеддина, каждый из них говорит, что победа и шахада для них равны. Значит — и в этой стычке каждый получил то, что хотел, экстремисты шахаду, русские — целую, неповрежденную пулями зенитную установку.

Кого-то выбросили на бетонку из кабины, заработал двигатель. Темные тени бежали по бетонке.

Машина тронулась с места, покатилась от ангаров…

Араб выстрелил, целясь по какому-то ящику, пуля громко ударила по нему — и над бруствером из мешков с песком появилась голова ничего не понимающего моджахеда. Араб нажал на спуск второй раз, а потом и третий. Брызнуло, голова разлетелась…

Еще один муджахеддин решил, что дело плохо и с низкого старта рванул удирать — первый выстрел Араб смазал, второй перевернул моджахеда, он покатился по земле и затих. Араб на всякий случай выстрелил еще раз.

Экстремисты, сидевшие у третьего и последнего пулемета, увидели едущую в их сторону машину — но эту машину они видели, и раньше это была их машина, и они не задали себе вопроса, а кто-то и с чего решил ездить по бетонке ночью. Не доезжая до них, машина резко развернулась — и два ствола зенитной установки, способной делать несколько выстрелов в секунду глянули на моджахедов…

Аллах Акбар!

Позиция третьего пулемета разлетелась в огненных брызгах…

Два человека упали на колено напротив основного здания аэропорта, где были сконцентрированы боевики, многие из которых сейчас спали. У каждого на плече был спаренный огнемет Шмель весом двадцать два килограмма.

— Бойся!

Шаровые молнии одна за другой ударили в здание, до которого было метров восемьдесят — и оно взорвалось пламенем изнутри. Выжить в аду, где температура две тысячи градусов в эпицентре невозможно — никто не пошел проверять, если живые. Живых после Шмеля не бывает.

Аллах Акбар!

Пост на въезде в аэропорт был уничтожен точным выстрелом Шмеля, после чего несколько автомобилей, подержанных внедорожников русского и германского производства въехали на территорию аэропорта. Над головным, почти невидимый ночью, развевался на ветру флаг Джихада — шахада…

— Господин подполковник, территория аэропорта зачищена, сопротивление противника подавлено. Потерь нет.

Подполковник Тихонов на мгновение включил подсветку в часах. На полчаса дольше, чем он рассчитывал.

— Диспетчерская в каком состоянии?

— Разгромлена. Как Мамай прошел.

— Приступайте к разминированию. На полосе выложить дорожку из ХИС для самолетов, после того как закончите разминирование. Вы назначаетесь командиром группы охраны, приказываю обеспечить периметр, не допустить подхода сюда новых сил боевиков.

— Есть!

— Всем, кто свободен — ищите тягачи. Нужно столкнуть неисправную технику и самолеты с площадок. Приступаем!

Через полчаса небо на севере уже полыхало — над Тегераном шел бой, оборона ПВО пыталась противостоять массированному налету. Русские избрали опасную, но действенную тактику — группы спецназа вырезали передовые посты ВНОС и оседлали перевалы Эльбурса. После чего русские штурмовики и бомбардировщики над Каспием переходили на сверхзвуковой полет и как ангелы ада, вырывались в воздушное пространство Тегерана, мгновенно нанося удары. Заранее обнаружить их не могли, потому что мешал Эльбурс — а когда самолеты отбомбились — сбивать их было уже поздно.

В ту же ночь, три эскадрильи стратегических бомбардировщиков и столько же — штурмовиков — обрушили сокрушительный удар на пограничную зону Персии и часть Междуречья, захваченные боевиками Махди, за одну ночь высыпав на их головы несколько тысяч тонн бомбового груза. На шестом шоссе — Багдад-Басра, ставшем рокадном[738], крупная группировка Русской армии, включавшая в себя до полутора тысяч единиц бронетехники, ждала приказа об общем наступлении. Полки штурмовой авиации, базирующиеся на севере Междуречья и восемь самолетов Громовержец — готовы были их поддержать с воздуха, добивая уцелевших боевиков. Одновременно с самолетами — действовала артиллерия. Специально для этого — в Междуречье доставили шести и восьмидюймовые прицепные гаубицы — непосредственно поддерживать огнем наступающие войска они не могли, но если их поставить на стационарные позиции, да еще вдоль железной дороги на Басру, по которой можно боеприпасы подвозить…

Темно-серый самолет, не зажигая огней и ориентируясь исключительно на цепочку химических источников света, выложенную по обеим сторонам только что разминированной полосы, тяжело плюхнулся на бетон, двигатели взревели на реверс, поднимая тучи пыли. У самого конца ВПП его ждала машина, в кузове которой стоял солдат, держащий в руках две палочки, светящиеся мутно-желтым светом. Солдат помахал палочками, приглашая следовать за ним — и темно-серый гигант послушно последовал за ним.

У здания аэропорта, где что-то еще тлело — самолет остановился, постоял немного — потом дрогнула, пошла вниз хвостовая аппарель. В едва освещенном десантном отсеке самолета, способном вместить железнодорожный вагон — ждала своего часа самоходная саперная гаубица, с шестидюймовым главным калибром.

На полосу садился второй самолет…

27 августа 2002 года

Вашингтон, округ Колумбия

Мотель у окружной дороги

Последней — всегда умирает надежда.

По всей стране был активирован комплекс мероприятий по «красному» плану — угроза нападения с использованием оружия массового поражения. Это означало, прежде всего, контроль портов и грузовых терминалов, задействование Национальной гвардии, которая подчинялась не федеральному центру, а правительствам штатов и ими же активировалась. Мало кому известно, что в САСШ есть негласная организация волонтеров, прежде всего из полицейских и военных кругов, они постоянно носят при себе счетчики Гейгера в надежде обнаружить заметные отклонения уровня радиоактивности. Сейчас счетчики Гейгера стали раздавать и простым полицейским, наскоро обучая ими пользоваться. Судя по тому, как все это делалось — несмотря на огромные истраченные деньги нормального плана гражданской обороны в стране не было.

Близкая дружба с военными помогла раздобыть нам несколько ударных беспилотных летательных аппаратов MQ-1 Predator, действующих с базы ВВС САСШ Эндрюс и два вертолета Боинг МН-47, в каждом из которых ждала своего выхода на сцену специальная группа Министерства энергетики САСШ. Именно этим группам предстоит иметь дело с террористами и ядерным устройством, если нам удастся локализовать его местонахождение. Что же касается нас — то мы, разбившись на группы по два человека, ждали своего часа, две группы в Нью-Йорке и две — в Вашингтоне. Такой была последняя линия обороны Североамериканских соединенных штатов от ядерной террористической угрозы.

Хотите, скажу, в кого нам пришлось переодеться? Будете смеяться — в байкеров.

Байки мы взяли напрокат, большие, массивные чопперы — так называют машины с двухцилиндровыми двигателями буквой V и очень удобным кожаным сидением — мне достался старый добрый Харлей-Дэвидсон, а вот моему напарнику на сегодня, бывшему полицейскому из Вашингтона Мантино — приглянулся более дорогой Индиан[739]. Одежду мы купили — жаркую, но удобную, под ней легко прятать оружие. Байкеры носят сапоги наподобие ковбойских, джинсы из очень плотной ткани, иногда с кожаными вставками и кожаные куртки, часто расписанные и проклепанные стальными заклепками. Еще они носят неопрятные бороды, но бород у нас не было и отращивать их времени тоже не было, поэтому мы купили шлемы с глухим забралом и разноцветные платки-шемахи, которые надо повязывать, закрывая лицо до глаз, как пираты и бандиты. Купили по «цепуре» — это такая цель, в России подобной привязывают быков, а здесь ее байкеры носят на шее в качестве украшения, а когда надо — используют как кастет. Татуировок у нас тоже не было — но в этом нам помогли переводные картинки. Знаете, приклеиваешь такую к коже, ждешь полчаса — и у тебя на коже татуировка, почти как настоящая, которая будет держаться несколько суток. Напоследок мы купили пива, жидкого и слишком крепкого, да еще и пастеризованного, типично американского пива.

Оружие у моего напарника уже было, я же обзавелся нелегальным, выдать легальное оружие возможному агенту иностранной державы — никто не взял на себя такую смелость, а выходить на дежурство без оружия нельзя, и в этом мой новый напарник меня поддержал. Получилось, что мой напарник показал мне, куда надо сходить и к кому обратиться — а я сходил и стал обладателем полупластикового Смит-Вессона и Моссберга-500 с пистолетной рукоятью и магазином на пять патронов — такие имеются у каждого второго байкера, если не удастся раздобыть что-то покруче. Напарник мой вооружен был примерно так же — только вместо Кольта — австро-венгерский Штайр, а вместо Моссберга — Итака-37. Такие ружья очень удобно прятать в седельные сумы, которые имеются у «чопперов».

Итак, мы сидели около одной из «байкерских» забегаловок, рядом с которым был знак «Парковка только для мотоциклов американского производства. Все остальные будут разбиты.», жарились на солнышке, и слушали «плейеры».. Вместо Джима Хендрикса — в наушниках была оперативная обстановка. На другом конце города где-то на такой же байкерской стоянке жарились Марианна Эрнандес, оперативный сотрудник СРС и Дункан Тигер (он так и не сказал нам, имя это у него такое или оперативный псевдоним), офицер какой-то армейской спецгруппы. Компания, кстати подобралась очень представительная — русский шпион, вашингтонский полицейский, военный из спецгруппы и североамериканская шпионка. Или разведчица… наверное все же разведчица, она в своей стране, а я в чужой, значит я шпион, а она разведчица. Правильно говорят, что САСШ — это перекресток миров и кого тут только не встретишь.

Расположенный на базе Эндрюс штаб держал в воздухе два беспилотника — один из них контролировал обстановку в городе, второй — вел совершенно незаконную слежку за неким Барди Лотфменом, сорока семи лет, партнером в «Ройсевич и Лофтмен», крупной адвокатской и лоббистской компании. Недалеко от здания, где держал свою контору этот британский нелегал, АТОГ сняли офис и установили мощную видеокамеру, двадцать четыре часа в сутки снимающую всех, кто по каким-либо делам посещает «Ройсевич и Лофтмен». Чтобы потом все это не обернулось против нас же — по документам эту контору и эту видеокамеру пристегнули к одному из расследований RICO[740], полеты же беспилотника никак в документах не указывались, а армейцы показывали это как тренировочные полеты.

Связь с нами поддерживать было сложно, потому как мы находились не в помещении с Интернетом, а на мотоциклах — но все же можно. Каждому из нас выдали портативное устройство связи Blackberry, оно могло работать как обычный сотовый телефон, можно было принимать и отправлять короткие текстовые сообщения, в том числе зашифрованные и еще нам присылали на него картинки с беспилотника и с камеры напротив «Ройсевич и Лофтмен». Пока ничего интересного не было — и нам оставалось поджариваться на солнышке и думать невеселые думы. Утром, я купил бутылку пива, отлил из нее половину, а недопитую поставил рядом с откинутой подножкой мотоцикла — мол, недопил и поставил. Сейчас мне так хотелось пить, что я раздумывал о том, не допить ли мне остаток…

Откуда я умею водить мотоцикл? А в России мало кто не умеет, права то на него дают с четырнадцати лет, а на авто с восемнадцати. Весь мой опыт ограничивался легкими мотоциклами — но для управления мотоциклом нужно только уметь отщелкивать передачи ногой и нажимать на ручку газа на руле рукой, а и то и другое я умел. Харлей я опробовал, мотоцикл очень удобный, с тяговитым движком, правда в повороты заваливается не очень то охотно, но с его весом…

Ага, сообщение пришло.

Я уже изжарилась до хрустящей корочки и получила немало непристойных предложений. Какого хрена мы тут делаем?

Что бы такое написать… остроумное. Как это говорят байкеры… помня о том, что в легенду надо вживаться, я купил еще и краткий справочник байкерского слэнга и прочитал его на досуге. Забавные там есть словечки.

Не трави, чувиха, все будет путем. Закрой глаза и думай о Родине.

А вы думали — как? Отслужив четыре года полицейским в Белфасте, я понял одну вещь. В работе полицейского только один процент времени — это погони, перестрелки и прочая романтика. Остальное время: примерно двадцать процентов — это попытки получить какую-то информацию от людей, не склонных к сотрудничеству, еще двадцать — это оформление бумаг. И последнее — ожидание. Нудное и скучное ожидание непонятно чего — у нас были такие карты, какие были и мы вынуждены были ими играть.

Почти сразу же пришло два сообщения.

Первое…

Пошел в ж…!

Невежливо…

Второе…

Данные нам сбрасывали каждые полчаса всем — как бы по рассылке. Просто фотографии, хоть и сделанные с помощью новейшей аппаратуры — но не слишком четкие. Люди, которым по какой-то причине вздумалось зайти в контору Ройсевича и Лофтмана, чтобы попытаться решить там свои проблемы. Самые разные — Министерство Юстиции уже работало по этой конторе, подозрительным было то, что Ройсевич и Лофтмен в отличие от других юридических контор в Вашингтоне такого уровня охотно брались за бесплатные дела, верней не то что охотно — но безропотно. Получалось так, что каждый адвокат, вступая в профессиональную ассоциацию и получая право выступать в суде, брал на себя обязанность какую-то часть своего времени посвящать «бесплатным» делам. Верней, бесплатными то они не были, они оплачивались из бюджета штата по твердым ставкам — но эти деньги не сравнить с тем, что можно поиметь, скажем, от защиты наркомафиози. Если начинающие адвокаты, стремящиеся сделать имя на громких делах, как раз охотятся за такими вот делами — то конторы типа «Ройсевич и Лофтмен» как раз должны всеми силами от них отбрыкиваться. А они брались. На них спихивали даже больше, чем обязательный минимум — а они все равно брались. Когда я услышал это — то сразу сказал ради чего все это, догадаться было несложно. Ройсевичу и Лофтмену нужен был постоянный поток клиентов в офис, чтобы усложнить задачу тем, кто, возможно, будет за ними следить.

Первая фотография… Дама в черном, типичная дама из Вашингтона, «штучка с восточного побережья». Какой-то курьер… Еще…

Пресвятой Иисус!

От волнения сбиваясь с нужных клавиш на незнакомом телефоне, я отстучал номер оперативного штаба на базе Эндрюс.

— На приеме — отозвался оператор.

— Это Переменный-три, Вашингтон! Последняя рассылка, фотография номер три! Человек в одежде священника!

— Минутку… да, я его вижу. Мы считаем, что это местный падре, собирает благотворительные пожертвования…

— Это никакой не местный падре! Это тот, кто нам нужен! Установить его местонахождение, немедленно!

— Сэр, он отъехал… минут десять назад.

— Установите его машину, у вас же непрерывный поток данных. Делайте что-нибудь, это тот, кто нам нужен!

Человек, заказавший билеты на имя преподобного Иеремии Джонса прибыл на североамериканский континент рейсом в Онтарио из Ливерпуля, небольшой авиакомпанией «Canada Star». При нем не было ни оружия, ни взрывчатых веществ — только небольшой чемодан со сменой белья, складной зубной щеткой, расческой, пакетом с одноразовыми бритвами, кремом для бритья, помазком и старой, в дешевом переплете, испещренной пометками и закладками Библией. При себе у него было две кредитные карточки, одна из них — Банка Ватикана, и примерно двести фунтов стерлингов наличными, купюрами и монетами. Поскольку Канада входила в Британское содружество наций, и являлась опорой Британии на североамериканском континенте — никакой таможни при прилете проходить было не нужно, а если бы и было нужно — то только самый тщательный и придирчивый досмотр, проводимый людьми, имеющими степень по ядерной физике смог бы выявить неладное.

Прямо в аэропорту, преподобный Джонс подошел к стойке вездесущей Hertz rent a car и нанял для себя небольшой, устаревший, но надежный и с полным приводом фургончик «Шевроле-Астро», в котором при необходимости можно было бы и ночевать, разложив сидения. На этом фургончике он выехал с аэропортовской стоянки и неспешно покатил к североамериканской границе. По пути он остановился у молла — большого супермаркета на выезде из города — и купил там сухие галеты, похожие на армейские и два баллона с водой, емкостью по галлону каждый. На всякий случай, так то, до места назначения вполне можно питаться в придорожных забегаловках, благо и тут по несколько штук на милю.

В больших стальных ручках дожидалось своего часа то, что он привез сюда, то ради чего он сюда приехал. Апокалипсис не свершится без этого.

Выезжая на трассу, человек покрутил настройку имевшегося в машине радиоприемника, пока не нашел волну, передававшую классическую музыку. Найдя, он подкрутил другую ручку, сделав погромче.

Сэр Джеффри был доволен.

Все прошло как нельзя лучше — и никто, даже шахиншах Мохаммед не догадался ни о чем. Каждый выполнил свою роль в этом спектакле — и нужные фигуры остались на доске, в то время как лишние — оказались битыми.

Каждый выполнил свою роль.

Придурок, жуир, мужеложец, «царь Польши» Борис и его не в меру жадный первый министр всерьез вообразили, что не только Австро-Венгрия, но и Великобритания придут им на помощь, когда они поднимут рокош против Российской Империи. Почему-то они решили, что их Польша, и они сами имеют для всего мира какое-то определяющее значение, и стоит им только восстать — все кинутся им на выручку.

Господь с Вами! Польша или Висленский край, как его называют русские — это всего лишь точка напряжения, точка геополитического разлома между Австро-Венгрией, Россией и Священной Римской Империей. Британии она была нужна только как инструмент для поддержания напряженности и не более того. Нужно быть полным идиотом, чтобы мечтать о возрождении Речи Посполитой. Если бы даже русские уступили и дали бы независимость — что бы получилось? Маленький кусочек суши без единого выхода к морю, зажатый с трех сторон недружественно настроенными великими державами. Сэру Джеффри Польша и рокош в ней нужен был только для того, чтобы оттянуть туда наиболее боеготовые части Российской Империи и все внимание Генерального штаба, Министерства внутренних дел и Собственной, Его Императорского Величества Канцелярии, заставив их прозевать приготовления ко второму акту драмы.

Больше надежд у сэра Джеффри было на второй акт — восстание на Востоке. Это готовилось годами, и подготовка началась еще тогда, когда он был директором Службы, а сэр Колин был его заместителем. Завершать подготовку и приводить план в действие по странному стечению судьбы пришлось тоже ему. Сэр Джеффри рассчитывал хотя бы на то, что восстание превратится в длящуюся годами партизанскую войну, расколет общество и государство, внесет смятение в души военных, вынужденных стрелять в народ. Но прямо сейчас сэру Джеффри нужно было только одно — заставить русскую армию завязнуть в этом кровавом болоте, заставить перебросить туда оставшиеся от Польши боеспособные части, оставив лишь резерв и максимально, насколько это возможно снизить боеготовность Русской армии перед третьим и заключительным актом драмы. Необходимо было так же и то, чтобы все в мире поверили в то, что в Персии, при не то что попустительстве — а прямом содействии русских производилось ядерное оружие. А что может быть убедительнее — чем атомные взрывы?

Никто, ни шахиншах Мохаммед, ни его честолюбивый сын — психопат не смогли понять, что их страна, их восстание — нужны лишь для одного — для реализации третьего акта геополитической драмы. Его он разыграет сейчас.

Завтра он передаст человеку Махди два детонатора к уже доставленным в САСШ ядерным взрывным устройствам — а сам покинет страну. После этого — в Интернете появится обращение русских террористов, содержащее угрозы всему цивилизованному человечеству. Обращение, копия которого была передана североамериканской разведке — изначально контролировалось британцами и могло попасть в сеть сразу, как только началась бы паника. В руках британцев были и атомные детонаторы, изделия, которые по сложности не уступают самой бомбе и которые не могут быть произведены кустарно. Сэр Джеффри до последнего момента не собирался отдавать террористам детонаторы, понимая что как только он их отдаст — ситуация выйдет из-под контроля. Доставленные в САСШ бомбы — это только куски обогащенного урана, обложенные пластинами со взрывчаткой и проводами — но в сочетании с детонаторами они перевернут весь мир.

На следующий день после ядерной атаки Америки правительство Ее Величества выступит с дипломатической нотой. Правительство Российской Империи не в состоянии взять регион под контроль, произошла чудовищная террористическая вылазка, закончившаяся гибелью сотен тысяч людей, русские националисты вышли из-под контроля, Восточные территории являются камнем преткновения. В строгом соответствии с решениями Берлинского мирного конгресса, британское правительство, как один из гегемонов и гарантов всеобщего мира потребует международного трибунала над русскими патриотами, взорвавшими бомбу. В качестве дополнительного требования — оно потребует передать все принадлежащие ей восточные территории, на которых полыхает пламя бунта и террора — под контроль международного миротворческого контингента, состоящего из войск Британского содружества наций, Австро-венгерской империи и Североамериканских соединенных штатов. Священная Римская Империя Германской Нации с вероятностью более девяноста процентов, останется в стороне от разворачивающейся трагедии — на севере Африки количество исламских экстремистов растет с каждым годом, ислам проникает в Африку, заменяя исчерпавший себя национализм и трайбализм. Никто не будет защищать Россию, допустившую на своих землях такое. Даже в самой Российской Империи люди отшатнутся от патриотов и националистов, виновных в массовом убийстве людей.

Любое государство вправе владеть землей и плодами ее, и людьми, населяющими ее до тех пор, пока оно своим разумным и некорыстным управлением ведет эту землю и этих людей к процветанию, и пока из этих земель не исходит угрозы цивилизованным странам.

У России будет лишь два пути — на выбор. Первый — добровольно согласиться на все требования. На международное расследование деятельности русских национал-патриотических и радикально-монархических организаций и международный трибунал. На введение на часть своей территории миротворческих сил — то есть иностранных войск — с фактической потерей суверенитета над этой частью своей территории. Все арабы, в том числе и ранее лояльные к России увидят, что Россия ослабла и больше не может их защитить. Арабы любят силу и всегда на стороне тех, за кем сила. После того, как миротворцы войдут на Восток — возникнет вопрос и о предоставлении Востоку независимости и о передаче власти местным выборным органам. И о введении в России международно спонсируемой программы повышения толерантности русских, а возможно — и о смене формы правления. И у русских опять не останется выхода, кроме как согласиться.

Второй выход — это воевать.

Воевать с раздерганной армией, с самыми боеспособными частями уже втянутыми в бои на Востоке и в замирение Польши, воевать против коалиции Британского содружества, Австро-Венгрии и Североамериканских соединенных штатов, при том, что десантные соединения и авианосцы уже подошли к их берегам. Но самое главное — сэр Джеффри не испытывал никаких иллюзий — воевать при расколотом обществе. Он хорошо знал русских, потому что долгие годы прожил в России и знал, что русские могут воевать только за правду. Ни для одного народа слово «правда» не имеет такого значения, как для русского народа! Для русских это слово имеет гораздо более глубокое значение, чем для любого другого народа. Если для британца, например понятие true — это просто адекватное отображение действительности вербальными средствами, то для русского правда — это нечто сакральное, это правильное устройство мира вокруг себя, правильное устройство жизни, в котором можно находиться в гармонии с самим собой. Понятие «жить по правде» имеется только в русском языке, ни в одном другом его нет.

Если русские — а их много, очень много — поймут, что то, что происходит — не по правде — поднимутся все. Сэр Джеффри понимал, что у русских не отнять Восток силовой агрессией, именно потому, что русские это воспримут как грабеж, как неправду — поднимутся на защиту. Только кадровая армия и находящееся на действительной и на сверхсрочной казачество — это уже от шести до семи миллионов бойцов. Мобилизация даст России еще не менее тридцати миллионов штыков. Во многих местах в России оружие для человека столь же привычно, как ложка за обедом — и если эти люди поднимутся на защиту своей земли… их не сломить даже коалиционными силами. По опыту Великой Войны[741] сэр Джеффри знал, что русские зарекомендовали себя чрезвычайно устойчивыми и упорными в обороне воинами, военные части оставалась боеспособными даже потеряв половину личного состава, в то время как итальянцы, к примеру, потеряв каждого десятого, превращались в охваченный паникой вооруженный сброд. Нечего даже думать, чтобы отнять у русских силой часть территории, были те, кто уже пробовал…

Но вот если большая часть русских будет думать, что не по правде живет их правительство, что не по правде живет их Государь, допустивший рождение на свет атомного монстра, что не по правде живут патриоты и монархисты, убивающие людей — вот тогда русских можно брать голыми руками. Никто из них не сдвинется с места, чтобы защищать неправду — разве что кадровая армия, но и то… Уже были готовы целые океаны грязного, отвратительного, воняющего компромата, о том что происходило на Востоке и в Персии, о том как брали взятки, как продавали запрещенные технологии, о том как дворяне расстреливали людей, про годами творившееся чернейшее беззаконие — причем были не только бумаги, но и свидетели, живые, известные всем свидетели готовые выступить и подтвердить. И вся эта Ниагара должна была обрушиться на русских по мановению руки из Лондона, лишая их воли к сопротивлению.

Сэр Джеффри не знал, удастся ли так свалить монархию и поставить в России новое правительство, которым можно будет манипулировать. Сам он оценивал шансы как пятьдесят на пятьдесят… но даже если молодой и не имеющий авторитета отца монарх удержится на троне — это будет уже не тот монарх. В боксе есть такое понятие — «пробитый боксер». Это боксер, который уже получил сокрушительный удар, помнит его и подсознательно боится получить еще один такой же. Вот Николай Третий и станет таким же неуверенным в себе, пробитым боксером, он будет помнить про свое поражение, и народ будет помнить про его поражение. А в России не уважают и не любят слабых, тем более — слабых во власти.

И если даже не сейчас — то через какое-то время русский трон падет.

Был наготове и еще один вариант, на случай если этого окажется недостаточно. Долгие годы Россия имела на своих восточных границах сильного, жестокого и коварного врага. Япония, дальневосточная Британия, еще один остров просвещенных воинов, волею судьбы покоривший пространства, в разы, да что там, в разы — в десятки раз превышающие размером свою историческую родину. Стечением обстоятельств, частично подстроенным британцами, Япония вышла победителем из войны с Российской Империей — но страх перед гигантом у японцев остался, сильный, непреходящий страх. Они были самураями и знали, что обязанность самурая, которому нанесена обида — месть. Обида — как шрам на дереве, с годами он становится лишь больше и уродливее. Они знали, что только нежелание Российской Империи затевать передел существующего миропорядка сохранило за ними половину острова Сахалин, который они десятилетиями работы превратили в сплошную бетонную крепость, в сухопутный авианосец — кое-кто даже утверждал, что японцы вырыли тоннель от Сахалина по всем островам Курильской гряды — и до острова Хоккайдо. Никто не знал, правда ли это — но такое вполне могло быть, потому что такие тоннели существовали между всеми четырьмя крупнейшими островами собственно Японии. Испытываемый долгими годами страх перед новой войной естественным образом трансформировался в ненависть — и сэр Джеффри знал, что Япония немедленно кинется на Россию, как только увидит, что она ослабла и не может защитить себя свои земли. Японцам нужна была территория для расселения своего многочисленного народа и вассальных народов, им нужны были ресурсы и земля — и потому то на некоторых японских картах территория России до Урала называлась «территорией северных ресурсов». Если начнется война — Япония ринется на Россию как гиена, желая отхватить побольше кусок — и окажет тем самым услугу Великобритании и всей международной коалиции. По крайней мере, именно об этом — не раскрывая конечно подробностей — сэр Джеффри говорил во время встречи с руководителем японской разведки «Кемпетай» Ёшики Иосидой во время их личной встречи. Он просто попросил быть наготове на севере — и генерал это понял и оценил, поблагодарив британского собеседника сдержанным кивком головы. Если Британия преподнесет Японии часть территории России — Япония этого никогда не забудет, у японцев очень сильно развито чувство долга.

Таким образом — он переделает мир. И для этого нужны будут — всего лишь две стальные авторучки, которые он везет с собой. В них — альфа и омега, живая и мертвая вода, конец старого мира и начало нового.

Жаль только вот чего… Ни один человек в мире не знает этого всего полностью. Каждый знает лишь то, что должен знать, лишь свою партию в этом спектакле — и лишь он знает все. Знает — но не скажет. Как жаль, что с его смертью все это канет в лету, и никто и никогда не узнает про человека, который лишь своим умом и волей победил величайшую в мире империю зла.

Он был обречен на победу…

А за несколько дней до этого, в Чикаго — там расположен один из крупнейших в САСШ аэродромных узлов — хабов, частным самолетом, зафрахтованным в Париже, прибыл еще один человек. Человек, не имеющий ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Человек, не оглядывающийся назад, опасаясь превратиться в камень — ибо за его спиной были только горящие города, ужас и кровь. Много крови…

В этой стране его ждал брат. А больше у него в этой жизни кроме брата и Всевышнего — никого и не было…

— Ты готов, Джабраил?

— Да, брат…

— Исправность цепи проверил?

— Исправность механизма инициации. Цепь сделана так, что если какой-то провод и порвется — на все остальные участки цепи это не повлияет. К тому же три провода ведут к каждой закладке из трех — соответственно достигается тройное резервирование. Сработает.

— Аллах с нами, брат.

— Да, Аллах с нами.

Бейрут. Госпиталь ВМФ. Продолжение кошмара…

Когда-то один североамериканский генерал сказал — опасайся гнева терпеливого человека. Только Аллах знает — как он был прав.

Его звали Джабраил — Гавриил, если по-русски, а его младшего брата звали Муса, и они оба были родом из Персии. Они оба были шиитами и давно были мертвы изнутри. Их души давно были у Аллаха, на земле оставались лишь их тела, чтобы отомстить и присоединиться к родителям, которых они убили.

В Персии, среди множества жутких и изуверских обычаев, о которых мало кто знал — существовал и такой: за предательство отвечаешь не только лично ты, но и вся твоя семья. Шахиншах Мохаммед знал, каким народом он правит, знал он и то, что среди шиитов всегда найдется человек, готовый пожертвовать своей жизнью ради благополучия уммы, ради всех мусульман. Среди шиитов жертвенность очень высока: поэтому он ввел правило: за покушение на его жизнь и государство, которое он создал, уничтожались не только все покушавшиеся — но и все члены семьи до третьего колена. Чтобы не было мстителей.

Наверное, каждый выгребает по делам своим, и все что происходит справедливо. И пролитая русскими людьми, тысячами и десятками тысяч русских людей кровь, и смерть Государя — возможно, это тоже справедливо. Это — за то, что видели зло и не сражались с ним. Это — за то, что решили, что со злом можно существовать в одном мире. Это — за то, что взялись взвешивать пользу зла — вместо того, чтобы без колебаний уничтожить его.

Каждый выгребает по делам своим…

Они были обычными детьми, самыми обычными и даже счастливыми. Их отец был генерал-майором и командиром дивизии, их мать сидела дома с ними, потому что жалования отца хватало на все — на квартиру в роскошном районе Тегерана, на дом на побережье Каспия, на прислугу и на несколько автомобилей. Старший — Джабраил — уже был юнкером, в военном училище, младший — Муса — готовился пойти по стопам отца и старшего брата. Они были семьей, они жили счастливо и верили в мудрость Светлейшего. В то — что он не может быть не прав.

Они оба — между ними до сих пор сохранялась незримая связь, типичная для братьев — отчетливо помнили тот самый день. Они всей семьей выехали на Каспий — там, у небольшой рыбацкой деревушки их отец построил дом. Большой и уютный дом, в котором умещались они все. В то утро мать разбудила их пораньше, как они просили — и они, наскоро проглотив завтрак, пошли на берег. Им обоим нравился Каспий, его соленые валы накатывались на песчаный берег и выбрасывали на него гальку, красивые ракушки, а иногда и рыбу. Рыбаки с почтительного расстояния рассматривали резвящихся на берегу сыновей генерала — а они наоборот часто подбегали к ним, интересовались как у них дела, и иногда рыбаки дарили им рыбу, еще живую. А они выпускали ее в море.

Тогда в тот самый день Муса, подвернув штаны, смело бросился в воду, почувствовал, как песчаное дно ушло из-под ног — но волна уходила назад, и тащила его за собой. Конечно же, брат успел подхватить его — он был юнкером и не из худших, он готовился тоже стать генералом, а вот Мусе до генеральских эполет было далеко. Зато до хорошего подзатыльника — как нельзя близко…

И тогда Муса, сидя на песке и просушивая на себе одежду, спросил брата — а что будет, если рядом не будет тебя? И брат подумал, и сказал — ничего. Я всегда буду рядом…

А потом прилетел вертолет. Заметил заходящую со стороны Эльбруса черную точку, стремительно превращающуюся в страшно шумящую винтокрылую птицу, которая летит, опираясь на серебристый диск над ней — они вперегонки припустили к дому. Припустили — чтобы у входа столкнуться с отцом. Отец был необычайно серьезен, он одевал свой полевой мундир, а мать пыталась ему помочь. Когда они подлетели к нему и спросили — а можно, они полетят на вертолете с ним — отец коротко улыбнулся и сказал — не сегодня. Полетаем потом. Скоро. Когда я вернусь.

И пошел к вертолету.

Но вертолет больше не прилетел, он не привез отца назад. Ни на этот день, ни на следующий…

Чрез два дня мать решила ехать. Она собрала их, и они поехали на автобусе, машина была, но мать не умела ее водить. Она вообще мало что умела, если не считать домашнего хозяйства, но она любила их и отца — а это было самое главное. Вот только защитить их от внезапно сошедшего с ума мира она не могла. Никто был не в силах это сделать.

На въезде в Тегеран их остановил военный патруль — это были несколько солдат, большой внедорожник, такой же, в каком возили папу, но не белый, а серо-пятнистый и бронетранспортер. Никто из них не ждал ничего плохого от солдат — ведь отец часто брал их в дивизию, и все солдаты любили их, маленьких сыновей генерала, а порученец отца майор Фарбуб даже впотаек от отца разрешил Мусе сесть за руль того самого большого белого внедорожника, и сделать несколько кругов по стоянке. Конечно, он сидел рядом — но ведь Муса был за рулем. Только Аллах знает, как был счастлив в тот момент этот семилетний мальчишка, оседлавший стального коня.

Солдаты поднялись в салон автобуса, и пошли между сидениями, проверяя у каждого документы. Это делалось быстро, потому что солдат было немного, а машин много и за постом уже образовался большой хвост машин, в которых сидели истекающие потом водители. Раскрыл-посмотрел-вернул, раскрыл-посмотрел-вернул, раскрыл-посмотрел…

Когда мать протянула свои документы, солдат почему-то запнулся, перелистал коричневую книжечку паспорта еще раз — и мать обеспокоенно спросила его — все в порядке? Солдат ответил что да — но нужно показать эту книжечку начальнику, он должен ее посмотреть — и вышел из автобуса. А потом в салон автобуса вошли уже трое, в том числе майор САВАК и сказали, что они должны пройти с ними. Сопровождаемые взглядами других пассажиров автобуса, они вышли из него и сели в уже стоящий рядом и заведенный внедорожник — там позади два ряда сидений и люди садятся друг напротив друга. Они сели на одну длинную скамейку, а напротив них сели майор и солдаты, и Муса потянулся к автомату одного из них, он всегда интересовался оружием и у отца в дивизии всегда бежал «инспектировать» оружейку. А солдат крикнул нельзя и ударил его по руке, Джабраил возмутился и крикнул — как вы смеете, я юнкер и сын генерала! Тогда майор ударил его…

А потом они узнали. Их отец предал Светлейшего и попытался убить его, поднять мятеж и бросить дивизию на один из дворцов Светлейшего, пытаясь его убить. Наказание за это — смерть, смерть всем, в том числе и им. Но Светлейший, в бесконечной мудрости и человеколюбии предлагает им доказать, что они — не из рода предателя. Просто нужно было выйти и крикнуть — ты мне не отец! Ты мне не мать! Отрекаюсь от вас, гореть вам в геене огненной! Вот и все что нужно сделать, и тогда Светлейший поверит вам, что вы — не предатели, и окружит вас заботой и вниманием, как сирот, оставшихся без родителей.

Потом их привезли в какое-то место на большом грузовике — они стояли в кузове, а рядом с ними стояли еще несколько детей, детей других офицеров части. За все время поездки, когда их нещадно трясло и колотило о стенки кузова — ни один из них не заговорил с другим и ни один из них не посмел поднять на другого взгляд. Потом грузовик приехал, их выгрузили из кузова — и оказалось, что это безлюдное предгорье, оцепленной войсками, там стоять несколько машин, а вдалеке ждут своего часа одичавшие собаки и шакалы — тела казненных всегда не хоронили, а отдавали диким зверям на растерзание. Еще там были виселицы — добротные такие виселицы, сделанные из дерева, которого в безлесной Персии никогда не хватало. Не хватало на все — кроме виселиц.

Процедура была простой. Из одной из машин выводили одного за другим офицеров, из других — их семьи, у кого они были, и везло тем, у кого их не было. Вели всегда под руки — никто не мог идти своими ногами. Судья — или тот, кто был здесь за судью — читал приговор, потом к офицеру подводили членов его семьи, и они должны были отречься от него, осыпая его проклятьями. Потом приговоренного волокли вешать.

Их отца вывели восьмым, как и всех, его вели под руки — не потому, что боялись что сбежит, а потому что он не мог идти от побоев. Потом, уже будучи взрослыми они узнают, что на заговорщиков натаскивают молодежь, львят из Гвардии Бессмертных, верней тех кого только собираются принять туда. Нет ничего страшнее, чем двенадцатилетний пацан из нищего захолустья, которому дают в руки полицейскую дубинку, подводят к связанному офицеру и говорят — бей. Он превращается не в льва, он превращается в озверевшего от крови и вседозволенности пса, которого уже нельзя переучить, которого можно только застрелить. Раису нужны были те, кто будет рвать зубами его армию, если та вздумает посягнуть на него, и так они воспитывались.

Потом вывели мать — она не была избита, но ей связали руки, и она шла неровно, спотыкаясь и едва не падая…

— Говори! Кто перед тобой!? — потребовал САВАКовец.

— Муж мой…

— Говори! Перед тобой грязный шакал, укусивший кормящую его руку!

Мать посмотрела на них, потом на САВАКовца.

— Это муж мой!!!!

Пустыня дрогнула от крика — и несколько молодых львят по сигналу офицера набросились на их мать, оттащили ее в сторону и начали пинать ее и прыгать на ней, пока она не замерла на земле в неподвижности смерти. А они на все на это смотрели.

САВАКовец сделал знак — и к отцу подвели Джабраила.

— Говори! Кто перед тобой!?

Джабраил с мольбой посмотрел в лицо избитого им отца.

— Отрекись…, — шевельнулись раскровяненые губы, — отрекись.

САВАКовец ударил отца дубинкой по спине — и он закашлялся, выхаркивая в пыль темные сгустки из разбитого рта.

Отрекись…

— Передо мной не отец, а грязный шакал, укусивший кормящую его руку, будь ты проклят на земле и на небесах, у меня нет отца, я сирота…

После этого, то же самое сказал и Муса. А потом его отца повели вешать — и когда повесили, один из львят, видя, что предатель не умирает — прыгнул и уцепился за ноги, чтобы приговоренный умер побыстрее.

В тот день умерли они все. Просто кто-то — умер на виселице, кто-то — забитый палками озверевших нукеров Светлейшего — а кто-то остался существовать на Земле, имея только одну цель в жизни — отомстить…

На следующий день их обоих привезли в специальное юнкерское училище, особо привилегированное, из которого выходили старшие офицеры Гвардии и САВАК.

Такова была страшная милость шанхиншаха. Те, кто отрекся от казненных по его воле родителей, те, кто отрекся от них — тот обретал нового отца. Раиса. Светлейшего. Отца всей персидской нации.

От автора

Кто-то и когда-то сказал — история всегда безжалостна к отдельному индивиду. Это так. Но точно так же к истории может быть безжалостен и отдельный индивид. И никто меня не убедит в том, что это — несправедливо!

Не так уж давно в одной из несуществующих ныне стран правил тиран. Это был очень жестокий и подозрительный человек, родившийся в нищей семье в горах — но судьба вознесла его к самым вершинам власти. Этот человек — я не знаю, боялся ли он за свою личную власть, или за страну, которую он создал, а она была велика и могуча — этот человек казнил. Он казнил, когда надо было казнить — и когда надо было миловать — он тоже казнил. При нем людей убирали не тысячами — десятками тысяч, расправлялись с целыми семьями. Отцу — десять лет без права переписки, матери — просто десять лет лагерей. Детям — в специальный интернат для детей врагов народа, где воспитательница могла бросить им в лицо — вот еще, возиться с вами, змеенышами. Заметьте — даже детей помещали в отдельный интернат, не вместе с другими детьми.

Удивительно — но история не зафиксировала почти ни одного случая, когда кто-то оказал бы сопротивление подручным тирана. Когда ночью стучали в дверь — хозяин квартиры стрелял себе в висок, а не в дверь, не в подручных тирана. Никто не попытался убить самого тирана — даже зная, что скоро придет его очередь, что оттуда не возвращаются — не попытался. Они просто молча и безропотно умирали — а некоторые даже успевали прокричать славицу палачам. Жертвы возносят хвалу палачам — наверное, это и в самом деле страшно.

Потом, многим позже, когда рухнула великая страна, когда рассыпалось в пыль, в тлен все что создавалось и собиралось поколениями — один мыслитель написал книгу. Его родственник воевал за тирана, его родственник был арестован подручными тирана — но он выжил и вернулся в мир живых. И мыслитель сказал про этого человека — что он, хоть и был растоптан тираном и его подручными, хоть он и имел право обиды — он и в жизни не подумал бы мстить, вредить, сыпать песок в отлаженный механизм.

Правильно ли это? Не знаю. Знаю только твердо — не мое. Мне отмщение и аз воздам. По справедливости.

Но новый пророк безумной религии, созданной им самим, все же ошибся. Среди тех, кому он стал новым отцом, убив родных — нашлись-таки двое, которые сделали целью всей своей жизни месть. И Муса и Джабраил поклялись друг другу в одном — кровь можно смыть только кровью. Рано или поздно — настанет момент, когда рухнет и безумное государство, и кровавый тиран на его троне, и польется по улицам кровь убийц — а народ произнесет им свой страшный приговор. Расплатятся все, придет только время. Но до этого…

Им повезло — младший сын тирана был одного возраста с ними, и, конечно же, отец отдал его учиться именно сюда, ему были нужны львята, из которых он потом рассчитывал вскормить свирепых львов — даже в собственном доме. И старший и младший сын прошли через это юнкерское училище, через кадетский корпус, приобретая себе друзей, тех, кто потом будет исполнять их приказы не на страх, а на совесть. Джабраил, приняв другое имя, потому что имя, которым его нарекли при рождении, было именем предателя, стал другом старшего сына Светлейшего, Хусейна. Младший, Муса, подружился с младшим, Мухаммедом.

Как ни странно — дружба была искренней, по крайней мере, с одной стороны. И Хусейн, и Мухаммед страдали от того, что вокруг них была прозрачная, непроницаемая стена, они были сыновьями Светлейшего, родившимися во дворце — но в то же время они были обычными пацанами, нуждающимися в компании, в друзьях. А друзей не было — кроме Джабраила и Мусы, им просто нечего было терять.

Ни Джабраил, ни Муса никогда не испытывали зла к своим друзьям — готовя их смерть. Просто сказано — «они — из числа их отцов»[742], и этого достаточно. Для того, чтобы отомстить следовало искоренить весь род Светлейшего до последнего человека, сделав невозможным месть и восстановление династии. Насаждая изуверские обычаи, Светлейший забыл о том, что палка — всегда о двух концах.

Так получилось, что Джабраил стал начальником охраны и не просто начальником охраны, а ближайшим другом и конфидентом Хусейна. Муса стал ближайшим другом и соратником Мухаммеда, более того — они были похожи если и не как близнецы — то во внешности Мусы не было ничего такого, что нельзя было бы подправить простой косметической операцией. Так Муса стал не просто другом — а двойником и дублером новоявленного Пророка Махди, нося при обычных обстоятельствах грим и позволяя при необходимости Мухаммеду быть в двух местах одновременно, подтверждая свою божественную сущность.

Именно Джабраил устроил так, что в вертолет принца Хусейна попало некондиционное топливо, и он едва не погиб. Сделал Джабраил это для того, чтобы расчистить дорогу младшему сыну Светлейшего Мухаммеду, на которого они делали ставку — но Хусейн остался жив. Вместе с ним чуть не погиб новый русский посол, оказавшийся чрезвычайно опасным противником. Джабраил навел справки про него — и узнал, что новый русский посол никогда не работал до этого послом, что он морской офицер, выходец из сил специального назначения, близкий к русскому двору, более того — сам потомственный аристократ и князь. Появление такого человека рядом с принцем Хусейном свидетельствовало о том, что русские делают на него ставку и более того — русские что-то пронюхали и забеспокоились.

Решить проблему Джабраилу удалось довольно просто — именно он подсказал Хусейну идею пригласить нового посла на казнь врагов, людей, которых он же и подставил. По иронии судьбы — это были честные люди, они не были связаны с братством и никогда не злоумышляли против Светлейшего и власти.

Потом Муса передал Джабраилу, чтобы тот оставил нового посла России в покое, им займутся британцы. У британцев была связь с Мухаммедом, они прикрывали его и помогали стать Махди — а значит, выход на британцев имел и Муса.

Потом Джабраила не оказалось на трибуне в тот день, когда был казнен тиран — сказался больным. На самом деле Джабраил был здоров как бык — просто участвовал вместе с Мусой в переправке изделий в известное место. Не всех — только тех, что должны были быть использованы позже. За время работы установки было наработано много, очень много изделий. Но не все нужны прямо сейчас, достаточно лишь нескольких. Остальные надо спрятать — до лучших времен.

То, что произошло на параде — было делом рук Мусы и преданных Махди людей. Ведь он был настолько похож на Махди, что многие его и воспринимали как Махди, а учитывая, сколько вокруг было шиитов-фанатиков, и, учитывая, каким психотехникам его научили британцы — отдать приказ было совсем нетрудно. Принц Мухаммед, младший сын Светлейшего и Пророк Махди даже представить себе не мог, что это он отдал приказ убить своего отца. Единственные свидетели этого приказа, они же его исполнители — погибли в танке на параде. Конечно же, принц Мухаммед не собирался убивать своего отца — по плану Светлейший должен был погибнуть только для вида, а на самом деле — исчезнуть, чтобы с безопасного расстояния наблюдать за развитием событий. И если что-то пойдет не так — миру мог быть явлен чудесно спасшийся Светлейший, а русские сочли бы за лучшее не ворошить там, где может быть осиное гнездо.

Но у братьев были другие планы на этот счет — и они блестяще воплотились в жизнь.

Потом человек Джабраила, полковника САВАК к тому времени сделал свое дело, убил принца Хусейна, теперь уже шахиншаха Хусейна. Когда принц Хусейн приехал в русское посольство — чтобы потом отправиться на аэродром где его ждал неисправный вертолет — он с любопытством взглянул на водителя русского посла, и посол, кажется, это даже заметил. Но посол не заметил того, что после этого он взглянул на своего начальника службы безопасности и своего старого друга — ведь подъезжая к русскому посольству, Джабраил поделился с принцем тем, что водитель посла Вали — его давний и проверенный осведомитель. Как жизнь показала — не только осведомитель, Вали был шиитом-фанатиком, готовым умереть, но исполнить приказ.

Потом, когда страна оказалась во власти разбушевавшихся фанатиков — и Мухаммед, и Джабраил и Муса выехали из страны, место же Махди занял второй его двойник, тот самый который учился в России, в Академии Генерального штаба под видом принца Мухаммеда. Все дело было в том, что братья убедили принца — вождь нового ислама должен лично нажать на кнопку, чтобы получившее свободу ядерное пламя провозвестило всему миру о появлении нового пророка…

Заодно — нужно было в последний раз встретиться со своим куратором, с секретным главой британской разведки, сэром Джеффри Ровеном, встретиться с ним нужно было именно на североамериканской земле. Мудрый и осторожный сэр Джеффри никогда не открывал исполнителям то, что они знать были не должны — и даже то, что они знать были должны, открывал не сразу. Сам сэр Джеффри, когда они обсуждали план, открыл им детали только первого и второго этапа плана, которые, хоть и с накладками были реализованы. Относительно остального он сказал только о том, что Британия поможет им удержать независимость, и то, что они должны будут делать — они узнают после того, как будет реализован первый и второй этап плана. Махди видел, что крупные силы британской и североамериканской морской пехоты сконцентрированы недалеко от входа в Персидский залив, и не доверять директору СИС у него не было оснований.

Но у братьев были другие планы и на этот счет…

Муса и Мухаммед прибыли в САСШ кружным путем, тоже чартерным рейсом, зафрахтовав самолет в Цюрихе до Буэнос-Айреса, а там, сменив самолет — до Лос-Анджелеса, откуда в Чикаго они переправились на машине. Изделия уже были ввезены в Штаты и ждали своего часа на восточном побережье САСШ — нужны были только детонаторы. Сам по себе детонатор ядерного взрывного устройства — чертовски сложная штука и необходимое их количество должен был передать им сэр Джеффри Ровен.

На автомобиле, взятом напрокат — это был черный Кадиллак Брогем, довольно заметная машина — они прибыли в аэропорт, принц Мухаммед, он же Махди остался в машине, Муса поспешил в VIP терминал. Самолет с братом опаздывал — и Муса не находил себе места от переживаний — однако, юнкерская выучка заставляла его сдерживать себя. И лишь увидев подруливший к терминалу белый «Джет» и сходящего по трапу брата — исхудавшего, с короткой бородкой, в темном костюме — Муса не смог сдержаться и бросился к выходу из терминала.

— Ну-ну… Как видишь, я прилетел… — сказал брат.

— Я опасался за тебя.

— Если даже миру останется всего один день, Аллах сделает этот день достаточно длинным, чтобы свершилось задуманное[743]. Ля Илляхи Илля Ллаху!

— Мухаммед Расуль Аллах! — сказал Муса, сдерживая слезы.

Интересно… Как несколько простых слов могут поддержать человека, напомнить ему о том, кем он является и напомнить о долге. Только эти слова — да слова клятвы, данной еще давным-давно, делали их теми, кем они были и позволяли существовать на этом свете.

Ни у кого из них не было ничего запрещенного — ни оружия, ни лишних денег, ни даже еды, которую запрещено ввозить в САСШ. Что касается оружия — его можно добыть и здесь, в любом городе им торгуют. На заключительном — для них, для всех остальных участников этой драмы, а возможно и для всего мира — этапе операции оно может им понадобиться. Как всегда, у братьев имелся собственный план — и они собирались его реализовать. Как реализовали свои планы до этого.

Верили ли они на самом деле в Аллаха? Не знаю…

— Добрый день, сэр…

Привлекательная женщина в форме пограничной стражи САСШ, произнеся привычную фразу приветствия, взглянула на водителя в машине и обомлела — за рулем был святой отец.

— Добрый день, преподобный…

Сэр Джеффри улыбнулся — какая же все-таки хорошая маскировка, маскировка священника — сразу настраивает людей на нужный лад. Тем более — если кто-то решит проверить, есть ли среди служителей Господа такой священник — они узнают, что такой священник есть.

— Да благословит тебя Господь, дочь моя… — ответил сэр Джеффри.

Женщина смущенно улыбнулась, как бы показывая этим — извините, преподобный, но у меня своя работа и я должна ее делать. Улыбнулся в ответ и сэр Джеффри — делай свою работу и да поможет тебе Господь.

Да поможет нам всем Господь…

— Извините, сэр, с какой целью вы въезжаете в САСШ?

— Общины нескольких городов на Среднем Западе пригласили меня, чтобы я прочитал у них курс лекций, и мы вместе восславили Господа. А ты веруешь в Господа нашего, дочь моя?

Женщина снова смутилась. Она уже поняла, с кем имеет дело — бродячий проповедник, «делающий кассу» на богомольном Среднем Западе на пожертвованиях. Русская православная церковь назвала бы этого человека расстригой — но офицер пограничной стражи родилась в довольно богобоязненной семье и с детства привыкла почитать священнослужителей.

— Да, но…

— Только вера спасет нас! — наставительно поднял палец сэр Джеффри — воистину, вся наша сила в могуществе Господа нашего, которого восхваляем, и которому поклоняемся.

— Да, сэр… Вы везете что либо, подлежащее обложению пошлиной?

— Дочь моя, я взял напрокат этот автомобиль и купил немного еды и воды в супермаркете. У меня есть и немного денег. Если это подлежит обложению пошлиной, то я готов ее заплатить.

— Нет… Не подлежит — женщина отпустила дверцу автомобиля — счастливого пути, падре.

— Да благословит тебя Господь, дочь моя…

Следующие двадцать миль, сэр Джеффри преодолел по отличной автостраде, не спеша и вглядываясь в вывески мотелей рядом с дорогой — он не хотел пропустить нужный, фотография вывески которого он запомнил наизусть в Лондоне. Вывеска была необычной для этих мест — ковбой с сигаретой, такие обычно встречаются на юге, особенно в Техасе. Его заверили, что на пятьдесят миль в округе такой вывески нет, а размеры ее таковы, что он не сможет ошибиться.

Вот, наконец, и она.

Сбавив скорость, сэр Джеффри зарулил на стоянку. Вышел, потянулся, оглядываясь… Похоже, что ничего — чисто. Он был старым и опытным волком и красные флажки — заметил бы. Неспешно, чуть прихрамывая — его ноги были вполне здоровыми, но он часто так прихрамывал, чтобы вызвать у возможного противника ложную иллюзию беспомощности жертвы — направился в гудящий техасской музыкой «кантри» ресторан-забегаловку.

В ресторане до сэра Джеффри, как и до любого другого посетителя, никому не было никакого дела — даже официантам. У североамериканцев вообще не принято лезть с чем бы то ни было к посторонним людям. Протолкавшись к барной стойке, сэр Джеффри попросил меню и, изучив его, заказал полтора десятка диетических гамбургеров с зеленью и тунцом, а также диетической колы, самую большую бутылку, все — на вынос. Как и в любом техасском ресторане, основным блюдом здесь было мясо, и заказу сэра Джеффри удивились — но пообещали выполнить его. В ожидании, пока заказ приготовят, сэр Джеффри уселся на крайнюю скамью к окну и еще раз осмотрелся, что делается на стоянке. И снова не увидел ничего подозрительного.

Расплатившись североамериканскими долларами, сэр Джеффри получил свой заказ и с двумя большими паркетами, в одном гамбургеры, в другом двухлитровая бутылка диетической колы — вышел на стоянку, пошел к машинам. Потом вдруг — развернулся и пошел к домикам, будто забыл чего-то. Нужный ему должен был быть особым образом отмечен — когда готовились к операции, британская разведка не могла знать, какой домик будет свободен в небольшом мотеле в американо-канадском приграничье.

Ага, вот и он… Мазок белым на окне и не простой — по виду как кельтский крест.

В этот момент сэр Джеффри почувствовал за собой наблюдение. Но так и должно быть — он и сам бы отрядил одного человека наблюдать за ситуацией со стороны. А при необходимости — он может и ударить атакующим в спину, сорвав все их планы.

Пройдя по вымощенной дешевой плиткой дорожке, сэр Джеффри подошел к домику, перехватил пакеты одной рукой, второй постучался. Ответа не было.

— Сюда нас вера привела — выждав десять секунд, громко и четко сказал он.

Дверь открылась.

— Прошу, сэр.

Это был обычный номер в мотеле, который группа, ранее прибывшая в Штаты, сняла, чтобы дождаться его. Четыре человека — правда сейчас их было только трое, правильно, значит один где-то в засаде неподалеку. Сэр Джеффри одобрительно осмотрел маскарад боевиков группы «Пагода» — самое главное в этом случае не быть похожими друг на друга. Идиоты выдают весь реквизит на базе, да еще и спарывают метки с рубашек — глупее и придумать ничего нельзя, всю одежду надо покупать в стране временного пребывания после прилета и переодеваться, благо ни в одной стране мира покупка одежды и обуви не является преступлением. Те трое, что были в номере, были одеты по-разному, верней — под два типа одежды. Один — работяга, прочные и дешевые ботинки, джинсы, рубаха и легкая куртка купленная явно в магазине рабочей одежды. А вот остальные двое… понятно, почему им удалось снять номер и понятно, как они избежали внимания к себе. Оба одеты в кожу, в обтягивающее, у одного в носу кольцо, еще у одного — собачий ошейник на шее. Муж и жена и никто даже не подумает, что эти двое гомосексуалистов являются бойцами САС. Никто не подумает что модные сумочки — пидорки на животе скрывают оружие.

— Как долетели? — спросил сэр Джеффри.

— Все в норме, сэр — ответил работяга, видимо главный из них — вон только Дик никак не мог избавиться от поклонников.

— Да пошел ты! — отозвался «жена» в ошейнике — в следующий раз напялим все это дерьмо на тебя, вот я и посмотрю, сколько будет желающих попробовать твою задницу.

Сэр Джеффри покачал головой.

— Сын мой, Господь наш учит нас смирению, и на твоем месте я бы не выражался так в присутствии лица духовного звания.

— Да, святой отец — потупился «жена».

— Так-то лучше. Вы голодны?

— Не откажемся, сэр… — ответил за всех работяга — спасибо, сэр.

Сэр Джеффри свалил оба мешка на кровать, на которой очевидно САСовцы спали по очереди, приглашающе махнул рукой. Пока САСовцы подкреплялись, сэр Джеффри достал из рясы Библию карманного формата, а из-под кожаной суперобложки выудил три фотографии. Бросил их на кровать, рядом с пакетом с гамбургерами. Все фотографии были помечены номерами.

— Запоминайте.

САСовцы взяли фотографии и начали просматривать их.

— Номер один — тот, кто нам нужен. Его нужно обязательно взять живым. Номера два и три можете уничтожить. Даже желательно их уничтожить.

— Сэр, как мы отличим номера один и два — спросил «работяга» — они же на одно лицо…

— Отличия все же есть.

— Да, сэр, но не такие, которые можно различить, глядя через прицел.

— Тогда берите обоих. Третьего уничтожить.

Работяга взял прошедшие по кругу фотографии, задумчиво перетасовал их как карты.

— Сэр, я должен вам задать несколько вопросов. Они прошли специальную подготовку?

— Да.

— Какую именно, сэр?

— На уровне армейских десантников. Морской пехоты. Вот почему вызвали вас.

— Они ждут нападения, сэр?

— Нет. Даже, скорее всего — нет. Подозревать могут — но не ждать.

— У них есть оружие, сэр?

— Скорее всего, есть. Они его купят здесь, это не их личное оружие. Нелегальное.

— Каким образом все будет происходить?

— Номер один и номера два — или только номер один — должен будет встретиться со мной, точку встречи выбираю я. У вас должно быть две машины, вы их взяли?

— Да, сэр.

— Я передам им или ему маяк. Он работает на стандартной частоте, поисковое устройство я вам передам, оно придет в Вашингтон дипломатической почтой. Вы доведете контактера до остальных двоих, они будут где-то поблизости. Остальное — на ваше усмотрение. Постарайтесь излишне не шуметь.

— Сэр, мы можем применить насилие к номерам один и два при захвате?

— Да. Только такое, для лечения которого может потребоваться не более двух недель госпиталя. Можете ранить в любую конечность.

— Понятно, сэр…

У каждого из оперативников Пагоды был Браунинг с удлиненным пятнадцатиместным магазином и дистанционный электрошокер Taser, выбрасывающий провода на несколько метров. Они продавались без лицензии, и САСовцы купили их уже в САСШ.

— Что потом, сэр?

— Возвращаетесь с добычей в здание компании Ройсевич и Лофтмен, там вас встретят. Первый запасной вариант — посольство Великобритании. Второй — забиваетесь в любую дыру и даете нам знать, вас заберут при первой возможности.

— Сэр, за ними может следить полиция или кто-то еще? Ну, за этими людьми?

— Нет. Однозначно — нет…

Прибыв в Вашингтон, сэр Джеффри первым делом привычно направился в контору Барди Лофтмена, своего старого друга и давнего внедренного в САСШ крота. Воистину — не стоит отправлять детей учиться в Великобританию, это очень опасная мода среди аристократов и богатых людей всего мира, которые почему то считают британское образование лучшим. Мало того, что ваш сын может вернуться с островов, извините, мужеложцем, что не редкость в британских школах для мальчиков — он может вернуться оттуда и предателем…

Барди Лофтмен, когда к нему вошел сэр Джеффри, занимался нужным и благородным делом — уничтожал историю. Вывернув на стол содержимое своего шкафа, он открывал папки с документами одну за одной, просматривал документы, потом какие-то клал обратно, какие-то скармливал довольно урчащему большому офисному шредеру[744]. Мешок в шредере, наполненный бумажной пылью, уже раздулся до невозможности…

— Смазываешь пятки салом? — насмешливо спросил сэр Джеффри.

— Не хочу влипнуть в историю… — сказал североамериканский лоббист, продолжая уничтожать документы.

— Историю пишут победители.

— Да, но я предпочитаю понаблюдать за развитием событий со стороны. Я пять лет не был в отпуске — и сейчас самое время.

— Ты сделал?

Лофтмен усмехнулся.

— Тут и делать ничего не нужно. После десятого сентября здесь многие зарядили свои револьверы и только и ждут шанса пальнуть.

— Это хорошо.

— Хорошо — согласился лоббист — только смотри, как бы не пальнули в тебя…

Через час «работяга» в условленном месте вытащил из мусорного бака завернутый в тряпку пеленгатор, настроенный на определенную частоту. Все должно было решиться скоро. Но время еще было…

Примерно через час — уже начало темнеть, но время еще было — сэр Джеффри Ровен остановил свой Шевроле на стоянке рядом с ничем не примечательным мотелем на кольцевой автодороге. Выходя, он забыл поднять до конца боковое стекло со стороны водителя в машине — весьма распространенное явление, из-за него не снижается статистика угонов. Это был знак для тех, кто следил за всем этим — чисто, готов к встрече.

Чуть дальше по дороге, примерно в полумиле от мотеля, на стоянке остановился черный Кадиллак Брогем. На сей раз все трое, сидевшие в машине были вооружены, даже принц Мухаммед, он же Махди. Остановившись на одной из улиц «черного» вашингтонского пригорода, они стали обладателями трех пистолетов, пистолета-пулемета и автоматической винтовки «FN», заплатив за все это нелегальное богатство четыре тысячи североамериканских долларов. Потом они подготовили план предстоящего побега и отрыва от погони — кое-что купили и кое-где поставили. Теперь если бы кто-то остановил их машину и тщательно обыскал — возникли бы основания для ареста, нелегальное оружие. Но североамериканская полиция не останавливала и не обыскивала машины просто так.

— Я пошел… — сказал Муса, вытаскивая из-за ремня пистолет Кольт-Милитари и передавая его брату.

— Аллах с тобой, брат… — отозвался принц Мухаммед.

— Аллах Акбар Махди Рахбар…

Сидевший за рулем Джабраил прикрыл глаза, чтобы не выдать своих истинных чувств ко всему этому. Скоро, очень скоро — все закончится и последний из проклятого Аллахом и людьми рода тиранов получит по заслугам.

Воистину — палка всегда бывает о двух концах…

По североамериканским дорогам не принято было ходить пешком — и потому Муса, перемахнув через отбойник, защищающий автомобили на трассе от вылета с дороги — побежал трусцой по придорожному лесу, не выпуская из вида дорогу…

Услышав стук в окно, сэр Джеффри подошел к нему, вгляделся — за окном был человек. Щелкнул замок…

— Заходи…

Муса залез в домик мотеля через окно…

— Ты один?

— Да — коротко ответил Муса.

— Где он?

— Неподалеку…

— Он должен был прийти лично.

— Махди везде и нигде — насмешливо улыбнулся Муса — разве вы не знали об этом, святой отец?

— Перестань нести чушь! — разозлился сэр Джеффри — где он?

Вместо ответа Муса прошел в комнату, огляделся, потом выложил на столик что-то вроде небольшого диктофона. Первоначально, когда планировалась операция — захват планировали прямо в номере, но сэр Джеффри категорически отверг этот план, и теперь видел, что поступил правильно. Спрятать в номере группу захвата было просто невозможно…

— Говорите, святой отец, и Махди услышит ваши слова так, как если бы он находился здесь.

— Хорошо… — внезапно успокоился сэр Джеффри — я доволен тем, что уже сделано. Пусть не все прошло по плану — но может так и лучше. Теперь пришла пора сделать большой «бум».

Муса довольно улыбнулся.

— Для этого нам кое-чего не хватает, святой отец?

— Но остальное у вас есть?

— Есть и даже воля Господа Нашего.

Сэр Джеффри нахмурился.

— Не богохульствуй.

— Я и не думал. Но я бы хотел получить инструкции относительно того, что предстоит сделать нам в будущем.

— А вот что…

Сэр Джеффри Ровен полез в карман и вытащил две большие ручки. Развернул их — и вытащил два небольших стержня как будто выточенных из прутка светлого металла и обработанных с высочайшим классом точности. Их он положил на стол перед собой.

— После этого…

Сэр Джеффри осекся, увидев, как Муса достал из кармана небольшой канцелярский нож для резки картона — с помощью такого, по свежему преданию, захватили самолеты десятого сентября.

— Что ты делаешь?

Муса улыбнулся еще шире.

— Бисмилляхи![745]

Проклятый мотоцикл был настолько тяжелым, что хоть на нем и можно было протискиваться через безумие вашингтонских вечерних пробок — но для этого, для того чтобы ворочать тяжеленный, с довольно длинной вилкой руль нужно быть культуристом, не меньше. Может, я конечно и чуть преувеличиваю, но по сравнению с «макакой» — небольшим мотоциклом для подростков, на который не нужны права, и который производится в год сотнями тысяч — руль очень тяжелый. На той же макаке я бы проехал в два раза быстрее — а на автомобиле просто стоял бы, вдыхая выхлопные газы и зарабатывая себе на старость рак легких.

Удерживая руль одной рукой, я остановился, не глуша двигатель, прямо в давно и плотно стоящем потоке — достал Blackberry, набрал номер, потому, что эта штука могла работать и как обычный телефон.

— Переменный-три, прошу наведения.

— Четверть мили вперед и влево. Мотель.

— Принято.

По противоположной стороне дороги продвигался мой напарник, у него дела обстояли не лучше…

Мотоцикл пришлось так и оставить на противоположной стороне дороги — проехать через поток было совершенно невозможно. У моего напарника обстояли дела еще хуже — он застрял. Посмотрел на мотоцикл, потом на поток из машин, потом — снова на мотоцикл — я открыл седельную сумку и взял ружье, потому что любое оружие полезно только тогда, когда ты способен до него дотянуться. По привычке я и взял ружье… чего тут его оставлять. Потом это спасло мне жизнь… а пока я ринулся через ползущий на скорости черепахи транспортный поток. Это напоминало прохождение лабиринта на полосе препятствий, где-то я просто пробегал, где-то перемахивал через капот под негодующий рев клаксонов. Как бы то ни было — мне удалось добраться до мотеля одновременно с моим напарником, который почел за лучшее так же бросить мотоцикл и взять ружье. Сейчас он разговаривал по своему коммуникатору.

— Где?

— Вон там машина! Шеви-Астро, напротив. У тебя есть полицейская подготовка?

Ну, если считать Белфаст…

— Думаю что есть…

— Тогда я иду первым. Ты прикрываешь спину. Пошли…

Стараясь не светиться, пригибаясь, мы побежали к домику. Тревожно затрепетал поставленный на вибровызов коммуникатор, как потом оказалось не только у меня, но и у Мантино — но нам было не до этого, и это было нашей ошибкой. Когда дверь была совсем рядом — в спину нам ударили выстрелы…

САСовцы разместились у соседнего мотеля, рассчитывая при случае оказаться рядом — и тут же поняли, что это ошибка. Дело было в том, что при проработке операции аналитики не вполне учли фактор вашингтонских пробок. В Лондоне пробок не было из-за введенных недавно драконовских правил: огромной платы за парковку в городе и правил въезда в город — по четным дням на машинах с четными номерами, по нечетным — с нечетными, отчего у богатых людей появилась мода покупать по две одинаковые машины враз. Из-за этих правил, британцы возмущались, кто-то даже подал на мэрию в суд, не желая трястись в автобусах и метро — но дело было сделано, в Лондоне даже в часы пик и в помине не было таких пробок, какие есть в Нью-Йорке и Вашингтоне. Они прибыли к месту, откуда они должны были осуществлять прикрытие без запаса по времени и только прибыв — поняли что попали.

«Работяга», старший лейтенант Уиллоугби, оценив ситуацию, принял единственно возможное в такой ситуации решение. Ему нужна была машина, он не мог просто бросить тут обе машины — но он понимал, что быстро на машине до нужной точки не добраться.

— Бой — сказал он самому молодому члену группы, которого все так и звали — берешь одну из машин и попробуй пробиться туда, как пробьешься — припаркуешься. Остальные — за мной!

Втроем, растянувшись цепочкой, они побежали параллельно дороге, держа курс на нужный им мотель. Бежать было сложно — малоэтажная застройка, прерываемая рядами чахлых деревьев — но они бегали в куда более худших условиях, в том числе с горы на гору в северном Уэльсе, предельно мерзком месте. И поэтому — они бежали бесшумно и быстро как волки, пока, правда, не вынимая оружие…

А вот и стоянка… у североамериканских мотелей всегда большую часть площади занимает стоянка для машин, североамериканцы вообще автомобильная нация, без автомобиля не могут… даже в булочную сходить. Старший лейтенант достал из кармана навигатор, посмотрел на него — точка на месте, охраняемое лицо здесь.

— Уилл! — внезапно сказал один из САСовцев, вынужденный по долгу задания носить костюм гомика-мужа — а это что за хрень делается?

Лейтенант глянул — и обомлел, к одному из домиков — тому самому, напротив которого был припаркован нужны им Астро! — пригибаясь, бежали двое мужчин, и у каждого в руке было что-то типа короткоствольного ружья.

Это что — полиция?!

И в этот момент в кармане у старшего лейтенанта задергался телефон — человек, которого они должны были прикрывать, сдавил брелок в кармане, что-то типа одноразового сигнального устройства, работающего в формате GSM и настроенного на один или несколько конкретных мобильных телефонов. Он одноразовый, если его сжать он подаст сигнал тревоги или отправит заранее запрограммированное сообщение и все, больше он ни на что не годится. Но свою задачу, единственную в жизни — он выполнит.

Старший лейтенант не колебался — задание предусматривало защиту любой ценой.

— Огонь на поражение!

Хлестнули выстрелы — но для пистолетов все же было далековато, а ни пистолетов-пулеметов, ни винтовок у британцев не было. Тем более, что они сосредоточили весь свой огонь на том противнике, что был ближе всего к двери и представляя собой максимальную угрозу для охраняемого лица. Он упал — а вот второй повел себя настолько нетипично и быстро, что британцы просто не успели отреагировать. Он не попытался ни помочь напарнику, ни пробиться к двери — вместо этого он просто всем телом ударил в находящееся на уровне человеческого роста большое, закрытое жалюзи окно мотельного домика — и провалился внутрь, а через секунду внутри оглушительно бухнул дробовик, и сверкнула вспышка, плохо видимая из-за жалюзи, но все же видимая. Помня, что у их охраняемого лица нет оружия, тем более дробовика и уже осознавая, что они вляпались по полной, не сумев выполнить задание — лейтенант бросился вперед — но в этот момент в окне сверкнула вспышка, Уиллоугби еще успел ее увидеть… а потом он понял, что лежит на асфальте. Он еще успел удивиться, что упал — но понять, почему он уже не успел, время ему отведенное кончилось…

Бегущего первым напарника бросило вперед под ударами пуль, я видел, как сразу несколько пробили куртку, и, понимая, что мы, я и он сейчас как жестяные утки в тире, сделал то, что можно было сделать в такой ситуации быстро, прямо сейчас. Самое главное сейчас — выжить самому, потому что если я потеряю время, пытаясь помочь — просто лягу рядом и все. Совсем рядом было окно, большое, закрытое жалюзи — и я со всей силы ломанулся в него, искренне надеясь, что оно не новомодное, антивандальное[746]. Повезло — мотель был довольно старым, и я вместе с прозрачным стеклянным водопадом от разбитого окна ввалился в комнату как медведь в берлогу.

Первое, что я понял — это то, что здесь пролилась кровь, по запаху — медному такому, кто хоть раз бывал в месте, где пролилось много человеческой крови, тот никогда не забудет этот запах. У журнального столика стоял молодой человек, в одной руке у него было что-то… я даже не понял сначала что, другую он прятал в карман. Но самое главное… в комнате был полумрак, с улицы достаточно света не поступало, а все окна были закрыты жалюзи… но я все равно понял, кто это.

— Стоять!

Произнесенная по-русски команда подействовала как щелчок бича — парень повернулся и бросился в дверь, ловко, как акробат, перепрыгнув через перевернутый стул. Я не успел — не вставая, я повернулся и выстрелил ему вслед из ружья, надеясь зацепить — и не зацепить. Моссберг бабахнул так, что я чуть не оглох, сверкнула вспышка, а отдача едва не вырвала оружие из рук. Сноп дроби прошел чуть левее и вывалил целый кусок внутренней перегородки — но ни одна дробина убийцу не задела и он скрылся.

Вскочив на ноги — по острой боли я понял, что все-таки порезался, и куртка не спасла, я хотел броситься следом — и тут увидел того, кто лежал, опрокинувшись на кровать и заливая дешевое «под шотландский плед» покрывало своей кровью. От осознания того, кто это был — мне стало еще дурнее, я не понимал что происходит, но понимал одно — что мы все не просто вляпались в дерьмо, мы тонем в нем.

Они идут…

Не зная, насколько прочны стены, я занял позицию у разбитого окна и, увидев бегущего к домику мотеля человека, дважды выстрелил в него из пистолета. Человек упал как подрубленный, «под себя» — живые так не падают. Уходя от ответных пуль, я упал на пол, прямо в битое стекло и остатки жалюзи, пули полетели буквально градом, врезаясь в стены домика, а потом я услышал, как на улице затрещал автомат, и забухало еще одно ружье.

Это что еще за хрень…

Как бы то ни было — надо было действовать.

Появившись на секунду в окне, я свалил тремя выстрелами еще одного — реагируя на новую опасность, он занял позицию за машиной, забыв про то, что тем самым подставляет мне бок. Чем я и воспользовался — любую ошибку противника надо использовать в свою пользу. Не желая получить пулю в ответ, я снова упал на пол — но в ответ по мне больше никто не стрелял, смолкли и автомат и ружье.

Зато вместо этого — в кармане затрясся как припадочный телефон. Я даже не понял, что это — подумал сперва, что зацепило.

Перевернулся на спину, не выпуская из измазанной своей же кровью от мелких порезов руки пистолет, достал второй коммуникатор.

— Переменный-три на связи.

— Алекс — голос Марианны, она не соблюдала дисциплину связи, говорила как по обычному телефону — мы на улице, я и Дункан. Не стреляй, здесь все мертвы.

Господи…

— Я сейчас выйду. Не стреляйте.

Вышел из домика, через окно, как и вошел, присел перед лежащим навзничь у двери домика Мантино, попытался нащупать пульс. Пульса не было, зато было много крови. Попытался делать искусственное дыхание, хотя понимал, что бесполезно. В него разом попали пять или шесть пуль, ни на одном из нас не было бронежилетов.

— Алекс…

— Помоги…

Подошли Марианна и Дункан, у Дункана был короткоствольный М4 Коммандо, то ли штатный, то ли заныканный до лучших времен. Если бы такой же автомат удалось достать здесь мне, все было бы по-другому, этот убивший родного отца ублюдок от меня не ушел бы…

— Открой дверь. Давай перетащим его на кровать и попытаемся кто-то сделать. Вызовите скорую.

— Уже едет…

Дверь не поддавалась, Дункан вышиб ее пинком.

— Пресвятой Господь…

Вместе с Дунканом мы перетащили Мантино на кровать, благо она была двуспальной. Крови было столько, что она залила не только половину кровати — но и забрызгала стену, так бывает, если перерезать артерию. Дункан сразу оттеснил меня, достал из кармана небольшую аптечку — единственный из нас он догадался взять ее с собой. Придурки.

— Отойди, мужик, — сказал он в чисто нигерском тоне, — я попробую кое-что сделать… Займись чем-нибудь полезным…

Первым делом я прошел туда, куда смылся принц-убийца. Так и есть — маленькая душевая, в ней — замазанное белым окно — настежь, красные мазки на раме. У него — фора минут пять, преследовать его без собаки. Безо всего, не зная, куда он мог рвануть — почти бесполезно, лучше оздоровительным бегом заняться. Джоггингом, твою мать.

— Ты ранен?

Я обернулся.

— Пустяки.

— Да какие пустяки?! Дай посмотрю.

— Пустяки, — настойчиво сказал я, уклоняясь от осмотра и открывая кран в душе, — лучше скажи, что за хрень на улице была?

— Мы прибыли как смогли. Их двое было… одного грохнули сразу, второго…

— Второго грохнул я. Кто это был?

— Понятия не имею.

Холодная вода из душа была как облегчение, я протянул под нее руки… да, великолепно. В одной руке осколок, прямо в кисти, другая тоже порезана. От других ранений уберегла куртка, рокерская, она сделана из толстой кожи, чуть ли не воловьей и рассчитана на падения с мотоцикла, причем частые. В голове тоже стекло, в волосах…

Выдернул осколок, сморщился. Бледно-розовая вода с шумом бежала, проваливалась в сток…

— Кто там? — спросила Марианна, — кого здесь убили?

— Директора британской разведки. «К», как его называют свои. Пошли, посмотрим…

Где-то рядом шумел вертолет, такой тяжелый, давящий гул…

Сэр Джеффри был мертв — кто-то перехватил обе артерии. Привычка ходить без оружия и обходиться лишь своим умом и познаниями в человеческой душе, которые, как известно лишь умножают скорбь, на сей раз вышла боком. Нашелся человек, который не стал играть с ним в шахматы — а просто схватил шахматную доску и дал ей ему по башке. Верней не по башке — а по горлу, чем-то очень острым.

Машинально я провел рукой по лицу старого британского разведчика, закрывая ему глаза. Потом обратил внимание на то, что лежало рядом с ним, на пропитанном кровью пледе. Поднял, посмотрел — что-то типа контейнера, то, что в нем могло находиться, должно было быть размером с небольшую сигару. Что это — не хочу даже думать, но уж точно не понюшка кокаина.

Снова забился в истерике вызова коммуникатор.

— Переменный три, — устало ответил я, чувствуя, как саднят руки.

— Переменный три, доложите.

— Нахожусь на точке… включите пеленгатор, в общем, на этой точке и нахожусь. Передачу сорвать не удалось, обстреляны неизвестными, Переменный-четыре погиб. Нужно немедленно задержать того, кто скрылся с точки, вы должны были повести его.

В ответ раздалось такое, отчего я похолодел.

— Переменный-три, птица потеряла объект…

Муса не успел даже понять, что происходит, тем более что, отправляясь на встречу, он не взял оружие, опасаясь, что его отыщут и заберут. Оружием была внезапность — все те, кто хорошо играет в шахматы, начинают думать исключительно логическими категориями, и не рассчитывают, что кто-то придет и грубой силой и вероломством опрокинет все его расчеты к чертовой матери.

Зачем они с братом решили убить сэра Джеффри? Нет, не потому что он им не был нужен. Потому что теперь он стал для них двоих опасен, на этом этапе он был единственным человеком в мире, который контролировал процесс и мог дергать за ниточки. Он понимал, что происходит — а значит, мог по необходимости все это быстро прекратить. Братьям же не нужно было, чтобы поезд, путем сложных манипуляций перешел на другой путь, они просто хотели пустить его под откос и не более того.

А поездом этим был весь мир.

Но и плану Мусы спокойно уйти не суждено было сбыться: на улице бичом грохнули выстрелы, и только он успел вскочить на ноги — больше он ничего не успел сделать — как вывалилось стекло, и с грохотом и звоном в комнату ввалился человек. Человек повернул голову в его сторону, взглянул — и по взгляду Муса понял, что он его узнал, и что этот человек пришел за ним. Спасаясь, Муса бросился обратно в ванную, за спиной оглушительно громыхнуло, дробь хлестнула по стене, но его не задела. Толчком открыв окно, через которое он пролез внутрь — он вывалился из домика мотеля и бросился в сгущающиеся сумерки…

За спиной снова застучали выстрелы. Хвала Аллаху, детонаторы у него…

Джабраил и Махди ждали его у машины, в руке у Джабраила был пистолет, который он прятал под полой легкой куртки.

— Ну?

— Они у меня!

— Аллаху Акбар, брат!

— Надо уходить! — озабоченно сказал Махди, он не был бесстрашным воином Аллаха, как о нем говорили, он боялся, и братья это знали, как никто другой.

Джабраил взглянул на дорогу — основной поток автомобилей уже схлынул, но движение все равно было медленным.

— Побежали! Быстрее! — он кое-что вспомнил.

Им повезло — совсем рядом от стоянки был бар для мотоциклистов — про него то и вспомнил Джабраил. Добежав до него, они увидели вспышки горящего неона, рокот моторов — и стояку Харлеев, самых настоящих с хромированными ногами рулей и двухгоршковыми моторами Харлеев. Это были, конечно, не скоростные немецкие мотоциклы, но и на них можно было резать поток машин как нож — масло.

Полцарства за коня, как говорится.

Когда они уже оседлали свои мотоциклы — благо угнать их было просто, только два проводка соединить — из забегаловки выгребся здоровенный пузатый детина в какой-то каске и с истыканной шипами дубинкой.

— Эй, какого…

Ни слова не говоря, Джабраил вскинул пистолет. Один за другим сухо треснули выстрелы и детина начал валиться на землю…

А в это время, пока Предатор вел их, бесстрастно наблюдая за происходящим с высоты в милю — штаб антитеррористической операции пытался заставить вашингтонских полицейских оторвать задницы от стульев и бросить на перехват убийц вертолеты. Когда же это удалось сделать — Предатор след потерял.

Как был бардак до 9/10 — так он и остался…

Харлеи им были нужны только для того, чтобы доехать до одного из виадуков, которых в автомобильной Америке было великое множество. Там они оставили — прямо под виадуком, замаскировав, старый-престарый пикап, который они купили у торговца подержанными машинами за четыреста пятьдесят североамериканских долларов — и это была хорошая цена за развалюху. Чуть дальше жгли свои костры в бочках бездомные — и они заплатили им сто североамериканских долларов за то, чтобы они посторожили машину. Конечно, был риск, что бездомные попытаются угнать машину — но небольшой, потому что машина стоила пятьдесят долларов, а им заплатили за парковку сто. На этой машине, оставив бомжам три мотоцикла в хорошем состоянии — они выехали на трассу, предварительно сломав секцию ограждения трассы…

Кавалерия появилась на огромном Боинг МН-47, основном тяжелом вертолете специального назначения армии САСШ, который опустился прямо на стоянку, благо там нашлось свободное место. В вертолете был мобильный центр связи и группа из двенадцати хорошо вооруженных бойцов, одетых в специальные костюмы, напоминающие костюмы пожарных, только черного цвета. Нас перехватили, когда мы были на стоянке, один из бойцов достал какой прибор и подержал его сначала около меня, потом около Марианны, потом утвердительно кивнул и пошел в домик.

— Значит, будет жить — прокомментировала Марианна.

— Я бы не был в этом так уверен — мрачно сказал я, обуреваемый самыми мерзкими предчувствиями.

— Спасибо, ты как никто другой умеешь поддержать человека в трудную минуту. Как думаешь, что здесь произошло?

— Знать бы… Но ситуация вышла из под контроля, это точно. Я думал, что у нас есть, по меньшей мере, двадцать четыре часа, пока они доберутся до устройства, вставят заряд и отъедут подальше. Может получиться так, что у нас нет и этого времени.

— Ты что-то говорил про К.

— К… Первого легального директора британской Секретной разведывательной службы, имя которого стало известно более-менее широким массам публики звали сэр Маснфилд Каммингс, первая буква фамилии «К». В честь его британцы в переписке, чтобы не называть имя директора Секретной службы, просто пишут К — и всем известно, о ком идет речь. Тот старик в рясе, которого зарезали как свинью — и есть сэр Джеффри Ровен. Если ничего не изменилось — он и есть действующий К.

Марианна поежилась, как от холодного ветра.

— Я его помню. Тогда, по Лондону, он встречался с ПОТУСом[747]. Мне он показался весьма милым старикашкой. Он что, священник?

— Мы считаем, что да. Он какое-то время был вне игры, но такие люди из игры не уходят, для них жизнь и есть игра. Он вернулся, чтобы закончить вот так.

— Какого черта он здесь оказался?

— Спроси что полегче. Но теперь представь, какой важности должна была быть операция, чтобы в ней участвовал лично директор Секретной разведывательной службы.

— А эти парни — они кто? — Марианна указала на пробитую пулями машину, за которой лежал один из стрелков. На них пока никто не обращал внимания, полицейских сюда пока не пускали, они стояли у оцепления, на своих перемигивающихся синим машинах.

— Давай посмотрим…

Первым я, конечно же, начал обыскивать того, которого первым и пристрелил — через окно домика. На вид лет тридцать — тридцать пять, правильные черты лица, европеец. Одет в джинсы и грубую рабочую куртку. Рядом с ним — пистолет, я немного подумал, потом решил — что ничего страшного не будет, если я разживусь дополнительным пистолетом. Тем более что пистолет и впрямь был хорош — привычный для России Браунинг, но не двойного, а одинарного действия, перед стрельбой нужно взводить вручную курок. Кто-то неслабо потрудился над этим пистолетом, в нем была масса полезных усовершенствований — от трехточечного ночного прицела до рукоятки, которую кто-то старательно в нескольких местах перетянул изолентой для лучшего хвата. Посмотрев магазин — в нем было одиннадцать патронов, двенадцатый вероятно в стволе — я сунул этот пистолет в свой карман.

В карманах у неизвестного было немного чего. Тонкая пачка ассигнаций и несколько мелких монет — все американские. Пачка жевательной резинки, початая. Новенький электрошокер дистанционного действия, черно-желый, по виду напоминающий фонарик — его я тоже сунул в карман, не знаю зачем. В другом кармане я нашел еще немного денег, квитанцию от фирмы, занимающейся прокатом машин…

В нагрудном нащупал что-то, достал — небольшой навигатор GPS и три фотографии. Начал разглядывать их — и кое-что понял…

— Что нашел?

Я молча передал фотографии Марианне, та принялась их разглядывать, подсвечивая себе небольшим фонариком, который как сотрудник правоохранительных органов привыкла всегда носить с собой. К нам подошел и Дункан, протянул руку за фотографиями.

— Мантино умер — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я промолчал — а что тут скажешь. Доля вины есть и моя — сколько нас, бакланов учили — когда ты на задании, раз в тридцать секунд оборачиваешься и смотришь, что у тебя за спиной, как летчик или карманник. Пусть мы с агентом Мантино не были ни друзьями, ни особо даже знакомыми — все равно он был моим напарником, и я отвечал за него равно как он — за меня. У него было подготовка полицейского, у меня же — флотского диверсанта и львиная доля ответственности лежит на мне. Вот и еще один грех, за который мне отвечать перед собственной совестью.

— Кто это?

— Это атомные террористы — не конкретизируя, сказал я — все трое. Одного из них я чуть не пристрелил из ружья в домике.

На самом деле двоих я ожидал увидеть на фото — третий же стал для меня откровением. Но я его узнал, хоть и видел в Персии пару раз и мельком. И кое-что понял…

Дункан молча пошел к вертолету — передавать фотографии в розыск.

К нам подошел один из выгрузившихся из вертолета «инопланетян», забрало шлема он откинул, и это внушало некоторую надежду, что от лучевой болезни бы не загнемся во цвете лет.

— Хоть я тебя и не так хорошо знаю, мне кажется, ты что-то задумал — сказал Марианна, и это было истинной правдой.

— Оружие раздобудешь?

— У меня уже есть — она показала пистолет.

— Что-нибудь посерьезнее. Стащи у Дункана или у кого-нибудь из этих автомат. На противоположной стороне дороги стоит мотоцикл, я его там оставил. Иди туда, и не привлекай к себе внимания.

— Что нам за это будет?

— Ничего. Если это то, что я думаю — мы сохраним себе жизнь. И не только себе, но и паре миллионов бедолаг.

Чем дальше — тем больше мне нравился этот Харлей с двигателем один и шесть — как у малолитражки. Вернусь домой — закажу себе такой же и буду на нем кататься. В России мотоциклов по причине холодной, не слишком подходящей для мотоциклов погоды почти не производили — но это же не мотоцикл! Это боевой конь!

Сыто урча мотором, мотоцикл с немалой скоростью тащил нас по четыреста девяносто пятой в сторону авиабазы Эндрюс. Я держался за руль — не управлял мотоциклом, а именно держался за руль, пытаясь не слететь с мотоцикла на такой скорости и не врезаться вот что-нибудь, для такого неопытного рокера как я мотоцикл был подобен необузданному быку. За спиной у меня сидела агент Эрнандес, пытаясь не свалиться с мотоцикла и при этом смотреть на пеленгатор. Тот самый пеленгатор, который я нашел в кармане у убитого — он не был отключен или запаролен и на нем была отметка. Если это то, что я думаю — мы сорвали джек-пот, если же нет — хуже все равно не будет. Где-то здесь, рядом с нами несколько маньяков вздумали сжечь целый город.

Иногда я раздумывал об этом, пытался понять террористов — и не мог. Не мог понять я и тех, кто говорит, что террористы и военные одинаковы, просто военные имеют возможность уничтожить здание управляемой ракетой, а террористы подгоняют к нему грузовик, набитый азотными удобрениями, щедро политыми соляркой. Один правозащитник тире адвокат недавно прислал гневное письмо в «Русский Инвалид»[748], по случаю ознакомился. Его даже напечатали, это письмо, в откликах читателей…

Господа! Если не видите разницы — откройте глаза! Возьмем хотя бы эту несвятую троицу — кстати, интересно, зачем они приперлись сюда все трое — может быть сейчас эти уроды уже добрались до устройства и вставляют в него детонатор. А потом взорвут. Америка ничего не сделала этим людям. Более того — она в чем-то поддерживала их стремление к независимости и немало сделала для ее обретения ими. В благодарность они хотят взорвать целый город, чтобы началась война. Большинство террористов, когда они выходят на тропу войны — они отчего-то взрывают не военные объекты. Детский садик, остановка общественного транспорта, гимназия — вот любимые их цели! Потому что там — не ответят смертью на смерть, там беззащитные. Военный, начиная боевые действия, отчетливо осознает, что против него так же будет применена сила, и он может погибнуть — но все равно он делает то, что заставляют его делать приказ, присяга и чувство долга. Террористы — по крайней мере, большинство из них — наносят удар там, где нет защиты, и делают все, чтобы уцелеть.

А вот я — против того, чтобы они уцелели. Потому-то я и решил — не сообщать никому. Сегодня я сделаю все — по многим причинам — чтобы ни один из этих ублюдков не остался в живых.

Проскочили мост — он был освещен и под ним лениво нес свои воды в Атлантику Потомак.

— Сворачивай! Налево!

Вашингтонские холмы — неужели там?

И тут я понял — станция! Железнодорожная станция! Контейнер с зарядом — там!

Мы съехали с двести девяносто пятой дороги и остановились. Я слез с мотоцикла, взял у Марианны навигатор.

Точка больше не двигалась…

Самое удивительное — что они не могли получить груз. Ни у одного из них не было при себе документов, подтверждающих их право собственности на груз, пришедший в порт Сан-Франциско и любезно доставленный в Вашингтон компанией АмТрак[749]. Еще один такой же контейнер ждет своего часа на грузовой станции рядом с Нью-Йорком, но это уже неважно — пусть ждет. Правосудие — свершится здесь.

Станция охранялась, но охранялась хреново, только забор из сетки-рабицы с пущенной поверху колючкой и телекамеры, и то самые дешевые, ночью полуслепые. Были, конечно, и обходы — но, сэкономив на персонале, охранная компания наняла мексиканцев. Стоило ли говорить, что никаких обходов и в помине не было, а вместо обходов мексиканцы дрыхли себе в караулке рядом с тревожной кнопкой.

Станция работала днем и ночью, ночью даже интенсивнее чем днем, потому что водители большегрузов ночью, когда машин почти нет, стремились сделать все свои дела и до утра, до пробок вырваться на прямики интерстейтов, чтобы не терять времени. Да и железная дорога ночью работала на полную мощность — североамериканцы, несмотря на все разговоры так и не построили у себя аналог нашей «стратегической колее», и путей для обеспечения перевозок все возрастающего потока грузов не хватало. Поезда ходили длиной в полторы мили и по два сорокафутовых контейнера на одной платформе, один на другом. Поэтому — территория станции была ярко освещена, и в ярком свете прожекторов были отчетливо видны снующие по залитым бетоном контейнерным площадкам огромные вилочные погрузчики, из числа тех, что могут взять разом два контейнера и большие козловые краны, перегружающие контейнеры на стоящие в очередь грузовики.

Первым, на них внимание обратил, конечно же, не охранник, охранники дрыхли. Первым на них обратил внимание менеджер участка. Замотанный вдрызг реднек[750] с личным транспортом — небольшим электрокаром как на площадках для гольфа, с постоянно трезвонящей вызовом рацией и гарнитурой на голове, с большим термосом с кофе, который он наполнял дважды за ночь и с тремя детьми, одному из которых надо платить за университет уже сейчас, а еще двое потребуют этих расходов позже. Он катил на своем каре между выстроенными в пять рядов штабелями огромных контейнеров, привычно ругал в рацию своих подчиненных — как вдруг кто-то шагнул навстречу его машине из темноты. Он не подумал ничего плохого, вор бы так не сделал, наоборот — он постарался бы спрятаться — но он увидел, что неизвестный был без каски. В САСШ существовало обязательное страхование работников от несчастного случая, страховые компании внезапно посылали своих представителей — страховых агентов и те проверяли условия труда. Последний был несколько дней назад, и как назло заметил двоих новеньких, которые находились на территории терминала без касок. В итоге компания — логистический оператор, арендовавшая эту станцию на сорок девять лет, получила замечание, влекущее за собой рост стоимости страховки, а сам он — выговор и штраф в пятьдесят долларов из зарплаты. Поэтому он уже поговорил со всеми своими, объяснил пока по-хорошему что и с кем будет, если он застанет бедолагу на погрузочном дворе без каски — и вот, пожалуйста!

Предчувствуя расправу, старший смены тормознул свой кар и рявкнул:

— Почему без каски?!

Вместо ответа неизвестный сделал два шага вперед, навстречу ему и ударил его рукояткой пистолета в лицо…

Реднек пришел в себя в каком-то закоулке между двумя рядами контейнеров — стоящий в проходе кар закрывал происходящее от возможных свидетелей, было темно и страшно…

Яркий луч света ударил ему в лицо, выжимая слезы из глаз.

— Какого черта?

Реднек выругался и попытался встать — но обнаружил, что он связан.

— Какого черта вам надо? У меня нет денег, проваливайте!

Он не знал, сколько человек на него напало — лица нападавших скрывала тьма. Только тьма, луч фонаря, выжигающий глаза — да прилетевший из темноты ботинок. Удар был такой силы, что работяга задохнулся от боли.

— Какого…

— Нам нужен контейнер. Номер…

Голос с каким-то странным акцентом, но твердый и властный продиктовал номер. Услышав это, менеджер смены удивился — если они знают номер контейнера, а он двадцатизначный — значит, скорее всего, это владельцы. Тогда какого черта им просто не прийти в контору и не получить этот проклятый контейнер?!

— Какой контейнер, вы понимаете что творите?

Тот же самый голос сухо и без малейших эмоций приказал.

— Муса, отрежь ему палец.

Только после того, как Муса и впрямь начал отрезать ему палец по сухожилию — до реднека дошло, что все и впрямь серьезно. Каждый контейнер был оснащен специальной радиочастотной меткой для учета — и потребовалось всего лишь несколько секунд работы на стоящем на каре ноутбуке «Toshiba Heavy Duty», чтобы найти контейнер. Отправляя груз, террористы сделали пометку «не штабелировать» и контейнер стоял на земле, не было никаких проблем с тем, чтобы до него добраться.

После этого Муса тем же самым канцелярским ножом перерезал работяге горло и они, напялив на себя его вещи: Джабраил — каску, Муса — жилет со световозвращающими полосами — пешком направились к тому месту, где их ждала смерть. Кар бросили, тело работяги бросили чуть подальше, нашли место, где между контейнерами был зазор и затолкали его туда.

Я достал из кармана аккумулятор и вставил его в коммуникатор, тут же противно задрожавший в руках. Дам добрый совет: если пытаетесь скрыться, не выключайте телефон, а доставайте из него аккумулятор. А то и вовсе выбрасывайте, потому что сейчас есть метки, которые некоторое время работают в автономном режиме. Телефон, даже выключенный время от времени подает на ближайшую соту связи сигнал о том, где он находится. А мембрана может быть использована спецслужбами для того, чтобы подключиться к вашему даже выключенному телефону и прослушивать ваши разговоры — существует сейчас и такая техника. Так что не хотите рисковать — не рискуйте.

— Переменный три.

— Переменный три ты охренел? Что вы задумали? — зло и даже чуть испуганно прокричал в трубку Дункан.

— Они здесь. Пеленгуй и гони сюда спецназ. Лучше флотский или армейский, не полицию. Если ты прибудешь с фанфарами — они просто взорвут устройство.

— Ты там?

— Да.

— Оставайся на месте и жди кавалерию. Не смей туда соваться! Тебя могут подстрелить наши же!

Кстати да, я об этом не подумал. В таких обстоятельствах любой нормальный солдат сначала жмет на спуск, а потом задает вопросы: операция по обезвреживанию.

— Конец связи — просто сказал я.

У меня было два пистолета — Кольт, к которому было двадцать шесть патронов и Браунинг — с двенадцатью. Думать тут нечего — Кольт, я достоверно знаю, что он работает. Браунинг я сунул за пояс, за ремень, кобуры у меня к нему не было — надеюсь, не выпадет. Марианна помимо Беретты раздобыла пистолет-пулемет Кольт у одного из тех ребят, что сходят с неба и косят при этом под пришельцев. Такого я еще не видел — сорок пятый калибр, интегрированный глушитель, барабанный магазин на пятьдесят, лазер и самое главное — термооптический прицел. Первый раз вижу термооптический прицел на пистолете-пулемете — но, наверное, спецназу Министерства энергетики виднее. Попросив у моей напарницы трофей, я достал из магазина несколько патронов и зарядил в свой Кольт. Как я и предполагал — спеченный порошок, какой-то сплав меди. Такие патроны придумали для воздушных маршалов, сопровождающих самолеты — ими можно стрелять в салоне летящего на большой высоте самолета, не опасаясь при этом, что пуля пробьет обшивку фюзеляжа и вызовет разгерметизацию пассажирского салона. Логично — если предстоит стрелять рядом с атомной бомбой, я бы тоже взял такие патроны, чтобы не схватить случайно несколько сотен бэр[751] перед самым концом жизни. Пистолет-пулемет я вернул Марианне.

— Пошли, старуха — я назвал свою напарницу и пассажирку моего мотоцикла так, как обычно называют своих дам байкеры — стреляй на поражение, если хоть один останется в живых, тут большой крематорий на весь город будет.

— Знаю… — дрогнувшим голосом отозвалась Марианна.

На мою подначку насчет «старухи» она никак не отреагировала — значит, испугана до смерти. Скажу только одно — аналогично…

На контейнере, внешне таком же, как и любой другой не было даже замка — он открывался рычагом, а рукоятки были обмотаны проволокой и поверх положена пластиковая таможенная пломба. Русская таможенная пломба — портом отправления был Умм-Каср…

Джабраил сломал пломбу, тихо хрустнувшую, затем навалился на чуть приржавевший от соленого морского воздуха механизм запора ворот. Наконец, механизм поддался — и он со скрипом отодвинул воротину. Метнувшийся внутрь луч света высветил положенные на пол бетонные блоки — для веса, пленку и свинцовые пластины, которыми был выложен контейнер для предотвращения неприятностей, если произойдет утечка радиации. И сам устройство, прикрепленное растяжками и больше похожее на диковинный паровой котел.

— Аллаху Акбар! — восторженно сказал Махди.

Он повернулся к Мусе — и Муса изо всех сил ударил его прикладом в лицо…

В этот момент с авиабазы Эндрюс, едва не снеся шлагбаум, выехали один за другим шесть автомобилей, гражданских — это были личные автомобили тех, кто служил на этой базе. В каждом из них сидели по несколько до зубов вооруженных бойцов, от обычного спецназа они отличались лишь комбинезонами, имевшими в своей основе рабочие комбинезоны летно-технического персонала ВВС. Это были бойцы двадцать третьей группы особого назначения ВВС САСШ, в чьи задачи входила эвакуация североамериканских летчиков, сбитых за линией фронта и охрана авиационных баз от проникновения туда диверсантов. На базе Эндрюс стояли самолеты восемьдесят девятой, правительственной авиаэскадрильи, в том числе самолет Президента САСШ, Президент постоянно бывал на этой базе, прибывая на нее и вылетая из нее с международными визитами — и поэтому бойцы двадцать третьего отряда ВВС прошли антитеррористический курс вместе с сотрудниками Секретной службы и имели лучшее, чем у других подобных отрядов оружие. Их было двадцать семь человек — все, что смогли найти в вечернее время на базе — но и это была значительная сила.

— Велик и милостив Аллах, сегодня по воле его свершится правосудие, и сгинет в геене последний из рода тиранов и убийц, проливавший кровь последователей Пророка. Истинно сказано: Да сгинут собравшиеся у рва огненного, поддерживаемого растопкой. Вот они уселись возле него, будучи свидетелями того, что творят с верующими. Они вымещали им только за то, что те уверовали в Аллаха Могущественного, Достохвального, Которому принадлежит власть над небесами и землей. Аллах — Свидетель всякой вещи! Тем, которые подвергли искушению верующих мужчин и женщин и не раскаялись, уготованы мучения в Геенне, мучения от обжигающего Огня[752]. Долгие годы истинно верующие в Аллаха терпели убыток, и козни от убийц, поправших веру ногами — но пришел час расплаты. Последний из рода тиранов должен умереть, чтобы истинно верующие стали, наконец, свободны.

О, Аллах, спаси верующих в тебя! О, Аллах, спаси наших братьев в Багдаде и Тегеране, в Кабуле и Самарре, везде, где с благоговением произносят имя твое. О, Аллах, даруй твоим рабам победу над муртадами и мунафиками, над кяфирами и угнетающими нас тагутами! О, Аллах, исцели наших больных и раненных, вызволи пленных, утешь печали, накорми голодных, одень тех, кто наг! О, Аллах, объедини наши ряды, сделай точными наши выстрелы и дай шахаду тем из нас кому пожелаешь! О, Аллах, ниспославший Книгу и скорый в расчете, нанеси поражение Иттихад-и-руси и бесчисленным войскам руссов, о, Аллах, победи их и потряси их! О, Аллах, уничтожь их и сделай их уничтожение делом их же рук, оберни их козни против них самих! О, Аллах, повергни в прах тиранов и их войска из жидов, христиан и их приспешников! О, Аллах, не поднимай их знамени и не оправдывай их надежд! О, Аллах, сделай их мучения и смерть знамением для следующих поколений! О, Аллах, разгони их сборища, всели смуту в их ряды, убей их всех и не оставляй никого из них! И сделай то, чем они обладают, трофеями истинно верующих в тебя. О, Аллах, возвысь знамя Единобожия и опусти все остальные знамена! О, Аллах, даруй правление над мусульманами наилучшим из них, а не наихудшим! О, Аллах, не наказывай нас за то, что делают глупцы из нас, и удали от нас Свой гнев! О, Аллах, даруй Умме группу, которая возвысила бы Твоих друзей и унизила бы Твоих врагов, призывала бы к одобряемому и запрещала порицаемое и практиковала бы Твое Писание. О, Аллах, благослови и приветствуй Своего пророка Мухаммеда, его сподвижников и его семейство!

О Аллах, во славу твою мы зажжем сегодня эту неугасимую свечу, и в пламени ее сгинет последний из рода тиранов, принесенный тебе на скорый суд. Низринь же его в геену, как и его отца и брата и других тиранов, что понесли кару волей Твоей, и пусть они остаются там вечно, и жизнь их будет мучительна каждый час и каждую минуту. О Аллах, даруй нам победу и вознеси высоко знамя Халифата.

Махди, он же принц Мохаммед Хосейни не мог понять, что происходит, это просто не укладывалось у него в голове. Это же он — Махди, это он — поднял зеленое знамя Пророка и черное знамя всемирного джихада над родным городом, и над многими другими, это он заставил неверных устрашиться Аллаха и гнева его, это он разгромил русистов и сжег их войска. Это его имя, имя Махди — произносится миллионами уст во всем мире! Что делают эти несчастные?!

— Аллах свидетель, этот человек понесет сегодня достойную кару, потому что он — из рода убийц и тиранов, да будет ему прибежищем геена огненная, где он встретится с другими нечестивыми…

Один из тех, кто еще несколько минут назад был ближайшим другом принца Мохаммеда, вернейшим из его нукеров, заметил, что тот пошевелился, подскочил к нему и с размаху ударил ногой в бок. Второй склонился над устройством, выставляя таймер. Детонатор был уже установлен, таймер они собирались поставить на шесть часов, этого вполне хватит, чтобы улизнуть из страны. По ночной полупустой автостраде они доберутся до Нью-Йорка, там, в укромном месте их ждет еще одно ядерное взрывное устройство, после того, как они активируют и его — в Нью-Йорке они арендуют или угонят яхту и уйдут к родным берегам. А здесь все сгорит — и нечестивец, смеющий называть себя Махди и миллионы людей вместе с ним. Да, они возьмут океанскую яхту и уйдут на ней в плаванье, чтобы не приставать к берегам пока старый мир не умрет и не явится новый. Такой, в котором будет место им.

А если Аллах сочтет им нужным даровать шахаду — что ж, на то воля его.

— Долгими годами мы ждали этого, ох как долго мы этого ждали. С каким бы удовольствием я убил тебя собственными руками. Вскрыл бы вену как верблюду и смотрел бы, как медленно вытекает из тебя твоя гнилая кровь. Или сжег бы заживо — но даже это слишком малая кара для такого как ты, посмевшего выдать себя за Махди!

— Я и есть Махди, несчастный.

Муса рассмеялся.

— Ты трус и слабак, рожденный во дворце. Махди — это я, и я возглавлю правоверных в великом походе. Страна за страной — все падут к нашим ногам, и устрашатся, когда огненный шторм прокатится по земле, сметая лживых и лицемерных. Воистину, Аллах не оставит нас, истинных воинов Джихада и даст на кров и убежище и пищу в горах, куда ты отступим. А потом мы пойдем в поход, во имя совершенного таухида на всей земле, но тебе не суждено этого увидеть.

— Британцы… они знают, что ты не Махди. Они тебя уничтожат.

— Британцев уничтожат русские. А североамериканцы и британцы — уничтожат русских. Все это уже неважно. Только когда великие государства рухнут, как подрубленное мечом дерево, только когда народы их, нечестивые, превратятся в пепел и тлен — мы построим Всемирный Халифат, где не останется ни единого человека, кто не славил бы Аллаха молитвой и делами.

— Британцы разоблачат тебя…

Муса ударил принца по лицу.

— Разве не сказано: О вы, которые уверовали! Не берите иудеев и христиан друзьями: они — друзья один другому. А если кто из вас берет их себе в друзья, тот и сам из них. Поистине, Аллах не ведет людей неправедных[753]! Раз ты говоришь про британцев и надеешься на них, значит ты сам один из них, враг уммы и враг Аллаха! И значит, я не совершаю греха, принося тебя Аллаху, ибо это не грех — заколоть больную овцу в стаде, чтобы от нее не заразились другие.

К ним подошел Джабраил и тоже ударил принца ногой.

— Все готово, уходим.

— Таймер?

— На шесть часов.

— Тогда лежи, и жди, пока пламя испепелит тебя. Подумай о тех людях, которые пали от руки твоей, и вознеси молитву Аллаху, пока можешь, ашрар!

О Аллах, уничтожь Россию! О Аллах, уничтожь Америку! О Аллах, уничтожь Германию! О Алоах, уничтожь Британию! О Аллах, сделай так, чтобы все многобожники мира пали во имя совершенства таухида[754].

Потом принцу Мохаммеду в рот воткнули кляп, а братья — вышли и заперли за собой дверь, чтобы бомбу не обнаружили раньше времени. Этот контейнер — один из тысяч здесь стоящих, даже десятков тысяч. Если даже каким-то образом его и найдут — будет слишком поздно…

Несколько автомобилей остановились у обочины двести девяносто пятой дороги. Внимание бойцов спецназа привлек мотоцикл. Без команд, двое побежали вперед, остальные начали быстро одевать свое снаряжение. Двое вернулись.

— Чисто, сэр. Просто брошенный мотоцикл.

Командир группы описал рукой круг над головой — общий сбор. Спецназовцы подошли ближе, продолжая снаряжаться.

— Задача — где-то на территории этой базы находятся террористы, у них оружие массового поражения, и они в любой момент могут применить его. Наша задача — локализовать террористов и уничтожить. Мы должны любой ценой не допустить подрыва устройства.

— Сэр, что делать с гражданскими? — спросил один из бойцов группы, вооруженный легким пулеметом Стоунера.

— Если вы уверены, что это гражданские — отправлять вон отсюда, пусть сматываются. Но так, джентльмены — нам дано право свободного огня. Обезвредить террористов — задача исключительной важности. Снайперы, позиции занимаете самостоятельно. Там есть двое наших людей, осторожнее с этим.

— Как они выглядят?

— Неизвестно (в бардаке никто не передал описание). Но не спешите стрелять, только если будете уверены, что это террористы.

— Сколько там террористов, сэр?

— Предположительно трое.

Двадцать семь человек, до зубов вооруженных, стояли на дороге и смотрели на гигантский железнодорожный логистический комплекс перед ними. Больше они были в этот момент на ковбоев — а перед ними был город, который им надлежало покорить.

Та же самая проблема была и перед нами — только нас было всего двое. Двое — против этого огромного, заставленного великанскими прямоугольниками контейнеров пространства, где можно спрятать целую армию.

— Если бы я был атомной бомбой, где бы я спрятался? — сказал я, когда мы нашли, где можно преодолеть заграждение — просто пройти по железнодорожным путям, держась в тени.

— Там, где меня не найдут.

— Это верно, но где такое место. Давай, ты же лучше меня знаешь Америку. Здесь легко заказать контейнер и отправить его куда-то.

— Проще просто. Наверное, там, где стоят контейнеры, прибывшие из-за границы…

— Давай, спросим об этом охрану, у меня есть значок.

Охрана нашлась быстрее, чем мы думали — в виде двоих мексиканцев, которые ослепили нас подствольными фонарями на своих ружьях.

— Стой! Не двигаться!

Второй крикнул что-то на испанском, видимо то же самое. Латиноамериканские преступные группировки в последнее время теснили негритянские даже здесь, на северо-востоке. Итальянская мафия — и та не могла справиться с латиносами.

— Федеральные агенты! — крикнула Марианна.

Возможно — этого и не стоило кричать, у мексиканцев, с их вечными проблемами с грин-кард, слова «федеральные агенты» могут вызвать неадекватную реакцию. Но эти в нас стрелять не стали, по крайней мере, пока.

— Документы! Так, чтобы мы их видели!

Марианна, умница — взяла жетон, хотя приказ был жетонов не брать, а у меня и вовсе никогда жетона не было. Мексиканцы расслабились, опустили оружие.

— Мэм, что вы здесь делаете? Есть ворота.

— Мы преследуем преступника. Он побежал сюда.

Мы подошли ближе к мексиканцам — и они настороженно уставились на пистолет-пулемет, выглядящий как космический бластер. Ну… похоже, в общем. А в САСШ полицию финансируют не сказать, чтобы хорошо.

— Мэм, мы никого не видели.

— Не видели? Или проспали?

Мексиканцы переглянулись — и я понял, что Марианна попала в яблочко.

— У вас есть система наблюдения? — спросил я.

— Да, но не везде, сэр.

— Давайте, посмотрим.

То, что я и предполагал — дешевые камеры, это даже не камеры, они делают один кадр в несколько секунд, чтобы экономить. Такие устанавливают по требованию страховых компаний. Валяющееся прямо на стуле короткое помповое ружье — никто и слова не сказал, когда я встал рядом с этим стулом. Продавленный топчан.

— Здесь есть еще караульные посты?

— Да, мэм, еще в основном здании — ответил мексиканец, героически стараясь не зевнуть.

— А картинки с камер выводятся сюда все, или вы контролируете только один какой-то сектор? — спросил я.

— Вообще-то мы контролируем сектор, сэр, но можем запросить картинку с любой камеры.

Пульт наблюдения тоже был хреновый — шесть дешевых, черно-белых мониторов, тоже мексиканской сборки. Везде одни мексиканцы.

— Просматривайте камеру за камерой, и если увидите что-то непонятное, не вписывающееся в общую картину — скажите нам.

— Хорошо, сэр… — героически борясь с желанием продолжить отдых, мексиканец сел за пульт, забарабанил по клавишам — а вы можете сказать, сэр, кого мы ищем?

— Нескольких парней — ответила Марианна — рокеров. Они только что совершили убийство, убили человека.

— Вот как…

Перед глазами мелькали картинки, видно было плохо — сильный контраст между освещенными и неосвещенными участками и дерьмовое качество аппаратуры делали свое дело.

— А это что… — вдруг сказал мексиканец.

— Где?

Он отмотал назад. На дорожке между контейнерами, достаточно широкой, чтобы по ней мог пройти вилочный погрузчик с контейнером, стоял тот самый погрузчик. Без контейнера.

— Что это?

— Он не должен здесь стоять, сэр. Он может загородить путь другому погрузчику. Если он сломался — он должен был вызвать техническую поддержку…

— Где это?

— Пятый сектор, сэр. Вон туда — мексиканец указал направление рукой.

— Понятно. А где твой напарник?

Судя по отсутствию ответа — где-то прохлаждался. Ну и охрана…

Заметив на столике две рации, вставленные в зарядное устройство, я нагло захапал одну из них, проверил заряд — полная. Моторола, СБ-диапазон, гражданский — но на территории склада должно хватать.

— Какой канал?

— Седьмой, сэр.

— Просматривай все время всю территорию склада, у меня рация будет на приеме, если увидишь что подозрительное — немедленно сообщай. Мы будем искать этих козлов. Если все сделаешь как надо — мы забудем про то, что твоего напарника на месте не было.

— Все сделаю, амиго — повеселел мексиканец — может быть, сообщить на другой пост? Они могут выйти и помочь вам.

Этого не хватало.

— Не нужно. Только проблемы создаст. Делай, что я сказал и все.

До того места, где стоял погрузчик, мы добежали минут за десять — и там их было уже два. Как раз, когда мы подбегали — кто-то закричал. Марианна попыталась обогнать меня, я ее притормозил.

— Осторожно посмотри что там?

В конце концов, тепловизор — не самая худшая штука. Если он у нас есть — надо пользовать по полной.

Марианна, встав на полено, осторожно высунулась из-за угла.

— Еще одна машина. И несколько рабочих. Там чисто.

— Хорошо, пошли.

В кармане запиликала рация, я не поставил ее на вибровызов, и даже не оговорил процедуру связи толком, хотя и некогда было.

— На приеме.

— Амиго, здесь вооруженные люди. Много!

Похоже, спецназ. Времени нет совсем.

— Я понял, что еще?

— Два парня, севернее тебя. Закрывают контейнер, они его вскрыли.

— Я понял, объявляй тревогу и пусть все гражданские покидают территорию. Сейчас тут начнется…

Не уточняя, что именно начнется, я выключил рацию. Еще не хватало, чтобы она выдала меня этим пиликаньем.

— Алекс!

Марианна уже успела разобраться с работягами, я подошел к ней.

— Тут труп. Они убили менеджера!

— Пусть сваливают отсюда! Быстрее! Они на северной стороне!

— Сэр, если вы про убийц, мы пойдем с вами — сказал кто-то из работяг — у Майка было…

— Валите отсюда и не оглядывайтесь. Сейчас здесь ад кромешный начнется!

Снайпер отряда особого назначения ВВС САСШ, оставшийся сегодня без напарника и играющий как «снайпер-соло» решил, что впереди безопасно и, пригнувшись, перебежал железнодорожное полотно, прижался к вагону, слился с темнотой. Темнота — твой друг, так учили его. Темнота тебя не выдаст.

Техник-сержант ВВС САСШ Глен Салливан был одним из тех, на ком держится Америка. Парнишка из «ржавого пояса», из вымирающих городов среднего запада, потому что в семидесятые годы началась революция в металлургии, и огромные сталеплавильные монстры старой эпохи сменили небольшие заводы, работающие на электричестве и способные быстро подстраивать выплавляемую номенклатуру под требования рынка. В тридцатые годы города ржавого пояса тоже коснулась Великая депрессия — но не так, потому что сразу стали строить и строить много, а большая стройка это бетон и сталь. А сейчас… унылые умирающие города, пьянство и безнадега, навсегда отравленная природа, потому что в сороковые годы промышленники не очень то задумывались об экологии. Выход для тех, кто желал убежать из этого болота, был один — армия.

Надо сказать — что и армия была рада таким новобранцам. В отличие от беззаботных калифорнийцев у этих мальчишек с детства была привита трудовая этика, у них не было пляжей и не было постоянных тусовок. Они видели, как отцы уходят на работу с утра и возвращаются заполночь, и все это изо дня в день и из месяца в месяц, они оставались старшими в доме и воспитывались как-то сами, на том, что видели вокруг себя, они привыкли к тяжелой работе без фанфар и знамен. Потому то сержант-вербовщик без единого вопроса зачислил паренька в ряды ВВС и направил его в летно-техническую школу, пусть у него было только среднее образование и больше ничего.

Вторую путевку в жизнь ему тоже дал сержант, сержант, который занимался стрелковой подготовкой. В ВВС главным оружием являются ракеты и бомбы, к стрелковому оружию относятся пренебрежительно, и почти не закупают его. Но поскольку оружие все же нужно, и охране авиабаз, и самим летчикам, на случай если собьют — ВВС получают из армии вышедшие из строя винтовки, и лучшие в мире авиационные техники в своих мастерских разбирают их. То, что уже не восстановить утилизируют, а то, что еще годно — используют, собирая из нескольких винтовок одну. Таким образом, собранные из нескольких винтовки носят свое название GAU-5, точно таким же шифром обозначаются все используемые ВВС авиационные пулеметы и пушки. Вот, на тренировке по использованию стрелкового оружия их вывели к освобожденному от самолета капониру, сержант принес две такие винтовки и они по очереди выходили на огневой рубеж и дырявили прицепленные к земляной обвалке капонира мишени, отпечатанные утром на принтере. Он стрелял, казалось бы, точно так же, как и другие, выпустил двадцать патронов одиночными и короткими очередями, и даже не смотрел на результаты — но сержант, сняв мишень, чему-то удивился, и после стрельб оставил его и двоих парней и заставил их выпустить еще несколько магазинов. А через несколько дней Глен уже занимал место в самолете, летящем на Херлберт-филд, базу ВВС, служащую центром подготовки и основным местом базирования сил особого назначения ВВС САСШ.

Сейчас техник-сержант первого класса Глен Салливан был вооружен, конечно же, не старой GAU-5, которая у него и у коллег вызывала лишь усмешку. В руках у него был карабин SR-25K, Найт-Стоунер, который ВВС закупали без конкурса на гражданском рынке. Короткий и удобный карабин, он использовал патроны калибра Винчестер-308 и стрелял очень точно, а его конструкция позволяла при необходимости быстро сменить upper[755] на более длинный — или использовать короткий для ближнего боя. Сейчас он поставил короткий upper, потому что ему его хватало на дистанциях до пятисот метров, и ситуация была такова, что мог быть ближний бой в ограниченном пространстве, между этими проклятыми контейнерами. Все как в проклятом киллхаусе[756], только киллхаус этот был для великана, не меньше…

Еще раз оглядевшись, техник-сержант пробежал несколько метров — и в этот момент, проклятый кран, который он и присмотрел себе в качестве позиции — поехал. Выругавшись, он успел схватиться за поручни лестницы, подтянулся, полез наверх, держа наготове автоматический пистолет с глушителем.

Крановщик — лысый, опытный реднек, растящий троих детей и почти выплативший банку за дом — услышал, что на площадке перед застекленной кабиной кто-то возится.

— Какого черта…

Он повернулся и обомлел — черное, как из ада лицо и едва не светящиеся в темноте белки глаз. И оружие.

— Э…

— Кран — вперед до упора! — сказал неизвестный на хорошем английском — быстро!

Пораженный крановщик сделал то, что он делал несколько миллионов в раз в жизни — двинул ручку и кран медленно и плавно покатился вперед по рельсам, пока не стукнулся об ограничитель.

— Э… Вы…

— Пошел вон отсюда!

Крановщика долго уговаривать не пришлось — с опаской протиснувшись мимо вооруженного неизвестного, он не спустился — слетел вниз по лесенкам и бросился бежать со всех ног.

Оставшись в одиночестве, Салливан огляделся. Он был не таким идиотом, чтобы занимать позицию в кабине крановщика — это первое, что проверит вражеский снайпер, когда будет искать его. Оглядевшись, он увидел приваренные к телу крана скобы — они использовались ремонтниками — и полез по ним.

Налег он на самом верху, на перемычке крана, на всякий случай — как раз над контейнером, чтобы при обстреле спрыгнуть туда. Прицепил себя страховкой — веревкой со стальным сердечником, развернул и набросил на себя сеть наподобие рыбачьей — чтобы скрыть очертания человеческого тела, превратившись в темную бесформенную груду. Поправил гарнитуру микрофона.

— Оверлорд, я три-один как принимаешь?

— Принимаю чисто и громко.

— Занял позицию, противника не наблюдаю. Предлагаю погасить свет.

— Три-один положительно. Всем группам — готовность, после того как погаснет свет — применить приборы ночного видения.

У всех у них были ПНВ, приборы ночного видения, у кого-то в виде прицелов, у кого-то в виде мококуляров на касках. Самолеты и вертолеты падают в тылу врага и ночью, а если и днем — то спасательные операции все равно лучше проводить ночью, и потому большую часть тренировок спецназ ВВС проводил именно ночью. В оптическом прицеле свет был совершенно невыносим для глаза, поэтому техник-сержант навел винтовку на прожектор лишь приблизительно и дважды нажал на спуск. Прожектор погас. Второй прожектор был на большом столбе… проклятый свет, как на футбольном матче. Он прицелился… аж глаз заслезился, привычно дожал спуск, винтовка кашлянула… свет погас, и в этот момент где-то впереди загремели выстрелы…

А вот нам «гашение огней» обошлось дорого.

Мы уже взяли их… просто мы их ждали, а они нас нет, потеряли бдительность. Они выскочили буквально на нас, и у них были винтовки, но они не были готовы. Просто я увидел их в одном из проходов, они бежали, направляясь в сторону дороги — и я выскочил из-за контейнера и заорал по-русски «Стоять!».

Они оба замерли — просекли что происходит, и что просто так говорящий по-русски человек здесь не окажется.

Два сорокафутовых контейнера, восемьдесят футов, это двадцать четыре метра. Многовато для незнакомого, только что купленного пистолета — но все равно. Светил прожектор, безжалостно светил — и они и контейнеры отбрасывали на землю длинные тени. Черные полосы тьмы перемежались отвоеванным у нее слепящим светом пространством.

— Бросить оружие! На землю.

Они не пошевелились.

И тут, с каким-то хлопком свет погас…

Первым делом, инстинктивно, я выстрелил, понимая, что все то, что только что шло великолепно, вдруг превратилось в полное дерьмо — и едва успел убраться от града пуль, ударивших по контейнерам. Если бы хоть один из них стоял ко мне лицом, а не спиной, если бы ему не пришлось оборачиваться — скорее всего, он бы в меня попал.

Пули летели градом, били по контейнерам, рикошетили с противным визгом — прикрывающий огонь. Потом стрельба прекратилась…

— Ты цел? — крикнула Марианна.

— Да… Кажется, я в одного попал. Дай автомат.

Высовываться снова в проход там, где ты только что был — смерти подобно. Может быть, этот парень сменил магазин в автомате, и ждет, нацелившись на угол и держа палец на спусковом крючке. Можно продвинуться или вперед, или назад, гранат у нас нет, ни одной — если бы были, бросил бы. Контейнеры стоят так: пять контейнеров — и проход между ними, еще пять — и проход. Значит — надо двигаться вперед, попытаться блокировать их…

Самое плохое — что ночного зрения нет, как нет. Проклятый яркий свет посреди ночи сделал свое дело — перед глазами какие-то круги.

— Значит так. Сиди здесь, держи проход. Как только покажется кто — стреляй. У тебя ружье, попадешь. Я обойду с той стороны и попытаюсь их запереть между контейнерами.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже. Но надо. Удачи…

Пригибаясь, я побежал мимо контейнеров — уже когда почти добежал, что-то щелкнуло, противно так ударило по контейнеру совсем рядом — и я повалился прямо на землю, там где и стоял.

Снайпер… Снайперская пуля, не может быть, чтобы промахнулся. Или может? Какого хрена, они же уйдут…

— Оверлорд, я три-один, неопознанная цель, вооружена, полклика от меня!

— Принято. Прижми его, группа два на подходе.

— Принял.

Снайпер прицелился и выстрелил. Цель упала так быстро, что он не понял — то ли попал, то ли нет. Приказ «прижми» означал, что надо сделать так, чтобы противник понял, что по нему работает снайпер, и залег. Это поможет второй группе разобраться с ним.

— Группа два, цель залегла, я ее не наблюдаю.

— Принято.

Ругаясь последними словами на смеси русского и английского, я прополз последние несколько метров, лег на бок и, оттолкнувшись ногами, высунулся в проезд между блоками контейнеров, держа наготове пистолет-пулемет. Термооптический прицел делал все пространство вокруг серо-черным, а человек на этом фоне казался ярко-белым, даже светящимся. Но людей — не было.

И снова — удар пули о контейнер, ниже — но это снайпер просто напоминает о том, что он здесь, приказывает лежать. Козел, будь у меня время и винтовка…

Там, откуда я ушел, бухнул дробовик — и тут же застучал автомат, снова длинная, злая очередь на полрожка. Да что за…

По земле можно передвигаться двумя способами: по-пластунски и перекатываясь. Второй — намного быстрее, подходит не всегда. Но тут — ровная бетонная широкая площадка, лучше и придумать нельзя. Перекатываясь, я вышел из сектора обстрела снайпера — по крайней мере, надеюсь, что вышел — и вскочил, побежал вперед.

В проходе между контейнерами никого естественно не было. Ищи дурака… пока я на земле корячился по милости какого-то идиота — они уже ушли.

Интересно… один из них ранен или нет?

Вернувшись назад и прижимаясь к контейнерам по левую сторону, чтобы оставаться вне поля зрения снайпера, я увидел через термоптический прицел перебегающих от контейнера к контейнеру спецназовцев. Оказав им ответную любезность, я опустил ствол пониже, несколько раз выстрелил им под ноги — и, не дожидаясь, пока меня достанут ответным огнем, ушел обратно в лабиринт…

— Стоять!

Оба они остановились, почти даже инстинктивно, ибо язык, на котором была отдана эта команда, был ими хорошо знаком. Русские офицеры-преподаватели в юнкерском училище гоняли их по плацу под палящим летним солнцем добиваясь, чтобы команды, отдаваемые офицерами, выполнялись на автоматическом уровне, без малейшего размышления. Теперь это обернулось против них — они не видели противника, а он целился им в спину.

— Бросить оружие! На землю.

Хоть один, но должен уйти.

Свет погас внезапно для них, и тут же грохнул выстрел — но больше их враг ничего не смог сделать. Муса развернулся — и автомат в его руках забился, выплевывая пулю за пулей, он не отпускал спусковой крючок, пока не выпустил все, что было в магазине.

Джабраил стоял рядом, он как-то странно опустился на колено и изо всех сил старался не упасть на бок.

— Брат! — Муса бросился к нему.

— Брось… меня. Уходи!

— Нет!

В голове у Мусы все смешалось — он понял, что брат ранен и тяжело. Его брат, единственный, кто остался у него в жизни, кто растил его и дрался с взрослыми мальчишками — юнкерами которые обижали его — а нравы в юнкерском училище были строгие, особенно доставалось шакалятам, тем, чьи отцы предали Светлейшего. Потом он подрос, и сдачи смог давать уже сам. Спиной к спине они встречали все превратности судьбы и теперь…

Если Аллах так пожелал — смерть они встретят тоже вместе!

Муса перезарядил винтовку — у него был еще один магазин, примотанный скотчем к первому, и больше патронов в винтовке не было. Перезарядив винтовку, Муса привычно, как учили в юнкерском, закинул руку брата к себе на плечо, поднял его…

— Брось меня — брат попытался вырваться.

— Твоими устами говорит сейчас шайтан. Если мы умрем — то мы умрем вместе! И заберем на тот свет того, кто стрелял в тебя.

Муса понял, даже не понял — а почувствовал каким-то звериным чутьем — что их обложили со всех сторон, и уйти уже не удастся. Загонщики сжимают кольцо… точно так же они охотились на пустынных шакалов в пустыне. И есть только один выход — пробиться обратно к бомбе и забрать с собой всех тех, кто охотится на них. И несколько сотен тысяч человек — в придачу.

Он вытащил брата в проход, они прошли два ряда контейнеров и свернули налево — к бомбе, по ним больше никто не стрелял. Надрываясь, запалено дыша, Муса тащил брата — тяжелого как два мешка с мукой — держа в правой руке автомат и прижимая приклад локтем к боку.

В проходе — они не могли преодолеть его быстро — кто-то выследил их. Бухнуло ружье, хлестнуло дробью — но Джабраил, которого он тащил слева от себя снова спас его, приняв всю дробь в себя. Брат вскрикнул — а Муса повернулся — и полил свинцовым градом проход, не видя, попадает он или нет. В конце концов — ад был совсем близко. В восьмидесяти футах от него…

Спецназовцы ВВС, попавшие под огонь, заставивший их залечь, потратили целую минуту на перекличку, и выяснение, откуда стреляли и кто видит стрелка. Все были целы — ни одного раненого — но и стрелка никто не видел.

Поднимался ветер — рукотворный, рожденный огромными лопастями небесной колесницы, вмещающей в себя сорок снаряженных десантников. Грохоча винтами, МН-47 завис над контейнерной площадкой, сбросил тросы — и вниз, скользя по тросам, пошли одетые в странные, похожие на космические комбинезоны бойцы специального отряда Министерства энергетики САСШ. Их было одиннадцать. Один остался в вертолете, двенадцатым по тросу спустился Дункан. Он уже твердо решил поймать этого отмороженного на всю голову русского, и эту штучку из СРС, у которой какие-то странные, даже подозрительные отношения с русским — и надрать им обоим задницы. Будь это все в армии — они бы чистили туалеты на военной базе, где служат — до конца жизни.

Муса был ниже высокого и худощавого Джабраила и слабее — но сейчас он должен был отомкнуть эту поганую дверь. Ярость придавала ему силы…

— Положи меня… здесь.

Муса так и сделал — с висящим на нем братом, он не смог бы открыть дверь.

— Полежи… Я сейчас…

Он положил брата у контейнера, прислонив его спиной, чтобы он мог сидеть, сорвал наспех наложенную имитацию пломбы, навалился на рычаг, открывающий дверь. Рычаг со скрипом поддался, Муса толкнул на себя неподатливую дверь стального контейнера и в этот момент за спиной хлопнул выстрел.

Не веря, он обернулся.

— Джабраил?

Было темно — но он видел, как брат улыбается ему. Даже мертвый…

И тут он закричал. То был крик не человека, даже не живого существа — ни одно живое существо не сможет так закричать. Это была воплощенная боль, крик, донесшийся из самых глубин ада. Или джаханнама[757]… да какая разница…

В следующее мгновение пуля ударила Мусу в грудь, отшвыривая его назад, прямо к контейнеру. Любого другого человека попавшая в грудь пуля сорок пятого калибра убила бы — но она отрикошетила от лежавшего у Мусы в нагрудном кармане телефона со стальным корпусом и только ранила его. Физически ощущая ужас, разлитый в душной тесноте контейнера и понимая, что времени уже нет — он пополз по бетонным блокам к стоящему на постаменте ядерному взрывному устройству. Кнопки немедленной активации там не было — но никто не мешал ему задать новое время на таймере. Окровавленными пальцами, чувствуя, как его стремительно покидают силы, и туманится разум, он сбросил время и набрал новое — пять секунд. В этот момент стальная дверь контейнера с шумом распахнулась — и Муса еще успел повернуться лицом к смерти.

— Аллаху Акбар!

Когда у одного из противников термооптический прицел, а у другого его нет — получается не честный поединок, а профессиональное убийство. Но в данном случае было не до чести и Дуэльного кодекса — уроды, на которых я охотился, пролили столько крови, что ничего другого кроме пули они не заслуживали. Иногда для решения проблемы нужна именно пуля — и если мне не удастся ее решить, тут на несколько миль в округе останется радиоактивная пустыня.

Его я нашел и увидел почти сразу, он стоял у контейнера с открытой дверью. Только один — но рассуждать было некогда. Оружие было совсем незнакомым, а если оружие незнакомо — стреляй в центр мишени, не пытайся выцелить голову, можешь промахнуться. Так и я сделал — выстрелил, и увидел, что человек пошатнулся, шагнул назад и упал прямиком в контейнер. А потом — начала закрываться дверь. Больше я стрелять не стал — понятно, что находится в контейнере и что может случиться, если хоть одна пуля попадет туда, куда ей лучше не попадать.

Забыв про снайперов, про наступающий спецназ, про возможность быть подстеленным самому я побежал вперед, так быстро, как только мог. Разницы, подстрелят меня сейчас или мы все здесь сваримся в радиоактивном котле через минуту — не было.

У контейнера, привалившись спиной к стене, сидел человек, я не знал кто это, не знал, жив он или мертв — и потому дважды выстрелил в него, мертвым можно считать только того, кого ты убил лично, да еще и убедился в том, что он мертв. Убеждаться времени не было, я рванул на себя дверь контейнера, прекрасно сознавая, что меня там может встретить выстрел в лицо. Но какая теперь разница — подохнуть сейчас, или чуть позже от ядерного взрыва. Если этот парень доберется до кнопки и нажмет…

Он лежал у самого взрывного устройства, опираясь на него. И даже не пытался выстрелить в меня, видимо сделал свое дело.

— Аллах Акбар!

Я выстрелил — и террорист повалился на бетонные блоки как кукла. Готов.

А рядом с ним лежал кто-то еще, кто-то связанный — и я даже понял кто. Времени не было совсем — по левой ноге хватило как будто колуном, закружилась голова, но дело я сделал. Уже падая, я нажал на спуск автомата и перерезал лежащего пополам длинной очередью.

Просьбу Государя Императора Российского Николая, моего старого друга еще по Крыму — я выполнил. А теперь — на все наплевать…

Падая, цепляясь свободной рукой за дверь контейнера, я видел, как ко мне бежит вооруженный до зубов североамериканский спецназовец.

Вторая группа, состоящая из нескольких человек, наконец, достигла линии контейнеров. Разбившись на пары, они рванули в лабиринт, прикрывая друг друга.

Нервы, конечно же, у всех были на взводе — свет, а потом темнота, непонятный обстрел, которому они подверглись — и при этом никого не зацепило, доклады снайперов о наличии посторонних, да еще и возможное наличие гражданских делало предстоящую задачу архисложной. И потому, когда двое бойцов спецотряда увидели около открытого контейнера вооруженного и стреляющего человека, долго размышлять они не стали. Один из стрелков вскинул автомат и выстрелил неизвестному в ногу, после чего один остался на месте, держа неизвестного под прицелом и готовый выстрелить уже на поражении, а второй побежал вперед, подбежав, отбросил ногой автомат неизвестного. Но дело было уже сделано…

— Какого черта здесь произошло, лейтенант?

— Сэр, мы увидели этого человека, у него был автомат, направленный в сторону контейнера, и я принял решение обезвредить его, но без максимального ущерба, сэр.

— А остальные?

— Остальные были уже мертвы, сэр, когда мы подошли…

Обутые в ковбойские сапоги ноги у моего лица сдвинулись с места.

— У вас в отряде есть медик?

— Да, сэр, капрал Каро.

— Пусть он поможет этому человеку. Он нам еще пригодится живым.

— Так точно, сэр!

Конечно, мне есть за что благодарить этого лейтенанта. Мог бы выстрелить в колено, попал бы — и я всю оставшуюся жизнь ходил бы с палочкой. Тут хоть и была задета кость — но нет ничего такого, чего не может вылечить медицина. Даже полевая.

Капрал Каро оказался высоким, тощим негром, комично смотревшимся с большой сумкой полевого медика поверх обычного снаряжения — хорошо, что взять не забыл, врач остается врачом. Первым делом он попытался положить меня поудобнее и так, чтобы не мешать тем, кто желал взглянуть на происходящее в контейнере. Мне это обошлось в еще одну волну боли — но так ничего особенного.

— How are you, sir? — спросил он меня, перетягивая ногу жгутом выше колена.

— Fine, thank you — я решил не отставать в хороших манерах. Хотя… этот парень здорово меня подстрелил, нерв, что ли задел. Зубы сейчас осколками посыплются.

Майор Дункан Тигер вышел из контейнера, присел рядом со мной на корточки.

— Какого хрена ты все это сделал? — спросил он.

— У меня своя служба, у тебя своя. Могу я рассчитывать на кусок пиццы, когда мы поменяемся местами?

— Ты можешь рассчитывать, что я тебя не пришибу сразу. Какого черта ты их убил, хоть одного надо было оставить в живых. Где нам теперь искать устройство?

— Ищите… Рано или поздно оно найдется, не поднимайте шума и ищите. У одного из этих парней в кармане наверняка лежит еще один детонатор. Без детонатора у этих ублюдков есть просто кусок обогащенного урана, обмотанный проводами. И все. Максимум что они могут сделать — это привязать к устройству большой кусок пластита и взорвать это в центре города, чтобы несколько районов оказались заражены радиацией.

— Спасибо, я буду иметь это в виду.

Из контейнера вышел один из бойцов спецотряда министерства энергетики, на сей раз, забрало его шлема было опущено, и он говорил через микрофон и внешний динамик. Все это выглядело бы смешно — если бы в паре метров от нас не лежал упакованный в пару десятков килограммов урана апокалипсис.

— Сэр, нужно немедленно убираться отсюда, выводите всех. Этот парень активировал устройство, таймер на нуле. Оно почему-то не взорвалось, но может взорваться в любой момент. Убирайтесь отсюда, живо, мы попытаемся его обезвредить.

— Оно не взорвется…

— Что?

— Оно не взорвется — повторил я — не взорвется…

— Столько готов поставить?

— Все что у меня есть. Мистер К все таки выиграл свою последнюю в жизни партию…

Тигер поднялся в полный рост.

— Носилки сюда! Давайте убираться отсюда!

05 сентября 2002 года

Округ Колумбия

Частное кладбище

Офицер Генерального штаба не имеет имени…

Для нас, тех, кто играет в игры со смертью, такие похороны — не самые плохие. Большинству из нас суждено упокоиться в безымянной могиле — а то и вовсе тело бросят в кювет на радость крысам или псам. И такая смерть — почти мгновенная — тоже милость Господа. Попавшись, можно умирать целую неделю.

Возможно, настанет время — и кто-то так же позаботится обо мне. Все в этой жизни возвращается, и возможно то, что я делаю сейчас — когда-нибудь ко мне и вернется.

Благом ли? Не знаю.

Длинный, черный лимузин, сопровождающий катафалк остановился на холме, на аккуратной асфальтовой дорожке. По левую руку высились тополя с раскидистой кроной, а земля была покрыта аккуратно подстриженным живым зеленым ковром. Земля здесь вообще была холмистая, и с ней, на равных промежутках меж собой были воткнуты одинаковые, светло-серые прямоугольные куски мрамора. Вот и все что остается от нас, когда мы покидаем сию юдоль слез по воле Господа или других людей. Это неправда, что жизнь и смерть всецело в руках Господа. Неправда, по крайней мере, в отношении смерти.

— Помочь, сэр?

— Не нужно…

Водитель — выделенный мне в Бетезде опекун, молодой энсин, одетый по такому случаю сегодня в парадную форму североамериканских ВМФ — подскочил, попытался помочь.

— Не нужно… — я утвердил палку на земле, сделал пробный шаг — получилось. Вот так нормально…

Пуля все же задела кость, и в Россию я отправлюсь только через неделю — от более срочной отправки я отказался по своим соображениям. Хотя бы потому, что мне нужно было участвовать в похоронах. На них меня отправили вопреки мнению врача и под присмотром проходящего практику энсина. Человек хочет стать военным врачом на авианосце — похвальное стремление.

— Энсин, если вы хотите мне помочь, лучше сходите и выясните, где волынщики.

— Да, сэр, сейчас.

Пока выясняли вопрос с волынщиками — в Америке было полно волынщиков, с волынкой хоронили и военных и полицейских, подъехала еще одна машина, черный Субурбан с пропуском под стеклом. Все-таки решили приехать.

Марианна — поллица замотано, рука на перевязи. Дункан Тигер — с черным беретом, значит и впрямь из рейнджеров. Вот и все, кто пришел проводить в последний путь директора Британской секретной службы. Собственная страна от него отказалась, равно как и от тех, кто пришел сюда с ним. Немудрено — иначе бы пришлось объяснять и про детонаторы.

— Как ты?

— Жив. А ты?

— Одна косметическая операция и все в норме. Правда придется учиться стрелять с другой руки…

— Если хочешь, могу устроить тебе поездку в Палестину. Там лучшие косметические хирурги в мире, не то, что местные коновалы.

— Смеешься? Меня лишат допуска. Не беспокойся за меня, я работаю на федеральное правительство.

— То-то и оно.

Я повернулся к Дункану.

— Нашли?

— Нашли…

— Где?

— Нью-Йорк. Грузовой порт. Пробили контейнеры — они отправлялись из одного и того же порта. Отправитель — компания, которую Михельсон зарегистрировал на Британских виргинских островах. Оффшор.

— Это хорошо…

Прибыли волынщики, на каком-то старом драндулете, энсин зло отчитывал их, они оправдывались. По виду — мексиканцы. Господи, здесь даже волынщики теперь — мексиканцы. Надеюсь, священник будет не негром. Нет, я не расист — просто как-то в голове не укладывается священник римской католической церкви — негр.

— Какого хрена они это сделали? — задумчиво сказал Дункан.

— Что именно?

— Какого хрена они ввезли бомбы, но он дал им фуфло вместо детонаторов? Зачем тогда вообще было творить все это дерьмо?

Мистер К все же выиграл очередную и последнюю для него партию, пусть даже ценой собственной жизни. Как показала экспертиза — оба устройства, которые он дал Махди для того, чтобы взорвать устройства, были фальшивками, не неисправными, а именно фальшивками. При всем желании они не могли инициировать ядерную реакцию в устройствах. Самого факта наличия бесхозных ядерных устройств и факта попытки подрыва — должно было бы хватить для геополитического Апокалипсиса.

В этом то и был замысел британской разведки. Все это время она водила исламистов на поводке. Если бы шахиншах остался жив — она точно так же бы водила и шахиншаха. У него были устройства, но не было детонаторов к ним! И британцы это точно знали, потому что разработать детонатор на самом деле не проще, чем саму бомбу! Одна ошибка — и вместо цепной реакции обогащенный уран просто разлетится от взрыва по окрестностям, заражая их на века. Будет «грязная» бомба, способная навеки заразить территорию в несколько городских кварталов — но атомного взрыва не будет. Самое главное — у шахиншаха не было возможности провести испытания этих самоделок, мы об этом сразу бы узнали, а без испытаний тем более не сделаешь детонатор. Детонаторы же этим выдавались только тогда, когда нужно и ровно столько, сколько нужно. Сэр Джеффри отчетливо понимал, что если выпустить этот процесс из-под контроля: одна из бомб может рвануть и в Лондоне. Исламские экстремисты ненавидят всех, согласно их заповедям.

Некоторые ширки в господстве такие: кто скажет, что я обладаю одним из свойств Аллаха, есть тагут. Тот, кто не отвергнет его и не удалится от него, есть многобожник. Так, например правительства, парламенты, судьи есть тагуты, если они имеют претензию издавать законы, не опираясь на доказательства от Аллаха; кто идет на выборы (такого правительства), в такой суд, хочет решения, суждения, или издавания законов со стороны тагута есть многобожник.

Кто утверждает, что я обладатель силы, могу спасать, кормить, лечить, убивать, растить и не причисляет это к Аллаху — то есть не говорит что это я не своими силами, а говорит: все это благодаря мне — тот тагут. Также тагут и тот, кто хоть и причисляет эти деяния Аллаху, говоря, что это Аллах мне дал такую способность знать сокровенное или слышать издалека зов молящихся и приходить им на помощь все они тагуты. Также любой кто думает что Аллах сообщает кому-нибудь законы для людей кроме посланников есть многобожник. Философы тагуты, так как считают возможным найти истину или установить законы, опираясь на разум.[758]

Сэр Джеффри Ровен, безусловно, знал все это, и наверняка ненавидел мусульман, потому как не только принадлежал к Римской католической церкви, но и являлся ее священнослужителем. Они ему были нужны — но он их держал на коротком поводке, и даже умерев — обыграл.

Наконец то похоронная процессия построилась — волынщики, нервно оглядывающиеся, вероятно у кого-то из них проблемы с грин-картой, и они нервничают при виде любых сотрудников спецслужб, затем шестеро носильщиков с дорогим гробом. Затем мы, раненые, но не сдающиеся, я еще и под постоянным присмотром будущего доктора медицины. Потом несли венки — их было всего два, и шагал священник. Волынки гнусаво вывели первые ноты заунывной похоронной мелодии, и мы тронулись, провожая директора Британской секретной службы в последний путь.

— Тебе не понравится ответ, Дункан — сказал я.

— А ты его знаешь?

— Возможно. По крайней мере — я могу сказать свое мнение.

— Так скажи.

— Скажу. Этот человек мог дать детонаторы настоящие, чтобы произошла беда, которую ни один североамериканец никогда не забудет, ни в каких поколениях после этого. Наверное, так даже было бы правильнее сделать, или дать хотя бы один настоящий детонатор. Сейчас вы заметаете следы, и можете это сделать — но если бы на территории САСШ произошел бы ядерный взрыв, этот мусор уже никак не получилось бы замести под ковер. Но сэр Джеффри не сделал это, потому что он был британцем. Нет, он не пожалел вас, в нем не было жалости ни на грамм, он приказал убить своего предшественника, он убил лучшего из Императоров, которые когда-либо правили в России и его сына он тоже убил. Сэр Джеффри, да и британская разведка в целом никогда не останавливались перед необходимостью убить, будь это один человек или целый народ. Но есть пределы, за которые они не рискнут шагнуть никогда, и ядерный взрыв в крупном городе Запада — как раз такой предел. Москву или Санкт Петербург они взорвали бы, не задумываясь. Дело в том, Дункан, что эти люди принадлежат к некоей межнациональной элитной прослойке, про которую мы очень мало знаем. В этой прослойке господствуют англичане, английские аристократы, потому что первая в истории революция произошла в Великобритании, и британским аристократам на протяжении целого поколения приходилось жить в крайне враждебной среде, изобретая способы, как остаться в живых и взять под контроль обезумевшую страну. Они это сделали, потом к ним присоединились французы — те, кто выжил в бойне Великой французской революции и которые сейчас разбросаны по всему свету, потому что Франции больше нет. Есть там даже немцы, хотя германская контрразведка свирепо преследует всех, кто вступает в тайные атлантические сообщества, понимая всю опасность этого, всю опасность дружбы аристократов через Па-де-кале. Эти люди, почему-то считают себя и круг своих стран, стран в которых они живут — наследниками великой римской традиции, наследниками римской цивилизации — это, несмотря на то, что титул Цезаря Рима принадлежит по праву Российскому Государю, и добыт он силой оружия. Все они ненавидят Россию, потому что считают нас неправильными, согласно их расчетам мы варвары и просто не имеем права владеть тем, чем владеем. Нас они взорвали, не задумываясь, и ты это знаешь. САСШ — а зачем гадить в доме, где живешь? Тем более — что и у вас в стране проживают те, кто принадлежит к касте тайных властителей мира. Сами себя они не взорвут.

Дункан покачал головой.

— Это была самая идиотская чушь, которую я слышал в жизни.

— Вот как? Бендер-Аббас — это чушь?

— Это террористы. Обычные исламские экстремисты. Да, это мразь, но не надо приплетать к этому нас. Чтобы ты знал, парень — у нас в армии просто за то, что ты назвал человека не по имени, званию или кличке, а по национальности, можно просто загреметь под трибунал. Никто здесь не пылает ненавистью к твоей стране.

— Пылает. Наверху другие правила, там все вещи называются своими именами, и кто какой национальности — все знают и помнят очень хорошо. А вот внизу — да. Почему-то в последнее время в странах запада людей пытаются сделать этакими гражданами мира. Оторвать от корней. Чтобы вы чувствовали себя не американцами — а непонятно кем. Как ты думаешь — для чего им это нужно?

— Чушь…

— Пришли — сказала Марианна — прекращайте болтать. Завтра договорите.

Завтра должны были состояться похороны оперативного сотрудника АТОГ Мантино. Его должны были похоронить на маленьком кладбище на самом севере САСШ на границе с Канадой — и туда я тоже намеревался поехать.

Потом было все как обычно. Гроб установили на специальные подставки, священник что-то начал читать про «злачные пажити». Мы, молча стояли у гроба. Потом, как молитва была закончена — гроб опустили в выкопанную в зеленом, аккуратно подстриженном газоне яму на специальных устройствах, которые потом вынут, перед тем как закапывать. Церемония похорон сильно отличалась от православной и была какой-то неживой и казенной.

Бросили в яму по горсти земли — эта традиция совпадала. Носильщики и волынщики ушли, а мы остались. Остались и два человека с лопатами — они будут ждать, пока мы не уйдем.

С причудами нынче смерть. С причудами.

Я подошел к венкам, стоящим у соседнего надгробья, потому что ставить было некуда, едва не упал. Отстранил энсина, готового меня поддержать, поправил черные, траурные ленты. Венки были дорогие, с настоящими, а не пластиковыми цветами.

Один венок был от меня. Второй — от Кахи Несторовича. Это была единственная форма мести в отношении человека, который сделал для России столько зла, которую я позволил себе. Кахи Несторовича больше не было. Но дело его — было живо.

— От кого это? — Марианна неслышно подошла и стала рядом — один от тебя, я вижу, а второй от кого?

Надписи на венках были на английском языке — на русском просто не смогли сделать.

— Да так… Был один хороший человек…

27 августа 2002 года

Российская империя, Междуречье

Восточнее города Аль-Кут

Я — русский…

Говорят, что судьба — сильнее отдельных людей. Но не всегда. Есть люди, которые сами пишут свою судьбу. И не обязательно это русские, говорят, что тот, кто долго живет в России, поневоле становится русским, кем бы он ни был до этого.

Старый казачий бронетранспортер, сильно побитый пулями и осколками за последние дни — дни отступления, один из немногих, что еще остался на ходу, свернул с проложенной несколько дней назад, утоптанной рокадной дороги, затрясся на ухабах. Еще несколько дней назад здесь были фермы — процветающие русские и арабские фермы, которым благодатный ил и вода Тигра дают возможность снимать по три урожая в год. Сейчас это было страшное, изрытое минами, иссеченное осколками, дышащее смертью место. Некогда ровные ряды плодовых деревьев сейчас были разломаны в щепу и щепа эта, вперемешку с грязью засыпала землю неровным, хрустким ковром. Оросительная система — трубы, проложенные в земле — были разбиты попаданиями снарядов. Это теперь было место, где не жили, растили урожай и детей — было место, где выживали. Не более того…

Вдалеке уверенно рокотал пулемет, короткими очередями пулеметчик сдерживал натиск фанатиков, наступающих от границы, от Керманшаха. Танков и бронемашин у них уже давно не было — пожгли с воздуха — но вот ненависти и неукротимой ярости было более чем достаточно.

Похоже, приехали…

Словно отвечая на мысли наказного атамана, слева застучал пулемет, по броне злобно хлестанули пули. Пулемет под прикрытием брони еще не страшен — но вот если врежут из РПГ — потом только отпевать останется.

Казак — водитель, дважды раненый за последние дни и прохававший до печенки, что к чему мгновенно включил заднюю, рванул машину назад…

— Отходи к городу, выполняй приказ! — крикнул ему атаман. В машине из-за опущенных бронешторок было темно, грохотал и ревел мотор и что там, за броней, кто взял их на прицел — никто не знал.

— А…

Прежде чем водитель успел что-то сказать — атаман Серков, прижав рукой старенький Калашников открыл бортовой люк и вывалился наружу из бронемашины…

Это были евреи…

Почему-то при слове «еврей» в создании русского человека возникает этакий пузатый купчик, в хорошем костюме, сшитом обязательно в ателье дяди Мойши, но из ткани новозеландских мериносов, и с могендовидом[759] в перстне. Этот парень невоздержанно богат, сумеет продать снег эскимосам, ездит обязательно на машине римского производства и является купцом не менее, чем первой гильдии. Да, таких и в самом деле было немало.

Но тот, кто так думает — никогда не видел восточных евреев.

Засевшие на первом этаже своей коммуны — кибуца, как они его почему-то называли, они вели жестокий и почти безнадежный бой, отстреливаясь из нескольких пулеметов от наседающих исламских фанатиков. Их было несколько человек, а нападавших не меньше сотни — но никто из евреев и не подумал бежать. Это была их земля, и они готовы были за нее умереть.

Атаман завалился в воронку, оставленную миной от тяжелого миномета и наполовину заполненную грязной водой из разбитой системы орошения, воды было по пояс, но ничего, не сахарный, да и дважды снаряд в одну и ту же воронку не попадает. Положив на край воронки автомат, он сунул в ухо небольшой наушник, начал крутить верньер настройки небольшой, закрепленной на плече рации, прослушивая каналы. Весь обмен шел на русском — его знали с обеих сторон.

…кяффиры отошли до канала, кяффиры отошли до канала! Переносите огонь туда! Бейте их, во имя Аллаха!

…Аллах Акбар!

…иншалла, если что, брат, своих уводи, остальных кончай…

…я не пройду дальше! У кяффиров зенитка, у меня уже половина джамаата стали шахидами! Мне нужна помощь от братьев, иначе мы не пройдем!

…русист, который в укрытии у апельсиновой роши сидит, ты слышишь меня!? Клянусь Аллахом, я Ахмед, приду и сам отрежу тебе голову! Клянусь Аллахом, я никого не оставлю в живых, ни тебя самого ни твоих выродков, понял меня!?

…да пошел ты, муслим недобитый! Трусы сначала надень!

…Всем Медведям отойти на рубеж два, всем Медведям отойти на рубеж два! По отходу доложить потери и боекомплект, как поняли, прием!

…Алим! Алим!

…Алим шахидом стал!

…Я Медведь — главный, всем Медведям доложить остатки термобарических и осколочных боеприпасов. Пункт боепитания развернут на отметке сто восемнадцать, через час он будет перенесен, как поняли, прием!

…Главный, я Волк — три! Колонна попала под удар, наступать не могу!

…мы залегли у деревни, нас обстреливают! Из деревни по нам ведется огонь, там, в домах засели кяффиры и жиды!

…Во имя Аллаха, вперед!

…никого в живых не оставлять!

…группам, работающим восточнее линии два приказ отступать на северо-восток. Повторяю, группам, работающим восточнее линии два приказ отступать на север-восток. При отступлении соблюдать радиомолчание, противник слушает частоту.

Ничего интересного из обмена атаман не почерпнул кроме последнего — всем группам, действующим восточнее линии два отступать на северо-восток. Линия два — это большой, выложенный бетоном оросительный канал, семью километрами севернее от них. Значит, линию один удержать уже невозможно, и оборона будет строиться по этому каналу. Потом, скорее всего, придется опаять отступать.

Атаману было непонятно — почему Россия не оказывает им помощь, почему здесь нет подкреплений, почему они вынуждены сдерживать всю эту озверелую орду теми силами, которые у них есть. Или ядерный взрыв в Бендер-Аббасе уничтожил все, что создавалось десятилетиями? Неужели новый император трусит? Вчера из-за этого состоялась драка между казаками и десантниками, казаки обвинили императора в трусости, а десантники, особо не разбираясь, пошли бить морды.

Но если даже Россия и бросила их — пока жив будет хоть один человек, они будут сражаться. Потому что это их земля, и они с нее никуда не уйдут.

Но, прежде всего — ему надо добраться до пункта обороны здесь, на линии один, и при этом, чтобы его не убили.

Атаман хотел было уже вылезти из вонючей лужи и ползти дальше — но нарастающий рев мотора заставил его оставаться на месте. Про себя он решил, что если надо будет — он нырнет в эту вонючую жижу с головой или прикинется мертвым.

Автомобиль остановился совсем недалеко, гортанный голос, выкрикивающий команды, был слышен даже через равномерное бухтение крупнокалиберного пулемета.

Серков решился вылезти на самый край воронки. Примерно в двадцати шагах от него остановился легкий грузовик, в кузове его было нечто, напоминающее безоткатное орудие Б10. Двое заряжали его, верней один заряжал, один прямо во время заряжания пытался навести. Еще один командовал, а последний сидел за рулем, машина были римская, Унимог, старый — она и машина, они и трактор. Хорошая машина, в общем.

Закончив заряжать, один из террористов прицелился, второй поднял руку, готовясь дать отмашку. Прицелился и атаман.

— Аллах Акбар!

Серков четырежды, раз за разом выстрелил одиночными.

Воистину Акбар…

Оскальзываясь на размокшей земле, атаман побежал вперед к машине. Один из этих, тот, кто командовал, в незнакомой военной форме был еще жив, на губах лопались кровавые пузыри, а сам он пытался выдернуть чеку из гранаты. Атаман выстрелил еще раз.

По нему никто не стрелял — эти не успели выстрелить по зданию, иначе бы грузовик уже пытались нащупать из крупнокалиберного. Атаман взялся за рацию, настроился на рабочую частоту, на которой работали ополченцы.

— Вызываю шестого, вызываю шестого — сказал он.

— Киш мир тохес[760], — раздалось в ответ по связи.

— Смотри на север и не стреляй.

Тяжелое безоткатное орудие калибра 106 миллиметров было уже заряжено, атаману оставалось только повернуть его, прицелиться по скоплению духов у крупнокалиберного пулемета, которое хорошо было видно с высоты кабины грузовика.

Безоткатка тяжело бухнула — и духов не стало, на том месте, где они были, встал черный столб артиллерийского разрыва. Пулемета тоже не стало.

— Шестой, видел? — спросил атаман по связи.

— Ты кто?

— Серков.

В рации было молчание, атаман начал перезаряжать безоткатку. Духи пока ничего не поняли — по нему никто не стрелял.

— Сколько ты мне должен? — спросила рация.

— Пошел на…, это ты мне должен! — ответил атаман, добавив еще несколько крепких выражений.

— Чего надо?

— Подъехать хочу.

— Подъезжай. Прикроем.

Атаман врезал еще по одному скоплению духов, на сей его заметили, засвистели пули, защелкали по металлу. Заведя мотор — тот отозвался на поворот ключа солидным тракторным урчанием, атаман резко вывернул руль и пошел напролом, переваливаясь на своей каракатице на высоких внедорожных колесах через поваленные деревья, рытвины, продираясь через то, что когда-то было фруктовым садом. Пулемет бил ему навстречу — но не в него, а прикрывая и не давая стрелять духам.

Развернув внедорожник — грузовик у самой двери, стальной, из корабельной брони атаман соскочил на землю, пули щелкали совсем рядом. Дверь открылась, в лицо — ствол автомата.

— Я один!

Рука протянулась и втащила его внутрь…

Внутри было человек десять, шестеро мужчин, трое женщин и пацан лет десяти. Было темно, по камням то и дело щелкали пули — но евреи построились так предусмотрительно, что первый этаж кибуцного правления у них был с полуметровыми стенами, какие не всякая пушка возьмет, узкими окнами — бойницами и со складированным здесь запасом. Евреи были людьми предусмотрительными, долгими столетиями они жили в постоянном страхе перед резней, побоищем, погромом, а потому, когда евреям разрешили переселяться на Восток и тут покупать оружие по своему усмотрению, а не так как в России — они переселялись. И покупали. Получилось так, что на шестерых мужчин здесь было целых пять пулеметов, из них три станковых, два ДШК и чешский пятнадцатимиллиметровый ZB-60 на колесном станке, который можно перевести в положение для зенитного огня и так он великолепно подкатывается к любой бойнице на колесиках. Еще было два обычных пулемета — ПК и MG-42, и много другого оружия, часть из которого была свалена в углу, а часть аккуратно расставлена вокруг стен, на случай штурма. Женщины и пацан, то набивали ленты патронами, то помогали мужчинам перемещать с места на место тяжелые пулеметы и ленты в коробках. Вентиляции не было совсем, и порохового дыма было столько, что глаза резало как ножом и дышать — не вздохнешь. Про такие ситуации говорят — хоть колун вешай. Все мужчины были голыми по пояс, и все это — гарь, грохот как отбойными молотками только намного громче, полуголые фигуры в дыму — все это походило на преддверие ада, чистилище.

— Ерик! — сказал атаман.

Полуголый человек, что-то сосредоточенно выцеливающий у бойницы, не ответил.

— Ерик!!!

Человек, давно оглохший и наверняка контуженный всем этим грохотом, повернулся.

— А?

— Сваливать надо!! — заорал атаман, — все уже отошли!

Ерик, которого на деле звали Ершалаим, то есть Иерусалим отвернулся, прицелился — и дал очередь. По полу запрыгали три свежие гильзы, звуковая волна ударила по ушам.

— Отходить надо! — заорал атаман — всех касается! Приказ командования!

— Какая разница, где подыхать?! — проорал в ответ Ерик — что здесь, что там. Все равно подохнем!

— У меня машина есть! Отойдем!

Как назло — именно в этот момент что-то свистнуло, и тоненький пацанский голос крикнул по-русски:

— Дядя Ершалаим, в машину попали!

— Вот видишь! Нет машины!

Атаману хотелось материться, последними словами, хотелось дать этому… лучше не говорить кому, чтобы с копыт и юшка по всему лицу, но в этот момент по стене горохом сыпанули пули, и стало не до разборок.

— Патронов надолго хватит?!

— Надолго! Хорошо запаслись, на всех хватит!

— Вот смотрю я, Серков… и думаю… вот зачем ты сюда влез? А? Зачем ты, казак за жидами вернулся?

— Какой ты жид? Если бы ты был жид — не ты мне, а я тебе был бы денег должен!

— Плохой из меня жид.

— Зато пулеметчик хороший!

Вечером, пережив три штурма и потеряв двоих — обоих на совершенно дурацкой попытке пострелять еще раз из Б-10, которую сожгли после пятого выстрела (но эти пять выстрелов неплохо проредили атакующих), решили все же отходить.

— Во время намаза надо! — атаман Серков пытался протереть грязным платком слезящиеся от пота, грязи и порохового дыма глаза, когда намаз, они вообще не соображают, ракаты свои читают и все. Только как выйти…

— В ночь выйдем… — Ерик стоял над флагом с могендовидом, какие тайно были у всех кибуцников (открыто не разрешалось). Этим флагом были накрыты лежащие в углу просторного убежища несколько тел.

— Что так мало то вас…

— Кто раньше ушел. Кто тут лег. Мы ведь держаться пытались… Вон там дядю Есю сожгли… А фронт то где?

— Какой фронт — устало махнул рукой атаман — линия обороны. Пока по каналу.

— Казаков то отвел?

— Отвел… Кто остался.

Ерик посмотрел на часы.

— Через второй этаж отходить будем. Полчаса еще есть…

Второй этаж был разрушен и выгорел полностью: компьютеры, мебель, все. Только проломы окон в стенах, через которые мягко светит полумесяц, символ удачи, символ ислама — и все.

Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, Господу всех миров…

Через ночной прицел наметили, где идти. Договорились — если кто-то ранен, то так и остается. Никто его не вытаскивает и группу не тормозит. Главная задача — прорвать кольцо. Прорваться хоть кому-то — все они сделали все что могли, и даже больше.

А последняя граната есть у каждого. Даже у пацана.

След в след, пригибаясь — несколько черных теней, еще несколько черных теней в черном мире. Черным этот мир сделала ночь, опустившись в положенное время на землю и укрыв черным покрывалом тьмы все совершенное за день людьми безумие.

То тут, то там — бормотание, правоверные молятся, усердно отдают Аллаху свои ракаты. Кто убил неверного на пути Джихада — тот гарантированно попадает в рай. По крайней мере — так говорят те муллы, которые их послали сюда. Трупы — они везде, то и дело нога наступает в мягкое, упруго пружинящее под ногой. Трупами буквально завалены подходы к правлению кибуца, и они, как незримые стражи охраняют это место, держат периметр. Кто-то где-то надрывно стонет, и это действует на нервы. Хочется повернуться, дать длинную, злую очередь, чтобы прекратить все это.

И все-таки вышли. Растворились в ночи — блуждать по обезумевшему миру, как евреи по Синайской пустыне.

— Ну, что? Так и будешь водить нас сорок лет, как Моисей по пустыне.

— Сейчас, выйдем. Вон, канал, кажется…

Каналы тут были особенными — закрытыми, чтобы не испарялась драгоценная, подаваемая туда вода, это квадратные бетонные желоба, примерно два на два. Во многих местах эти желоба были сейчас разрушены, и следовало быть очень осторожным, чтобы не провалиться.

Атаман прислушался.

— В канал! Ложись!!! — дико заорал он, и бросился в грязную, вонючую, застойную воду, которая была здесь глубиной метра под два, чтобы скрыться от неминуемой смерти. Следом плюхнулся еще кто-то.

Он ушел под воду с головой — и в этот момент, мир вдребезги раскололся…

Современные артиллерийские системы позволяют вести огонь с расстояния шестьдесят — семьдесят километров, ты не видишь сами установки, не слышишь, как они стреляют. Просто где-то вдалеке орудия задирают стволы в зенит — и в пятидесяти километрах от этого места мир раскалывается на части.

Били осколочными, с воздушным подрывом — они разрывались на высоте в пару десятков метров от земли по команде взрывателя и разлетались стальными осколками, пробивая человека насквозь. Это как стальная метла, такие снаряды используют против противника, находящегося на открытой местности. После него остаться в живых почти невозможно…

После того, как артиллеристы перенесли огонь дальше, атаман, кашляя и отплевываясь вонючей, заразной водой с трудом выполз наружу из оросительной системы, подтянулся и перевалил свое тело через край желоба. Все желоба были чем-то забиты, он даже не хотел знать чем, хотя с ужасом догадывался. Замер, отдыхая.

Потом почувствовал, что кто-то рядом, хватанулся за автомат.

— Я, — сказала темнота.

— Ерик?

— Помоги…

Их осталось четверо, он сам, атаман Серков, Ерик, женщина и тяжело раненый осколком пацан. Еще одна женщина догадалась прыгнуть за ним в оросительную систему — но захлебнулась. Остальных посекло осколками.

Артиллерия продолжала налет, небо разрезали алые трассы — шлейф от снарядов систем залпового огня, били ими непрерывно. Рация вышла из строя, понять, что происходит, было невозможно.

Хотя чего гадать — понятно, общее наступление…

Похоже, все-таки новый император оказался не трусом — дал ввязаться основным силам противника в сражение, хладнокровно пожертвовал первой линией, дал бандитам, прикрывающимся исламскими лозунгами несколько небольших побед, сконцентрировал за линией фронта резервы — и в решающий момент обрушил на врага всю артиллерию, какая была. Вон как бьют… не переставая, накрывают сплошным ковром. Только бы бомбардировщики не прошлись повторно — иначе сожгут дотла. Хотя нет — наверное, у бомбардировщиков цели дальше, в самой захваченной исламистами Персии.

Они же, те, кто остался — даже не пешки. Статистически не значимые единицы в разыгрывающемся сражении. О них не знают ни в одном штабе, их никто не принимает в расчет. Надо сказать, что сыграли честно — предупредили же по связи, что нужно отходить. Не выполнил приказ — сам и виноват.

— Ерик…

— Идти надо.

Так и не похоронив своих мертвых, они выступили в путь — первым Серков, потом женщина, потом Ерик с раненым и кое-как перевязанным пацаном на руках. Атаман машинально взглянул на часы — два часа до рассвета.

К каналу они вышли, когда начало светать. Сам канал был огромен — пять метров в ширину, настоящее второе устье Тигра, закованное в бетон берегов. На той стороне — сплошной стеной стояла бронетехника, готовая наступать — ее было так много, что машины стояли без малейшего промежутка между ними. За спиной продолжал бушевать ад — артиллерия била уже второй час не умолкая, перенося огонь на все новые и новые цели.

Луч прожектора с того берега пригвоздил их к земле, отлично понимая, что сейчас по ним могут запросто открыть огонь, атаман шагнул вперед — смертельно уставший, грязный, промокший, держа в качестве жеста миролюбия автомат за ремень, в высоко понятых руках.

— Не стреляйте! — крикнул атаман, что было мочи — я русский! Я — русский!

28 августа 2002 года

Тегеран

Мне страшно никогда так не будет уже

Я раненое сердце на рваной душе

Изломанная жизнь — бесконечный сюжет.

Я так хочу забыть свою смерть в парандже…

Кукрыниксы

Сильно побитая гранатометными выстрелами саперная гаубица, проделав еще несколько метров по отличной бетонной автостраде, проложенной прямо через город, остановилась. Слева решетка, предохраняющая от гранатных попаданий, висела на одной точке крепления из четырех, справа ее вообще сорвало. Вся гаубица была как бы закопченной, для повышения бронестойкости по бокам на нее навесили тридцатимиллиметровые экраны из керамической брони, закрывающие до середины гусеницы, а спереди ее прикрывали еще и блоки активной брони, взрывающиеся и разбивающие кумулятивную струю. Впереди был прицеплен саперный трал. Гаубица походила на такие же машины, сороковых-пятидесятых годов, только с более мощным бронированием и коробом для десанта сзади. Этот короб был изобретением саперного капитана Федотова, его изобрели в пятидесятые, когда появились массово гранатометы и гранатометчики, способные сжечь танк. Идея проста — если не можешь защитить танк от гранатомета — защити его от гранатометчиков. Большой короб из брони, быстросъемный, с крышей чтобы гранату не закинули и четыре пулемета калибра 12,7 или 14,5 со щитами — по углам. Можно вести огонь во все стороны света, прикрывая гаубицу — а броня и щиты защитят от пуль стрелков. Только вентиляцию моторного отделения пришлось переделывать, да и ремонтникам лишняя проблема — ведь этот здоровенный короб надо снимать, если ты хочешь добраться до моторного отсека. Но зато этот короб нашел потом себе множество видов применения — его можно было поставить в кузов любой грузовой машины, на спину гусеничного артиллерийского тягача — да просто в чистом поле как центр обороны! Русская армия из всех цивилизованных стран обладала наибольшим опытом городских боев, и потому таких вот приспособлений у нее было немало.

Следом, колонной, развернув «елочкой» стволы скорострельных пушек, одна за другой остановились несколько боевых машин пехоты. В отличие от машин «цивилизованных» Священной Римской Империи и САСШ — у этих выход десанта был не сзади через люк — а сверху, но зато и здесь стояли четыре пулемета, смотрящих в разные стороны и готовых стрелять на ходу. Принцип выживания бронетехники в городе прост — как можно больше огня по всем направлениям, нужно укрытие от пуль для десанта, но такое чтобы можно было видеть противника и отвечать ему огнем. Техника поддерживает десант быстрым маневром и укрытием от пуль, десант технику — наблюдением и огнем.

Боевые машины пехоты тоже на вид пострадали от гранатометов, одна из них даже дымила поврежденным двигателем — но шла.

Эта бронеколонна, потеряв три машины и с полтора десятка бойцов убитыми, сделала на первый взгляд невозможное — как таран проломилась через две линии обороны противника, снесла огнем саперной гаубицы несколько сильно укрепленных опорных пунктов и вышла в самый центр города. Несмотря на подавляющее численное превосходство боевиков, наличие у них большого количества гранатометов — гранатометчиком был каждый третий! — безоткатных орудий, противотанковых пушек и даже ПТРК — остановить бронированный таран они не смогли. Дорогу для идущих за ними частей резерва им помогли пробить вертолеты, а потом и Громовержцы, вышедшие на работу, когда окончательно добили ПВО.

Силы ПВО уже не стреляли, над головой ободряюще стрекотали вертолеты. Когда воздух за тобой — это и в самом деле ободряет.

Пулеметчики настороженно следили за обстановкой, готовые ответить огнем на любой выстрел в сторону их колонны. Патронов у них уже почти не было, последний раз они были у пункта боепитания три часа назад, еще только рассветало. По меркам городского боя — прошла вечность. К пулеметам ДШК 14,5 — их было два — патронов не было совсем, потому что эти пули пробивают стены домов, а вот 12,7 — уже нет. Двенадцать и семь — еще было сколько то…

Ничего прорвемся…

В углу бронекороба заверещала вызовом рация, но командир[761] — в титановом шлеме, тяжелом бронежилете, с покрытыми засохшей кровью руками и совершенно оглохший — этого не заметил. Обратил внимание только тогда, когда его сосед пихнул его в бок, показал на рацию пальцем. Рация была старая, но надежная, пинай ее — ничего не будет. В стальном корпусе.

— Папа-Медведь на приеме, — проорал он, как обычно кричат контуженные, они не слышат сами себя.

— Папа-Медведь, я Небо-четыре мы прямо над вами! Доложите, почему остановились? У вас проблемы?

Командир с раздражением взглянул на стрекочущий над головой вертолет — даже от звука ровно пыхтящего дизеля болела голова.

— Небо, у нас никаких проблем! За исключением того, что выстрелов осталось то ли четыре то ли пять, патронов тоже почти не осталось, есть раненые и все оглохли нахрен. Никаких проблем нет! Прошу сообщить, есть ли в окрестностях противник.

— Папа-Медведь, противник бежит, сопротивление сломлено. Ближайшие — на час от вас, там Носорог разберется. Вы на седьмом шоссе, левее от вас Парк шахидов!

Командир посмотрел в сторону — там было проломлено ограждение, и виднелись следы гусениц, как будто кто-то выехал из парка на чем-то гусеничном прямо на дорогу. Дальше по дороге, у ограждения стоял мертвый танк с откинутыми люками, он сильно выделялся на фоне брошенных, раздавленных, разграбленных автомобилей.

Парк шахидов…

— Небо, вопрос — а сами шахиды там имеются, прием…

— Никак нет, Папа-Медведь, шахидов не наблюдаю. За парком шахидов — Площадь парадов, там до пятидесяти единиц бронетехники. Даже больше!

Командиру показалось, что он ослышался.

— Небо, не слышу тебя, повтори.

— Понял, повторяю — левее от тебя, примерно километр, Площадь парадов. Там больше пятидесяти единиц бронетехники, брошенной. Приказываю выдвигаться туда и проверить обстановку, а мы что-нибудь решим с боеприпасами и помощью для вас. Было бы неплохо, если бы вы расчистили там посадочную площадку, прием.

— Небо, понял тебя, выдвигаемся!

Парк шахидов, мать твою…

Командир оставил в покое рацию…

— Мишка!

— А… — так же громко донеслось в наушнике.

У каждого на этой гаубице, как у спецназа была система связи hands-free, раньше приходилось общаться через стандартное ТПУ[762], при том, что проводок был непрочным и иногда рвался. Или фишка выскакивала из гнезда. Связь каждого с каждым и опыт позволяли штурмовым саперам работать как настоящей сыгранной футбольной команде, защищаясь и нанося мгновенные ответные удары[763].

— Ты жив там еще?

— Жив… только салюты в голове до сих пор бабахают!

Оно и понятно — всю ночь под броней, ревет дизель и бухает шестидюймовка. Командир как-то раз ради интереса проехался на учениях под броней, пострелял из гаубицы, понюхал пороховых газов — и решил что ну нахрен. Лучше уж в коробе, на свежем воздухе, под пулями.

— Сейчас отдохнем. Давай налево! Пролом видишь?

По броне защелкали пули, с колонны ответили два или пулемета. Сейчас эти… после того, как сплошной фронт обороны рассыпался, будут действовать мелкими группами… не одну неделю вылавливать придется…

Но все равно — они победили.

— Сейчас…

Открылся люк, в люке появился чумазый, закопченный мехвод. Глянул туда, куда указывал рукой командир — и нырнул под броню обратно.

— Вижу…

— Давай туда, говорят в километре — танки брошенные. Надо посмотреть…

Дизель под ногами забормотал на более высокой ноте, зачищал клубами солярного дыма, неуклюжая бронемашина поползла вперед, целясь в пролом, уже кем-то оставленный. Один из стрелков, что стоял у кормового пулемета, сделал условный знак рукой следовавшей за ними БМП — «следовать за мной». Там дальше повторят по цепочке, рацией для этого пользоваться совсем не обязательно…

Уральская техника, громыхая гусеницами и плюясь дымом, быстро донесла их до площади, кем-то тут уже был сделан пролом, и они просто протиснулись в него, чуть расширив. Следом ползли боевые машины пехоты…

Пресвятой Господь…

— Медведь — стоп.

Гаубица встала, только отъехав от пролома, следом из пролома пошли боевые машины пехоты, они без команд разъезжались по площади, обеспечивая периметр. Стволы пулеметов и пушек развернулись в разные стороны готовые встретить опасность.

Командир снова взялся за рацию.

— Папа-Медведь всем Медведям, доложить об опасности.

Привычно зазвучали доклады — опасности никто не наблюдал. Только крысы — но крысы не могли навредить стальным коробкам на гусеницах и вооруженным до зубов людям.

Площадь парадов превратилась в площадь крыс. Испуганные ревом моторов и грохотом траков по брусчатке они бежали в парк Шахидов, во все стороны — в некоторых местах это напоминало шевелящийся серый ковер…

Крысы появляются там, где есть еда. Аллах свидетель, еды здесь было больше чем предостаточно.

Все здесь было так, как и в тот день. Технику частично сумели завести, а частично нет — экипажи выводили ее из строя, когда все началось, а отремонтировать потом не смогли. На стволах пушек висели люди, точней даже не люди, а скелеты в лохмотьях офицерской формы, потому что мясо объели крысы. Кости — то, что осталось от людей — были везде, на опаленных и иссеченных пулями главных трибунах на брусчатке — везде. Никто даже не подумал хоронить мертвых на этой площади, смерть как пришла сюда — так и поселилась здесь. Как будто сам нечистый развлекался здесь доступными ему способами.

Почти даже не пахло — все съедобное подчистую сожрали крысы. Крысиное пиршество.

Мне страшно никогда так не будет уже

Я раненое сердце на рваной душе

Изломанная жизнь — бесконечный сюжет.

Я так хочу забыть свою смерть в парандже…

Это была не Площадь парадов. Теперь это была площадь смерти…

Веселый, разухабистый и страшненький, если внимательно вслушаться мотивчик песни не отставал, его гнали из головы — а он возвращался, вертелся на языке, лез в уши…

Папа-Медведь отпустил рукоятки пулемета, за которые привычно держался в дороге, даже когда не было патронов, размашисто перекрестился, его примеру последовали и остальные. Чтобы не происходило в этой стране — такого не должно было быть нигде и никогда. Ничто не является оправданием такому…

Сколько же ненависти в этой стране? Сколько же здесь зла…

Папа-Медведь откашлялся, и кашель этот отразился эхом по площади.

— Я пойду и посмотрю, есть ли какие-то документы, еще что-то. Обеспечивать периметр, с машин не сходить. Грицалюк, вызови Небо, скажи, что мы заняли площадь.

— Есть!

Автомат привычно толкал под бок — у саперов он был у каждого, пулемет мог выйти из строя, могли кончиться боеприпасы, и отбиваться нужно было из автоматов. Под ногами омерзительно хрустели кости — просто некуда было ступить, чтобы не наступить на них.

Папа-Медведь подошел к головному танку, стоящему с развернутой пушкой. Тут уже пахло — он достал одеколон, смочил носовой платок, приложил его к носу. Закружилась голова, затошнило — но он справился с собой.

Труп — скелет в лохмотьях кажется, парадной формы висел перед ним, Папа-Медведь тронул его — и их лохмотьев с визгом выскочила крыса, упала на брусчатку, но не убежала — отбежала на несколько шагов и встала, смотря на русского офицера, посмевшего лишить ее жилья. Крыса не боялась людей — слишком многих из них она съела.

Папа-Медведь топнул ногой — и крыса отбежала еще на несколько шагов, но опять не убежала совсем.

Прикасаться к трупу было страшно — в конце концов, там могла быть еще одна крыса. Преодолев отвращение, Папа-Медведь распахнул парадный китель, пошарил в кармане — сшит он был по тому же образцу, что и русский. Посмотрел на офицерское удостоверение личности — оно дублировалось на русском, в стране были русские военные советники. Полковник Мохаммед, артиллерист. Чуть погрызено крысами — но это пластик, ничего. С цветной фотографии самодовольно улыбался усач в парадном мундире.

От Парка шахидов стукнули один за другим два выстрела, кто-то страшно заорал и долбанул короткой ДШК. Потом все стихло. Папа-Медведь побежал туда…

У трибуны стояли несколько человек, кто-то на коленях, кто-то прикрывал, направив стволы автоматов в парк. За спиной тяжело пыхтя, разворачивалась гаубица…

Папа-Медведь растолкал офицеров, едва не расшвыряв их, упал на колени…

Мишка…

Его младший брат.

Который пошел в армию, вопреки запрету родителей.

Который добился таки своего, службы в штурмовиках-саперах, вместе со своим старшим братом.

Благодаря которому он и получил кличку Папа-Медведь. А Мишка… Мишка был просто Мишкой. Стихи в отпуске писал.

УМЕР…

Папа-Медведь сам не знал, сколько он так стоял на коленях рядом с Мишкой. Потом провел ладонью по лицу, закрывая глаза, встал.

— Как? — просто спросил он.

— Сказал, по-маленькому отойдет. Очень хочет. Говорили, не ходи — пошел. А тут этот щенок… откуда только взялся…

Мишка… никогда не надевал бронежилет, говорил, что в гаубице и так тесно, а если пробьет броню — то бронежилет точно не поможет.

Мишка…

Папа-Медведь подошел к стрелку, которого чуть ли не напополам разорвало очередью с крупнокалиберного пулемета. Стоявшие рядом с ним отступились, он присел на корточки, смотря на убийцу своего брата, и пытаясь понять — за что?

Это был пацан…

Пацан лет двенадцати… бедно одетый, с голыми ногами. Непонятно, как он выжил здесь, что он вообще здесь делал… тут же крысы. Все ноги, руки — в покусах, какого черта он…

Ведь они же пришли сюда, чтобы защитить этого пацана и таких как он…

Папа-Медведь поднял пистолет, валяющийся рядом, достал из него магазин. Пусто. Патронов не было — у этого пацана было только два патрона, и он выпустил их в русского солдата, пришедшего чтобы его спасти.

Мишка, Мишка…

Папа-Медведь провел рукой по лицу пацана, закрывая глаза и ему, потом отошел, привалился к бетону трибуны, стараясь не упасть.

За что…

Папа-Медведь, как и все русские офицеры, получил серьезное образование и не только по военной специальности, несмотря на не… располагающую работу он любил читать. Прошлый раз, когда во время отпуска они выехали всей семьей на Байкал — он взял с собой несколько книг североамериканских фантастов. Очень любил фантастику.

И там была книга — «Стальная крыса идет в армию». Он прочитал ее с удовольствием, потому что они, саперы-штурмовики и были этими стальными крысами, прогрызающимися через усиленную оборону противника, через города, через укрепленные районы, взрывая, снося, сжигая, подавляя сопротивление огнем главного калибра и пулеметов. И там была такая фраза — мы должны спасти туземцев… от них самих. Эта книга была про армию и про колонизацию.

Спасти туземцев от них же самих…

Спасти туземцев от них самих — может они зря сюда пришли? Может, туземцам нужна именно такая, заваленная костьми площадь? Может, они просто хотят так жить, им это нравится и любой, даже вот этот пацан, не задумываясь готов умереть за свое право так жить, приносить жертвы на стадионах и площади?

Может, их просто оставить в покое?

Но если их оставить в покое… если они будут делать то, что хотят… то как русским жить по соседству со страной, где есть заваленная костьми площадь?

— Господин майор…

Где же правда?

— Господин майор?

Папа-Медведь открыл глаза.

— Что?

— Небо нашло для нас транспортный вертолет, он доставит боеприпасы, его надо посадить и разгрузить. Он же заберет раненых. У нас есть еще небольшой резерв… что прикажете ответить, господин майор?

— Пусть присылают немедленно. Передавай — Площадь парадов зачищена, у нас один убитый. Конец.

Тот же день

Екатеринбург-1000

Аллах Акбар! — раздался крик

И взрыв фугаса в тот же миг…

— Сдавайтесь! Шансов нет, обещаем, что оставим в живых! Освободите гражданских, они ничего не значат сейчас! Слово русского офицера, что…

В ответ раздался выстрел, по броне противно цвикнула пуля. Неточная пуля…

Офицер, в титановом шлеме, похожем на шлем мотоциклиста, юркнул обратно за броню, прячась, добежал до штабной бронемашины.

— Ну?

— Бесполезно… Надо все это дерьмо снести к бениной маме. Они не сдадутся…

— Там заложники…

— Их уже расстреляли, господин полковник.

Подполковник, сменивший арабскую одежду на черную униформу спецназа, внимательно посмотрел на армейского офицера, вынужденно исполняющего роль переговорщика, похлопывая об ладонь черным беретом. На берете тусклым серебром отсвечивал символ спецназа, батальонов смерти, как их раньше называли — череп и кости.

— Если бы там твои были — так же бы говорил? — поинтересовался он.

Армейский офицер махнул рукой.

— Делайте, что считаете нужным. Но их не взять без тяжелой техники.

— Жизнь покажет…

Если бы не уважение к старшему по званию — армейский офицер точно бы покрутил пальцем у виска.

Подполковник достал рацию, настроил на нужный канал.

— Всем Глазам прошу доложить, что видите?

— Глаз-один, наблюдаю пулеметный расчет. Левее двести и выше от ориентира один.

— Глаз-два, наблюдаю машину между ангарами! На машине пулемет… похоже на Мк44[764]. Расчет наготове, пулемет направлен в нашу сторону…

Подполковник помечал для себя расположение целей на карте объекта.

…

— Глаз-восемь, наблюдаю снайпера на крыше… левее на два деления от ориентира-три. У снайпера крупнокалиберная винтовка… похоже британская AW-50, сам снайпер в маске. Рядом корректировщик и пулеметный расчет… господин подполковник… в пулеметном расчете все тоже в масках.

— Понял тебя, Глаз-восемь.

Пошли следующие доклады.

— А вот сейчас как подорвут хранилища с ОЯТ[765] — потом жена домой не пустит… — с веселой лихостью заявил еще один офицер в форме полковника русской армии.

— Можно будет лампой по ночам работать — поддержал шутку кто-то.

Генерал недобро глянул, и шутки прекратились.

Подполковник выслушал доклады всех снайперов, подвел итог, хлопнув ладонью по броне. Офицеры повернулись к нему.

— Там до сорока рыл только наверху, внизу неизвестно, но как минимум вдвое больше. Бывшая охрана комплекса, наемники. Вероятно те, кто хотел уйти — уже ушел, эти остались. Как минимум что у них есть — три тяжелые снайперские винтовки, четыре пулемета крупнокалиберных, столько же ротных станковых, а сколько обычных ротных — бес его знает. Гранатометы автоматические — два, одноразовые реактивные гранаты у всех — плюс на автомобилях, которых мы видели только два, но возможно есть еще — североамериканские скорострельные пулеметы типа Миниган. Шесть тысяч выстрелов в минуту. Не исключено, что есть и мины, и много чего другого, чего мы не знаем. Такая обстановка, господа офицеры.

— Это работа для десантного полка — сказал один из офицеров, в голубом берете. Он, да еще подполковник — единственные, кто отказался от титановой каски.

— Сто миллионов рублей, из них как минимум десять в золотых червонцах, остальные ассигнациями, упакованные и принайтовленные к парашютным платформам для десантирования — задумчиво проговорил генерал — нехилые аппетиты.

— Меня больше интересует другое… — сказал подполковник — зачем им Летучая мышь? Почему именно этот самолет?

— Он может действовать в экстремальных условиях.

— Почему не взять самолет потяжелее? Почему именно этот? Куда они собираются лететь?

— В Афганистан, куда же еще…

— Но они собираются сбрасывать груз, если потребовали парашютные платформы. Неужели они рискнут сбросить такие деньги над Афганистаном? Они же никогда их не увидят.

— Может, в Индию?

— Деньги заберут британцы. Вряд ли вернут. Они сейчас не в духе.

— Господа, а почему они потребовали именно рубли? Будут же сложности. Почему не фунты или доллары.

— Боятся, что не наберем.

— Это нам надо бояться этого, а не им. Они выдвигают требования…

— Сколько размах крыльев у Летучей мыши? — вдруг спросил подполковник.

Офицеры переглянулись.

Времена были новые, даже на поле боя сейчас существовал Интернет. С мобильного терминала вышли в сеть, набрали запрос в гражданской поисковой сети — она была намного удобнее и информативнее военной.

— Тридцать два метра.

Подполковник повернулся и показал.

— Вон, смотрите. Как построен этот комплекс. Два ряда производственных зданий, они образуют как будто бы улицу. Улица эта заканчивается зданием правления, небоскребом. Сколько надо Летучей мыши для взлета и посадки?

Все снова обратились к Интернету.

— Двести двадцать метров с загрузкой.

— Двести двадцать метров. Теперь взгляните на улицу в бинокль и оцените — есть ли там эти величины.

Бинокль у офицеров был один на всех, даже не бинокль, а подзорная труба. Смотреть приходилось, передавая друг другу. Увеличение шестьдесят раз, меньше нельзя, потому что техника стояла в двух с половиной километрах от комплекса. Дальше шло интенсивное снайперское воздействие, двоих уже потеряли, а в ответ стрелять было нельзя. Снайперы, которые были там, до полутора километров попадали в грудную, а порой и в головную фигуру[766].

— Кажется, совпадает — вынес вердикт генерал — вы хотите сказать, что они собираются загнать самолет туда?

— Не только туда. Видите производственные здания? Посмотрите на их ширину, а самое главное — на тип дверей. Они распахиваются настежь — там есть тридцать два метра?

Генерал на сей раз посмотрел на здания один.

— Похоже, что есть.

— А они ведь просят самолет именно к ночи, так?

— Говорите яснее, подполковник — начал злиться генерал.

— Яснее некуда, господин генерал. Как только Летучая мышь приземлится — они загонят ее в один из ангаров. Они не просто хотят погрузить туда самих себя и погрузить часть заложников. Они хотят загрузить в самолет что-то еще.

Подполковник сделал паузу.

— И я полагаю, что то, что они хотят загрузить — это готовые ядерные взрывные устройства. Они хотят забрать их с собой и продать. Или — взорвать.

Офицеры мрачно молчали, рядом работали вспомогательные моторы машин, чтобы дать ток в систему бортового питания, за броней машин прятались штурмовики и снайперы. Размышления отцов-командиров прервал топот — кто-то бежал, быстро бежал, даже не опасаясь выстрела снайпера, которые вели беспокоящий огонь и на такую дальность.

— Господин подполковник… Господин генерал, разрешите обратиться к господину подполковнику — поправился посыльный, увидев старшего по званию офицера.

Старший по званию офицер в ответ махнул рукой, показывая, что не до словесных экзерциций…

— Господин подполковник, у канала взяли языка. Живым?

— Что? — нахмурился Тихонов — что значит, взяли языка?

— Скрытая группа наблюдения захватила живым одного из террористов.

— А кто разрешил?

Посыльный стушевался.

— Так господин подполковник, он же мимо шел. Бежать решил, вот они его… Сообщили условным кодом.

— Кто?

Посыльный замялся, вспоминая таблицу позывных.

— Бес и Араб, господин подполковник.

— Архаровцы…

Связанного британца транспортировали больше часа — нельзя было показать террористам, что в распоряжение контртеррористического отряда попал один из боевиков, решивших бежать пока не поздно. Пустили по кругу патруль, его обстреляли — но пленного они забрали.

Пленный был похож не то на британца, не то на германца, не то на русского — светловолосый, среднего роста. Взяли его с оружием, которое само по себе показало, с чем придется столкнуться внутри, при штурме здания — Ar-20[767] с русским подствольным гранатометом и британским термооптическим прицелом, бесшумный пистолет типа 5–7, еще один — австро-венгерский Глок, гранаты, в том числе светошумовые, которые до этого вообще не встречались у террористов. Террористы были не просто хорошо вооружены и экипированы — они превосходили в этом русский спецназ, которому предстояло освобождать заложников. Следовало предположить, что и подготовкой они — по меньшей мере, не уступают. На стороне русских была тяжелая техника и несколько больший реальный боевой опыт — но это было все. Ни разу операции по освобождению заложников не проводились со столь минимальным преимуществом штурмовой группы.

Пленный на удивление легко пошел на контакт, попросил сигарету. Он не выглядел подавленным или пришибленным, с виду казался вполне адекватным. Допрос проводили офицеры, которые его захватили, присутствовал и Тихонов.

— Вы понимаете русский язык? — спросил капитан Неклюдов, который здесь выполнял функции контрразведчика. Он был самым спокойным и уравновешенным из всех присутствующих и знал три иностранных языка, что могло пригодиться.

— Да… Я работал у вас довольно давно.

Тихонов стоял правее, у самой бронемашины, на всякий случай с целью проведения допроса прямо к бронемашине поставили шестидесятиместную палатку, чтобы не было ни лишних глаз, ни лишних ушей.

— Тогда назовите ваше имя.

— Мое имя… меня зовут Джон. Джон, да…

— Я прошу назвать наше полное имя.

— Джон Тимоти Корнфилд.

— Вы являетесь военнослужащим?

— Нет… сейчас уже нет.

— Ранее являлись военнослужащим?

— Да… я раньше служил в британской армии.

— Где именно, когда.

— До… девяносто восьмого. Полк герцога Йоркского, потом в десанте.

— Почему вы ушли из армии?

— Меня… изгнали.

— За что?

— Случайно убил… гражданского. Случайно.

— Гражданином или подданным какой страны вы являетесь?

— Подданным Ее Величества Королевы Английской.

— Хорошо. Я являюсь капитаном русской армии, вы задержаны с оружием в зоне вооруженного мятежа, и явно принадлежите к числу мятежников. По законам Российской Империи командующий части, задержавшей вас, имеет право судить вас за вооруженный мятеж против Его Величества своей властью и приговорить к смертной казни с немедленным приведением приговора в исполнение.[768] Однако, если вы окажете нам помощь — то можете быть помилованы на основании Уголовного уложения Российской Империи, где сказано, что лицо, добровольно или по требованию властей отказавшееся от доведения преступного умысла до исполнения и сдавшееся властям имеет быть помиловано, если в уже совершенных им действиях не содержится состав преступления. Поскольку вы отказались от участия в захвате заложников и вооруженном мятеже, и покинули по своей воле группу преступно злоумышляющих — это положение вполне может быть применено к вам. Вы так же можете быть выданы своему монарху в обмен на других лиц, в чьей выдаче заинтересовано Ее Величество Королева Английская. Итак, вы согласны помочь нам, Джон Тимоти Корнфилд?

— Да, я вам помогу…

Тихонов слушал — и ему это не нравилось все больше и больше. Сам он начинал служить с самых низов, не раз участвовал в потрошении — допросе с применением физического насилия в полевых условиях. Последний раз это было в Таджикистане — наркоторговец захваченный с мешком «дури» за плечами, рассказал все после того, как к нему подключили телефонный аппарат старой модели и дали ток. Информацию, которую дал наркоторговец передали для реализации, а самого наркоторговца сбросили в пропасть. Это было незаконно, его следовало доставить для суда в расположение части — но командиры стоящих здесь частей уже давно раскусили, что к чему, и особо не разбирались по таким случаям. Шел человек с мешком героина, упал в пропасть — туда ему, как говорится и дорога, горы опасные. Сам Тихонов тоже не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести — примерно за неделю до этого он, как зам командира части, опознавал молодого дурака, который завел себе подружку из местных и ночью вышел за ворота части. Его нашли к утру — половые органы были прибиты ко лбу гвоздем, а в рот воткнули бумажку с запиской. В записке было написано «Это слон». Как там поется… «нас не надо жалеть ведь и мы никого не жалели»… Вот и тут так же — никто никого не жалел — да и не ожидал жалости.

А тут… человек шпарил как по писаному, как будто он на приеме в каком-то чертовом клубе. Там, у них, в Лондоне. Такое ощущение, что не его поймали с оружием, не он до этого участвовал в захвате заложников, не он готовился к отражению штурма. Черт…

Разозлившись, подполковник отодвинул полог палатки, вышел. Солнце садилось, по земле поползли тени…

— Иван Степанович!

Араб подошел откуда-то со стороны столовой, если это можно было так назвать — еще одна палатка, там, на одном столе стоят рационы самых разных видов, сгущенка, тушенка, на другом — бутыли с водой. Рядом два костра горят — в одном чай, в другом кофе, подходи, кружкой зачерпывай прямо с огня и пей. Горячие чай и кофе были нарасхват — понимающие люди не пили холодное в жару, а непонимающих здесь не было.

— Колется?

— Пойдем, чаю выпьем… — не ответил Тихонов.

Подошли, протерли песком «общественные кружки», ополоснули, зачерпнули горячего чая — кружка стала жечь руки, но у обоих кожа была дубленая, привычная. Сахара не было, а портить чай сгущом не хотелось. Чай с костра хорош сам по себе.

Тихонов скосил взгляд на своего воспитанника — понятно, он его очень хорошо понимал. Самый возраст для службы — опыт уже есть, а цинизма, то есть слишком большого опыта — нет. Взял живьем террориста — конечно, хочется узнать, что он поет.

— Помнишь, что такое иван?

— Иван? Это мешок, который сбрасывают перед учебным десантированием, чтобы силу ветра узнать.

— А еще?

— Манекен для отработки приемов штыкового боя и навыков обыска.

За этими словами скрывалось вот что — брали магазинный полый манекен, обряжали его в форму военнослужащего, а внутрь — пару ведер крови, дерьма и требухов с бойни. И какую-нибудь плату сгоревшую, электронную. Потом каждый новобранец должен покопаться во всем в этом и найти плату. Потом задание посложнее — то же самое только Ваню оставляют на пару дней под палящим азиатским солнцем. Кого не вырвет при обыске — тот сдал экзамен.

— Молодец, помнишь. А еще?

…

— Есть и третье значение этого слова. Иваном называют человека, солдата, которого без его ведома, накачивают дезинформацией, а потом сознательно делают так, чтобы он попал в плен. Иван, сам того не зная, выдает информацию, которая на самом деле является дезинформацией, и даже детектор лжи не покажет, что это ложь — ведь сам Иван считает, что это правда! Но если послушать Ивана — то, скорее всего подчиненные тебе войска погибнут. Так вот — ты каким-то образом подцепил такого Ивана.

Араб конкретно приуныл.

— И что?

— То, что ты молодец.

— Не понял, господин подполковник.

— Если мы знаем, что Иван это Иван — значит, это уже не Иван. Если мы знаем, что то, что он говорит ложь — значит противоположное является правдой. Если он говорит нам куда идти — то идти туда не стоит. Вот и вся игра.

Подполковник выругался от души.

— Г…нная игра! Думал, уж не буду в такие играть — а пришлось.

— Значит — еще раз, с самого начала. Сколько подземных уровней у комплекса?

— Пять.

При этих словах — мало у кого по спине морозцем не продернуло, и дело было не только в наступающей ночи, холодной, как и обычные ночи в пустыне. Пять уровней! Пять подземных этажей! Чтобы держать это все под контролем, чтобы действительно провести операцию по освобождению — а не лихую ковбойскую операцию на ядерном объекте — нужны были силы вдвое большие, чем у них, и это по самым скромным подсчетам.

— Чем они заняты? Они жилые?

— Первые три… На первых трех есть жилые отсеки. Последние два — склады и жизнеобеспечение.

— Где находятся заложники?

— Второй и третий уровень. В основном третий, там подземная тюрьма.

— Сколько там заложников?

— Сложно сказать…

— А примерно?

— Более пятисот.

Святой господь…

— Как можно попасть на нижние этажи? Сколько существует путей?

— Три. Грузовой, пассажирский лифт и лестница.

— Какова их грузоподъемность?

— Пассажирский лифт берет до тридцати человек. Грузовой — груз, размером и весом с железнодорожный вагон?

— Они заминированы.

— Да, заминированы, под наблюдением и охраняются. Приводные механизмы лифтов, пролеты лестниц — все подготовлено к подрыву.

— Сколько всего ваших коллег прикрывают нижний уровень?

— Примерно восемьдесят человек.

— Кто они?

Пленный пожал плечами.

— Разные… Что вы имеете в виду?

— Мусульмане? Христиане? Служили или нет?

— Все отслужившие. В основном в специальных подразделениях разных стран. В основном христиане.

Сборная команда… Русские против всего мира — как всегда…

— Сколько мусульман в составе, если примерно?

— Один из четырех.

— Вернемся к заложникам. В цехах они есть?

— Нет, но цеха подготовлены к подрыву. Емкости с ОЯТ — тоже.

— Сколько радиоактивных материалов там находится?

— Не знаю. Много…

Судя по виду — и в самом деле не знал.

— В каком они виде? Жидкие, твердые?

— В основном жидкие.

— Как планируется их подорвать?

— Так, чтобы они попали в реку. Мало не покажется.

Да уж… Екатеринбург на Карахчае.

— Сколько всего ваших коллег держат оборону в комплексе?

— Примерно сто пятьдесят.

— А почему они тогда заказали такой самолет? — резко вклинился в разговор подполковник Тихонов.

Пленный посмотрел на него равнодушным взглядом.

— О чем вы, сэр?

— Летучая мышь? Самолет, который они заказали. Он не может вместить больше ста двадцати — а ведь еще вы хотите кое-что забрать, не так ли?

— О чем вы?

— Кто командует? — даванул сильнее Тихонов — говори, кто командует.

— Полковник…

— Врешь! Это гражданский! Кто командует!? Кто вами командует?

— О чем вы, сэр…

Голос пленного неуловимо менялся, в нем появилась какая-то дребезжащая нотка — как струна, поющая не в лад.

— Кто вами командует?! Это русский? Каков план побега?

— Нет, сэр.

— Врешь! Я знаю это русский! Кто командует?

— Нет…

— Кто командует!!!

То, что случилось после этого — не мог представить себе никто.

Пленный прыгнул. Он прыгнул со связанными руками, и из сидячего положения, не встал и прыгнул, а прямо прыгнул сразу. Ни один человек не смог бы так прыгнуть, как разжавшаяся пружина, а он прыгнул. Но и подполковник Тихонов не был бы самим собой, если бы не ожидал этого — шагнул вправо, он ушел с линии атаки и сбил нападающего на землю. Нападающий упал, офицеры бросились на него.

— Держите!

— Ноги ему вяжи!

— Голову держи, голову!

Внезапно возня прекратилась — как-то сразу. Потом офицеры начали подниматься, переглядываясь между собой. А пленный остался лежать.

— Он что… умер!?

— Санитара, быстро! — приказал генерал, который так же присутствовал в палатке и наблюдал за происходящим.

Один из офицеров побежал за санитаром, второй, первым опомнившийся, приложил пальцы к артерии, затем начал делать искусственное дыхание.

Прибежал санитар, точнее даже не санитар, а настоящий полевой врач из мобильного госпиталя контейнерного типа. Вколол что-то, потом попытался делать искусственное дыхание сам, совместно с массажем сердца. Потом, минут через десять понял — бесполезно.

— Зачем вы его убили? — спросил врач.

Врачи к армии не относились, были выведены за штат, и потом субординации не подчинялись, говорили все, что считали нужным.

Подполковник резким движение руки отодвинул брезентовый полог — при этом вся конструкция чуть не рухнула — вышел на улицу, где совсем стемнело. Следом вышли остальные офицеры.

— Подполковник? — требовательно произнес генерал.

— Плохо дело…

— Извольте объясниться. Ваши действия привели к такому результату…

— Ваши — не ваши… Результат будет один, господин генерал — мы не знаем почти ничего, как и не знали до этого. Это Иван, кукла. Его набили дезой по самые уши. Хуже того — это зомби. Живой мертвец.

— Что за бред… — презрительно проговорил генерал — не ожидал от вас, Тихонов. Зомби не существует.

— Зомби… это просто название. Название из фильмов, как-то же надо их называть, так? Почему бы не зомби? Как у Ромеро. Но дело не в этом. На границе брали таких.

— Брали? Почему же я ни одного из них не видел?

— Потому что их не взять живыми. Они могут покончить с собой, просто остановив сердце, я это видел сам. А сам не видел, но слышал, как один гость с того берега Амударьи, как только им занялись — сам себе сломал шею, причем без рук. Вот и этот… из таких же, как только он понял, что я ему не верю — он сначала попытался меня убить, а потом покончил с собой.

— Вы считаете, что то, что он нам сказал — недостоверно? — спросил генерал, и тут же сам понял, что спросил глупость.

— От первого до последнего слова ложь. Скорее всего — он не один такой, часть из них скрывается среди заложников. Но тот путь, который он нам указал — это ловушка. Они что-то задумали, им надо отвлечь нас, заманить туда, в сточный коллектор и уничтожить. После чего они пойдут на прорыв. А если мы им не поверим — они все равно пойдут на прорыв. И не далее, чем сегодня ночью…

Генерал примерно прикинул. Все специальные группы, которые были задействованы в этой операции — были заняты, он полчаса говорил со штабом, и добился в подкрепление только роту десантников и несколько вертолетов, боевых, транспортных и охранения — все, что смогли собрать. Ему однозначно дали понять, что на более серьезные подкрепления ему не стоит рассчитывать как минимум до конца завтрашнего дня, а может быть — и на более длительное время.

— Командному составу собраться у меня через десять минут.

Ночь на 28 августа 2002 года

Екатеринбург — 1000

Штурм

Вертолеты типа Коршун появились в семидесятые годы, как обычно — инициаторы были снизу, вообще, наиболее ценные и остроумные изобретения обычно делают не коллективы маститых ученых, а самоучки — изобретатели. Обычно эти изобретатели всю жизнь имеют дело с чем-то, знают это от и до — и мысль улучшить это рождается как бы сама собой, но на деле это продукт обширного опыта и досконального знания улучшаемого предмета.

Вот так и тут. Первые вертолеты появились в сороковых, первые из них способны были еле-еле поднять себя и пилота. В пятидесятые появились машины, способные поднять от четырех до двенадцати человек с оружием, тогда же на них начали устанавливать вооружение — сначала это были стреляющие по курсу пулеметы, потом — неуправляемые ракеты и первые ПТУР. Германцы, озабоченные проблемами своих африканских владений первыми установили на вертолет двадцатимиллиметровую пушку, стреляющую вбок[769]. Так появился первый в мире вертолет огневой поддержки.

В России вертолетостроение развивал Игорь Игоревич Сикорский, уже к середине шестидесятых у нас была машина, способная перенести до двух отделений с вооружением и прикрыть их огнем из бортовых пулеметов — первый транспортно-десантный вертолет, остальные лишь копировали Гения — именно так, с большой буквы Гения. Почти одновременно с САСШ у нас появился и боевой вертолет в чистом виде, правда мы сначала сделали его большим и способным не только наносить удары, но и транспортировать десант в отличие от североамериканцев, которые сразу сделали штурмовик. Но все равно оставалась одна проблема — огонь бортовых пулеметов на транспортно-десантном вертолете был не столь эффективен, как хотелось бы, причем с набором высоты эффективность уменьшалась. В начале семидесятых появились первые ПЗРК, зенитные самозаводящееся ракеты, запускаемые с плеча, если применяемые до этого средства были эффективны только против зависших вертолетов[770] — то ПЗРК стали их злейшим врагом и впервые поставили под сомнение аксиому: кто господствует в воздухе, тот господствует везде. Теперь один партизан с установкой ПЗРК мог уничтожить дорогостоящий вертолет, его экипаж, на подготовку которого ушел не од ин год и два десятка солдат — при этом, не приближаясь к вертолету близко.

Вот тогда то и пришла в голову полконика Буракова, выслужившегося от второго пилота до командира вертолетной эскадры, и все это на неспокойном Востоке идея. На вертолетах делали люк в полу — чтобы можно было десантировать личный состав или транспортировать груз на подвесной системе. Полковнику пришла в голову идея, причем пришла она тогда, когда он наблюдал, как вертолет, выполняющий роль транспортного зацеплял упавший в пустыне вертолет, а отвечавший за процесс офицер был вынужден чуть ли не наполовину высунуться в этот люк, чтобы давать «целеуказания» пилоту.

Мысль была такой — если вертолет в таком положении точно наводится, чтобы захватить тросами объект — что если вместо тросовой системы будет бронированная, с бронестеклами кабина и пулемет, которым будет работать стрелок? Ведь тогда у него будет обзор почти на триста шестьдесят градусов — только голову повернуть, и гораздо более высокая точность стрельбы, чем при применении курсовых и бортовых пулеметов[771].

Первые образцы были сделаны «на коленке», энтузиастами, как вертолетчиками, так и аэродромными техниками — а через год Коршун — так называлась новая пулеметно-пушечная установка — проходил испытания. Сейчас Коршун существовал в десяти вариантах, в одном из них оператор управлял тридцатимиллиметровой пушкой, в другом — двумя четырехствольными пулеметами калибра 12,7. Обычно Коршуны выпускались в двух видах: либо с четырьмя многоствольным и пулеметами калибра 7,62 — для сопровождения десанта, охраны от ракет и ракетчиков, либо с длинноствольным пулеметом калибра 14,5 — ствол длиной больше метра, почти пушечный дульный тормоз и прицельный комплекс с максимальным увеличением дневного канала 40Х. Такой пулемет использовался для отслеживания и уничтожения одиночных целей — типа снайпера, стреляющего по расположению, бандита, лезущего по горам с мешком героина за плечами, для остановки машин — одной пули в моторный отсек всегда хватало. Следовало предполагать, что пришлют оба типа машин — и каждому находилось свое место в плане операции. Их и прислали — по два каждого, итого четыре. Еще два вертолета были боевыми типа В-50, отобранными у моряков, и оставшиеся два — транспортными, вооруженными только бортовыми пулеметами. Больше вертолетов не было ну и… усиленную роту десантников все же прислали, не обманули. Вот и все.

А, да… еще техника, всего двенадцать единиц из них восемь — грузовые автомобили с навесным комплектом брони. Теперь — точно все.

Ограниченные в средствах — для успешного проведения операции нужен был как минимум еще бронекавалерийский полк — офицеры на оперативном совещании приняли единственно верное в таком случае решение — отказаться от оцепления. Вообще. Формируются две группы — штурмовая и резерва. В задачу штурмовой группы входит собственно штурм и освобождение заложников, в задачу резерва — прийти им на помощь, или, что более вероятно — вступить в бой при попытке прорыва. А то, что эта попытка последует — как минимум шесть шансов из десяти.

На наблюдение выделили два вертолета, еще два — под мобильный резерв не осталось почти ничего. Бронетехника тоже была нужна резерву.

План был такой — атака одновременно и с воздуха, и — с земли. Восемь специальных бронированных грузовиков, на каждом — дополнительно специальный комплект защиты, должен держать 14,5, если не в упор. Эти восемь грузовиков проскакивают дорогой, ведущей к комплексу, и останавливаются примерно в полутора километрах от него. Прикинули, что фугас — а не быть его не могло — расположен где-то на километровой отметке, скорее всего, дорогу к комплексу спешно готовили к подрыву, должны были остаться следы работ. У грузовиков останутся снайперы, часть штурмовой группы, вторая часть штурмовиков и саперы пойдут вперед. Штурмовики должны прикрыть саперов, саперы — пройти дорогу целиком и обезвредить фугас, который найдут. Далее — вторая часть группы на грузовиках, догоняет первую и вместе они делают последний бросок к комплексу, после чего вступают в бой, имея основной целью подземные этажи комплекса.

В это время вторая, меньшая по размеру группа атакует с воздуха. Каждый транспортный вертолет, снабженный оружейной системой Коршун, может переносить двадцать человек, прикрывая их огнем. Две установки по четыре пулемета каждый способны были прикрыть от Стингеров и Блоупайпов, которые здесь, вне всякого сомнения, будут. Два вертолета В50, способные наносить удары с расстояния десять километров, должны были «зачистить» наиболее опасные цели, но не термобарическими ракетами, а при помощи автоматических пушек и универсальных пушечных контейнеров. Таким образом — и они подвергались риску быть сбитыми ПЗРК — но от применения ракет могло случиться все что угодно. Например — здание может (и даже наверняка) рухнет, завалив ход на нижние этажи. Боевые машины пехоты в начале боя должны были огнем пушек подавлять все выявленные цели, особенно важным было подавить мобильные огневые точки с вертолетными пулеметами на вооружении.[772]

В бой шли все. Десантники, спецназовцы, отставники, оказавшиеся здесь, потому что людей не хватало — все. Согласно расчетам погибнуть в этой операции должен был каждый третий, и это в лучшем случае…

В десантном вертолете с простым позывным «Первый» были погашены все огни, двадцать человек, вооруженных всем, что было — каждый нес на себе килограммов по пятьдесят — сидели по обоим бортам. Десантироваться они должны были по «аллее», то есть — на единственную улицу Екатеринбурга-1000 — под огнем с трех сторон, от ангаров и от головной башни. Это было смертельно опасно, но другого выхода не было. Надежда была только на флотских вертолетчиков — они должны были подавить пушечным огнем цели в главном здании, так называемой свечке, да еще на системы постановки помех на каждом вертолете. В ней же — если верить строительным планам — находился пассажирский лифт и лестница вниз, на подземные этажи. Где находился грузовой лифт — никто не знал, единственная схема здания, которая была найдена — это схема основного здания, свечки, потому что ее строили русские архитекторы. Остальное строилось по типовым, не требующим архитектора проектам, и строилось неизвестно кем.

Штурм начался неожиданно, никакого сигнала не было вообще — противник явно мог слушать частоту, и если даже у него нет приставки ЗАС — любой всплеск активности в радиоэфире отследить довольно просто. Просто ночь — а была уже кромешная, темная ночь — внезапно расчертили трассы автоматических пушек, и это стало сигналом к началу операции.

— С Богом! — прозвучало в наушниках у всех, это были слова пилота.

И сразу стало как-то легче. С Богом — с этими словами русские солдаты не первую сотню лет шли на войну и на смерть. И какая разница, что в руках — шашка или автомат…

Вертолеты рванулись вперед, небольшой квартал, словно вырванный из какого-то современного города и перенесенный волей Аллаха в безжизненные пустынные места Персии, оказался в перекрестье огненных трасс — но трассы летели не только в одну сторону, но и в другую.

Им предстояло преодолеть десять километров, в то время, как грузовикам — только четыре — и поэтому они отлично увидели то, что произошло внизу. Чтобы не потерять ориентацию — они шли параллельно трассе и как раз там, когда они настигли идущую без огней колонну грузовиков — просверкнуло, грохнуло — и оба вертолета подбросило вверх ударом невидимого кулака, затрясло. Двигатели взвыли, летчики старались удержать машины в воздухе, преодолеть этот последний проклятый километр.

— Утечка в гидравлике! — заорал второй пилот, в то время как первый пытался совладать с педалями. Приборная панель вспыхнула желтым, а в нескольких местах и красным.

— Шунтируй!

Второй пилот уже делал это — но видел, что дело дрянь.

— У меня педали здорово трясутся!

— Что-то не то с хвостовым ротором!

Вторая машина чувствовала себя не лучше — взрыв ударил и по ней, за ней тянулся дымный след, не видимый в темноте.

— Готовимся к аварийной!

— Держи!

— Десанту готовиться к экстренной!

Бортстрелок, который должен был управлять установкой Коршун — бросил ее, все равно смысла в ней уже нет, на четвереньках, потому что трясло, бросился на свое место, чтобы успеть пристегнуться. Аппарель была в нижнем положении, и десант с ужасом смотрел на то, что произошло. Кто-то отлично просчитал возможные планы штурмующих и заложил взрывчатку под дорогу гораздо дальше от комплекса, чем это предполагали. Судя по силе взрыва — из наземной группы вообще могло не остаться в живых никого.

Навстречу вертолетам летели трассеры, подавить все огневые установки не удавалось. Вертолет уже разворачивало — отказывал хвостовой ротор.

— Держитесь!

Вертолет снижался, с шумом и тряской. Надрывалась криком рация, но до нее никому не было дела…

Тяжелая машина плюхнулась, с шумом, грохотом, подняв тучу пыли и песка, проехала немного по жесткой песочно-соляной корке и ткнулась носом в крайний ангар, пробив по пути декоративный забор. Этот ангар на какое-то время прикрыл их от огня противника, самого страшного — с высотной башни.

Второму вертолету повезло меньше. Он был не так сильно поврежден, пилот принял решение все же дотянуть до места десантирования и там посадить машину. Это была ошибка — вырвавшаяся из-за одного из зданий машина, из-за угла остановилась — и пульсирующий алый луч распорол кабину вертолета, который был уже в паре десятков метров. Вертолет шел на минимальной высоте и рухнул — прямо в начале единственной улицы Екатеринбурга — 1000. Хрястнули о бетон лопасти, вертолет заваливался на бок, несущий ротор бешено вращал огрызки лопастей, а сами лопасти полетели во все стороны. Одна пропорола стену ангара и влетела внутрь, вторая улетела куда-то в небо. Третья ударила по не успевшей убраться машине — и осколок лопасти как гильотина снес голову пулеметчику.

Небо то тут то там перекрещивалось мутными дымными следами, вспышками рвались самоликвидаторы реактивных гранат.

Один из вертолетов В50, которые могли держать обстрел из двадцати трех, и даже тридцатимиллиметровой пушки, задымил, пошел на снижении — один Бог, или скорее Сатана знает, как это удалось бандитам. Второй ударил по высотке неуправляемыми реактивными снарядами…

Сильно, аж кружилась голова — пахло дымом. Где-то что-то горело, грохотало…

Вставай…

Их спасли кресла — специальные десантные кресла, частично компенсирующие удар — но все равно удар был силен. Так силен, что на несколько секунд погасил сознание, а надетая на них броня — не спасла, но только усугубила.

Араб окончательно пришел в себя, закашлялся — гарь лезла в глотку, першило. Рядом возился еще кто-то…

Вставай, иначе ляжешь…

Отстегнулся, благо привязная система не была повреждена. Вертолет — слава Богу, упал не на бок, не перевернулся — он так и проехал брюхом по земле. Посадочную аппарель оторвало, Араб как раз и выбрался через дыру, зияющую на ее месте…

Целы…

Спецназовцы выбирались из вертолета один за одним. Бой затихал, высотка замолкла, подавленная пулеметно-пушечным огнем и ракетами. Было видно — что вдалеке в пустыне что-то горит.

И машины, которые должны были доставить к цели основную группу — их не было.

— Обеспечить посадочный периметр! — хрипло проорал Терещенко, майор и командир их отдельной группы.

Привычная команда привела в чувство — кто бросился вправо, кто влево. Было непонятно, что происходит — похоже, что террористы отступили на нижние этажи, под землю, готовясь дать последний бой. В любой момент могло быть активировано ядерное устройство, или еще какое, подложенное под емкости с ОЯТ, или графитом, или еще чем-то в этом роде.

Из вертолета вытащили пилотов. Отделались легким испугом — у первого два перелома, у второго — вообще ничего. Приказ в такой ситуации мог быть только один — второму пилоту приказали оттащить первого подальше от комплекса, в пустыню и ждать помощи. Оружие выживания — пистолеты-пулеметы с глушителями, гранаты — были у каждого, и больше ничего сделать было нельзя…

Поделились на две группы. Перед тем, как выйти из прикрывающего их ангара — один из штурмовиков снял свой шлем, в котором он был похож на водолаза, на стволе автомата выставил его из-за угла. Выстрел — пуля солидно, увесисто ударила по титановому сплаву и пробила его насквозь, вырвав автомат из рук.

Твою мать… — в голос выругался экспериментатор.

Или ночной прицел, или еще хуже — термооптика.

Рецепты борьбы и с тем и с другим были — сначала на улицу полетела одна шашка, затем — вторая. Первая давала плотный, густой дым, вторая — плевалась чем-то наподобие фейерверка, только горело все это у самой земли и горело очень ярко. В любом термооптическом приборе это выглядело как фейерверк.

Вертолетчик разобрался в ситуации, открыл прикрывающий огонь по зданию — снаряды в пушечных контейнерах у него были, но немного.

Араб бежал в мутной, освещаемой вспышками термоловушек тьме, бросаясь то в одну сторону, то в другую — целясь на вертолет, который лежал посреди улицы. Он должен был послужить хоть каким-то укрытием, и проверить, есть ли кто выживший в группе два тоже нужно. Все что они сделают той численностью, какая у них есть — это займут первый этаж высотки и обезопасят подходы к грузовому лифту и лестнице. Большего сделать невозможно…

Добежал. И не только он. Пока одни пытались выцелить неизвестно откуда бьющего снайпера — Араб полез в вертолет, залез через разбитую вдребезги пилотскую кабину. Первым делом — проверил, отключено ли питание, машина могла и взорваться.

— Живые есть? — спросил он.

Вместо ответа лязгнул затвор.

Живые были почти все, все-таки вертолеты строят довольно прочно, тем более такие — десантно-штурмовые. Тем более что все успели пристегнуться к своим креслам, а кресла смягчили удар. Но Миниган сделал свое дело — погибли оба пилота, погиб и один из спецназовцев, сидевший первым в ряду и случайно попавший под очередь. Еще пятеро были небоеспособны.

Словно напоминание — четкий удар по вертолету, по его искореженному фюзеляжу. Тот же самый снайпер, гад…

— С..а… — выругался кто-то в голос.

— Цел?

— Да цел…

Дым добрался и сюда, кто-то бросил шашку вперед, чтобы обезопасить себя, все было в мутной мгле.

— Ты кто? — спросил один и бойцов, сидевших в вертолете.

— Араб. А ты?

— Дух. С третьего, про тебя слышал…

— Что не воюете?

— Повоюешь тут, выход один — вперед, на пули. Как раз собирались — сначала за ангары, потом вперед. С вами что?

— Бог миловал…

— Целы?

— Все. Надо выходить.

Араб не успел договорить — кто-то за вертолетом закричал на русском, ругаясь последними словами. Ударила очередь.

— Что за…

Ответом был удар. Вертолет лежал на боку — в днище и ударило. Да ударило с такой силой, что вертолет просто перевернулся и встал на крышу, окончательно искорежив ротор. С криками и руганью все повалились друг на друга, кто-то даже совершил неслыханное для спецназовца — выпустил из рук оружие.

Араб с трудом повернул голову — на него что-то навалилось или кто-то, по весу не меньше тонны. Перед его лицом была зубастая, внедорожная автомобильная покрышка. Внезапно, полыхнул прожектор, где-то вверху — но света хватило до самой земли.

Это были машины. Машины второй группы, пять из них все же остались на ходу. Собрав всех, кого можно было, кто способен был держать в руках оружие — они рванули вперед, не по дороге, а рядом с ней, оставив с ранеными всего одного человека. Жестоко — но по иному нельзя.

— Назад! Назад сдай!

— Стой! Их там раздавит!

Снайпер в этот момент сделал одну ошибку — он выстрелил. Выстрелил и выдал себя — а каждая из бронированных машин имела средства самообороны — крупнокалиберный пулемет, и ряд противозасадных приспособлений, в том числе пеленгатор снайперов[773]. С головной машины долбанул пулемет — и на третьем этаже здания только искры полетели.

Но и пуля снайпера — свою добычу нашла.

Бронированные машины остановились, подъехав к самому здания — ожидать можно было всякого. Системы подавления работали на полную мощность — но если внутри города оборону планировали такие же умники, как и те, кто подложили взрывчатку на втором километре дороги — можно было ждать сюрпризов и тут.

Но сюрпризов не было. Взрыва еще одного или нескольких фугасов — а именно такого сюрприза тут можно было бы ожидать — не последовало.

— Начали!

Последние метры до здания они ехали под броней, набившись в тесные стальные коробки как сельди в бочку — многим не нашлось места на сидениях, и они ехали на полу, что было категорически запрещено — при подрыве это повлекло бы как минимум несколько переломов на то и смерть. Но выбора сейчас не было.

Первый этаж был чем-то завален, какие-то баррикады в сочетании с кусками стен и колонн, мебелью, тем, что осталось от дверей, от холла. Все готовы были открыть огонь, прицелы жадно шарили по выщербленным стенам и колоннам, пробивали пыльный сумрак — но стрелять было просто не по кому…

Араб, держа наизготовку автомат, осторожно подошел к стене — она не была несущей, и сейчас в ней была пробита огромная дыра. Странно — но эта дыра очертаниями отчего-то была похожа на Россию.

Прикрывающий его Бес встал рядом, толкнул в плечо. Араб двинулся дальше…

Здесь было что-то типа офисных помещений, причем сделанных на североамериканский манер — большая комната, перегородки высотой по метр пятьдесят — когда сидишь, то ты как бы в уединении, а когда встаешь — ты можешь видеть коллег. Дальше были отдельные кабинеты, когда-то давно в них были стеклянные стены, но сейчас в них мало что осталось.

Пахло горелым… паленой проводкой. Везде были горы пепла — черного, бумажного. Что-то жгли.

И что-то было не так.

Пройдя еще немного вперед, он занял позицию и вперед пошел уже Бес. Прошел дальше, осмотрелся, подал знак. Чисто…

Нигде нет заложников. Почему нигде нет заложников? Почему они вообще решили, что здесь есть заложники? Да, террористы прислали пленку и выдвинули требования. Но кто сказал, что она — не постановочная?

Теперь первым пошел Араб — и он то увидел труп. Первый труп, который он увидел здесь — до этого можно было подумать, что в них стреляли призраки.

Не военный. Гражданский. Араб — но в деловом костюме, средних лет. Даже непонятно, отчего он умер — как живой.

Продвинулись еще немного дальше, нашли то, что явно свидетельствовало о подготовке к обороне здания. Пробит потолок и свисает длинный трос — чтобы передвигаться между этажами, минуя лестницы. Обошли стороной — через эту дыру могут бросить гранату.

Дальше — шел коридор. В коридоре — были несколько десантников и боевая пара спецназа. Все стояли и на что-то смотрели.

Араб протиснулся посмотреть — это была открытая дверь. За дверью — была тьма.

Лестница была взорвана. Сразу на несколько пролетов. Мрачная пропасть смотрела на офицеров — а они смотрели на нее.

Подполковник Тихонов, оставшийся в живых и даже относительно непострадавший от взрыва — он ехал в третьей машине — не пошел в здания. Сам не понял, почему — но не пошел. Вместо этого с группой зачистки он принялся за зачистку и осмотр других зданий, стоящих по обе стороны улицы. Единственной улицы атомного города.

Здесь было еще опасно. Вертолет их уже не поддерживал, но боевые машины пехоты все еще были на позициях, не расстреляв до конца свой боекомплект. Выйдя с КП на связь, подполковник попросил не стрелять.

Здесь, в зданиях еще стреляли, но это было уже не то, что до этого. Сопротивлялись отдельные точки, спецназовцы их подавляли своими силами. В промежутке между зданиями горел бронированный внедорожник с Миниганом — отрадное зрелище, осознание того, что оба этих дьявольских пулемета выведены из строя и не обрушат огонь на тебя, как-то грело душу. По параллельной улице продвигалась вторая группа.

— Заходим! — решил подполковник, когда они были у стоящего вторым в улице производственного здания.

Дверь открыли, дернул веревкой, внутрь засунули камеру с волоконно-оптическим световодом, осмотрелись.

— Чисто.

Здесь и впрямь когда-то было чисто. Это было так называемое «чистое», сертифицированное здание, их сертифицирует особая служба и сертификат гарантирует максимальное количество пылинок на квадратный куб воздуха, находящегося внутри здания. Это обеспечивается системой фильтров, спецодеждой персонала, шлюзами. Сейчас это здание не подойдет ни под один сертификат — одни проломы в крыше от вертолетных снарядов чего стоит. А ведь такие здания стоят миллионы рублей.

— Всем внимательно! — сказал подполковник, хотя мог бы этого не говорить. В его группе половина была такими же опытными, стрелянными отставными волками, как и он, ими вообще можно было не командовать.

— Здесь чисто — доложил один из бойцов.

— Чисто, движения нет — подтвердил и второй.

— Выходим. Все выходим.

Все внутри подполковника буквально кричало об опасности — только он не мог понять ее сути. Пока не мог.

Сюрприз ожидал их у третьего по улице здания, третьей от башни. По пути к нему их обстреляли — но автоматчика быстро подавили огнем двух пулеметов. Тихонов направил в лицо убитому луч фонаря — араб. Перс или араб… здесь одни персы и арабы. Господи, единственный европеец, которого они здесь видели — это сдавшийся пленный. И еще… те, что были на кассете, на кассете переданной в оперативный штаб. Больше они не видели европейцев здесь… ни одного не видели, все в масках…

Персы… Арабы…

— Чисто! Заходим!

Дверь отлетела в сторону, луч фонарей метнулись по исполненному гулкой пустоты сумраку.

— Здесь чисто!

Подполковник достал большой, аккумуляторный фонарь, включил его. Луч света пробил тьму насквозь и уперся в стену.

— Ангар пуст.

Что-то не то…

— Что здесь было? — спросил подполковник — кто мне ответит, что здесь было? Для чего этот ангар? Ищите! Полный обыск!

Искать здесь было нечего.

— Господин подполковник! — подозвал один из молодых, находящихся на действительной спецов.

Тихонов подошел.

— Смотрите.

Луч фонаря упал на бетон.

— Смазка, господин подполковник. Здесь что-то стояло. И вон там — тоже.

— Что это могло быть?

— Скорее всего, самолет, господин подполковник. Расстояние — как между стойками шасси. Наверное, даже десантный самолет.

— Летучая мышь?

— Может быть, господин подполковник. Видно, что стойки не от гражданского самолета, от военного, для посадки на необорудованных площадках.

Летучая мышь… То, что они хотели получить — у них уже было.

— Третий на связи, группа четыре, вы слышите меня?

— Положительно, третий. Принимаем громко и четко.

— Четвертый, вопрос — вы что-то нашли?

— Отрицательно, третий, мы ничего не нашли. В некоторых зданиях повышенная радиоактивность, но фоновая, источников нет.

— Вас понял, четвертый.

Подполковник оторвался от рации.

— Кто-нибудь, замерьте радиоактивность.

— Один из спецназовцев достал прибор, бесшумный, в отличие от обычных научных приборов, повел им вокруг себя, шагнул в темноту. Потом вернулся.

— Фон немного повышенный, господин подполковник, но опасности для жизни нет. Источников нет, фон равномерный.

Летучая мышь. Арабы. Атомная бомба. Пленный, взявшийся неизвестно откуда. И запись, запись…

Подполковник все понял.

— Второй, первый, это третий — где вы, доложите!

— Первый, мы в здании, поднялись на восьмой этаж. Сопротивление слабое, здесь вертолет поработал.

— Второй, отправил вниз группу, лестница взорвана, пассажирский лифт выведен из строя. Группа докладывает — внизу работает аварийное освещение, наличие противника не подтверждается, повторяю — наличие противника не подтверждается.

— Третий, приказываю всем группам… — подполковник не имел права отдавать такой приказ, он был главным здесь, как самый опытный и старший по званию. Такие вопросы должен был решать штаб, расположенный на КП — но времени не было, и он решил все сам, и для себя и для всех остальных.

— … Приказываю отступать немедленно, повторяю — отступать немедленно. Угроза ядерного взрыва, повторяю — угроза ядерного взрыва!

— Третий, здесь Центр, проясните!

— Центр, они уже вывезли изделия, здесь оставили только арьергард, смертников! Когда все взорвется — не останется никаких следов, надо уходить и немедленно! Немедленно, вы слышите меня, иначе все здесь поджаримся!

— Третий, здесь Второй, отдельная группа! — подполковник узнал голос Араба — мы здесь кое-что нашли. У нас внизу заложник! Живой!

— Нет времени! Сматывайтесь оттуда, это приказ! Араб, приказываю подниматься немедленно! Приказываю уходить, подтверди!

— Подтверждаю, мы выходим!

— Уходи оттуда! Конец связи!

Подполковник опустил рацию.

— Всем к машинам! Бегом!

Продвигаться вниз решили не через взорванную лестничную шахту — а через лифтовую. Пусть она и уже — но решили все же идти через нее, потому что внизу была кабина, и, достигая дна шахты, ты опускался на нее, а не на пол, прямо под выстрел.

Араб спустился третьим, лифт был размером со стандартный сорокафутовый морской контейнер и больше походил на грузовой, а не на пассажирский. Освещения не было, но им это и не было нужно. Темнота — твой друг.

Рядом, почти бесшумно опустился четвертый спецназовец — теперь их было четверо, стандартный экипаж. Остальные должны были идти за ними.

Вскрыли люк, который должен быть в каждом лифте — он используется для обслуживания лифтового хозяйства, сначала посмотрели через прибор наблюдения, потом один за другим спрыгнули вниз. Лифт был в крайнем нижнем положении, на уровне «-5», двери лифта были закрыты.

Коротким титановым ломиком один из спецов чуть отжал в сторону одну из дверей второй — это был Бес — сунул туда световод камеры. Начал осматривать все, что было перед лифтом. Все напряженно ждали.

— Группа два-один, здесь главный, доложите! Вы видите противника?

Араб взглянул на Беса, тот покачал головой.

— Два-один — Второму и Главному, отрицательно, повторяю — отрицательно. У нас нет контакта с противником.

— Второй, я отправляю вниз еще одну группу.

— Два-один понял, мы идем внутрь.

Дверцу отжали окончательно, ломик оставили в ней в виде распорки. Один за другим четверо спецназовцев прошли дверь, вышли на платформу перед лифтом.

Ничего. Ни визуальный осмотр, ни термооптические датчики ничего не давали, голая, пустая площадка, мертвая тишина. Почему-то горит аварийное освещение, свет хоть тусклый, но есть, а больше ничего нет. Чуть в стороне рядком стоят три ярко-желтых вилочных погрузчика, сама площадка из бетона и размечена.

— Два-два мы внизу — сообщил командир группы, отправленной следом.

— Два-один мы идем вперед.

Пятый уровень, похоже, был складским, непонятно что здесь было — но боя точно не было, ни единого следа от пуль, ни гильз, ни крови, ничего. Все выглядело так, как будто люди ушли с работы, не бросили все и бежали — а ушли с работы и дальше придут. Было жутковато.

Один из спецов, шедший в группе, подал сигнал опасности.

— Движение. Где-то впереди.

Все замерли готовые стрелять.

— Где? — тихо спросил Араб.

— Рядом. Совсем рядом. Одиночное движение.

В числе прочих приборов, у спецназовцев был и небольшой локатор, отслеживающий движение. По его характеристикам можно было понять, кто двигается, животное или человек. Примерно такие приборы используются в автоматических системах охраны.

— Бес.

Двое — Бес и Араб — пошли вперед, двое отстали, прикрывая их, готовые прийти на помощь.

— Рядом…

Араб рискнул — кувырком прошел поворот, пришел на колено, вскинул автомат…

В тусклом свете аварийного освещения, метрах в двадцати от него была женщина. Она шла в его сторону. Европейка, в каком-то платье… Господи, в платье!!!

— Стоять! Руки за голову! Стрелять буду! — прокричал Араб, и добавил на всякий случай — Вакеф, ална батуха!

Женщина послушно остановилась, ее держал на прицеле и Бес, целясь из-за угла.

— Прикрой. Я проверю ее.

— Не стоит.

— Я иду вперед, прикрой — повторил Араб, и осторожно двинулся вперед.

— Движение?

— Отрицательно. Ничего нет, только ты.

Да что же это…

Женщина и в самом деле была европейкой, лет тридцати… нет, меньше. Она спокойно стояла и ждала, пока вооруженный до зубов человек подойдет в ней. На ней не было пояса шахида — слишком легкое платье, к тому же белое. Шахидки надевают никабу[774].

Араб остановился в трех метрах от нее.

— Я из русской армии. Вы понимаете русский язык?

— Да.

Араб взглянул в ее глаза — и морозом продрало по коже. В них не было выражения, никакого. Ни страха, ни злости — вообще никакого. Она смотрела на него так, как будто впервые видела человеческое существо.

— Как вы здесь оказались?

— Не знаю.

Накачали наркотиками? Не похоже — голос ровный, ответы адекватные. Да и для чего… если нет пояса шахида.

— Как вас зовут? У вас есть имя?

— Марина. Меня зовут Марина.

В этот момент на связь по всем абонентам вышел Тихонов, Араб поправил наушник, чтобы слышать, женщина спокойно ждала… все это напоминало какую-то картину из фильмов ужасов про зомби… да, про зомби.

То, что сказал Тихонов, не радовало — Араб привык верить подполковнику на слово. Еще никогда он не видел, чтобы подполковник предложил глупость.

— Третий, здесь Второй, отдельная группа! — сказал он, когда обмен чуть стих — мы здесь кое-что нашли. У нас внизу заложник! Живой!

— Нет времени! Сматывайтесь оттуда, это приказ! Араб, приказываю подниматься немедленно! Приказываю уходить, подтверди!

— Подтверждаю, мы выходим!

— Уходи оттуда! Конец связи!

Рассуждать было некогда, Араб просто подхватил женщину, перекинул через плечо, удивившись ее легкости, побежал назад. К лифту.

— Второй, здесь два-один. Мы отступаем, у нас один заложник!

— Положительно, два, один, два-два уже поднимается. Мы спустим вам лестницу, поспешите!

Подполковник Тихонов ждал у бронемашины — единственной, которая еще оставалась у здания. Их было восемь человек — две группы, та, что поднялась вверх сейчас, и та, что прикрывала их отход. Остальные уже отошли.

— Что произошло?

— Долго объяснять, поехали.

Тихонов дождался их, не смог бросить, остался до самого конца, даже рискуя собственной жизнью. Он отпустил даже водителя машины, не заставляя его рисковать жизнью своей.

Машина приняла с места, резко развернулась, так что в кузове всех бросило на борт, пристегнуться никто не успел. Трехсотсильный дизель с тягой как у легкого локомотива уверенно начал разгонять машину. Дорога летела под колеса, проклятая башня оставалась позади, уходя в ночь, в темноту, в безвестность.

Несколько километров сумасшедшей гонки все молчали. Дорога шла к автостраде, из пустыни к нагорью, к жизни. Проскочили место подрыва — там подполковник бросил машину с трассы, тряхнуло так что чуть не повылетали зубы, а кое-кто ударился головой о броню потолка. Машина чуть не застряла — но выехала, объехала место подрыва, отмеченное лежащими на боку грузовиками и воронкой, поехала дальше. Пролетели капитальный бетонный мост через Карахчай, дальше уже шла орошаемая территория — бетонные желоба и пожелтевшая под солнцем зелень. Здесь на этой земле, в этом году не будет урожая…

Дорога была перекрыта отведенной бронетехникой, там же в ряд стояли несколько машин. Подполковник едва успел затормозить…

— Ну и?

— Господин генерал?

— Какого черта мы сюда приехали?

Генерал переводил взгляд то с заложницы — странной, надо сказать заложницы — на своего подчиненного. Угроза атомного взрыва — слова, на которые сейчас реагировали сразу, и очень серьезно, ведь с тех пор прошло меньше месяца. Но взрыва не было — и генерал был зол. Очень зол, так зол, как, наверное, никогда в жизни не был зол. Идиотом-то выставили его.

— Они покинули комплекс. Взяли самолет и улетели.

— Самолет? Какой самолет?

— Мы нашли следы в ангаре, там стоял самолет, предположительно — Летучая мышь. Все это — кассета, пленный — им нужно было потянуть время. Вот и все.

— Следы в ангаре? Вы в своем уме?

— Там никого не было. Внизу — вообще никого не было, мы всех положили вверху. Самый лучший способ замести следы, это…

— Да я вас… — перебил генерал.

Ощутимо дрогнула земля под ногами — каждому, кто был на полигонах, это было знакомо.

— Не смотреть! Не смотреть на вспышку! Приготовиться к прохождению ударной волны!

В десяти километрах от них — вспышка озарила горизонт, разгоняя ночную тьму. Екатеринбург — 1000, чужой город на чужой земле, начал медленно оседать, все здания разом. Этот город был чужд этой земле — и она поглотила его.

Навсегда.

18 ноября 2002 года

Берлин, Тигартен — парк

Никак не могу привыкнуть…

Проклятая палка, так ее мать — она постоянно занимает руку, в то время, как я привык, чтобы обе руки были постоянно свободными. А эта дрянь, пусть и сделана из какого-то там африканского черного дерева, да же с какой-то мордой собачьей из золота — все равно весит аж килограмм. Потаскайте такую — не обрадуетесь…

Подарок, что тут поделаешь.

Больше всего меня забавляет эта морда. Что-то вроде собаки, но какой-то странной породы, и глаза не собачьи. Это и впрямь не собака, это какое-то божество, древнеегипетское. Сейчас такая мода пошла, на древний Египет, причем одновременно во всех крупных странах: маски посмертные фараоновские скупают, у пирамид не протолкнешься. Интересно, что будет в моде в следующем году?

Знать бы…

В качестве таксомоторов в Берлине, столице великой Священной Римской Империи Германской нации использовались дешевые дизельные Бенцы молочно-лунного цвета. Они накатывали здесь до полумиллиона километров по отличным берлинским дорогам, а потом их продавали в Африку, причем за машину с полумиллионами на одометре — цену брали довольно приличную. Рационализм и практичность германской нации проявились и здесь — в Берне, откуда я прилетел ночью, таксомоторами служат черные S500, по крайней мере, у аэропорта были в основном такие. Швейцарцы вообще странная нация, в чем-то скупые, в чем-то шикуют. Немцы если скупые, так скупые во всем: вчера заселился в Крилон, отель высшего класса — так в комнате холодно, совсем не топят.

Беда…

Нужного мне человека я нашел сразу же, он особо и не скрывался. Политический беженец. Интересно, почему он выбрал Берлин, не просто же так. Возможно — потому что в Лондоне его не ждут, не нужен он там. Да и кому он вообще теперь нужен…

Убивать я его не собирался, нет. По крайней мере — в том смысле — в каком вы подумали. Знаете, почему? Если ты убил человека — ты просто его убил, его не будет и все. Это не наказание, это устрашение для других и месть для себя, больше ничего. Но наказать его было просто необходимо — так чтобы он помнил до конца жизни. Он должен был жить долго, очень долго — и помнить все это. Вот это — будет действительно наказанием, именно таким, какого достоин этот гнилой и негодный человек. Вчера почти месячные усилия всех русских разведслужб, работающих за рубежом, наконец-то завершились успехом. А мне — поручили сообщить об этом — потому-то я и вылетел из Швейцарской конфедерации сюда.

Вчера Государь прислал мне сообщение — SMS, которое меня несказанно обрадовало. Готовясь лететь сюда, я всеми силами пытался побороть омерзительную хандру, охватившую меня — и никак не мог. А сообщение, пришедшее буквально тогда, когда я выходил к самолету через терминал — словно жизнь новую вдохнуло. Среди всей мерзости последнего времени — хотя бы того, что сотворили с Мариной, я и вызвался на это задание, чтобы быть подальше, не видеть и не вспомнать — хоть что-то, безусловно, радостное, чему должны и могут радоваться все, радоваться чисто и искренне.

Петропавловская и Кронштадт, наверное, сотрясаются в грохоте орудийных залпов. Хотел бы я это слышать…

В парке уже убрали листья с дорожек. Снега не было, это не Россия — и парк замер в безвремении ноября. Стылые глаза луж на безупречном, без единой трещинки, как и все в Берлине — асфальте. Мокрые черные стволы деревьев, уже потерявшись свою листву в безмолвном крике тянутся к серому, унылому, без единого прогала небу. На часах — уже девять ноль-ноль по местному времени и в парке сейчас не найдешь ни души: немцы любят и умеют работать и сейчас все уже находятся на службе. Сегодня понедельник…

А вот кое-кто не работает…

Опираясь на свою палку — все-таки без нее долго ходить пока тяжело — я приковылял к нужному мне месту. Там, на одинокой скамейке сидел пожилой, завернувшийся в длинный черный плащ-дождевик мужчина и читал газету. Я мельком посмотрел — Берлинер Айнцайтунг. Как все-таки прихотлива жизнь, когда-то я «работал» несколько дней на эту газету. В Лондоне было.

Да, прихотливая штука жизнь…

— Доброе утро, профессор… — поприветствовал я эмигранта из России, присаживаясь рядом на скамейку, отряхнув перед этим с нее скопившуюся за ночь воду.

Профессор оторвался от чтения газеты.

— Не ожидал вас здесь увидеть, сударь.

— И я вас — не ожидал. Решили сменить климат? Восток сменить на Берлин? Так, профессор Вахрамеев?

— Что вам нужно?! — резко сказал профессор — я свободный человек. Куда хочу — туда еду. Меня давно приглашали сюда читать лекции. Русское государство никак не желает отстать от своих подданных?

— Да кому нужны такие подданные? И даром не нужны. Просто я оказался проездом в Берлине и решил навестить вас. Поговорить.

Профессор сложил газету на коленях, но встать так и не решился.

— Нам с вами не о чем говорить. Все что происходило там и тогда — я стараюсь забыть как страшный сон.

— Удается?

— Нет, не удается. К чему этот разговор? Мы не найдем общий язык, можете и не пытаться. Мы с вами по-разному мыслим.

— Это так — согласился я — по-разному. Собственно говоря, в этом и заключается мой интерес к вам. Видите ли, профессор, у меня в последнее время появились странные мысли и странные увлечения. Жизнь заставляет. Вот, представьте — там, на дорожке, сложно представить это в Берлине, но все же попробуйте — лежит куча дерьма. Солидная такая куча. Иной человек вступит в нее, поморщится. Оботрет ботинок о поребрик, да и дальше пойдет, не забывая под ноги смотреть. А мне становится интересно. Откуда здесь эта куча? Почему она здесь? Как сделать так, чтобы куч таких больше не было и люди в них не вляпывались?

— Бред.

— Оно так. Бред. Но осмысленный. Я просто хочу понять, профессор, ради чего люди предают. Ну, допустим — кого-то обидели, по должности не продвинули, наказали незаслуженно. Он от обиды и предал. Или кто — в пульку проигрался. Или там, на водах, в казино деньги спустил и еще должен остался. А почему предателем стали вы, профессор? Мы очень долго изучали ваше дело, опрашивали всех, кто вас знал. И так и не поняли, что произошло. Почему, профессор?

— Не докажете. Это домыслы.

— Не докажу — согласился я — у меня нет ни одного доказательства, которое прошло бы в суде. Но когда все это произошло — я знаю. Как — не знаю. Почему — не знаю. Но когда — знаю. Рассказать, господин Вахрамеев?

На лице профессора, высохшем и каком-то больном отразился интерес.

— Сделайте милость.

— Москва. Конец семидесятых. Вы закончили кафедру права МГУ и вас оставили на кафедре, поскольку вы были лучшим на курсе. В это время резидентом, начальником московской станции СИС был небезызвестный сэр Джеффри Ровен. Тогда он еще не был возведен в рыцарское достоинство. Он-то вас и завербовал тогда. Доказать я это не могу — но знаю. Вы были кротом, агентом глубокого залегания, одним из козырей сэра Джеффри. Он дал вам задание, в какую сторону двигаться — и оставил вас в покое. Вы никак себя не проявляли — и поэтому вас так и не смогла разоблачить контрразведка. Любой агент сыплется на проявлении интереса, и на передаче информации — на одном из двух. Вы же — не делали ни того ни другого. Сэр Джеффри приказал вам внедриться в националистические круги и ждать сигнала. Совсем недавно — сигнал был дан.

— Богатое воображение — вздохнул профессор — вам бы детективные повествования писать, сударь. Имели бы успех у дам.

— Возможно. Возможно, я и напишу об этом когда-нибудь — когда будет разрешено. Но дело не в этом. Если честно, профессор, я восхищаюсь британской разведкой, нам не достичь ее высот, пусть наши контрразведчики и оставляют ее регулярно с носом. У них нет друзей, они готовы устроить атомный взрыв в Североамериканских соединенных штатах, чтобы вызвать войну. У них совести, нет чести. У них единственный идеал — их маленький, стоящий в Северном море остров, который когда-нибудь накроют ракетно-ядерным ударом, потому что больше нет сил это терпеть. Когда идет игра — они ухитряются играть по обе стороны стола — и не проигрывают. Вот и здесь — персидский гамбит они разыгрывали одновременно с двух сторон. Шахиншах Мохаммед купился на обещание поддержать независимую Персию, а возможно — и на обещание поддержать великую Персию, включающую в себя некоторые районы Афганистана и нашего Междуречья. Его сын, ставший Махди — купился на саму идею стать Махди, воителем исламского мира, который объединит Восток и Запад своим мечом. И если для этого надо будет убить родного отца — ну, что же, невелика жертва ради всемирного халифата, не так ли? Кстати, злодейски убитый принц Хусейн хоть и учился в Британии — но почему-то стал сторонником России, странно, правда? Вы, профессор, будучи резидентом британской разведки в зоне Междуречья, посланником британской империи в стане крайне правых антигосударственных националистических организаций должны были дискредитировать раз и навсегда Россию и ее патриотов, устроив в САСШ бойню. Такую бойню, что России пришлось бы воевать, были бы убиты миллионы, а возможно десятки миллионов русских людей, а само слово «русский патриот» навеки воспринималось бы как проклятье. Знаете, больше всего я не понимаю, как можно жить в такой стране, как Россия и не быть ее патриотом. Это самая большая страна в мире. У нас есть все, что нужно для жизни, мы можем жить там, где минус пятьдесят, а можем — там, где плюс пятьдесят. У нас в стране — порядок, на нас никто не осмеливается напасть в открытую, у нас в стране закон — не пустой звук. Кстати, Его Величество Николай Третий недавно объявил себя шахиншахом Персидским, а территорию искалеченной по вине таких как вы Персии — частью Российской Империи, подчиняющейся ее законам. Это было сделано не потому, что ему не хватало земель во владении — а потому, чтобы и персы могли жить, не опасаясь ночного стука в дверь. Чтобы они стали людьми и жили по человеческим, а не по волчьим законам. Знаете, жить без страха — для нас это нормально, для них же — роскошь. Наш Государь правит нами сообразно требованиям чести и повелениям совести, он задумывается о будущем, а не о выборах через четыре года. Вот и я думаю — как можно жить в России, не будучи ее патриотом? И почему надо ее предавать, когда можно просто уехать, и жить там, где нет нужды лгать и предавать? Не подскажете, профессор?

— Вы не поймете — устало сказал профессор — с вами невозможно разговаривать. Вы твердите то, что в вас заложили с детства.

— Поверьте, я пойму. Ну же, профессор, откройте душу. Если честно — я восхищаюсь и вами. Использовать в своих целях Абашидзе и Аль-Бакра, манипулировать ими — при том, что они вас ни в грош не ставили. Использовали в качестве адвоката на своих омерзительных судилищах и презирали вас. Каким-то образом скомпрометировали Белова — я не знаю как, но это вы сделали, что он переродился и встал на путь экстремизма. Любой творец жаждет возгордиться своим творением, это же — ваше. Клянусь честью, что я попытаюсь вас понять. И клянусь честью, что когда вы мне все расскажете — я встану и уйду, а вы останетесь живы. Вы знаете, что такое, когда дворянин клянется своей честью профессор, не так ли? Знаете…

Какое-то время профессор боролся сам с собой. Это нормально, любой человек и впрямь полон гордыни, любой человек жаждет славы. Почти любой — я знал только одного, который не жаждал. Он не победил своего врага, и я его тоже победить не смог. Он просто заигрался и погиб, и сейчас был похоронен на частном кладбище в штате Мэриленд. Интересно, те венки, которые я возложил на его могилу от своего имени и от имени Кахи Несторовича — все еще там? Надо бы позвонить и распорядиться, чтобы обновили.

Но все-таки профессор решился.

— Это сложно будет понять, сударь.

— По крайней мере, попытаюсь. Клянусь.

— Хорошо. Тогда построим разговор в форме вопросов и ответов. Вы, кстати тоже можете задавать свои вопросы мне, только не перебивайте.

— Договорились.

— Хорошо. Тогда ответьте мне — что такое Россия?

— Интересный вопрос. Для меня это Родина.

— Ожидаемо. А если еще подумать. Если мыслить в территориальных рамках — что такое Россия?

— Вы имеете сказать — самое большое государство на планете?

— Почти. Но дело — не в этом. Хорошо, зайдем с другой стороны. Вы ненавидите Британию?

— Да — не задумываясь, ответил я.

— Честно. За что?

— Она наш враг.

— Снова честно. А почему?

Интересный вопрос…

— Я сам много раз задумывался — почему? Когда начиналась это все — я говорю еще про Вторую Отечественную — можно было бы разрешить все проблемы куда меньшей кровью. А Россию и вовсе можно было не трогать, ведь Россия ничем не угрожала Великобритании и не испытывала к ней враждебных чувств. Но нет, они начали действовать. Возьмем только события новой и новейшей истории. Первым делом, они попытались спровоцировать войну, когда мы к ней не были готовы, попытались вбить клин между Россией и Германией, хотя мы две родственные страны, даже наши престолы связаны родственными узами. Когда Япония напала на нас и отняла часть русской земли — британцы всеми силами помогали Японии. Когда в стране появилась революционная зараза — британцы всеми силами культивировали ее, как доктор культивирует в пробирках смертоносные микроорганизмы, чтобы потом выпустить их на волю, в мир, чтобы люди болели и умирали. Тысячи русских людей пролили кровь в братоубийственной бойне шестнадцатого года — в этом немалая роль Британии, это они растили в пробирке большевистскую заразу. В войне Британия сколотила коалицию всех стран против нас — и была позорно бита, а мой прадед геройски погиб при прорыве флота к британским берегам. Потом, все эти годы — британцы только и делали, что старались нанести России вред, несколько раз, едва не спровоцировав войну. Когда появилось ядерное оружие — британцы сразу придумали план «Чариотир», Колесничий, а их премьер Черчилль, седьмой из рода герцогов Мальборо открыто призвал весь мир воевать против России. Если бы Германия не помогла нам тогда, исключительно из-за понимания, что разобравшись с нами, Британия возьмется и за нее, если бы у нас не появилась собственная атомная бомба — не было бы ни меня, ни вас. Мы бы просто не разговаривали здесь, потому что нас всех, нашу страну сожгли бы в атомном пламени. В Бейруте меня чуть не убили — и все это тоже устроили британцы. Целый город погиб из-за них, а моя…

Я вовремя прикусил язык.

— Но я слышал — вы им отомстили? — сказал профессор.

— Да, отомстил. Отомстил я, отомстят и другие. Игра не будет идти в одни ворота, профессор. Каждый день, проведенный мною в Британии, я знал, что меня могут или убить или повесить по приговору суда. Это была честная, черт побери, игра, я не прятался ни за чьими спинами. И если я совершил преступление — то это преступление ничуть не тяжелее того, что совершили британцы в Бейруте. Помните, сколько британцев было схвачено там, их потом меняли? Есть очень хорошая поговорка — народ жив, пока жив хоть один человек, готовый отдать свою жизнь за жизнь и процветание своего народа. Я тогда ошибался, профессор, говоря, что Каху Несторовича убили крайне правые, не желая разоблачения. Теперь мне кажется, что руками крайне правых его убили вы, и убили потому, что он вас либо уже разоблачил, как предателя, либо вы боялись разоблачения. А может, сэр Джеффри приказал убить своего давнего врага — а вы исполнили его приказ. Ирония судьбы — одного из величайших патриотов России, которых я знал, причем грузина по национальности, убили люди, которые смеют себя величать патриотами России. И сделали они это по приказу британской разведки. Большей мерзости придумать сложно.

— Браво… — похлопал профессор — браво.

— Но я по-прежнему не понимаю.

— Чтобы это понять, нужно углубиться в историю и отречься от затертых штампов — задумчиво сказал профессор Вахрамеев — только тогда вы сможете по-настоящему понять, за что я ненавижу Россию и почему я помогаю британцам в стремлении ее сокрушить. Вы знаете такой город — Полоцк, господин Воронцов?

— Не бывал.

— Это неважно. Когда то давно было такое государство — Великое княжество Литовское, в Полоцке была его столица. Это был самый настоящий европейский город, довольно большой по тем меркам, он не уступал по численности населения Москве, а Санкт-Петербурга тогда в помине не было. Сейчас эти земли зовутся «Белой Русью» — но они никогда не были русскими, русские их завоевали и разорили, а Полоцк теперь заштатный городишко…

Я вспомнил — в Полоцке стоял крупный нефтехимический комплекс на четыре стадии переработки, там перерабатывали нефть, газ и отправляли продукты переработки в Священную Римскую империю. Комплекс этот, как и многие другие давал работу людям и позволял зарабатывать стране в целом.

— Но ведь есть… кажется Лифляндия, Ревель к примеру…

— Это всего лишь захудалые окраины Великого княжества Литовского, их постоянно разоряли тевтоны и там очень сильно немецкое влияние, тем более что рядом — Пруссия, цитадель германского имперства. Раньше это было государство — но потом пришли русские и государства не стало. Это, вы считаете нормально?

— А в чем проблема? — недоуменно спросил я — раньше была Священная Римская Империя со столицей в Риме, теперь ее не стало, и что дальше? Прикажете головой о стену биться? Это исторический процесс — сильные поглощают слабых. Кстати, наш Государь является Римским Цезарем, по сути, все европейские дома являются его вассалами — он же не требует восстановить Римскую империю?

— Вы так ничего и не поняли.

— Так объясните, сделайте милость.

— Ну, хорошо. Британия — и сэр Джеффри Ровен, которого вы ненавидите, и который являлся одним из умнейших людей своего времени, мне это объяснил — является империей вынужденно, только потому, что иначе — нельзя. Британия всегда последовательно выступала и последовательно боролась против самой сильной державы на континенте в квартете со слабыми. Сначала она боролась против Испании, потом — против Голландии, потом — против Германии. Знаете… я иногда думаю, а что если наш мир не единственный? А что если существует еще один мир, где не произошло этого чудовищного сговора двух империалистических хищников? Мир, где Британии удалось отстоять континент, вызвав войну Германии и России? Где существует независимая европейская Франция, которая в двадцатые годы была разорвана на куски по сговору. Где есть османское государство, растоптанное и поглощенное Россией. Где есть свобода на Аравийском полуострове и в Междуречье. Где свободен Кавказ, который веками терзали русские. Где существует Польша, веками оккупированная Россией. Британия воевала и воюет именно за такой мир, где есть место малым нациям и малым народам, где нет унизительных вассальных договоров, где люди — люди, князь! — решают, как им жить, а не несколько владетельных монархов в столицах огромных империй. Может наш мир — это всего лишь какое-то безумное и уродливое ответвление от нормального пути развития…

Я попытался представить себе такой мир, мир описанный профессором Вахрамеевым — и не смог. В моем понимании такой мир представлял бы собой непрерывную цепь больших и малых войн, пограничных споров, конфликтов по сущим мелочам. В нашем мире многие страны стояли не раз на опасной грани, взять хотя бы нас и Британию. Но каждый раз — нам удавалось отступить от этой грани именно потому, что каждому были понятны катастрофические последствия войны между двумя примерно равными и очень сильными соперниками. Да, войны в нашем мире тоже были — но в основном эти войны были внутренним делом одной из великих держав и не более того. А что было бы, если бы на месте… скажем, России был не один десяток малых государств, каждое со своими амбициями, не способное себя защитить. А если и на месте других держав — то же самое? Это же непрекращающаяся война!

А власть? Каждое государство — своя система власти. Если на месте России будет тридцать государств — значит, в каждом придется выстраивать свою систему власти. И в какие деньги это обойдется обществу? А как быть с границами? Со свободой торговли? С валютой и ее обеспечением что делать…

Страшно даже представить тот клубок проблем, который непременно придется как-то разматывать, если не будет единой России.

Но больше всего меня поразило как профессор, умный, в общем-то, человек, доктор права, купился на бред Ровена насчет «вынужденной империи». Господи, вынужденная империя — комедийные актеры в синематографе такого не выдумают. Это Британия-то вынужденная империя? Помилуйте…

— Вы бывали в Британии, профессор?

— Не бывал. По понятым причинам — у нас на каждого побывавшего там смотрят как на предателя.

— Ну, на меня не смотрят. Но дело не в этом. Так вы вредили России, чтобы она распалась на множество частей, дала свободу Польше, Кавказу, Аравии. Так?

— Примерно так. Я знаю, что вы не примете это и не жду вашего одобрения.

— И не получите. А вы спросили у людей, профессор? У простых, обычных людей — спросили? Хоть у одного человека, кроме себя самого спросили — желают ли они жить в огрызке страны вместо настоящей страны?

— О… знакомый аргумент. Знаю, что при всенародном опросе вы победите, и даже не пытаюсь в этом спорить. В этом и есть иезуитская хитрость вашей подлой и кровавой политики. Каждый хочет быть свободным сам — но никто не хочет давать свободу другим людям. Россия, князь, это тюрьма народов, перемалывающая их и превращающая в «русских людей». Кто такой — русский человек? Это человек, которому наплевать на малое, ему подавай большое, и ради этого он готов идти и растоптать других людей. Это человек, который не желает уважать и не уважает чувства и потребности слабых, в этой стране культивируется сила. Сила, которая идет напролом, которая всегда готова дать в зубы, да так чтобы кровью умылся — вот это и есть Россия. Россия — это страна, где все — рабы и надсмотрщики одновременно, рабы в душе и надсмотрщики друг за другом. Только немногие по-настоящему свободны, и только немногие готовы говорить и действовать. А остальным наплевать, что они рабы — главное, что они надсмотрщики.

— А Британия, по-вашему, другая?

— Британцы несут свет знаний туда, где его никогда не было. Британцы…

— Британцы сбросили атомную бомбу на свою подмандатную территорию несколько лет назад — не помните? Британцы вешают людей в Индии, порой казни продолжаются с утра до вечера. Это так они несут свет знаний?

— Это вынужденно! Вы же, вы и такие как вы подбиваете людей на бунт!

— А они — бедные овечки! Британия — самая страшная и самая кровавая держава в истории человечества. Не счесть злодеяний, которые совершили жители Туманного Альбиона в принадлежащих им землях — и в других землях, которые им никогда не принадлежали, и не будут принадлежать! Не счесть злодеяний, которые они совершили в России — они отравили ртутью Ивана Грозного, убили Павла, убили Александра Первого, убили Александра Второго, пытались устроить у нас революцию. Не счесть крови ими пролитой, мы агнцы Божии по сравнению с ними. Британцы всегда навязывали свою культуру покоренным им людям, они считали себя высшей расой, а других не считали даже за людей — в то время как русские жили одной жизнью и с арабами и с кавказцами и с турками и с поляками. И русская культура вбирала в себя черты всех других, мы никогда не считали себя посланцами неба.

— Заметно. Особенно, когда мы называем себя богоизбранным народом.

— Мы и в самом деле — богоизбранный народ. Потому что мы пришли туда, где была нищета и отсталость, теперь там — заводы и города. Мы не вели войну против других народов — мы оставили им право жить на своей земле и молиться своим богам. Вы можете отстаивать право самому жить в хижинах и лечиться у знахарей — но не смейте говорить так от имени других людей, не спросив их мнения. Вот теперь — я кое-что понял про вас, профессор. Каким-то образом получилось так, что вы решили, что имеете право говорить и действовать от имени неразумного народа — хотя никто не давал вам такого права. Никто, профессор, и вы сами это понимаете. Вы говорите от имени народа — но считаете его быдлом, рабами и надсмотрщиками одновременно, в то время как даже Государь не позволяет себе такого мнения. Почему-то так получилось, что вы сочли себя и таких как вы выше народа, решили гнать его в какое-то безумное будущее. Такой человек уже был в нашей истории, и звали его Владимир Ильич Ульянов. Помните, чем закончилось?

— Вы обещали… — напомнил профессор.

— Да черт и с вами… — досадливо сказал я — не сравнивайте себя с Ульяновым, вы люди разного калибра. За Ульяновым была какая-никакая — а организация, была идея. Вы же просто — провалившийся и никому не нужный британский агент, скрывающийся в чужой столице. Вы никому не нужны, вас никто не послушает, за вами никто не пойдет. Вы банкрот, сударь, политический и моральный, вот что!

Я поднялся со скамьи. В прорехи несущихся по небу туч выглядывало любопытное, не по осеннему теплое, солнце. К обеду должно было распогодиться…

— Нас больше чем вы думаете! — сказал профессор.

— Ошибаетесь. Вас мало. Такие как вы — выродки, только так вас можно назвать, потому вас и мало, что вы — не норма, вы аномалия. Кстати — вчера у Государя родился сын, наследник престола. Три шестьсот. Можете поздравить. И на вашем месте — я бы устроился на работу. Иначе сойдете с ума…

Совет устроиться на работу был как нельзя кстати, только профессор этого не знал. Целый месяц мы неутомимо искали те счета, на которые британская разведка перечисляла свои тридцать сребреников этому иудушке. Нашлось не тридцать сребреников — триста восемьдесят тысяч золотых соверенов. По правилам — деньги, которые мы обманом выгребли со швейцарского номерного счета Вахрамеева, должны были пойти в бюджет МВД и СЕИВК поровну — но и то и другое ведомство от них отказалось. Новый Государь повелел отдать все эти деньги на благотворительность, так же не желая их касаться.

Вот это вот — и есть достойное наказание для предателя. Потому что, судя по состоянию счета профессора — весь треп о «немытой, злонамеренной России» прикрывал обычную алчность, Ровен дал ему почувствовать, что он борется со злом. В то время как на деле — он просто купил этого урода. С потрохами.

Предательство можно прикрывать, и оправдывать разными словами. Среди них есть красивые и убедительные. Но от этого оно не перестанет быть предательством. Нужно просто любить свою Родину, землю, где тебе дана была жизнь. Любить свой народ, а не считать его быдлом, а себя — погонщиком этого быдла. Не бить ножом в спину, даже если ты в чем-то не согласен с ней — ведь если ты убьешь свою Родину, другой у тебя не будет. И стараться делать добро — насколько это в твоих возможностях и в твоей власти.

Вот и все.

Послесловие автора.

Выбор Империи

Совершенно не думал, что буду это писать еще утром — однако же сижу и пишу. Настало время возможно, пояснить кое-что, поразмышлять вслух, а так же и кое-какими планами на будущее поделиться. Наверное, возникает у многих вопрос: почему Российская Империя двадцать первого века мною изображена именно такой, какой изображена, а не другой. Почему например в ней не произошло большевистского переворота, и если не произошло — как решили вопрос с крестьянами и землей (вопрос уже задавался). Почему у власти осталась династия Романовых, она же вроде как прогнила. Почему в стране не установилась конституционная монархия, почему люди не выходят на Манежку с лозунгами «Николашка, уходи» — а просто живут. Интересные вопросы, да?

Начну издалека. В одном месте я прочитал о том, как русский (советский, ну да ладно) человек приехал в Германию и обнаружил кирпич с надписью 1600 какой-то там год в доме, в котором его поселили. Это кстати в художественном произведении написано было, ну да ладно. И там еще комод стоял, лет двести назад сделанный и до сих пор служащий людям. Человек этот сильно удивился — в России мы кичимся своей историей, но у нас, например не найти в обычном доме комода двухсотлетней давности, который продолжал бы служить людям. А в Германии — найти.

1. Почему то у нас в головах — до сих пор засела идиотски-сатанинская аксиома, что все перемены должны происходить через слом и полное отрицание старого. Раньше вставали с правой ноги — а теперь вот обязательно с левой, и не дай Бог кто с правой! Дом не устраивает — не будем его достраивать, а снесем и построим новый. И сейчас, здесь и сейчас — душновато стало в России, застой, хочется передела и кровавых игрищ. Видимо, тем людям, которым хочется увидеть «социально справедливую» Россию двадцать первого века хочется этого слома. Ну вот никак не могут они понять, что за сломом, разрушением — НИКОГДА НЕ ПОСЛЕДУЕТ НИЧЕГО ХОРОШЕГО. Во все, что мы ломаем, бьем, громим, выбрасываем на свалку истории или просто мусорную свалку — во все это вложен труд и ум людей, все это что-то стоит, и новый модный комод хуже двухсот летнего уже потому, что он не бесплатный, и мы тратим деньги на комод, когда У НАС УЖЕ ЕСТЬ КОМОД. Сумбурно немного, да? Согласен, сумбурно. Но именно это объясняет тот факт, что Североамериканские соединенные штаты сейчас являются гегемоном мира, а не мы. Они сумели, добились того что больше ста пятидесяти лет война не посещала их территорию. Им не пришлось отстраивать заново то, что у них разнесли и разрушили. Им не пришлось восстанавливать общество против жесточайшей социальной войны. И даже если посмотреть на Германию — как они живут и как живем мы. Все дело в том, что они не выбрасывают комод, когда он у них уже есть. А мы — так и норовим выбросить. Россия-XXI в романе "Бремя Империи" показана как страна, которая все-таки не выбросила на свалку истории то, что имела. Да, была кровь. Да, была несправедливость. Пострадали все. И дворяне, которых царь в обязательном порядке призвал на военную службу, чтобы укрепить армию, на которую он мог опереться против зараженной большевизмом страны (а момент, когда Россия висела над пропастью был и тут, дай Бог здоровья опишу). И крестьяне, часть из которых получила землю — но до этого они прошли и через карательные экспедиции и через гражданскую войну на селе, когда правительство раздавало барам пулеметы, а кулаки покупали их за свои деньги — но все таки для крестьян потом тоже много чего сделали. И рабочие — Иваново-Вознесенск во время мятежа 1916 года расстреляли из осадной артиллерии, из Москвы трупы убитых в уличных боях вывозили товарными составами, в Сибири и вовсе нравы были свободные: по забастовщикам — огонь! (кстати, почитайте о забастовках в САСШ и Англии — и там их войсками расстреливали). Но главное то, что не произошло чудовищного срыва, когда одна часть общества принципиально отказалась от поиска общественного компромисса и пошла войной на другую. С болью, с кровью — но мятежные времена пережили и компромисс нашли. Причем какими то своими интересами — вынуждены были поступиться все.

2. Тот кто не кормит свою элиту — кормит чужую. Здесь я немного раскрою над тем, над чем я работаю и как я работаю. Для меня, если я пишу о каком-то мире главное — сложить в голове картинку и понять приводные ремни, какие приводят в действие этот мир. Так вот — сейчас я пытаюсь понять СССР времен Ленина — Сталина. И хочу рассказать вам мое видение этого мира, чтобы вы поняли — какой выбор сделали наши деды в семнадцатом.

Первым умер Ленин. Он умер, успев понять, что его дело безнадежно, его утопические мечтания — невозможно претворить в жизнь. Символом этого стал НЭП как программа превращения СССР в буржуазное государство, превращения снизу. Ленину повезло умереть своей смертью, но ее подтолкнули выстрелы на заводе Михельсона. Так расплатились с Лениным его соратнички по партийной борьбе, в частности Бухарин. Теперь про Сталина. Сейчас ходит версия о том, что Сталин то ли не знал про репрессии, то ли это вообще не он инициировал их, а секретари крайкомов. Все это ерунда, именно Сталин спланировал и запустил механизм репрессий. Сделал он это потому, что ждал войны. Тогда еще не было понятно, удастся ли договориться с Германией, подписать пакт Молотова — Риббентроппа (в самом этом пакте ничего плохого нет, это защита интересов страны) — и можно было ждать войны в любой день. Англия и Франция толкали на Восток Германию но могли напасть и сами под подходящим предлогом. При этом — Сталин понимал, что в стране есть огромное количество врагов. В аппарате полно троцкистов и старых большевиков (они реально были, это не миф). Деревню — он раскулачил, поселив ненависть и к ней, пусть его ненавидело не большинство — но в условиях войны хватит и меньшинства. В стране были старые специалисты, ненавидевшие режим и ждавшие удобного момента, наконец были просто уголовники. Сталин понимал, что цена отказа от компромисса с «поверженными классами» в семнадцатом такова, что во время войны все эти люди ударят власти большевиков в спину. Поэтому — он и решил избавиться от этих людей или по крайней мере их части, чтобы поселить в других страх. Это преступное решение — но его по крайней мере можно понять. Но дальше произошло то, чего Сталин никак не ожидал. Враги — реальные враги — сидели и в НКВД и в армии.

В НКВД это была смертельно опасная группа Ежова (нарком), Фриновского (замнаркома, погранвойска) Евдокимова (первый секретарь Ростовского крайкома, бывший высокопоставленный чекист), Дагин (охрана), Николаев — Журид (контрразведка), Федоров (особые отделы), Пассов (иностранный отдел). Сталин вовремя почувствовал опасность, но не мог ее локализовать — в то же время заговорщики через Дагина могли убить его в любой момент. В ноябре тридцать восьмого — они готовили расстрел Сталина, а возможно и всего Политбюро. Только слабость, пьянство и нерешительность педераста Ежова — позволили Сталину протянуть время и накрыть всю группу. Но если бы во главе заговора был не Ежов, в Евдокимов — Сталин несомненно был бы убит. Эти враги в НКВД — решили ударить по советской власти ее же оружием. Репрессии? Хорошо, мы будем репрессировать невиновных, репрессировать конструкторов оружия, военачальников, всемерно ослабляя оборону страны, будем репрессировать самих партапппаратчиков. И либо страна восстанет, либо ослабнет настолько, что станет легкой добычей врага. Вот этого — Сталин предвидеть не мог.

Вторая группа — во главе с Михаилом Тухачевским (зам наркома обороны), а входило в нее — больше половины советских военачальников. Эти — планировали совершить государственный переворот и убить Сталина в майские праздники тридцать седьмого. И тоже — лишь нерешительность Тухачевского и боязнь жестких мер позволили вовремя накрыть заговор. Вот такие в Советском союзе были военачальники. Вот такие в СССР были чекисты. Это тебе не времена гвардейских переворотов, когда не раздумывали и не колебались.

Но все изменила война. Величайшая война в истории человечества произвела естественный отбор — чекисты и военные конца сороковых были совершенно не похожи на чекистов и военных конца тридцатых. Как только они почувствовали исходящую от Сталина опасность — они без колебаний ликвидировали его. Состав заговорщиков почти тот же самый по должностям, но совершенно другой по составу участников. От Политбюро — Хрущев. От армии — Жуков. От органов госбезопасности — Игнатьев, Огольцов и Серов. Все они — так или иначе связаны с Украиной. Хрущев там секретарил. Жуков — командовал КОВО в то же самое время. Игнатьев там родился. Огольцов служил до 1938 года. Серов был наркомом внутренних дел Украины в то же самое время, когда там секретарил Хрущев и командовал Жуков. Все они прошли войну, по отзывам — и Хрущева и Жукова и Серова нельзя было назвать трусливыми людьми, наоборот — отзывы свидетельствуют об их храбрости, решительности, жесткости. Я не исключаю даже того, что реальным лидером группы был Жуков, а не Хрущев.

После войны — Жуков был наказан за то, что вывозил трофеи себе из Берлина, Серов прокололся на хищениях золота и валюты из Рейхсбанка — он учреждал в Берлине резидентуру. Хрущев — сначала он был приближенным Сталина, но потом Сталин что-то понял. И Хрущев немедленно решил действовать. Ни один из заговорщиков — не готов был быть расстрелянным со словами «Да здравствует Сталин» на устах, они скорее готовы были убить Сталина. Не могу их за это осуждать. Огольцов, по должности имевший доступ к лаборатории спецядов достал яд замедленного действия. Хрущев — подбросил яд в бокал Сталину на даче (Мухин восстановил все подробно). Потом — Хрущев и Игнатьев два дня не пускали к Сталину врачей. Думаю — что Жуков держал где-то наготове лично преданную ему группу спецназа из числа офицеров, которые после войны попали в лагеря и были освобождены Игнатьевым — и в случае провала попытки отравления начался бы штурм дачи Сталина.

Гибель Берии? Ее можно объяснить только одним — Берия не знал точно, что произошло. Но пытался узнать. Скорее всего — он зацепил Игнатьева и Игнатьев позвонил сообщникам в Панике — спасайте или я все расскажу. Скорее всего, он позвонил Хрущеву, а Хрущев — Жукову. Жуков решил вопрос быстро и решительно: Берия из Кремля поехал домой пообедать, во время обеда — подъехал бронетранспортер и открыл пулеметный огонь, под прикрытием огня группа спецназа пошла на штурм квартиры. Никакого ареста Берии не было, это все инсценировалипотом. Берию просто убили как собаку.

Все это — я рассказал только для того, чтобы спросить — это царство рабочих и крестьян? Это то, что мы хотели? Это то, на что мы променяли монархию? Так лучше? А ведь это — будет. Именно — это. Тем, кто мечтает о сталинизме в двадцать первом веке нужно помнить, что будет — не царство справедливости, будет это. Русскую элиту, элиту начала двадцатого века можно было назвать какой угодно. Но не такой. Они имели понятие о чести и совести. Это была русская элита, не чужая, и не от сохи как Горбачев — которая просрала страну за считанные годы. Они отстраивали страну, в это время Россия занимала первое место в мире по темпам экономического роста, второе — по численности населения, безусловно, первое — по территории. В России — уже шла, причем шла очень быстро индустриализация. И все это — в нашем мире мы променяли на голод, кровь, мрак и банку скорпионов, кусающих друг друга и всех, кто попадется под руку. Вот почему — в моем мире Империи я сделала другой выбор. Да, это в какой-то мере случайность, обусловленная тем, что американский агент Сазонов не втравил Россию в общеевропейскую войну. Но выбор был сделан — и Россия прошла двадцатое столетие лидером, а не пугалом цивилизованного мира, рассадником заразы. И что бы ей не грозило в будущем: миллиард с четвертью населения, три миллиона профессиональных солдат, шесть миллионов казаков всех возрастов, половина всей нефти в мире — хороший задел на случай любого конфликта. Не согласны? Критикуйте, выслушаю. Но по-другому — думать и писать не умею.

WERЕWOLF 2010.

Приложение

Богемская штурмовая винтовка вариант 1

Богемская штурмовая винтовка вариант 2

Богемская штурмовая винтовка вариант 3

Автомат Калашникова. Начало 90-х

Ручной пулемет Калашникова. Существовал и в укороченном варианте

Автомат Коробова. Принят на вооружение в середине девяностых

АСМ Морской лев. Оружие спецназа ВМФ

СВД армейский вариант

Сайгак. Штурмовое ружье казаков и ИСО

Богемская штурмовая винтовка вариант 4

Богемская штурмовая винтовка вариант 5

Оружие спецназа КМП САСШ

Оружие ГГ из Бремени Империи MASADA с ГП-30

MASADA без гранатомета

Штурмкарабин Калашникова вариант 1

Штурмкарабин Калашникова вариант 2

Автомат Калашникова калибра 6,5., армейский. Принят на вооружение в конце шестидесятых

Автомат Калашникова. Казачий вариант. На вооружении с 1957 года

Еще один вариант Штурмкарабина Калашникова

Примерно так переделывали штурмкарабины Токарева. Здесь для примера дана M14DMR

Штурмкарабин Драгунова ранний вариант

Штурмкарабины Симонова. Использовались на Восточных территориях

М4А2 - оружие североамериканских морпехов

Эрма. Священная Римская Империя

Эрма G36

Ручной пулемет. Священная Римская Империя

Гражданские винтовки Священной Римской Империи

Примечания

1

Прим. автора — элитная марка шампанского, и в нашем мире до революции производилось для Русского императорского двора. Отличается тем, что бутылка двухслойная — стекло внутри, хрусталь снаружи. Шампанское в хрустале нельзя хранить.

2

Адмирал Альфред Тайлер Мэхен, североамериканский адмирал, написавший книгу «Господство на море», заложил основу современной американской политики доминирования с опорой на силу ВМФ.

3

Прим. автора — талант Колчака ныне замалчивается. Между тем, именно по его планам минных постановок в 1941 году защищали минами Ленинград — и ни один фашистский корабль так и не смог подойти к устью Невы за все время войны. Он, адмирал Александр Колчак везде где командовал флотом, обеспечивал господство на море, даже над более сильным противником. Ни один советский адмирал не смог приблизиться по талантливости к Колчаку.

4

энолог — специалист по винам.

5

морская вода — на флоте образовался такой обычай: если в армии обмывают спиртом, то на флоте награду опускают в стакан с настоящей морской водой. И — пей до дна… Потом конечно и спирт пьют, если не в походе — не без этого…

6

кап-раз — капитан первого ранга для диверсионной службы это предельное звание.

7

атташат, то есть военно-морским атташе при посольстве.

8

Смольный институт благородных девиц.

9

Прим автора — те, кто знакомы с историей Ближнего Востока, наверное, поймут, с какого реально жившего и правившего человека списан шахиншах Хосейни. Многие из того, что будет описано дальше по тексту романа — так же либо имело место в действительности, либо задумывалось, но было сорвано действиями служб безопасности.

10

то есть заместителем, раньше это так называлось.

11

агреман — дипломатический термин, согласие принять в качестве посла какого-то человека. Дается правительством принимающей страны.

12

близкий аналог понятию «судьба».

13

шахиншах так и переводится — царь всех царей.

14

замбой — заместитель командира части по боевой подготовке.

15

зампотыл — заместитель командира части по тыловому обеспечению.

16

«Выстрел» — двух и трехосные дешевые броневики, сильно похожие на БТР-152, но больше размером, на гражданском шасси АМО. Вооружение — в стандарте один пулемет НСВ 12,7 и один АГС, но в крыше есть шесть больших люков и у каждого — пулеметное крепление. То есть теоретически, на длинном «Выстреле» можно разместить до 6 ПКМ. Вес примерно 16 тонн у трехосного.

17

Дашка, ДШК 12,7, старый, но очень надежный пулемет.

18

НСВ — пулемет Никитина-Соколова-Волкова, калибр 12,7. Восьмикратный оптический прицел в комплекте, мощное и дальнобойное оружие.

19

КОРД — модернизированный НСВ.

20

ландвер — народное ополчение Священной римской империи и Австро-Венгрии.

21

Фарда, пасфарда — завтра, послезавтра (фарси). В Персии не принято прямо отказывать, вместо этого затягивают вопрос до бесконечности.

22

тысячник — то есть мощность 1000 мегаватт. Полуторатысячники, на 1500 мегаватт — самые мощные реакторы из существующих.

23

современный танк — это по сути бессмысленная машина, все что она может — бороться с себе подобными. В этом мире основные боевые танки перестали производить в семидесятые годы. Теперь основа огневой мощи танковой дивизии — это шестидюймовые универсальные гаубицы. Для артиллерийской поддержки применяются семи, восьми и десятидюймовые гаубицы. Причем даже десятидюймовые гаубицы выпускаются мобильными. А старые корпуса танков переделали в машины прорыва. Танковый корпус, переделанный под колесный ход, восемь ведущих колес и башня с оборудованием, самым разным. Задача таких машин — активные действия в тылу противника, отряды таких машин вводятся в прорыв и за счет быстроходности уходят в стратегический тыл противника. Нечто вроде блицкрига.

24

Реактивная система залпового огня.

25

В нашем мире это улица Нефль ле шато, названная так в честь местечка под Парижем где жил какое-то время (меньше года) имам Хомейни. До этого она называлась улица Черчилля, и там действительно есть наше посольство.

26

присутствие — так раньше называли приемную.

27

то есть водка.

28

Иезус — Иисус, так произносят поляки.

29

полицейский.

30

дурак по-польски так и будет — глупец.

31

Прошу прощения, пани.

32

пся крев, собачья кровь — любимое польское ругательство. Москаль — понятно и без перевода.

33

бастард — ублюдок (польск.)

34

Державна Безпека — государственная безопасность.

35

САКОНБ — Специальный Армейский КОмплекс Ножевого Боя. Что такое САМБО — думаю, знают все.

36

Матка боска — матерь божья.

37

Шумовина — подонок (польск.)

38

может быть — так донские казаки иногда выражаются.

39

курень — дом (казацк.)

40

Насчет спирта. Спирт был гораздо менее доступен, чем сейчас, бутылка водки продавалась только в государственных магазинах и стоила, если брать масштаб цен, раз в двадцать дороже, чем в нашем мире. Поэтому контрабанда спирта и незаконный розлив водки были очень выгодным занятием. Казаки кстати тоже бражку ставили и самогон гнали — но, только для личных нужд, а не на продажу.

41

неподлеглость — независимость (польск)

42

Соболь — рабочий позывной Петрова. Сотника называли Город, Чебака — так и было Чебак, Певцова — Певец. Рабочий позывной есть у каждого разведчика.

43

МОН — мина направленного действия, страшная вещь. Выкашивает все направленным веером осколков.

44

отсек на тройке — значит, сделал три выстрела.

45

кяфир — неверный.

46

лифчик — разгрузочный жилет.

47

РГДшка, РГД-5, наступательная граната.

48

очень хорошая винтовка (польск)

49

Егорий — медаль Святого Георгия, очень почитаемая среди казаков награда. Вручался только в военное время.

50

мишень — нечто приметное: горка камней, дорожный знак или чего-то в этом роде. Делается, чтобы обозначить положение заряда на дороге. Доехала машина до такой вот мишени — взрыв.

51

конак, конаки — самоназвание сербов-поселенцев. По-сербски «конаковать» — значит «жить», «обитать». После геноцида сербов в ходе операции «Голубой Дунай» уцелевших приняла Россия и расселила на западной границе. В том числе в Польше, как противовес полякам. Это дало результат — в отличие от вечно мятежных поляков сербы всегда поддерживали русскую власть, в том числе с оружием в руках. Им разрешили создавать четы — отряды самообороны с гражданским оружием. Однако, многие сербы особенно в Польше обзавелись боевым и на это закрывали глаза. Закрывали глаза и на вылазки сербов в карательные акции в Австро-Венгрию, точно так же как Австро-Венгрия закрывала глаза на лагеря польских националистов по ту сторону границы и контрабандистов. Сами сербы называли себя «конаки» потому что считали, что в России они живут временно и рано или поздно вернутся и отвоюют родную землю.

52

В Пожареваце и в самом деле была крупнейшая в Сербии каторга. Кстати, интересно что Слободан Милошевич начинал именно в Пожареваце.

53

В 1389 году 28 июня на Косовом поле состоялась битва рыцарей короля Сербского Лазаря с войсками турецкого султана. Сербы проиграли, но сербский патриот Милош Обилич прокрался в шатер и зарезал главнокомандующего турецким войском, за что был зверски убит. Это положило начало почти пятисотлетнему османскому игу над Сербией. День святого Витта, Видовдан считается главным праздником для любого серба.

54

на-час — казацкое выражение. Означает — ненадолго, на минуту.

55

верительная грамота — специальный дипломатический термин. Особая грамота, выданная главой государства, которое представляет посол и содержащая просьбу верить его словам как представителя делегирующего государства. Вручается всегда в торжественной обстановке главе государства.

56

В арабском имени «Александр» соответствует «Искандер». Александра Македонского звали Искандер Двурогий, двурогий не потому что ему рога наставили, а потому что на его шлеме были рога.

57

халамидник — еврейское ругательство, довольно ласковое.

58

челобитная — заявление.

59

хадисы — нечто вроде комментариев к Корану, сборники высказываний пророка Мохаммеда и приближенных к нему людей.

60

В разведке есть такой термин — ласточка, но это лишь чуть более чем профессиональная проститутка. На должностях добывающих, к примеру, офицеров, женщин почти нет.

61

на слэнге разведки «стерильные» квартира или дом — купленная на подставных лиц, охраняемая недвижимость где можно укрыть перебежчика и работать с ним.

62

морганатические — то есть неравнородные. Сейчас также употребляют термин «мезальянс»

63

Хаупткундшафтштелле — австрийская военная разведка, верней разведка Австро-Венгрии. Она и в самом деле так называлась. Кратко: ХК-штелле.

64

Остбанхофф — железнодорожный вокзал Вены.

65

прим автора — мало кто помнит, что в нашем мире в первую мировую войну русские войска сражались и в Месопотамии. Так что описанное мной развитие событий вполне реально, если бы Николай Второй проявил больше жесткости.

66

В нашем мире этот проспект и в самом деле так называется, при Саддаме он назывался «проспект 14 июля»

67

Хавала — параллельная исламская внебанковская система обмена и трансграничного перевода денег. Источник финансирования терроризма.

68

Стой, стрелять буду! (арабск.)

69

Если верить словам очевидцев, в давние времена на Дону попадались экземпляры сомов, весом по три-четыре сотни килограммов. Такой сом может запросто утопить и съесть человека.

70

В Российской империи, по закону таможенникам, или служащим корпуса погранстражи полагалось шестьдесят (!!!) процентов от стоимости задержанной ими контрабанды (прим автора — так было и в нашем мире). Поэтому становятся понятными слова Верещагина — какой и в самом деле смысл брать мзду если можно задержать контрабанду, сдать ее государству и получить больше половины ее стоимости честно. В те времена взяточничества на границе почти не было — зато были жестокие разборки. Контрабандисты, которые не могли пробить путь с помощью взяток, пробивали его с помощью оружия.

Вот и прикидывайте, как выгодно на границе работать казакам. Поэтому то казачьи пункты временной дислокации были везде, где шла контрабанда, а сами казаки активно участвовали в борьбе с контрабандистами.

71

пэбэшка — ПБ, пистолет бесшумный на базе штатного Орла. В нашем мире то же самое — но на базе куда менее мощного ПМ.

72

каварня — кофейня. Польша — это не сиволапотная Русь, там не трактир, а каварня. Хотя в каварне можно и чего покрепче выпить.

73

присутствие — то есть местные органы власти. Сельский голова, полицейский исправник, если есть.

74

начальные слова песни считавшейся в этом мире гимном польского сопротивления и ставшей гимном Польши в нашем мире. Ее публичное исполнение запрещалось.

75

Блатное выражение «руки в гору» скорее всего, имеет корни в польском языке. По-польски «руки вверх» будет «реке до горы»

76

Не стреляй! Не стреляй, мы гражданские, не стреляй!

77

Арнаут — албанец. Албанцы занимались контрабандой издревле.

78

Все равно мы вас убьем русские. Польша еще жива.

79

Русская кожа Cuir de Russie— так назывался сорт духов, который производился во Франции специально для русского двора. Лакеи лили их на раскаленные в каминах совки, чтобы изумительным их ароматом был пропитан весь дворец. Это было и в нашей реальности.

80

Слово «платье» здесь употребляется в устаревшем смысле, обозначая одежду как женщин так и мужчин. Не подумайте, что все мужчины в женские платья нарядились.

Вестернизация — то есть стремление во всем даже в мелочах следовать западной моде и западным ценностям. До добра не доводит. В Российской Империи такого не было, например на Восточных территориях выходной день был, как и положено для мусульман, в пятницу. Мелочь кажется — но из таких мелочей складывается уважение народа к власти.

81

Такая поговорка действительно бытует на Востоке.

82

Шляхта — примерно то же самое что и дворянство. Но в отличие от русского дворянства шляхта отличалась крайним индивидуализмом.

83

Жолнеры — солдаты (польск)

84

Это и в самом деле так, после мятежа 1981 года в Польше было введено военное положение и действовало оно по сей день. Это давало правовую основу для действий на территории Польши армейских спецподразделений и казачества — на границе.

85

Прим автора — это действительно так, сами древние персы называли себя ариями. По преданиям они были золотоволосыми и голубоглазыми. В отличие от арабов древние персы прекрасно держались в седле. Если верить легендам, один из царей Персии взял себе наложницу — еврейку. Потом евреем стал и первый визирь. А потом евреи в одну ночь перебили всю персидскую аристократию, скорее всего ночью, во сне. Перебить аристократов в открытом бою было невозможно, они с детства учились владеть оружием и в открытом бою могли победить даже на порядок превосходящее количество евреев.

Перебили не всех — через несколько лет выживший в бойне царевич Хосров вернулся в город во главе войска всадников, казнил отца и приказал бросить визиря и свою мачеху с детьми на растерзание львам. А когда это было сделано — он приказал перебить всех евреев, каких только найдут его воины. Оставшиеся в живых евреи тогда бежали в Хазарию, но Персия уже никогда не достигла своего прежнего величия.

Вот такая легенда.

86

В нашем мире это Нисан-Патруль. До 70-х годов 20 века автомобили Нисан продавались под маркой Датсун, а джипы Патруль и в самом деле собираются в Иране по лицензии.

87

ханум — госпожа, так обычно называют супругу

88

конечник — сертификат конечного пользователя, обязательная вещь в международной торговле оружием.

89

Прим автора — танкер никогда не ходит с пустыми отсеками, он может перевернуться. В порожних рейсах в отсеки закачивают морскую воду, а перед погрузкой ее сливают. Надо бы сливать на очистку — но многие просто сливают.

90

Прим автора — в Российской империи телесные наказания были возможны по приговору суда, и только к лицам не дворянского происхождения. Дворянам телесное наказание заменялось гражданской казнью — то есть символической процедурой, после которой считалось, что у подвергнутого ей нет чести. В армии телесные наказания были строжайше запрещены, даже по отношению к нижним чинам. Считалось, что если человека ударили, и он не ответил — тем самым он теряет честь. А кому и зачем нужна армия с бесчестными людьми?

91

Прим автора — в нашем мире это так называемый Северный президентский дворец. У Саддама рядом с аэропортом было два дворца — Северный и, с другой стороны, дворцовый комплекс Радванлия. Там же, около аэропорта, но выше и дальше — тюрьма Абу-Грейб.

92

Существует и в наше время, называется Канат Аль-Джайш, или армекйчский канал. Прорыт с теми же целями, что и описаны в романе — нов этом мире он сквозной, а в нашем — почему то нет, в районе Аль-мулла Альван он не впадает в Тигр, строители оставили между Тигром и каналом перемычку в несколько сотен метров.

93

В нашем мире — аэропорт Рашид

94

В нашем мире этот район располагается между Имам Али стрит и печально знаменитым Саддам-Сити.

95

Сама эта приставка «честь имею» говорит о многом. Так имели право представляться только дворяне и офицеры, не дослужившиеся до дворянства, личного или потомственного, но находящиеся на действительной военной службе.

96

Зир — палестинский кувшин, делается из необожженной глины. Молодой зир пропускает воду, но в нем вода хранится свежей и чистой. В пожилом зире, который не пропускает ничего, хранят вино елей. В этом палестинцы и грузины похожи — грузины тоже хранят вино не в деревянных бочках, а в огромных глиняных емкостях.

97

Игровые деньги — князья Абашидзе, правители Аджарии были давними и верными сторонниками России на Кавказе, в благодарность за это Их Величество дал еще в пятидесятые годы патент на устройство в Батуми игровых заведений в добавок к курортным которые там уже были. В Российской империи игровые заведения были запрещены почти везде — и можете себе представить, во что превратился Батуми, курорт да еще с казино. Поэтому князья Абашидзе считались богатейшими людьми в Грузии.

98

грузины пьют вино из рога.

99

почему среди Воронцова и его друзей детства было принято так называть друг друга, см. «Адепты стужи», предыдущую книгу.

100

Аль-Рус — русская дорога, в нашем мире печально известная Матар Саддам Аль-Дюваль. Аль-Иттихад, союз, дорога названа так в честь союза русского и арабского народов, в нашем мире это Аль-Мосил

101

Харитхия — охота на шакалов. Традиция эта идет со времен британского владычества, когда харитхия заменяла колонизаторам охоту на лис.

102

пуристы — традиционалисты, ревнители чистого стиля.

103

Неем 5:7;

104

Прим. автора — Аль-Джазира по-арабски и есть «остров»

105

Это и в самом деле так Выходной — пятница, работу начинают в шесть и заканчивают в тринадцать ноль-ноль.

106

То есть десятирублевую купюру, червонец.

107

Поклон — подарок.

108

по-сербски и по-русски «поесть» звучит одинаково.

109

добрый день, русский (сербск.)

110

серый — волк.

111

дудак — дрофа.

112

ПВД — пункт временной дислокации.

113

правда по-сербски так и будет — истина.

114

В казачьих частях сохранились традиции телесного наказания за проступки. Наказание происходило на войсковом кругу, розгами по заднице. Казаку первого года службы за проступок полагалось тринадцать ударов, второго — четырнадцать, третьего и последующего — пятнадцать.

115

скэллер — прибор, создающий помехи в волновом диапазоне, соответствующем человеческой речи. Бессилен против систем, снимающих звук по микроколебаниям стекол, используя лазерный луч

116

Прим. автора — в 1946 году еврейская террористическая группировка Хагана устроила взрыв в отеле Царь Давид, где была расквартирована британская оккупационная администрация. Погибло много народа, в снедаемом террористами Израиле до сих пор идет дискуссия — стоит ли гордиться тем что сделала Хагана или наоборот — стоит этого стыдиться. В этом мире подобное тоже было — только пострадали не британцы, а русские.

117

священник, глава еврейской общины

118

Идише херц — еврейское сердце

119

вади — русло реки, пересыхающей в жаркую пору (арабск.)

120

день Ангела — так раньше называли день рождения

121

Считалось, что теракты 9/10 совершили троцкисты, захватив самолеты при помощи ножей для резки картона. Многие, в том числе русские спецслужбы подвергали такую версию событий серьезным сомнениям.

122

Прим. автора — в Вашингтоне нет частных «Роллс-Ройсов». Или почти нет — ни один политик, желающий переизбраться, не рискнет ездить на таком автомобиле

123

Ролик с медведем в лесу был основный лейтмотивом президентской кампании 1983-84 годов. Под медведем понималась, сами понимаете, какая страна. Такой ролик существовал и в нашем мире.

124

Двенадцатимильная зона — это зона считалась как бы продолжением материковой части и находилась в исключительной собственности страны, которой принадлежал и берег. Остальные воды считались международными. Были и так называемые «двухсотмильная» и «тысячемильная» зоны, их режим разграничивался специальными двусторонними межгосударственными соглашениями, которые не касались третьих стран. Просто если и в самом деле — русская авианосная группировка подойдет на двенадцать миль к североамериканскому берегу или наоборот североамериканская — к русскому берегу — понятно, что тут и до войны недалеко. Но например римлян соглашение РИ и САСШ по военному статусу двухсотмильной зоны не касалось, если у них не было аналогичного.

125

Автор не слишком разбирается в гольфе, так что если что не так — простите. Вуды — деревянные клюшки для игры на дальние дистанции, «wood». Айроны — для более коротких ударов, iron. На самом деле и те и другие давно уже делают из аэрокосмических сплавов. Большая Берта — реально существующая фирма, клюшки эти названы в честь самого большого орудия первой мировой войны на железнодорожном ходу, обстреливавшего Париж. Паттер — особая прямая клюшка для игры на «пате», у самой лунки.

126

ти — подставка под шарик.

127

сентенарио — коллекционная монета из настоящего золота, выпущена к столетию Мексики. Ее обожают носить как талисман наркомафиози.

128

пар — количество ударов, за которое мячик должен быть забит в лунку. Обычно, пар назначается реальный, на турнирах бывают случаи, когда мяч забивается в лунку первым же ударом. За это обычно назначается крупный приз, чаще всего автомобиль престижной марки.

129

ловушки, бункеры, пруды с водой — сложные места, они есть на каждом поле для гольфа. Если мяч попадет туда — его придется повторно вводить в игру.

130

бёрди — сэкономленный удар в гольфе, то есть если лунку прошли за меньшее число ударов, чем пар этой лунки.

131

Костюшко, Тадеуш — герой Североамериканской войны за независимость. Бежал из Польши после провала Варшавского восстания. Весьма популярная в Северной Америке историческая фигура.

132

Ротари-клуб — международная система клубов для успешных деловых людей, членство в Ротари-клубе считается престижным. В Российской Империи деятельность Ротари-клубов была запрещена законом.

133

На самом деле общенациональные газеты есть — но все они делового характера типа УоллСтрит Джорнал.

134

здесь употребляется в значении «заместитель».

135

дуайнен — дипломатическое выражение, старшина дипломатического корпуса. Самый пожилой по возрасту из аккредитованных в стране послов.

136

Ллойд — крупнейший страховой дом Великобритании и крупнейшая морская фрахтовая компания мира. Регистр Ллойда — всемирный справочник коммерческого флота.

137

Имам Махди — эта история связана с самым началом религии ислам. После смерти Пророка Мохаммеда, умму, то есть мусульманскую общину должен был возглавлять имам. Во время четвертого имама началась междоусобица и мусульмане разделились на шиитов и суннитов. Двенадцатый шиитский имам исчез когда ему было всего четыре года — и с тех пор многие шииты верят что он находится в сокрытии и вернется за Землю, чтобы свершить страшный суд.

138

В этом мире продолжало существовать отдельное морское министерство.

139

Прим. автора — Антитеррористическая Оперативная Группа — межведомственная группа по борьбе с терроризмом, существует и в нашем мире.

140

Прим. автора — реально произошедший случай. В Калифорнии, на одной из атомных электростанций строительная компания Бектал поставила реактор задом наперед, создав угрозу безопасности. Станцию приняли в эксплуатацию, выяснилось это только через несколько лет. Бектал не только не понесла за это никакого наказания — наоборот она получила выгодный подряд на демонтаж реактора. Строители везде одинаковы только волю дай.

141

Система глобального перехвата Эшелон, основанная на группировке высокоорбитальных спутников. Существует и в нашем мире.

142

реально существовавший персонаж.

143

Наименование судебного приказа, выдаваемого судьей. По этому приказу любое лицо, задержавшее человека должно доставить его к судье для решения вопроса о правомерности задержания. Краеугольный камень юридической системы САСШ.

144

Любое лицо считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в суде. Никто не обязан доказывать свою невиновность, наоборот это прокурор должен доказывать виновность подозреваемого.

145

Нечто подобное творилось в нашем мире в Ираке в 2003–2004 годах. Спецпредставитель президента по Ираку Пол Бремер выписал «на взятки и умиротворение ситуации» четыреста с лишним тонн (!!!) денег. Судя потому, что обстановка в Ираке резко обострилась, причем не сразу а через какое-то время после начала оккупации, деньги по назначению так и не дошли. Вообще, боевые действия в Ираке и Афганистане серьезно разложили и американскую армию и американское общество — уровень коррупции на военных заказах и поставках просто немыслимый.

146

Форт Мид — основная база Агентства национальной безопасности САСШ.

147

Объединенный комитет начальников штабов — заменитель Генерального штаба. Сами американцы признают его худшим и по моим данным в армии САСШ готовится расформирование ОКНШ и создание Генерального штаба. В России же все наоборот — готовится создание аналога ОКНШ.

148

инсайд, инсайдерская информация — зарабатывание денег на фондовом рынке при использовании информации, ставшей известной по должности. Пример такой — министр обороны покупает акции какой-нибудь фирмы — а потом эта фирма вдруг выигрывает оборонный контракт. И это еще цветочки — а ягодки бывают, когда министр обороны продает взлетевшие акции, а потом по тем или иным причинам контракт этот достается другой форме. В отличие от России в САСШ за инсайдом следят очень строго и использование инсайдерской информации при работе на бирже — одно из самых популярных оснований для привлечения к ответственности в том числе и к уголовной сильных мира сего.

149

Десять-пятьдесят три — полицейский код, используемый при переговорах по рации. Дорожно-транспортное происшествие.

150

Кадиллак ноль-один, то есть машина 2001 модельного года. Североамериканцы часто обозначают именно так, у них часто меняется модельный ряд.

151

Foggy bottom — сленговое название Госдепартамента САСШ.

152

Blackberry — чрезвычайно популярный в САСШ коммуникатор, что-то вроде мобильного компьютера. Именно он является одним из атрибутов принадлежности к власти в Вашингтоне, хотя и продается свободно. Джон Уайт видимо пользовался специальной моделью, способной принимать и передавать шифрованные сообщения.

153

Принятая в САСШ градация уровней террористической угрозы. Желтое состояние — опасность среднего уровня.

154

короткие рукава позволяют быстрее выхватить спрятанное оружие.

155

Кольцо Е — здание Пентагона состоит из нескольких колец, соединенных переходами. Внешнее кольцо, кольцо Е — там находятся кабинеты министра, председателя ОКНШ и высшего генералитета.

156

Это был Джеральд Форд в нашем мире.

157

старинное обозначение калибра. Три линии — 7,62, пять — соответственно 12,7.

158

отец (сербск.)

159

В Варшаве были размещены не консульства, а посольства, потому что Польша считалась отдельным государством.

160

В польской шляхте ценились именно звания Священной римской империи — и никто особо и не замечал, что речь тут идет не Священной Римской Империи германской нации, а о павшей под натиском варваров Римской империи со столицей в Риме. Цезарем Рима был русский император, но он простодушно не пользовался этим, считая неразумным и ненормальным присваивать кому-либо дворянство несуществующего государства. Хотя в умелых и циничных руках это могло быть страшное оружие! Однако титулы Священной Римской Империи, полученные польской шляхтой ранее, сохранялись и передавались по наследству. А ценились они потому, что не обязывали служить в армии и вроде как не имели никакого отношения к ненавистной России.

161

Ординат, ординация — принятая в Польско-литовском государстве форма майората, при котором земельные владения были неотчуждаемыми и неотделимыми и переходили от отца к старшему сыну по наследству. В пределах своей ординации магнат обладал чуть ли не суверенными правами. У богатейших родов Польши в ординации были целые города. На текущее время прав таких уже не были и ординациями владели на основании обычных вещных прав как землей и недвижимым имуществом.

162

Гербовая бумага — один из источников дохода для государства. В Российской Империи для того, чтобы составить юридически значимый документ обратиться в суд, к властям нужно было купить гербовую бумагу, стоившую приличных денег и имевшую степени защиты. Иногда по этому поводу возмущались, не понимая, что казне нужны источники дохода и если не будет гербовой бумаги — придется повышать налоги.

163

Павел Буре — придворный часовщик, поставщик двора ЕИВ. Весьма известная фирма, по качеству превосходящая даже швейцарские бренды. Помимо придворных часов, выпускала и обычные, но очень дорогие часы, с корпусами из титановых сплавов и спецсталей.

164

В обычаях поляков было брить голову. На Руси такая «прическа» считалась ненормальной.

165

Контрданс — начальная часть бала, в этой части подбираются пары для танцев.

166

При русском дворе выявленного мужеложца скорее всего предали бы гражданской казни и пожизненно удалили от двора. При выявленной попытке совратить кого-то из детей, тем более цесаревича содомит недолго прожил бы: все придворные соревновались бы за право вызвать извращенца на дуэль и убить.

167

Абсент — полынный ликер, крепость 70 градусов. Принимая его часто, можно и свихнуться.

168

Молодой двор — то есть двор наследника престола, бытовало такое выражение.

169

Соусированных — то есть сигареты вымачивают в «соусе» а потом заново высушивают. Это дает своеобразный вкус и ароматный дым.

170

Social animal — распространенное в английском языке выражение, социальное животное — то есть компанейский, испытывающий нужду в общении человек.

171

Это высокое звание, соответствует начальнику РОВД.

172

В этом мире American motors не обанкротилась.

173

Прим автора — существует и в нашем мире. Возглавляется братом президента Хамида Карзая — Ахмедом Карзаем. Так что войска НАТО, находящиеся в стране крышуют наркомафию.

174

Одной из мер, позволяющей Японской Империи держать в повиновении гораздо более многочисленные народы была наркотизация населения. Сами же японцы если и употребляли наркотики то осторожно, потому что японца-наркомана ждала смертная казнь. Большая часть наркотиков уходила именно в Китай — но и в Россию просачивалось достаточно, чтобы оправдать принятие жестких мер.

175

По меркам ислама брать плату за воду — чудовищно. Что не мешает делать это в самых разных уголках мира людям, считающим себя правоверными.

176

Для мусульманина смертная казнь через повешенье недопустима. Согласно нормам ислама во время смерти горло должно быть свободно, ибо через него исходит из тела душа, устремляющаяся к Аллаху. Если же горло несвободно — то душа находит другой путь, и понятно что Аллах не пожелает видеть душу, измазанную простите в дерьме.

177

Иблис — дьявол.

178

Прим автора — этот текст — переработанный текст хадиса, повествующий о пришествии Махди. Это очень схоже с верой христиан о втором пришествии Христа.

179

57 сура, 10 аят.

180

Прим автора — когда князь Воронцов говорит «владения» — он не ошибается. По закону, территория посольства считается территорией страны, которую представляет это посольство. Право экстерриториальности. Поэтому, территория посольства Российской Империи в Персии была русской.

181

Смычок — на слэнге собачников — любителей охоты с борзыми это поводок

182

Автор приводит реальные данные по Ирану. По Ираку времен Саддама точные данные мне не известны — но подозреваю что отличие там небольшое.

183

Переводится как истребитель танков — 152, то есть с орудием калибра 152 мм. Чем-то похож на реально существовавшую ИСУ-152, но на более высоком технологическом уровне.

184

Велайят — провинция, область.

185

В нашем мире кольцевой у Тегерана нет, центр дознания САВАК (позже, после исламской революции ВЕВАК) расположен в самом Тегеране.

186

Медресе — школа при мечети. В Персии школы по инерции таки назывались метрессе, хотя многие из них были уже не при мечетях, а те которые были мечетях — давали не религиозное, а светское воспитание. Еще одна, кстати ошибка — потому что тем самым фактически поставили под запрет религиозное образование и дали народу еще один повод для волнений.

187

Прим автора — при ремонте летательных аппаратов детали заменяют не когда они сломаются, а когда они исчерпали ресурс — то есть деталь внешне еще годная, но ее заменяют. Это делается потому, что если поломка произойдет в полете — менять уже ничего не придется, будет авиакатастрофа. Некоторые недобросовестные люди подделывают документы и продают выходившие ресурс детали как новые — отсюда и получаются катастрофы.

188

Прим автора — это может показаться выдумкой, но это не выдумка. При одном из ближневосточных правителей недавнего времени, которому сейчас некоторые глупцы чуть ли не оды посвящают, людей казнили, в том числе и так — проезжали по ним строительным катком. Поэтому что-то, но оды этому человеку писать точно не стоит.

189

Прим автора — впервые это выражение «тонкая красная линия, ощетинившаяся штыками» появилась в воспоминаниях о Крымской кампании.

190

В этом мире она не покинула семью окончательно.

191

Черная гора — это на севере, в районе Брекон-Хиллс. Там проходят курсы выживания у новобранцев САС и нередко в зимнее время там на марш-бросках умирали люди.

192

Шерп — основной автомобиль британской армии, полноприводный.

193

В нашем мире такая техника использования пистолета была впервые применена именно британцами в Омане.

194

Были и в этом мире. Аргентине тайно помогала Священная Римская Империя и сражения за крохотный кусок земли в океане получились намного более тяжелыми, чем это было в нашем мире. Аргентинцам удалось утопить линкор и авианосец британцев, были нанесены удары и по самой Аргентине. Война была прекращена по настоянию САСШ и после того, как отчетливый интерес к происходящему проявила не только Священная Римская Империя, но и Российская Империя, а два ударных авианосца Тихоокеанского флота отправились на юг.

195

В нашем мире это город Исламабад, столица Пакистана. В этом — резиденция генерал-губернатора и своего рода сеттльмент на своей же земле, назван в честь королевы Виктории.

196

Образчик британского юмора. V-R — это и Victoria — Rawalpindi, и Victoria Regina, Королева Виктория.

197

Тихая мушка — на сленге полицейских это информатор отдела внутренних расследований полиции. Их вербуют еще при обучении в полицейской академии и их имена представляют собой самую охраняемую тайну полиции.

198

Техасский крейсер, техасский лимузин — жаргонное название «Шевроле Субурбан».

199

Ка-Бар — официальный нож Корпуса морской пехоты САСШ.

200

Одно из прозвищ Эдгара Гувера, директора ФБР с 1924 по 1972 год. Он и в самом деле требовал от всех агентов носить шляпы.

201

Мы, народ… — с этих слов начинается конституция САСШ.

202

Стена — десятиметровой высоты сооружение с колючей проволокой, перекрывающее всю границу Мексики и САСШ. С североамериканской стороны стену прикрывали патрули. Это немного спасало от нелегальной миграции, но главную проблему — наркотики и оружие — не решало. И то и другое везли либо по воде — напрямую по Мексиканскому заливу, либо транзитом через скупленную на корню мафией Кубу. Либо самолетами, от которых не спасали никакие радары. Либо через погранпереходы, через коррумпированных таможенников.

203

Золотой штат — прозвище штата Калифорния.

204

Шредер — устройство для уничтожения документов.

205

Задержание в административном порядке — согласно законодательству Российской Империи по делам о терроризме полиция имела право задерживать без предъявления обвинения на срок до тридцати суток. Где-то этой нормой пользовались очень осторожно где-то — использовали постоянно.

206

Ребе — священник в синагоге.

207

Рептильный фонд — фонд безотчетных денег.

208

Вашингтон Нэшнлс — известная команда бейсболистов.

209

Пу-Ба — известный герой одной театральной пьесы, человек занимающий множество постов одновременно, бюрократ.

210

Прим автора — в этом мире доллар относится к доллару нашего мира как один к двум. Он не так сильно обесценился.

211

Не надо так улыбаться, это большая ценность. В городах САСШ бесплатно поставить машину невозможно, везде стоят парковочные автоматы и если ты забываешь оплатить парковку — найдешь квитанцию о штрафе, прижатую к лобовому стеклу щеткой. Бесплатно ты ставишь машину только если у тебя есть место на корпоративной стоянке или если ты государственный служащий.

212

В армии Российской империи не было понятия «капремонт», всегда делали модернизацию, на каждый образец техники были модернизационные комплекты разного уровня.

213

В старинном русском городе Муроме и в нашем мире расположен один из лучших заводов по ремонту и модернизации боевой техники, имеющий неслабый портфель наработок.

214

Мешеди — то есть тот, кто совершил паломничество в Мешхед, священный для шиитов город. Афганские шииты действительно имеют обыкновение красить бороду в рыжий цвет хной.

215

На каждого шиита в мире приходится девять суннитов, и сунниты шиитов очень не любят, считая еретиками. А шииты суннитов — тем более не любят, потому что они зверски убили их духовного лидера, четвертого имама, Али. Вот и представьте — какие отношения складываются между шиитами и суннитами.

216

Харам — грех.

217

Жемчужное, представители этого племени двести лет правили Афганистаном.

218

Охота с собаками на лис, при этом охотники скачут на лошадях.

219

Достархан — стол, накрытый прямо на полу, на специальном возвышении. С достарханом связано много традиций.

220

Аллах велик! Нет бога кроме Аллаха и Мухаммед пророк его! — так звучит азан, призыв к совершению намаза.

221

Кибла — она же Кааба — огромный черный камень в Мекке, одна из святынь ислама.

222

Ракат — нечто вроде молитвы в Исламе, выражается в чтении отрывков из Корана. Вечерный намаз содержит три обязательных раката.

223

Прим автора — Дмитриевич, Апис действительно говорил это.

224

И это правда, такой конгресс был в реальности.

225

В нашем мире детей Франца-Фердинанда и графини Хотек схватили гитлеровцы и поместили в концлагерь. В концлагере они заставили их ползать на коленях по плацу и вылизывать его языком, а потом плевать друг другу в рот. Но тем не менее — войну братья пережили.

226

Анте Павелич, руководитель фашистской организации усташей и в нашем мире действительно носил такой титул. Виновен в смерти сотен тысяч людей, в основанном сербов. В 1945 году бежал в Мадрид, заочно приговорен к смерти за преступления против человечности. В 1957 году тяжело ранен во время покушения, после которого так и не оправился. Умер в пятьдесят девятом году в Мадриде в возрасте 70 лет.

227

Стреляют! Ложись! (сербск)

228

Прим автора — обычай красить губы женской красной помадой почему-то был у венгерских аристократов, причем у мужчин с нормальной сексуальной ориентацией. Откуда пошел этот омерзительный обычай — того я не ведаю.

229

SIS — secret intelligence service, Секретная разведывательная служба.

230

Поскольку столица Римской империи после падения Рима под натиском варваров была перенесена в Константинополь, русский император являлся Цезарем Рима, то есть Императором Священной Римской Империи. Это был очень опасный титул и к концу века он стал еще опаснее, потому что мощь Российского государства, наличие огромного океанского флота и ядерного оружия делали вполне возможными претензии русского престола на восстановление Священной Римской Империи в ее старых границах. То есть — с включением в нее значительной части Европы и всей Северной Африки, так же и Италии…

231

Рейхсрат — парламент Австро-Венгрии.

232

Прим автора — уважительное обращение к мужчине дворянского рода.

233

Брачо — брат.

234

Приставка ЗАС — приставка засекречивающей связи.

235

Канберра — британский реактивный бомбардировщик, существовал и в нашем мире. Последний самолет, у которого часть деталей фюзеляжа была выполнена из дерева, активно применялся в Африке и на Ближнем Востоке.

236

На самом деле — это знаменитый Иерусалим, Тимура Муцураева, одна из лучших его вещей…

237

Автор сознательно использует мусульманский календарь, отличающийся от григорианского. В исламе летосчисление ведется от Хиджры — переселения пророка Мухаммеда с группой сторонников из Мекки в Медину. Оно состоялось 16 июля 622 г. н. э. Мусульманский год привязан к лунным циклам и состоит из 354 дней.

238

В нашем мире подобная традиция существует на Кавказе — только подобные флажки вывешивают над могилами.

239

Слова Б. Раббани, окормляющего правоверных Афганистана. В нашем мире он и в самом деле учился в религиозном университете в Кабуле, принял участие в попытке государственного переворота, сумел избежать наказания, бежал в Пакистан и встал на джихад. В этом мире он университет закончил, был приближен королем — возможно потому, что они оба не прочь были хорошо провести время с маленькими мальчиками. Раббани публично оправдывал наркоторговлю, называя наркотики «Белым оружием джихада», разрешенным в борьбе с неверными. Фетва, выпущенная живущими в Казани, Мекке и Медине исламскими кади (судьями), называла Раббани отступником веры и слугой дьявола.

240

Стой! — типичная команда в Афганистане, ее знают все и знают что если не подчинишься — будет плохо.

241

Глиссада — маневр посадки, посадочный коридор.

242

Знаменитый предвыборный ролик республиканцев про живущего в лесу медведя — он был и в нашем мире. Возможно, кто-то задаст вопрос: а за что ненавидят Россию в этом мире, где нет коммунистов. Отвечу — Россия всегда будет врагом, потому, что если не будет врага, придется отвечать за собственные ошибки, за собственные экономические провалы — на врага их уже не спишешь. Да и оборонный бюджет тоже должен расти и расти, а для этого нужен враг.

243

В Бурбанке, Лос-Анджелес находятся сразу несколько штаб-квартир крупных оборонных концернов. Основной — Локхид.

244

На самом деле это было не так, хотя и с Думой вопрос тот не согласовывался. Вопрос согласовывался прежде всего с Генеральным штабом, который давал не политические, а военно-технические заключения на вопросы Его Величества.

245

Надо сказать, что русский рубль в этом мире не был конвертируемым и не менялся ни на одну валюту мира. Была так называемая «капитальная конвертация» — когда рубли обменивались на золото, а потом золото — на любую другую валюту мира. Российская Империя не входила в Глобальный валютно-клиринговый союз, не входила в «Лондонскую лигу» (этакая мини-ООН только без России). Все русские товары, в том числе нефть и газ — продавались только за рубли. Это защищало экономику от кризисов, хотя и сдерживало рост — не было спекулятивных денег (в РИ количество денег привязывалось к количеству золота). Однако экспорту это не мешало — при любом русском посольстве было отделение Русского экспортно-импортного банка, и если, к примеру, покупался русский самолет — оно выдавало кредит в рублях под очень низкий процент и принимало в уплату кредита местную валюту по кросс-курсу. В некоторых странах на операции с русскими рублями из-за этого был отдельный налог — для поддержки местной промышленности.

246

Армия в Российской Империи была одним из проводников инноваций.

247

В Российской Империи наряду с корпусом военных инженеров существовал Его Величества Гражданский инженерный корпус. Создан он был еще в тридцатые для индустриализации и сокращения объемов экспорта машиностроительной продукции. Так и остался, причем инженеры очень гордились своей кастовостью. В ГИКе был собственный «Табель о рангах» на двенадцать разрядов.

248

Главным конструктором по программе вертолетостроения на заводах Гаккеля был Миль. Камов работал на фирме Сикорского, но потом ушел из-за разногласий и невозможности реализовать все задуманные проекты — на казенный завод, на меньшее жалование, но большую свободу действий. Надо сказать, что в РИ поддерживалась конкуренция между частными и казенными заводами, работающими на военные заказы — и это считалось нормальным.

249

Самолет ДРЛОУ — самолет дальнего радиолокационного обзора и управления. Он же АВАКС, его придумали североамериканцы и поэтому название АВАКС прижилось во многих странах.

250

В Ижевске беспилотные летательные аппараты производятся и в нашем мире. Фирма называется Zala и ее машины не уступают мировому уровню. Однако, министерство обороны РФ закупает почему то израильские беспилотники, причем в ухудшенных вариантах. Интересно — с чего бы это?

251

В нашем мире двигатель НК-93, превосходящий мировой уровень, на основе которого можно создать бомбардировщик с дальностью беспосадочного полета свыше двадцати тысяч километров, не могут двести до серии пятнадцать лет — недостаток средств.

252

ЭПР — площадь отражаемой поверхности. В этих единицах исчисляется малозаметность летательного аппарата.

253

ТОВ — телевизионно-оптический визир, неотъемлемая часть любого зенитного комплекса. Позволяет просматривать небо визуально.

254

То есть одну скорость звука.

255

ПРР — противорадиолокационная ракета.

256

На каждом аэродроме существует метеоминимум — погодные условия, хуже которых взлетно-посадочные операции становятся опасными.

257

Это и в самом деле так. Войсковой ПВО у американцев почти нет, если противнику удастся завоевать господство в воздухе — для американской группировки это будет гарантированное поражение.

258

Вук — волк (сербск.)

259

БУР — винтовка Ли-Энфильд, в Афганистане их было много.

260

В Афганистане во времена ОКСВ горбатыми называли СУ-25, Грачи. Харриер тоже имеет своеобразный, горбатый профиль.

261

Граунд-зеро — земля-ноль, точка отсчета — так теперь называется место обрушения небоскребов в официальных документах.

262

Здесь нужно поподробнее. COINTELPRO — это COunter INTELlegence PROgramm, контрразведывательная программа. Контрразведывательная деятельность ФБР проводится следующим образом — существуют не отделы и департаменты, а программы. Каждая программа называется КОИНТЕЛПРО — и кодовое название программы. В данном случае «белая ненависть» — борьба с белым экстремизмом и расизмом, с Ку-Клукс-Кланом, с выживальщиками, с гражданской милицией. На эти программы бросают сборные команды агентов и необходимые материальные ресурсы, по необходимости их открывают и закрывают. Это гораздо более гибкая структура, чем у нас.

263

Мокрая спина — традиционное прозвище мексиканских нелегальных мигрантов

264

PATRIOT Act — и здесь и в нашем мире это основной акт, регламентирующий расширение прав полиции и спецслужб в деле борьбы с терроризмом. Принят был довольно быстро, в спешке и лоббисты, пользуясь возможностью, натолкали в него много чего такого, что не имеет никакого отношения к терроризму. В том числе, например — о запрете азартных игр в портах и двенадцатимильной зоне. Данный акт является неконституционным, но до сих пор не отменен.

265

Генерал Тадеуш Костюшко, герой войны за независимость в США. Потом участвовал в одном из польских рокошей.

266

Польский легион — существует и в нашем мире, всегда поддерживает республиканскую партию США.

267

Напоминаю, что СРС — Специальная разведывательная служба была создана Гувером в конце тридцатых, как подразделение ФБР. В семьдесят пятом оно отделилось от ФБР — но осталось в ведении Министерства юстиции. Приведенная схема куда работоспособнее той что есть сейчас, потому что подчинение и ФБР и СРС одному ведомству (Министерству юстиции) дает возможность согласовывать действия разведки (СРС)и контрразведки (ФБР) через офис генерального атторнея.

268

Аль-Абейд — правоверный. В Российской Империи все космодромы были законсервированы или демонтированы в начале девяностых в связи с неэкономичностью. Все ракетные пуски выполняли либо с морских платформ, наподобие нефтяных, либо с самолетов (легкие спутники — со стратегических бомбардировщиков, тяжелые — системой БРВЗ, с тяжелых транспортников). Летали и многоразовые космические корабли воздушного старта. Все это делало космонавтику не в пример более экономичной.

269

Конак — замок, дворец, в данном случае королевский дворец.

270

В этом мире Мировая война началась позже и с другим составом участников.

271

В нашем мире Белая рука победила Черную, Дмитриевич был расстрелян после суда и пыток в Греции. Но династию Карагеоргиевичей это не спасло — в 1934 году был убит болгарами, связанными с усташами король Александр. Регент, Павел вел прогерманскую политику, его свергли. По достижении совершеннолетия последний из монархов Югославии, Петр объявил о намерении заключить договор о дружбе с СССР и обрек страну на вторжение Гитлера. Все время ВМВ в Югославии шла война — не только против оккупантов, но и между двумя группами сопротивления — коммунистической, во главе с Тито и монархической, во главе с генералом Михайловичем. Тито победил, Михайлович был казнен, а король Петр умер в 1970 году в САСШ.

272

К концу двадцатого века Европа представляла собой нечто вроде ЕЭС в его изначальном составе, но со столицей в Берлине и гораздо более устойчивое.

273

Сербы разговаривают на своем типичном диалекте, смеси сербских, русских и польских слов. Поскольку, польские сербы знали все три этих языка, в разговоре между собой они смешивали их.

274

К этому времени партия усташей в Австро-Венгрии была запрещена — но на деле просто превратилась в национал-прогрессивную партию и продолжила свою деятельность. Шеврон с буквой U — отличительный знак усташа.

275

У усташей была своя система званий, довольно простая. Поглавник — командир.

276

Многие представляют границу как мертвую зону, с колючей проволокой, с контрольно-следовой полосой, с заставами. На самом деле все это появилось в СССР, на оборудование границы таким образом были истрачены просто безумные средства. Здесь же, в Российской Империи граница представляла собой всего лишь цепь столбиков на местности, иногда поваленных. Ее патрулировали, но ни колючки ни КСП ни вышек не было. Пробовали датчики положить и сигнальные мины — но отказались от этой затеи по причинам изложенным выше.

277

Рокадная дорога, рокада — военный термин, дорога идущая параллельно линии фронта.

278

Потом этот фильм показали по британскому телевидению с паническим криком: «варвары наступают! Британия в опасности». Такие методы подготовки и работы с молодежью были признаны варварскими и бесчеловечными. Кстати — точно такие же методы подготовки использовали разведчики Японской Империи — ниндзя. Ниндзя готовили почти с рождения.

279

Стандартное определение направления в русской армии. Циферблат часов, двенадцать — это север.

280

Дифензива — военная разведка (польск.).

281

В Санкт Петербурге на Певческом мосту располагалось здание МИД РИ.

282

Потребовать паспорта — то есть готовиться к выезду из страны. Это делается перед самым началом войны.

283

Casus belli — повод для объявления войны.

284

Bite — на слэнге так называют уроженца Йорка, откуда и комплектуется полк герцога Йоркского.

285

Это в Антарктике.

286

Это и в самом деле так, если в жару пить холодное — будет только хуже.

287

Сахиб — господин

288

Изображения — так специалисты по разведке называют спутниковые снимки. Употребив это выражение, князь Воронцов показал собеседнику что он, как говорится, в теме.

289

Бипл — на сленге так называют беспилотный летательный аппарат

290

Знаменитая песня Фрэнка Синатры

291

Аэропорт Джона Фитцджеральда Кеннеди. В этом мире его никто не убивал, он проправил два срока и немало сделал в области развития русско-американского сотрудничества.

292

В САСШ можно было ввезти без декларирования пять тысяч долларов, в нашем мире эта сумма равна десяти тысячам долларов, но в моем мире доллар не девальвирован так сильно.

293

По сути купюра была изъята без потребных формальностей и суд счел бы это доказательство «порочным»

294

Типичный образец препирательства по компетенции. Такое бывает очень часто потому что в США граница относимости дел к компетенции того или иного правоохранительного органа очень расплывчата

295

В САСШ работу по первичному сбору доказательств выполняют Crime scene technicians, то есть техники по сбору доказательств. Анализируют собранные доказательства investigators, исследователи, сотрудники более высокого ранга. У нас такого разделения труда нет, судмедэксперты и собирают доказательства и исследуют их.

296

Cold Case Files — дело без ясных перспектив раскрытия, глухарь короче.

297

Та самая CSI, Crime scene investigations, которая хорошо была показана в сериале CSI NY. Служба федерального подчинения

298

Имеется в виду Shot-show — ежегодная выставка оружия и боеприпасов, которая и в самом деле чаще всего бывает в Лас-Вегасе.

299

Как и в нашем мире, в этом русское оружие было запрещено к продаже в САСШ.

300

Жить на велфере — то есть на пособии, не работать. Если жить на велфере и еще выполнять мелкую поденную работу без оформления и уплаты налогов — то дохода вполне хватает на жизнь.

301

Североамериканцы почему то едят в курице только белое мясо. Вот почему «ножки Буша» так дешевы — в САСШ их некуда девать.

302

Кое-кому в этом моменте может показаться, что автор преувеличивает и ведет какую-то пропаганду, передергивая карты. Увы, все описанное имеет место в действительности, священниками становятся открытые гомосексуалисты, в церквях освящают однополые браки. В свое время была ересь — николаиты, которая проповедовала сексуальное раскрепощение. Эти николаиты упоминаются даже в откровении Иоанна Богослова — в Апокалипсисе! И думаю что это неспроста.

303

Ашрар — в нашем мире так называли афганских моджахедов в период советского присутствия в Афганистане. В этом мире ашрарами называют всех исламских экстремистов, которые не желают подчиняться Духовному управлению и проливают кровь, убивая в том числе и правоверных. Ашрар в переводе — сеятель зла.

304

Имя подлинное. Амир пакистанского Талибана до недавнего времени, на момент написания книги — ликвидирован американцами

305

Мухарибы — те, кто непосредственно не участвует в боевых действиях — но поддерживает войну против мусульман и следовательно является врагом. Убийство мухариба — разрешено.

306

Имя подлинное. В нашем мире — бандит, убийца, в СССР привлекался к уголовной ответственности, потом вступил в подпольную исламскую умму в регионе Наманган, совершил десятки преступлений, в том числе убийств. Бежал в Афганистан после разгрома его структур, вступил в Аль-Каиду и стал амером иностранных моджахедов — одна из высших ступеней Аль-Каиды. Основатель ИДУ — Исламского движения Узбекистана, особо опасной террористической организации. Предположительно — ликвидирован американцами, хотя есть немало свидетельств тому что он может быть жив до сих пор.

307

Тагуты — это те, кто помимо шариата и Корана признает для себя обязательными другие законы и источники права и признает над собой других правителей кроме Аллаха и религиозных лидеров исламской уммы. Фактически тагутами являются все, кто признает государство, его законы и руководителей государства.

308

Сделать ду'а — то есть вознести мольбу о даровании кому-то блага или спасения. Возносится помимо намаза, когда кто-то из правоверных попал в беду. У русских этому соответствует «помолиться за кого-то»

309

Коран, сура Сафф аят 8

310

Аль-Анфаль, 60

311

Коран (9:24).

312

Предатели ислама, дословно — вышедшие из Шариата

313

Автор приводит реальные отрывки из не так давно изданной фетвы, где указывается на то что при джихаде позволительно убивать стариков, женщин и детей.

314

Аль-Мухалля, том 7/299.

315

Коран (9:47).

316

Принял шахадат (шахаду) — то есть стал шахидом, погиб на пути Джихада от рук неверных, в бою или при совершении террористического акта.

317

Сура Аль-Имран, 169–171

318

В этом мире — генерал от кавалерии, командовал Виленским военным округом, последний командующий гвардейской кавалерией, упраздненной в связи с перевооружением и переоснащением армии. В нашем мире — добровольцем вступил в русскую армию, заслужил два Георгиевских креста и две Георгиевские медали

319

Находившиеся на службе при русском Дворе князья Юсуповы и в самом деле числили свой род от Пророка

320

Германцы, будучи еще варварами, завоевали Рим сняв корону с последнего малолетнего императора и сейчас владели значительной частью территорий Рима. Русский император имел в числе прочих титулов титул Цезаря Рима и владел почти всей территорией Восточной Римской Империи. Итальянцы… сами видите.

321

Грипп, раньше он так назывался

322

Так называли по старой памяти, я уже упоминал что танков в том виде, в каком их знаем мы на вооружении не было, их заменяли гаубицы и тяжелые БМП.

323

Дари и фарси, язык персов — почти одно и то же. Пушту (пашту) — язык пуштунов

324

Chinese fire drill — типичное североамериканское выражение, означающее полный бардак.

325

Чистокровные персы — светловолосые и голубоглазые, их почти не осталось.

326

Догадываетесь, о каком государстве в нашем мире идет речь?

327

В нашем мире ее называют восточной Венецией, но в этом мире — по понятным причинам ее сравнивают с Санкт-Петербургом.

328

В нашем мире не существуют. Установлены на южной дороге, ведущей из Багдада к Персидскому заливу — именно там, совершив фланговый маневр, солдаты генерала Корнилова ворвались в город. Примерно похожи на знаменитые «мечи» — памятник неизвестному солдату

329

Нищета — понятие относительное. В свое время немало арабов переселились из пустыни в города, для них на деньги Его Величества были построены целые районы на окраинах, трех и пятиэтажные дома из бетона. Эти дома строились быстро и дешево, по типовым проектам, там не было ничего лишнего — но даже так это было вполне сносное жилье, и русское правление поддерживало в этих кварталах относительный порядок и цивилизованность. Такого, как творится к примеру в Садр-Сити сейчас — бетонные коробки без окон и без дверей, морские контейнеры приспособленные под жилье, дороги, изрытые ямами от фугасов, которые никто не ремонтирует, овцы и козы на улицах, проломленные снарядами стены — такого и в помине не было. Все познается в сравнении как говорится.

330

Весьма популярный клич польских националистов. В переводе — Эй, кто поляк — в штыки. Строчка из стихотворения, автора не помню.

331

Рокош — неповиновение, мятеж

332

Этот фургон был и в нашем мире. Поставлялся в СССР. Потом разработали более современный, на советские деньги — но производство запланировали в Армении (Кировабад) и в Польше (Люблин). Скажите — есть у русских ум? Польская версия этого фургончика, разработанная еще в середине семидесятых производится и сейчас фирмой Интралл.

333

Что здесь случилось (польск.)

334

Веспа — оса, итальянский мотороллер, самый популярный в мире.

335

Аргентинский вариант. Аргентина в этом мире формально не была ничьим вассалом, хотя и находилась в зоне влияния Североамериканских соединенных штатов. Страна издавна считалась меккой для европейцев, пожелавших эмигрировать как можно дальше из старушки Европы. Большие волны эмиграции были — британская, из колоний — после поражения в Мировой войне, французская — тогда же, уехало много аристократов, не желающих жить под германцами. Были и русские — уезжали те, кто не желал жить при монархии, много уехало после неудачной попытки коммунистического мятежа, спасаясь от расстрелов. Народ подобрался весьма взрывоопасный, вдобавок и опытный. Много офицерства, британского и французского. И одновременно — в стране были коммунисты. В итоге — в стране пришла к власти группа генералов, установилась диктатура, но диктатура мягкая. Открыты репрессий не было, но аргентинцы сказали новое слово в практике подавления коммунистов и уничтожения неугодных. Малые группы офицеров-патриотов, по три-пять человек, не связанные ни с кем и ни перед кем не отчитывающиеся, уничтожали анархистов, коммунистов, троцкистов. В некоторых местах Рио-Плата, по слухам были целые кладбища — у трупам привязывали что-то очень тяжелое и в воду. Был так называемый «десант» — загружали коммунистов в вертолеты, оглушали их инъекциями наркотиков, вылетали и в нескольких километрах от берега сбрасывали в воду.

336

Комитеты бдительности — охота на коммунистов в Североамериканских соединенных штатах. Инициирована бессменным директором ФБР Д.Э. Гувером. Тогда президент Х. Лонг выступил с речью о том, что повсюду коммунисты и граждане США должны быть настороже. Если есть подозрение что твой сосед коммунист — донеси на него. В итоге ФБР захлебывалось в доносах, а иногда, особенно в южных штатах коммунистов просто линчевали, не сообщая о них властям. Было и такое.

337

Кавалерия в этом мире сохранилась, просто вместо лошадей были боевые машины пехоты. Суть все та же — они вводились в прорыв и за счет скорости и маневренности прорывались в оперативный, а затем и стратегический тыл противника, наносили удары по коммуникациям, проводили маневры на окружение

338

Вторая отечественная — одно из названий мировой войны. В Великобритании и САСШ было принято название «Великая» или «Мировая война»

339

Экспроприации — так боевики-коммунисты называли разбойные нападения с убийствами

340

Гранд Флит — флот Великобритании, его историческое название

341

В те времена инвалидами называли всех участников боевых действий, не обязательно ставших инвалидами в современном понимании.

342

Прим. автора — относительно политической системы РИ. Дума в этом мире избиралась всенародным, тайным, но неравным голосованием. За чины, за награды, за беспорочную службу на военном или гражданском поприще, за дворянство — голоса прибавлялись. Дума рассматривала вносимые депутатами законопроекты и предлагала их Государю на высочайшее утверждение, Государь был вправе принять или отвергнуть новый закон. Точно такими же правами обладало и Правительство (Кабинет министров). Члены Правительства назначались Государем единолично, но на практике многие из них проявили себя в Думе, обратили на себя благожелательное внимание Государя и получили назначение. Государь имел право распустить Думу и отложить выборы — но не более чем на год или на время военных действий.

343

Это преуменьшение. В Ираке например бывают такие дожди, что пустыня в грязное болото превращается. Другое дело что древние умели экономить воду и собирать воду. В Междуречье собирали по три урожая в год, теперь там грязное болото. Многие спорят, почему это произошло, возможно это был какой-то природный катаклизм, разрушивший десятилетиями строящиеся оросительные системы.

344

В Российской Империи юристы давали клятву, как и врачи

345

Объявление какой либо организации вне закона влечет за собой обвинение в мятеже для любого лица просто по факту членства в такой организации. Все имущество таких организаций не пользуется юридической защитой, любой банк, скажем, в котором есть тайные счета объявленной вне закона организации может по их выявлении обратить все находящееся на них в свою собственность (не в собственность казны, а в свою — иначе бы не выявляли). Члена такой организации, взятого с поличным непосредственно при совершении преступления, либо оказавшего вооруженное сопротивление при задержании любое лицо имеет право расстрелять на месте. Но если член организации просто задерживается полицией, не на месте преступления — то его обязаны предать суду.

Предложения об объявлении той или иной организации вне закона вносит Генеральный прокурор на Высочайшее имя, по каждому такому вхождению положительное заключение должен дать Священный Синод.

346

В этом мире прокуратура не вела следствие и не имела следственной части — но осуществляла надзор за всеми ведомствами, кто вел следствие. Постановления о возбуждении уголовного дела, о привлечении лица в качестве подозреваемого или обвиняемого подлежали обязательному утверждению прокурором. Следователь, ведущий дело по его раскрытии составлял обвинительное заключение, передавал прокурору — а прокурор рассматривал его и решал, будет ли прокуратура поддерживать его в суде. Такой дикости, как объединение в прокуратуре и следствия и надзора за ним в этом мире не было.

347

Выборы и в самом деле ничего не решают, даже в трижды демократических государствах, которые смеют учить других демократии. Возьмем наш мир. Сравните — что говорил Обама в начале своей предвыборной кампании, и что он говорит и делает теперь. Разительная разница! Это показывает, что в империи — преемственность курса настолько важна что никакая смена власти не может ее поколебать.

348

Автор слышал подобные речи в нашем мире, это был киевский Майдан. Если взять речи тогдашних лидеров и внимательно проанализировать их — то приходишь просто в ужас. Ющенко стоя на трибуне кричит «мы нация!» — и все вокруг визжат в экстазе. Как будто нацией собравшиеся стали только сейчас, а до этого не были, как будто это указывает путь куда надо идти и решает хотя бы одну из стоящих перед людьми и перед страной проблем.

349

В нашем мире это парк жолнерской армии.

350

Очунеешься — то есть придешь в себя. Старинное казачье выражение.

351

Плохое состояние дорог в России обусловлено сезонными факторами. Зимой в трещины попадает вода, потом замерзает, при замерзании вода что делает? Правильно, расширяется. Потом все тает — лед снова превращается в воду, но трещина уже шире. Потом вода снова замерзает и опять распирает трещины. Именным указом в Российской Империи запрещено было строить асфальтовые дороги. Строили из преднапряженного бетона, что получалось дороже, но намного прочнее. И все равно — не выдерживал даже бетон

352

Гонки на внедорожных грузовиках, специально доработанных. В РИ была разновидность этого развлечения — урбанизированный трак-триал гонки со специальными, «городскими препятствиями»

353

ТНВД — топливный насос высокого давления.

354

Риджбек — южноафриканская охотничья собака

355

Это и в самом деле имело место во времена британского колониального владычества

356

Имеется в виду Британское содружество наций

357

Душман и моджахед — на самом деле это два разных понятия. Душман — это разбойник, живущий грабежом караванов. Моджахед (муджахеддин) — вставший на джихад, воин Аллаха, воюющий по религиозным мотивам.

358

Что случилось? Наша машина сломалась. Нужна помощь? Нет, спасибо.

359

Soldier — официальный журнал британского министерства обороны. Автор его читает.

360

Консульта — итальянский МИД до 2МВ в нашем мире

361

Может сложиться такое впечатление, что в Европе осталась только Германия. Это не так, хотя Германия, включающая в себя территорию Франции занимает половину Европы. Но небольшие страны Европы, как например Фландрия, Валлония, Богемия, Испания, Португалия — конечно же ориентировались на Германию, хотя и не были ее прямыми вассалами. Германия была велика за счет огромных владений в Африке и небольших колоний по всему миру. Например, Фолкленды в этом мире принадлежали Германии и несколько островов на Карибах, Таити — тоже

362

В этом мире Аргентина была более развита чем в нашем, она избежала экономических ошибок и гиперинфляции из-за того, что мировая финансовая система была гораздо более жесткой и таких «экономических убийц» как МВФ просто не было — ни Россия ни СРИ не дали бы себя ограбить. Население Аргентины почти на треть состояло из французов, бежавших из страны после мировой войны, было там и немало русских из тех кто не мог жить на Родине.

363

Никель — монета небольшого достоинства

364

Контрольно-следовая полоса

365

Спасибо.

366

Свидетельствую что нет Бога кроме Аллаха и Мохаммед пророк его — стандартная, произносимая на арабском формула, т. н. шахада, подтверждающая принадлежность произнесшего ее к правоверным.

367

Дукандор — торговец, владелец дукана, предприниматель.

368

Бакшиш — подарок, по сути, узаконенная взятка

369

Намус — нечто похожее на наше «честь», один из основополагающих принципов пуштун-валай, кодекса чести пуштунов. Кстати, интересно, что подлец — это бинамус, то есть тот, кто не может, не удовлетворяет все запросы женщины, не может ее прокормить и не дарит украшений. Для харама достаточно даже не секса — достаточно что-то увидеть, что видеть не следовало. Тогда если женщина свободна — женись, если нет — смотри принципы тура (кровная месть) и бадал (воздаяние за добро и зло)

370

Пехлеван — бандит, постоянно находящийся рядом с большим человеком и расправляющийся с людьми по его указке. Ближе всего к этому русское слово «бык»

371

Договорились, типичное словечко в таких переговорах, в ходу в Азии

372

Гурия — девственница в раю. Шахиды верят, что в раю их ждут семьдесят две гурии, причем после каждой ночи они вновь становятся девственницами

373

Как я уже объяснял, дословно это слово значит импотент, в более широком смысле — подонок, негодяй

374

Ежегодный сбор на нужды уммы, исламской общины, нечто вроде церковной десятины

375

Садака — добровольная милостыня, благое в исламе дело

376

В этом не было ничего такого, хотя сейчас это кажется диким. Генерал Теодор фон Бредов хоть и был немцем, причем родившимся в Померании — но состоял на службе русского Престола и был старшим офицером командования специальных операций. На службе русскому Престолу были немцы, французы (хотя государства такого не было, но французские дворяне остались), австрийцы и даже североамериканцы — хоть они и не были дворянами, Государь пригласил их на службу и один из них дослужился до адмирала. Военные профессионалы в этом мире вообще ценились и имели куда больший выбор, чем в нашем.

377

Моталка — типичное казанское слово, означает «подростковая группировка». Мотаться — участвовать в группировке. Иногда их называли конторами.

378

раньше так приемная называлась

379

поиск по ключевым словам есть и в нашем мире — а вот программы улавливающие смысл сообщения есть только в том. В том мире Российская Империя являлась лидером в области разработке программного обеспечения и владельцем четырех из десяти мощнейших компьютеров мира, в том числе второго по мощности. А простейший суперкомпьютер, сердцем которого являлись несколько сотен обычных процессоров был в любом уважающем себя университете РИ. Такое лидерство обуславливалось лучшей в мире математической школой и мощной научной школой, занимающейся проблематикой искусственного интеллекта.

380

В нашем мире Кум — священный город, потому что там провел последние годы жизни аятолла Хомейни. В этом мире аятоллу Хомейни бросили в тюрьму и там тайно умертвили — режим не любил харизматичных противников.

381

За четыре тысячи рублей можно было купить машину среднего класса

382

Потому и электроэнергия в Российской империи стоила очень дешево и товары получались конкурентоспособными. А ГЭС строили за счет казны — с тем условием, что с первых платежей потребителей энергетическая компания отдает долг.

383

Фабрика эта работала, но там производили только гражданское оружие. Тем не менее — личным «отечественным оружием» были вооружены польские офицеры.

384

Педераст пассивный

385

В Польше, в отличие от всей другой страны была несколько другая полицейская система, и полицейские именовались инспекторами, а не урядниками да исправниками.

386

Наиболее распространенная гражданская медаль Империи, представляла собой профиль царствующего монарха с надписью «за усердие»

387

марка автомобиля

388

Способ действий, то есть аналогичные совершенные преступления

389

Для справки: численность МВД РИ вместе с дорожной полицией составляла примерно миллион человек. Это на миллиард жителей!

390

состав «изготовление» в РИ был выделен в отдельный состав преступления и наказывался пожизненным заключением вне зависимости от количества произведенного или синтезированного наркотика.

391

движок — наркоман

392

аналог этого дела в нашем мире — РД «Лесополоса», розыскное дело ростовского маньяка Андрея Чикатило.

393

Это может показать смешным, такого нет даже в нашем мире — но в этом к соблюдению требований закона подходят очень жестко.

394

Национальная игра, распространенная во всей Азии. Две команды на лошадях, из оружия — плети, которыми надо хлестать лошадей, но хлещут ими и друг друга. Суть игры заключается в том, что в центр поля бросают тушу только что забитого козла (иногда теленка), по команде все устремляются к ней. Ее надо схватить, вместе с ней объехать полный круг по полю и бросить ее в свои ворота. В то время другая команда всячески пытается этому помешать и отобрать тушу. Нередко, в ходе этих столкновений гибнут и сами участники (слетел с лошади, не удержался — всё, затопчут копытами) и зрители (лошади иногда вылетают в толпу). Сами понимаете, что среди скотоводов-кочевников эта игра имеет военно-прикладное значение, а федерации бузкаши — это готовые отряды боевиков. Нелишним будет напомнить, что события в Кыргызстане в 2010 году начались с ареста президента федерации бузкаши Кыргызстана.

395

Найдутся люди, которые посчитают, что автор сгущает краски. Но в Афганистане гомосексуальная педофилия и гомосексуализм являются нормой и в нашем мире. Когда шла война 80–88 годов — часто солдаты и офицеры ОКСВ не сдавались в плен живыми и потому, чтобы не стать жертвами изнасилования. Найдутся и те, кто посчитает, что автор смакует эту мерзость. На самом деле моя задача — показать, что в Афганистане все это — чудовищная норма, что это все происходит буднично и обыденно.

396

Эту короткую молитву нужно сказать перед тем, как садишься за стол. Можно обойтись коротким «бисмилля» — то есть «Во имя Аллаха».

397

Сейчас — Комсомольск-на-Амуре

398

В Российской Империи в гимназии учились восемь лет, потом еще шесть лет получали высшее образование, и можно было остаться еще на два года «на углубленную специализацию». То есть понятия «старшие классы» — не было — после восьмилетки поступали на высшее или среднее специальное или высшее военное и там уже доучивались по специализации. Единственным исключением были кадетские корпуса — там обучались двенадцать лет и выходили уже готовыми младшими офицерами для прохождения практики в войсках.

399

Ныне это Казахстан

400

Ныне официальная историография рисовала Россию как страну беспросветного крепостничества и крестьянской нищеты. На самом деле это не так: прабабушка автора после большевистского переворота сдала советской власти мешок (!!!) червонцев. Проблемой было то, что крестьяне не могли нормально вкладывать эти деньги в доходное дело, вот они и копились в мешках, выходя из экономического оборота и не создавая кредита. Это было плохо и для крестьян и для государства.

401

Это весьма солидная цена, в Пешаваре, по ту сторону границы новенький русский внедорожник Егерь стоит от десяти до двенадцати тысяч золотых, в Джелалабаде — от восьми до девяти тысяч золотых. Такая разница цен между двумя близко расположенными городами объясняется тем, что перевозя машину через границу надо подкупать таможню.

402

диацетилморфин — он же слеза Аллаха, жидкий экстракт наркотических веществ

403

прекурсоры — исходные вещества для синтезирования героина из опия

404

Хавала — внебанковская исламская система финансирования, существующая и в нашем мире. Основа финансирования терроризма.

405

прим автора — в нашем мире лагерь Охри, служивший основным распределительным центром для афганских моджахедов, в котором были складированы тысячи тонн оружия и боеприпасов взлетел на воздух по неизвестным причинам в 1988 году

406

бумага на объявление в розыск (полицейский/милицейский сленг)

407

фраза из популярной песни

408

Средства РЭБ — средства радиоэлектронной борьбы

409

В нашем мире это висит в казарме GSG9 германского спецназа

410

амер — начальник

411

один коку риса — примерно сто пятьдесят килограммов. Старая японская мера веса. Очень удобная — считалось, что одного коку риса достаточно, чтобы один человек прожил год не голодая

412

Дворец счастья

413

проститутка (арабск.) — в Джелалабаде, городе торговом и интернациональном, многие говорили на арабском, больше чем на пушту или дари

414

есть и в нашем мире Afridi arms

415

сорбоз — солдат

416

Сокольская гимнастика — весьма популярный комплекс физвоспитания в дореволюционной России. В этом мире сохранился и всемерно развивался государством.

417

лицей — та же гимназия, но элитная и платная с первого класса. Гимназическое образование с первого по восьмой класс давали за счет Его Величества, дальше в ВУЗах — по конкурсу. Либо плати, либо сдавай экзамены и тоже — за счет Его Величества. Если в названии ВУЗа не было «Его Императорского Величества» — значит, он был платным полностью. Но со времен Александра Четвертого все политехнические ВУЗы принадлежали ЕИВ и финансировались министерством уделов.

418

физвоспитание так называлось и в этом мире.

419

Струнник, струнный транспорт Юницкого — в этом мире строился, в основном в Сибири.

420

Автор хотел бы заметить, что одним из показателей свободы народа служит развитие искусства рукопашного боя. Оно развивается там, где народ несвободен и вынужден голыми руками обороняться против вооруженных угнетателей. Вот почему максимальное развитие боевые искусства получили в Японии, Китае, Индии, Бразилии. В России, что символично, боевых искусств не было до того момента, как образовался СССР — именно в СССР разработали САМБО, одну из лучших боевых систем мира. В этом мире САМБО тоже было, но оно не получило большого распространения вне армии. Культивировался бокс и сават

421

старое казачье выражение, означает — вот это да…

422

В числе прочих титулов русский Государь носил титул султана Анатолии и Румелии и турки присягали ему именно как султану, а не как православному царю. Турок не мог присягнуть православному царю, это было неприемлемо для него.

423

В этом мире и близко не было такого судебного беспредела как у нас. Процент оправдательных приговоров колебался от двадцати до сорока процентов в разных местностях и по разным категориям дел.

424

официант, в те времена их так называли

425

ПБУ — пункт боевого управления

426

Речная война — война в Египте и Судане с повстанцами — исламистами. По сути — первая современная война такого типа, происходила в начале двадцатого века.

427

из «атаки легкой бригады» Теннисона

428

Фирма «International» всемирно известная тяжелыми грузовиками еще в семидесятые выпускала в нашем мире внедорожники и пикапы. В этом мире она продолжила их выпускать, по размерам они как «Шевроле Субурбан», со старомодными круглыми фарами. Практичные и неприхотливые машины.

429

Один из самых известных в мире медицинских журналов.

430

Зенитно-артиллерийский полк.

431

Стратегическое командование ВВС США. Отвечает за два компонента ядерной триады — ракетный и авиационный. За ракетные подлодки отвечает флот.

432

Мираж — отель-казино в Лас-Вегасе, старейшее

433

Корпус морской пехоты САСШ.

434

Автор приводит реальные рецепты

435

Последний пример. В Сомали двенадцатилетнюю девочку изнасиловал взрослый мужчина. Шариатский суд приговорил девочку к смертной казни за прелюбодеяние и ее забили камнями на стадионе, причем камни бросали обычные люди.

436

Раис — многое переводят это как «глава государства» — но я бы сказал, что это слово означает главного начальника в какой-то местности, например губернатора провинции

437

Маниук — на арабском востоке так называют мужчину, исполняющего в гомосексуальном половом акте роль женщины.

438

ЭПР — единица показателя радионевидимости, исчисляется в квадратных сантиметрах или дециметрах

439

Ныне г. Алма-Ата

440

При одиночных запусках она и в самом деле на это способна, но при расходе на перехват одной боеголовки нескольких ракет. При массированном запуске это сделать не удастся

441

Дьявол

442

поддержку

443

типичная славица Пророку в разговоре мусульман

444

личным долгом

445

Чтобы читатели примерно понимали ситуацию на Балканах в том мире — скажу, что она примерно соответствует ситуации на Кавказе конца нулевых в нашем мире.

446

Как Россия договорилась с мусульманами и как получилось так, что у русского царя, православного и защитника православия подданных-мусульман было больше, чем христиан, и сам царь стал еще и защитником правоверных? Сложный вопрос. Во-первых, у Руси был двухсотлетний опыт жизни при монголо-татарском иге с последующим покорением земель орды. Ислам удалось изменить и довольно сильно, произошло сближение ислама и христианства. Во — вторых — Россия всегда выступала с позиции силового доминирования, но в то же время признавала права исламских элит наряду со своими, так же не пыталась назвать приобретаемые территории колониями, а их жителей — жителями второго сорта. В третьих — большую роль играло образование, образование светское. В четвертых, Россия всегда воспринимала саму себя как единое пространство, не было какого-то «цивилизационного ядра» и прилагаемых к нему покоренных земель, и потому приобретаемые земли обживались, а не грабились.

447

Албанцы. Автор изучал историю распада Югославии и видит, что при решении этой проблемы попирались не только нормы международного права, но и нормы логики вообще. Например, почему территория делилась между двумя народностями, отграниченными по национальному признаку (сербы и хорваты) и одному религиозному (мусульмане). Мусульмане — это что, народ?! Вообще, распад Югославии интересная тема и автор еще напишет об этом.

448

В нашем мире во Франции перед второй отечественной сменилось семь правительств за шесть лет. Согласитесь, это ненормально.

449

В начале века Германия заключила с Россией фактически кабальный договор, по которому германским товарам предоставлялись огромные преференции на рынке. Окончание действия договора — 1914 год (sic!). В этом мире договор был перезаключен, но на других условиях до 1930 года, и это скорее принесло России благо — например профессор Гуго Юнкерс, которого выжили конкуренты из Германии вместе с Сикорским и Гаккелем создали самое мощное в мире российское авиастроение, не в последнюю очередь Британия снова не напала на Россию из-за флота тяжелых бомбардировщиков. Моторостроение создавали тот же Юнкерс и младший Майбах, танкостроение — профессор Порше, в общем немало было сделано.

450

Премьер королевства Италии. Немало сделал для ее индустриализации, но как только попытался начать перекройку мира — Россия и Германия указали Италии ее место. Убит анархистами.

451

Имеется в виду геноцид сербов

452

В САСШ это пожелание удачи, такое же как у нас «Ни пуха ни пера»

453

Fighting Falcon — F16 C/D

454

Одна из ключевых поисковых систем Интернета этого мира, русская. В этом мире Интернет был трехъязычным, в нем не было единого английского языка — поэтому существовали намного более мощные системы автоматического перевода, чем у нас. Поэтому же — русский знали более двух миллиардов человек.

455

Стихи Р. Киплинга, певца имперской мощи Британии…

456

О, Аллах, Хвала тебе.

457

салават — приветствие

458

переселения

459

О Аллах, Господь семи небес и того, что они собой покрыли, и Господь семи земель и того, что они несут на себе, и Господь шайтанов и того, что они сбили с пути, и Господь ветров и того, что они развеяли, прошу Тебя о благе этого селения, и благе тех, кто его населяет, и благе того, что в нём есть, и прибегаю к Тебе от зла его, и зла тех, кто его населяет, и зла того, что в нём есть! Ду'а, произносится при входе в любое селение

460

Да благословит тебя Аллах

461

Номинал десять рублей — но это были коллекционные монеты и во многих местах они принимались по четыре-пять номиналов. Чистое золото, с племенами проще было расплачиваться именно так, здесь уважали золото и не уважали ассигнации

462

Это было предопределено Аллахом и он сделал так, как пожелал.

463

Шарль де Голль — французский дворянин, после разгрома Франции выехал в Великобританию, а когда тамошнее военное министерство не слишком то поверило его бредням — поступил на службу к русскому императору, как делали многие оказавшиеся без Родины французские дворяне. Звания полковника и генерала ему было присвоено именно в русской армии. И в нашем мире, и в этом де Голль является истинным разработчиком теории «блицкрига», быстрой войны с прорывом фронта, вводом в прорыв крупных сил кавалерии, а потом и мотопехоты, с окружением и обхождением сильно укрепленных районов, а не штурмом их. Но в этом мире теория де Голля базировалась прежде всего на смелых, даже безрассудных действиях генерала Корнилова при захвате Востока. В числе учеников де Голля был Михаил Тухачевский, на тот момент полковник Генерального штаба. Позже де Голль сотрудничал с рейхсвером, только после того, как Германия отказалась от идеи рейха и начала создавать Священную Римскую Империю с широкими правами всех входящих в нее европейских наций.

464

Ныне Хельсинки

465

То есть в Финляндии, чрезвычайно престижное место.

466

Исламская партия Афганистана

467

Проститутка, гулящая женщина. Руси-джаляб — русская проститутка. Видимо, работорговец был узбеком, из числа тех, кто не мог вернуться на свою родину, потому что там их ждало суровое наказание. Дополнительно об этом свидетельствует то, что он послушался слов женщины, пуштун избил бы хлыстом обеих

468

курпачи — покрывало, которое подстилают под скатерть, когда делают достархан, стол

469

мадафа — пристройка при мечети, что-то типа кафе для правоверных, где подают халяльную, разрешенную пищу. Там передаются слухи, там же вербуют молодежь в террористические организации.

470

Такие бумажки и золотые соверены действительно выдавали британским военным летчикам, это не выдумка авторов.

471

Трахни свою мать, ублюдок!

472

Трахни сам себя

473

Большая пятерка языков — русский, английский, немецкий, арабский, испанский. Некоторые аристократы учили все эти языки, чтобы свободно перемещаться по миру, а переводчики из военных институтов знали все эти языки в обязательном порядке. В большой пятерке не было японского языка, хотя на нем говорило полтора миллиарда человек — он был чрезмерно сложен для изучения

474

Грех лихоимства

475

Автор неоднократно упоминал о том, что Франция еще в двадцатые была полностью передана Германии. Но это европейская Франция. Осталась Франция африканская, на территории современного Алжира и еще кое-каких территориях. Это были европейцы, брошенные войной в африканский ад, так называемые пье-нуа, черноногие, те кто не захотел покориться ни в двадцатые ни в сороковые, ни в пятидесятые, когда шла война с исламскими экстремистами. И они не только не покорились — но и выстояли, создали на севере Африки европейскую страну точно так же, как буры создали европейскую страну на юге Африки. Про историю африканской Франции автор еще напишет в имперском цикле, в описываемом мире Франция занимала примерно такое же место, как в нашем мире занимает Израиль.

476

наше море (лат.) Означает, что Средиземное море по обоим его берегам должно принадлежать итальянцам. В нашем мире из-за этого Муссолини полез в войну.

477

Суэцмакс — условное обозначение размеров судна, означает что оно обладает предельными габаритами для прохождения по Суэцкому каналу. Есть Панамамакс — то есть максимум для Панамского канала.

478

Дом предварительного заключения — так раньше назывались СИЗО

479

то есть распоряжающийся за столом (блатное)

480

музыка — блатной жаргон, он же феня

481

наемный убийца

482

люди — в данном случае блатные, воры. Получается, что кто не блатной — тот по их мнению не человек

483

неподлеглость — независимость

484

Это исторический факт, именно так в Польше и обращались с королем

485

В нашем мире в этом городе проживает шестнадцать миллионов человек, в то время как в Исламабаде, в столице страны — нет и миллиона жителей

486

Имеется в виду произведенный в континентальной Японии. Япония производила немного своих пулеметов, качеством они были убоги — и потому в континентальной Японии скопировали и ДШК и АК, в общем плагиатом занимались, как и в нашем мире.

487

сарбоз (сорбоз) — это не просто «солдат», как обычно переводят, а лихой и удачливый воин. Более точный перевод этого слова — джигит.

488

Во время нашей эпопеи в ДРА (в нашем мире) офицеры обращали внимание командования ОКСВ на афганскую военную форму. Она делалась из шерсти верблюда, для кожи это было неприятно, но она имела просто поразительные маскирующие свойства. К офицерам, как всегда, не прислушались.

489

Домостроительные товарищества на вере, поощряемые казной. Вот почему в Российской Империи почти не было бездомных.

490

Известные аукционные дома. Вопреки общепринятому мнению, на их аукционах попадается немало фальшивок

491

Воздушное оповещение и связь

492

Это слово звучит одинаково на многих языках

493

мэрия

494

В нашем мире тоже была, в конце сороковых.

495

службе безопасности

496

SIM Servizio Informazione Militare — итальянская военная разведка. В нашем мире реорганизована в СИСМИ после второй мировой войны.

497

пасти — итальянцы так называют спагетти

498

биографический рычаг — повод для шантажа

499

BAE — British-American aerospace, крупнейший многопрофильный оборонный холдинг мира. Есть и в нашем мире.

500

Эта технология разрабатывается и в нашем мире.

501

Профессиональный термин. Отметка на экране радара, радарные системы обладают системами распознавания типов летательных аппаратов.

502

Довольно (ит)

503

Фраза из «Красной жары». В этом мире подобный антирусский фильм тоже был снят.

504

Реальный объект, существует и в нашем мире

505

прим автора — здесь надо пояснить. В нашем мире использование смертников (шахидов) при совершении террористических актов зародилось в Палестине. На мировую арену оно вышло недавно — даже в Афганистане в 80–88 годах наши войска почти не сталкивались со смертниками. Первыми террористическими актами «стратегического» уровня с использованием смертников стали террористические атаки 9/11. И лишь с того момента шахидизация исламского террора стала стремительно нарастать. Ирак, Афганистан, вторая Чечня — в этих конфликтах уже было отмечено широкое использование шахидов.

506

Что-то типа железнодорожного автобуса с дизельным двигателем, применяется на малозагруженных рейсах.

507

В реальности на стандартном Леопарде — два пулемета MG3

508

В нашем мире 100, потом 115 потом 125 миллиметров. Одновременно на флоте существовал калибр 130 миллиметров. Причин, заставлявших держать такой разнокалиберный артиллерийский парк автор не знает.

509

Существует и в нашем мире, существовало и при Тито. Загорье — центр нелегальной оружейной индустрии Европы, оттуда снабжается весь европейский криминалитет, не имеющий доступа к армейским или полицейским складам и военному черному рынку. Вот почему в нашем мире Хорватия, только получив независимость, стала одним из крупнейших производителей стрелкового оружия в Европе.

510

Конфликт между сербами и хорватами в это мире ничуть не менее длителен и страшен, чем конфликт в Северной Ирландии в нашем мире.

511

Хорваты католики, сербы христиане, в то же время это один по сути народ, просто часть сменила веру. Немалую роль в разжигании конфликта и в этом мире и в нашем сыграла Римская католическая церковь.

512

Типично германский калибр. В нашем мире 12,7 — стандарт НАТО

513

Святой Лазарь — покровитель Сербии

514

Напомню что в Австро-Венгрии было три правительства и соответственно — три военных министра

515

Есть и в нашем мире

516

Французский Брест

517

Стреляют! (сербско-хорв.)

518

КАМ — афганская служба безопасности при короле

519

Прим автора — король Афганистана Гази-шах был пуштуном только наполовину, а наполовину — хазарейцем. По афганским меркам это очень плохо.

520

Да, да… Тот самый Раббани. И про его слабость к детям — тоже правда. Он учился на теологическом факультете Кабульского университета и в нашей жизни, но потом его выгнали. Он говорит, что за противодействие властям, но на самом деле — за изнасилование детей.

521

умма — мусульманская община

522

бача — мальчик, паренек. Из-за скотского отношения к женщинам и из-за практики гаремов, женщины в Афганистане были доступны далеко не всем, и поэтому распространено было сожительство с несовершеннолетними мальчиками. Гомосексуальных педофилов называли бачабозами, но это слово не имело ругательного смысла.

523

Лойя Джирга — собрание вождей всех племен Афганистана, высший орган власти страны. Говоря это, британский генерал обнаруживает свое невежество и незнание местной обстановки. Священную войну — джихад — имеют право объявлять только авторитетные мусульманские богословы, но никак не Лойя Джирга.

524

Хашишины или ассассины, они же «люди старца горы» — древняя мусульманская секта убийц, фактически — одна из первых террористических организаций. Слово «хашишин» имеет корень «хашиш», «гашиш» — потому что вовлеченным в эту секту давали гашиш чтобы они увидели своими глазами рай.

525

Примерно соответствует понятию «веселая вдовушка»

526

Егорий, Георгиевский крест

527

не рискуй, не лихачь (устар.)

528

Имел полный бант — то есть был кавалером Георгиевского креста всех четырех степеней

529

Для современной российской армии это дикость. А в этом мире — дикостью посчитали бы то, что неподготовленных призывников везут к месту боев, там дают незнакомый, непристрелянный автомат, из которого он хорошо если девять выстрелов на стрельбище сделал и бросают в бой.

530

И здесь все по-другому. Никто и подумать не мог, чтобы разбивать станичную команду, станичная команда ценна именно тем, что все друг друга знают, росли в одной станице, понимают друг друга с полуслова. Такие вот казачьи команды придавали на усиление вооруженным бронетехникой частям в качестве пехоты или мотопехоты. По этой же кстати причине в русской армии не знали дедовщины — попробуй, поиздевайся, зная что ты вернешься в станицу, и тебя там встретят родственники тех, над кем ты издевался.

531

Организационно-мобилизационное управление

532

Не помню, упоминал ли. В Российской Империи спирт продавали только в царских магазинах, так называемых «монопольках», весь доход от продажи шел в казну, продавали дорого, на порядок дороже чем сейчас, средний работяга мог позволить себе водку только раз — два в месяц. Потому и пили меньше, и налоги были невысокие. В селе и казачьих станицах обычно гнали — но гнали для себя, не на продажу.

533

Столкнемся в бою (казацк.)

534

автор видел это лично. Искусство группового боя разрабатывалось в армии и до сих пор остается секретным. В принципе это плохо, потому что секретность не дает никакого развития, а учитывая состояние нашей армии…

535

Почему то говорили именно так, не дурак — а дура

536

солдат в самоволке, сленговое выражение

537

трофеем считалось и оружие, казаки или брали его себе или продавали, но конечно не в зоне боевых действий.

538

на Балльплатцен находилось министерство иностранных дел Австро-Венгрии

539

прим автора — в этом мире не было закреплено право наций на самоопределение, провозглашался только примат территориальной целостности государств — участников мирового сообщества. Такое построение международного права было связано с тем, что многие великие империи имели колонии и вассалов, а кроме того — боялись коммунистических мятежей.

540

Величайший министр иностранных дел в истории Австро-Венгерской империи, служил на этом посту несколько десятков лет. Только благодаря ему в девятнадцатом веке Австро-Венгрия во многом определяла судьбы европейского континента. Более того — вторая отечественная (1МВ) началась в том числе и из-за того, что Россия не хотела показать, что Австро-Венгрия по прежнему распоряжается судьбой европейского континента как ей вздумается.

541

Командно-штабная машина

542

Этой должности по штату в нашем мире есть, а в армии РИ она есть. Может быть, если бы она была у нас — меньше было бы сожженных колонн.

543

Звериная жестокость польской шляхты хорошо известна, в этом поляки превосходили даже германский айнзац-команды. Полковник Бек, министр иностранных дел Польши в нашем мире сам писал в воспоминаниях, как они вырезали украинские деревни, а перед первым сентября тридцать девятого поляки, желая запугать Германию, вырезали всех немцев в двух городках в данцигском коридоре. Возможно, поэтому при наступлении германской армии большинство польских генералов и все правительство просто разбежалось, понимая что немцы их всех повесят.

544

в оригинале не жолнер, а казак

545

Когда в тридцать девятом Советская армия брала западную Белоруссию и западную Украину — от сдавшихся польских жолнеров поступила аналогичная просьба, они боялись, что если они пойдут на пункт сбора пленных без оружия их перебьют местные жители.

546

Если кто-то думает, что поляки стали бы защищать каждый метр своей земли до последней капли крови — он ошибается. Это в девятнадцатом-двадцатом поляки жировали, пока большевики разрывали на части страну — да и то, Тухачевский их до самой Варшавы догнал. И взял бы Варшаву, если бы управление у Пилсудского не перехватил французский генерал Максим Вейган. А вот в тридцать девятом от Вермахта поляки побежали так, что аж пятки засверкали. И тут — если Россия решила продемонстрировать свою НАСТОЯЩУЮ силу — поляки начали тут же сдаваться.

547

Ра квия — как это, трудности с подбором слова

548

Замешательство полковника Кордавы понятно. Если в армии выявлялся содомит — его изгоняли с позором. Если содомит открыто заявлял публично, что он содомит — это заканчивалось гражданской казнью и лишением свободы. В том же Петербурге было немало содомитов, но они скрывались.

549

Река в Грузии

550

моменталка — два человека сталкиваются в дверях и расходятся — но за это время они успели друг другу что-то передать. Примерно так.

551

В русской армии требования по мобильности были намного выше, поэтому прыгать учили не только десантников. Десантники же прыгали постоянно, мало кто уходил из десанта без двухсот пятидесяти прыжков.

552

Дуб, дуб — я волк. Как обстановка? Пришли ко мне пятого. Добро! (чеченск.)

553

Кавказцы и другие малые народности России вели радиообмен на своем языке, командованием это поощрялось. Линию мог прослушивать противник — но если и так, попробуй, найди на Западе переводчика с чеченского, мордовского или удмуртского языка. В нашем мире кстати тоже, ОМОНы из республик в командировках старались по связи говорить не по-русски, а на языках малых народностей.

554

Чеченцы несколько веков назад тоже были христианами

555

Приветствую тебя, Аслан

556

Ты чеченец?

557

Я полковник

558

Извини, Муса!

559

Не нарывайся на неприятности!

560

Принеси две чашки чая (турецк.)

561

индекс цитируемости — показатель успеха ученых, количество ссылок в публикациях в соответствующих научных журналах. ТОП-500 — это высокий показатель, это значит, что Марина к двадцати семи годам была в числе пятиста лучших ученых по этой специальности.

562

База ВВС САСШ Оффут, Небраска — штаб-квартира USSTRATCOM, стратегического командования ВВС САСШ.

563

выражение из Библии, означает «получил взятку»

564

в этом мире не было УЗИ — а вот Инграм был куда более распространен и выпускался миллионными тиражами. Во всем мире Инграм был любимым оружием бандитов, поскольку его легко было прятать под одеждой. Еще был распространен австро-венгерский Mp-81

565

Это говорили в Мексике. Чтобы было понятнее: мало кто знает, что в нашем мире Мексике в 1918 году произошла социалистическая революция, повстанцы взяли Мехико, прошлялись по нему неделю и мирно ушли. В этом же мире они не ушли, потому что с ними был буревестник революции Троцкий! Ленин был уже убит в Швейцарии Черной Гвардией и Троцкий стал вождем коммунистического Интернационала. Этот переворот открыл в Мексике дорогу к непрекращающейся социальной войне, которая длилась до описываемых времен, оттуда же по всему миру распространялась зараза большевизма. Иногда в этой стране к власти приходили военные — но только для того, чтобы пограбить и потом бежать от очередного переворота или революции. Специфика мексиканской революции заключалась в том, что там революционерами были откровенные бандиты, поддерживаемые большинством населения, этакие Робин Гуды. Помимо революции они занимались разбоем, наркоторговлей, похищениями людей, набегами через границу. Отличительным признаком мексиканского бандита была кожаная летчицкая куртка — это в жару то! Все дело было в том, что под ней можно было прятать Инграм, с момента своего появления ставший таким же символом Мексики, как Кольт-1873 — символом Дикого Запада. До Инграма обычно пользовались Кольтом-1911 с длинными магазинами на 12 и 20 патронов и обрезами помповых ружей 12 калибра, тоже прятали под одеждой

566

В нашем мире примерно то же самое сказал маршал Юзеф Пилсудский

567

обнищавшей. Загонковой считалась шляхта, лишившаяся поместья. Такой было немало, я уже описывал — почему, у многих поместья и не было никогда.

568

Кто хочет — поинтересуйтесь, во что превратилась Африка при господстве черных. Ярчайший пример — Родезия, ЮАР опять же. Один знакомый автору человек поехал в Африку по линии ООН и вернулся оттуда расистом. Пока сам не посмотришь — не понимаешь.

569

Так получилось, что каждый из монархов крупных держав носил какой-то значимый титул из прошлого. Императором Римским был германский кайзер, так получилось, что именно германские племена в свое время завоевали Рим, сняв корону с последнего малолетнего императора. Потом этот титул помотался по рукам, был у Наполеона — пока в конце концов не пришел к германскому кайзеру. Королем иерусалимским со времен крестовых походов был Император Австро-Венгрии. Наконец русский монарх гордо носил титул Цезаря Рима, и скорее всего именно он был правопреемником римского престола, потому что Восточная римская империя стала правопреемником всего Рима и просуществовала более пятисот лет после падения самого Рима.

570

Существует и в нашем мире. Заговорщики, занимаются подрывными действиями, ненавидят Россию. В этом мире прокляты Русской православной церковью и объявлены действующими волей Сатаны

571

Слова Уинстона Черчилля, седьмого герцога Мальборо, пэра Англии

572

Keyhole, замочная скважина

573

Когда то давно, до того как все производство вывели в Китай — это фирма производила и телевизоры. В этом мире свободы торговли не было, и поэтому североамериканцы смотрели североамериканские телевизоры и имели нормальную работу.

574

В боевых операциях время отсчитывается непрерывно с момента начала операции, пятьдесят девять-одиннадцать-семнадцать — то есть пятьдесят девять часов, одиннадцать минут, семнадцать секунд…

575

У североамериканской М16 весьма своеобразная прикладка и очень своеобразный прицел — диоптрический. Поэтому, североамериканские солдаты предпочитают М4 — они просто не умеют целиться из Калашникова, а вот спецназ и частная охрана, которые обучаются применять иностранное оружие — часто используют именно АК. В нашем мире в Грозном были случаи, когда солдаты не чистили оружие несколько дней, при этом делали до двух тысяч выстрелов в сутки и оружие выдерживало. Никакое другое оружие этого не выдержит.

576

североамериканцы всегда уточняют, о каком футболе идет речь, потому что футбол у них только один, американский, а то что у нас считается футболом у них называется словом soccer

577

Так называется супруг правящего монарха

578

За пределами Японии это называется харакири — но это неправильно.

579

реальный случай.

580

Противорадиолокационная ракета для подавления ПВО

581

напарник. Пошло с военных училищ САСШ, там всегда новобранцам дают напарников

582

Shithook — слэнговое название CH-47 Chinook, чертова пташка.

583

Стандартное обозначение времени и направления. Один-девять-зеро майк — сто девяносто минут, новембер-новембер-эхо — северо-северо-восток. Отель, Hotel — типичный позывной вертолетчиков, слово начинается на h как и helicopter.

584

Трайпл-альфа, AAA Anti-aircraft artillery

585

Одно из прозвищ Джона Эдгара Гувера директора ФБР с 1924 по 1972 годы

586

Thunderbolt — это A9 основной штурмовик армии САСШ. Созданный фирмой Douglas, в нашем мире он проиграл конкурс знаменитому А10. Сильно похож на Су-25, в то время как русские штурмовики — лицензионные Юнкерсы — сильно похожи на А10. Ares — экспериментальный (в нашем мире, в этом серийный) высокоманевренный штурмовик MDD с 25 мм пушкой от БМП Bradley. SABA — турбовинтовой британский штурмовик с толкающим винтом, создавался в нашем мире для борьбы с советскими вертолетами. Все эти системы стоят на вооружении, потому что есть большая потребность в противопартизанских самолетах, обилие локальных войн диктует свои законы развития боевой авиации.

587

In history — быстро произнести и все сразу понятно.

588

Так назывался актовый зал, в Российской Империи он был в каждой школе и применялся для развития творческих способностей детей, а не для накручивания хвоста

589

USMC Tactical Recovery Of Aircraft And Personnel, спасение материальной части и персонала из враждебного окружения. Одна из типовых тактических задач морской пехоты САСШ.

590

Даджал — по преданиям это двойник имама Махди, только служит он дьяволу. Внимательно запоминайте это, это очень важно для понимания того, что произойдет в дальнейшем…

591

Аллах велик. Махди — вождь

592

Флашет — снаряд, начиненный стальными стрелками. Предназначен для уничтожения живой силы противника.

593

Назад! Не стрелять! Назад!

594

эскарп — в геологии — крутой откос, утес, поднимающийся над плоской или слегка наклонной поверхностью, в военном деле крутой внутренний откос рва долговременного или полевого укрепления

595

Молчать! Сукины дети!

596

Что это?

597

Что случилось!

598

Беда, пан офицер!

599

Стреляют!

600

Вытаскивайте троих! Быстро!

601

Казаки! Сюда едут!

602

рация (польск)

603

Сейчас они есть и в нашей реальности. Производит фирма Транзас, Санкт-Петербург и они — лучшие в мире

604

Автор хотел бы заострить внимание на падении двух режимов: Саддама Хуссейна в 2003 и Наджибуллы в 1988–1992. Режим Хуссейна — типичная восточная тирания, с единовластным тираном, пал под ударом американцев практически без сопротивления, почти не было никаких боев. Если Басра сопротивлялась, то Багдад пал без боя, американцы вошли в город колонной бронемашин и прошли до самого центра, не потеряв ни одной машины. А вот потом началось сопротивление, основанное на идее — агрессивном исламе. В то же время режим Наджибуллы устанавливал СССР, и опора там была не на Наджиба как диктатора и личность, а на партию НДПА, пусть слабую и расколотую — но все же партию. И на идею — социализм. В результате режим Наджибуллы пал после трех лет (1988–1990) тяжелейших боев с моджахедами, причем на стороне моджахедов открыто выступал Пакистан и скрытно САСШ — а мы Наджибуллу поддержки лишили.

605

В реальности метро в Тегеране нет.

606

Ракат — молитва. Намаз состоит из отдельных молитв — ракатов, которых в одном намазе бывает от двух до четырех.

607

Первоначально кайзеровская Германия и не думала отнимать у британцев Африку, равно как Россия вторгаться на Ближний Восток. Мировая (вторая отечественная) война всем виделась как война в Европе. По сути, современную конфигурацию мира определили два человека. В России это был адмирал Александр Колчак, блестяще проведший Босфорскую десантную операцию, разгромивший средиземноморскую группировку англичан в Проливах и выведший на оперативный простор армию генерала Корнилова, усиленную казаками и частями гвардейской кавалерии. В Германии это был Пауль фон Леттов-Форбек, который в Африке успешно воевал с многократно превосходящими по численности гарнизонами англичан, создавая мощнейшую армию из черных солдат и белых офицеров. Это, а также разгром средиземноморской группировки Британии и подвигли канцлера Вильгельма на десант в Африку.

608

На случай мятежа. Чтобы в случае мятежа такое важное производство не попало в руки мятежников.

609

То что у нас называется большим десантным кораблем — в этом мире средний, а большой в этом мире — размером с танкер.

610

Химический источник света

611

Он же Ка-50 в нашем мире. Камов творил и в этом мире, он работал на казенном заводе, и его продукция конкурировала с частными фирмами Сикорского и Гаккеля. У Гаккеля генеральным конструктором долгое время был Миль, именно он развил вертолетостроительное направление на этой фирме.

612

Скотный двор

613

Издержки формирования армии. Армия была высокопрофессиональной, с упором на ВВС и флот, на миллиард жителей приходилось примерно 2,6–2,7 миллиона военных. Была жандармерия — но и ее было немного. Потому на земле, даже с учетом казаков — людей не хватало, каждый был на счету.

614

То есть запасных. Заводная лошадь — лошадь, используемая, когда первая устанет, или для перевозки поклажи

615

Чудеса не чудеса… Но с таким сталкивались американцы в боях Второй мировой и потом во Вьетнаме и было это не раз и не два. Нельзя это объяснить усталостью или чем-либо иным — потому что и дружественные САСШ южные вьетнамцы умели это делать. Очень древняя и до сих пор секретная техника.

616

фард айн — личный долг в исламе, что-то что правоверный обязан делать, не оглядываясь на других

617

Увы, может. В нашем мире после исламской революции 1979 года в Иране началась ирано-иранская война. Со стороны Ирана в ней участвовали отряды пацанов — добровольцев, которые бросались на минные поля и разминировали их собой. Восьмилетняя война обескровила Иран, выбила фанатиков — и отодвинула идею об экспорте исламской революции.

618

Гласные — так раньше назывались заседатели

619

Так называется в Британии главнокомандующий военно-морскими силами

620

на этой улице в Вене располагался австро-венгерский МИД

621

бедуинский платок, длинная полоса ткани, из нее одновременно делают чалму и заматывают нижнюю часть лица, чтобы не дышать пылью и песком. Входит в стандартную экипировку SAS

622

Покаяние, аят 18

623

На самом деле в Иране провинции называются останами

624

военно-врачебная комиссия

625

видимо, так называется мощный, с мощностью как у хорошего сервера компьютер для обработки изображений

626

ЗПУ — зенитно-пушечная установка

627

РЭБ — самолет радиоэлектронной борьбы

628

Белый дворец — царский дворцовый комплекс в Константинополе

629

Прим автора — это не выдумки. Хамское отношение к тем, кто тебе служит, появилось лишь в советские времена

630

И это не выдумки. Последний Император Николай II помнил по именам всех офицеров Гвардии

631

Библия — карта предполетного контроля

632

Объективка — данные объективного контроля, то есть данные т. н. «черного ящика». Все переговоры экипажа в кабине записываются

633

DARPA — агентство передовых военных разработок. Но многие изобретения, которым DARPA дало путевку в жизнь, нашли себя и на гражданке. К таким изобретениям относится например Интернет.

634

Гилли — мохнатый маскировочный костюм для снайпера

635

Четыреххвостка — прямые, равные, тайные выборы. Этот термин родился после попытки переворота 1905 года и среди «демократически настроенных» подданных его Величества считался чуть ли не панацеей от всех болезней общества. Но мы то с вами, живущие в реальном мире, знаем, что это не так.

636

Обстановка в Речи Посполитой до ее раздела характеризовалась демократией, граничащей с анархией. В Польше было огромное привилегированное сословье — шляхта, составлявшее до 10 % населения (для справки — в России 3–4 %, в королевской Франции 1,5–2 %). Большое количество шляхты и малое количество приходящегося на каждого шляхтича представителей податных сословий приводили к нищете — как казны, так и большинства шляхтичей. В компенсацию этого каждый шляхтич имел — и гордо практиковал! — немыслимые для монархических стран политические права. Так, например, для роспуска Сейма — шляхетского парламента — требовался всего один голос. «Не желаю!» — и парламент распущен.

637

В этом мире в полках ПВО структура предусматривала комплексную защиту неба от возможной угрозы — поэтому в составе полка были и РЛС и дивизионы ЗРК и самолеты-перехватчики ПВО. Поэтому, к комполка и офицерам боевой части управления предъявлялись особые требования — они должны были умело дирижировать действиями и дивизионов ЗРК и истребительных частей.

638

АБД — аппаратура боевого документирования

639

Ллойд — известный лондонский морской страховщик, по сути, по его ставкам определяется рыночная ставка на стоимость и фрахт. Удивительно — но эта фирма почти каждый год закрывает с убытком, и все-таки работает. От налогов, что ли уклоняются…

640

В этом мире нефтью не торговали, а перерабатывали, поэтому базовым товаром был бензин, а не нефть

641

В нашем мире на каждом из этих островов — аэродром и военные гарнизоны. Персидский залив предельно милитаризован.

642

морское выражение. Означает — шляются без дела или с непонятными целями в пределах прямой видимости

643

дыхательное устройство замкнутого цикла

644

литораль — прибрежные воды

645

ПДМ — противодиверсионных мероприятий.

646

Громовержцы заказывались с различными вариантами вооружения, на некоторых, например, стояла 57 миллиметровая автоматическая пушка, на некоторых оставались 23-мм шестистволки. Пушки калибра 30 мм применялись разные: шестистволка со штурмовика, двустволка с охлаждением специальной жидкостью с вертолетов и одностволка от боевой машины пехоты под очень мощный патрон.

647

Следовало бы то же сделать и в нашем мире. Если тщательно проанализировать ход обоих Чеченских кампаний, а особенно и Афганской, посмотреть во что нам обошлись самолето и вертолетовылеты с точки зрения финансовой (расход топлива, моторесурса, вооружения) и потерь личного состава и сравнить это с парящим на высоте нескольких километров тяжелым самолетом, которого не достанешь ни из ДШК ни из ЗУ, возможно и с ПЗРК не достанешь, который может поддерживать пехоту часами, и который наносит удары не дорогим высокоточным оружием, а простыми артиллерийскими снарядами почти что прямой наводкой…

648

ДШК в этом мире выпускался под четыре калибра — 12,7 Браунинг, 12,7 русский, 14,5 русский и 15 богемский. Связано это было с тем, что русский флот до конца 70-х применял оружие под 12,7 Браунинг, 15 мм шел на экспорт. В нашем мире был вариант ДШК под 14,5*114, на вооружение не принят.

649

Спасибо (узбек.)

650

Силачи (узбек.)

651

В Аксае, под Ростовом-на-Дону в начале века построили завод по производству североамериканских автомобилей и сельхозмашин. В этой реальности он превратился в одного из крупнейших автопроизводителей России, выпуская автомобили Додж, Интернэшнл и Плимут, причем некоторые не имели аналогов в САСШ.

652

учитывая двойную, а то и тройную выслугу лет в спецназе можно было стать пенсионером уже в тридцать. Сорок пять — предельная выслуга, после нее служить на боевых должностях уже нельзя.

653

Проход между рядами кроватей, где производится построение — называется палуба

654

АБ-96 — автомат Барышева, принят на вооружение в 1996 году, с подпольным гранатометом ГП-30.

655

Смех смехом, как говорится… Тактический симулятор ArmA разработан на базе боевого программируемого симулятора для армии САСШ. И игра на компьютере вовсе не потерянное время для солдата и тем более для командира — она позволяет до автоматизма затвердить навыки правильных действий в тех или иных ситуациях, при этом не тратя почти никаких денег на обучение. Она позволяет отработать коллективные действия прежде, чем выходить на полигон, она помогает установить типичные ошибки младшего командира и показать их последствия, пока только в виртуальной реальности.

656

Приказ «пленных не брать» был противозаконен, ведь сейчас двадцать первый век, а не пятнадцатый. Но чтобы что-то сказать — не обязательно говорить это в лоб, не так ли?

657

командир отделения

658

в армии РИ численность отделения — двенадцать человек, это более удобно

659

профессиональное звено в армии РИ — младший фельдфебель, фельдфебель, старший фельдфебель и главный фельдфебель.

660

Реактивный снаряд

661

В нашем мире существовал в опытных образцах. Ручной пулемет Калашникова с питанием лентой

662

В нашей реальности такого самолета у русской армии нет, он есть только у американской. Планы его сделать были, в качестве борта предлагался Ан-70, потом Ту-330, но на этом дело встало.

663

МТО моторно-трансмиссионное отделение

664

Батальон аэродромного обслуживания

665

Молоко в арабских странах — величайшая ценность, не в последнюю очередь русские привлекли арабов именно тем, что при них стало больше молока на территориях. Пусть сухого в основном, тогда упаковки антисептической не было — но все же. В шариате существует даже отдельное ду'а, когда ты выходишь из за стола, где было молоко: «Аллахумма, барик ля-на фи-хи ва зид-на мин-ху!». О Аллах, сделай его благословенным для нас и добавь нам этого!

666

Мины ПВМ — существуют и в нашем мире. Выбрасывают в приближающийся вертолет ударное ядро из раскаленного до состояния жидкости металла и сбивают его. Очень опасная вещь, есть только в нашей стране.

667

В странах ислама почти нет собак — укушенный собакой не попадает в рай.

668

в нашем мире существует, но разработана Северной Кореей. Страшная вещь — блок из шести вращающихся стволов, питается снарядами от 2А42

669

В армии обычно подполковника в разговорах называют полковником. Эта традиция есть и в нашем мире

670

Электромагнитный импульс, один из поражающих факторов ядерного взрыва

671

В РИ мусульман было больше, чем православных, разрыв этот понемногу — но увеличивался.

672

Обращение «-хаджи» свидетельствует о том, что этот человек совершил хадж в Мекку.

673

Запрет, высказанный авторитетным религиозным деятелем и обоснованный толкованием норм шариата.

674

Подобная поговорка и в самом деле существует.

675

Гулат — экстремисты, ед. число — гули.

676

Лекционный фонд — совокупность лекций на факультете, преподаватели берегут его как зеницу ока. Иногда его надо обновлять в соответствии с новыми веяниями в науке.

677

С полным правом. История римских цезарей не обрывается на, собственно Риме, и претензии германских варваров на наследство Рима мало обоснованы. Рим уже в виде Византии просуществовал гораздо дольше, чем изначальный Рим и после взятия Константинополя титул «Цезарь Рима» получил султан и активно использовал его при обосновании своих прав на европейские земли. После взятия Константинополя, титул Римского Цезаря стал носить русский Император — а это был очень опасный титул, потому что в свое время многие знатные дворы Европы принесли вассальную присягу римскому Цезарю.

678

Кибла — отметка, указывающая направление на Мекку.

679

Благословения.

680

С именем Аллаха, я уповаю на Аллаха, нет мощи и силы ни у кого, кроме Аллаха. О Аллах, поистине, я прибегаю к Тебе от того, чтобы сбиться с пути или быть сбитым с него, от того, чтобы допустить ошибку самому, и от того, чтобы меня заставили ошибиться, от того, чтобы поступать несправедливо, и от того, чтобы со мной поступали несправедливо, от того, чтобы быть невежественным, и от того, чтобы меня держали в невежестве. Читается при выходе из дома, так же можно прочитать при начале какого-либо дела.

681

Раб Аллаха.

682

Аль ибадат — поклонение. Всеобъемлющее понятие, означающее жизнь по шариату, совершение должного и воздержание от запрещенного.

683

Газават — джихад меча, в данном случае подразумевается вооруженный мятеж, бандитизм и терроризм. Нигде, кроме как в ваххабитских книжках не написано, что лучшим из ибадатов является газават.

684

Сахих ибн Хаббан, ч. 9, стр. 483, № 4176.

685

Уверовал я в Аллаха и в посланников Его.

686

От фр. en plein air — «на открытом воздухе». В данном контексте — уик-энд на открытом воздухе с прекрасной дамой, в кругах оных это так называлось.

687

Бисми Ллахи — во имя Аллаха.

688

Ля иляхи илля Ллаху, инна ли-ль-маути ля-сакяратин. — Нет Бога кроме Аллаха, воистину смерти предшествуют беды.

Заупокойная молитва.

689

Желтый кек — урановая руда.

690

Александр Третий любил повторять — доносчику первый кнут.

691

Экстрадиции — то есть трансграничной выдаче преступников.

692

Я люблю тебя. Стой, стрелять буду.

693

После разгрома Франции часть французов уехала в Алжир, часть — в Аргентину. В нашем мире по тем же самым причинам в Аргентине распространен немецкий.

694

Военные — убийцы.

695

Девушки.

696

Люди с зелеными лицами, парашютисты и спецназ. В нашем мире в 1988 предприняли попытку государственного переворота, возглавляемую полковником Мохаммедом Али Сейнелдином, которую так и назвали — мятеж людей с зелеными лицами. В этом мире попытка была поддержана североамериканцами и удалась, в Аргентине установилась террористическая диктатура наподобие чилийской.

697

Была и в этом мире — и закончилась крайне тяжело, британцы потеряли два авианосца и линкор, удары наносились и по самой Аргентине. Все дело было в том, что Аргентину тайно поддерживали САСШ, чтобы выгнать британцев отсюда. Закончилось перемирием под гарантии Антикоммунистического союза.

698

Школа Америк — существует и в нашем мире. Находится в Форт Беннинг в штате Джорджия, там учат пытать, убивать, подавлять партизанское движение. Немало диктаторов Латинской Америки прошли через эту школу.

699

Дорога через оба континента — в этом мире она поддерживается в куда лучшем состоянии, чем в нашем.

700

В нашем мире известно как «Сальвадорский тет».

701

Machismo — специфическая латиноамериканская культура мужчин, macho. Нечто вроде кодекса чести, никем не прописанного. Верность, честь, непреклонность, жестокость.

702

Филин (исп.)

703

Существует и в нашем мире. Высокоорганизованное бандформирование, настолько серьезное, что свершает нападения на целые города — от нескольких сотен до нескольких тысяч человек с автоматическим оружием, на бронемашинах врываются в небольшой город, убивают полицейских и грабят всех, кого можно ограбить в городе. В любом крупном городе Бразилии есть районы, не контролируемые властями вообще, любая попытка полицейских действовать там оканчивается многодневными уличными боями.

704

В этом мире СРС сидело в казармах ВМФ примерно до восьмидесятых. Но потом переехали.

705

Был и в нашем мире, но серийно не выпускался.

706

Освободительной войны.

707

Стеганография — метод шифрования, при котором зашифрованное сообщение выглядит как картина или рисунок.

708

Правило это универсальное. Осмелюсь предположить, что сейчас в нашем мире американская армия — 2010 слабее и намного, чем американская армия — 1980. Потому что у армии восьмидесятого года был противником Советский союз, а у современной — бывшие пастухи. И уровень технической оснащенности тут ни при чем, все техническое оснащение не позволяет победить в Афганистане.

709

ВВС — ведущая новостная телекомпания, как в нашем мире, так и в том. В том мире в Российской Империи транслировать ВВС по телевидению было запрещено, хотя в интернете передачи можно было смотреть без ограничений. Кому надо — тот смотрел…

710

Автор приводит реальный документ — ответ шейха Ясира Бурхами относительно допустимости террористических актов на примере терактов в московском метро 2010 года. Из ответа (приведен не полностью, дальше там рассуждения о сохранении мусульман и о том, что можно отказываться от совершенных ошибок, но не отказываться от джихада в целом) явно видно, что исламские экстремисты готовы убивать всех, в том числе женщин и детей и считают это оправданным. В таком случае автор, руководствуясь принципом справедливого возмездия также считает возможным и оправданным нанесение ударов по исламским экстремистам, даже если они прячутся… к примеру в госпитале, как в Газе. Риск уничтожения мирных жителей в данном случае несущественен. Кровь — за кровь, смерть — за смерть.

711

Доллар в этом мире не так девальвирован как в нашем, поэтому такое жалование — приличная сумма.

712

Фелония — юридический термин. Преступление, за которое полагается лишение свободы на срок от одного года. До года — считается правонарушением (misdiminor). У нас срок наказание за правонарушение ограничен 15 сутками.

713

На этот момент исполнял роль конституционного суда.

714

Субурб — пригородный район с домами на одного-двух хозяев.

715

И там и там находятся базы амфибийных сил САСШ, где базируются отряды SEAL — боевые пловцы.

716

Альфа-самец — термин из психологии, вожак стаи

717

Дословно — дошло, сукин сын?

718

Прим. автора — такой закон существует и в нашем мире, и на основании его предъявляются обвинения. То есть — если вы агент иностранной державы и въехали в САСШ — вам уже может быть предъявлено уголовное обвинение, даже если вы еще ничего не совершили.

719

Лихорадка доткомов — была и в нашем мире на рубеже тысячелетий. В конце девяностых на биржу полезли тучи высокотехнологичных компаний, связанных прежде всего с интернетом. Спекулянты начали раскручивать брэнд «новая экономика», а люди стали вкладывать деньги, даже не замечая того факта, что биржевая стоимость некоторых компаний равна их столетней прибыли. Потом все это рухнуло, а индекс высокотехнологичных компаний NASDAQ за год упал в цене в пять раз. В том мире в России эта биржевая лихорадка тоже была отмечена, но в гораздо меньших масштабах чем в САСШ, в связи с ограничениями на дробление контрольного пакета акций предприятия.

720

Близнецы — здания ВТЦ.

721

Это так. Концепцию агрессивного панисламизма первым предложил в своих работах Уилфред Блант, один из руководителей британской разведки в 70-е годы 19 века. Британская разведка же, в лице ее агента Арминиуса Вамбери, втершегося в доверие к турецким султанам придумала концепцию «пантюркизма». Впоследствии Вамбери пробрался на Кавказ, к тому времени уже наш и пытался создать там мюридисские группировки.

722

Скэллер — прибор, «срезающий» диапазон звуков, соответствующих человеческой речи. Один из приборов, применяемых в разведке.

723

Прибор, генерирующий помехи, т. н. белый шум.

724

Сейчас, когда Великобритания сократилась до размера метрополии, мало кто помнит, насколько сложные отношения были у Британии и САСШ в тридцатые. САСШ для того, чтобы уверенно выйти из кризиса, нужны были рынки сбыта товаров, но рынки были под прямым контролем Британии, поскольку это были ее либо союзники, либо вассалы. Отношения были настолько негативными, что дело запросто могло дойти до войны. И потом, когда рушилась колониальная система — США ничего не сделали для того, чтобы предотвратить это, потому что это им было выгодно в исторической перспективе.

725

Дежурное блюдо.

726

Напомню, что Франция находится на территории нынешнего Алжира.

727

Желтый кек — исходный, природный уран, в афганском желтом кеке содержится чрезвычайно большое количество урана-235. Таблетки окиси-закиси урана — стандартный биржевой товар, топливо для ядерных реакторов.

728

В Коране также ничего не сказано про автомат Калашникова, пулемет ДШК и взрывчатку. Но моджахедов это не сильно беспокоит.

729

Единобожия. Кстати, оцените уровень подготовки войск специального назначения. Офицеры на южном операционном направлении свободно знали как минимум арабский, а многие фарси и бедуинские диалекты, могли совершать намаз, помнили наизусть многое из Корана и могли вести богословские споры.

730

Национализму.

731

Муслим 3/1479.

732

Шарху сахихи Муслим 12/241.

733

Субулю-Ссалям 3/506.

734

Коран (3:103).

735

Да помилует тебя Аллах.

736

Примерно соответствует ПП Клин, но здесь рукоятка управления огнем перенесена вперед, и получилось что-то типа Узи. Глушитель постоянный, он делает п/п хорошо сбалансированным. В нашем мире это Кедр-4.

737

Золушки — название легких скорострельных зенитных орудие и в нашем мире. В войсках их любят — потому что они прекрасно работают по наземным целям.

738

Рокадная дорога — дорога, идущая параллельно линии фронта.

739

В этом мире, на радость байкерам, выпуск Индианов не прерывался.

740

Закон RICO — закон о коррумпированных и находящихся под рэкетирским влиянием организациях, позволяет закрывать такие организации и конфисковывать их имущество. В САСШ этот закон активно используется и в нашем мире, благодаря ему в САСШ удалось победить мафию — но если такой закон принять в нашей России — начнется криминальный передел собственности.

741

Обычное для Великобритании название 1МВ.

742

Бухари, Муслим 3283, Ахмад 16471 и др.

743

Перевранная фраза из Корана.

744

Машинка для уничтожения бумаг.

745

«Во имя Аллаха» — это надо произнести, если режешь животное чтобы употребить его в пищу, иначе пища не будет разрешенной (халяль).

746

То есть небьющееся.

747

President Of The United States, POTUS.

748

Понятие «инвалид» в начале века обозначало не тех, кто получил инвалидность в ходе боевых действий, а вообще всех участников боевых действий, даже не раненых — все они назывались инвалидами. То есть и князь Воронцов и например наследник престола Николай — считались инвалидами. Русский Инвалид — такое издание действительно существовало, по тематике оно было примерено как журнал «Братишка» в нашем мире.

749

АмТрак — оператор североамериканской железнодорожной сети, аналог РЖД в нашем мире.

750

Красная шея, синоним нашего «работяга».

751

Бэр — единица измерения накопленной в организме дозы радиации. Несколько сотен бэр — верная смерть, причем не из лучших.

752

(85:1–11).

753

(5:51).

754

Однобожие, то есть поклонение одному лишь Аллаху.

755

Upper — термин американских стрелков. Американские карабины серии М16/М4 при разборке делятся на две части, причем эти части взаимозаменяемы. Upper — это ствольная коробка винтовки с цевьем, стволом и прицелом. Она заменяется в сборе и поэтому пристрелка не сбивается.

756

Киллхаус, дом убийств. Применяется для подготовки спецназа, дом, где бетонные стены и легкие перегородки, чтобы, переставляя их, изменять обстановку. В киллхаусе отрабатывается ближний бой.

757

Название ада в исламе.

758

Это из реального документа.

759

Могендовид — шестиконечная звезда, символ евреев.

760

Поцелуй меня в ж… (иврит).

761

Командир саперной гаубицы находился в бронекорпусе, а не под броней, под броней был мехвод, заряжающий и еще один пулеметчик. Все дело в том, что из бронекороба куда лучше видно обстановку.

762

Танковое переговорное устройство.

763

Теперь сравните с Грозным 94-го. Бронеколонны вошли в город, видимость из-под брони — ноль. Потом с верхних этажей ударили сотни гранатометов и всю технику пожгли. Представьте, если бы вместо танков были вот такие вот штурмовые саперные гаубицы, с четырьмя — пятью пулеметами на каждой.

764

Наземный вариант вертолетного Минигана.

765

Отработанное ядерное топливо.

766

Типы мишеней.

767

MASADA или Remington ACR (Ремингтон занимался выпуском этой автоматической винтовки), принятая на вооружении армии САСШ. В этом мире это произошло куда быстрее, чем в нашем.

768

Теперь понятно, почему в Российской Империи редкостью были вооруженные мятежи, несмотря на огромный контингент мусульман и постоянно засылаемые из-за рубежа диверсионные и террористические группы?

769

В нашем мире вертолет огневой поддержки создали не американцы, как считается — а французы в алжирскую кампанию. Вообще, тем, кто интересуется историей войн — советую изучить эту кампанию, в ней впервые получилось все то, что сейчас есть в Ираке, Афганистане, Сомали, Палестине и других местах.

770

В этом мире получили жизнь те устройства, которые не нашли места в нашем. Германский Флюгфауст и русский Колос — несколько неуправляемых ракет, выстреливаемых с плеча залпом, отлично действовали против зависших вертолетов при стрельбе из засад. Североамериканцы использовали для этого винтовку калибра 12,7 стреляющую с плеча.

771

У этого устройства есть реальный прототип: подобный вертолет был создан авиаторами — энтузиастами в Афганистане в 1988 году. В одном из вариантов в нем было установлено четыре (!!!) многоствольных ГШГ. Этот вертолет уже был испытан, один раз оператор шквальным огнем сбил подлетавший Стингер! Но государству подобные машины были уже не нужны.

772

По меркам современного антитеррора план выглядит достаточно диким, но в этом мире другие правила. В свое время террористы попытались захватывать заложников, чтобы прорываться к русским частям, прикрываясь ими. В этом случае инструкция предписывала открывать огонь, жизнь заложников не имела ценности. Многое зависело от совести офицеров и солдат, направо-налево не валили, старались все же сохранить жизнь заложника — но террористы знали, что заложниками особо не прикроешься. Потому и захватывать их — перестали.

773

Чтобы легче было представить — это тот же MRAP. Шасси гражданского тяжелого грузовика, кузов с V-образным днищем. Как можно больше брони — вот и весь рецепт. Получается кстати он не дороже БТР, потому что шасси гражданское, плавать не надо. Но в нашем мире русской армии и это не надо.

774

Никаба — мусульманское одеяние для женщин.

Content

Александр Маркьянов
Сожженные мосты

Часть 1.

30 мая 2002 года. Воздушное пространство над Персией

22 мая 2002 года. Академия Морского генерального штаба. Санкт-Петербург, Суворовский проспект

22 мая 2002 года. Санкт-Петербург, Большая морская. Императорский яхт-клуб

28 мая 2002 года. Царское село. Александровский дворец

22 мая 2002 года. Персия. Дорога на Исфахан

28 мая 2002 года. Санкт-Петербург. Здание Собственной, Его Императорского Величества канцелярии. Третий отдел

27 мая 2002 года. Персия, Тегеран. Голубой дворец

29 мая 2002 года. Виленский военный округ, сектор «Ченстохов». Пункт временной дислокации. Рейдовая группа пластунов Донского казачьего войска

30 мая 2002 года. Аэропорт Мехрабад. Тегеран, Персия

30 мая 2002 года. Варшава, Царство Польское. Гданьская набережная

30 мая 2002 года. Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

02 июня 2002 года. Персия. Зеленая зона

02 июня 2002 года. Австро-Венгрия, Вена. Международный аэропорт Швехат

02 июня 2002 года. Междуречье, город Багдад. Район аль-Кадимия

03 июня 2002 года. Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

03 июня 2002 года. Персия. Голубой дворец

03 июня 2002 года. Варшава, Царство Польское. Штаб Виленского военного округа

04 июня 2002 года. Тегеран

Тот же день. Персидский залив

04 июня 2002 года. Международный аэропорт. Багдад

Тот же день. Дворец генерал-губернатора

Тот же день. Штаб казачьей бригады. Уровень «минус два»

04 июня 2002 года. Шук-аль-Джабар. Оружейный магазин

05 июня 2002 года. Месопотамия, Багдад. Аль-джазира

05 июня 2002 года. Виленский военный округ, сектор «Ченстохов». Дорога

05 июля 2002 года. Междуречье, Багдад. Отель Гарун аль-Рашид

06 июля 2002 года. Междуречье, Багдад. Река Тигр

06 июня 2002 года. Царское село

Картинки из прошлого. Весна 2002 года. Вашингтон, округ Колумбия. Международный аэропорт Даллес

08 июня 2002 года. Тегеран

Картинки из прошлого. Весна 2002 года. Арлингтон, округ Колумбия. Вашингтонский гольф-клуб

08 июня 2002 года. Виленский военный округ, сектор «Ченстохов». ПВД

Часть 2.

09 июня 2002 года. Окрестности Варшавы, Царство Польское. Константиновский дворец

09 июня 2002 года. Вашингтон, округ Колумбия

Картинки из прошлого Лето 2000 года Герат, Афганистан

10 июня 2002 года Тегеран

Тот же день Район Месгар-Абад, Тегеран ППД гвардейского танкового полка

Тот же день Район Маадар, Тегеран

10 июня 2002 года Северная Индия, Равалпинди База Королевских ВВС Чахлала

11 июня 2002 года Пограничная зона, граница Канады и САСШ

11 июня 2002 года Царство Польское, Варшава Летающая тарелка

11 июня 2002 года Вашингтон, округ Колумбия

12 июня 2002 года Оперативное совещание Межведомственного антитеррористического комитета Зона ответственности «Большой Багдад» Где-то в Багдаде

Дневниковые записи 12 июня 2002 года Кабул

12 июня 2002 года Царство Польское, Варшава Здание штаба Виленского военного округа

12 июня 2002 года Пограничная зона, граница Канады и САСШ

13 июня 2002 года Виленский военный округ, тридцать километров от Варшавы Склады…

13 июня 2002 года Кабул, Афганистан Дворец Тадж-Бек

Дневниковые записи 14 июня 2002 года Баграм

14 июня 2002 года Герат, Афганистан

15 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов» Чета

Картинки из прошлого 18 мая 1936 года Белград, королевство Сербия Операция «Голубой Дунай»

Картинки из прошлого 16 мая 1937 г Австро-Венгрия, Вена Яурергассе 12 Посольство Великобритании

Картинки из прошлого 16 мая 1937 г Австро-Венгрия, Вена Нойебург, Бург-Ринг

Картинки из прошлого 24 мая 1936 года Порт Дубровник, Хорватия

15 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов» Чета Продолжение

16 июня 2002 года Герат, Афганистан

16 июня 2002 года Испытательный полигон ВВС РИ Где-то в Туркестане

База тяжелобомбардировочной авиации Прилуки, Российская Империя За четыре часа до этого

16 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов» Пункт временной дислокации

Дневниковые записи 17 июня 2002 года Афганистан

17 июня 2002 года Нью-Йорк

17 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов» Пограничная зона

За два дня до этого Лагерь объединенных сил Пожаревац, Великая Хорватия

Часть 3

17 июня 2002 года 1 Виленский военный округ, сектор «Ченстохов» Пограничная зона Чета

17 июня 2002 года Передовой лагерь Пограничная зона Австро-Венгрия

Пограничная зона. Виленский край

Передовой лагерь Пограничная зона. Австро-Венгрия

Утро следующего дня Лес

18 июня 2002 года Тегеран

18 июня 2002 года Персия, Тегеран Здание Министерства обороны

19 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов» Пограничная зона Дорога на Варшаву

Вечер 19 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов» Пункт временной дислокации

18 июня 2002 года Тегеран Ателье «У Иакова»

19 июня 2002 года Нью-Йорк, Федерал-плаза Управление ФБР офис по г. Нью-Йорк

Дневниковые записи 19 июня 2002 года Баграм

20 июня 2002 года Бруклин Нью-Йорк

21 июня 2002 года Афганистан, провинция Урузган

20 июня 2002 года Варшава, Набережная Здание штаба Виленского военного округа

20 июня 2002 года Персия, Захедан Остан Белуджистан

21 июня 2002 года Басра, район Субхайя

22 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов» Село

Ночь на 22 июня 2002 года Российская Империя, Одесса Набережная

24 июня 2002 года Варшава, Нова Прага Авеню Ягеллонов

22 июня 2002 года Окрестности Багдада

Вечер 26 июня 2002 года Пограничная зона, афгано-русская граница Операция «Литой свинец» Оперативное время минус сто восемь часов сорок одна минута

26 июня 2002 года Варшава, университет

27 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов»

27 июня 2002 года Афганистан, провинция Баглан, дорога Ханабад — Пули-Хумри Операция «Литой свинец» Оперативное время минус девяносто два часа десять минут

27 июня 2002 года Тегеран

29 июня 2002 года Афганистан, регион Горный Бадахшан Район г. Зебак

30 июня 2002 года Афганистан, город Джелалабад Операция «Литой свинец» Оперативное время минус двенадцать часов десять минут

30 июня 2002 года Афганистан, город Джелалабад. Рынок Операция «Литой свинец» Оперативное время минус двенадцать часов тридцать одна минута

Часть 4

28 июня 2002 года Екатеринбург на Карахчае

30 июня 2002 года Варшава, штаб Виленского военного округа

Вечер 30 июня 2002 года Афганистан, город Джелалабад. Рынок. Операция «Литой свинец» Оперативное время минус девять часов пятьдесят минут

Ночь на 01 июля 2002 года Испытательный полигон ВВС РИ. Где-то в Туркестане. Операция «Литой свинец» Оперативное время минус три часа пятьдесят одна минута

27 июня 2002 года Виленский военный округ, сектор «Ченстохов». Пограничная зона

30 июня 2002 года Виленский край, Варшава. Здание штаба Виленского военного округа

30 июня 2002 года Афганистан, город Джелалабад. Операция «Литой свинец» Оперативное время минус восемь часов сорок три минуты

29 июня 2002 года Хемниц, Австро-Венгрия. Стоянка дальнобойщиков

30 июня 2002 года Виленский край, Варшава. Летающая тарелка

01 июля 2002 года Где-то в Туркестане. Операция «Литой свинец» Оперативное время минус ноль часов пятьдесят минут

Афганистан, Баграм. Операция «Литой свинец» Оперативное время минус девять часов восемь минут

01 июля 2002 года Афганистан, Кабул. Операция «Литой свинец» Оперативное время ноль часов двадцать пять минут

30 июня 2002 года Кипр, база ВВС Акротири. Леди Дракон

Афганистан, Джелалабад. Акмаль-Сарай. Операция «Литой свинец» Оперативное время ноль часов девять минут

Пакистан, севернее Пешавара. Лагерь муджахеддинов Охри. Операция «Литой свинец» Оперативное время ноль часов сорок одна минута

Утро 30 июня 2002 года Мохач, юго-восточнее озера Балатон, Австро-Венгрия. Стоянка дальнобойщиков

01 июля 2002 года Афганистан, Баграм. Операция «Литой свинец» Оперативное время ноль часов пятьдесят девять минут

01 июля 2002 года Над Афганистаном. Леди Дракон

01 июля 2002 года Афганистан, провинция Нангархар. Эксфильтрация

02 июля 2002 года Персия. Бендер-Аббас. Белый дворец

03 июля 2002 года Варшава, царство Польское. Следственный изолятор

01 июля 2002 года Афганистан, Пандшерская долина. Аль-Хиджра

Часть 5

03 июля 2002 года Варшава, царство Польское. Старо Място

04 июля 2002 года Рим, Итальянское королевство. Аэропорт Фьюмиччино

Ночь на 03 июля 2002 года Великая Хорватия Пожаревац

07 июля 2002 года Великая Хорватия Окрестности Пожареваца

09 июля 2002 года Афганистан, Кабул Дворец Тадж-Бек

09 июля 2002 года Станица Вешенская, Область войска Донского Железнодорожный вокзал

11 июля 2002 года Украина Пункт временной дислокации

13 июля 2002 года Пограничная зона, оперативная группа 1-46 Операция «Тайфун»

13 июля 2002 года Предместья Варшавы

14 июля 2002 года Брест, Российская Империя

14 июля 2002 года Константинополь

14 июля 2002 года Виленский округ, сектор Ченстохов

Ночь на 15 июля 2002 года Виленский округ город Ченстохов Резиденция польского правительства

Ночь на 15 июля 2002 года Средиземное море Буровое судно «Леди залива» Hotel Company 26 MEU USMC

Ночь на 15 июля 2002 года по европейскому времени САСШ, штат Невада AFB Krich USAF 432d company

29 июля 2002 года Площадь, Парад по случаю Белой Революции Шах Мат…

15 июля 2002 года Виленский округ сектор Ченстохов

Часть 6

29 июля 2002 года Тегеран. Посольство Российской Империи

29 июля 2002 года Тегеран. Площадь

29 июля 2002 года Тегеран. Арсенал

29 июля 2002 года, вечер Тегеран. Площадь

30 июля 2002 года Багдад

31 июля 2002 года Тегеран. Посольство Российской Империи

28 июля 2002 года Виленский округ, сектор Ченстохов. Седьмая тяжелая бригада Казаки…

01 августа 2002 года Тегеран

01 августа 2002 года Исламский халифат, Тегеран. Здание бывшего посольства Российской Империи

02 августа 2002 года Санкт-Петербург

03 августа 2002 года Военный аэродром. Десять километров восточнее Варшавы

05 августа 2002 года Персидский залив, Персия. Оперативное соединение «Флотилия 17»

06 августа 2002 года Бухарское ханство. Авторынок

06 августа 2002 года Аравийский полуостров. База Хасаб. Десантная группа

Ночь на 07 августа 2002 года Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас

07 августа 2002 года Пустыня Дашт-и-Кевир. Севернее Джандата

Ночь на 07 августа 2002 года Персидский залив. Десантный корабль «Адмирал Александр Колчак». Штаб «Флотилии 17»

Утро 07 августа 2002 года. День второй Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас

День 07 августа 2002 года. День второй Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас. Дворец

День 07 августа 2002 года. День второй Персидский залив. Эскадра — 17

Часть 7

11 августа 2002 года Российская Империя, Казань Казанский Кремль

11 августа 2002 года Российская Империя, Санкт-Петербург Суворовский проспект Академия генерального штаба

16 августа 2002 года Константинополь Аэропорт им. ЕИВ Александра Пятого

18 августа 2002 года Западная Сибирь

18 августа 2002 года Санкт Петербург Третий отдел СЕИВК

Оперативное время одиннадцать часов сорок одна минута 19 августа 2002 года Где-то под Санкт Петербургом

22 августа 2002 года Буэнос-Айрес, Аргентина Посольство Российской Империи

23 августа 2002 года Сан-Сальвадор, Сальвадор Колония Алькататль

24 августа 2002 года Федерал-плаза Нью-Йорк АТОГ штаб-квартира

Тот же день Нью-Йорк, офис АТОГ

24 августа 2002 года Вашингтон, округ Колумбия 950 Пенсильвания-авеню, федеральное здание Офис генерального атторнея САСШ

28 августа 2002 года Пустыня Кевир Севернее Джандата

Аэропорт Варамин Вечер

27 августа 2002 года Вашингтон, округ Колумбия Мотель у окружной дороги

05 сентября 2002 года Округ Колумбия Частное кладбище

27 августа 2002 года Российская империя, Междуречье Восточнее города Аль-Кут

28 августа 2002 года Тегеран

Тот же день Екатеринбург-1000

Ночь на 28 августа 2002 года Екатеринбург — 1000 Штурм

18 ноября 2002 года Берлин, Тигартен — парк

Послесловие автора. Выбор Империи

Приложение

Примечания