Наталья Нестерова (Умеренкова Наталья Владимировна)

ВОСПИТАНИЕ МАЛЬЧИКОВ

ОТ АВТОРА

Моей семье

Родным — здравствующим и ушедшим

Тем, кто появится на свет и продолжит наш род

Самые популярные вопросы писателям: «Почему вы начали писать?» и «Откуда вы берете сюжеты?» Космонавтов или летчиков не спрашивают, почему они летают. И так ясно: с детства мечтали. С писателями то же самое: многолетний неукротимый зуд марать бумагу. Когда я говорю, что сюжеты придумываю, что фантазирование — самая интересная часть работы, мне, похоже, не очень верят. Хотя лукавлю я всего на один процент: девяносто девять процентов — моя выдумка, один процент, чуть-чуть, — подсказки из жизни. В свою очередь, в этом одном проценте громадная доля принадлежит подсказкам из жизни двух моих сыновей, чье детство — неистощимый источник моего вдохновения.

В жизни всякого человека есть свои «до» и «после». До написания романов я занималась воспитанием мальчиков. После того, как младший сын поступил в университет, всерьез занялась писательством. Когда в семье два журналиста, не хватает только писателя. Потому что журналисты большей частью пишут дома, ночью, на кухне, а самая благостная обстановка в семье, как известно, бывает, если работу не тащат домой. В этом отношении повезло металлургам и артиллеристам. С другой стороны, вот уже восемь лет я наслаждаюсь возможностью ходить на работу в комнатных тапочках — к письменному столу.

Когда мои дети были маленькими, я терзала друзей и знакомых рассказами о проделках своих сыновей. И однажды мой учитель от журналистики Юлий Васильевич Сафонов сказал: «Тебе надо писать книги про счастливых матерей и детей, про счастливые семьи». В ответ я помотала головой: «Про счастливых писать неинтересно, да и трудно. Когда нет драмы, страстей и противостояний — про что вести речь? Сюжет держится на конфликте, а в счастливой семье можно найти только самый скучный из конфликтов — хорошего с лучшим». Но спустя много лет я обнаружила, что единственные герои, мне интересные, — это добрые, простые, душевные люди. Не злодеи, не убийцы, не воры и прочие преступники, а люди с неизвращенным понятием о чести, долге и ответственности. Этих героев рождала моя авторская фантазия, но и в реальной жизни их — подавляющее большинство.

Взявшись за книгу про взросление сыновей, я не стремилась ответить на вопрос: «Как надо воспитывать мальчиков?», а только написала, как у меня получалось справляться с их трудными характерами.

ИКСЫ И ИГРЕКИ

О дочери я, кажется, начала мечтать, первый раз взяв в руки молочно-резинового пупса. Играла в куклы едва ли не до десятого класса. Потом мои любимицы долго покоились в пыльных коробках, пока не сгинули при очередном переезде. С годами мечта только крепла.

Когда у меня родилась внучка и я первый раз ее увидела — семидневную, черноволосенькую, с красным младенческим личиком, — спящую в коляске на лоджии в квартире родителей невестки…

Разрыдалась:

— Я мечтала о тебе пятьдесят лет!

За спиной раздался недоуменный шорох непроизносимых мыслей родных и близких. Пятьдесят лет — это слишком! Ей (мне) всего-то чуть за полтинник.

Именно так! Мне всю сознательную жизнь казалось: если удастся повторить мое общение с мамой, пред которым меркнут любые высокие слова, с которым не могут сравниться никакие дружбы, — жизнь моя пойдет правильно, состоится.

Не вышло.

Родился первый сын. Ладно, мужу приятно. Мужчины почему-то до сих пор пребывают в средневековом стремлении иметь наследника. Хотя не короли и не магнаты. На самом деле, грезят о преемнике. В высоком смысле — ученике, преемнике идей и теорий. Родные дети, как правило, преемниками не становятся. На них столько времени убьешь, пока научишь утром и вечером зубы чистить, домашние задания исправлять, что уж не до теорий.

В период второй беременности уже появилось ультразвуковое исследование.

Водит доктор по моему большому животу приборчиком и спрашивает:

— А вас не интересует: мальчик или девочка?

— Спасибо, я знаю.

— Как угодно.

Решил, видимо, что я из тех невежд, что определяют пол ребенка по форме живота. Но я руководствовалась совершенно другим. Во-первых, немного нагрешила, чтобы провидение обошлось со мной сурово. Во-вторых, уж сколько месяцев наблюдаю, как родня в застолье поднимает тосты за мою грядущую девочку:

— Теперь — за Тонечку!

И все дружно сдвигают рюмки, бабушки затыкаются, хотя принесли чай с домашними тортиками и были готовы решительно пресечь излишнее потребление спиртного. Но за Тонечку — это святое.

Выбранное имя — Тоня — в честь бабушки мужа, которая умерла незадолго до моего появления в их семье. Я столько добрых слов слышала о бабушке Тосе, что считала справедливым отдать дань её памяти. Да и нравилось обилие вариантов: Антонина, Тоня, Тося, Тонюля.

Тонюля практически жила в нашей семье. Когда меня тошнило по утрам, муж говорил: «Тоська чего-то несвежего поела». Старший сын, трехлетний Никита, постоянно тыкал в мой живот и спрашивал: «А что сейчас Тоня делает?» В зависимости от времени суток, Тоня призывала его убрать игрушки, или не размазывать кашу по тарелке, или отправляться спать без хныканья и капризов.

Из-за сложностей со здоровьем меня упекли в больницу за месяц до родов. В те времена общение с пациентками дородового отделения и роженицами было как с заключенными в тюрьме. Проще говоря, совершенно не было. Свидания отсутствовали, разрешалось обмениваться записками и видеть друг друга издали. Женщины прилипали к окну на пятом этаже, родные, задрав головы, стояли на земле. Летом спасали открытые форточки, зимой мучило отсутствие навыков общения глухонемых.

Никите тем холодным декабрем страшно надоело каждый день ездить с бабушкой или с папой к больнице, смутно видеть меня в окне пятого этажа.

Поэтому он вопил:

— Мама, выходи! Покажи Тонечку!

Как-то в нашу палату заглянула терпивица из соседней палаты. То есть — женщина на сносях, которая чувствует себя нормально, но анализы плохие, и врачи предпочли замуровать ее в госпитальных стенах.

Подошла к окну и протяжно, с тоской унылой, проговорила:

— Вот опять этот мальчик в черной шубке. Сейчас будет Тонечку просить.

И тут же звонкий Никитин голосок, долетев, ударил в стекла:

— Мама! Мама!

Подскочив к окну, я развела руки в стороны: никаких изменений.

— Где Тонечка? — орал Никита. — Сколько ждать? Чего она там сидит и не вырождается?

И вот, наконец, роды.

У меня еще зеленые круги перед глазами, дыхание как у тяжелоатлета, который без перерыва штанги рвал.

— Мальчик, — говорит акушерка.

— Ош-ош-баетесь, — возражаю, заикаясь.

— Смотри! — Ребеночку задирают ноги, показывая неопровержимое доказательство.

— Вс-вс-все равно! — упорствую я. — Де-де-девоч-ку хочу!

— А этого куда денем? — веселясь, спрашивает врач акушерку.

— Может, обратно затолкаем? — подхватывает акушерка. — Авось рассосется.

Потом они возятся со мной, с ребеночком и говорят о том, что на нас не угодить. Вот туркменка Зыба у них седьмую девочку рожает. Муж Зыбы сына хочет, а туркменка каждый год по девице выдает. Он ей ультимативно заявил: будешь рожать до мальчика, хоть два десятка. Двадцать погодков-девиц в малогабаритной квартире — это, конечно, впечатляет.

Был поздний вечер, акушерка откликнулась на просьбу позвонить ко мне домой и сообщить о новорожденном.

Дальнейшее я знаю в пересказах.

Муж положил трубку, забыв поблагодарить. Уставился тупо в стенку. Мама, тетя, двоюродная сестра, свекор, который у нас гостил, смотрели на него выжидательно. Муж молчал.

— Наташа родила? — потеряла терпение сестра.

— Да, — пробормотал муж.

— Она жива? — напряглась мама. — Да.

— А ребенок?

— Три восемьсот. Но мальчик.

— Опять? — ахнула сестра.

Некоторое время все переваривали информацию. Более всего их заботило мое душевное самочувствие: Наташа так мечтала о девочке. Словно ребенок — это новогодний подарок, выписанный по каталогу.

Паузу нарушил свекор, разумно спросивший:

— За внука и не выпьем?

Его поддержали. В смысле — поставили на стол резервную бутылку хорошего коньяка.

Наутро, физически пребывая в ослабленном состоянии, но морально — в клокочущем, я написала мужу злую записку. Я тебе не туркменка Зыба! Прекрасно знаю, что пол ребенка полностью зависит от мужчин! Они, конечно, не вольны управлять своими хромосомами. И все-таки пусть несут ответственность!

«Ты мне что обещал? — в частности, писала я. — Прежде чем обещать, сделал бы анализ! У тебя избыток игреков в хромосомах при трагическом недостатке иксов! Не то что у туркмена!»

Муж ответил, в частности: «Про туркмена не понял. Наш век — век специализации. Специализация — гарантия качества. Мы специализируемся на мальчиках».

Как в воду глядел.

Забегая вперед, скажу, что младшенький, Митя, с пеленок проявлял недюжинные интеллектуальные способности. Я сделала все возможное, чтобы затормозить его развитие, не превратить в вундеркинда, обеспечить счастливое детство. Но Митя все-таки перепрыгивал в школе через класс и в пятнадцать лет поступил на факультет вычислительной математики МГУ, который блестяще окончил.

Я крестилась:

— Господи, спасибо, что мальчик! Рост метр девяносто восемь, центнер веса, ум развитый, знания обширнейшие, чувство юмора убийственное. Будь он девочкой — никогда бы замуж не выдали. Кто бы взял?

С Никитой, старшим, та же картина. В девичьем обличье это была бы красотка-модель: длинноногая, с двумя образованиями — юридическим и экономическим, с успешной карьерой и большими претензиями. Она разбивала бы сердца, перешагивала через поклонников и в итоге вышла бы замуж за проходимца с хорошими актерскими способностями.

А у нас сложилось — счастливо! Мальчики выбрали девочек, в которых я души не чаю. Не совсем чтобы дочери, но периодически хочется выхватить их, оторвать, чтобы пожили с нами, забыли про всех, принадлежали бы только мне с мужем. Вставали бы утром, со сна с пухленькими щечками, брели на кухню, наливали чай, отхлебнув, оставляли, шли в ванную и сидели там по часу (что столько времени отмывать?). Выходили, я новый чай грела бы. Они не давились бы моими бутербродами и яичницами, а капризничали:

— Сколько раз повторять? Только обезжиренные сливки надо покупать.

— Если из сливок убрать жир, — ворчала бы я, — то это будут вовсе и не сливки, а молочное пойло.

Легко ворчать на дочь. Но свекрови ворчать на невестку — записать себя в зануды.

Потом они собирались бы на работу. И по дому растекался бы чудный запах: духов, косметики — и чего-то неуловимого, юного и прекрасного, будоражащего, хмельного и отчасти нервного, эмоционального, — что может источать только красивая молодая женщина.

Но до невесток еще требовалось дожить.

Когда Митю принесли домой, развернули, Никита посмотрел на брата и сказал, скривившись:

— Обещали Тонечку, а тут пельмень какой-то. Хотите, два дня в углу простою? Только поменяйте на Тонечку.

Его в пять глоток стали убеждать, что братик — даже лучше, чем сестричка.

На что Никита справедливо заметил:

— А зачем все время про Тонечку разговаривали?

КОРМЛЕНИЕ ПО НАУКЕ

Любая мать, вспоминая о периоде, когда весь мир концентрировался для нее в новорожденном дитятке, расскажет вам про дикие страхи, про страшные подозрения в недугах, про немоту отчаяния и про вопли о помощи. У меня через три месяца после рождения Никиты появились седые волосы. Мне было двадцать два года.

Никита орал, не переставая. Спал три-четыре часа, днем, естественно. Остальное время вопил. У нас не закрывались двери — приходили врачи, глубокомысленно ставили диагнозы один страшнее другого. Нас трижды клали в больницы и выписывали как не оправдавших диагнозы. Никита кричал и кричал, видя его корчи, я сходила с ума.

Женя, мой муж, обладает развитым чувством юмора, которое не только помогает шуткой погасить зарождающийся конфликт, но и оказывается незаменимым в эмоционально тяжелой ситуации. Ночь мы делили по три часа: сначала я качаю Никиту, потом Женя, потом мама, затем снова я. Но какой сон, когда ребенок вопит? И вот сижу я на постели, раскачиваясь от громадного желания поспать и от невозможности его осуществить. Женя ходит с ребенком по комнате, трясет его как неодушевленное полено. Никита плачет, ему хоть бы хны, привык к перегрузкам.

— Наташ, а может?.. — спрашивает Женя.

Подходит к косяку двери и показывает, будто с

размаху бьет головой ребенка об угол, роняет младенца на пол, смотрит радостно — замолк.

Это было настолько мастерски сыграно, настолько абсурдно, что я расхохоталась в голос, чувствуя, как тугая пружина перетянутых нервов отпускает. Многое забылось, но этот эпизод остался в памяти как маяк: иногда надо посмеяться, чтобы воскреснуть, даже благодаря черному юмору стряхнуть с себя путы тревог. Чтобы просто дышать. Потому что бездыханная мама ребенку не нужна.

Неуместный заливистый смех разбудил мою маму. Она выскочила из своей комнаты, хотя до дежурства ей оставался еще добрый час отдыха.

— Что тут происходит? Наточка, ты с ума сошла? Не вовремя, доченька. Почему ты смеешься? Ребенок-то плачет! Дайте мне его. Господи, веселятся! Если вы решили чокнуться, то, пожалуйста, подумайте о своем сыне. Иди ко мне, маленький! Иди ко мне, родненький! — Забирает у мужа туго спеленатого Никиту. — Ну, что ты плачешь, кровиночка? Бабушка тебе сейчас пустышечку даст.

Мы с Женей падаем на кровать: он — замертво, я — накрыв голову подушкой. Надо поспать, обязательно поспать, иначе сил для следующего дежурства не будет.

После врачей началось время знахарей, потому что Никита наорал себе грыжи.

Кроме меня и младенца, все были членами КПСС: муж, две бабушки, дедушка. Знахарей и колдунов поставляла моя свекровь. Остальные партийцы делали вид, что не замечают мракобесия. К тому времени я вызубрила учебник по педиатрии, огорошить меня плохими анализами было сложно, имелись описанные исключения из правил. И я прекрасно знала, что грыжи поддаются заговорам по простой причине: сами по себе зарастают в девяносто процентах случаев. Так что: заговаривай не заговаривай, успех практически обеспечен. Но оставалась иррациональная надежда (сродни вере в гороскопы или предсказаниям судьбы по линиям ладони), что очередной дедок или старушка помогут избежать операции. Тогда, кстати, корпулентные женщины-экстрасенсы с вычурными именами не забивали газеты предложением своих услуг, потомственные колдуны не предлагали излечить все и сразу, приворожить, отворожить и самое смешное — отрубить энергетический хвост. В то время ставка делалась на деревенских знахарей преклонного возраста, слава о которых передавалась из уст в уста.

Среди заговорщиков грыж типусы попадались презабавные. Помню дедка, который, после невнятного бормотания над Никитой-младенцем, пил чай и откровенничал:

— Женщина со мной живет. У нее рожа.

— Некрасивая? — уточняю.

— Рожа не на лице, а на ноге. Заболевание такое. Терпение у Дуси от моего характера кончится, она и уйдет, дверью хлопнет, а рожа тут как тут. Вспыхивает, нога язвами покрывается и боли отчаянные.

Про боли он говорит с изуверским удовольствием и хвастается:

— Только я заговорить могу!

Еще была старушка, которая потребовала для обряда заговора грыжи яйцо, которое курица снесла не позднее, чем два часа назад. Мы тогда жили в Ленинграде, в коммуналке (зато третий дом от Зимнего по Адмиралтейской набережной). Где, скажите, найти свежеснесенное яйцо? Но моя свекровь нашла. Если внукам что-то требуется у ядра земли, бабушка Алиса докопается до ядра.

Заговоры не помогли, операцию пришлось-таки делать, в девяносто процентов мы не попали.

В причине круглосуточного Никитиного крика мне признаться стыдно. Ситуация, когда науке веришь больше, чем здравому смыслу. Тогда была популярна теория одного академика от педиатрии, что все проблемы детей — в перекармливании. Районные и прочие доктора твердили: сто тридцать граммов еды за кормление! И ни каплей больше! Мы верили…

Сложность заключалась еще и в том, что у меня было мало молока. Не просто мало, а ничтожно. Редко завидую людям, чаще — радуюсь за них. Но к матерям, которые могли накормить собой, своим молоком, испытывала настоящую биологическую зависть. И пыталась исправить врожденные дефекты. Что со мной только ни делали! Массировали руками и ультразвуком, заставляли литрами пить жидкости, кололи гормоны. В результате, после гормонов, у меня потемнели волоски на ногах и под носом, а молока не прибавилось. Большое спасибо науке!

С ужасом вспоминаю моменты: Никита орет, извивается, мы с мамой качаем его, трясем, смотрим на часы: еще сорок минут до кормления. За двадцать минут все-таки не выдерживаем и даем младенцу рожок — строгие сто тридцать граммов, которые он засасывает мгновенно. Три секунды помолчал — и снова в крик.

Разрешилось все по ошибке. Я тогда училась на пятом курсе университета. Точнее сказать — числилась, на занятия, естественно, не ходила. Какие лекции или семинары, когда ребенок круглосуточно вопит! Руководитель диплома возмутился — полгода меня не видел! Передал через мужа пожелание наконец встретиться со мной. Я сгоняла в университет, отсутствовала два часа. Вернувшись, нахожу дома странную тишину и взволнованную маму.

— Что с Никитой?

— Кричит и кричит, — оправдывалась мама, — а пеленки в баке на плите кипят, убегают, соседские конфорки заливают… Словом, я нечаянно дважды его покормила. Дала из одной бутылочки, а потом забыла и снова из другой бутылочки покормила.

Я бросилась к детской кроватке. Никита счастливо спал. Взяв двойную норму, впервые за пять месяцев жизни наелся и отдыхал.

Стоит ли говорить, что в последующей жизни мы кормили детей со всем возможным изобилием? Сейчас, когда дылды — Никита и Митя — оказываются рядом с мамой и папой, которые тоже не хрупкие создания, нас спрашивают:

— Как вы вырастили таких богатырей?

Я, потупив взор, скромно отвечаю:

— Мы их кормили.

Чистая правда. Мои растущие сыновья были топками по переработке пищи, калорийной и сбалансированной настолько, насколько позволяли продукты из наших магазинов.

Когда, после эпохи дефицита, потом полнейшей бескормицы девяностых, проклюнулась эра изобилия, у меня еще долго оставался рефлекс: выбросили — хватай! Видишь замороженную селедку (странно, думала, только иваси в океанах остались) — хватай, засолить самой, подруги рассказывали, — объедение; зефир в шоколаде — беру; хвосты говяжьи (на холодец) — беру; сосиски, сардельки, сыр, колбаса (без разбора сортов и видов) — беру, на все имеющиеся деньги пробиваю в кассе. Однажды в магазине у метро «Красногвардейская» затоварилась — только в зубах сумки не несла. А с черного входа в магазин распродавали болгарский зеленый горошек. Вы помните? Банки по восемьсот граммов, крышки завинчивающиеся, потом для летнего консервирования отлично подходят. Горошек явно левый, иначе почему продают из двери подсобки и не ограничивают количество банок в одни руки? Но нам не до законности, когда можно продукты отхватить. Стоим мы с одной женщиной, точно как и я нагруженной под завязку, купить не можем — руки кончились, и уйти обидно — тут выбросили, а я прошляпила? Мы купили-таки запаянные в полиэтилен упаковки по восемь банок. И толкали их. Ногами. Зима, гололед, скользко, не так уж и тяжело, даже весело. На перекрестке возникла проблема. Футболить зеленый горошек по шоссе опасно. Что делать? Выкрутились, сообразили, определили последовательность действий: я сторожу, она переходит — бросает на той стороне улицы свою поклажу. Возвращается и берет мои покупки. Дожидается интервала в движении транспорта и перебегает дорогу. Теперь моя очередь переправить зеленый горошек. Сцена форсирования проезжей части советскими женщинами-добытчицами.

К моменту рождения второго ребенка, зная, что молока у меня не будет, я предусмотрела возможность покупки через детские молочные кухни донорского молока. До трех месяцев Митю кормили чужим грудным молоком. Далее не могли — денег катастрофически не хватало. В романе «Уравнение со всеми известными» я отчасти воспроизвела эту ситуацию. В книге описывается кормилица с неимоверно громадными молочными железами, сцеживающая молоко, которое пенится, точно из коровьего вымени выстреливает. При этом кормилица рассказывает, как зарабатывает на своем молоке: «Пальто зимнее купила, сервант мы справили, ребятишкам по мелочи, теперь на «Запорожец» копим». В реальной жизни я никогда не видела женщину, выкормившую моего сыночка. Про ее заработки слышала от медсестры, которая и к нам приходила, и к ней. Меня тогда потрясла превратность бытия. С одной стороны — кормящая женщина — туповатая, недалекая, приземленная. Возможно, алчная и циничная. С другой стороны — мой сынуля, которого эта женщина кормила в крайне важный младенческий период. Мы получали ее молоко на детской кухне — уже в бутылочках, уже стерилизованное, платили в кассу. Незнакомка, благодаря которой Митя, возможно, выжил. Он заболел тяжелым бронхитом через неделю после того, как мы перестали покупать донорское грудное молоко.

БОЛЬШАЯ РАЗНИЦА

Никогда не встречала родителей, которые утверждали бы, что характеры их детей схожи. Напротив, все говорят об обратном, даже родители близнецов. Мы находим общее в поведении, во внешности, в поступках с предками — мамами и отцами, бабушками и дедушками, но друг от друга братья или сестры, сестра от брата, брат от сестры отличаются заметно.

Отличия между Никитой и Митей стали проявляться с младенчества. Никита, как я говорила, орал благим матом с утра до вечера и с ночи до утра. А Митя спал. Ел и спал, практически не плакал. Мы перепугались не на шутку — что с ребенком? Особенно тревожно было ночью. Как я ни выматывалась за день, просыпалась среди ночи и расталкивала мужа:

— Он молчит. Почему он молчит? Вдруг умер? Подойди к нему, послушай, дышит ли.

Полусонный муж, в трусах и майке, не разлепляя глаз, брел к кроватке, склонялся, пытался уловить дыхание сына:

— Вроде дышит.

Лишь задремлем, осторожный стук в дверь. Мама.

— Что-то у вас тихо. С Митенькой все в порядке?

Так ночами и бегали проверять его дыхание. Педиатр, которой я пожаловалась на странно тихий нрав ребенка, устало сказала мне:

— На вас, мамаши, не угодить. Одна с ума сходит потому, что ребенок плачет, вторая — оттого, что молчит.

Врач не знала, что я первая и вторая в одном лице.

Наказание за плохое поведение в нашей семье оригинальностью не отличалось: «Марш в угол!» — и вся недолга.

Никита (от трех до семи лет) никогда не стоял в углу лицом к стенке, а только повернувшись в комнату. И через две минуты начинал возмущаться. Причем негодовал, подражая речи взрослых:

— Немедленно выпусти меня из угла! Я кому сказал? Сколько раз тебе нужно повторять? Быстро выпусти человека из угла! Тебе двадцать раз нужно повторять? Если ты сейчас же не выпустишь меня из угла, я буду разговаривать другим тоном!

— Это я буду разговаривать другим тоном, если ты не прекратишь молоть языком и не подумаешь над своим поведением, не попросишь прощения.

— Яподумалболыненебудупростипожалуйста, — все в одно слово и с пулеметной скоростью.

— Говори медленно и четко. Что-то мне подсказывает, что ты не осознал, какой дурной поступок совершил.

— Это что-то тебе подсказывает неправильно.

— Иными словами, ты хочешь сказать, что бросать на прохожих картошку в окно — это забавное хорошее дело?

— Нет, я хочу сказать, что нехорошее дело ставить человека в угол. Я могу возгедовать.

— Чего-чего сделать?

— Возгандедовать.

— Воз-не-го-до-вать, — поправляю, по слогам говорю. — Повтори.

Никита повторяет правильное произношение, мысленно я радуюсь, что ему легко дается трудное слово, что он знает его значение, и не замечаю, что сыночек снова втянул меня в диспут, не имеющий отношения к проступку и неотвратимости наказания.

Когда Никита в конце концов просит прощения и обещает больше ничего не бросать на головы прохожих из окна, я ему не очень верю. Не исключено, что завтра с балкона полетит ящик с цветами, а Никита скажет, что ящик сам оторвался и упал. И наши объяснения: так можно убить человека! — вызовут только интерес. Совсем убить? Насмерть? И я увижу по-настоящему?

О, эти детские вопросы! Брат мужа, Павел, когда общался с племянниками, подкупал их: за полчаса без вопросов — конфета.

Митя мог подолгу стоять в углу. Повернувшись носом в стенку, стоит и стоит, десять, двадцать минут… Я чувствую себя цербером, когда говорю:

— Ты что там пальцем ковыряешь? Не порти обои.

Или:

— Почему ты присел? В углу стоят. Может, тебе еще и стульчик принести?

— Принеси, пожалуйста!

— Митя, это переходит все границы! Ты понимаешь, что тебя наказали?

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что нельзя играть с документами? Нельзя трогать коробку, где лежат наши дипломы, свидетельства о рождении и прочее?

— Нет, не понимаю. Я даже не успел ничего в них нарисовать.

— Слава богу! Митя, документы — это очень важные бумаги…

В двадцатый раз я втолковываю, что испорченные документы могут осложнить жизнь, привожу примеры, но детская логика младшего сына не в состоянии увязать простые бумажки с серьезными проблемами.

Митя и сейчас не доверяет утверждениям, в которых нет логики или которые не подкреплены солидными научными доказательствами. Когда в октябре синоптики говорят, что зима будет суровой, Митя недоверчиво усмехается. Достоверность прогноза на неделю равна десяти процентам, на пять дней — пятнадцати, даже на сутки — всего тридцать процентов вероятности. Научного аппарата, способного предсказать погоду на несколько месяцев вперед, попросту не существует.

Между тем время обеда, а Митя по-прежнему стоит в углу. Потом для него отдельно разогревать? Кроме того, мне отчаянно жалко этого упрямца, у которого ноги подгибаются, а он не хочет просить прощения и осознавать свою вину.

Захожу с другой стороны. Метод, возможно, отдает педагогическим бессилием, но терпение мое на исходе.

— Митя, я хочу с тобой поговорить. — Да.

— Повернись лицом, когда мама с тобой разговаривает. Митя, я хочу, чтобы ты просто поверил мне на слово — с документами играть нельзя. Поверь мне, потому что я твоя мама и зла нашей семье не желаю. Ведь не желаю?

— Конечно нет.

— Значит, ты даешь слово никогда больше не трогать коробку с важными документами? Митя, пожалуйста!

— Ладно.

— Вот и славно. Иди обедать.

Документы я, конечно, прячу в недоступное для детей место. Что следовало сделать раньше.

Если Митя дал слово, можно быть уверенным, что он его не нарушит. Если Никита что-то пообещал — это еще ничего не значит. У Никиты найдется десяток аргументов в пользу нарушения обещания. Не случайно из него вышел успешный юрист. Последнее утверждение — не более чем шутка, игра словами. И у Мити случалось в жизни, когда он наступал на горло своей правдивости, и Никита в профессиональных делах скрупулезно точен. Но о том, как мы ставим штампы детям, я поговорю позже.

Когда дети болеют, сердца родителей превращаются в воск. Лежит твой малыш с температурой под сорок, беспомощный, кашляющий, вялый, задыхающийся — и ты сама умираешь от щемящей жалости, от желания помочь крохе. У меня имелся непогрешимый показатель того, что кто-то из сыновей заболел, — они оставляли на тарелке еду или вовсе отказывались принимать пищу. Если Митя или Никита не хотят лопать — значит, заболели. Еще первых симптомов не наблюдалось, но я звонила на работу и говорила, что с завтрашнего дня на больничном. Ни разу не промахнулась. Три дня, острый период, я — с малышом, даже маме не могла доверить, а потом уж она сама справлялась. Дети болеют часто, и работник, который постоянно отсутствует на службе, никому не нужен, как бы прекрасно он ни трудился.

Никита во время болезни становился ласковым и ластящимся котенком, которого надо держать на руках, баюкать, кормить с ложечки, постоянно при нем находиться и всячески лелеять. Заболевший Митя превращался в колючего ёжика, просил выйти из комнаты и оставить его в покое. Терпел необходимые процедуры, вроде принятия лекарств, банок или горчичников, а потом отворачивался к стенке и не реагировал ни на какие сюсюканья, они его раздражали.

Замечу, что точно так же вела себя во время болезни мама, и я, хворая, терпеть не могу навязчивого внимания. Мы так злы на болезнь, на беспомощность, что едва сдерживаем рычание: «Надо будет, позову. Хватит меня спрашивать, как себя чувствую и что принести. Дайте выздороветь или умереть спокойно». Болезнь для нас — нечто крайне унизительное, с чем надо сражаться в одиночестве, внутри себя, а не на публике. Хотя я знаю очень много достойных людей, которые болеют театрально. Мой муж к этому типу людей не относится. Да и больничный он брал, кажется, не более трех раз. Но мне навсегда запомнились единственные слезы Жени, которые за тридцать два года совместной жизни я видела.

Прихожу домой, Женя лежит на диване, смотрит телевизор. На экране Людмила Зыкина поет: «Течет река Волга, а мне семнадцать лет…», по лицу мужа текут слезы! Я остолбенела. Женя! Критичный и жесткий, ироничный и подчас излишне суровый, человек, у которого под маской цивилизованной деликатности прячутся первобытные мужские качества, которого стреляй, но не поступится своими принципами, щедрый до безумия, но непримиримый к фальши. И он плачет?! Над старой песней?

Я несколько минут хлопала глазами, а потом нашла ответ: муж заболел.

— Да у тебя, наверное, температура! — воскликнула я и бросилась за градусником.

Не ошиблась. Температура тридцать девять и девять, жесточайший грипп. Во время болезни мой муж был тих и трогательно слаб, покорен и умилен — совершенно другой человек. Когда на четвертый или пятый день болезни он спросил: «Трудно было догадаться купить мне свежие газеты?» — я поняла, что муж выздоравливает.

Деление людей на «сов» и «жаворонков» мне всегда казалось выдумкой лентяев, поводом отлынивать от утренних или вечерних обязанностей. Ведь если требуется, и ночь не поспишь, и встанешь ни свет ни заря. Но Никита был и остается не просто «совой», а королем всех «сов». Никогда не разговаривайте с Никитой о серьезных проблемах утром, ни о чем не просите — говорю я родным. Не просто бесполезно, а вредно: Никита будет огрызаться, нагрубит, испортит вам настроение на весь день. А вечером придет — душка душкой, готовый на любые самопожертвования. Еще и букет цветов в покаяние принесет. К двум часам ночи его активность достигнет апогея — хоть вагоны разгружать, хоть диссертацию писать. Потом он с трудом угомонится, чтобы утром сползти с кровати в полукоматозном состоянии, злым на весь мир и особенно — на проклятые будильники. Насколько серьезна его «совность», я поняла, когда едва не случилась беда.

Никите лет десять. Утро, собираемся в школу. Никиту разбудили, подняли, заставили одеться и умыться — все с постоянными понуканиями. Я поставила перед ним тарелку с завтраком, дала вилку. Хорошо, что не отлучилась, вовремя заметила. Сидит он за столом, держит вилку вертикально — рукоятка упирается в стол, зубья кверху. И засыпает, и склоняет голову: глазом опускается точно на зубья вилки. Я подскочила, выхватила вилку, от испуга заорала:

— Проснись немедленно!

Но в нашей жизни был период, когда Никита поразительным образом избавился от утренней сонливости. В народе этот период называют жениховство. Никита и Аня не могли расстаться до рассвета. Анины родители смилостивились: пусть Никита у них ночует. Однако Никита держал марку: в шесть утра уезжал от невесты, мчался домой, принимал душ, переодевался в свежую одежду. Я все заранее готовила, в том числе и громадный бутерброд, и чашку крепчайшего кофе.

Счастливый влюбленный, дожевывая бутерброд, допивая кофе, вылетал из дома, а я говорила мужу:

— Может, когда хочет, когда припечет по-настоящему. Всякую «сову» любовь сделает «жаворонком». Если, конечно, это настоящая любовь.

— Конечно, это настоящая любовь!

И муж показывал пальцем на путь следования Никиты: носки, рубашка, галстук, майка — все быстро скинутое валяется на полу поочередно. В ванной — словно безумный, но чистоплотный вандал побывал.

— Ты бы намекнула Анечке, — советовал муж, мол, это у него временное отклонение, чтобы не обольщалась.

— Как ты можешь страстную любовь называть отклонением?

— У тебя есть другие определения? Мы хорошо знаем Никиту. Кто обязан за ним убирать?

Кто-кто — конечно я. Занавоженные конюшни чистила бы, не разгибаясь, только бы увидеть, как мой сын не в луже мелких влюбленностей плещется, а плавает в океане настоящей любви. Дождалась — увидела.

Сегодня Аня лучше меня знает, каково с Никитой по утрам. Бедная девочка. Мне досталось его детство и юность, а ей — половозрелый несносный по утрам мужчина.

У Мити с рождения совиная или жаворонковская особенность отсутствовала. Он спал и бодрствовал в положенное, отведенное режимом время. Потом,

32

Наталья Нестерова

в юности, перешел на молодежный график, когда ночью куролесят, а днем отсыпаются. Но Митя-ребенок никаких проблем с засыпаниями и просыпаниями не доставлял. Правда, когда научился читать, прятался с фонариком и книжкой под одеялом. Я караулила, подкрадывалась, откидывала одеяло, забирала «контрабанду» и говорила, что глаза испортит.

Глаза у всех испорченные — у мужа, у меня, у детей. Обладая от природы отличным зрением, мы ходим в очках. Близорукость слабая — минус полтора-два, ее называют школьной близорукостью. Следствие любви к чтению. Малая жертва за большое удовольствие.

Офтальмолог, выписывая очки моим детям, сказала:

— Хорошо, наверное, учатся. Двоечникам таких очков не прописываем.

И тяжело вздохнула. А я мгновенно придумала сюжет: у офтальмолога есть ребенок — мальчик, который плохо учится и не любит читать. На работе врач постоянно сталкивается с детьми, которые свое замечательное зрение испортили чтением или занятиями с мелкими предметами, вроде вышивания у девочек или автомоделирования у мальчиков. Доктор переживает смятение чувств…

Сюжет обрывается, мне нужно найти «Оптику», где продается детская оправа не чудовищного старушечьего дизайна.

Такие сюжеты вспыхивали в моей голове постоянно. Вспыхивали и гасли, забывались. До написания книг, в которое и не верилось, оставалось много лет. Требовалось не фантазировать, а разобраться: способна новомодная гимнастика для глаз восстановить детям зрение и насколько стремительна приобретенная близорукость? Книги — подождут. Дети ждать не могут.

Сама я надела на нос очки почти случайно. В десятом классе — какой-то профилактический осмотр, диспансеризация. Нас сняли с уроков, привезли в поликлинику, прогоняют по врачам-специалистам. Впечатление — для «галочки». Разделся, оделся, перед носом молоточком поводили, по коленке постучали, фонендоскоп доктор к моей груди приставила, а сама с медсестрой разговаривает.

По вредности характера и устав бездушной заводной куклой из кабинета в кабинет перебегать, я офтальмологу говорю:

— Зрение у меня прекрасное. Но как-то в кинотеатре взяла очки у приятеля, примерила. Фантастично! Потом в театре, к нам приезжала киевская труппа, вы не ходили? Тоже попробовала через чужие очки на сцену смотреть. Бинокль отдыхает. Но зрение у меня хорошее.

— Киевскую труппу обсуждать не будем, — сказала доктор. — А если ты в очках видишь лучше, чем без них, зрение у тебя плохое.

Она мне выписала очки, но я их не носила, потому что в моей родной Кадиевке найти стильную оправу было немыслимо. Только в Ленинграде, поступив в университет, я у спекулянтов достала то, что без потери для имиджа, а скорее для его улучшения, можно было нацепить на нос. Мир преобразился. Не в лучшую сторону. Одно дело — кино и театр, там просто на резкость наводится, лица актеров и декорации не расплываются. Но в жизни! Особенно женщины удручали: у них волосики на икрах ног и морщины на лицах! Со свойственной мне тогда снобистской лихостью я говорила приятелям, что для полной визуальной гармонии между мужчинами и женщинами надо запретить очки.

Вечная тема: отношения мужчин и женщин. И самое большое отличие в детстве между моими сыновьями, больших тревог и нервов мне стоившее.

Представьте, что у вас шестилетний ребенок, которого вы ведете из детского сада. Ваша голова забита бытовыми и служебными проблемами. Что там Никита лопочет? Прислушиваюсь.

— …ты чувствуешь, какие женщины?

— Извини! Повтори, что ты спросил, — прошу я.

— Почему от женщин всегда приятно пахнет? Ты чувствуешь, какие они?

— Естественно. Пахнет, потому что женщины пользуются духами, им нравится, когда от них исходит приятный запах. Женщины как цветочки, — неосторожно добавляю я.

— Мужчины тогда кто? Пчелки?

— Не совсем так, Никитушка. Разве тебе хотелось быть насекомым? Летать, жужжать, и каждый мог бы тебя прихлопнуть легким движением кисти?

— Не хотелось бы, — соглашается Никита.

Я рано расслабляюсь, считая, что тема исчерпана, что можно предаться своим взрослым мыслям.

— Мама? — спрашивает Никита. — Когда тебя женщина берет за руку, ты испытываешь это?

Холодею, все посторонние мысли ветром выдувает из головы.

— Что это, Никитуля? Поясни мне, пожалуйста, подробнее. Ну… Ну, чтобы мы сравнили наши чувства.

— Как будто волнуешься, но весело, то есть странно, то есть непонятно, то есть я не знаю, как сказать.

— Сыночек, — говорю первое пришедшее на ум, — люди, в отличие от животных, имеют развитую чувственно-эмоциональную систему. Например, лягушки. Ты видел летом лягушек? Если человек трогает лягушку, он испытывает отвращение.

— Это ты, мама, испытываешь, а мы с пацанами запросто их ловили. А Вовка предлагал их надувать, соломинку в попу вставить и дуть.

— Вова, оказывается, живодер.

— Кто такой живодер?

От скользкой темы удалось уйти.

Я отлично помню свое девичье детство и вехи собственного взросления. Могу рассказать много интересного, что осталось родителям неведомым. Но что происходит у мальчиков в голове, то бишь в психике? Понятия не имею. Дворовая девочка до восьми лет, до запойного чтения книг, я помню только императивное: пацаны должны к тебе приставать, а ты не даваться. Последующие знания уже относятся к старшим классам школы, когда наступило другое общение.

И вот теперь мой сыночек это чувствует. Влечение, возбуждение, эмоциональную перегрузку? Какое это, черт подери!

Начитанность всегда помогает. Я помню книгу «Дневник Кости Рябцева», где герой, мальчишка, терзается от бесконечного, неукротимого влечения к девочкам. В свое время книга меня потрясла, и я даже приняла автора за извращенца, хотя он только старался правдиво описать чувства подростка. На фоне других книг, а я глотала их десятками в неделю, не разбирая фамилий авторов, не помня имен героев, — только бы читать, «Дневник Кости Рябцева» все-таки резанул и отложился.

Но зачем откапывать истину на пыльных книжных полках, когда есть пророк в своем отечестве? Мой муж. Он ведь тоже был мальчиком, его это интересовало, влекло, звало… или чего там с ними происходит.

Пересказала Жене наш с Никитой разговор. Ожидала по крайней мере нахмуренной задумчивости, воспоминаний о собственном детстве, о своих чувствах по отношению к противоположному полу. Более того, надеялась услышать про сокровенные мальчишечьи признания. Ничего подобного!

— Чай-то мы будем пить? — спросил муж, показывая жестами, что я не убрала тарелку перед ним, не поставила чашку.

— Чай мы пить будем! — процедила я, накрывая стол. — Но я все-таки хотела бы услышать от тебя, как от мужчины, который в свое время был мальчиком, как реагировать на повышенное внимание Никиты к противоположному полу.

— Да никак не реагировать.

— То есть? — замерла я с заварочным чайником в руке.

— Наливай, — потыкал муж пальцем в свою чашку.

Несовпадение мужской и женской реакции на те

или иные события способны довести нас, женщин, до бешенства. Сидит! Чаи гоняет! Просит посторониться — я ему экран телевизора заслоняю, когда программа «Время» в эфире.

Закаменев от возмущения, перестав дышать — этакая скульптура с чайником в центе кухни, — я добиваюсь-таки внимания мужа.

— Что тебя волнует? — спрашивает он

— Меня волнует наш сын. Меня волнует, почему ты наплевательски относишься к его проблемам и моим тревогам.

— Сильное обвинение. Но на пустом месте.

— Я телевизор тебе загораживаю?

— Сарказм — это уже хорошо. Иди-ка сюда, — хлопает по угловому диванчику, — садись рядом.

Как же, разбежалась! Пусть поднимется и силой усадит меня рядом.

В родных теплых объятиях мужа, под стрекот новостей из телевизора, внимание Жени к которым я невольно отслеживаю, на неудобном кухонном диванчике, делюсь своими тревогами. Жене они кажутся ерундой. Он так и говорит:

— Не бери в голову, все нормально, не тревожься по пустякам.

Пройдет много лет, и сыновья будут выражаться по проблеме, меня волнующей, а с их точки зрения пустяковой, менее культурно, на молодежном жаргоне: «Мамочка, это чепуха, не парься!» Некоторые женские тревоги у мужчин вызывают оскомину.

Мне не удается добиться внятного разъяснения от мужа. Потому что распахивается дверь кухни, на пороге Никита:

— Обнимаетесь? А кто, папа, нам сказку на ночь про кучевечков будет рассказывать?

Деспоты! Наши дети отлынивают от чистки зубов вечером, но чтение перед сном вынь им да положь. Или выдуманную сказку. Женя читает изумительно — заслушаешься. Он прирожденный артист. Мы и познакомились в студенческом театре факультета журналистики Ленинградского государственного университета. Женя был всегда на первых ролях, а я запасной примой.

Кроме чтения детской классики, Женя сочинял детям долгоиграющие сказки. Особенно запомнилась сага о кучевечках — маленьких человечках, которые живут летом в траве, осенью — в опавших листьях, зимой отогреваются в плафонах уличных фонарей. Кучевечки приходят к детям по ночам и проказничают. Хорошим детям оставляют подарки. Когда Никита шел в первый класс, нам требовалось обойти всех врачей, в том числе детского психиатра. Сидим мы перед его кабинетом в очереди, Никита изнывает от скуки и вдруг заявляет:

— А тут, интересно, есть кучевечки? Может, они прячутся под скамейками?

Бухнулся на четвереньки и принялся обследовать пространство под лавками. Родители других детей посмотрели на меня с сочувствием: мальчик-то больной на голову.

— Немедленно встань, — тянула я сына обратно на скамью. — Нет тут никаких кучевечков. И не вздумай доктору про них рассказывать! Кучевечки — это сказка, папина выдумка.

— А зачем вы тогда говорили, что правда?

Из докторского кабинета вышла медсестра, отдала мне Никитину медицинскую книжку и сказала, что нам к этому доктору не нужно. Когда уходили, я услышала чье-то тихое замечание: «Рано его с учета сняли».

Итак, я приняла как данность, что мальчики рано испытывают волнения от женских запахов, прикосновений. Так есть, и точка. Но рос Митя, и ничего подобного у него не наблюдалось. Напротив, девочки его раздражали, он относился к ним презрительно. В то время потоком в прессе шли публикации в защиту однополой любви, выходили книги американских писателей про несчастных гомосексуалистов. Встречались интервью с родителями, которые пережили шок, обнаружив нетрадиционную ориентацию своего ребенка. Только этого мне не хватало! К однополой любви я отношусь без воинственного неприятия, но и без восторга. Кроме того, разделяю точку зрения тех специалистов, которые утверждают, что среди гомосексуалистов всего два-три процента природных, то есть с генной патологией. Остальные — вовлеченные, попросту говоря, совращенные.

Быстро сдаваться я была не намерена, и примерять на себя маску матери голубого юноши мне не улыбалось. Муж, как водится, отмахивался и советовал не забивать голову ерундой. Женя смеялся, когда в поезде семилетний Никита флиртовал с девчонками из соседнего купе. Девочки были явно старше Никиты, но их мог обмануть его рост.

— Сколько сказал тебе лет? — спрашиваю я.

— Что в четвертый класс перешел.

— Ты же во второй перешел. Обманщик!

— Но, мамочка, мы ведь не про школу разговариваем.

Я диву давалась, как Никита, сидящий рядом с какой-нибудь девочкой на диване, сначала клал руку на спинку дивана, а потом его рука плавно переползала на девичье плечо. Митя — все с точностью до наоборот: чем меньше девчонок рядом, тем лучше.

Свои разговоры с Митей, произошедшие в разное время, я объединю в один диалог для простоты изложения.

— Митя, ты не дружишь с девочками.

— Не дружу.

— Но почему?

— Потому что они все глупые.

— Вот и неправда. Таня, Вера, Алена очень умненькие.

— Но мне не интересные.

— Митя, чем конкретно тебя не устраивают девочки?

— Тем, что они…

Не может подобрать слово, корчит плаксивую рожу и презрительно водит плечами. Хочет сказать, что девочки жеманницы и кокетки.

— Митя, сколько раз тебе повторять: девочек надо в дверях пропускать, а не переться первому.

— Из-за чего пропускать?

— Девочки — это слабый пол.

Воспитание мальчиков

— Кто слабый? Ломанова слабый? Да она так трахнула меня портфелем, что я чуть не упал.

— Митя, нельзя драться с девочками! Я ужасно расстроена! Учительница сказала, что ты бил и толкал Таню Петрову.

— Она первая начала, книжками по голове мне заехала.

— Возможно, Таня хотела высказать свое расположение к тебе подобным образом.

— Она мне не нужна никаким образом.

— Митя! — волнуюсь и плохо формулирую. — Всем нужна, а тебе не нужна!

— Таня Петрова?

— Вообще девочки! Мальчики должны интересоваться девочками.

— Зачем?

— Затем! Посмотри на своего брата, он ни одной девчонке прохода не дает.

— Ты говорила, чтобы я не брал примера с Никиты во всем.

Очередной раз Митя поймал меня в ловушку. Ведь совет пятилетнему мальчику ухлестывать за девочками по меньшей мере глуп. К слову сказать, когда Митю обижали в детской компании, Никита, невзирая на пол, костьшял и девочкам, и мальчикам.

— Митечка, значит, ты никогда не женишься?

— Ну-у-у почему-у… — тянет.

Редкая картина Митиного смущения: взгляд в пол, глазки бегают.

— Говори-ка, говори! Женишься?

Смущение усиливается, как под пыткой произносит:

— Извини, мамочка, но вы с бабушкой когда-то… в общем, умрете.

— И дальше?

— Надо же кому-то еду готовить и стирать.

Малолетний прагматик и циник!

Я бы никогда не взяла на себя смелость писать книгу про воспитание девочек, ведь дочерей у меня не было. Подруги смеялись надо мной и называли титиретиком, когда я утверждала, что девочек надо хорошенько баловать. У них закрепится программа потребности в баловстве, и в будущем их все будут баловать: друзья, муж, родственники мужа. Подруги вспоминали фразу из фильма «Снежная королева»: «Детей надо баловать, тогда из них вырастают настоящие разбойники».

Теперь, когда моему внуку четыре года, а внучке полтора, я не устаю удивляться, насколько они разные. Казалось бы, маленькие дети бесполы — что девочки, что мальчики — одно младенческое поведение. Ан нет! Кирилл с пеленок обожает машинки. У него их куча — дома у меня и дома у родителей, на даче. Кирилл играет с ними, как с живыми существами. Он еще ходить не умел, а мы подолгу стояли или сидели на подоконнике — смотрели на проезжающий по оживленной магистрали автотранспорт: вот легковая машинка, вот бетономешалка, вот троллейбус с усиками, у трамвая тоже усики есть. Широкий метровый подоконник в моей квартире был любимым местом Кирилла. Внучка Сашура равнодушна к машинкам абсолютно. Две секунды постоит на подоконнике, покажет пальчиком: «бибика» — и отворачивается, просит, чтобы ее сняли. В том же возрасте, когда ползала, а не ходила, Сашура уже любила наряжаться. Натянет на голову колготки и смотрит выжидательно.

— Тебе очень идет, — говорю я. — Ах, какая нарядная девочка!

Внучка хлопает в ладошки — браво, я прекрасна!

Сейчас она любит влезть во взрослую обувь, что-нибудь на себя набросить и — к зеркалу. Ножку назад кокетливо отставит на носочек, пяточкой вертит, головку вправо-влево повернет. Дово-о-ольная! Но если не раздаются комплименты, недоуменно поворачивается: где восторги?

— Очень красиво! — смеюсь я. — Принцесса! Нет, королевна!

То-то же, похлопает в ладоши внучка и отправится за очередным «нарядом». Самое поразительное: она не копирует, не обезьянничает, потому что ни бабушки, ни мама не имеют привычки подолгу вертеться перед зеркалом.

Того, что тендерные, то есть половые, отличия могут проявляться столь рано, я не предполагала. Оказывается, разница в поведении, в пристрастиях мужчин и женщин начинается с пеленок.

Единственная игра, в которую оба внука любят играть, — в космонавты. Мое большое кожаное рабочее кресло выкатывается на середину комнаты, в него забирается «космонавт», тогда еще двухлетний Кирилл. Я начинаю крутить кресло и комментировать:

— На орбиту выходит корабль, пилотируемый космонавтом России Кириллом. Первая ступень отпала, вторая ступень отпала — (скорость вращения все увеличивается), — третья ступень отпала! Торможение, посадка. Куда посадка?

— На Уну (на Луну).

— Здравствуйте, товарищи лунатики! Вас приветствует космонавт России Кирилл! Ура! Помаши лунатикам ручкой. Старт! Полет продолжается — (вращение в другую сторону). — Куда летим?

— На Аре (на Марс).

— Здравствуйте, товарищи марсиане! Вас приветствует…

Постепенно игра усложнялась. Кирилл уже хорошо выговаривал названия планет, сам приветствовал сатурнян, венеринян, астероидцев — иногда требовалась аварийная посадка на астероид или срочная дозаправка (шумные вдохи носом и длинные выдохи через рот — отличное упражнение после бронхитов и других респираторных заболеваний). Как назвать обитателей астероидов, я не знаю. Но и наука, похоже, пока об этом не задумывалась. Поэтому они у нас астероидцы.

Сашура пока только осваивает космические тропы, и ей очень нравится, когда я после вращений и торможения изображаю бурный восторг инопланетян: «Ура! К нам прилетела космонавт России Александра!»

ПРОГНОЗЫ ОТМЕНЯЮТСЯ

Не только родные, но и друзья были убеждены, что Никита женится рано, а Митя, с его непростым характером, найдет спутницу жизни не скоро. Характер был, действительно, труднопереносимый. Упрямству и упорству Мити мог бы позавидовать любой диктатор.

Бабушка Алиса, мать мужа, просила меня:

— Скажи Мите, чтобы помылся и переоделся, мы ведь в гости идем.

— Почему сами-то не скажете?

— Ой, не послушает. Знаешь, Наташа, я его иногда просто боюсь.

Если маму и папу Митя часто ставил в тупик, ловил в капкан наших собственных прежних утверждений, то с бабушкой Алисой и подавно справлялся. Мог, например, начать разводить антимонии про то, что если человеку хочется идти в гости в грязных шортах и с чумазыми коленками, то почему ему запрещают? И вообще, для кого он должен переодеваться, разве чужие люди важнее родных? Хотя на самом деле просто не любил все процедуры, связанные с нарядами.

Моя мама, бабушка Саша, часто сокрушалась:

— Мите будет очень трудно жить. С его-то характером. Не то что Никите.

Никита всегда умел пойти на уступки, прикинуться покорным, легко выйти из конфликта. Оставаясь внутренне при своих убеждениях.

И вот сейчас, когда Никите тридцать два, Мите двадцать восемь, я отчетливо вижу, что Мите живется легче и спокойнее. Его демоны растворились в атмосфере, а Никитины засели глубоко.

Митя женился в двадцать два года, а Никита нашел свою единственную, когда ему было под тридцать.

Далее я хочу высказать мысль, возможно, самую важную в этой книге. Никому не дано по детским поступкам определить, каким человек станет в будущем. На детях нельзя ставить штампы, прогнозировать их характеры. В определенном смысле это даже преступно.

Перед моими глазами прошло очень много детей. Я наблюдала взросление моих сверстников и детей приятелей, друзей. Находясь в веселой компании, я могла покинуть взрослых, уйти в комнату к двухлетнему ребенку и обучать его геометрическим фигурам или цветам радуги. Мне процесс обучения, постижения малышом реальности был интереснее, чем высокоинтеллектуальная беседа на кухне. Я люблю детей, как любят музыку — за особое душевное состояние. Дети дарят очищение сознания от лишних напластований — от накруток завиральных идей и тревог. Детский смех промывает мозги так, как и не снилось никакому психотерапевту. Детские слезы настолько умилительны, что и собственные уже кажутся нелепыми. Практически всю сознательную жизнь я окружена детьми, поэтому могу говорить со знанием дела. Среди моих знакомых не было родителей-алкоголиков, или уголовников, или прочих лишенных родительских прав. Небогатая российская интеллигенция — наш круг общения. И мы грешили тем, что приписывали детям будущее, наблюдая их поведение. Жизнь перечеркнула многие прогнозы. Некоторые оптимистические — печально перечеркнула.

Не тревожа раны моих друзей и знакомых, в качестве примера я приведу историю от профессионала, от детского психолога, чьи статьи я редактировала для популярных изданий.

Есть семья, вполне благополучная, у мамы и папы двое сыновей, старшему четыре года, младшему два. К психологу привели старшенького, потому что сладу с ним нет, потому что юлой вертится, на месте не сидит, глаз да глаз нужен, а чуть мамин глаз в сторону — он потоп в ванной устроил или телевизор «для починки» раскурочил, или… или. Что ни день, то сплошные «или». Какой-то бешеный мальчик, ненормальный — намекают бабушки. Надо его докторам показать.

Обследование происходило в маленькой университетской аудитории: комната двадцать квадратных метров — доска, преподавательский стол, два ряда по три штуки студенческих парт. В те времена хорошие детские психологи не имели оборудованных кабинетов, а зарабатывали тем, что учили в государственных вузах себе подобных бессребреников и консультировали за малую плату по знакомству приведенных детей.

Двухлетнему младшему дали игрушки, он устроился между преподавательским столом и подоконником на относительно чистом полу. Психолог, предварительно побеседовав с мамой, интервьюировала и тестировала четырехлетнего буйного старшенького. Дело это не быстрое. Она ему — такие-сякие вопросы, про как засыпаешь, что любишь, что не любишь. Потом листы с рисунками, которые надо дорисовать. Старшенькому периодически становилось скучно, и он пытался отлынивать. Но тетя, к которой его привели, ловко ввертывала какую-то штуку, подначивала смешным вопросом, раззадоривала, и в итоге он выполнил все, что хотела тетя, даже не поняв, почему подчинился. Ему в голову не могло прийти, что его каракули — объект пристального изучения.

— Заключительный диагноз — через три недели, — сказала маме психолог, — когда обработаем тесты. Но уже сейчас, предварительно, могу вам сказать, что страхи ваши преувеличены. Кто у меня вызывает настоящую тревогу, так это ваш младший сын.

Они посмотрели на мальчика, который водил машинки туда-сюда под окном.

— А что с ним? — удивилась мама. — Он у нас такой спокойный, ласковый, не то что старший.

— Это и настораживает, — нахмурилась психолог.

Она понимала: психически здоровый двухлетний

ребенок не может катать машинки почти три часа подряд.

Итог этой истории: у младшего сына обнаружилась олигофрения, с которой долго и безуспешно бились. А из старшего буйного вырос замечательный человек, который всю жизнь опекал умственно отсталого брата.

Примеров тому, как из идеальных детей вырастают нравственно незрелые личности, немало. Но еще больше примеров: из буянов и непосед получаются активные, целеустремленные человеки. Далеко ходить не надо — мои собственные дети, которые не раз шокировали окружающих своим поведением, а у меня вызывали отчаяние: что вырастет из этих хулиганов?

Никита с младенчества проявлял блатные наклонности. Он рано начал говорить, то есть произносить слоги. Ему было восемь месяцев, когда при очередном осмотре врач записала в медицинской карточке: «Произносит отдельные слоги». Из невинного лопотанья: ба-на-ва-па — к десяти месяцам осталось почему-то вульгарное «бля» и «ху», которые он твердил постоянно. Стыдно было с ним на люди выйти. Окружающих шокировало, что малыш, сидящий у мамы на руках, матерится как сапожник. Когда Никита научился говорить словами, складывать их в предложения, ситуация нисколько не улучшилась. Непостижимым образом своим детским умишком он вылавливал в человеческой речи выражения, отличные от нейтрального смысла. Замечу, что в нашей семье даже «черт подери!» не употреблялось, а самым крепким выражением было «холера!», которое использовала бабушка Саша, когда рушилась полка со всей посудой и у нас не оставалось ни одной тарелки или чашки. Но ведь была уличная речь и проклятый телевизор.

Смотрим фильм. Партизана расстреливают фашисты.

— Стреляй, падла! — рвет на груди рубаху партизан.

— Мама, что такое падла? — тут же спрашивает Никита.

— Не обращай внимания, — отмахиваюсь, чтобы ребенок не концентрировал внимания. — Смотри, сейчас наши на фрицев нападут.

Не тут-то было. Никита сползает со стульчика и шмыгает из комнаты. Я ловлю его в тот момент, когда он уже постучал соседке по питерской коммунальной квартире в дверь, старушка на пороге.

— Марья Геворгивна, ты падла? — блестя глазками, спрашивает Никита.

К счастью, восьмидесятилетняя соседка была туга на ухо.

— Да, маленький, — отвечает она, — заходи, я тебе конфетку дам.

В овощном магазине. Дедок с трясущимися руками хотел переложить лук в матерчатую авоську, но рассыпал.

— Вот старый дурак! — громко заявляет Никита.

И хотя мой сын ползает по полу, собирая головки лука, складывает их дедушке в авоську, я удостаиваюсь осуждающих взглядов продавцов и покупателей.

В какой-то момент ростки бандитско-блатных наклонностей Никиты довели меня до слез. Ему двадцать раз было говорено, что его книги — это его книги, а наши со стеллажей трогать нельзя. Ушла на кухню, где готовила еду, возвращаюсь. Никита вытащил запретные книги, раскрыл их, выстроил дорожку и ходит по страницам бесценных сочинений Чехова. С интересом скосился на маму: как я буду реагировать. Не ожидал, что я рухну на стул и заплачу. Ведь еще от вчерашнего не отошла.

Вчера произошло следующее. Собираемся на прогулку. Зима, мороз, ребенка надо одеть быстро, чтобы не взопрел, а одна галошка на валеночек никак не находится.

— В более, в более, — твердит Никита, сидя на полке с обувью и болтая ногами.

«В борще», — с ужасом перевожу я с детского. Мария Ивановна, другая соседка по коммуналке, сегодня варила борщ. До сих пор испытываю перед ней, давно покойной, вину. Не призналась в поруганности блюда. Галошку Никитину я из борща выловила, под краном отмыла, натянула сыну на валенок и бегом на улицу. В Адмиралтейском скверике Никиту схватила за грудки и трясу:

— Как ты мог? Зачем ты галоши соседям в кастрюли кидаешь?

Никита поднимает руки вверх и выскальзывает из шубки, как сосиска из оболочки. Замерзнет. Надо быстро расстегнуть пуговицы на шубке, надеть на сына, укутать. Чтобы он и второй раз, и третий проделал тот же фортель. Ему весело, и мне никак не удается втолковать своему ребенку, что проказы бывают милыми, а бывают и недопустимыми. Никита смеется, а мне хочется схватить его и запустить в сугроб.

И вот теперь Никита нахально ходит по моему любимому Чехову. Дети часто провоцируют взрослых, ожидая той или иной реакции. Я сама была такой. И реакция парадоксальная, непредвиденная, неожидаемая их выбивает из колеи. Мама должна была накричать, поставить в угол, но плакать?

— Мамочка? — подходит и обнимает мои коленки. — Почему ты плачешь?

— Потому что тебя посадят в тюрьму.

— Когда?

— Когда ты вырастешь.

— Как вырасту, сразу посадят?

— Нет, сначала ты совершишь несколько преступлений.

— А если не совершу?

— Тогда не посадят.

— А если я книжки на место уберу, ты не будешь плакать?

Было бы слишком смело предположить, что этот разговор имел судьбоносный эффект. В последующем у нас с Никитой были еще и разрисованные стены подъезда, и сожженные кнопки в лифте, и группа «Белый голубь», которую он сколачивал из соседских мальчишек, каждому вручив печать, вырезанную из ластика, насмерть перепугав родителей мальчиков. Они к нам приходили и шепотом докладывали, что в доме завелся какой-то уголовник, он собирает банду, совращая наших детей. Мы натурально таращились в испуге, зная, что «уголовник» — это наш старшенький.

Ныне Никита юрист и законник, каких поискать. Буква Закона для него последняя инстанция. Любые наши споры натыкаются на железобетонность Никиты: когда изменится Закон, тогда и поговорим. А пока мы должны жить по правилам, на то они и прописаны. Иначе — бардак.

Про сжигание кнопок в лифте я хочу рассказать отдельно.

Пять лет прожив на съемных квартирах в Москве после переезда из Ленинграда, мы, наконец, в 1986 году получили собственную. Типовую, трехкомнатную, в Орехове-Борисове, там, «где кончается география», как говорили наши друзья, приезжая к нам в гости. За три года наш новый дом (точнее — подъезд, вестибюль, лестницы) превратился в гетто. Грязь, вонь, незакрывающиеся двери с хлопающими фанерами вместо стекол, лифты, напоминающие кабинки общественного туалета, — словом, весь набор разрухи конца восьмидесятых. Кстати, не только я, но и мои подруги, жившие в других районах Москвы, периодически не выдерживали, брали швабры, ведра, тряпки и мыли подъезды. Хватало на пару дней, а потом вандалы с удвоенной силой пакостили. Груды окурков и шелухи семечек подсолнечника становились еще больше, пустых бутылок прибавлялось, и собаку нельзя было вывести на улицу без того, чтобы она на лестнице не вляпалась в отходы человеческой жизнедеятельности. И каково же мне было обнаружить, что среди вандалов — мой дорогой старшенький сыночек, который поджигает кнопки в лифте.

— С тобой будет разбираться отец, пусть он тебя убивает, — процедила я и ушла в другую комнату.

По будням отец видел детей мирно спящими в кроватках, потому что уходил на работу до их пробуждения. Вечером едва успевал прочитать им книжку или рассказать очередную серию про кучевечков. По выходным Женя старался придумать сыновьям какую-нибудь игру, вроде поиска сокровищ в соседнем парке (поискам по карте, «странным образом» оказавшейся в нашем почтовом ящике).

Как-то один из наших знакомых — человек без педагогических понятий, спросил Никиту:

— У вас кто в семье главный, мама или папа?

Я мысленно чертыхнулась, но, услышав Никитин ответ, поразилась и порадовалась. У нас, оказывается, правильный расклад семейных ролей.

— Главная у нас мама, — сказал Никита, — но мама делает вид, что главный папа.

Делала я вид или не делала, однако отцовское наказание — воображаемо страшное, но без конкретики — всегда оставалось последним орудием воздействия на растущих сыновей.

До прихода Жени обстановка в семье была зловеще тревожной. Никита трудился над домашним заданием с небывалым усердием, моя мама, хмурясь, штопала носки. Я готовила ужин, в задумчивости почистила всю имеющуюся в доме картошку. Митя меня пытал: «Никиту папа быстро убьет или медленно?»

Мужской гнев, как известно, непредсказуем. Недаром мужчины веками сражались, воевали, испытывали кровожадный азарт. И у моего добрейшего мужа неизвестно что находится в глубине души. Женя говорил, что вандалам, которые гадят в подъездах, надо отрывать гениталии, чтобы не размножались. Но не станет же он отрывать это самое родному сыну? А как воздействует?

Словом, к приходу мужа я опасалась его гнева не меньше, чем Никита и бабушка. Митя не в счет, ему только интересно было. Спустить на тормозах я не могла, но и оставить без наказания Никитины антиобщественные действия было нельзя.

Я придумала. Вот как это происходило.

Женя на пороге. Я стою с потерянным лицом (далось без труда).

— Что? — спрашивает муж. — Наташа, что случилось?

— Ты только не волнуйся, но Никита сжег лифт.

Женя побледнел.

Как он мне потом рассказывал, первыми его мыслями были подсчеты: «Сколько стоит лифт? Прорву денег. Где мы их возьмем?»

— Совсем сжег? — хрипло спросил Женя.

— Не совсем, только кнопки.

Женя облегченно вздыхает, и я понимаю, что переборщила с предупреждающими действиями. Теперь никакого наказания вообще может не быть, кроме безобидных нравоучений, которые Никите как горох об стенку. Женя отчаянно голоден, обедать он не успевает, мечтает об ужине. И все воспитание насмарку?

— Где этот поджигатель? — рявкает Женя почти весело.

Никита на полусогнутых выползает в прихожую. Позади маячат взволнованная бабушка и любопытствующий Митя.

— Знаешь, что я с тобой сделаю? — спрашивает отец.

Подозреваю, сам еще не знает, что сделает, лишь осмысливает. Но у меня готов план.

— Никита знает, — вступаю я, — что сейчас мы пойдем в диспетчерскую нашего района и честно признаемся, что наш сын — вредитель и хулиган.

«А ужин? — читаю я в глазах мужа. — Тащиться по темноте бог знает куда, не понятно за чем».

«Потерпи, — также взглядом отвечаю я. — Что важнее: твой прием пищи или бандитские наклонности сына?»

— Никита, одевайся! — командую я, снимая с вешалки свою куртку и переобуваясь.

По дороге в диспетчерскую голодный отец прочитал сыну злую нотацию, мораль которой: тот, кто сегодня кнопки в лифте поджигает, завтра страну под откос пустит. Ты, Никита, вредитель или защитник Родины, которая и наш город, и улица, и подъезд, и лифт? Насчет родины — подъезда и лифта — муж явно переборщил. Натощак Женя читает сыновьям морали гораздо пафоснее, чем на сытый желудок.

Диспетчер за пультом, к которой мы прорвались, путано объясняя через переговорное устройство в железной двери причину визита, была немолодой и полноватой, со следами усталости на лице, отличающими измотанных российских женщин, которым до смерти надоели горящие избы и кони на скаку. Но, кроме нас — дур, тушить пожары и лошадей привязывать некому.

— На что жалуетесь? — точно доктор спросила диспетчер.

Не могла же я сказать: «На сына жалуемся»?

— Дело в том, — начала я, — что Никита, вот он перед вами… Никита, подними голову и смотри тете в глаза. Никита сегодня поджигал кнопки в лифте. По адресу Ореховый бульвар, дом шестьдесят три, подъезды первый и второй.

— Никита наш сын, — уточнил Женя, чтобы диспетчер не подумала, будто мы схватили постороннего хулигана.

— Во даете! — удивилась диспетчер. — Чего только здесь не насмотришься, но чтоб родного ребенка приводили!

Ее удивление портило трагизм случившегося.

Первым нашелся Женя:

— Мы готовы нести ответственность, моральную и материальную, последняя, что очевидно, представляет собой штраф, который, вероятно, превысит стоимость велосипеда, который был обещан Никите.

Слишком витиевато говорил. Диспетчер не уловила сути.

— Первый раз вижу таких родителей, — сказала она. — Кругом беспредел, и хоть бы кто-нибудь рыпнулся. Остались-таки еще сознательные. Ладно, есть у нас фонд на починку лифтов, оформлю заявку, какой, говорите, адрес?

Мы с Женей как по команде сделали шаг назад, чтобы Никита не видел наших лиц, и принялись жестами и мимикой объяснять диспетчеру: требуется припугнуть ребенка.

Несколько секунд она переводила взгляд с наших кривляющихся физиономий на испуганное Никитино лицо. Сообразила, умница.

— А что с вашим бандитом делать? — притворно грозно нахмурилась диспетчер. — Полагается его в детскую комнату милиции сдать. Мальчик, хочешь в милицию?

— Не хочу, — плаксиво прошептал Никита.

— А портить государственное имущество еще будешь?

— Не буду.

— Смотри мне! На первый раз простим, но если еще нашкодишь, от кутузки не отвертишься.

Мы поблагодарили, попрощались и ушли. Зная, какие слова мой сын еще не ведает, я пояснила:

— Кутузка — это тюремная камера для преступников.

— Да? — удивился Никита. — Я думал, так собачку зовут.

— Собачья кличка Тузик.

— А если собачка девочка?

— Ребята, — простонал муж, — я хочу есть, как все собаки, вместе взятые, как Тузики и Кутузки. Что у нас на ужин?

Мы сидели на кухне, заканчивали ужинать. Нам с Женей было почему-то весело. Вспоминали, как я огорошила его: «Никита лифт сжег», как Женя спал с лица, какие Макаренки у нас работают диспетчерами, и покупать ли Никите велосипед. Если покупать, то как обставить, не ущемляя наказания за сожженные кнопки.

Дверь кухни имела вставку из рифленого стекла. Вдруг видим за дверью маленькую неясную тень, кто-то копошится. И к стеклу с обратной стороны прилипает маленькое трогательное детское ушко. Мы с Женей зажали рты ладонями, чтобы смех погасить. Это Митя подслушивает, Никита его прислал, разведать планы родителей.

ПРОГНОЗЫ ОТМЕНЯЮТСЯ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Трудновоспитуемыми называют детей, совершающих антисоциальные поступки. Но есть еще вполне законопослушные дети, которые вовсе невоспитуемы. Они ничего не принимают на веру: ни традиций, ни правил, ни устоев, ни этикета. Таким был мой Митя. Ему еще повезло, что родился не в мусульманской семье. Потому что друзья-мусульмане рассказывали мне, как их заставляли учить Коран — без обсуждений, без вопросов. Вызубрить, запомнить — иначе строгое телесное наказание. В подобной ситуации на теле маленького Мити не осталось бы живого места. Прочитав, шестилетним, Библию для детей, он нашел семь несоответствий и навсегда отказался от религии.

Митя был подростком, когда приехавший из Питера школьный друг мужа, режиссер Григорий Никулин, поговорил с нашим младшеньким и поразился:

— Впервые в жизни встречаю абсолютно самодостаточного человека. Митька ваш — идеальная, санерегулируемая субстанция с хорошим интеллектуальным потенциалом.

Мне не понравилось, что моего сына назвали субстанцией, но, с другой стороны, хоть и неловко в том признаться, — определенные культурные навыки нам так и не удалось привить младшему сыну. Исчерпав все аргументы — от уговоров-объяснений до воплей, — я, например, махнула рукой на то, что столовый нож Митя принципиально держит в левой руке.

— Мне так удобнее. Почему, мамочка, я должен следовать какому-то этикету, когда мне нравится есть с вилкой в правой руке и с ножом в левой?

Я сдалась по этому и по другим пунктам воспитания культурного человека.

И вот теперь, когда во время семейного обеда Митя ловит грозный взгляд жены: «В какой руке у тебя нож? Какой пример ты подаешь сыну?» — и со вздохом меняет расположение приборов, я тихо радуюсь. Ага, достали! Правильно говорится: наши внуки отомстят нашим детям.

Неординарные поступки Мити всегда забавны в последующих пересказах, поэтому я и узнаю о них задним числом, когда поезд ушел. Меня берегут от лишних переживаний, спасибо! Узнай в момент свершения, долго сокрушалась бы по поводу своих родительских промашек, совершенных даже не по глупости, а из-за усталости сражаться с этим маленьким буддой. Детские выходки абсолютно книжного домашнего мальчика Мити, вредного и настырного, со своим мнением, которое не разбить никакими аргументами, с главной установкой: «Оставьте меня в покое!» — я опущу. Приведу поздний и характерный, с точки зрения Митиной юношеской «самости», пример.

Митя окончил факультет вычислительной математики и кибернетики Московского государственного университета имени Ломоносова. Окончил на «отлично». Митя помнил дату вручения дипломов. Но почему-то думал, что вручение дипломов — это прийти в деканат, расписаться и получить книжечку.

Теперь представьте картину. Актовый зал МГУ. Выпускной бал: девушки в вечерних платьях, юноши в парадных костюмах. Ректор вручает дипломы. Первыми на сцену поднимаются обладатели красных дипломов. В том числе — Митя. Он прямо с дачи, с электрички. Сандалии, меж перемычек которых отчетливо видны нечистые пальцы с ободками грязи под ногтями. Пестрые шорты выше волосатых колен, растянутая майка с фривольным рисунком и пошловатой надписью… Бейсболку Митя догадался снять. Так и выходил на сцену к ректору…

Мой мальчик посмешище, чудаковатый гений? Не гений — определенно. Я долго боялась его гениальности. Успокоилась, когда познакомилась с Митиными однокурсниками. Какие ребята! Что за светлые умы! Ян, Стасик, Татьянка, Александр. Спасибо вам, дети, за мое материнское спокойствие! Кроме Мити, в России есть еще немало светлых умов. Другое дело, как расходуются их силы, на что сегодня идет их колоссальный потенциал. Это — для другой книги.

Прекрасная учительница, преподававшая Мите математику, рассказывала мне, как довелось ей некоторое время поработать в маленькой провинциальной школе, и был там мальчик не просто способный, а небывало, фантастически способный. И над ним смеялись, потому что из носа у него постоянно текли зеленые сопли. Наверное, хронический гнойный гайморит. Учительница уехала, а мальчик вырос и стал работать, как все мужики в поселке, — на лесосплаве, баграми бревна подгребать, на баржу грузить.

Возвращаясь к моей главной идее — на детях нельзя ставить штампов, клеймить их, программировать на ту или иную судьбу, подталкивать к правильным, с нашей точки зрения, поступкам, вроде приобретения профессии, нами вычисленной, — я хочу рассказать про Митю сегодняшнего. Про семью мальчика, которого в детстве никто не понимал. Во-первых, его не понимали идеологически, потому что он ставил взрослых в тупик простым вопросом: «Почему?» И многие после серии его «почему» вынуждены были разводить руками. Во-вторых, его не понимали вербально — Митя говорил очень быстро и невнятно. Не речь, а каша. Он всегда быстро думал, язык не успевал артикулировать, на выходе оказывалась сумятица звуков.

Не люблю примеров из личной жизни в производственной сфере. Это когда педиатр говорит родителям: «Моя дочь до трех лет пустышку сосала». Или сантехник заявляет: «У меня такой кран пять лет стоит». Дорогие господа! Ваш личный опыт меня интересует постольку поскольку. Для меня главное — научное или инженерное, апробированное и проверенное, решение проблемы. Профессиональное!

И все-таки один раз я привела высказывание Мити в качестве аргумента. Редакционное совещание в «Науке и жизни». От многомиллионных тиражей, от всеобщей славы и любви читателей мы скатились к тридцати тысячам тиража, который падает и падает. В киосках «Науку и жизнь» не найти, сплошь и рядом, узнав, где я работаю, спрашивают: «А разве журнал еще выходит?» Как же! Выходит, не изменившись за десятилетия ни в манере подачи материалов, ни в рубриках, ни в оформлении.

Наступив на горло своим принципам, я сказала на том совещании:

— Мой младший сын, студент МГУ, наш читатель по идее, замыслу и задаче. Я спрашиваю сына: «Почему ты не читаешь «Науку и жизнь»? Отвечает: «Вы пишете медленно, а я читаю быстро».

Речь была не о скорочтении, хотя в свое время меня, читательницу многолетнюю и маниакальную, по-спортивному оставил позади младший сын. И когда мы сравнивали объем информации, усвоенный за единицу времени, меня отбрасывало еще дальше.

В «Науке и жизни» никогда не работали глупые, бесталанные или плохо образованные люди, или лентяи. Отбор в журнал был жесточайший. У тебя может быть семь, двадцать семь, триста двадцать семь пядей во лбу, но, если разведка донесла про твой склочный характер, никогда тебе не трудиться в «Науке и жизни». Поэтому наш коллектив состоял из не просто интересных людей, а исключительных, как в профессиональном смысле, так и в человеческом. А нашими авторами была элита российской науки, подвижники и настоящие ученые. Общение с ними — одна из самых больших удач моей жизни. Но средний возраст редакторов журнала перевалил за шестьдесят, и меняться, подстраиваться под стиль и формы усвоения знаний современными ребятами, вроде Мити и его друзей, большинство не могло, да и не хотело. «Наука и жизнь» выходит и сегодня, по-прежнему выполняя благородную задачу популяризации науки и знаний.

И еще про Митино косноязычие, которое я слегка поправила негуманным — это если мягко сказать, а если попросту — зверским образом. Естественно, для начала я привела Митю к логопеду, пожаловалась на то, что ребенок говорит точно с горячим пельменем во рту. Врач попросила Митю прочитать стишок, повторить за ней несколько скороговорок и сказала, что проблем с дикцией у него нет.

— Как нет, — поразилась я, — если, кроме мамы, папы, бабушки и брата, никто его не понимает?

— Ему нужно говорить медленнее и не высовывать язык.

— В каком смысле?

— Когда ваш сын говорит, он высовывает язык меж зубов, отсюда невнятность, — устало пояснила врач.

Вы заметили, что наши врачи большей частью ужасно усталые? Просидишь к ней два часа в очереди, а потом чувствуешь себя наглецом, который досаждает усталому занятому доктору со всякой ерундой. Однако косноязычие моего сына — вовсе не ерунда. Возможно, по сравнению с детьми, которые пять согласных не выговаривают, трехлетний Митя годится в чтецы-декламаторы, но только для выступлений в логопедическом детском саду.

— Сыночек, — попросила я, — подожди меня за дверью.

Когда Митя вышел, я уточнила, какие все-таки упражнения требуется выполнять.

— Говорить медленно и не высовывать язык, — повторила врач еще более устало и посмотрела на меня как на человека с проблемами слуха или, того хуже, с умственными проблемами.

Митю я заранее настроила, что для исправления дикции ему придется ходить на специальные занятия и регулярно выполнять дома упражнения. Когда врач сказала, что никаких усилий не потребуется, Митя остался доволен. Рано радовался.

— Прикуси язык, — велела я ему дома. — Хорошенько прикуси! Больно?

— Больно!

— В языке, сыночек, находится много нервных окончаний, поэтому отрезать его очень больно. Врач не хотела тебя пугать, но мне за закрытой дверью сказала, что если ты не научишься держать язык за зубами, то придется делать операцию, укорачивать язык. Понял? — уточнила я, довольная результатом, потому что сыночек испуганно вытаращил глаза.

И в последующем, когда Митя начинал тараторить, я его останавливала:

— Говори медленнее! Помни про язык!

Основа и принцип Митиного жизнеустройства — олимпийское спокойствие. Несудьбоносные проблемы, страсти нероковые, тревоги пустые оставляют Митю равнодушным. Словом, заботы, которые беспокоят нормальных людей ежедневно, Мите — по барабану, напрягать нервную систему из-за ерунды Митя не станет. Как же, спросите, он живет? Вполне счастливо и спокойно. При том, что Митина жена Галя, как большинство талантливых и неординарных людей, вспыльчива, подвержена панике и бурным проявлениям эмоций.

Когда Галя о чем-то взволнованно рассказывает, негодует, возмущается и призывает весь мир разделить ее чувства, Митя мысленно просчитывает: проблема серьезная или надуманная? Коль серьезная, он спокойно и рационально разложит проблему на составляющие, доходчиво, с примерами и аналогиями, представит суть, обрисует способы решения и ненавязчиво предложит оптимальный, с его точки зрения, выход. Митя проявит терпение, потратит свое драгоценное время, когда тому есть повод. Но гораздо чаще оказывается, что жена нервничает по пустякам.

И тогда Митя, улыбаясь, говорит нараспев:

— Я тебя люблю!

В зависимости от ситуации это подразумевает вопрос-утверждение: «Я тебя люблю, но сколько можно наступать на те же самые грабли?» — «Я тебя люблю, но охота тебе по пустякам расстраиваться?» — «Я тебя люблю, но давай, ты остынешь, и мы поговорим завтра».

Моя женская солидарность ликует, когда Митя в очередной раз что-то разбивает из посуды, натягивает носки от разных пар или забывает купить хлеб, и Галя, подражая моему сыночку, произносит нараспев:

— Я тебя люблю!

Ненаглядный мой внучек Кирюша, сын Мити и Гали, тоже довольно часто говорит: «Я люблю тебя!» При этом — никакого маминого или папиного подтекста, никакого ерничества. Для Кирилла эта фраза — установление гармонии с приятными ему людьми. Если мы с внуком долго не видимся, объясняемся в любви каждые пять минут.

Прошлым, две тысячи девятого года, летом переселялись на дачу, Кириллу три с половиной года. Семья у нас большая. Если без гостей садимся за стол, то на десятерых накрываем. Надо было купить продукты. Рынок в ближайшем городке. Я затовариваю сумки, муж таскает их в машину. Мясной отдел, где я скупаю оптово и для людей, и для собак.

— Бабушка, я люблю тебя! — говорит Кирюша.

Мы с ним еще до конца не можем поверить своему

счастью — предстоящим четырем месяцам на даче.

— Я тебя тоже обожаю, мой любимый! — отвечаю я и прошу продавщицу: — Десять килограммов куриного фарша для животных.

Она смотрит на Кирилла будто на чудо природы. Минуя весы, точно в трансе, достает один за другим из холодильника пакеты с фаршем и выкладывает передо мной.

Рыбный отдел. Сценарий повторяется. Уже куплено рыбное филе четырех видов, тушки морского окуня и трески. Остались крабовые палочки и консервы.

— Бабушка, я люблю тебя! — громко произносит Кирилл.

— И я тебя люблю, мой ненаглядный.

Продавщица роняет из рук консервы. А потом,

опомнившись, пытается дать «такому хорошему мальчику» селедку бесплатно:

— Пусть покушает, умничка, она слабосоленая.

Бакалейный отдел и хлебный киоск пропущу. Закупаем овощи. Естественно, мешками — картофель, лук, морковь, свеклу, капусту. Хилые ранние овощи и фрукты — килограммами. У продавщицы лицо трусливой воровки — из тех, что мелочь из кармана вытащит, а украсть миллион побоится.

— Бабулечка, я люблю тебя! — говорит Кирюша, у которого уже десять минут не было возможности выразить свои чувства, потому что бабушка торговалась.

— И я тебя, мое солнышко!

Продавщица на чистом глазу пытается меня обвесить, отвлекая вопросом, заданным с притворно-участливым видом:

— Внук у вас недоразвитый, да?

— Напротив, очень развитый ребенок. И я сейчас верну все покупки, потому что вы беззастенчиво мухлюете с весами и калькулятором. Есть предел наглости, на который я способна закрыть глаза, но этот предел вы перешагнули.

— Бабушка, я очень люблю тебя!

— Куколка моя! — присаживаюсь и обнимаю внука. — Ты мой драгоценный! Бабушка тратит время на ерунду и глупости вместо того, чтобы с тобой разговаривать.

Овощная продавщица пересчитывает общую сумму. Кажется, все куплено.

— Кирюша, свет моих очей! Зайчик, солнышко, кормилец! Ты хочешь, чтобы бабушка купила тебе здесь, на рынке, игрушку?

— Хочу.

— Какую?

— Пистолет или автомат.

— О! — только и могу я произнести.

Галя решительно против милитаристских игрушек. Чем позже появятся они в Кирюшином обращении, тем лучше. Откровенно говоря, на даче в кладовке у меня уже припасен автомат, сверкающий при надавливании на курок и разговаривающий утробным голосом: «Есть! Убит! Ха-ха-ха!» Но ведь звук можно отключить. Переключаю внимание Ки-рюши на большой грузовик. Надо ведь песок навозить в песочницу.

На даче работают таджикские рабочие, мостят дорожки из тротуарной плитки. Все они деликатные, спокойные и приятные люди, но одного молодого человека Кирюша особенно выделяет, с ходу запомнил, как его зовут.

— Улугбек! — обращается Кирилл к рабочему, который в данный момент катит тяжело груженную тачку с гравием.

— Да, Кирилл?

— Я тебя люблю!

Улугбека точно подстреливают, он дергается, тачка вихляется, гравий сыпется на землю.

Почему наивное проявление чувств нас шокирует? Испытывая явный недостаток нежного внимания со стороны окружающих, получая это самое внимание, мы впадаем в ступор.

Улугбек постепенно привык к манере моего внука выражать свое отношение к людям, которые нравятся. И стал отвечать все свободнее и свободнее.

— Улугбек! Я люблю тебя!

— И я тебя люблю! — широкая радостная улыбка. — Хочешь, на тачке покатаю?

Проводив родных и друзей, мы, наконец, остались на даче с Кириллом вдвоем. В первую же ночь он шмыгнул ко мне в спальню:

— Бабуля, я с тобой чуть-чуть-чуть полежу?

Когда ему хочется подчеркнуть, усилить свою

мысль, Кирилл повторяет слово, которое ему кажется самым важным.

И не дождавшись согласия, ныряет под одеяло, ползет к моей подушке.

— Давай никогда-никогда, — шепчет он, — никогда-никогда-никогда не уезжать с дачи и жить тут с тобой всегда-всегда-всегда?

— Хорошо, но в Москве у тебя столько прекрасных игрушек. Если ты без них заскучаешь или без мамы и папы, — говорю я, сознавая, что последовательность выстроила неверную, — поедешь домой.

— Договорились. Бабулечка, дай мне свою ручку, я каждый пальчик поцелую.

— А ты мне свою дай…

И вот лежим мы, целуем друг другу пальчики. Я понимаю, что зависла в счастливом небытии, в точке наивысшего блаженства. И мне ничего, ничего-ничего-ничего больше не надо. Ведь через год-два все изменится. Кирилл будет становиться все строптивее, непослушнее, своевольнее, будет испытывать нас на прочность, отвоевывать независимость и выкидывать фортели. Точно как его отец и дядя. И фраза: «Я тебя люблю» — пропадет, заморозится, чтобы растаять в другие времена.

БИТЬ ИЛИ НЕ БИТЬ

Как и большинство людей, я ругаю телевидение. Как и то же самое большинство, периодически его смотрю. Мой любимый канал — «Культура». Не только мой, понятно.

Однажды моя подруга уезжала в отпуск и давала инструкции другой нашей подруге, которая будет присматривать, выгуливать Пьерошу — крайне энергичного и шаловливого пёсика.

— Когда уходишь и Пьероша остается один, запри его, пожалуйста, в гостиной, проверь, чтобы дверь захлопнулась и не распахивалась от его бросков. Включи ему телевизор, канал «Культура».

— Обязательно «Культура»?

— Обязательно! Другие каналы Пьерошу сильно возбуждают, и он может погрызть мебель.

Вот и на меня реклама действует точно государством разрешенные пытки над здравым смыслом, эстетикой и хорошим вкусом. Иногда меня приглашают на ток-шоу «Культурная революция». Темы бывают острыми, подчас — провокационными. Однажды предстояло обсудить проблему физического наказания детей: бить их или не бить. Я ехала на запись передачи и терзалась: предстану садисткой, замаскированной под милую даму. Вы говорите, что детей надо бить? Кошмар! Каково же было мое удивление, когда обнаружилось, что мою точку зрения разделяют достойные люди, совершенно не похожие на извергов.

Физическое наказание не может быть нормой, ежедневным ритуалом, платой за «двойку» в школе, за разбитое футбольным мячом соседское окно или выбросом родительских эмоций, не имеющих никакого отношения к поступкам ребенка. Тургеневу очень повезло, что его сумасшедшая мамаша, наказывавшая розгами своих детей и дворню впрок, не смогла убить сыновний талант, хотя и попортила будущему писателю психику изрядно.

Лупить ребенка до пяти лет — форменное изуверство. После пятнадцати — бессмысленно.

Когда Митя в последних классах школы напился и накурился сигарет и папа притащил его домой в третьем часу ночи, я уже дошла до умопомрачения — колотила Митю кулаками, не разбирая, где нос, а где торс…

Он стоял, принимал мои удары и говорил:

— Мамочка, бей! Только не плачь!

Какой, спрашивается, смысл колотить этого верзилу, находящегося в состоянии алкогольного опьянения и табачного отравления?

Но между пятью и четырнадцатью мальчишескими годами наступает период, когда они испытывают себя и мир, когда они совершают поступки провокационные, когда они нащупывают предел допустимого, когда их тянет в запретное. Запретное — это всегда угроза жизни или нравственности. А родительские предостережения воспринимаются как пустое сотрясение воздуха: это — хорошо, это — плохо, туда — не ходи, этого — не бери. Я сам разберусь. Или, по крайней мере, попробую разобраться.

Порка ремнем номер один случилась, когда они отправились в бега.

Ранняя теплая весна, Никите семь лет, Мите четыре года. Мы снимаем квартиру у черта на куличках, в Загорье, — от метро сорок минут на автобусе добираться. Зато рядом прекрасный лесопарк. И три автобусные остановки до станций электричек Бирюлево-товарная и Бирюлево — пассажирская. Приезжаем после работы, на маме лица нет. Она разрешила им немного погулять на улице, но мальчики пропали. Она их звала в окно традиционным: «Никита, Митя, домой!» — нет детей во дворе. Выходила на улицу, обошла детские площадки — нет внуков.

Следующие три часа мы с Женей нарезали круги по району. Мама стояла на балконе, и при очередном нашем возвращении на исходную позицию мотала головой: дети не пришли. Вокруг велось строительство жилых домов, и Никита уже получил травму пальца, играя на стройке. К счастью, только ноготь посинел, а потом слез, пальца Никита не лишился. В Бирюлевском лесопарке, по слухам, маньяки под каждым кустом сидят. Я обегаю стройки, Женя утюжит лесопарк — кругами носимся, периодически забегая во двор. Мама по-прежнему стоит на балконе и мотает головой, детей нет.

Три часа подобных упражнений способны нагнать парализующего страха даже на меня — особу, не склонную к панике и проявлению излишних эмоций.

Стоим под балконом, Женя обнимает меня и говорит про милицию, куда мы сейчас обратимся. Муж никак не может погасить лихорадочную дрожь, которая сотрясает мое тело, будто подключенное к высоковольтной сети.

И тут они появляются. Выплывают из арки между домами. В шортиках и симпатичных футболочках. В руках у каждого эскимо на палочке, наполовину уже облизанное, и газеты под мышками. Весело болтают. Вполне живые, совершенно здоровые и довольные.

Лихорадка моя прошла мгновенно. Повторюсь с электрическим сравнением: будто отключили от линии энергопитания, рубильник опустили. Но голова-то еще не заработала. И первое, что я сделала: протянула руки, вытащила газеты, прочитала их названия.

— «Известия», «Правда». Где вы их взяли?

— Купили.

— Зачем, ведь мы эти газеты выписываем?

У Жени период счастливого ступора был гораздо короче. Он заехал по эскимо (наверное, метил по мордашкам, но удержал себя), недоеденное мороженое улетело далеко в сторону, схватил сыновей за шиворот, поволок в подъезд. Никита и Митя едва касались пяточками ступенек, когда транспортировались в квартиру.

При этом Женя умудрился за время скачек до третьего этажа и попутных встрясок выбить из сыновей ход предшествующих событий. Потом я выпытала и подробности.

Они решили отправиться в путешествие. Дальние страны и приключения всегда манили Никиту. Естественно, что старшенький был инициатором побега. Митя по ревности характера никогда не желал отставать.

Начали они с автобусной остановки. Где побирались.

Замечу, что до эпохи повального нищенствования, до беспризорников и стай бродячих собак, до актеров всех мастей: от «мы сами не местные, на вокзале ограбили» до «помогите больному ребенку на операцию» — оставалось еще добрых десять лет. Запас народного милосердия еще не начал тратиться и уж тем более не перешел в фазу откровенного раздражения: «что врете и за дураков нас держите?», «парень, может, ты и в Афгане ноги потерял, а не свалился пьяным под электричку, но руки-то у тебя целы и голова на плечах, а побираешься», «девушка, выходя на промысел, хоть бы маникюр не наводила — у несчастных матерей не бывает таких ноггищ».

Что касается Никиты, то ларчик просто открывался: мы как-то обсуждали с мужем статью в иностранном журнале про технологию попрошайничества, вспоминали смутные картины детства: по проходу трамвая катит на деревянной тележке с подшипниками безногий калека, инвалид войны, просит добрых людей помочь, кто чем может, пострадавшему на фронте. Потом калеки-инвалиды-попрошайки исчезли. Неужели приют на острове Валаам смог всех уместить?

Никита намотал на ус полезную информацию. И на автобусной остановке рассказывал, что мама его в больнице, а папа пьет водку и каждый день бьет их, что они с братиком хотят поехать к бабушке, которая тоже больная, но будет их кормить. Принять моих детей, хорошо одетых, за голодных сироток? Но факт остается фактом: народ отвалил им столько денег, что карманы шорт разбухли от серебра и меди. Разбогатеть оказалось очень просто.

К нашему счастью, на железнодорожной станции Бирюлево мальчики заплутали в подземных переходах и в выходах на платформы. Им все время попадалось «На Москву» и «На Москву», что никак не соответствовало идее настоящего путешествия. Денег у них было предостаточно, на автобусе поехали до «Коломенской», где мы раньше жили в съемной квартире и где находился их первый детский сад. Обошли его по периметру, вспомнили девочку Настю, которую все ребята рвались катать на санках, потому что Настя с родителями недавно вернулась из-за границы и расплачивалась с «тягловой силой» жвачками. Никита сказал, что несколько раз переворачивал Настю в сугроб, а Митя заявил, что, не дождавшись своей очереди, просто заехал Насте по башке, чтоб не воображала. Тогда воспитательница, кстати, на Митю накричала, а бедную Настю пожалела, ничуть не озаботившись барскими утехами девочки. Настины родители подмасливали персонал детского сада импортной дребеденью, вроде ярких пластиковых пакетов.

У станции метро Никита и Митя с важным видом подошли к газетному киоску, один купил газету «Правда», другой — «Известия». Названия привычные слуху, ведь бабушка и папа постоянно обмениваются: «Женя, ты прочитал "Известия"? Я возьму?» — «Конечно. "Правда" на столе в кухне, Александра Семеновна».

Подкрепились пончиками, мороженым. Спустились в метро, купили жетоны — все как взрослые, денежные, самостоятельные. Вышли на станции «Царицыно». Там по периметру площади десятки автобусных маршрутов, развозивших людей по московским окраинам. Опять-таки, к нашему счастью, ребята знали, где наша остановка и на автобус с каким номером надо садиться. Время для детей летит быстро, им казалось, что отсутствовали недолго, что бабушка не заметит, как ушмыгнули со двора, что вернутся домой до прихода родителей как ни в чем не бывало.

Гнев (точнее сказать — испуганная ярость) отца был нешуточным. Выдергивая ремень из брюк, Женя орал, часто повторяя глагол «узнаете»:

— Вы узнаете, как убегать из дома! Вы узнаете, как побираться! Вы узнаете, где раки зимуют! Вы узнаете, как маму и бабушку доводить до валерьянки!

Первым экзекуции подвергся Никита, с которого рывком были содраны шорты так, что оголилась нежная детская попка. Я закрыла глаза, потому что вмешиваться было нельзя. Женю трясло от гнева. Женя очень сильный физически и спортивно развит. Когда мы учились в университете, его просили выступать за честь факультета журналистики на всех соревнованиях: от легкой атлетики до лыжных кроссов.

Хлоп! Жуткий удар. Хлоп! Потише, но Никита заойкал.

Открываю глаза, чуть не падаю в порыве остановить мужа-изувера. То есть посылаю тело вперед, но вовремя торможу.

Женя бил через раз. Хлоп (изо всей мочи) — по столу, хлоп — по Никите (с минимальной силой). Со стола полетели книжки, грохнулась настольная лампа, но Никита нисколько не пострадал.

В качестве повторяющегося звукового сопровождения при каждом «хлоп!» теперь выступал глагол «запомните».

Женя кричал:

— Вы запомните, как удирать из дома! Вы запомните, как прикидываться нищими! Вы запомните, как газеты покупать!

Женин гнев клокотал недолго. Пришла очередь младшего, Мити. Папа выдохся. Потряс перед Митиным носом кулаком и ремнем:

— Ты понял? Следующий раз тебе еще больше достанется! Живого места на заднице не оставлю!

— Да, папа, я понял.

— Скажи, что следующего раза не будет, — тихо подсказала я.

— В следующий раз, папа, мы…

— Митя! — прошипела я.

— По стенке размажу, — размахивал Женя ремнем в воздухе, — и маме с бабушкой соскребать не разрешу.

— Митя! — толкнула я сыночка в спину, мол, правильный текст надо произносить.

— Следующего такого раза не будет, папа!

Мы посчитали воспитательный момент законченным. Наивно полагали, что одно битье навсегда ликвидирует страсть к бродяжничеству. Но хоть на несколько лет ее отбили — в полном смысле слова отбили.

Возможное мнение: наша реакция на побег сыновей была чрезмерной, мы перетрусили, мы гасили их самостоятельность, без которой мужчины вырастают безвольными нюнями. Мальчик, который не рисковал своей жизнью в детстве, превратится в бесхребетного слюнтяя, даже при замечательных внешних данных, этакий лев с сердцем кролика. Мнение вполне разумное. Добавлю: девочкам тоже полезно на пике испытаний познать свои возможности.

Именно таким было наше с мужем детство. Я родилась и выросла на востоке Украины, в Донбассе, в городе Кадиевка Луганской области. Женя родился в Ленинграде, он настоящий питерский, школу заканчивал в родном городе. Но в промежутке от первого до девятого класса жил в провинции. Отец Жени был военным, и они переезжали из одного гарнизона в другой, большей частью — по Заполярью. Словом, и я, и муж росли уличными детьми. Нас выпускали утром после завтрака на волю, требовалось показаться дома, чтобы пообедать. Но иногда мы не прибегали обедать, если «войны» затягивались, если забывали о времени, строя землянки, сплавляясь на самодельных плотах по бурным весенним речкам, обчищая сады с вырвиглаз-кислыми, но вожделенными яблоками, играя в футбол и вышибалу, заготавливая камни для нападения на банду из соседского двора, подглядывая в женскую баню (в мужском отделении смотреть было не на что, все дядьки похожи на горилл), да и просто разговаривая о страшном — о гробах, которые ночью тарахтят по темным улицам, о восставших мертвецах, привидениях и прочих скелетах. Мамы, в общем-то, не слишком переживали из-за нашего отсутствия в обед. У мам и бабушек была налажена громкая связь через окна: «Твоего нету? И мой где-то носится». Когда вся компания отсутствует, повода для волнения нет.

И вот теперь мы с Женей решительно пресекаем желание сыновей пуститься в свободное плавание. Со всей родительской яростью пресекаем. Не потому, что хотим уберечь от опасности, а потому, что опасности переменились. Если бы жизнь катила с прежней неспешностью, если бы мы жили в провинции времен нашего детства — да гуляйте, сколько хотите! Ведь самим проще — утром выпустил, вечером поймал, отмыл грязнулю, отругал, накормил и отправил спать. Но мы живем в мегаполисе, рыскать по которому — только навыки беспризорника приобретать.

Второй раз их наказывали ремнем за воровство денег. Обнаружилось оно почти случайно. Бабушка Саша с Митей пошли в магазин купить томатную пасту. Банка пасты стоила тринадцать копеек. Моя мама, высыпав на ладонь мелочь, откладывала перед кассиршей: пять копеек, три копейки, две монетки по копейке, пальцем разгребала монетки, чтобы найти достоинством в три копейки…

Мите (пятилетнему) надоело:

— Бабушка, что ты возишься! Вот!

Вытащил из кармана красную десятирублевую купюру с портретом Ленина и бухнул на прилавок. Мама и кассирша дружно ахнули.

Немая сцена. Митя пожимает плечами:

— Тетя, нам сдачи девять рублей восемьдесят семь копеек.

— Хорошо считает, бандит подрастающий, — сказала кассирша.

Мама приходит в себя, быстро расплачивается, забирает червонец, волочет Митю к выходу, не обращая внимания на комментарии кассирши и людей из очереди про то, что воры — они врожденные, в семь лет уже видно (Митя обманул публику своим большим ростом и математическими способностями), родители у мальчика, наверное, по тюрьмам ошиваются, коль на бабушку бросили…

Дома мама проводит предварительное расследование, вытрясая из Мити подробности воровства.

Подробности заключаются в часто повторяемом вопросе:

— Почему Никите можно, а мне нельзя?

Час от часу не легче! Выясняется, что Никита брал деньги, чтобы купить марки у приятеля, который хвастался своими кляссерами.

Денег нам всегда не хватало. Подчас — катастрофически. Но почему-то деньги мы не считали. Получил зарплату — положил в заветную коробку из-под гаванских сигар. Мама, я и муж брали из коробки по мере надобности. Надобности не кончались, а деньги таяли быстро. Подчас выворачивали карманы, искали завалившиеся монетки на дне сумок, чтобы наскрести на проезд в метро. Но, повторюсь, учета поступлений и расходов не вели.

Мы пришли домой и выслушали рассказ мамы — краткий, только факты кражи денег мальчиками (могу представить, как ей далось это спокойное изложение), посмотрели на сыновей, болванчиками застывших на диване, молча переглянулись: наказание должно быть жестоким и неотвратимым.

Женя не вспылил, не орал, хотя лицом поменялся. Процедил:

— Снимайте штаны! — и стал медленно расстегивать ремень на поясе.

Досталось и Никите, и Мите. Женя лупил их молча. И это в определенном смысле было унизительнее гневных криков. Ведь, даже наказывая животное плетью, человек ругает его вслух. (Укладывая детей на ночь, я проверила их тела — ничего страшного, никаких травм мягких тканей.)

Отложив ремень, Женя сказал:

— Надевайте штаны. Можете сходить пописать и попить. А потом мы поговорим по-мужски.

Я не знаю, что говорил им Женя. Сама бы я не нашла верных слов, потому что захлестывали панические эмоции.

Для меня нет страшнее преступления, чем воровство чужого: имущества, денег — того материального, что человек нажил своим трудом. Дважды у меня вытаскивали кошельки из сумки. Один раз на рынке в Лужниках, второй раз, через десять лет, в метро. И оба раза мне становилось дурно до тошноты. В Лужниках я забрела за контейнеры — народные «бутики» девяностых. Уткнулась лбом в холодный металл и тихо рычала: ужасно противно, когда содержимое желудка бунтует. Ограбленная в относительно благополучном две тысячи третьем, на станции метро «Бауманская», я искала скамейку, на которую плюхнуться бы и подавить рвотные позывы. И не денег было жалко, хотя лишними они никогда не были, мутило от воображаемой картины. Вот он (или она) пересчитывает ворованные, минуту назад мои деньги, суммы немалые, ликует. Он — герой, смельчак, ловкач, он глупую тетку обчистил. Славьте его, братва, наливайте! Подонок!

В Лужниках я детям зимнюю одежду подешевле хотела купить. Рассказывали, что цены там в два раза меньше по сравнению с магазинными, я и рванула. Сэкономленное хотела тут же, на Лужниковском рынке, потратить на оренбургскую пуховую шаль для бабушки Алисы, моей свекрови, она давно мечтала о такой.

А на «Бауманской» я вышла, когда ехала в онкологическую больницу, чтобы врачу-рентгенологу, который метастазы во мне убивал, вручить денежную благодарность. Есть врачебные специалисты — реаниматологи или те же рентгенологи, которых не балуют конвертами с гонорарами. Вот и у меня не получилось.

Моя острая реакция на воровство, конечно, не исключает знания того, что практически каждый ребенок пробует в детстве что-нибудь стянуть. А обчистить чужой яблоневый сад — так это вообще ритуальная забава. И своим сыновьям, которые стянули деньги, мы не торопились приписывать порочные наклонности. С другой стороны, любой порок, как флюс, — зреет безболезненно и незаметно, а потом вдруг полфизиономии раздует и перекосит.

Дети живут в мире, похожем на дом, точнее — на комнату, в которой много-много дверей. И дети прекрасно знают, что некоторые двери нельзя открывать. Однако очень хочется, и они пробуют. А за дверью — опасность, физическая или морально-нравственная. И нужно раз и навсегда (второй раз, третий, десятый и навсегда) отвадить их от желания переступать опасный порог.

И тут важны две вещи. Во-первых, ребенок должен знать, что вы его любите больше жизни. Во-вторых, ваши эмоции должны быть острыми, крайними и правдивыми. Ребенку важно видеть, что мама или папа по-настоящему страдают, хотя и кричат, руки распускают, что родители испуганы не на шутку, что если они прибегают к крайнему средству, значит, проступок действительно серьезный.

Есть родители, которые лупят ребенка за «двойку», за разбитую хрустальную вазу, за порванную одежду, за сломанный будильник и далее по списку «преступлений», обязательных в нормальной детской жизни. Бьют, потому что шумит, а ему десять раз сказали — замолкни! Да и как бьют! Папа газету отложил, зевнул, потянулся и взялся за ремень. Мама борщ доварила, плиту выключила и приступила к экзекуции. Эти родители недалеко ушли от садистов.

Один мой приятель рассказывал, что после наказания дочерей ремнем ему становится жутко плохо — поднимается давление, заходится сердце. Лежит он на диване, жена и девочки носятся с микстурами, пилюлями и стаканами воды. И приступ папин дочерей пугает сильнее, чем физическая расправа.

— В таком случае, не пробовал ты пропустить расправу и сразу свалиться якобы в приступе? — спросила я.

— Пробовал. Неэффективно. Они же видят, что я придуриваюсь, ничего у меня не болит. Бодро включаются в представление, а потом хихикают в своей комнате.

Мите было восемь лет, когда последний раз я подняла на него руку. Дело происходило в Мехико. Муж работал там собственным корреспондентом «Комсомольской правды». Мы — при нем, в длительную командировку едут всей семьей. Квартира, она же корпункт, в два с лишним раза больше московской. Мыть полы без швабры — тяжело. А швабра пропала. Сгинула. Все обыскала — нет швабры. Митя искал вместе со мной, ходил по квартире, предположения выдвигал:

— Может, из гостей кто-нибудь взял? Или соседи?

— Как ты себе это представляешь? Заглянули чаю попить и ушли со шваброй? Ложись на пол, лезь под кровати, посмотри там.

И на пол ложился, и заглядывал во все углы — так целую неделю. Пока за какой-то надобностью не заглянула я в большую коробку от телевизора в кладовке, где хранились нужно-ненужные вещи. В коробке лежала швабра со сломанной ручкой.

Я настолько опешила, что вышла из кладовки с двумя обломками швабры в руках и протяжно спросила:

— Митя-а-а?

— Извини, мама, я нечаянно сломал.

— Ах, нечаянно! — заорала я. — А врал тоже нечаянно? А про гостей и соседей сочинял тоже нечаянно? Спектакль разыгрывал нечаянно? Швабра — это ерунда! Но ты обманывал! На чистом глазу, как последний врун!

Я кричала и бегала за сыном по квартире, размахивая остатками швабры, несколько раз попала по спине, но не сильно.

Вечером, рассказывая обо всем мужу, я говорила:

— Понимаю: он нас, да и себя испытывал. Митя за свою недолгую жизнь переколотил много посуды, испортил кучу вещей. Чего стоит только журнальный столик, стеклянную столешницу которого Митя разбил. Швабра в этом ряду — чепуха. Он разведывал: что будет, если слукавить, промолчать о содеянном. Кроме того, как выяснилось, Мите запала в голову мысль, когда-то мною высказанная, что отсроченное наказание не бывает суровым. Я ему показала отсроченное! А признайся он сразу, отделался бы легкой нотацией. Чего ты улыбаешься? Радуешься, что не сам палачом выступил?

— Только удивляюсь. Как это Митька не сообразил тихо вынести сломанную швабру на улицу и выкинуть? Тогда бы ему все сошло с рук.

Наверняка нашим детям многое сошло с рук ввиду отсутствия у нас информации. Я не знаю, например, когда они впервые попробовали курить или пить вино. Но совершенно убеждена, что наказание должно соответствовать проступку.

ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ПРОМАХИ

Тема битья вплотную примыкает к теме другого насилия — мальчишеских драк.

Очень долго я была, каюсь, этакой доморощенной толстовкой. И светлый принцип Льва Николаевича Толстого — непротивление злу насилием — казался мне истиной в последней инстанции. Поэтому когда старшенький Никита подрос, а подрос он рано — в два года за четырехлетнего принимали, — я запрещала ему драться. Полностью запрещала. Вела длительные беседы про то, что есть люди, а есть животные. Животные не умеют разговаривать, поэтому они сражаются и кусают друг друга. А человек — это высшая ступень природы, он способен объясняться, любую проблему решить с помощью диалога. Когда человек пускает в ход кулаки, он становится животным. И надо, чтобы все люди перестали драться, тогда и войны прекратятся, и никто погибать не будет. А самые лучшие люди те, которые не дают сдачи, когда их бьют. Ведь проще всего остановить драку, не участвуя в ней. Если много-много людей перестанут давать сдачи, воцарится мир.

Поэтому, Никиток, никогда и никому не давай сдачи! Помни, что ты человек.

Год я так Никите внушала непротивленческие идеи, второй. И вдруг однажды воспитательница в детском саду отводит меня в сторону:

— Скажите, пожалуйста, вы Никиту дома бьете?

Вопрос был настолько нелеп (до побега и первой

порки оставалось три года), что я рассмеялась:

— Конечно, бьем регулярно.

— Это заметно.

Воспитательница ответила без тени юмора, пришлось повиниться:

— Извините, я пошутила неудачно. Просто странно даже подумать, что мы можем бить детей. А почему вы спросили?

— Потому что ваш Никита, вроде не трусливый мальчик, но пугается, вздрагивает, стоит на него замахнуться.

— А кто на него замахивается?

— Это неважно, — закончила воспитательница разговор.

Мне-то как раз самым важным казалось, кто и почему замахивается на моего ребенка.

Вечером я делилась с мужем опасением, что нашего мальчика, возможно, истязают в детском саду: — Вздрагивает он! Конечно! Единственный ребенок, наверное, которому запрещено давать сдачу.

— В каком смысле? — не понял муж. — Кем запрещено?

— Мною.

— Все равно не понимаю. Как это ты запрещаешь давать сдачи?

— Словами. Рассказываю, что есть люди и животные…

И далее по тексту, вплоть до того, что станешь, сыночка, настоящим человеком, если никогда не будешь давать сдачи агрессору.

Женя смотрел на меня с ужасом. Будто мы вчера познакомились, я произвела прекрасное впечатление, а сегодня оказалась дура дурой. Между тем мы женаты более пяти лет.

— Что ты молчишь? — спрашиваю. — И смотришь странно. Толстой Лев Николаевич — твой любимый писатель. Непротивление злу насилием…

— Какой Толстой? — перебивает Женя, к которому вернулся дар речи. — Какое, к лешему, непротивление? Ты с ума сошла? Ты зачем мальчишку уродуешь? У меня за спиной!

— Почаще бывал бы дома, — парирую, — знал бы про наши разговоры.

— Мне и в голову не могло прийти, — кипятился муж, — что ты такая… такая… неумная. Пойми, мальчишки — как стая волчат, и законы у них щенячьи. Не дерется, сдачи не дает — значит, трус, слабак и затравить его милое дело. Прекраснодушие годится для уроков литературы, но не для пацанов. Неужели ты хочешь, чтобы наш сын вырос затюканным рохлей, над которым все будут смеяться, которого будут презирать и унижать? Чтобы он не мог, боялся защитить мать, брата, жену, наконец? С сегодняшнего дня толстовство в нашей семье отменяется!

Потом у мужа был разговор с Никитой. О том, что защищаться, то есть давать сдачи, надо обязательно. Нельзя обижать слабых, младших, вообще лучше не бить первым, но всегда быть готовым к отпору, напрягать мышцы рук. Не нужно бояться боли — она не сильнее, чем когда падаешь и ударяешь коленку или руку. На разумное недоумение Никиты, а почему мама раньше говорила все наоборот, папа ответил в том смысле, что мама — женщина, сам понимаешь.

Так зарождается гендерный шовинизм.

У меня сжалось сердце, когда Женя передал итоговый вопрос, уточнение Никиты:

— Теперь если Сашка опять будет меня бить санками по голове, я тоже могу ему врезать?

Мое приложение толстовской теории непротивления к маленькому сыну никакой роковой роли не сыграло, травмы детской психике не нанесло. Никитка и установку «не бей первым» быстро отбросил. Через несколько месяцев я наблюдала, как соседский мальчик обозвал Никиту вонючкой, и мой сын бросился на него с кулаками. Идеи непротивления злу насилием сын быстро забыл.

Откровенно говоря, мне вообще кажутся сомнительными роковые последствия детских психологических травм. При всей болезненной остроте с годами они рассасываются. На детях заживает быстрее, чем на взрослых. Что бы там ни насочинял великий Фрейд.

Никите лет двадцать шесть, он расстался с очередной славной девушкой.

— Чем Юля тебя не устроила? — гневно спрашиваю. — Тем же, чем Таня, Маня и далее по списку?

— Не знаю, мамочка. Вначале я загораюсь, а потом остываю, становится жутко скучно.

Воспитание мальчиков

— Мне горько сознавать, что мой сын не способен к развитию отношений, что он попрыгунчик. Это своего рода нравственная инвалидность. Загорается он! Как спичка, но не как костер. Вот погоди! Даст бог, доживу, увижу, как у тебя от страсти коленки будут дрожать и подгибаться.

— А, может, никогда и не подогнутся.

— Тогда ты точно душевно ущербный.

Забегая вперед, скажу, что, когда Никита встретил свою будущую жену Анечку, задрожали у него коленки, ой как задрожали, ходуном заходили.

Тогда же сын вызвал мой гнев сравнениями: вот ты, мама, так и сяк на то и се — правильно реагируешь, а девушки на то и се — совершенно иначе, глупо и скучно.

— Ты мне готовишь веселую старость? — набросилась я на сына. — Чтобы невестка за подобные сравнения меня возненавидела? Одинаковых людей не бывает, как раз повторения скучны и неинтересны. Только эдипова комплекса нам не хватало. Ты Фрейда читал, знаешь, что такое эдипов комплекс?

— Читал, знаю, — пожал плечами Никита. — Но, мамочка, мне никогда не хотелось убить папу.

Вот и мне кажется, что Фрейд перемудрил с детской сексуальностью и ее последствиями во взрослой жизни.

Конфликты с сыновьями у нас случались на всех этапах взросления и до сих пор случаются. Как без конфликтов живым людям? Но по большому счету было бы грехом мне на мальчиков жаловаться. Их любовь — моя жизненная база. Однако мои невестки совершенно на меня не похожи — ни внешне, ни характерами. Я высокая крепкая блондинка. Галя и Аня — миниатюрные брюнетки. Я как мудрая черепаха большей частью спокойна и неэмоциональна (читая эту книгу, в подобное трудно поверить, но ведь здесь описываются острые моменты). Галя и Аня живо реагируют на ситуации, слова, замечания, поступки других людей, которые мне кажутся не стоящими нервов. И дело здесь не только в разнице возрастов. Мне и в юности говорили (это было несколько обидно), что у меня мужской ум — логичный, рациональный, взвешенный. А у моих невесток ум женский — быстрый, искрометный, вспыльчивый.

Я написала об этом, чтобы выразить свое сомнение еще в одной теории — мол, мальчики выбирают жен, похожих на матерей. Ничего подобного. Тому пример не только наша семья. Теории хороши на бумаге, они восхищают логичностью оригинальных умозаключений. Но к реальной жизни отношения почти не имеют, во всяком случае в массовом варианте. Хотя мы любим прятаться за теории, объясняя ими свои неудачи, провалы, ошибки.

Вернемся к педагогическим огрехам.

В младших классах я уделяла внимание литературным занятиям детей. «Литературным» — звучит, конечно, высоко, но стишки, зарисовочки они у меня писали. Привычку излагать свои мысли на бумаге или выплеснуть фантазию я считаю одной из полезнейших. Она формирует способность четко выразить мысль и, следовательно, влияет на устную речь. Она помогает выплеснуться эмоциям, которые в повседневной жизни часто не находят выхода. Да что убеждать? Кто не вел дневников? И ведь не с целью увидеть их напечатанными в виде книги мы корпели вечерами. Напротив, дневник — интимнейший хранитель секретов, чужому глазу не предназначенный.

В девять лет Никита решил взяться за крупную литературную форму — за повесть. Писал в тетрадке двенадцати листов в линеечку. Долго писал, недели две, исписал шесть листов и решил мне показать.

Повесть называлась «Будни необитаемого острова». Замечу, что, прочитав до конца, я обнаружила, что необитаемый остров перенаселен. Там присутствовали Чебурашка, Незнайка, другие детские герои, которые соседствовали со Шварценеггером и Сталлоне. Но дочитала я потом, а сломалась на первом предложении. Вот оно: «Чебурашка сидел и чистил свой любимый винчестер».

Я разразилась хохотом и не могла остановиться. Никита очень обиделся. И как я потом ни убеждала его, что меня развеселила аллитерация — это, сыночек, такой прием, когда подчеркиваются какие-то звуки: «купи кипу пик» — аллитерация на «к» и «п»; а у тебя, Никитушка, очень редкая аллитерация на шипящие и свистящие «с» и «ч». Как ни оправдывалась, Никита повесть забросил и никогда более с литературой не связывался, хотя дневники периодически вел.

С другой стороны, наши дети не унаследовали от родителей ни страсть к бумагомарательству, ни сколь-либо заметные к тому способности. Когда в старших классах мы спрашивали: «Не хотите ли пойти на факультет журналистики?» (проще было пристроить) — то слышали дружное и решительное: «Нет!» И правильно. Журналистика от этого только выиграла.

Трудно спорить с утверждением: «В ребенке надо развивать все, что только можно развить». Но тогда его придется водить в спортивную школу, в художественную и музыкальную, на танцы, в кружок автомоделирования и в конюшню — общение с лошадьми очень благотворно. А обычную школу и домашние задания никто не отменял. И без знания иностранных языков места под солнцем не предусмотрено. Поэтому давайте развивать то, что способно развиться или без чего в будущем не обойтись.

С музыкой мы все-таки попробовали.

Никита первоклассник, школа рядом с консерваторией. Маме одного мальчика приглянулся мой Никита. Это была мама из тех мам, что днюют и ночуют в школе, что до седых волос водят сыночка за руку и все за него решают: что есть, что пить, с кем дружить, кого любить, на ком жениться. Никита подошел на роль друга-опекуна Сережи в учебное время. Но хорошо бы обеспечить исполнение Никитой защитных функций и в музыкальной школе, где занимался Сережа. (Замечу в скобках, что заставить маленького ребенка дружить с кем-то так же проблематично, как взрослого насильно женить. Никита конфеты-шоколадки от Сережиной мамы получал регулярно, но службу не исполнял.

Сережина мама принялась меня уговаривать: на духовые в музыкальной школе при консерватории недобор, она, мама Сергея, уже поговорила с кем надо, рассказала, какой Никита хороший мальчик, договорилась о прослушивании. Это была, насколько я помню, не собственно музыкальная школа, а нечто вроде подготовительных классов, набираемых для педагогической практики студентов консерватории. Духовые, рассуждаю я мысленно, — это неплохо. Все-таки не пианино. Мы живем на съемных квартирах, и пианино по Москве возить нам не улыбается. Кроме того, духовых инструментов много, не обязательно покупать громадную трубу, можно отделаться маленькой дудочкой, вроде флейты. Что касается музыкальных способностей моих детей, то до сегодняшнего дня они не проявились. Если мы с мужем худо-бедно можем подтянуть застольную песню, то Никите с Митей и в хоре делать нечего — все песни они поют на один мотив, который и вовсе речитатив. Однако упустить такой шанс — школа при консерватории!

В назначенный день приходим. Я, Никита и Сережина мама. Прослушивает нас милая женщина средних лет Тамара Петровна. Она выбила карандашом простенькую дробь по столу и попросила Никиту повторить. Он настучал совершенно другое и более длинное. Тамара Петровна слегка нахмурилась и предложила Никите спеть песню. Я думала, что сын выдаст что-нибудь из детсадовского репертуара, но Никита неожиданно затянул полублатную песню про нары и волю. Откуда нахватался такой пошлости? Я покраснела от смущения. Для следующего испытания Тамара Петровна села за рояль и взяла аккорд.

— Сколько ты слышишь нот? — спросила она.

— А ноты — это кто? — вопросом на вопрос ответил Никита.

— Сколько звуков слышишь? — упростила задачу преподаватель и снова коснулась клавиш.

— Десять, — не поскупился Никита.

Хотя звучало четыре ноты, потом три, потом две. Но Никита наращивал: двенадцать, пятнадцать.

Тамара Петровна резко крутанулась на рояльном стульчике и спросила гневно:

— Кто сказал, что это хороший мальчик?

Поскольку я покраснела еще пуще, теперь уже из-

за обиды, она поправилась:

— Нет, он, конечно, может быть хорошим мальчиком. Но к музыке абсолютно непригоден.

— Тамара Петровна, — заломив руки, выскочила вперед наша доброхотка, — может, разовьется? Возьмите Никиту, пожалуйста, хоть с испытательным сроком. Никита будет стараться.

В том, что Никита будет стараться, я очень сомневалась.

— Может, что-то и разовьется, — согласилась добрая Тамара Петровна. — Ладно, пусть приходит.

Очевидно, недобор на духовые был нешуточным.

Мы шли с Никитой к метро, и я мысленно просчитывала вероятность того, что «что-то разовьется». Вероятность была минимальной. Да и покупка музыкального инструмента ощутимо подорвала бы наш семейный бюджет.

— Никитуля, выбирай, — предложила я, — музыкальная школа или бассейн? И то и другое нам не осилить.

— Конечно бассейн, мамочка.

На том и порешили.

В период, когда дети задают много вопросов, их называют трогательным словом «почемучки». Ребенок познает мир, и ему надо помогать в этом, отвечая на вопросы. Ребенок Никита мог довести до белого каления своими вопросами. Его заклинивало на том или ином вопросительном слове.

Вот наш диалог в сильно сокращенном варианте.

— Зачем светит солнце?

— Чтобы на земле была жизнь, чтобы листочки на деревьях и травка были зелеными.

— Зачем зеленая травка?

— Ее будет кушать коровка и даст тебе молочко.

— Зачем мне молочко?

— Чтобы расти большим и сильным.

— Зачем мне расти большим?

— Еще одно «зачем?» и ты пойдешь убирать у себя в комнате!

— Заче… Почему надо убирать в комнате?

— Потому что человека должен окружать порядок.

— Почему нужен порядок?

— ПОТОМУ ЧТО!

Со временем я научилась замыкать цепочку Никитиных вопросов, не раздражаясь. Я возвращала сына к первому вопросу: давай посмотрим, как ты запомнил, что я объясняла. Зачем светит солнце? Зачем травка зеленая?

Никита сменил тактику.

Он стащил спички, но дедушка застукал:

— Что это? — грозно спросил и протянул руку.

Никита тут же отдал коробок.

— Что, я тебя спрашиваю? — повторил мой свекор.

— Где, дедуля?

— Вот это! Где ты взял спички?

— Какие спички?

— Эти! Откуда они у тебя?

— Они не у меня, они у тебя, дедуля.

— А раньше где они были?

— Не знаю.

— Раньше они были у тебя, и ты играл со спичками!

— С какими спичками?

— С этими спичками, которые ты мне отдал!

— Дедуля, ты попросил, я и отдал.

Кончилось тем, что свекор приволок Никиту ко

мне и, потрясая коробком спичек как погремушкой, вскричал:

— Полюбуйтесь! Вырастили демагога.

Я провела беседу на тему «спички детям не игрушка». Но Никита слушал невнимательно, думал о чем-то своем.

— Ты понял, что спички брать нельзя?

— Я понял, я и раньше знал. Мама, кто такой демгагог?

— Де-ма-гог. Это человек, который болтает попусту, всякую ерунду, вместо того, чтобы вести речь по сути.

— Ты говорила, что по родственникам всякое передается.

— Какое всякое?

— От дедушки к папе, потом ко мне клетки разные и глаза, и уши переползают, и даже как вести себя.

— Черты характера и привычки. Говорила, и что?

— Значит, дедушка и папа тоже демагоги?

Митя задавал мало вопросов, предпочитал до всего доходить своим умом. И только когда ответ найти не удавалось, спрашивал взрослых. К сожалению, на его вопросы мы не всегда точно отвечали. Или честно.

Попутно замечу, что и иностранные языки Митя осваивал, как ему нравилось. В Мексике наотрез отказался учить испанский, но уже прилично заговорил через три месяца — благодаря мультикам по телевизору. Мне не очень верят, когда я говорю, что английский Митя выучил без словаря, но это чистая правда. Ему было лень листать словарь, он просто читал книги, по смыслу понимая значение слов. Английский Митя знает блестяще, но если заглядывал в словарь пять раз за всю жизнь, то это самое большое. Лень — неотъемлемое Митино качество, а иногда лень помогает лучше упорного труда.

Мы с Митей, которому еще через год идти в первый класс, проводили Никиту в школу, возвращаемся домой на автобусе. Как всегда, если ребенок задает вопрос, а родитель отвечает, прислушивается весь салон.

— Мама, что такое падёж?

— Это когда умирает много домашних животных от заразной болезни.

Я рассказала про ящур, про карантины, про то, что есть болезни, которые передаются от животных человеку, — словом, подробно, развернуто ответила.

На Митином лице недоумение:

— При чем тут падёж слов?

— Ни при чем, это глупость.

— А Никита говорил, что ему задали падёж слов.

— Это не падёж, а падеж!

Народ смеялся, а я рассказ про склонение существительных по падежам решила отложить до дома.

С Митей надо было держать ухо востро, он мог приписать нашим словам совершенно иное значение. Ругает как-то его папа за то, что слопал все конфеты, брату не оставил, не поделился. Женя напирает на слово эгоист: ты поступил как эгоист, так только эгоисты ведут себя, только эгоисты не делятся…

Внезапно Женя останавливается и уточняет:

— Ты знаешь, кто такой эгоист?

— Да, папа, это работник ГАИ.

О том, что надо делиться, есть замечательная семейная история, связанная с моим мужем. Маленькому Жене подарили шоколадку, он снял бумажную обертку, развернул хрустящую фольгу, весь в предвкушении, и тут мамино напоминание: «А поделиться?» На диване и на стульях сидят: дядя, тетя, мама, папа, бабушка. Делиться, как известно, надо поровну. Женечка отламывает половину шоколадки и протягивает бабушке, оставшуюся часть снова пополам — тете, пополам — дяде… Когда он по кругу добрался до мамы, последней, у него в руках остался маленький квадратик. И это пополам?! Женя разревелся. Какое несправедливое правило — делиться!

Мне придется признаться, что на один из главных вопросов: откуда берутся дети — своим сыновьям внятного ответа я не дала. Сама сии премудрости усваивала от подружек, на улице, и детей на это обрекла. Сейчас появились книги для родителей, где описывается, как щекотливую тему с помощью бабочек и цветочков освещать. В наше время подобной литературы не было, а своим умом не дошла. Кроме того, Митин вопрос был, как всегда, конкретен — не в бровь, а в глаз.

Эту ситуацию я описала в одном из романов. Там, правда, действующее лицо не мальчик, а девочка. И в романе, чтобы не сбиваться с темпа, кратко изложила, а в жизни все происходило следующим образом.

Шестилетний Митя уже два года постоянно читает, книгу за книгой. Добрался до детской энциклопедии. В томе «Биология», конечно, заинтересовала глава «Размножение».

С большущей книгой подходит к бабушке:

— Я все понял про размножение. Женщинская клетка соединяется с мужчинской, а потом они растут и делятся. Мне не ясно мероприятие.

— Что за мероприятие? — спрашивает бабушка.

— Когда клетки одна в другую влезают.

Моя мама сдержала смешок и сказала:

— Там ведь написано женская клетка и мужская, а ты как произносишь? Читаешь одно, а говоришь другое, неправильно.

— Ладно, бабуля. А какое мероприятие?

— У мамы спроси, мне некогда.

Приходит ко мне на кухню, бухает энциклопедию на табурет:

— Вот размножение, а про мероприятие не написано.

— Какое мероприятие?

— Перед размножением.

Прячу лицо, хихикая, и завожу разговор издалека.

— Да я все понял про клетки, — нетерпеливо перебивает Митя. — Но при каком мероприятии они соединяются?

— Про это мероприятие очень хорошо знает папа, пойди его спроси.

Третий раз, теперь уже папе, Митя объясняет, что про клетки понял, расскажи про мероприятие. В точности, как мама и бабушка, папа смеется.

— Какое-то смешное дело, наверно? — злится Митя. — Все смеются и никто не объясняет!

— Значит, тебя интересует мероприятие? — хмурит брови Женя. — И это в то время, когда игрушки не убраны, когда мой стол завален твоими фломастерами и альбомами? Наведи порядок немедленно, а потом поговорим.

Единственный вывод, который мог сделать Митя: лишних вопросов лучше не задавать, себе хуже — заставят что-нибудь скучное делать. Сидел бы тихо, читал, не высовывался — про игрушки и фломастеры с альбомами до вечера не вспомнили бы.

С другой стороны, когда пятилетняя кнопка, дочь приятелей, рассуждала при мне о разнице в анатомии мужских и женских половых органов, называя их научными терминами, мне стало не по себе. Хотя, возможно, правы родители девочки, просветившие ее. А наша стыдливость отдает патриархальной дремучестью.

Два маленьких мальчика, два брата, конечно, периодически дрались. «Он первый ударил (сломал, сказал…)» — святой для ребенка аргумент — на практике значения не имеет. Оба, как правило, хороши.

Я купила перчатки, о которых давно мечтала: светлой замши, строчка наружу — красота! Дома некоторое время ходила в них, любовалась, вертела перед глазами. Положила на столик около телефона, чтобы, каждый раз проходя по коридору, лицезреть обновку. И тут вижу: подкрадывается Никита к моим ненаглядным перчаткам и ставит на одной маленький крестик шариковой ручкой. Я застыла от негодования. А следом является Митя и фломастером на второй перчатке ставит жирный крест. Начинаю вопить, посылаю в угол, обзываю варварами, обещаю кары небесные. Но сыновья полноту вины не признают. Митя говорит, что Никита первый нарисовал, а Никита утверждает, что его крестик был маленький-маленький, почти незаметный, а Митькин — большой. И обоим непонятно, почему я кипячусь из-за каких-то перчаток. С крестиками они даже красивее. Так я и ходила, в «красивых».

Митя пошел в туалет, Никита заглядывает, хватает туалетную бумагу и убегает. Митя выскакивает без штанов и с криком: «Я тебе, гад, покажу!» Услышав «гад», я бросаю дела, иду внушать культуру речи. Митя влетает в комнату в тот момент, когда Никита собирается сесть на стул. Митя стул выдергивает, Никита больно падает на пол, хватает близлежащую машинку и запускает ею в Митю. В ответ летит игрушечный самолет. Становлюсь на линии огня, велю немедленно прекратить и обоим отправляться по углам. Сыновья заводят волынку: «Это он первый…» Никаких выяснений, никакого дознания — марш в угол, и точка! Разбирательство бесполезно, нудно и неэффективно, когда наказания заслуживают оба. Как правило — всегда.

Не раз обращала внимание на то, что родители, имеющие одного ребенка, с ужасом смотрят, как схватываются сестры или братья в других семьях. Да они у вас просто кошка с собакой! Нет, совершенно нормальные дети, которые не знают тоски одиночества.

Я росла одна. Мама брала дополнительную работу, преподавала в вечернем техникуме. Я сидела дома, читала или играла в куклы. За стеной соседи, у них три дочери, младшая — моя подруга. В гробовой тишине нашей квартиры было отлично слышно, как дерутся или смеются девчонки. Вот что-то падает с грохотом и раздается взрыв смеха, вот кто-то заверещал, — наверное, в волосы вцепились в пылу схватки. А теперь пришла мама и кричит: «Уймитесь, черти! Жизни от вас нет!» И тишина. Но не моя, могильная, тишина, а содержательно-увлекательная. Потому что девочки сейчас забрались под стол, накрытый скатертью до пола, и шепчутся: перемывают косточки дворовым мальчишкам, или рассказывают страшные сказки, или строят планы на завтра. Я хорошо себе это представляла и отчаянно завидовала, иногда — до слез. Хлюпала носом, меняла по ходу сценарий игры со своими куклами, они у меня становились многодетными. И неважно, что «детей» не хватало. У резиновой куклы-черняшки появлялся ребенок-заяц и ребенок-котенок, пластмассовая любимица Нина ругала своего сына-плюшевого медвежонка и дочку-жабу: «Совсем меня замучили! Жизни от вас нет!»

Давно-давно я дала себе слово, что если у меня будут дети, то обязательно не один ребенок. И лучше бы две девочки или три, как у соседей. Тогда им будет весело.

Мир между моими сыновьями и относительная тишина в доме наступали в двух случаях.

Первый — когда мальчики дружно обижались на родителей, якобы несправедливо их наказавших. Причем сознание того, что каждый хотел, чтобы другого наказали, а его помиловали, сбрасывалось со счетов, растворялось очень быстро. Сыновья забавно, по-детски, копировали мою манеру обижаться. Когда я злюсь на мужа, то ограничиваю наше общение до минимума — только краткие отрывистые фразы и только по делу. Если дети, не смотря на мои просьбы, ведут себя безобразно, то никаких шуток-прибауток, никаких щекотунов (это когда их хватаешь и защекочиваешь до икоты), никаких розыгрышей, никаких спектаклей с действующими лицами — грузовичками, и тракторами, и экскаваторами. Только приказы: идите есть, идите умываться, расстелите постели, сложите одежду аккуратно, ложитесь спать, сказки отменяются, гасите свет и ни звука.

Мы прятали улыбки, наблюдая за Митей и Никитой, которые с гордо задранными носами, с поджатыми губами ходили по дому и нарочито точно следовали правилам хорошего тона: не болтали за столом, не втягивали со свистом компот из чашки, не качались на стульях, не отбирали друг у друга «самое лучшее» яблоко или грушу. С видом оскорбленного достоинства, отложив приборы, сыновья произносили:

— Спасибо, было очень вкусно! Можно выйти из-за стола?

— Можно, — улыбаюсь я. — Ах, какие у нас замечательно воспитанные дети!

— И такие загадочные! — подхватывает муж. — Чайльд Гарольды.

— Или томные Печорины.

На лицах детей явное желание задать вопрос. Кем их обозвали? Но нет, не спрашивают, надо держать лицо.

Надолго тихий бунт не затягивался, но несколько часов спокойствия обеспечены. На следующий день, проснувшись, они уже не помнили про политику гордого нейтралитета, и утро начиналось как обычно.

— А Митя мои тапочки зафутболил под кровать, пусть сам достает!

— А Никита мои шорты на шкаф закинул, пусть тоже сам достает.

— Это Митя всю пасту зубную в раковину выдавил!

— А Никита шампунь разлил и воды в бутылочку добавил.

— Ты предатель и доносчик!

— Сам первый доносчик!

— Щас как дам тебе!

— Это я тебе дам!

За право первому посетить туалет — потасовка, у раковины в ванной — толкотня, во время завтрака спор из-за горбушки хлеба.

Так растут мальчики, из которых получаются мужчины, способные отвоевать место под солнцем.

Второй вариант благостного спокойствия в доме — когда сыновья что-то вместе затевают, конспирируют. Самый длительный период, почти две недели, пришелся на их подготовку к дальнему путешествию. После первого побега прошло три года, мальчики повзрослели и теперь готовились основательно. Начали со списка необходимых вещей, который каждый вечер обсуждался, дополнялся все новыми и новыми предметами. Исписали полблокнота. Я тайком заглядывала, когда детей не было дома. Багаж планировался солидный, чтобы все увезти, понадобился бы грузовичок. Список состоял из двух частей — то, что можно было прихватить из дома, и то, что в доме отсутствовало. Привыкшие к комфорту дети собирались взять одеяла и подушки, а надувные матрасы значились во втором списке. Как и пятьдесят (!) метров веревки, «резиновые сапоги до пояса», палатки (во множественном числе), ружья, удочки, сети, копья, сто запасных батареек для фонарика (чего мелочиться?), пять мешков и канистра бензина. Из утвари значился только котелок, а среди продуктов: конфеты, пряники, вафли, печенье и десять бутылок лимонада. Средства гигиены отсутствовали. В походе умываться и чистить зубы не обязательно. Хоть туалетную бумагу не забыли (двадцать рулонов!) — и на том спасибо. Библиотека, которую собирались прихватить, впечатляла. Я готова была согласиться, что атлас мира, то есть карты земного шара, включая Арктику и Антарктику, определитель растений и животных (все — толстенные тома) могли пригодиться. Но книга по языку жестов глухонемых? Или самоучитель игры на гитаре? Или пособие для юного фотолюбителя? Фотоаппарат-то в списке отсутствует. Совсем уж непонятно было, для чего моим детям бусы, зеркала и жетоны для метро. Какие бусы, мои, что ли? Что за зеркала? Сто жетонов? Не кататься же в метро они собрались с таким грузом?

Мы наслаждались тишиной. Вечерами детки, усевшись за столом в своей комнате, склонив головки над блокнотом, о чем-то оживленно, но тихо дискутировали. Стоило войти в комнату, они замолкали, переглядывались и выражали нетерпение: когда вы уйдете, оставите нас в покое? Я бы с радостью, хоть на месяц, но важно не пропустить момент, когда подготовка к путешествию перейдет в завершающую фазу. Кроме того, мне хотелось, чтобы сыновья каким-то образом сами поведали о планах, чтобы не обрушиваться на них точно жандарм, раскрывший заговор.

И вот в один из дней, взявшись за руки, сыновья подходят ко мне и говорят, что у них важный разговор. Когда мои дети берутся за руки и выступают единым фронтом, — это всегда событие.

Важный разговор начался с вопросов.

— Мама, можно подарки на день рождения заранее дарить? — спросил Никита.

— В принципе можно.

— На Новый год тоже? — вступил Митя

— А на несколько вперед? — уточнил Никита

— На сколько «несколько»? И о чем конкретно идет речь?

— У нас есть список. Вы нам купите, ладно? Это все нам очень-очень нужно, а на день рождения не дарите ничего и на Новый год тоже.

— Давайте свой список, — улыбнулась я, внутренне радуясь, что проблему с экипировкой дети хотят разрешить вполне культурным способом.

Я читала список, делая вид, что вижу его в первый раз. Сыночки напряженно ждали моих удивленных вопросов. Но я похвалила их:

— Отличный набор для замечательного путешествия, молодцы.

Мальчики облегченно перевели дух и расслабились. Рано радовались, естественно.

— Пятьдесят метров веревки, зачем столько? — с сомнением произнесла я.

— Спускаться с гор, — был ответ.

— А мешки?

— Животных подстреленных на охоте складывать.

— Разумно. Но к чему бензин?

— Мама! — наперебой объясняют. — Лес поджигать, когда враги будут нападать, мы от них огнем от-режемся.

— Ловко придумали. А зачем вам бусы, и зеркала, и жетоны для метро?

— Для папуасов. Мы им бусы и стекляшки, они нам — золото и драгоценности.

— Значит, торговля с папуасами. Отлично. Куда вы, собственно, собрались?

— В Африку.

— И как будете добираться?

— На поезде, под вагонами, там есть такие ящики, мы в кино видели, как старинные беспризорники катались.

Сыновей обманул мой доверительный тон, и они кололись за здорово живешь, описывая предстоящие приключения. Это прекрасно, когда дети доверяют родителям. Но у нас нет другого выхода, как только это доверие подрывать.

— Подойдем к карте, — предложила я.

Стены в детской были увешаны картами мира и Советского Союза.

— Покажите мне Африку!

Показали, ткнули пальцами.

— Неужели не видите, что континент окружен морями? По воде поезда ходят? И где живут папуасы?

— Вообще-то в Австралии, — вспомнил Митя.

— Вот именно! И все папуасы давно ходят в джинсах, пьют кока-колу и смотрят телевизоры. А теперь я расскажу, что ждало бы вас на самом деле, отправься вы в самовольное путешествие.

И я живописала в страшных красках, как гибнут люди под колесами поездов, как детям-шалунам отрезает руки и ноги. Бесхозных детей отлавливает милиция и сажает в специальный детприемник. Не тюрьма, конечно, но милиция не гостиница, там комфорт не предусмотрен. И еще их побреют наголо и будут мыть с хлоркой из шланга, потому что они наверняка вшей нахватаются. Вши — это маленькие насекомые, которые бегают по человеческому телу, кусают и пьют кровь. Вши, по сравнению с которыми комары — легкая неприятность, заводятся у всех бродяг. А ночевки в лесу? Вы должны понимать, что приключения в книгах не имеют ничего общего с реальными неудобствами и настоящими кошмарами. Видели по телевизору сюжет про мальчика, который заблудился и нашли его только через пять дней? Он был полуживой, полубезумный, его в больницу отправили немедленно.

Чем больше я говорила, тем скучнее становились их лица. Мечта рассыпалась в прах. Я еще добавила про маньяков, которые охотятся на детей, про банды, в которые воруют детей и делают из них преступников. А мамы и папы сходят с ума от горя, а бабушки так вовсе умирают. Бабушку мальчики любили истово и смерти ей никак не желали.

— Да ну ее, эту Африку, — махнул рукой Никита.

— Мне тоже расхотелось, — сказал Митя.

Я облегченно перевела дух.

А через час они не поделили игрушки, схватились и были «предупреждены в последний раз», мелом провели линию через комнату, разделили территорию и поднимали крик, если другой переступал «границу».

Мы с мужем не любители палаток и песен под гитару у костра. Хотя в годы студенчества все это, конечно, было.

Единственная поездка дикарями к Черному морю на дедушкином «Запорожце» Никите не понравилась, в чем я с ним полностью солидарна. Спать в палатке жестко и тесно. Душно, а откроешь полог, комары налетят или какая-нибудь ползучая тварь заберется. На второй день надоедает варево из котелка и строительство замков из песка. Чудный морской дух нейтрализуется зловонием из камышей, превращенных в грязный туалет дикарями-отдыхающими. Словом, эта романтика оказалась нам чуждой.

Но со времени неудавшегося путешествия в Африку мы стали каждый выходной выбираться в лесопарк для поиска сокровищ и на пикник. Дети не верили, что кто-то прислал им письмо с планом, как найти клад. «Это вы сами в почтовый ящик положили», — говорили они. Однако искали спрятанную настольную игру или конструктор с азартом. Мы купили складной мангал, мама сшила для него стильную сумку из старого плаща. Брали с собой дрова (дощечки от сломанных ящиков в большом количестве валялись у задней двери магазина), мясо, овощи, хлеб, лимонад детям и бутылку сухого вина себе. Мне удалось раздобыть легкую пластиковую посуду, по идее — одноразовую, как в самолетах Аэрофлота. Дома я посуду тщательно мыла, ни о какой одноразовости речи не могло идти. После нас в городском лесу не оставалось ни соринки, только маленькая кучка пепла из мангала. Эти пикники не зависели от погоды (шашлыки на снегу — пальчики оближешь) и продолжались до нашего отъезда в Мексику. Они слились в моей памяти в один весело и счастливо проведенный выходной. Природа, муж, дети, аппетитная еда — что еще нужно для счастья?

После командировки мы купили участок и построили домишко. Конечно, на даче мы проводили гораздо больше времени на свежем воздухе. Но там была бесконечная, подчас нелегкая физическая работа, и поиграть с детьми в мяч или в бадминтон времени и сил не оставалось. Мы стали пленниками дачи, а дети пленников тоже несвободны. Сыновья носили воду, сажали деревья, копали землю, накрывали парники и выполняли сотни других заданий, без которых не обойтись в сельской жизни. А тогда, в лесопарке, мы были свободны как птицы. Нет, про свободу пернатых говорят ошибочно, ведь птицы — рабы жесткой генетической программы. Мы были свободны как бедные люди. Потому что достатку и богатству прямо пропорциональны обязанности и хлопоты, пусть и накладываемые на себя самими.

ДЕТСКИЙ САД

Мне исполнилось пять лет, когда мама решила отвести меня в детский сад. Ходила я туда один день. Отлично его помню, долгие детские годы воспоминания об этом дне преследовали меня как безумный кошмар.

Теплая украинская осень. На мне новое платье, сшитое мамой, и новые, плохо гнущиеся сандалии. На макушке хвостик с пышным капроновым бантом.

— Иди к детям, — велела мне воспитательница и махнула рукой в сторону площадки.

Большинство детей — ветераны, они в саду уже третий год. Первым делом они стали меня щипать. Наверное, это был какой-то ритуал испытания новичков. Меня окружили, ко мне потянулись руки, меня щипали за спину, за живот, даже за ноги — кто-то не смог протиснуться сквозь плотный заслон и присел. Было больно, очень обидно, а главное — не понятно, что делать. Если кто-то во дворе вздумал бы меня ущипнуть, уж я бы ответила. Но тут ДЕТСКИЙ САД, почти школа! Здесь нельзя вести себя как дворовая девчонка — так мама говорит, когда злится: «Ведешь себя как дворовая девчонка!» Я не плакала, я все ждала, что придет воспитательница и спасет меня. Но воспитательницы стояли в отдалении, о чем-то болтали. Потом позвали нас завтракать. Дети бодро побежали в здание, я, защипанная, паникующая, лохматая, потерявшая замечательный бант, плелась в конце. Завтрак был кошмаром номер два, потому что дали молочную кашу.

Единственный продукт, который я не выносила и не выношу до сих пор, — это теплое молоко. Холодное — обожаю. Мама кормила меня грудью до года, потому что когда попробовали ввести жидкую манную кашку, я ее тут же выдавала обратно. В дальнейшем кашу варили на воде, а прохладное молоко я пила из чашки.

Когда я была беременной и заболела бронхитом, пришла врач и сказала, что лекарства мне принимать нельзя, надо пить горячее молоко с медом, маслом и содой.

— Ой, нет! — запаниковала я. — Горячее молоко я не могу пить. Да еще с маслом!

— Девушка, то есть женщина, — строго сказала врач, — подумайте о своем положении, о ребенке и не капризничайте. Есть молоко в доме?

— Есть, — ответил муж.

— Сделайте, как я сказала, и принесите.

Муж благоразумно вместе с чашкой молока, поверх которого плавало желтое пятно, принес и тазик.

— Пейте! — велела врач.

Я закрыла глаза, зажала пальцами нос и выпила. Муж вовремя успел подставить тазик, в который вернулось молоко с маслом.

— Такого еще не видела, — призналась врач. — Тогда остается только чай с малиной.

Конечно, я научилась варить каши, когда появились дети, и в обморок у плиты не падала. Но молочный суп не готовила никогда в жизни. Во время обеденного перерыва, отправляясь с коллегами в столовую, предупреждала: если возьмете молочный суп, я сяду за другой столик, не обижайтесь.

Написала подробно об этом своем недостатке, чтобы поверили: тогда в детском саду я не капризничала, действительно не могла есть молочную кашу. Мама не предупредила воспитательниц, да и кто стал бы готовить для меня отдельно?

Я сидела над тарелкой и боялась пошевелиться. Опять-таки не плакала. У детей тоже бывает такая степень отчаяния и страха, когда даже слезы не навертываются. Нянечка (или это была воспитательница, не помню) меня ругала и призывала других детей ругать Наташу, которая не хочет кушать. Я очень хотела продемонстрировать всем, какая я послушная, умная, добрая. Я мечтала об этом за много дней до первого похода в детский сад. Я была готова на любые подвиги, но только не есть молочную кашу. И я вдруг поняла, что если не могу делать то, что делают другие, то никакая я не умная, не послушная, не добрая. Я много хуже, чем дворовая девчонка. Я негодная, неправильная, и вся жизнь моя испорченная.

После завтрака нас снова вывели на улицу, на площадку, где были качели и круглая деревянная беседка. Воспитатели продолжили свои разговоры, дети предоставлены сами себе. Мальчик-заводила скомандовал, что будем играть «в домик» — так у нас в Донбассе именовалась игра в дочки-матери. Заводила меня выбрал:

— Наташка будет моей женой. Готовь есть, а я на работу пошел.

О! Я воспряла. В домик я умела играть отлично. И хотя детской посуды у меня не было — другие девчонки расхватали и никто не поделился, — я носилась как угорелая. На листочках, на обрывках бумаги, заменивших тарелочки и кастрюльки, приготовила и первое, и второе, и третье.

«Муж» пришел с работы и громко потопал ногами на пороге беседки:

— Жрать давай!

Понятно, что мальчик копировал собственных родителей. Мой папа никогда не говорил «жрать». Но на эти мелочи я не обратила внимания, была слишком горда тем, что меня взял в «жены» главный заводила.

— Вот борщ, — показывала я на горсточку песка с мелкой травкой, — вот макароны с котлетами (щепки и камешки), вот компот (винная пробка, найденная на детской (!) площадке).

— А выпить? — потребовал «муж». — Пусть это будет не компот, а водка, — взял он в руки пробку и лихо опрокинул.

Потом сымитировал, что ест борщ и второе. Рыгнул и приказал:

— Теперь пошли в койку.

Этой фазы в нашей дворовой игре не было, и я не знала, как действовать. Мальчик обозвал меня дурой и велел ложиться на скамейку. Сам улегся сверху, на меня. Раскрыл рот и стал шумно дышать мне в лицо: хэ, хэ, хэ… Рядом стояли дети и смотрели, как здоровски мы играем.

Я не понимала, что происходит, но чувствовала, что происходит нечто отвратительное, ужасное, неправильное. Пятилетняя, я не могла проанализировать свои чувства или описать их. Это сейчас я нахожу слова, потому что хорошо помню эту сцену, она преследовала меня долго. Главным было унижение, настолько громадное, что выбрасывает оно тебя за границы нормальной человеческой жизни. И парализующая беспомощность, как во сне, когда бежишь-бежишь, а с места не трогаешься. И сознание того, что теперь ты грязная, порченая, отвратительная.

Иногда я думала: а пришли бы воспитательницы, увидели «домик» — как отреагировали бы? Скорее всего, посмеялись бы, сказали бы что-нибудь вроде того, что рано еще вам в такие игры играть. Да и сама я, будучи взрослой, пересказывала друзьям эту историю с юмором. Но тогда! Тогда я пережила настоящую трагедию, не по-детски тяжелую. Ребенок чаще всего пропускает мимо ушей, когда его называют балбесом, хулиганом, неряхой, лентяем. На то они и взрослые, чтобы ругаться. Но если ребенок сам себя считает грязным, испорченным, если держит это в тайне, если боится признаться, боится, что все узнают о его позоре, — это настоящая детская драма.

Остаток дня в детсаду я провела в тумане. Говоря взрослым языком, я чувствовала себя как в пыточной, где каждый может надругаться надо мной.

Мама забрала меня полуживую, страшно усталую, вялую. Я тихо и безостановочно ныла: «Никогда больше не пойду в детский сад. Пожалуйста, не води меня туда, не води, не води, не води. Лучше я умру, умру, умру…»

— Наточка, — удивлялась мама, — но воспитательница сказала, что ты вела себя хорошо, не плакала.

— Не пойду в детский сад, не пойду, — твердила я. — Убегу оттуда, если ты меня снова отведешь. Не хочу в детский сад!

Мама решила, что я капризничаю, что у меня не вышло занять лидерские позиции, как обычно бывало в детской компании, что под мою дудочку не плясали и теперь я отказываюсь ходить в коллектив, который не увидел во мне вожака.

— У нас для тебя сюрприз, — переменила мама тему. — Мы купили телевизор! Сейчас придем домой, будем смотреть.

В другой ситуации я буйно радовалась бы. Телевизор был у двух-трех семей в нашем многоквартирном доме. К ним ходили смотреть: перед маленьким экраном ставились стулья полукругом, а то и в два ряда, нас, детей, брали на руки, или мы пристраивались на полу. Значит, теперь к нам будут приходить соседи, и мой авторитет среди друзей резко пойдет в гору.

Папа приспособил старый утюг в виде антенны.

— Наталья, смотри, — веселился он, — на утюг волны ловятся.

Какие волны, почему на утюг — я даже не спросила. Мне было плохо, к ночи поднялась температура, я бредила и все просила не отдавать меня в детский сад. Невроз не отпустил и в последующие дни. Я ни о чем не могла говорить, кроме как просить не водить меня в детсад. Родители сдались, мама не вышла на работу и еще год сидела со мной.

Я ей так и не объяснила, почему возненавидела детсад. Сначала было страшно и больно рассказывать, а потом забылось. Я ведь уже говорила: на детях раны хорошо зарастают.

Можно было бы подумать, что собственный печальный опыт навсегда закроет дорогу в детский сад моим детям. Ничуть не бывало. С высоты прожитых лет детские страхи кажутся глупостями и приобретают смешной оттенок. Родителям следовало хитро выпытать у меня причину нелюбви к детскому саду и научить защищаться. Уж я-то не совершу подобных оплошностей. Кроме того, я вышла на работу, маме моей с двумя мальчиками тяжело. Здоровье у нее не богатырское, и коль есть возможность облегчить ей жизнь, то эту возможность надо использовать. Да и ребенку полезно привыкать к коллективу, а то придет в школу трепетным парниковым созданием, там его затюкают.

Поскольку мы переезжали с одной съемной квартиры на другую, то и детсады менялись. В первом Никита испортил отношения с воспитательницей сразу. Я пришла забирать ребенка, у воспитательницы презрительно поджаты губы, цедит:

— Забирайте своего…

Она не договорила, запнулась. Но, судя по выражению лица, она проглотила нелицеприятное слово, вроде «негодяя» или «урода».

Идем по улице, Никита почему-то падает через каждый шаг, я его подхватываю, он снова спотыкается.

— Никита, в чем дело? Почему ты валишься?

— Потому что я тлусы в одну дылку надел.

— Ты уже умеешь хорошо «р» говорить. Раскатисто произноси. Тр-р-русы в дыр-р-рку. В какую еще дырку?

— У т-р-р-русов две дыр-р-рки для двух ногов, правильно?

— Правильно, то есть неправильно. Для двух ног. Понравилось? Будешь теперь так одеваться?

— Не-ка.

Проблему можно считать закрытой. Но есть другая.

— Никита, почему Татьяна Васильевна на тебя разозлилась? Что ты сделал?

— Не знаю.

У детей короткая память. Заставить трехлетку связно пересказать какую-то ситуацию очень сложно. У него столько информации крутится в голове, что несущественная быстро выветривается. Но я проявила настырность и добилась восстановления событий путем правильной постановки вопросов. Разминочные вопросы опускаю.

— Что сделала Татьяна Васильевна?

— Она сказала, что никто не идет в туалет, а сама пошла.

— А ты не послушался и отправился за ней? — Да.

— И что ты делал в туалете?

— Снял трусы и сел на унитаз.

— А Татьяна Васильевна?

— Она тоже сидела на унитазе.

— И что говорила?

— Ну там… скоро ты, вставай, уходи.

— А ты не уходил? Никита, зачем ты пошел за воспитательницей? Зачем ты сидел, если не хотелось ни писать, ни какать?

На родительское «зачем?» дети, как правило, ответа не имеют. Зачем ты нарисовал на обоях? Зачем ты раскурочил будильник? Зачем ты напустил в ванну воды? Зачем ты вспорол плюшевого медведя? Затем, что ребенок экспериментатор по определению, или он не ребенок.

От Никиты я добилась-таки ответа:

— Мне было интересно.

— Что интересно, скажи на милость?

— В саду унитазы маленькие, не такие, как дома.

— Так, дальше.

— А попа у Татьяны Васильевны больша-а-а-я.

— И?

— И мне было интересно, когда унитаз под ней сломается.

Во втором детсаду воспитательницу звали Мария Федоровна. Никита учил ее русскому языку. Громко заявлял:

— «Дожить» говорить неправильно, надо «класть».

Воспитательница командует после завтрака:

— Бокалы отнесите на столик у окна.

Никита поправляет, умничает:

— Бокалы — это для вина. Детям нельзя пить вино. А это — чашки.

Откровенно признаться, я и сама не знала, стоит ли поддерживать авторитет воспитательницы в ущерб грамотной речи.

Утром привела Никиту в сад, он переоделся, прощается:

— Мамочка, иди, я тебе в окошко помахаю.

— Сыночек, надо говорить: помашу.

На следующий день опять:

— Иди, я тебе помахаю.

— Никиток, помашу!

И на третий день — «помахаю».

— Ты в состоянии запомнить, что надо говорить «помашу»?

— Я в состоянии, — отвечает Никита, — но Мария Федоровна говорит «помахаю».

Ситуация повторилась с Митиной учительницей в начальной школе (дело происходило в командировке, в Мехико). Она вместо: «Дети, садитесь!» — говорила: «Дети, садитеся!» Вместо «пришел» — «пришов», вместо «ушел» — «ушов». Она была родом с Украины, старалась помнить про фрикативное «г», но его постоянно контролировать невозможно, вот и прорывалось: «Гремел хром», вместо «Гремел гром».

Учительницей она была замечательной, работала вдохновенно, тем более что в классе — пять человек. Мы, родительницы-мамаши, не знали, как быть: с одной стороны, педагог хороший, с другой стороны — «садитеся» и «хром». Я, кстати, тоже родилась и выросла на Украине, но проблем с произношением русских слов никогда не имела. Мы призвали к совету родителей-папаш. Один из них, дипломат, нашел выход. Сказал, что учительницу, конечно, обижать замечаниями не следует, а надо поговорить с директором школы, он, в свою очередь, проведет работу с педагогом. Так впервые в жизни, на примере первого класса я поняла, что такое настоящая дипломатия. Родители остались чистенькими, учительница стала следить за речью.

От мысли стричь под одну гребенку, огульно порочить всех воспитательниц я далека. Конечно, они любят детей. Нечадолюбивая женщина просто не выдержит многочасового пребывания в группе малышей. Но ведь и материнская любовь бывает разной. Для одной мамы дело чести, чтобы ее ребенок был вкусно накормлен, чисто и красиво одет. Другая мама ставит во главу угла интеллектуальное развитие, чтобы ребенок читал, считал и в принципе обладал знаниями с опережением возраста.

Мы отдавали детей в сад, потому что на одну, мужнину, зарплату было не прожить, и потому, что хотели состояться профессионально. Главным нашим требованием, пусть не высказываемым вслух, было: уберегите моего ребенка, чтобы не покалечился, чтобы никакого ущерба здоровью за время нашего отсутствия не было нанесено. Этот посыл воспитательницы прекрасно знали и выполняли. Даже с перехлестом.

Как-то я остригла Никиту наголо. Бытовал миф, что после «нулика» волосы крепче растут. Прихожу забирать его из сада (уже третьего по счету)

— Он не у нас заразился, — с вызовом говорит воспитательница.

— Чем заразился? — пугаюсь. — У Никиты температура, сыпь?

— Вшами и гнидами заразился. Не у нас!

— Какими вшами? — таращу глаза.

— Вы ведь его наголо остригли.

Своя логика, детсадовская.

Кстати, когда мы шли с Никитой из парикмахерской и он срывал листочки с кустов, я сказала, что кустикам больно, это — как человеку выдирать по волоску.

— Поэтому ты, мама, меня наголо остригла? — спросил сын.

Нам повезло один раз в жизни. На десяток воспитательниц была одна — гениальная. Митина первая воспитательница Ирина Матвеевна. С ребенком происходило нечто невероятное. Дома, вечером, идет без понуканий в ванную мыть руки. Подглядываю: расстегнул пуговички на манжетах рубашечки, завернул манжетики. Намылил руки, смыл, второй раз намылил, взял мыло двумя пальчиками, подставил под струю, смыл пену, положил мыло в мыльницу. Руки вытер, манжеты отвернул, пуговицы застегнул. Это не мой Митя! Это какой-то другой ребенок! Потому что мой Митя, если не стоять у него над душой, поиграет со струйкой воды, обольется с ног до головы, покомкает полотенце — и вся недолга. А перед сном вообще фантастика. Митя раздевается и аккуратно складывает на стульчик шорты, колготки, рубашку, майку, трусы.

Утром чудо продолжается: Митя и пижаму стопочкой сложил, под подушку положил, покрывалом постель закрыл. А ведь я давно отчаялась приучить Митю к подобным упражнениям. Приняла как факт: мой младшенький неряха-растеряха от природы неисправимый. Зато умненький.

Садик работал до семи вечера. Но любящими родителями считались те, кто забирает детей после дневного сна или хотя бы до пяти. После пяти за детьми приходят не очень хорошие родители. Те, кто врывается в сад около семи, — ехидны, надо их лишать родительских прав. Самое печальное, что эту установку знали и дети. Собранные в одной комнате, при одной воспитательнице-мученице, они сидели тихими несчастными пташками, некоторые даже плакали. Ведь их не забирали! Всех забрали, а меня — нет. Вдруг мама вообще не придет?

Ирина Матвеевна нам заявила:

— Не приходите за детьми до шести тридцати. Раньше мы не успеваем закончить урок.

Натренированные прежними воспитательницами, мы поначалу не поверили. И парились в маленькой детской раздевалке. Потом с шумом-гамом, вприпрыжку, все одновременно что-то рассказывая, высыпали дети. Ирина Матвеевна выносила результаты урока, расставляла на специальной полке пластилиновую лепку, или аппликации, или рисунки, или поделки из конструктора. Вспыхивало обсуждение, переодевание затягивалось, но всем было очень весело и хорошо. Дети уходили из сада с желанием завтра сюда вернуться.

Я не могу сказать, что Ирина Матвеевна любила детей. Она с ними не сюсюкала, не гладила по головкам, она была достаточно строга и сдержанна. Дети ее обожали и слушались беспрекословно, хотя голос она никогда не повышала.

Ирина Матвеевна, когда я однажды выразила восторги по поводу ее педагогических талантов, меня не поняла:

— Мы по программе занимаемся. Отстают по санитарно-гигиеническим навыкам и устному счету только те дети, которые часто болеют.

Она с детьми ЗАНИМАЛАСЬ! Не просто следила, чтобы не вывалились из окна, не делала ставку на от-четно-показательные утренники на Новый год и на Восьмое марта, а ежедневно занималась с детьми. По программе — я с удивлением узнала, что не только в школе, но и в детском саду есть программа.

Ведь недаром наше государство, не больно щедрое, распорядилось так, что в группе две воспитательницы — одна до обеда, другая — после. Вероятно, и справедливо, предполагалось, что если с детьми заниматься, если работать по программе, а не охранять их как зверят в клетке, то сил у человека не хватит на десять часов.

Мы очередной раз переезжали, наконец-то в собственную квартиру, к черту на кулички, в Орехово-Борисово. Но к Ирине Матвеевне Митю я возила бы на «Коломенскую» — тридцать минут на автобусе и в переполненном метро, зато без пересадок. Такими воспитательницами не разбрасываются. К нашему несчастью, а к своему большому счастью, Ирина Матвеевна забеременела и собиралась в декрет.

Митя пошел в садик напротив дома, практически дверь в дверь. Очень удобно. И очень типично: мой младший сын, как и старший в свое время, законфликтовал с воспитательницами. По-другому, но конфликтовал.

Им не нравилось, что Митя читает.

— Он у вас не хочет с детьми играть, а все время читает, — жаловалась мне воспитательница.

Или:

— Я отобрала у него книжку. Все читает и читает! Еще в жизни начитается!

С моей точки зрения, нормальный человек как раз не может начитаться по определению. И то, что мальчик проявляет интерес к литературе, скорее достоинство, чем недостаток. Но свои мысли вслух я не высказывала. Разводила руками и с печалью вспоминала Ирину Матвеевну, у которой Митя прекрасно играл с ребятами. Да и игры она придумывала (или в программе описаны?) забавные и одновременно развивающие физически и умственно.

Несколько месяцев Митя ходил в этот новый сад. Он явно раздражал воспитательниц, он выбивался из строя, он не хотел «как все», он злился или объявлял бойкот, когда ему не давали книги. Про таких говорят: «Больно грамотный!» Белые вороны не нужны ни в армии, ни в школе. И в детском саду, оказывается, тоже. Митя чихать хотел на то, как к нему относится воспитательница, но ей-то было неприятно видеть его «чихать хотел». Митю упорно в саду называли Димой, хотя этот вариант его имени мы дома не использовали, он мне не нравится. Или Дмитрий — когда строго, или Митя, Митечка — обычно.

Мне в голову не приходило, что четырехлетний кроха может вызывать неприязнь. Это абсурд: неприязнь к маленькому ребенку, тем более для профессиональной воспитательницы! Взрослого человека можно любить или не любить, уважать или презирать, возносить или гнобить, но не ребенка, у которого элементарно еще не выросло то, за что оценивать. Но однажды я невольно подслушала разговор воспитательниц.

В полутемном автобусе: я сидела, они стояли, меня не узнали. От посадки до выхода у метро четыре остановки: я повернулась к стеклу, они обсуждали детей и заодно их родителей. Таня — милая девочка и мама у нее добрая, выяснила, когда у воспитательниц дни рождения, подарки сделала. Петя — хулиганистый мальчишка, но всё лучше Димки.

— Этот — зараза!

— Терпеть его не могу, прямо бесит. Нашелся читатель!

— Ага, нам другие родители претензии выкатят: а почему их дети не умеют читать, когда этот все время с книжкой?

— Ты Димкину мать видела?

— А то! Фифа! Журналистка!

Я с ужасом поняла, что «фифа» — это я сама, а «зараза-Димка» — это мой Митечка, которого мы оставляем почти на весь день в месте, где его терпеть не могут.

Что делать? Переведем в другой сад, предложил муж на семейном совете. Там будет то же самое, сказала моя мама. Воспитательницы везде одинаковые, это Митечка у нас уникальный.

— Как и Никита, — восстановил равенство муж.

— Воспитательницы разные, — не согласилась я с мамой. — Была же Ирина Матвеевна. Дернула ее нелегкая рожать!

— Читать Митя может и дома, — сказала мама, не водите его в детский сад больше.

— Но тебе будет тяжело, — пробормотала я, — ведь Никиту надо из школы забирать.

— Как-нибудь справимся.

И действительно, было тяжело. Потому что Никитина школа находилась в центре, в Собиновском переулке, напротив Театра имени Маяковского. Мы чудом попали в эту школу. А положение было аховое: Никите в школу идти, но в какую? Своей квартиры нет, где будем жить, не знаем, хозяева выселяют. Значит, школа должна быть рядом с моей работой. Школа оказалась, как сказали бы сейчас, элитная, с углубленным изучением английского, в каждой параллели лишь по два класса — два первых, два вторых и так далее. В новостройке, недалеко от дома, где мы через год получили квартиру, тоже была школа — семь первых классов по тридцать восемь человек. Только представить: первый «Ё», что ли? В английскую школу мы попали, потому что против спецшкол была кампания в прессе. Мол, там учатся «золотые» дети блатных родителей, там процветает барство, снобизм и даже, по некоторым данным, страшно сказать, — наркотики. И вообще, где социальная справедливость? Обучение у нас бесплатное, а на спецшколовских учеников денег объективно государство тратит больше. С последним утверждением трудно поспорить. Как и побороть стремление родителей дать чадам хорошее образование. На волне гонений спецшколы открыли двери всем желающим, точнее — тем, кто выдержит экзамен в первый класс. Требовалось читать, считать и соображать.

С первыми двумя заданиями Никита справился, а потом его спросили:

— Представь, что на весах стоит петух, который весит три килограмма. Петух поднял одну ногу, сколько он теперь весит?

— Полтора килограмма, — ответил Никита.

«Срезали!» — испугалась я.

Но Никиту спросили, сколько будет, если сложить три раза по полтора, и он ответил правильно: четыре с половиной. За умение складывать по полтора, наверное, и взяли.

Когда через два года на аналогичный экзамен я вела Митю, то по дороге вспомнила про петуха, задала задачку. Митя тоже ответил нетривиально:

— Петух нисколько не будет весить, потому что у него сместится центр тяжести, и он упадет с весов.

Занятия в школе начинались в восемь тридцать, детей надо было привозить к восьми пятнадцати. Никиту будили без четверти семь. Одевали — буквально, потому что он продолжал спать стоя, умывали, заталкивали в него завтрак. В семь пятнадцать выскакиваем из дома — до метро десять минут галопом или пять минут на автобусе, если он подошел и если мы втиснулись. Тридцать пять минут на метро от «Красногвардейской» до «Горьковской» (ныне «Тверской») и еще троллейбусом до Никитских ворот пять минут или пятнадцать минут пешком.

В теплое время года еще терпимо. Зимой — мука. Хотя наша станция метро конечная (или начальная), захватить сидячее место удается редко. Стоим: у меня в руках своя сумка, Никитин портфель, мешочек со сменной обувью, его шуба и шарф — раздеваю, потому что из-за духоты и жаркой одежды он сознание теряет. Место уступали редко. Не из черствости, не из пренебрежения призывам по радио: «Уступайте места пассажирам с детьми». Просто мы думаем, что «с детьми» — это если с младенцами на руках. Я сама стала вскакивать, давать место детям-школьникам, когда на примере собственного сына убедилась: ребенку очень тяжело стоять неподвижно десятки минут. Перед выходом надо умудриться снова одеть сына, чтобы не терять время, расписанное по минутам.

Восемь пятнадцать, успели переобуться в школьном гардеробе, я торопливо прочитала родительскую мантру про то, что надо хорошо себя вести, Никита сделал вид, что внял. Выскакиваю из дверей школы, до начала рабочего дня сорок пять минут. Тридцать из них — на магазины. В мясном отделе гастронома сейчас как раз должны вынести первое порубленное мясо, может, и кур «выбросят». Если не успеваю купить свою говядину («мне, пожалуйста, чтобы на первое и на второе»), если с первого лотка предыдущие покупатели все сметают, то прошу позади меня стоящего: я отойду на минуточку, запомните? И пулей — в овощной магазин. Отличный овощной был на улице Герцена, ныне Большой Никитской, я там, наверное, купила тонны моркови, и капусты, и свеклы, и яблок, и бананов… Про тонну бананов — это слишком. Любим мы про тяжелую советскую молодость преувеличить.

Главное было на работу, в редакцию журнала «Пожарное дело», где я тогда трудилась, примчаться хотя бы за десять минут до прихода других сотрудников. Воткнуть в розетку электрические щипцы, достать косметичку и придать лицу товарный вид. Подкрутить щипцами челку и виски, а на затылке у меня игривый конский хвост. Затылок приводить в порядок — это добрый час, это только в гости или по праздникам. Всё! Успела. Кто сказал, что я загнанная лошадь? Я современная молодая женщина, удачливая и остроумная.

Несколько раз не успевала привести себя в порядок, выстаивая за мясом, и тогда коллеги спрашивали, не заболела ли я? «Сейчас выздоровлю!» — убегала в туалет и там красилась.

К обеду я начинала ерзать на стуле. Заведующий отделом, прекрасно знающий мои обстоятельства, что мне ребенка из школы встречать, если позволяла ситуация, махал рукой:

— Идите уж, идите! Только…

— Вот! — хватала я папку со стола. — Все отредактирую, заметку напишу. Дома.

Как же! Дома работы непочатый край. У Никиты надо домашнее задание проверить и, как правило, с боем заставить переписать. С Митей занимательной математикой и физикой позаниматься. Ведь грех не стимулировать интересы ребенка. И еще ужин приготовить. И еще школьная форма! Мое проклятье эти синие брюки! Каждый день с коленок приходится выводить жирную оранжевую мастику с помощью утюга и промокательной бумаги. Какой враг натирает в школе паркет мастикой? И брюки эти рвутся каждый месяц, опять-таки на коленках. Ну почему у нас не девочка? Колготки легче купить, чем мальчиковые форменные брюки, размеры которых все не подходят и не подходят.

«Комсомолку» тогда подписывали в печать очень поздно, муж приезжает домой и в лучшем случае успевает прощальное «Спокойной ночи!» сыновьям сказать. Мама тоже без продыха, она с Митей по магазинам ходила, поскольку моя лепта — слабое вливание, и у плиты стояла. У нас постоянно живут родственники и друзья, приятели остаются ночевать, потому что из Орехова-Борисова выбраться не так-то просто. Всё это милые, родные, интересные люди, но их надо кормить и устраивать на ночлег. Один из наших друзей остроумно сказал:

— Встал ночью, по надобности. Ищу туалет, открываю двери. А за каждой — ноги, ноги, ноги…

К вечеру я — выжатый лимон. Но есть безотказное средство — крепкий сладкий чай. Выпила — и снова бодрячком. Сижу на кухне, редактирую, пишу статьи. Воображение разгулялось, можно что-то и для души сочинить. А утром — расплата. Мама сонного Никиту поперек талии обхватила и умываться волочет. Но и я не краше, меня мотает, глаза не открываются, бьюсь об стенки.

— Возьми себя в руки! — хмурится мама.

— Да, да, сейчас чаю — и в руки.

Вечером все повторяется. Статью писать или друзья приехали — легко, только крепкого чаю приму.

Чайный допинг довел меня до полного упадка сил.

Приползла к врачу, говорю:

— Я совершенно здорова, но я не могу жить. У меня ничего не болит, а сил нет. Доктор, я понимаю, что говорю глупости, но это честные глупости.

Врач измерила мне давление. Девяносто на пятьдесят.

— Дети есть?

— Да, мальчик и мальчик.

— Я выпишу вам больничный. Отоспитесь.

Добрая душа! Сама, наверное, такая. Да и кого из

моих сверстниц миновала сия чаша?

Выспавшись, я вернулась к жизни — активная, веселая и готовая к подвигам или хотя бы к проделкам, в которые вовлеку своих сыновей.

Памятуя, каково молодой матери из-за вечного недосыпа, я сегодня (на даче, когда все собираются) машу с вечера на невесток руками: утром спите, спите, я с внуками буду, а вы — высыпайтесь. Девочки становятся в двадцать раз краше, хотя куда уж боле. Главное — становятся свежей умом — остроумными, озорными, каламбуры из них сыплются, улыбки не сходят с лиц. Отдохнувшая женщина — это великая сила! Вы видели что-нибудь прекраснее, чем благополучная, счастливая выспавшаяся молодая мама?

Мальчики, мои сыновья, тоже, конечно, не дураки поспать, даже не дураки в квадрате. Но на мою снисходительность им не приходится сильно рассчитывать. С вечера объявляю список работ, которые им предстоит выполнить в выходные.

В одном из первых моих романов «Позвони в мою дверь» главная героиня — юная мать, у которой младенцы-близнецы, и растит она их практически одна. Недосыпание хроническое, понятное дело. Три минуты покоя — села на диван, тут же отключается. Этот роман я подарила одной молодой женщине. Она мне потом рассказывает:

— Рыдала над первыми страницами.

— Чего рыдать? — не поняла я. — Там завязка сюжета, никаких душещипательных сцен.

— Я беременна, — призналась моя читательница, — представила, что сама так буду, точно зомби.

— Как это по-нашему, — рассмеялась я, — по-женски. Писательница сгущает краски, а читательница ещё подбавляет эмоций.

Отпускать меня с работы в обед ежедневно, конечно, не могли. И тогда за Никитой ехала мама. Вместе с Митей, чей дневной сон протекал в метро. Если время позволяло, мама не будила Митю на «Горьковской», и они ехали до конца ветки, потом — назад. На обратном пути спал Никита, а Митя читал.

Зачем, спросите вы, было мучить детей, да и себя тоже? В ответ я скажу, что в Никитином классе из двадцати пяти человек только трое учеников ходили в школу пешком — их приняли без экзаменов, по месту жительства. Остальные — как мы, с далей и весей московских, куда разбросало небогатую интеллигенцию. Среди родителей не было ни генералов, ни завмагов, ни чиновников высокого ранга. Только инженеры, младшие и старшие научные сотрудники, врачи, мы — не звездные журналисты, да артистическая братия без званий. Правда, рабочих не было, как и родителей без высшего образования. Всех нас объединяло стойкое убеждение: уж коль учить детей, то учить по-настоящему, даром время не терять. Детсадовское разгильдяйство можно перетерпеть, а школьное — извините!

Закончу эту главу событиями современными. Год назад мой внук Кирюша пошел в детский сад. И буквально в первые дни случилось невероятное — Кирилл бросился на воспитательницу с кулаками. Я была в шоке. Не потому, что я боготворю внука, ясное дело, боготворю. Но еще хорошо его знаю, вернее — чувствую, будто у нас общая нервная система.

Мой внук не мог броситься на воспитательницу с бухты-барахты. Есть дети, годовасики-двухлетики, которые, злясь, могут стукнуть маму или папу, бабушку или дедушку. Нормально, ничего страшного. Как еще карапуз покажет свои чувства? С Кириллом и такого не было никогда. В Кирюшиной маме, моей невестке Гале, умер великий педагог. То есть умер для масс, но счастливо достался моему внуку и, дай бог, другим внучатам достанется. Галя столько времени проводила с Кириллом, столько с ним занималась, что я диву давалась — откуда у этой взрывной девушки неисчерпаемое терпение? Какие-то вещи Кириллу внушены с пеленок и закрепились основательно.

Заходим с ним в лифт. Вместе с нами какая-то женщина.

— Нельзя ездить в лифте с незнакомцами, — говорит ей Кирюша.

— Ой, — смотрит она на меня растерянно, — выйти?

Другой раз с нами ехал мужчина. Кирилл и ему заявил:

— Нельзя с незнакомцами ездить в лифте.

— Мужик, ты ведь не один, а с мамой, — польстил мне попутчик.

— Это бабушка, а не мама! — возмутился Кирилл. — Не видно, что ли?

От факта не отвертишься: мой внук набросился на воспитательницу. Замечу, что эта воспитательница справедливо считается одной из лучших в саду. Галя провела расследование. Что-то вытрясла из Кирилла, опросила персонал садика. Восстановила картину. Дело обстояло так.

Кирилл шалил. Я допускаю — вел себя безобразно.

Воспитательница сказала:

— Сейчас вызову милицию и она тебя заберет!

А Кирюшу никогда не пугали ни милицией, ни Бабаем, ни Кощеем Бессмертным, ни Бабой Ягой. И ему постоянно внушалось: ТЕБЯ НИКОГДА НИКТО НЕ МОЖЕТ ОТ НАС ЗАБРАТЬ. Далее, конечно, следовало про незнакомцев в лифтах и прочие правила выживания детей в мегаполисе.

Когда воспитательница пригрозила, Кирилл поверил, воспринял ее слова как реальную перспективу. Испугался, заревел и бросился с кулаками. Галя поговорила с воспитательницей, та с пониманием отнеслась к правилам Митиной и Галиной семьи.

Кирилл не мчится в детский сад радостно, но ходит без принуждения. У него притух комплекс единственного ребенка, он понял, что в коллективе надо завоевывать авторитет, никто не спешит восхищаться его талантами и знаниями. Садик — это как на работу ходить. Все работают: мама, папа, дедушка, бабушка, дяди и тети. Не работают, когда болеют, но болеть хуже, чем работать. В саду у них едва хватает времени на обычную прогулку на свежем воздухе или на игры в помещении: весь день занятия, хореография сменяется музыкой, лепка — чтением, рисование — устным счетом. Скучать не приходится, воспитатели-надзиратели, очевидно, ушли в прошлое.

Случилось однажды так, что у Кирилла в саду стремительно развился круп: мой внук задыхался, теряя сознание. И ему вовремя оказали помощь, спасли. Галя говорит: «Какое счастье знать, что твой сын в надежных руках!» Для меня тоже счастье.

И все-таки время от времени внук меня спрашивает:

— Бабуля, ты любишь жить на даче и я люблю, почему мы не живем там? Вдвоем? Всегда-всегда-всегда?

Отделываюсь пустыми словами, ухожу от ответа, переключаю внимание, шучу про родителей, которые не отдадут сыночка ни за какие коврижки. Знаешь, что такое коврижки? Давай, завтра испечем?

По большому счету, Кирилл прав. И моя мама, став бабушкой, посвятила себя внукам.

Без рассказа о ближайших предках сыновей не обойтись. Если знаешь, кто вырастил человека, ты

знаешь его наполовину. Вторая половина — твое личное впечатление. Про своих дальних предков мы знаем мало. Сыновей растили бабушка Саша, я и муж.

БАБУШИНСТВО

Есть слово «материнство», а слова «бабушинство» нет. По недоразумению. Явление, состояние, образ жизни есть, а слова нет.

У меня никогда не было бабушки. Мамина мама умерла в год моего рождения. Папина мама, бабушка Юля, жила в Москве. Биологическая бабушка, она была ко мне, мягко говоря, равнодушна.

В детстве я отчаянно завидовала приятелям, у которых были бабушки. Дедушек практически не наблюдалось, их в войну поубивало. Но бабушки! Добрые, ласковые, всегда угостят — пряником, конфетой, яблоком. Мне гостинцы доставались за компанию, когда вместе с друзьями приходила к их бабушкам. Живые ангелы — вот кем для меня были бабушки. Приятелям-то благодать: чуть с родителями неполадки — бегом к бабушке. Она всегда пригреет, утешит, одарит и родителям фитиля вставит. Мне бежать было не к кому. Года в три, выучив пяток букв, я писала жалобные письма бабушке Юле в Москву. Помню мысленные тексты: бабушка, я тебя люблю; бабушка, забери меня; бабушка, подари мне куклу с закрывающимися глазами. Лет в одиннадцать я обнаружила в кладовке эти послания. Набор криво написанных букв: «АБПНТС…» Но листов много, штук десять. Это при том, что я была единственным ребенком и росла в обстановке родительского обожания.

К бабушке Юле меня повезли в последнее лето перед школой. Отпуску предшествовали переговоры с бабушкой по телефону. Тогда это было событием. Требовалось сходить на почту и вызвать бабушку телеграммой на московскую почту для разговора. И не раньше, чем через три дня. В помещении почты, куда мы приходили в назначенное время, было много народа. Периодически в динамике звучал голос телефонистки: «По вызову Магадана, третья кабина», «По вызову Киева — вторая кабина». Мои родители волновались, я хорошо видела, да и все люди были взволнованно напряжены. Войдя в кабину, орали в микрофон, точно силой голоса могли улучшить связь. Ожидающие невольно и с интересом прислушивались: кто-то умер, у кого-то родился ребенок, кому-то срочно нужны деньги. Меня, когда раздалось заветное: «По вызову Москвы…» — в кабину не взяли, втроем там было не повернуться. Лет через десять мама мне рассказала, что бабушку Юлю наш приезд не обрадовал. И она спросила: «Надеюсь, вы хорошо одеты?»

Не хотела позориться перед соседями. Хотя бабушка Юля работала всего лишь санитаркой в больнице. Родом она, мой отец, два его брата и сестра из Минусинска. По преданию, наш прадед был ссыльнокаторжным. Политическим, естественно. Когда я спрашивала отца, а есть ли доказательства, может, уголовником был? Папа отвечал: «Наталья! Кто признается? А политический — звучит гордо».

От той поездки в Москву у меня остались в памяти картинки, как секундные киноролики. Я обнимаю за шею бабушку, изо всех сил сжимаю, чтобы показать свою любовь. «Задушишь!» — говорит она и разнимает мои руки. Я ем виноград, ягоды с большими косточками и жесткой оболочкой. Я высасываю из виноградин сок, шкурки и косточки складываю на стол. «Ты ешь как свинья», — говорит бабушка. Мы в подмосковном селе, где живет мой дядя, брат отца. Во дворе стог сена, я в него забираюсь. Выходит папа с вилами, поддевает пук сена, перекидывает в сарай. Я высовываю голову из стога, папа меня заметил. Схватил, больно трясет. У папы лицо белое от испуга, и он все время повторяет: «Наточка, дочка, как же ты, что же ты, я же тебя, я же чуть же не убил тебя…» Мы идем вдоль кукурузного ПОЛЯ, папа что-то язвительное отпускает про «царицу полей». Мама хмурится: «Не распускай язык! За такие разговоры знаешь, что бывало». «Что бывало за разговоры про кукурузу?» — допытываюсь я, но родители не объясняют.

Маминого отца в тридцать седьмом году арестовали и расстреляли. Детям врага народа и вдобавок внукам раскулаченного пришлось несладко. Надежда на облегчение появилась, когда во время войны моего дядю Васю представили к званию Героя Советского Союза. В хибарку с земляным полом (Сибирь, Омская область), где жила бабушка с тремя детьми, провели свет, выдали отрез материи «бостон» и американские консервы. Но потом, когда разобрались, что дядя Вася с подпорченной биографией, ему дали только орден Боевого Красного Знамени.

Мама, ее сестра — моя тетя Маша, их брат — дядя Виталий (дядя Вася умер от ран в госпитале) всегда и твердо придерживались убеждения, что власть ругать нельзя, никогда и ни при каких обстоятельствах — ни шепотом, ни жестом, ни намеком. Мама и дядя Виталий впоследствии стали членами КПСС и в коммунистические идеи верили искренне, свято. Но ведь в «Манифесте» Маркса и в «Программе КПСС» действительно содержатся прекрасные слова про справедливость и равенство, про общество без угнетения.

Мои родители поселились в Донбассе случайно. Отец был двадцать седьмого года рождения. После школы его призвали в армию и отправили в военное училище. Он получил лейтенантские погоны, когда война кончилась. Служил в Германии, привез оттуда маме шубу, крепдешиновое платье, туфли — все по нищим отечественным обстоятельствам фантастически шикарное. И еще привез покрывало на кровать — шелковое, переливающееся как парча. Это покрывало сослужило мне большую службу. Когда я играла в принцесс-королевен, покрывало становилось то мантией, то плащом, то, привязанное на талии, превращалось в царскую юбку. В середине пятидесятых годов, во время так называемой хрущевской демобилизации, отец уволился из армии. Ехать было некуда. Из Сибири родню разбросало от Дальнего Востока до Киргизии. Друг папы уговорил ехать в Донбасс — там шахты, там хорошие заработки. Мои папа и мама оказались в Кадиевке, где у нас не было ни родных, ни близких. А у моих приятелей были — сестры, братья, дядья и тетки, бабушки.

В подмосковном селе я впервые увидела своих двоюродных брата и сестру, они на несколько лет старше меня. Я помню пьянящее чувство гордости — у меня тоже есть брат и сестра! Я ходила за ними хвостиком, мчалась выполнять любую их просьбу. Двоюродным моя щенячья преданность льстила, и они быстро превратили меня в слугу на побегушках. Не важно. Я готова была служить им вечно, только бы иметь право сказать: «к брату пойду», «сестра кофту почти неношеную отдала», «попробуй тронь меня, брат тебе покажет», «у моей сестры миллион всяких пузырьков от духов» — то есть произносить все это вслух и с полным основанием.

После поездки в Москву моя любовь к бабушке Юле нисколько не померкла. Если я считала, что родители несправедливо со мной обращаются, грозила: уеду к бабушке Юле жить.

— Очень ты ей нужна, — тихо говорила мама.

Годам к десяти я уж и сама поняла, что бабушке даром не нужна. За столько лет — ни подарочка, ни поздравительной открытки на день рождения.

Бабушку я видела еще дважды. Училась в седьмом классе, у мамы была командировка в Москву, и она взяла меня с собой. Бабушка явно тяготилась нашим присутствием — два часа, которые ушли на чаепитие, поглядывала на будильник. Последний раз я видела бабушку, когда ехала поступать в Ленинградский университет, остановилась надень в Москве. Бабушка лежала в больнице, я ее навестила. Маленький скрюченный воробушек, никого не узнает, практически не соображает, вся спина в кровоточащих пролежнях. У меня сердце обливалось слезами жалости, но пренебречь вступительными экзаменами, чтобы ухаживать за бабушкой, мне и в голову не пришло. Также поступили остальные внуки, и дочь, и невестки. Бабушка умирала в сиротском казенном одиночестве.

Я не знаю, что за человек она была, почему, вырастив детей, не хотела более участвовать в их жизни. Думаю, что главной ее заботой было не иметь забот. Что посеешь: зерна равнодушия дают всходы забвения.

Мой старший сын Никита родился в один день с моей мамой — двадцать восьмого августа, с разницей ровно в пятьдесят лет. Пока мама была жива, объединенный день рождения праздновался весело. А сейчас эта дата наполнена грустью — у Никиты день рождения начинается с кладбища, куда мы ездим.

В пятьдесят лет мама была очень красивой женщиной. То есть красивой она была всегда — от природы, безо всяких ухищрений. Из косметики покупала только губную помаду и жирный крем «Восторг» для сухой кожи. Лет с тринадцати я уже экспериментировала с тушью для ресниц, тенями, пудрой, румянами. Разукрасить себя — милое дело, азартное и увлекательное. Но не для моей мамы.

Она была выше среднего роста, стройная, с прекрасной фигурой, красивым бюстом, тонкими чертами лица, очень густыми волосами (парикмахерши за «химию» требовали двойной оплаты). Я на маму не похожа, к сожалению.

В юности так и заявляла:

— Все говорят, что ты красивая, а я на отца похожа!

— Хорошо, что «все» еще не знают, какая ты глупая, — отшучивалась мама.

Она не интересовалась нарядами, абсолютно. У нее всегда было два платья, которые стирались и носились по очереди до полного распада, до дыр. Я рано стала заниматься маминым гардеробом, меня ужасало ее пренебрежение к вещам. В этом стыдно ходить, кипятилась я. Мама, как водится, рекомендовала мне не говорить глупостей, не забивать ими голову. При этом мама была прекрасной рукодельницей — для меня и шила, и вязала, смирялась с моими провинциально-дизайнерскими фантазиями. Но для себя практически не шила и не вязала. Зато, когда я покупала ей костюмчик или юбку с блузкой, когда со скандалом заставляла расстаться с платьем, которому сто лет в обед, когда мама надевала обновку, на нее оглядывались на улице — вот идет по-настоящему красивая женщина, элегантно одетая.

По большому счету, внешние данные мамы не имели для меня большого значения. Ведь для ребенка мама остается мамой, даже если она не блещет красотой. Гораздо важнее было сознание абсолютного ее внутреннего совершенства, для меня недостижимого. Дочь полуграмотной, полунищей крестьянки, мама обладала подлинным аристократизмом духа: сдержанностью, мудростью, достоинством высокой пробы, которое легко угадывалось в ее словах и поступках. Всегда ровная и насмешливая, остроумная, но держащая людей на дистанции, никогда не позволявшая себе истерик, бурных проявлений эмоций, но способная поставить человека на место одним словом. Очень добрая и отзывчивая по сути, она невольно внушала людям, что по каждой мелочи, после очередной семейной дрязги бегать за помощью, за сочувствием — это не к ней. К маме приходили за советом, но только когда уж совсем припечет, по-настоящему. Я дня не могла прожить без подруг и друзей, я дружила взахлеб, для меня дружба — состояние такое же прекрасное, вдохновляющее, как любовь. А у мамы подруг не было. С ней очень хотели дружить, навязывались подчас неделикатно. Но маме это было не нужно. Пара-тройка приятельниц, не окончательная уж социальная изоляция, — и все. Митя, мой младшенький сын, такой же — самодостаточность почти абсолютная, в личной галактике места для планет и спутников ограничены. Маму интересовали книги и семья. И ещё — работа. Когда я подросла, работа вышла на первое место.

По профессии учитель русского языка и литературы, мама стала заместителем директора горного (то есть шахтерского) ПТУ. Это был звездный час моей мамы. В ПТУ подобрался отличный коллектив единомышленников и честолюбивых тружеников. В здании, где учились две тысячи ребят (только мальчики, многие — трудные подростки из проблемных семей), царила музейная чистота и постоянно что-то обновлялось. Даже учебную шахту во дворе вырыли. Мама отвечала за воспитательную работу, которую понимала как правильно организованное свободное время учеников. Поэтому: множество кружков, стенгазеты, спортивные состязания, вечера литературные и дискотеки, экскурсии и встречи со знаменитыми людьми. Ребята оставались в училище до позднего вечера. Мама, естественно, с ними. Аут-ром ни свет ни заря она уже на училищной кухне — проверить закладку продуктов в громадные кастрюли, схватить за руку вороватых поваров. Училище несколько лет было победителем во всесоюзном соревновании, к ним приезжали зарубежные делегации, лучших учеников мама возила в социалистическую заграницу. Для середины шестидесятых годов, для провинции, это было почти так же экзотично, как членство в отряде космонавтов. Заграница-то существовала только на карте.

Написала, что в училище «подобрался отличный коллектив», — это неточно. Коллектив упорно и умно подбирал директор Бажанов. Присматривал среди учеников хороших парней, оставлял их в училище мастерами производственного обучения, заставлял поступать в вечерний институт, окончат — переходят в преподаватели. У каждой группы был мастер и классный руководитель из бывших мастеров — наставники в самом высоком смысле слова. Ребята им платили горячей подростковой преданностью. Я точно знаю: талантливый педагог и организатор способен на краю света создать такое учебное заведение, которому пажеский корпус в подметки не будет годиться.

Директор Бажанов и мама (три года, как не стало моего отца) были, кажется, влюблены друг в друга. У них закручивался роман. Это меня решительно не устраивало. Придут тихонечко поздно вечером к нам домой, шмыгнут в мамину комнату — а я тут как тут. Столбом стою, глазами гневно в Бажанова стреляю, и на мамино «Иди спать!» — огрызаюсь: «Пусть он уходит!»

Точь-в-точь в подобной ситуации вела себя моя двоюродная сестра Тамара — настоящая сестра, которую я обрела почти в тридцать лет и до сих пор берегу по мере сил. Мама Томочки — тетя Маша, мамина сестра, тоже одинокая. Завелся у тети Маши кавалер, очень славный, из Ленинграда, звал их туда жить. Тамара, двенадцатилетняя, — в штыки: «Он нам не нужен! Не смей с ним видеться! Я тебе никогда не прощу!» И мне, и сестре понадобилось повзрослеть, чтобы понять, какими эгоистичными особами мы были. Да еще и упрекать потом матерей: «Зачем нас слушали?»

Когда Бажанов умер после тяжелой болезни, его детище стало хиреть. Новый варяг-директор умудрился испортить слаженную машину, привести в упадок училище-музей. Многие, как и мама, не могли видеть, как результаты их многолетнего упорного труда рассыпаются в прах, уходили. Мама перешла в другое ПТУ — кулинарное, девичье, готовившее поваров и кондитеров. Та же должность, тот же оклад и… спокойная рутина, если не относиться к бабским склокам серьезно.

Потом мы переехали в Ленинград, мама преподавала, на руководящие должности не стремилась. Родился Никита, бессонные ночи. Мама говорила, что для нее бичом стали классные сочинения. Дети пишут, а учительница неудержимо клюет носом.

Я не просила маму бросить работу. Ситуация была предельно проста: или я, или мама — другой кандидатуры в няньки не было. Я заканчиваю университет, выхожу или не выхожу на работу. Повторю, маму я не уговаривала. Она вообще сама не любила просить, и других никогда не ставила в позу просителя. Если тебе ясен выход из положения, если ты принял решение, зачем вынуждать родных исполнять павлиньи танцы?

Мама не раз говорила, что внуки ей подарили десять лет жизни. Я полагала, что мама имеет в виду сохраненные, не сожженные на работе нервные клетки. И только когда у меня самой появились внуки, до меня дошло, что мама подразумевала.

Человек не может жить без положительных эмоций. Радостные чувства — единственное топливо здоровой психики. Негативные чувства соответственно губительны для души, как вода для огня. Было пламя, стало пепелище. А маленькие дети — это неисчерпаемый источник положительных эмоций, это побудители (точнее — разбудители) теплых чувств, которые обычно покоятся на задворках подсознания, — нежности, умиления, глуповатой восторженности. Посмотрите на лицо человека, который делает «козу» малышу. Даже суровые физиономии разглаживаются, улыбки расползаются, словно откуда-то изнутри вырвался фонтан чистой энергии.

Через год после маминой смерти у меня обнаружили рак. О том, что я прохожу обследование, знали многие. Но окончательный диагноз — только близкие: дети, муж, двоюродная сестра Тамара. Я не стыдилась болезни, просто мне нужно было сконцентрировать силы для предстоящей операции, настроить себя на победу. Нытики и хлюпики рак не побеждают. Я знала людей, которые умерли, хотя стадия рака была начальной. И знаю тех, кто выжил, хотя приговор был смертельным. Моя подруга Люба, например. Ей было тридцать лет, у нее была маленькая дочь и самый коварный рак — меланома. После операции Любе предложили оформить инвалидность, намекнули, что жизни осталось немного. «Вот уж дудки! — мысленно ответила Люба. — Никакого рака у меня нет. А есть дочь и прекрасная жизнь впереди. Бред какой! Инвалидность!» Люба обулась в туфли на шпильках и зацокала по больничной аллее. Хотя даже в комнатных тапках ей было очень больно шаркать.

Сочувствие и сострадание оттянули бы мои силы. Вот я сообщаю про свой диагноз — ахи, вздохи, страхи, слова утешения. Надо ведь отвечать. Парадоксальным образом меняться с собеседником местами и уже его заверять, что на тот свет я быстренько не собираюсь. Мне хватило перевернутых лиц мужа и сыновей. Фраза, которую я выдумала, которая стала моей главной спасительной молитвой: «Сегодняшний день нисколько не хуже для умирания, чем завтрашний», — не производила на них никакого впечатления. Но ведь и в самом деле, что такого чрезвычайного ждет меня в последующей жизни, ради чего стоит отравлять отпущенное время панической лихорадкой? Умирать тоже надо уметь достойно. Хотя лучше, конечно, пожить. Я тогда еще не знала, что откроется мощный мотив для долгой жизни. У меня еще не было внуков.

Я старалась находить юмористические оттенки в ситуации, но у моего мужа чувство юмора начисто пропало.

— Представляешь, — говорила я Жене, — за две недели я прошла по веренице из пяти врачей. И каждый спрашивает, наступил ли у меня климакс. Последнему доктору я сегодня сказала: «Вы сформировали у меня комплекс неполноценности. Ну нет климакса, где я его возьму?» — «Плохо, — отвечает, — при менопаузе эта опухоль себя по-другому ведет». — «Во всем найдется хорошее». — «Что?» — не понял врач. — «Вот и в климаксе нашлось хорошее».

Муж даже не улыбнулся. Ладно, пускаю в ход тяжелую гинекологическую артиллерию:

— Мне делали УЗИ, очень современным способом. Внутрь доктор ввел такую штуку, вроде толстого стержня. Обследует, смотрит на экран и все время спрашивает, не больно ли мне. Вы, говорю, наверное, по первой специальности стоматолог. Он — в удивлении. Почему? Потому что так часто, не больно ли вам, спрашивают только зубные врачи. Похихикал он, закончил обследование и говорит: «Ничего интересного у вас там нет». Теперь уж я рассмеялась: «Таки ничего интересного?» — «В смысле: по нашей части, онкологической»

— Ведь это хорошо? — уточняет Женя, которого скорее коробит мой рассказ, чем веселит.

— Это отлично. Если бы у меня имелась опухоль не только в груди, но и в придатках, то я была бы ходячим раковым заповедником.

Только года через полтора у Жени стало просыпаться чувство юмора по отношению к моей хвори. Мне делали жуткие уколы толстенной иглой в живот — вызывали ненаглядный климакс. Я зачитала мужу инструкцию к препарату:

— Написано, что понижает либидо, снижает сексуальное влечение.

— Ты лечись как следует, — ответил муж, — а с твоим либидо я сам поговорю.

Череда операций, облучение, лекарства, которых не достать, да и стоят баснословно — все это, конечно, не сахар. Но осилить вполне реально. И жутко видеть, что столбы и заборы на подходе к онкологической клинике заклеены объявлениями типа: «Излечу рак без операции. Гарантия сто процентов». Невозможно вылечить рак вне строгого протокола: операция — облучение — химио- или гормонотерапия. Я могу понять людей, которые боятся скальпеля хирурга и верят в чудо. Но людей, которые обманывают про чудо, я судила бы по уголовной статье за доведение до самоубийства. У каждого из этих «целителей» свое персональное кладбище обманутых больных. Многих этих больных я знала лично.

Когда появился новый смысл жизни — ожидаемо-неожиданный, сокрушительно счастливый, — тогда можно хоть сотню операций перетерпеть. Мой новый смысл — мои внуки, Кирюша и Сашура. До дрожи душевной я мечтаю о времени, когда внучка заговорит, когда я буду играть с ней в настоящие девчоночьи игры. Я хочу увидеть, как они пойдут в школу и поступят в институты, как у Кирилла пробьется на щеках юношеский пушок, а Сашенька впервые накрасит ресницы, хочу наблюдать этапы их взросления, испытывая смешанные чувства, — с одной стороны, желаешь, чтобы такими умилительными остались навсегда, с другой стороны, вечно ждешь — когда сядет, когда пойдет, когда зубки полезут, когда заговорит, когда начнет читать, когда пойдет в школу. Я мечтаю о других внуках и подчас неделикатно подталкиваю сыновей и невесток: вы ведь обещали! Я знаю, что, когда увижу младенческое личико, у меня перехватит горло и брызнут слезы. Моя кровиночка, мое счастье, мое бессмертие…

Грезы только облекаются в предметную форму — купить машину, заработать миллион, играть с внуками. На самом деле люди мечтают о чувствах, хотят пережить ощущения заведомо или предположительно восхитительные. Человек, который мечтает увидеть море, отдает себе отчет в том, что море — это много соленой воды и только. Но при виде океанской дали он испытывает небывалый подъем духа, хмельной восторг, ощущение полета — могу взмыть в небо, если захочу. Или надеется все это испытать, потому что много раз читал в книжках. Большинство грез — обманки. К новой машине быстро привыкаешь, после первого миллиона хочется второго и десятого. Только внуки не подводят.

Бабушинство — это сильнейшая тяга к положительным эмоциям, когда других позитивных раздражителей мало осталось, когда накатывает старость с ее немощью и депрессиями.

Все бабушки эгоистки, без исключения. Только делятся на два класса: первые — эгоистки, которые внуков не жалуют, цепляются за уходящую жизнь, за карьеру, за паническое омоложение или просто за бесхлопотную жизнь, как моя бабушка Юля. Вторые эгоистки, вроде меня, для которых внуки — кладезь положительных эмоций, лекарство от старческого брюзжания и слабоумия, возвращение в молодость, когда дети были маленькими, а ты сама шустрой как белка. Внучку Сашуру я так и называю — моя Витаминка.

Мама вырастила наших сыновей, хотя всегда утверждала, что воспитывать должны родители. С этим я полностью согласна. И сейчас, занимаясь с внуками, я, конечно, обращаю их внимание на то, что можно, а что нельзя, что хорошо, а что плохо. Но без напряжения — без десятой доли того напряжения, которое было у меня, когда росли сыновья. Бабушки — эгоистки, что и говорить. Нам хочется позитива, а о негативе пусть заботятся родители. Однако моя мама находилась с внуками круглосуточно, что бы ни утверждала, — взяла на себя мою роль. И справилась с ней блестяще. В самом главном.

Маме удалось сформировать то, что в психологии называется базовым доверием к миру. Базовым — потому что это основа становления личности. Считается, что привить доверие к миру может только мать. В первые месяцы жизни ребенок не воспринимает себя как отдельное от мамы существо. Затем мамины ласки, кормление, сознание того, что она всегда под рукой, рядом, всегда придет на помощь, что «никогда я не останусь один, без маминой защиты», создает доверие к миру. Сначала — к маме, потом — к окружающим, к миру. Отсутствие этого бессознательного доверия имеет самые плачевные последствия: от покореженной личности взрослого человека до смерти младенца. В приютах брошенные младенцы даже при хорошем уходе могут умирать. Задолго до того, как ученые вывели термин «депрессия младенцев», монахини привязывали новорожденных сироток к телу: одного спереди, другого сзади — так и ходили, выполняя свою работу. И дети перестали умирать по непонятным причинам.

Никаких психологических теорий ни я, ни мама не ведали, начиталась об этом я гораздо позже, когда практической пользы подобные знания уже не имели. Но когда я уходила из дома, годовалый Митя и трехлетний Никита не заходились в крике, а спокойно махали мне ручкой на прощание. С бабушкой они себя чувствовали в безопасности. Их любовь к бабушке прошла все естественные этапы: от щенячьей привязанности в детстве до восхищения бабушкиными человеческими качествами и умом в юности. Мои дети не были обделены тем, без чего я тосковала ребенком отчаянно. Любовь бабушки и к бабушке нисколько не принижает любовь мамы и к маме. Напротив, только дополняет и усиливает. Человек вообще и ребенок в особенности может принять и выдать столько любви, сколько будет предложено. Это называется богатством души, а его никогда не бывает через край.

Митя и Никита иногда потешно выражали свою любовь к бабушке. Как правило — после разлуки, пусть и короткой.

— Бабушка, — говорил Митя, — когда ты будешь старенькой-старенькой и беззубой, я тебе всю еду буду жевать.

Никита не мог оставаться в стороне:

— А я, бабушка, на тебе женюсь, когда вырасту! На беззубой!

— Договорились! — смеялась мама.

Она любила внуков с равной силой. Думаю, что маме и в голову никогда бы не пришло выделять одного из них.

Разговаривая однажды с соседкой по даче, я сказала, что сегодня приедет мой любимый младший сын. На лице соседки появилось смущение, растерянность, борение чувств.

— Наташа! — не выдержав, покачала она головой. — Ты ведь не глупая женщина! Как ты можешь такое говорить? Твоя мама не такая! Никита у тебя замечательный!

— Конечно. У меня два любимых сына: любимый старший и любимый младший.

Я действительно не могу понять, как одного ребенка можно любить больше, чем другого. Все равно, что левую руку оберегать больше, чем правую. Возможно, если бы детей было полтора десятка? Но и пятнадцать рук были бы равно полезны и дороги.

Когда я читаю или мне рассказывают про семьи, где есть любимчики, про первого ребенка, брошенного в роддоме, а второго трепетно любимого, воспитываемого в неге и ласке, я чувствую некое биологически-интеллектуальное бессилие. Я не могу этого понять, как не могу представить электричество — движение электронов, — вообразить электроны я не способна.

Мама очень не любила ссоры, громкие выяснения отношений. Если между мной и мужем вспыхивала перепалка, мама тут же поднималась, чтобы уйти в другую комнату.

— Александра Семеновна! — взывал муж. — Объясните Наташе, что она не права.

— Разбирайтесь сами, — отвечала мама.

А потом говорила мне, что ссориться нельзя.

— Да как прожить без ссор? Мы ведь не святые.

— Нельзя поддаваться гневу, — объясняла мама, — и говорить жестокие слова, несправедливые, о которых потом пожалеешь. Слово — это оружие, которое наносит рану. Много ран — и человек погибнет, вернее, погибнет то, что связывает дорогих людей.

В другой раз мама сказала мне, что незаслуженные оскорбления и уничижительные характеристики, в пылу ссоры брошенные, — как толчок в спину.

Можно дотолкаться до того, что человек в пропасть свалится.

Впрочем, наставляла меня мама напрасно. Я и сама ненавижу бурление негативных страстей, вспышки злости и проявление бездумного гнева. Когда знакомые, приятели, друзья и подруги переженились, когда вступили в фазу бытового сосуществования, я с великим удивлением обнаружила, что некоторые друзья — настоящие деспоты, а милые приятельницы истерят так, что после ссор в доме вся посуда побита.

— Только не говори мне, что вы с Женей ни разу не подрались, — заявила мне одна приятельница.

— В каком смысле подрались? — не поняла я. — Ты хочешь сказать, что Андрей тебя стукнул… стукал… то есть… как бы… рукоприкладствовал. Андрей? Никогда не поверю.

— Ага! Он меня об стенку шмякнул, а я ему ногой ниже пояса. Чего ты вылупилась? Сама знаешь, как это бывает.

Чего не знаю, того не знаю. И даже допустить не могла. Потом, в книгах, у меня прорывалось некое рефлексирующее сожаление: эх, поистерить бы на полную катушку! Чтоб не губы кусать, не давиться слезами, не терзаться в одиночестве, а буянить: орать, что с языка несется, рукам волю дать, хрустальные вазы об пол бить или в мужа запускать. Нельзя. Не умею, и мама всегда презирала эффектное поведение.

Вы обратили внимание, что на свадьбах, произнося тосты, женато-замужние гости чаще всего призывают к терпению как высшей доблести семейной жизни? Молодым, жениху и невесте, в данный момент пребывающим на Олимпе любви, эти пожелания как горох об стенку, тривиальная житейская мудрость. Чтобы терпение в себе взрастить, надо начать есть свой пуд соли. А до свадьбы какая соль? Сплошной мед.

Моя мама обладала великим терпением — возможно, самым благородным человеческим качеством.

У нее было тяжелое детство, полуголодная юность, нищая молодость, ее муж (мой папа) исковеркал ей жизнь, она мечтала о детях, но приобретенные на работах военных лет болезни не позволяли забеременеть. Её лечили кошмарно — уколами вводили в мышцу молоко, начиналось воспаление, температура за сорок, ударно боролись с ним лошадиными дозами лекарств, все бесполезно. Маме было двадцать восемь, когда я, в виде крохотного сперматозоида, пролезла через спайки, и мама понесла. Она давно отчаялась, не могла понять, что с ней происходит, пошла к врачу. Маму заподозрили в попытке аборта, которые были тогда запрещены, грозили отдать под суд. А мама не могла поверить своему счастью. Рождалась я в диких маминых муках — двое суток длились схватки, мама вконец обессилела, акушерки накинули ей простыню на живот и повисли с двух сторон. Выдавили меня. Стенки деревянного ящика от овощей ватой обложили и меня поместили — наблюдать, какие уродства у этого младенца обнаружатся. Я орала голодная, а мама, едва в себя пришла, ползла по стенке ко мне. Маму хватали на полпути и отправляли обратно в палату. Так три дня, наверное, самых страшных в маминой жизни. Никаких отклонений у меня не проявилось, я родилась крупной, активной и очень голодной. Своенравной, бесконечно фантазирующей, вечно экспериментирующей, скрытной и эмоциональной одновременно, как показала дальнейшая жизнь. В одиннадцать лет после череды ангин у меня случилось осложнение: опухли суставы и заболело сердце. Перед мамой был выбор: отца спасать от алкоголизма или меня от приобретенного порока сердца. Двоих инвалидов даже мама не могла потянуть и выбрала меня, с отцом разошлась.

Это был подвиг длиною в пять лет: весной и осенью, во время обострений, меня клали в больницу, летом отправляли в санаторий в Евпаторию. Путевки доставал правдами и неправдами Бажанов, директор маминого ПТУ. Я даже не знаю, с чем сравнить, как сложно было достать путевку. Как теперь — вертолет в личное бесплатное пользование.

Евпатория по праву считалась детским курортом. У меня многое сохранилось в памяти, но воспроизведу только одну картинку. Из санаториев к морю в окружении воспитательниц идут строем в колоннах по два дети. Многие — после полиомиелита, хромые, с вывороченными сухими ножками. Но и те, кто с виду без дефектов, больные — ревматики, гастритики, артритики… Вот движемся мы, внешне веселые и беззаботные, а внутри точат болезни.

У нас два варианта жизненного расклада: или нас подлечат и к моменту полового созревания мы подойдем в относительном благополучии — тогда, после кардинальной перестройки организма, есть вероятность навсегда забыть о детской хвори. Или не подлечат, тогда на всю оставшуюся жизнь ты — хронический больной, инвалид.

Я видела последствия. Мы знали друг друга, ведь периодически лежали в единственной городской кадиевской детской больнице. Я выздоровела, благодаря маме, окончательно. А многие дети вступили в подростковую жизнь с диагнозами, от которых уже не избавишься.

Последняя вспышка полиомиелита накрыла детей пятьдесят четвертого года рождения, а я — с пятьдесят пятого. Во дворе у нас были мальчики, Витя и Юра, у которых последствия болезни одинаково проявились — сухая нога едва волочется. Родители Вити — врачи. Как и моя мама, положили жизнь на то, чтобы сгладить дефекты ребенка. У Юры мама дворник, а папа забойщик. К пятнадцати годам только пристальный взгляд мог увидеть легкую хромоту Вити, а Юра так и таскал ногу как сухую приросшую ветку.

За десять лет до этого: я стою рядом с мамой, она говорит с тетей Зиной, мамой Юры.

— Зина, твоего сына надо лечить! Можно уменьшить последствия осложнения полиомиелита.

— Та шо лэчыть? — Тетя Зина, как большинство людей у нас во дворе, говорила на суржике. — Та воно як Бог послал. Деньги коплю. Юрке на свершенолетье мотоцикл с батькой подарим. Пусть хоть хромой сынок, а при технике.

— Зина! Пусти эти деньги на лечение, на массаж, на Евпаторию. Днюй и ночуй в шахткоме, добейся путевки. Посмотри на Дробушей (родителей Вити), у них мальчик после той же болезни, а уже ходит лучше.

— Шо там Дробуши, кидаются грошами. Не, мы мотоцикл Юрке купим.

— Зина! Пойми разницу: или мотоцикл, или здоровый ребенок!

— Та он же никогда, врачи говорили, ногой не поправится.

— Полностью — нет, но сгладить можно. Зина, дело не только в ноге, у мальчика из-за хромоты искривляется позвоночник, а это большие проблемы в будущем.

Про будущее думали только такие мамы, как моя. Расставшись с тетей Зиной, мы идем к своему подъезду. Мама держит меня за руку. Но я чувствую, что она злится и мысли ее далеко от меня. Этого я ревностно не переносила.

— Витька дурак, — говорю я, — а Юрка вообще кретин.

— Зато ты хорошая воспитанная девочка, и речь у тебя культурная.

Мамины терпение, терпеливость и сдержанность не были следствием насилия над собственной натурой. Я тоже терпелива и сдержанна, но это результат самовоспитания, самоограничения, тренировки характера, рациональной установки, в большой степени — подражания маме, которая обладала естественной, а не искусственной мудростью. Говорят, что дурной пример заразителен. Но хороший пример заразителен не в меньшей степени. Мы невольно копируем человека, который нам нравится: перенимаем его жесты, мимику, берем на вооружение его словечки. При длительном общении, когда нам открывается нравственный мир человека, мы хотим, чтобы наш мир был не хуже, начинаем менять в себе то, что противоречит идеалу. Когда я говорю, что мне очень-очень повезло с мамой, я имею в виду именно счастливую возможность лепить себя с исключительного человека. И мне десятикратно повезло, что и моим детям досталась бабушка — нравственный камертон.

БАБУШИНСТВО (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Летом мама сначала с Никитой, а потом и с Митей уезжала к родителям моего мужа. Свекор был командиром части, расположенной на границе Украины и Молдавии. Райское место, дубовый лес, приятнейший климат, изобилие фруктов и овощей. Мучительные диатезы проходили у детей как по мановению волшебной палочки. В столицах они сидели на жесточайших диетах, а в Загниткове (так называлось место, где дислоцировалась военная часть) могли слопать полведра клубники с жирнейшей сметаной — и ни пятнышка, ни прыщика, никакого дерматита в помине не было.

Обстановка военного городка — это отдельная тема, которую если и освещают, то почему-то в форме описания муравейника, населенного насекомыми-извращенцами. Закрытые сообщества, конечно, имеют свои особенности, будь то военная часть за колючей проволокой или русское посольство за границей (и то и другое мне знакомо). Но в черном свете ведь и детсадовский утренник можно увидеть, сарказмом облить.

Загнитково в Одесском военном округе считалось хлебным местом, где командиры имели возможность озолотиться. До моего свекра так и случалось. Источник поступления денег был дармовым и безотказным. Часть представляла собой огромное хранилище боеприпасов. Пожарная безопасность — строжайшая, для ее соблюдения солдаты выкашивали траву по периметру ограды на двадцать метров внутрь от забора и за забором. Это — сено, а сено на Украине и в Молдавии — большая ценность. Сенные дивиденды можно было пустить в свой карман, и никакая ревизия не придерется. Но при моем свекре, Евгении Дмитриевиче, через год в домах появились ванные и туалеты. До этого удобства находились на улице, что мою свекровь, Алису Степановну, решительно не устраивало. Пешеходные дорожки, вымощенные деревянными крышками от ящиков из-под снарядов, заасфальтировали. И во многом другом Загнитково приобрело цивилизованное обличье. Прежние командиры, уходя в отставку, выезжали из ворот Загниткова на «Волгах» последних моделей. А родители моего мужа выкатили на скромном «Запорожце», на который едва наскребли.

Прошло много лет, Евгений Дмитриевич давно закончил службу. Бывшие сослуживцы осели в деревнях, украинских и молдавских. Прежде показательная военная часть при нынешнем украинском режиме представляет собой декорации для фильма-антиутопии, вроде «Сталкера». Но родителям моего мужа в Одессу везут и везут сельские гостинцы — мешки картошки, лука, чеснока, баллоны меда, соленья и варенья. Бабушка Алиса опекала детей однополчан, которые приезжали в Одессу учиться, а сегодня об их внуках заботится. Она такой человек — на помощь безотказный. Но и без её участия, уверена я, люди помнили бы добро, по-своему благодарили за то, что не свой карман наш дедушка-командир набивал, а теплые туалеты в их домах оборудовал.

А в начале восьмидесятых в Загниткове, который мои дети вспоминают как детский летний рай, мы, конечно, находились на особом положении. Дедушка в городке царь, бог и воинский начальник. Бабушка Алиса заведует магазином (о, сколько дефицитной одежонки нам перепало!). У прапорщиков, а их по специфике военной части большинство в городке, не только большие огороды, но и кролики, которых держат в отведенном месте: клетки в три яруса, буквой «П» занимают внушительную площадь. Никиту сюда не раз водили: показать новорожденных крольчат, покормить грызунов из дома принесенной морковкой, клевера в клетки подсунуть. Ребенок приобщался к животным. Ребенку не понравилось, что животных держат в неволе. В один из дней, ушмыгнув от бабушки, он прибежал на кроличий двор и открыл все клетки. Переполох случился отчаянный, когда народ вернулся с работы, а кролики успели вкусить свободы. Прапорщики, жены и дети прапорщиков носились по территории части и отлавливали поголовье. Но поди разберись, где чей приплод.

— Какая зараза! Чье дитё клетки открыло? — неслось по территории.

Что именно «дитё», ни у кого сомнений не вызывало, селяне определяют возрастную преступность легко. Если в доме окно разбито и рама выворочена — так это новенького лейтенанта подпоили, он дверь с окном перепутал. Если женские портки на ветках висят — так это Оксанкино исподнее улетело, сколько ей говорили: прищепками крепи, а она на веревки бросает выстиранное для всеобщего летучего обозрения. Клетки кроликов мог распахнуть только ребенок. Вопрос: чей?

— Хто, хто натворил? — неслось со всех сторон.

— Командиров внук.

— А! — заминка. — Ну, так… то Никитка поыграв…

— Шкуру содрать, кто клетки открыл?

— Говорят, Евгеньдмитрича внук…

— Нашим бы открутили башку… А с командырова внука хто спросит?

— Серенькие — мои, не цапай! Твои с белыми пятнами. Шо я, без глаз? Шо я не видела, каких твоя пестрая рожала?

— Бабы! Слева заходите, кролей гоните до клеток. Где у вас, бисовы дочки, слева? Оно же по-вашему справа!

— И хто нам цию муку справыв? Чия дитына?

— Командирова…

— Тады ловымо без последствиев.

Последствия у Никиты, конечно, были. Дедушка потрясал кулаками и называл Никиту вредителем. Бабушка Алиса говорила, что из-за него будет стыдно людям в глаза смотреть. Моя мама откладывала разговор на потом, когда Никита выйдет из состояния бронированной защиты от гнева взрослых и ему можно будет объяснить последствия его действий.

Сегодня мы пересказываем сюжет со свободными кроликами, веселясь. Тогда — никто и не думал улыбаться.

Очень важные процессы мужского становления Никиты пришлись на Загнитково. Важные, хотя речь идет о трехлетнем ребенке.

Я приезжала в Загнитково на весь отпуск. Истосковавшись до умопомрачения, неспособная благодарить бабушек и дедушку за детей, но с претензиями. Никита бегает чумазый и нос вытирает указательным пальцем! Что за манеры!

Свекровь обижалась. Мама качала головой: успокойся, не говори глупостей сгоряча.

Никита лезет по лестнице на чердак соседнего дома. Высота двухэтажная, остальные дети легко бегали по этой лестнице, а Никита боялся, его дразнили за трусость, сейчас медленно пробует — одна перекладина, вторая, пятая, десятая… Мы с мамой наблюдаем. Понимаем, что ему надо освоить общий тренажер. Меня трясет, пальцы рук и ног ядовитыми иголками покалывает. Мама обнимает меня за плечи: «Наточка, он может это сделать, коль другие дети делают… Потерпи!» Ни следа мысли, что мама страдает, только мое собственное: «Убьется! Как пить дать, убьется! Хорошо бы руку или ногу сломал. А если позвоночник? Если шею свернет? На всю оставшуюся жизнь — в постели. С парализованными ногами и «уткой» в доступной близости». Никита уже близок к финишу. Секундное облегчение, а потом взрыв новых страхов — надо ведь обратно спуститься. Альпинисты часто гибнут в эйфории, покорив вершину. Мой рывок, и мамино решительное сдерживание — не дергайся! И вот Никита на земле. Я бегу к нему со словами, какой он смелый и ловкий, как он здорово по лестнице забирался! Я хватаю сына и кружу, потом мы кружимся вдвоем: руки сцеплены, точки вращения — пятки. Момент радостного ликования. Но где бабушка? Где моя мама?

Она ушла в дом. Там упала в детской комнате на пол. Обморок. Мама терпеть не могла болеть, еще больше — посвящать в свои хворобы близких. Так мы проморгали ее гипертонию, а в дальнейшем — не уберегли от инсульта.

У Никиты и Мити свои воспоминания о Загниткове. Большей частью, подозреваю, усвоенные в пересказе. Трех-, пяти-, семилетний ребенок помнит отрывочными вспышками, картинками. Своими пересказами летних событий долгой ленинградской или московской зимой мы, очевидно, закрепили у детей ложно-собственную память, нисколько не противоречащую фактам. Мите было два года, когда мы последний раз гостили в Загниткове. Он честно признается, что лично ничего не помнит, но так хорошо представляет, будто кино, которое смотрел много-много раз.

В нашей семье не было знаменитостей вроде народных артистов, или политических деятелей высокого ранга, или просто очень состоятельных людей типа директоров заводов, фабрик, портов и магазинов. Поэтому никому из нас не ведомо, каково быть отпрыском известной личности. Когда я читаю, как тяжело в детстве приходилось сыну народной актрисы, как мучительно в юности доказывал он свою состоятельность, я морщусь: уж не более сына шахтера страдал, которому маменька с папенькой трамплина не подвели. И только Никите очень короткий период: от года до пяти — удалось познать участь баловня судьбы. В закрытом военном городке, при дедушке-командире. Ему было восемь месяцев, когда по моей идее перед домом построили манеж три на три метра из низкого штакетника, тщательно обструганного (как бы детка занозу не вогнал). В манеже находились игрушки и сам наследный принц, к которому допускались поиграть милые спокойные детки. Озорники издали смотрели, завидовали. Рядом с манежем пестрыми надувными боками красовался привезенный мной из Питера бассейн диаметром полтора метра — большая по тем временам редкость. В бассейне их высочество плескался в одиночестве, поскольку других детей купать было бы негигиенично. Когда мы приехали через год и я увидела, что варианты манежа появились перед другими домами, у меня потеплело на душе. Ведь очень удобно: ребенок на свежем воздухе и никуда не уползет.

Свидетельства барской благодати Никиты я могла бы продолжить, но хочу рассказать и про суровые испытания, выпадающие на долю особ голубых кровей.

Колхозное поле около части засеяли горохом. Когда он поспел, военгородковская ребятня, конечно, повадилась туда с набегами. Наконец и пятилетний Никита уговорил, чтобы его тоже взяли. Даже помогли усыпить бдительность бабушки. Сказали, что идут к тете Инне вареники есть. Просочившись сквозь замаскированную дыру в заборе (не через КПП же им шагать), малолетние налетчики оказались на поле и принялись саранчей обчищать кустики гороха, набивать запазухи.

И тут неожиданно раздался клич:

— Шухер! (Дети знали это слово!) Прячемся! Командир!

Дети попадали на четвереньки, спрятались.

У поля действительно остановился «уазик» Евгения Дмитриевича. Он вышел из машины. Стоял и смотрел. Прекрасно видел, как копошится в зеленой массе детская банда. Евгений Дмитриевич потраву колхозного урожая давно оплатил председателю все тем же сеном. Но дети об этом не знали, их за набеги строго наказывали, потому что дай пацанве волю, они потом, кроме воли, ничего знать не будут.

Мой свекор умел грозно молчать перед тем, как разразиться гневным криком. Думаю, что благодаря этим паузам, этому затишью перед бурей его гнева все и боялись, все — от родных до подчиненных. Но в тот раз драматическая пауза не удалась, потому что с колен встал Никита.

— Дедуля! — воскликнул он. — Здравствуй, дедуля! Ребята, это же мой дедушка, чего вы испугались?

Из кустов доносилось:

— Это же командир!

— Дурак!

— Спрячься!

— Ты нас выдал!

— Предатель!

Дедушка, сдерживая смех, командным голосом велел всем подняться, выстроиться, запазухи освободить от стручков колхозного гороха (вы его сажали, чтобы воровать?) и строем возвращаться в часть. Через КПП! Дырку в заборе показать! Диверсанты нашлись!

Они так и возвращались — опозоренные воришки через ворота КПП. Никита хотел по привычке запрыгнуть в машину к дедушке, но был возвращен в строй: со всеми воровал, со всеми и топай!

Это не спасло Никиту от дальнейшего презрения. Ребята называли его предателем, не хотели брать на свои вылазки, уклонялись от родительских наставлений: дружи с Никитой, такой умненький мальчик, может, сам чему научишься. Тот, кто, по родительскому представлению, хороший мальчик, по мнению детей, в разведку не годится.

Повлияло ли на характер Никиты короткое золотое детство на засекреченной территории? Не знаю. Да и сам он не знает. Но когда мы приехали в Мексику и Никита пошел в четвертый класс посольской школы, там ему внезапно объявили бойкот. Сразу и без причин. Никита не понравился мальчику-заводиле. Возможно, мальчик решил, что конкурент появился, и приказал: «С Никитой никто не разговаривает! Или будет иметь дело со мной!» Неформальный лидер обладал солидной властью в классе, где учились десять человек.

Никита не пожаловался ни мне, ни классной руководительнице. Я случайно узнала, приставая к сыну с обычными вопросами: «Как тебе одноклассники? С кем ты подружился?» Никита отделывался односложными ответами: ребята нормальные, пока ни с кем не подружился. Я наседала, да еще критиковала, мол, плохо, что ты не заводишь друзей, хотя уже две недели учишься. Никита взорвался, выпалил про бойкот, про то, что каждый день ходит в школу как на каторгу, что он — изгой, а его одноклассники — уроды. Как водится, я мысленно порадовалась словарному запасу (слову «изгой»), вслух возмутилась огульной и вульгарной характеристике четвертого класса и принялась допытываться: что же такого сделал Никита, чтобы его записали в отверженные? Сын утверждал: ничего не сделал, даже не успел. А я все призывала проанализировать свои слова и поступки…

Есть типичные полярные психологические установки-реакции. Один человек приходит в магазин и спрашивает: «Хлеб свежий?» Второй, чтобы получить аналогичную информацию, спрашивает: «Хлеб черствый?» Есть матери, которые не верят в очевидные проступки детей. Говорят ей: «Ваш сын ударил мальчика в глаз карандашом, и того увезли в больницу с тяжелой травмой». «Нет! — отвечает. — Мой сын не мог так поступить». Тридцать человек видели, а ей — не факт. А есть матери, которые при любом конфликте первым делом обвиняют собственного ребенка, ковыряются в мотивах его якобы неблаговидных поступков. И те и другие могут быть хорошими мамами. Горе моим детям, но я принадлежала ко второму типу: чуть что, принималась в сыновьях отыскивать пороки. Какая тактика верна? По прошествии лет, взявшись писать книгу про воспитание мальчиков, отвечаю: никакая! Ни та ни другая. Любые штампы вредны, когда оцениваешь такое пластичное явление природы, как растущий человек. Надо не торопиться, не взрываться, не поддаваться порывам (обвинять или оправдывать), заткнуть себе рот, чтобы не неслось с языка то, что срывается непроизвольно. К этому трудно прийти, у меня получилось не сразу, а когда сыновья уже могли в полную силу почувствовать крайнюю горечь родительской несправедливости.

— Мама! Почему ты мне не веришь? — У Никиты слезы навернулись на глаза. Губы дрожали, и лицо исказилось недетской мукой.

Через секунду он убежит, закроется в ванной, в кладовке, в туалете или просто зароется под одеяло на своей кровати. Главное — закроется, не достучаться. Я на его месте так бы и поступила. Нужно успеть Никиту перехватить.

Успела. Летательным движением тела, с дивана на полусогнутых ногах, бухнувшись на колени, захватила его, прижала к себе:

— Сыночек! Нам надо поговорить.

— Мама, а почему ты на меня прыгала? И на полу сидишь?

О! Эти дети! Только что собирался в молчанку уйти, а теперь ему интересно, почему мама гимнастические упражнения коряво выполняет.

— Никиток, давай поговорим? Найдем укромное местечко и поболтаем. Где у нас укромное местечко?

— На твоей кровати.

Родительская постель для всех детей — самое безопасное, до блаженства уютное место. Конкретное родовое гнездо без понятия об абстрактном понятии «родовое гнездо». Пристанище, в котором получишь дозу успокоительной неги, прежде чем тебя отправят на свою кровать, «где надо спать, а не носиться по квартире».

Этого лишены ребятишки в детдомах, и я не знаю, чем заменить родительское гнездо, ведь не спонсорскими плюшевыми игрушками или компьютерами. Хуже того, неоценённая, самоотверженная, заслуживающая государственных премий работа многих воспитательниц в детских домах не может компенсировать оберег родительской постели. Меня это терзает.

Сегодня, когда внук Кирюша (исключительно в отсутствие родителей) пришлёпывает ко мне среди ночи, забирается под мое одеяло, требует подвинуться, укрыть его (и чтобы дедушка не храпел!), я в полудреме блаженствую. Вот прибежал мой любимый, ненаглядный, ему-то требуется от меня лишь оберегающее тепло — бери, кровинушка, сколько можешь.

Внучка Сашура под утро регулярно запрыгивает в постель родителей, Никиты и Ани. Рассказывают про ее привычки, а я счастливо улыбаюсь: правильно, хорошо, моя Сашура получает необходимую дозу ощущения безопасности.

Большое спасибо детской психологии, которая дошла до признания положительности короткого присутствия детей в родительской постели. Это написали в новых книжках, которые читают мои невестки, Галя и Аня. А в наше-то время другое провозглашали: на руках не держать, пустышки не давать, не укачивать, в свою постель не пускать — и вырастет человек весь из себя совершенный. Моя подруга, уверовавшая в эти бредни, до сих пор со слезами на глазах вспоминает, как они с мужем обнаруживали утром маленького сына в изножье кровати — скрючившегося от холода, мокрого, описавшегося. Ведь в кровать к маме с папой — нельзя! Так хоть рядышком. Где теперь эти теоретики? Чтоб им пусто было!

Когда бездетные педагоги воспитывают, тугие на ухо дирижеры руководят оркестром, подмастерья сапожника берутся шить пуанты, доценты считают себя способными руководить страной, добра не жди. Нам-то что остается? Жить своим умом. Хотя свой настоящий ум формируется годам к тридцати, если формируется.

Мы с Никитой уютно устроились. Но тут пришел Митя и полез на кровать (какой-то секретно-интересный разговор намечается, а я пропущу?).

У Мити свои проблемы. Вынужден ходить в первый класс, где учат буквы и цифры, складывают три плюс два. Он в таком отчаянии, что уже не спрашивает нас, зачем надо ходить в школу. Он тайком читает книжки во время уроков и открыто — на переменках. Замечу, что, когда Митя шел в первый класс, он быстрее меня выполнял в уме арифметические действия (сложение-вычитание) с трехзначными числами. К моменту окончания первого класса Митя отупел, сдал позиции — я быстрее считала, хотя на двузначных числах сынок меня все-таки обгонял. Но и на солнце имелись пятна. С точки зрения правописания Митя был самым отстающим из отстающих.

— Никиток, пусть Митечка с нами побудет? — спросила я старшенького, притягивая к себе младшенького.

— Ладно, — милостиво согласился Никита. Митька, я тебе разрешаю.

— А я тебя не спрашивал, это мама спрашивала…

— Мальчики, не препирайтесь! — обнимала я одного за ножки, а другого за плечи. — Устроились? Ситуация у нас сложная. Никите класс объявил бойкот, безо всяких причин, правильно? — на всякий случай переспросила я.

— Правильно, — подтвердил Никита.

— Класс — это все в четвертом? — уточнил Митя.

— Да. «Класс» в данном случае — это метонимия. Мы употребляем единственное число, а подразумеваем множественное, всех детей. Или «город» — не как географическая точка, а всё его население. «Боец должен чистить ружье» — ведь не один боец, а каждый. «Все флаги в гости будут к нам» — как замена понятия «все страны». Это уже синекдоха, кажется. Не сбивайте меня!

— Сама, мама, отвлекаешься.

— Тогда пусть говорит Никита. Что происходит, сынок?

— Я не знаю, почему они со мной как с предателем.

— А учительница знает про бойкот?

— Нет, наверное.

— Мы мечтали, что приедем в Мехико, где люди прекрасны, а природа великолепна, — говорила я. — Природа не подкачала, а люди… Они везде одинаковые. Процент хороших и плохих, добрых и злых, интересных и глупых.

— Какой процент больше? — спросил Митя.

— Зависит от коллектива. Не перебивай меня, или пойдешь за дверь. Никиток, очень хорошо, что именно сейчас тебе второй раз довелось пережить человеческую жестокость.

— Почему хорошо? — возмутился Никита. — И почему второй раз?

— Впервые тебя запрезирали, когда ты вскочил на гороховом поле, ребята не поняли мотива твоего поступка. Хорошо, потому что — воспитание характера. Его, характер, надо тренировать, как мышцы. Закалять, как тело. Иначе человек вырастает слабым и безвольным. Не было испытаний — не будет стойкости. Если не довелось испытать трудности, то откуда возьмется умение их преодолевать? К сожалению, в жизни, начиная с детского сада и заканчивая пенсией, подчас возникают ситуации, когда кажется, будто весь мир против тебя.

— Весь мир — это метопипия? — уточнил Митя.

— Метонимия. Да. Мир как бы сужается до небольшого круга людей, в котором тебя не понимают, недооценивают, да просто вредят тебе. Ты знаешь, что за границами круга есть другие, хорошие, люди. Но в этот момент тебя более всего ранит несправедливость тех, кто в кружке. Ведь бывает, что мы с папой вас не понимаем или неправильно судим? — вырвалось у меня.

— Бывает! — хором согласились мальчики.

— Но потом-то мы разбираемся! — с нажимом произнесла я. — И все становится на свои места.

Мы еще долго говорили о превратностях человеческих отношений. Я рассказала, как в детстве подруги несправедливо заподозрили меня в воровстве фантиков от конфет, которые у нас были своего рода «деньгами» при обмене лоскутков материи или пузырьков от духов. И девочка, которая украла фантики, громче всех выступала с обвинениями. Но ведь в итоге выяснили-таки, кто воровка, справедливость восторжествовала. Она всегда торжествует, если не бездействовать, не складывать крылышки.

Никита и Митя на волнах доверительности покаялись мне в некоторых «преступлениях», которые в другой ситуации вызвали бы у меня гнев. Но я только ущипнула Никиту: «Очковтиратель!», — когда он признался, что подтирал ластиком отметку в дневнике, и теснее прижала к себе. Потрепала за вихры Митю, когда он рассказал, как изучал техническую мощь унитаза — отматывал от рулонов туалетной бумаги ленты и спускал, пока не забилось. «Хулиган!» — Я высвободила затекшую руку и удобнее устроила Митю. «Что, мы унитаз не починим? — думала я. — Или туалетной бумагой не запасемся?»

Как я ни наслаждалась атмосферой душевного единения с сыновьями, но все-таки постаралась выяснить некоторые мне совершенно непонятные реалии. Мити-первоклассника тетрадки по письму: в начале строчки — как положено, буква в клеточке, потом две буквы в клеточке, потом три буквы, к концу строки — мешанина. Следующий абзац, вроде: «мама мыла раму» — все нормально, каждая буква на отведенном месте. Потом снова — буквы как слепившиеся пластилиновые человечки.

Оказывается! Мите настолько скучно и противно было чистописание, что он придумал себе игру: вписать на строчку заданное предложение. Поместится или не поместится? Как буквы распределить, чтобы влезли? А мы с учительницей понять не могли: мальчик неглупый, а диктанты пишет, как дебил.

У математиков, доложу я вам, уже в детстве поиск алгоритмов присутствует. Они не только придумывают задачи, но и ищут им красивые решения.

Переваривая информацию, совершенно не представляя, как Митю отвадить от экспериментов со школьными тетрадями (оценки в которых объективно снизят балл успеваемости), я молчала.

— Митька! — сказал Никита. — В школе по предметам, арифметика там или русский, играть — себе дешевле.

— Себе дороже, — автоматически поправила я.

— Ага! — согласился Никита. — Митя, ты им сделай, чтоб не придирались. Разве тяжело?

— Легко, — заверил Митя.

— Вот и выдай им, чтоб не приставали. У меня много раз так было. И мама не будет нервничать, и папу не станет звать.

— Скучно ведь! — сказал младший сын старшему.

— Ага. Но надо воспитывать эти… характеры.

— Зачем мне характер?

Я лежала, замерев, дети словно забыли о моем присутствии.

— Митька, ты дурак! У каждого человека есть характер, чтобы уважали.

— Чтобы другие уважали? — уточнил Митя. — Я хочу себя сам уважать. Как бабушка Саша. Плохо, что ее тут нет.

— Ужасно плохо, — согласился Никита.

— Она бы поняла.

— Ага!

— Она здоровская.

— Я скучаю без бабули Саши.

— Я к ней часто хочу.

— Я тоже.

У меня вырвался горестный вздох — знали бы мальчики, как мне не хватает мамы.

На пороге спальни появился Женя. Мы не слышали, как он вошел в квартиру.

— Лежебоки!

Я-то видела по дерганью мелких мышц его лица, что умиляется, что завидует — вы тут блаженствовали без меня.

— Ужина нет! Не накрыт стол! — изображал тирана Женя. — А они на кровати валяются!

— Что там ужин, — говорила я, вставая. — У мальчиков домашнее задание не сделано. Гора неглаженого белья, включая детскую школьную форму и твои сорочки. Если утром у тебя нет свежего белья, ты неистовствуешь как рыцарь, которому оруженосец доспехи не начистил. Распределяем обязанности: дети идут готовить уроки, ты жаришь картошку, делаешь салат и варишь сосиски. А я займусь бельем.

— Детям, как всегда, самое простое, — буркнул Женя.

— Папа, давай поменяемся? — предложил Никита.

— Папа, ты знаешь, что такое метонимия? — спросил Митя.

— Я-то знаю, но… пусть мама объяснит.

При всем почтении к родителям дети рано стали оттачивать на нас свои острые язычки.

Сидим как-то за столом. Муж за что-то сыновей журит, журит. В финале заключает:

— Недаром говорится, что природа отдыхает на детях.

— Извини, папа, — говорит тринадцатилетний Митя с лукавой усмешкой.

— Что такое? — настораживается Женя.

— Природа отдыхает на детях гениев.

Расхохоталась первой бабушка, уж больно ловко

Митечка нас в негении записал.

Другой раз Никита сказал папе:

— Когда рассказываешь, как надо себя вести, ты похож на голову Кашпировского.

Тогда вся страна ежевечерне прилипала в экранам телевизоров, с которых талантливый гипнотизер, лицо — крупным планом — зомбировал народ.

Мою маму всегда очень радовало, что дети владеют иностранными языками. Сама она когда-то учила немецкий, английского и испанского не знала.

Мы приехали в отпуск, Никите двенадцать лет, Мите девять. Бабушка печет им блинчики, подкладывает горяченькие со сковородки. Внуки с умным видом беседуют. Никита говорит на английском, Митя отвечает по-испански. Бабушка умиляется, светится от радости. Я влетаю на кухню, хватаю блинчик, быстро прожевываю, собираюсь выскочить, но торможу у порога, прислушиваюсь к диалогу.

В переводе на русский это звучало так:

— Ты баран, — говорит Никита.

— А ты козел, — отвечает Митя.

— У тебя в голове мусор.

— А у тебя вообще головы нет.

— Обезьяна!

— Мороженая рыба!

— Сам ты размороженный дурак.

К удивлению мамы, я вспыхиваю и начинаю гневно стыдить детей:

— Как вам не стыдно? — по-русски. — Пользуетесь тем, что бабушка языков не знает? — по-испански и повторяю по-английски.

— Что происходит? — хмурится мама.

— Сейчас два эти полиглота переведут тебе на родной язык, о чем говорили.

— Бабуля, мы шутили, — тупит взор Митя.

— Ага, — подхватывает Никита, — новые слова закрепляли.

Когда я пересказываю маме, какими характеристиками обменивались внуки, она только пожимает плечами и спрашивает:

— Еще блинчиков?

Я снова возвращаюсь к этой ситуации, когда мы остаемся с мамой вдвоем. Говорю о двойном «правонарушении»: во-первых, неприлично говорить на

языке, которым кто-то из присутствующих не владеет. Во-вторых, они обзывали друг друга!

— Во-первых, — спокойно возражает мама, — дети знают, что мне нравится, когда они говорят по-иностранному. И ты изъяснялась не по-русски, кстати. Во-вторых… Неужели ты можешь представить, что два мальчика общаются как слащавые барышни? Один: «ты пуся!», другой: «ты муся!» Какие пуси-муси у нормальных мальчишек?

Мама обладала счастливым и редким среди женщин даром не делать из мухи слона. Даже когда, по моему мнению, вместо мухи был крокодил, мама утверждала, что до слона ему далеко. Истерические тревоги и преувеличение опасности мама считала личной забавой: хочется тебе нервничать — на здоровье! Но не выплескивай свои эмоции на окружающих. Тем более — на детей. Никто не должен расплачиваться за чужое настроение. Плохое настроение, отыгранное на других людях, — признак дурного нрава.

Прежде я задавала себе вопросы: «Как бы поступила мама? Что бы она сказала, сделала?» Так другие люди восклицают: «Господи, подскажи!» Но Бог не любит, когда его тревожат по пустякам. И не каждому ведь повезло иметь мудрую маму.

Теперь я все реже себя спрашиваю. Постарела. Да и то сказать: должен человек своим умом жить, не тревожа Бога или память мамы.

МЕКСИКА

У нас было две длительные командировки в Мексику — в общей сложности семь лет. Жизнь за границей имеет свои негативные стороны, но сейчас говорить о них не к месту. Мы с мужем, тридцатилетние, находились на пике физической формы. Мы приобрели друзей, которые до сих пор — близкие, с которыми сообща растили наших многочисленных детей. Для них Мексика стала второй родиной.

Долго раздумывая, какими штрихами, не углубляясь, не уходя в сторону, описать этот период семейной жизни, я решила обойтись малой кровью. Вставить в книгу часть давнего своего рассказа — то есть не нового, уже публиковавшегося. Утех, кому придется перечитывать по второму разу, прошу прощения.

Замечательная английская писательница Айрис Мёрдок устами одного из своих героев говорит, что культурный человек может испытывать глубокое унижение, находясь среди иностранцев и не владея их языком. Это — чистая правда.

Поскольку о длительной командировке в Мексику было известно заранее, я решила подготовиться и взять уроки испанского языка. Репетитор хвалила меня за успехи в грамматике и долго (за те же деньги) втолковывала главную проблему русских за границей — боязнь вступить в общение из-за возможных ошибок в речи. Американцы не дрейфят, немцы не опасаются и прочие французы не боятся, имея десяток слов в багаже, раскрывать рот. А русские, этакие великие немые, придавленные в нескольких поколениях железным занавесом, даже прилично зная язык, хлопают глазами и заикаются.

Словом, психологически я была готова преодолевать национальные комплексы. Но к моменту приезда в Мехико оказалось, что в моей памяти осели только местоимения — я, ты, он, она и предлоги — на, в, над, под. С местоимениями в испанском обошлись лихо, их отбросили. Например, мы говорим «я работаю», а по-испански просто «работаю». Ясно же, что не «он работаю». Общаться с помощью одних предлогов затруднительно даже самому раскрепощенному итальянцу.

Такой жизнерадостной идиоткой, как в первые месяцы за границей, я не была никогда. Улыбалась направо и налево: извините, я вас не понимаю — улыбка; похоже, мне сказали комплимент — не благодарю, но на всякий случай рот растягиваю; все смеются, наверное, анекдот рассказали — подхохатываю.

Изучать испанский язык я пошла в государственный университет на факультет для иностранцев. Чтобы не тянуть кота за хвост, записалась на интенсивный курс — пять часов занятий каждый день.

В интернациональной группе из десяти человек я была единственной русской. Более всего меня восхитили корейцы и японцы. Они честно выполняли громадное домашнее задание, старались до испарины, но… Логика языка, отличного от их родного, не давалась, они говорили с чудовищным, не поддающимся расшифровке акцентом. Восточные трудяги оставались на «второй год» после каждого трехмесячного курса и упорно продолжали учебу. Когда теперь я слышу речи о великом будущем азиатского региона, верю безоговорочно.

Суть методики преподавания родного языка как иностранного та же, что и при обучении щенка плаванию. Через две недели нас заставляли читать газеты и смотреть мыльные оперы по телевизору, потом пересказывать их на уроках. Газетную статью я за завтраком подсовывала мужу: «Скажи мне быстренько, о чем тут речь». Мыльные оперы, которые действовали на меня как снотворное, сочиняла сама, обнаружив, что преподаватель их не смотрит, а корейцы и японцы не выдадут по причине дружественности и оторопи от разницы в понятом сюжете.

— В семью Хуана и Лючии, — отчитывалась я на занятиях, — приезжает сестра Лючии Тереза. Она беременна, но не от своего мужа Идальго, а от сына его шефа Рамиреса. Рамирес влюблен в Марию-Елену, свою мачеху, но под действием наркотиков, которые ему ввела Тереза, и после автомобильной катастрофы, в которую он попал со своим другом Игнасио, прямо на больничной койке вступает в интимные отношения с Терезой. Мачеха Рамиреса Карменсита влюблена сразу в двоих — Хуана и Игнасио. Но она благородная женщина и предлагает Лючии, то есть Терезе, усыновить будущего ребенка. Неожиданно обнаруживается, что служанка Терезы на самом деле ее родная мать, а ее настоящий отец, который соблазнил служанку сорок лет назад, также родной отец Хуана и одновременно противник по бизнесу шефа Рамиреса, то есть мужа Карменситы.

Делаю паузу и поднимаю глаза на преподавателя.

— Молодец, Наталья! — хвалит она меня. — Достаточно. Я вам говорила, что, несмотря на примитивность сюжетов, теленовеллы, благодаря исключительно простому языку, будут вам полезны в освоении бытовой лексики.

Я облегченно вздыхаю и закрываю шпаргалку, где записаны десяток глаголов: любить, ревновать, беременеть, рыдать, ненавидеть, соблазнять, рожать, врать, лукавить, обманывать и список испанских имен. К следующему уроку я решаю половину героев умертвить. Например, посадить их в самолет и шмякнуть об землю, потому что я уже запуталась, кто от кого забеременел.

Ежедневный водопад новых слов выявил замечательную особенность моей памяти: она похожа на сито, в которое слова проваливаются со свистящим звуком. Звук — это напоминание о том, что слово мне уже встречалось, пять раз я спрашивала его значение у мужа и у детей, которые без насилия над личностью, за мультиками и боевиками, быстрее меня постигают испанский, три раза смотрела перевод в словаре — и все равно не помню. Те слова, которые удерживаются в памяти, имеют вредную привычку подменять значение друг друга. Особенно это касается созвучных слов.

Меня заклинило на цепочке слов — хабон, Хапон, хамон. Они соответственно обозначают: мыло, Япония, ветчина. Ну никак я не могла отличить ветчину от Японии. В магазине, указывая на ветчину, просила отвесить мне полкило мыла.

Нас предупреждали: поздним вечером в парке лучше не гулять, могут грабители и прочие хулиганы напасть. Но чтобы в чудном парке, забитом мамашами и детьми, среди бела дня, на меня, мирно прогуливающуюся, пока дети на каруселях кружатся, напал грабитель — такого я не ожидала. Да и сам грабитель был на удивление симпатичный молодой человек, в темном костюме, белой рубашке, при галстуке — ни дать ни взять обычный клерк, выскочивший из офиса пообедать. Но вот, поди ж ты, всяко бывает. Подошел и вежливенько заявил:

— Сеньорита, прошу прощения, дайте мне ваши часы, пожалуйста!

Мое общение с мексиканцами напоминало тогда разговор по радиотелефону через тысячи километров: они говорят и ждут несколько секунд, пока сообщение дойдет до меня, то есть я его мысленно переведу. Перевела. И возмутилась. Часов мне было жалко — совсем новенькие, и наглость грабителя пробудила во мне бойцовские настроения. Что он может со мной сделать? Я орать начну, народ сбежится.

Орать я не начала, но, прижав руки к груди, кистью правой руки закрыла запястье с часами на левой. Грозно посмотрела на грабителя и отрицательно покачала головой. Боковым зрением я уже присматривала, кто бросится мне на помощь. Ворюга удивился моему мужеству, даже брови у него вверх полезли, но не отступил, еще приторнее заговорил:

— Я прошу прощения за беспокойство, но я хотел бы ваши часы!

— Не дам! — сказала я по-испански. — Сейчас начну кричать! — предупредила я.

И он испугался! Глаза опустил и с извинениями затрусил по дорожке.

Когда сердцебиение пришло в норму, я испытала удивительное чувство — ликование человека, победившего зло. Но в парке оставаться было все-таки страшновато. Я позвала детей, и мы отправились домой.

Мужу, открывшему нам дверь, я радостно заявила прямо с порога:

— Представляешь, на меня в парке напал грабитель, но я с ним справилась! Он позорно удрал!

— Какой грабитель? Что он хотел? — всполошился муж.

— Да такой мерзляк, прикидывается порядочным, в костюмчике, в галстуке. А сам: гоните часы, сеньорита. Но я не испугалась, я ему в лицо: нет, подлец, не видать тебе моих часов!

— Зачем! — простонал муж, а потом повысил голос едва не до крика: — Я тебе говорил! Никогда не сопротивляться! Отдать часы, деньги, черта лысого, но не провоцировать их! Это наркоманы, маньяки, их поведение непредсказуемо. Он мог выстрелить из пистолета, ткнуть ножом! Вот! — муж схватил местную газету и потряс ею перед моим носом. — Вот заметка! Вчера убит член правительства! Ехал в машине, остановился на светофоре, окно открыто, подошел грабитель приставил к виску пистолет, велел снимать «Ролекс». «Ролекс»! А не твою пластмассовую дребедень. Тот стал сопротивляться, вор выстрелил и убил министра. Все, похороны! Ты этого хочешь? Я тебе дюжину таких часов куплю! Больше вы никуда не ходите одни! Пока ты не поймешь, как нужно себя вести!

Я слушала гневные проповеди и чувствовала себя человеком, который установил мировой рекорд, а теперь его ругают за сам факт участия в соревнованиях.

— Хорошо, — огрызнулась я, — в следующий раз я отдам часы, деньги, черта лысого и приведу воров домой — вдруг их здесь тоже что-нибудь заинтересует.

Неожиданно муж перестал метаться и потребовал от меня подробного отчета:

— Он тебя схватил за руки?

— Нет.

— Угрожал оружием?

— Нет.

— Но как-то он на тебя нападал?

— Никак! Вежливо попросил, чтобы я сняла часы и отдала ему.

— Повтори дословно, что он сказал.

— Гоните часы, пожалуйста.

— Нет, без литературного перевода и по-испански.

Я раздельно, по слогам, процедила:

— Дамэ су ора, пор фовор!

Дословный перевод: дайте мне ваше время, пожалуйста.

Первыми захихикали дети, которые в момент нашей перепалки сидели испуганными мышками, потом захохотал муж.

— Наталья! — покачал он головой. — Человек спросил у тебя, который час! А ты заорала благим матом?

— Ничего подобного! — сопротивлялась я. — Он сказал, пусть не «ваши часы», но «ваше время». А какое оно мое? Оно на всех одно. Как и пространство, — ехидно заключила я.

— Это устойчивая идиоматическая форма, — потешался муж. — Правильный перевод: «Сколько на ваших?» Ты когда язык, наконец, выучишь? Ты ему в глаз случайно не заехала?

— А здорово было бы! — заговорил старший сын. — Если бы мама сделала, как ты, папа, говоришь. У нее спрашивают, который час, а она снимает часы и отдает.

— Или в глаз дает, — смеялся младший.

Мы возвращались из командировки в девяносто первом году, когда в московских магазинах гулкое эхо отражалось от очередей, которые выстраивались за пакетом молока, выдаваемого по карточке. Поэтому везли из-за границы все, что не могло протухнуть за сутки перелета. Тащили, кроме многочисленных подарков родным и близким: макароны, консервы, колбасы, стиральный порошок, туалетную бумагу, зубную пасту и прочее, прочее. В скобках замечу, что на родине в собственном доме, у друзей, у родственников, у соседей мы обнаружили стратегические запасы продуктов и гигиенических товаров. Словно народ к войне готовился или к автономным плаваниям на подводных лодках.

В телефонном разговоре мама попросила меня:

— Привези яичный порошок. Яиц совсем не достать. Будем омлеты делать.

Я посмотрела в словаре — не обозначается ли сей продукт каким-либо особым словом. Ничего похожего не нашла. Но не волновалась: я уже давно взяла все языковые барьеры. Свободно обсуждала со своей мексиканской подругой культуру древних ольмеков, которые интересовали меня еще более, чем ацтеки и майя. А уж магазинная лексика — проще простого. Времена, когда я путала ветчину с мылом, давно прошли.

В большом супермаркете я прохаживалась в отделе бакалеи: коридоры стеллажей с товарами — по двадцать метров в длину. Там не было только птичьего молока и… яичного порошка. Пошла на третий заход, когда ко мне обратился служащий супермаркета:

— Вы что-то ищете, сеньора?

— Да, мне нужны сухие яйца.

— Простите, что? — опешил он.

— Сухие куриные яйца. В порошке, — уточнила я.

— Простите, но вы ошиблись. Яйца продают в другом отделе, там, где молочные продукты…

— Это вы ошибаетесь, — перебила я. — Там продают обычные яйца. Они мне не требуются. Мне необходимы именно яйца в порошке.

— Никогда не слышал о таком продукте. Вы не будете возражать, если я приглашу заведующего секцией?

Я не возражала. Спина удаляющегося продавца подозрительно подрагивала. Очень жаль, что в испанском языке нет деления, как в русском: яички — половой орган, яйца — продукт кладки птиц. Или я не знаю терминов?

Они явились вместе, давешний продавец и заведующий секцией, — два молодых мужчины в белых с голубой оторочкой халатах униформы. На лицах улыбки — пожалуй, чуть более лукавые, чем обычно раздариваемые покупателям. Но я не намерена веселиться. У нас страна голодает.

— Сеньора, у вас какие-то проблемы? — спросил заведующий.

— По-моему, это у вас проблемы с ассортиментом, — строго сказала я, пресекая их улыбочки.

— Уточните, пожалуйста, чего вы не можете найти.

— Я не могу найти порошка из яиц!

— Простите, не очень хорошо вас понимаю, — зав-секцией был сама любезность. — Не могли бы подробнее описать этот продукт? Как он выглядит?

— Порошок желтого цвета.

— А из чего его делают?

— Из яиц, естественно! Ведь это яичный порошок! — Моя ирония разбивалась об их дремучий непрофессионализм.

— Простите, сеньора, но как можно из яиц сделать порошок? — Он улыбнулся мне, как улыбаются детям, которые, сами не зная того, говорят на взрослые темы.

— Очень просто! Яйца высушивают, а потом перемалывают или, наоборот — перемалывают, а потом высушивают.

— Должен извиниться, но я никогда не слышал о молотых, пардон, яйцах.

Он говорил странным булькающим голосом, как человек, сдерживающий хохот. Продавец усиленно тер пальцем переносицу — закрывал смеющееся лицо.

— Еще раз извините мое любопытство, сеньора, но где используется этот удивительный продукт?

— В очень многих современных рецептах, — гордо ответила я. — Весьма прискорбно, что ваш магазин, который производит впечатление передового, лишен последних разработок пищевой индустрии.

— Мы тоже глубоко сожалеем, — быстро согласился он, и улыбочка слегка пригасла, — постараемся исправить недостатки. Не хотите ли поговорить с нашим товароведом?

Они собрались водить меня, как слона на ярмарке. И чтобы я рассказывала всему персоналу супермаркета о технологии производства яичного порошка, в которой сама не сильна.

— Не располагаю временем. Передайте вашему товароведу, чтобы следил за европейскими тенденциями в секторе, за который он отвечает.

Я злорадно представила себе этого товароведа, который рассылает факсы и ищет по европам яичный порошок.

— Вы ведь иностранка? Из какой страны вы приехали? Германии? Канады?

Мне почему-то не хотелось признаваться, что мы в России едим яичный порошок. Из-за высокого роста и светлых волос меня часто «поселяли» на север Европы.

— Из Скандинавии, — бросила я небрежно и попрощалась: — До свидания, кабальерос.

— О, мы так и подумали! — донеслось мне в спину. — Это очень цивилизованное государство!

Что с них, спрашивается, взять? Страна третьего мира! Яичного порошка нет, и Скандинавия у них государство.

Мой рассказ о покупке яичного порошка вызвал у мужа и детей гомерический хохот. Мексиканские друзья, которым не преминули поведать про мой конфуз, сгибались в поясе от смеха. Потому что глагол «перемолоть» в сочетании с существительным «яйца» в испанском имел особо анекдотический смысл. Я об этом не знала. А дети и муж знали. Откуда, спрашивается?

ИСПЫТАНИЕ

Ничто не предвещало беды — так не шибко талантливые авторы любят начинать повествование. Но беды, действительно, ничто не предвещало. Напротив, август девяносто седьмого года был счастливым. Митя поступил в университет, меня после командировки в Мексику снова приняли на работу в «Науку и жизнь», Женя погрузился в водоворот «Комсомолки», который справедливее было бы назвать не водоворотом, а жерновами талантов и судеб. И мне удалось организовать давно необходимое — вырезать сыновьям гланды, из-за которых они постоянно страдали респираторными заболеваниями.

Напротив нашего дома в Орехове-Борисове находилась отличная больница третьего медуправления, к которому относились секретные предприятия атомной и прочих закрытых промышленностей. Там я и договорилась, чтобы сыновей прооперировали.

Когда я привела детей оформляться в приемный покой, случился фурор. Два брата-верзилы с одинаковым диагнозом! С виду-то совершенно здоровые, вызывающе крепкие на фоне госпитализируемых страдальцев. Чтобы измерить рост моим сыновьям, медсестра становилась на стул. На меня посматривали как на чикчирикнутую мамашу, которой взбрендило удалять детям миндалины. И потом, мне рассказывали, на врачебной пятиминутке главврач потешался, когда обсуждали текущие планы:

— Надо же! Два брата, оба студенты МГУ, одинаковые диагнозы и операции в один день. Ну и семейка! Хотел бы я посмотреть на их маму.

На меня смотреть — только завидовать. Дети в больнице, хирург прекрасный. Мама и свекор на даче под охраной собаки Дольки, ризеншнауцера. Про маму в деревне говорили: красивая женщина, что живет у леса со страшной собакой. Свекор после инфаркта и инсульта из грозного командира превратился в тихого грибника. Ничто, кроме сбора грибов, его не волнует.

Я одна в квартире. Наконец могу разобрать коробки с керамикой. Я тогда увлекалась коллекционированием керамики и привезла ее из Мексики в промышленных количествах. По всем комнатам, по всем горизонтальным поверхностям я разложила сервизы, плошки-ложки, кашпо, кувшины, салатники и прочую посуду. Ходила из комнаты в комнату и, напевая, планировала, что двоюродной племяннице в подарок на свадьбу, что расставить на кухне, что отложить до декорирования дачи, построим же мы когда-нибудь настоящую дачу — большой дом, в котором будет собираться наше семейство.

Через эту керамику, разложенную по квартире, мы еще долго перешагивали, пока у меня не нашлось время затолкать ее обратно в коробки.

Звонок в дверь, на пороге Женя, лицо серое от тревоги, говорит, что позвонили в «Комсомолку», с моей мамой очень плохо.

Она упала посреди участка. Евгений Дмитриевич суетился вокруг и плакал, потому что не мог даже в дом ее отнести. К счастью, на велосипеде приехала внучка приятельницы моей мамы, раннюю капусту в подарок привезла. Девочку Евгений Дмитриевич срочно за помощью отправил. Прибежали деревенские женщины, отнесли маму на кровать. Переодели и помыли, как перед смертью. Мама только мычала, ничего сказать не могла. Стали нас разыскивать. Телефонов сотовых не было. Телефон в соседней деревне, из всей информации: Наташин муж, Александры Семеновны зять, в «Комсомольской правде» работает. А фамилия-то как? Евгений Дмитриевич фамилию сказал. У него тоже с речью проблемы, хорошо догадался на бумажке заставить фамилию написать. По длинной цепочке: звонили своим детям в Москву, чтоб уж те вышли на нас.

Я знаю, что никогда не отблагодарю людей, которые пришли на помощь в тот момент. Я не найду слов, которые выразят мою признательность. И мои подарки, которые я потом им несла, воспринимались с недоумением. За что? За то, что хорошему человеку помогли? Разве за это благодарят?

Моя жизнь, когда муж на пороге сказал: «С твоей мамой, Александрой Семеновной, плохо», — раскололась.

У меня были тяжелые травмы и роковые болезни, я перенесла множество операций, я испытала психические перегрузки, о которых лучше не вспоминать. Но жизнь моя раскололась именно тогда. На жизнь с мамой — веселой, мудрой, надежной и на совсем другую жизнь.

Мы неслись на дачу, и я молилась: только бы мама была жива! Это была даже не молитва, а заклинание, уханье молота в голове, громкий метроном: только бы жива, только бы жива, только бы жива. Я не могла разговаривать с мужем, потому что на все вопросы я отвечала: «Только бы жива!»

Она была жива. И когда я бросилась к ней, стала целовать, ощупывать, словно у нее могли пропасть руки или ноги, мама смотрела на меня и извинялась. Говорить она не могла, но извинялась за причиненные беспокойства.

Потом мы мчались обратно, устроив маму на заднем сиденье автомобиля. Поздней ночью подкатили к приемному покою больницы, в которую я утром отправила сыновей. Нас не принимают. Больница ведомственная, закрытая, сюда даже на «скорой» не возят.

Я мотаю головой, потому что не могу взять в толк:

— У нас в автомобиле лежит человек, у которого четыре часа назад произошел инсульт, требуется срочная помощь. И вы, врач, в этой помощи отказываете?

— Говорю же вам, женщина! Не положено! Везите в городскую больницу, «скорую» вызывайте, а мы принять не имеем права.

Я не знаю, что чувствует на ринге боец, получивший мощнейший удар, свалившийся на пол, в полуобмороке поднявшийся, а тут еще один крепкий удар. Мир, наверное, проваливается в черную дыру, вместо мира — пульсирующая боль и страшная обида. Боксер может рухнуть окончательно или, напротив, нечеловеческим усилием воли собрать силы и ринуться в слепую атаку. Я переживала подобное: или умру от горя, или разнесу их всех тут, камня на камне не оставлю от этой элитной больницы, горло перегрызу врачам, которые от страдающих людей отмахиваются как от надоедливых мух.

Вперед шагнул Женя и заговорил о том, что мы оплатим лечение, ведь существует подобная форма оказания медицинских услуг в данной больнице. (Наши дети лежали там именно за деньги.) Пришлось поклясться, что завтра, только бухгалтерия откроется, мы внесем плату. Маму приняли.

Мама лежала в неврологическом отделении, в палате интенсивной терапии, куда, как и в реанимацию, родных не пускают. Но меня можно было оттащить от мамы только клещами. А в саму больницу я прорвалась, потому что был пропуск к сыновьям.

Томография показала, что пострадавшая область мозга у мамы была громадной — размером почти с куриное яйцо. Еще полмиллиметра-миллиметр, и поражение было бы несовместимо с жизнью. Эти полмиллиметра я, наверное, выпросила у провидения. Мама лежала с закрытыми глазами, слегка нахмурившись, точно превозмогая боль или что-то серьезное обдумывая. Строгое лицо в обрамлении пышных кипенно-белых седых волос. «Какая красивая женщина!» — говорили врачи и медсестры. Меня это почему-то раздражало. Будто красивые не должны болеть.

Инсульт, острое нарушение мозгового кровообращения, — это страшно. За месяц, который мама провела в больнице, я насмотрелась столько, что потом приходилось себя сдерживать: что ни книжку пишу, обязательно у меня инсультник появится.

Из соседней, мужской палаты, ко мне заглядывала молодая женщина, чей муж, прокурор, основательно свихнулся после инсульта и все время орал: «Хочу бабу!» и здоровой, не парализованной, рукой щипал медсестер за коленки. Он был старше жены на сорок лет. Она рассуждала о том, что ее жизнь не кончилась и надо купить абонементы в консерваторию и в бассейн. В двухместной палате несколько лет лежала Валька, как звали ее медсестры. Тридцатисемилетняя женщина, коротко стриженная, похожая на обезьянку, когда на четвереньках ползает по кровати. Муж этой женщины, директор подмосковного совхоза, договорился с главврачом, и Вальку держали как в санатории, точнее — в доме инвалидов. Один раз я видела, как муж приходил со взрослыми дочерьми. Принесли фрукты, цветы, маленький телевизор. Посмотрели на безумную Вальку и быстро ушли. По слухам, у директора совхоза уже давно была новая спутница жизни.

Когда маму выписали из больницы, она не могла ходить — вся правая сторона парализована. И с речью проблемы. Мама путала слова. Она понимала их значение, слышала, что ошибается, но правильно сказать не могла. Хочет попросить воды, а говорит: «В Антарктиде плохая погода». Если представить, что слова — это шарики, которые в строгом порядке стоят по полкам, то после инсульта у мамы шарики-слова рухнули, перемешались. Она хочет взять один шарик, а выскакивает другой. Для нее это было крайне мучительно и унизительно.

Самым же страшным было то, что мама не хотела жить. Мама всегда говорила, что старики должны вовремя умирать и не портить жизнь молодым. Я возмущалась, но мама называла стариков скучными занудами. Они жадны и черствы, сварливы и придирчивы, склонны к нравоучениям, не приемлют нового, потому что не способны в нем разобраться, восхваляют прошлое, которое лишь и помнят, а что вчера случилось, в голове не держится, они мыслят штампами, их кругозор и интересы сужены до забот о собственном здоровье, разговоры о котором набили оскомину. В старости нет ничего хорошего, считала мама, а разговоры про благостную мудрость патриархов — ерунда. Любого патриарха проблемы с собственным кишечником волнуют больше, чем судьбы окружающих, страны и мира.

Подобный взгляд на старость лучше всего опровергала сама мама, у которой в шестьдесят девять лет не наблюдалось скупости, сварливости или брюзжания. Более всего маму страшила перспектива стать беспомощной обузой. Чего боялась, то и случилось. Отсюда — глубочайшая депрессия. Мама не хотела есть, пить, принимать лекарства, делать массажи, упражнения — ничего не желала. Быстрей умереть и точка. Незадолго до мамы в той же больнице и с тем же диагнозом лежал Юлиан Семенов. Мне рассказывали, что в минуты просветления он пытался выдернуть из вен капельницы — прекратить существование.

Одни люди цепляются до последнего — хоть калекой убогой стать, а лишь бы не умереть. Что удивительно? Эти люди, как правило, верующие, крещеные, церковь посещающие, свечки ставящие. Их должна согревать надежда о царствии небесном, где они утешение и благость обретут. Ничуть не бывало! Не хотят они с земной жизнью расставаться. Другие, как моя мама, неверующие, отказавшиеся от наставлений собственных религиозных матерей, а воспринявшие гуманистические идеи просветителей-атеистов, стоят у последней черты без надежды — дальше только распад, смерть твоего сознания и черви, пожирающие твое гниющее тело. И эти люди яростно желают конца собственному существованию, потому что не приемлют растительного бытия — тебя поливают, и ты цветочек в горшочке, но не человек.

Для нас: меня, мужа, сыновей — стремление мамы к смерти было неожиданным, было шоком и вызовом. Как это можно не хотеть жить, когда можно жить?

Мама лежала на постели, стиснув губы и зажмурив глаза, я сидела рядом и упрекала:

— Ты не ешь, не пьешь, не хочешь делать массаж. Ты не думаешь обо мне! Как тебе не совестно? Если ты умрешь, мне некому будет сказать «мама». Только представь жизнь человека, который не может сказать «мама». Довела меня до слез! Видишь, я плачу. Поешь кашки? Не хочешь. Конечно, легче помереть, чем родной дочери помочь. Гордые умирают первыми. Некоторым, кто на амбразуры бросается, орден посмертно дают. А, может, трудней в обход амбразур? Хоть компот выпей! Хоть полстакана!

Митя приходил к бабушке и предлагал почитать газету, бабушка всегда интересовалась политикой. Никита становился на колени у бабушкиной постели, брал ее руку, целовал:

— Бабуля, я так тебя люблю! Ты не грусти. Мы тебя всякую и всегда будем любить. Давай учиться ходить?

Нам удалось переломить мамино сопротивление жизни, когда мы поняли, что заинтересовать ее можно только нашими собственными проблемами. Ведь как обычно бывает с пожилыми больными людьми? Их оберегают: утаивают информацию, которая может расстроить, прикидываются жизнерадостными оптимистами, даже если на сердце кошки скребут. И, по сути, получается, что человека вычеркивают из нормальной жизни.

Без лукавства не обходилось. Мы меняли квартиру, и я сказала маме, что если она не научится расписываться левой рукой, то документы нам не оформить, новой квартиры не видать. Мама села на постели и потребовала бумагу и ручку. Она часами тренировалась, исписала десятки страниц, пока корявые буквы не превратились в читаемое «Нестерова».

— Знаешь, — напускала я тревоги, — мне кажется, Никита не сдал курсовую работу, у него будет академический хвост. Все гуляет и гуляет, а курсовую не пишет. Ты последила бы, чем он днем занимается, когда я на работе.

После размена с Ленинградом у мамы и Никиты были две комнаты в коммунальной квартире на проспекте Мира. Там никто не жил: ни мы, ни соседи.

— Мама, давай посоветуемся, — говорила я. — Митя хочет устроить день рождения на проспекте Мира, пригласить мексиканских друзей и новых, по университету. Представь, что это будет! Молодежная орава в пустой квартире.

Мама энергично кивает — пусть гуляют.

— Ты думаешь? — с сомнением произношу я. — Хорошо. Сделаю им сотню бутербродов, но как их довезти?

Мама показывает жестами: положить в коробку, каждый слой отделить картонкой.

— Здорово ты придумала! Кстати, нашего нехрупкого Митю одногруппники принимали за великовозрастного парня, отслужившего армию. А тут он приглашает их на день рождения и говорит, что ему исполняется шестнадцать лет. Ребята, как выражается Митя, отпали.

Мама смеется.

Она поднялась и стала учиться ходить. Мой муж гениально, не побоюсь этого слова, предложил заменить палочку костылем. С палочкой мама все время заваливалась, и без страховки отпускать ее в свободное передвижение мы не могли. А с костылем, на который она опиралась здоровой рукой, дело быстро пошло на лад.

Я познакомилась с врачами, о специализации которых прежде не подозревала. Это логоневрологи. Они помогают восстановить функции мозга после инсультов или тяжелых травм головы. Упражнения простые, детские. Мы накупили букварей и лото для малышей. Каждую свободную минуту я занималась с мамой или заставляла ее «учиться» самостоятельно. На стол кладется карточка из детского лото с нарисованным шкафом, рядом надо разместить то, что лежит в шкафу, — брюки, кофта, свитер… Затем домики животных. Кто живет в скворечнике, кто в дупле, кто в норке…

Тупо и настойчиво я спрашивала маму:

— Снег белый, а уголь?

— Черный.

— Утро вечера..?

— Мудренее.

— Посадил дед..?

— Репку.

— Выросла репка..?

— Кинотеатр.

— Неправильно. Еще раз. Выросла репка большая-пребольшая. Тянет дед, тянет, а вытащить..?

— Не может.

— Отлично! Позвал на помощь..?

— Корову.

— Позвал на помощь бабку.

— Ужас!

— Мама, не переживай. Главное, что ты мыслишь правильно, а говорить мы научимся.

И так день за днем — примитивные упражнения и настольные игры для дошкольников. Маму оскорбляла интеллектуальная ущербность занятий, но я внушила — другого способа наука не изобрела, его попросту нет. Давай еще раз пройдемся по сказке о золотой рыбке.

Дети, которые в то время жили бурной студенческой жизнью, иногда подключались. Их восхищало знание бабушкой русской литературы, но они не предполагали, что бабушка помнит наизусть «Евгения Онегина» и «Горе от ума».

— Бабуля! «Мой дядя самых честных…»?

— Правил.

— «Когда не в шутку…»?

— Занемог.

— Это, бабушка, легко. Из середины текста берем. «Чужие и свои победы, надежды, шалости…»?

— Мечты.

— Во даешь! Еще, на соседней странице. «Архивны юноши…» В каком смысле «архивны», если юноши?

— Я не знаю, как сказать, — хмурилась бабушка и здоровой рукой тыкала в книгу.

— Понял, сноска есть. «Шутливое прозвище образованных молодых людей, служащих в архиве министерства иностранных дел». Тогда для каждого министерства, что ли, придумывали прозвища образованным молодым людям?

— Я не знаю, как сказать.

— Читаю: «Архивны юноши толпою на Таню чопорно глядят и про нее между собою неблагосклонно…»?

— Говорят.

— Точно. Бабуля, у тебя было тяжелое детство? Чтобы это наизусть выучить?

Бабушка радостно смеется:

— Я не знаю, как сказать.

Когда мы, и прежде всего мама, в трагической ситуации стали видеть смешное, когда стали подшучивать над общением умного немого с глупыми говорящими, в наш дом вернулся свет. Почти вернулся.

Логоневролог, прекрасный специалист, замечательная женщина, научившая меня упражнениям для мамы, отказалась, ни за какие деньги не согласилась приезжать и заниматься с мамой. Очень меня хвалила за усердие.

— Но мы который месяц стоим на месте, — говорила я. — Прогресса нет. Только конечные слова в стихах. «Шел в комнату, попал…»? — «В другую». А произнести всю строфу не получается, как ни бьемся. Односложные ответы — легко. А выразить мысль не получается.

— И не получится, — извинительно сказала доктор.

— Вы поэтому отказались с мамой заниматься?

— Да. Не могу брать деньги, когда результата не будет. Но вы — молодец! И вся ваша семья — прекрасная!

— Но моя мама?

— Вы добились максимума. Чудо, что ваша мама не потеряла трезвости ума. Из здоровой части ее мозга практически не получится выжать большего. Но вы не опускайте руки, продолжайте занятия…

С профессиональным докторским пафосом она призывала меня верить в лучшее. Которое никогда не наступит.

Я прекратила терзать маму букварями и детскими лото. Мы добились того, чего добились, мы будем жить с тем, что имеем.

Не так уж и мало мы имели. Мама передвигалась по квартире, в туалете мы прибили дверные ручки к стене, чтобы мама могла самостоятельно садиться на унитаз и вставать с него. Это важнейшая составляющая человеческого бытия — без посторонней помощи справлять естественные надобности. Мама прекрасно вела беседы, где требовались односложные ответы «да» и «нет». Наши друзья и гости говорили, что Александра Семеновна прекрасно восстановилась после болезни. Похудела, но по-прежнему очень красивая. Как прежде.

После больницы за мамой ухаживала Тамара Ивановна. Она нам была не родственница, а свойственница — теща моего двоюродного брата. Мама и Тамара Ивановна прекрасно относились друг к другу, хотя до маминой болезни виделись два раза и коротко. Семья моего двоюродного брата жила в Ташкенте. А когда там начались издевательства над русскими, когда на столбах запестрели объявления: «Русские! Не уезжайте! Нам нужны рабы и б…ди», они решили переехать в Россию, в Смоленскую область.

Добирались через Москву. Мама приехала на вокзал увидеться с Тамарой Ивановной и передала ей пакет с бутербродами и напитками — в дороге подкрепиться. Почему-то Тамару Ивановну эти бутерброды страшно поразили. Она мне потом часто говорила: «Наташа! Александра Семеновна! Сама! Привезла мне бутерброды с дорогой рыбой и с бужениной!» Как будто Александра Семеновна бутербродов не умеет делать. Да и хорошие продукты у нас дома иногда водились — благодаря заказам, получаемым на работе. Просто мама, выполняя всю домашнюю работу, умудрялась выглядеть как женщина, не имеющая понятия о стирке или мытье полов.

Те бутерброды запали в голову Тамаре Ивановне крепко, и, когда я позвонила, рассказала, что случилось с мамой, что мне либо выходить на работу, либо с мамой сидеть, что никому я ее доверить не могу, Тамара Ивановна спросила: «Я тебя устрою?»

Еще бы! Тамара Ивановна — медсестра с сорокалетним стажем. Приглашенная, чтобы ухаживать за мамой: делать уколы, давать лекарства, кормить — Тамара Ивановна очень быстро взяла на себя всё домашнее хозяйство. Она драила полы, стирала и утюжила белье, готовила на всю семью, даже гуляла с собакой, при этом не заикнулась о повышении платы. Она стала нашей спасительницей. Она всех нас полюбила, и мы к ней привязались. Благодаря Тамаре Ивановне у меня появилось время писать книжки. Когда у мамы было дурное настроение, она вымещала его на Тамаре Ивановне.

Тамара Ивановна, святого терпения женщина, мягко произносила:

— Это не вы говорите, Александра Семеновна. Ведь я вас знаю. Это говорит ваша болезнь.

Через год Тамара Ивановна уезжала от нас, нужно было возвращаться в свою семью, помогать младшей дочери. Тамара Ивановна сидела на кухне и плакала:

— Наташа! Ну на кого я вас оставлю? Александра Семеновна уже молодцом. Но мужики? Наташа, они столько едят! Я никогда не видела, чтобы столько… Ой, это очень хорошо! Ты готовь в казане, разве на такую ораву в кастрюльках наготовишься!

Выписанный Тамарой Ивановной из Ташкента огромный казан до сих пор у нас в ходу.

Если бы многие поколения самоотверженных русских женщин вдруг встретились, объединились в сообщество и этому гипотетическому сообществу потребовался лозунг, они бы написали: «Лучший способ прожить жизнь — отдать ее другим». Мою маму в эту партию точно бы взяли. Самоотверженные — отвергающие личную выгоду.

Маме пришлось выстроить и наладить свое существование в условиях физической беспомощности, неспособности выразить мысль и читать книги. Последнее, возможно, было самым горьким. Нашему участию в мамином преодолении унизительной беспомощности я не придаю решающего значения. Это был только толчок, позыв, мотив. А дальше-то маме пришлось самой неподвластное тело заставить двигаться, свой мозг настроить на редкие волны, которые улавливала. И держаться достойно. В мамином понимании достоинства: во что одета — ерунда, что говорю, как держусь — существенно. У нее получи-лось-таки. Про друзей-гостей, которые восхищались «Александрой Семеновной, как прежде», я уже писала. Но и мы — дети, муж, я — оказались в плену маминого нового статуса. В плену горьком и одновременно счастливом.

Маминой главной фразой стало: «Я не знаю, как сказать!» Мама не мучила нас капризами и требованиями. Скорее мы ее терзали. У нее был очень плохой аппетит, поэтому я радовалась, когда ей хотелось чего-нибудь поесть. Вопрос: чего именно?

Однажды приходит муж домой, у меня голова кругом:

— Представляешь, мы пять часов выясняем, чего маме хочется отведать. Это вроде овощ, но и не овощ, это твердое и рассыпчатое, это продается на рынке и магазине, в бакалейных или кондитерских отделах. Чтобы разгадать этот ребус, я задала маме сотню вопросов, на которые она отвечала стандартно: «Я не знаю, как сказать».

Женя подумал, подумал и уточнил у тещи:

— Вроде овощ, но твердое, хрупкое и рассыпчатое?

— Да, — ответила мама. — Я не знаю, как сказать.

— Это картофельные чипсы? — предположил Женя.

— Наконец-то, — рассмеялась мама.

Эта игра нас отчасти забавляла. У мамы иногда вырывалось простое слово, правильное по смыслу и ситуации, но это слово здоровые культурные люди не стали бы произносить.

К нам зашла соседка, с которой мы давно не виделись, и за это время она раздалась чудовищно, килограммов на тридцать пополнела.

Мама покачала осудительно головой и выпалила:

— Туша!

Хорошо, что соседка не обиделась. Но она так долго рассказывала про свои гормональные болезни, что лучше бы обиделась и поскорей ушла.

Возвращаюсь с работы, Тамара Ивановна делится условиями нерешенной задачки:

— Наташа! Я не знаю, как сказать! Тьфу ты! — чертыхается она, невольно повторив мамину фразочку. И поправляется: — Я не знаю, чего хочет Александра Семеновна. Это растение. Но оно не растет в Советском Союзе. Наташа! У нас в Узбекистане все росло! Значит так. Оно зеленое и мягкое, но это не огурец. Оно зеленое и внутри, поэтому не арбуз. И у него одна косточка! — возмущается Тамара Ивановна. — Наташа! С одной косточкой только фрукты, Александpa Семеновна говорит, что это овощ, но Александра Семеновна не уверена.

— Это авокадо, — сходу догадываюсь я. — Честно говоря, тоже не знаю, фрукт это, овощ или ягода. Арбуз, например, почему-то относят к ягодам, а бананы — к травянистым растениям. Тамара Ивановна, неужели в Узбекистане росли бананы?

Ни я, ни Тамара Ивановна, которая до того в жизни не видела авокадо, не могли понять, как мама может есть сей тропический продукт без соли, соуса, вне салата, просто кусочками. Он ведь жирно-без-вкусный. Хотя и очень полезен.

— Мама! — бежит ко мне за помощью Никита. — Бабуля просит что-то принести. Я уже все перебрал, что мог. Не то.

Вхожу к маме в комнату.

— Я не знаю, как сказать, — говорит мама и смотрит на меня пристально.

— Зачетную книжку. Бабушка хочет убедиться, что ты хорошо сдал сессию.

— Как будто бабушка что-то разберет, прочитает, — тихо ворчит Никита, отправляясь за зачеткой.

Прочитать не прочитает, но контроля не ослабляет, и это в ее положении — замечательно.

Со временем я научилась разгадывать мамины желания, точно мы сделались телепатками.

До инсульта мама была пуританкой. На пляже — только в закрытом купальнике. Но после болезни ей пришлось отбросить стеснительность. Маму купали Митя и Никита, потому что у меня или у Тамары Ивановны не хватало сил поднять маму, погрузить в ванну, потом вытащить.

Внуки-студенты относились к уходу за бабушкой без грамма смущения, страха и тем более брезгливости. Они заботливо укутывали ее в большое полотенце, несли в комнату, помогали надеть пижаму. Смягчали мамино напряжение, успокаивая:

— Бабуля, раньше ты нас купала, а теперь мы тебя. Все нормально. Жизнь идет по спирали.

Мне забота внуков о бабушке казалась совершенно естественной. Я не замечала их трогательной нежности по отношению к бабушке, настоящей мужской жалости, переплавленной в юмор и шутки. Но и свое участие я не считала чем-то особенным. Любящий человек не требует жертв от любимого, напротив — ищет возможности принести себя в жертву. Что поделаешь, если один из любящих стал беспомощным инвалидом. Только сейчас, когда в памяти вспыхивают отдельные картинки, я испытываю умиление: как они любили ее, как замечательно она их воспитала! Но тогда я хорошо знала, что мальчиков, чья настоящая жизнь протекала за стенами дома, нельзя превращать в сиделок, постоянно нагружать обязанностями по уходу за парализованным человеком. Для этого есть я и поэтому есть Тамара Ивановна.

У мужа очередная долгая командировка, теперь в Америку. Дети-студенты, естественно, остаются в Москве. Я еду с Женей или не еду?

Задала этот вопрос маме. Она произнесла привычное: «Я не знаю, как сказать». Жестом мне показала: конечно, поезжай с мужем. А потом махнула рукой: выйди из комнаты, оставь меня! Отвернулась к стенке.

Сборы заняли несколько месяцев, много раз я заводила разговор: если ты не хочешь, я не поеду с Женей. Мама морщилась досадливо: мы уже все обговорили.

Прощание. Такси стоит перед домом. Мама в окружении внуков, моих свекра и свекрови, которые приехали нас проводить, тут же Лида — женщина, которая будет ухаживать за мамой, у них сложились прекрасные отношения…

Мама смотрит на меня. Сигналит таксист, он уже предупреждал, что опоздаем к самолету. Мама смотрит на меня. Торопит муж, дети давно погрузили чемоданы в багажник. Мама смотрит на меня. Свекровь нервничает, Лида растеряна, свекор заплакал. Мама смотрит на меня.

Я подошла и обняла ее. Я не вижу ее глаз, но отлично знаю, что они говорят: «Мы больше не увидимся».

Я восклицаю непонятное окружающим:

— Неправда! Не говори! Я скоро приеду!

По дороге в аэропорт кусаю губы, чтобы не реветь. Если ты любишь маму, то почему ее оставила? И вспоминается, как несколько лет назад я, молодая, игривая, нападаю на маму — щекочу ее, «пытаю». Обычно так с сыновьями забавляюсь, защекочивая их до потери дыхания.

— Скажи! Кого ты больше любишь, меня или внуков?

— Отстань, уйди, дурочка! — отбивается мама.

Но я усиливаю натиск, валю маму на диван, наваливаюсь, припечатываю ее руки:

— Правду! Колись!

— Отпусти меня, ненормальная!

— Кого больше любишь? Меня или мальчишек?

— Сколько в тебе ещё дури! Слезь с меня!

— Ни за что! Отвечай!

Мама сдается и «под пытками» отвечает в свойственной ей манере:

— У внуков есть своя мама.

Ей стало плохо через четыре месяца после нашего отъезда. В больницу ее отвезли Митя и Никита. С врачом реанимации я, из Нью-Йорка, разговаривала по телефону и всё твердила: сделайте все возможное, пожалуйста, сделайте.

— Она не реагирует на лекарства, — сказала доктор. Вопрос нескольких часов. — И положила трубку.

Какой вопрос? При чем тут вопрос, я понять не могла. Все набирала и набирала номер, пока врач не ответила.

— Ваша мама умерла. Счастливая женщина, я никогда не видела, чтобы внуки так любили бабушку.

А мальчики просто несколько часов сидели под дверью реанимации, ждали. Когда вышла доктор и сказала, что бабушки больше нет, они заплакали.

На похоронах, когда я увидела маму в гробу, у меня что-то щелкнуло в мозгу, и его сильно заклинило. Мама в кружевном платочке. Мама никогда не носила платочков. Мама каменно-холодная, что неправильно. И если ее хорошенько потрясти за плечи со словами: «Мама, вставай!» — то она очнется, потеплеет, поднимется и скажет: «Опять твои глупости!»

Дети быстренько подхватили меня под руки и отвели от гроба с призывами успокоиться.

Мне всегда казалось, что при большом несчастье я впаду в ступор, из которого долго не смогу выбраться, и никто не сможет меня вытащить. Ведь мутизм — молчание, отказ от общения, был моей типичной реакцией на жизненную несправедливость. Ничуть не бывало. Когда прилетела из Америки, отгоняла от себя мысли про маму, которая лежит в холодильнике морга, меня трясло от желания действовать, говорить, говорить, говорить — не останавливаясь. И до похорон, и после я пребывала в каком-то чумовом возбуждении. Носилась по магазинам, покупая продукты на поминки и стаканы (у нас мало стаканов, обязательно нужны большие хрустальные стаканы!), часами стояла у плиты, хотя никакой необходимости в этом не было, помощников достаточно. Мне говорили: «Иди полежи, отдохни!» Я решительно отказывалась и все искала себе новую работу, и все говорила, говорила. Я боялась, что если замолчу, лягу, закрою глаза, то обязательно провалюсь в бездонную черную яму. К ночи я просто падала, обессиленная, и засыпала без лекарств.

Тамара Ивановна, приехавшая на похороны, понимала меня, как никто другой. «Оставьте Наташу в покое, пусть делает, что хочет, — говорила она. И тихо прибавляла: — Вот горе, горе, никогда девочку такой болтливой не видела». Проводить маму приехала моя свекровь, Алиса Степановна. Совершенно неожиданно для меня эти две женщины не сошлись, хотя я всегда считала, что они могут быть подругами, настолько схожи. Развернулось соперничество: за правильный поминальный стол и прочие обряды. То одна меня отводила в сторону: «Почему здесь командует эта Тамара Ивановна? Она здесь кто?» То другая шептала: «Свекруха у тебя, Наташа, чисто язва». По сути, они соперничали за близость ко мне, за возможность заменить маму, незаменяемую. Но это старушечье-детское противостояние было настолько забавно, что вызывало улыбку. В горе улыбка — первое лекарство.

С этим лекарством я, наверное, переборщила.

После похорон, поминок на девять дней, перед отъездом в Америку, к мужу, я собрала дома подруг, накрыла стол. Все знали, как тесно я была связана с мамой. Я договорилась до того, что утверждала: «Нельзя врастать в другого человека с потрохами! Нельзя! Общие кровеносная и нервная системы — это неправильно. Потому что, когда вторая половина умирает, из тебя вырывают ее с кровью, сосуды и нервные окончания болтаются в воздухе — это очень больно. Все развитие цивилизации, куда органично входят развитие нравственности и психики, идет по пути избавления от ненужной боли». Подруги смотрели на меня с жалостью и согласно кивали, нисколько не соглашаясь внутренне. А я все вещала и вещала.

Рассказала, как Тамара Ивановна и Алиса Степановна схлестнулись по поводу рецептов для поминальных блинов и кутьи. Потом кто-то рассказал свою остроумную историю про свекровь. От насмешек над старушечьими закидонами мы перешли к мужским заскокам, перекинулись на детей с их проделками… Взрывы смеха следовали один за другим.

Мы покрылись мимическими морщинами и утирали пот со лба — давно так не веселились.

Когда подруги ушли, предварительно вымыв посуду, упаковав и убрав в холодильник недоеденное, я отправилась спать и с ужасом сказала самой себе: «Мама умерла. А ты хохотала до колик!» Закрыла глаза, и тут же возникло мамино лицо с гримасой легкого осуждения: «Что ты по пустякам тревожишься? Хватит скорбеть. Берись за работу, пиши свои книжки».

Когда я принесла маме свою первую книгу, она, читательница маниакальная, не могла разобрать ни строчки, а только гладила обложку. Подняла на меня глаза:

— Я не знаю, как сказать.

Она успела познакомиться с Галей, будущей Ми-тиной женой. Раньше я шутила: вредного Митьку мне жены будут возвращать с претензиями, как товар производителю. Когда мама сразу, с первого взгляда приняла Галю, я спросила с улыбкой: «Думаешь, эта девушка не выкатит нам список претензий?»

Никита женился через шесть лет после маминой смерти. Его жену Анечку мама, естественно, не видела. Как бы порадовалась! И мама решительно противостояла бы стремлению назвать внучку ее именем — давлением на Аню, в муках родившую первого ребенка. Свекор и свекровь (Женя и я) молчаливо наседают, муж, что главное, просит — назвать Александрой. В свое время, когда моего первенца все хотели назвать Женей, я встала на дыбы. Евгений — прекрасное имя. Но Женя номер три? Для моего сына? Кирюшу, внука, тоже, повинуясь каким-то фамильным предрассудкам, хотели назвать Женей. Митя — Дмитрий Евгеньевич, его дедушка — Евгений Дмитриевич. И пошло-поехало. Дайте Гале, матери, назвать своего сына — жестоко отметала я все поползновения. Так был назван Кирилл. А вот с Аней у меня не получилось пересилить мечту. Первая долгожданная девочка, как хорошо бы в честь Никитиной бабушки, моей мамы, назвать…

Теперь у нас есть Александра, ей полтора года. Она повторяет любые слова, выдумывает собственные, пытается складывать предложения. Хулиганит за милую душу. Но внучка никак себя не называет. И понятно. Она и Саша, и Шура, и Саня, и Аля, и Сашута, и Сашура (мое обращение), а в моменты разоблаченных проделок взрослые еще и пеняют: «Александра! Что ты наделала? Ай-ай-ай!» Словом, ребенка запутали. Остается ждать, когда она сама выберет себе вариант прекрасного и дорогого нам всем имени — Александра.

ХОЧУ СОБАКУ

В детстве меня несколько раз лечили от стригущего лишая. Доставался он мне от бездомных кошек, которых я тащила в дом. Сильно больных, покрытых струпьями, мама куда-то уносила. Под ванной у меня было спрятано дустовое мыло — к приходу мамы надо было ликвидировать блох у очередного приблудного котенка. Для этого намылить его вонючим мылом и подержать несколько минут. Котята сопротивлялись отчаянно, расцарапывали мне руки. Мама сдалась, уступила моей кошачьей страсти и сказала: «Пусть в доме будет одна кошка, но больше никаких вшивых и лишайных в квартиру не тащи». Так у нас появилась Марго. Я в то время читала «Королеву Марго» Дюма, и кличка легко нашлась. Марго я нашла в подвале, куда полезла на жалобный писк. Грязный котенок со сломанным хвостом после мытья оказался необычного окраса — трехцветного, будто пуляли в него желтой и черной красками, прочно закрепившимися на белом. Из Марго выросла эгоистка такой мощи, что невольно вызывала воехищение. Она мурлыкала и ластилась, но только когда ей приспичивало, чтобы поласкали. Если же хозяйке хотелось простого кошачьего тепла, а Марго была не в настроении — дудки! У меня привычка спать на животе, потому что Маргуша ночью колотила меня лапой — перевернись на живот, я люблю спать в низу твоей спины.

Однажды у нас ночевала женщина, соседи попросили, у них свадьба, прибывших гостей — вповалку на полу не помещаются — разместили по соседям. Утром женщина с выпученными глазами сообщает:

— Домовой у вас! Всю ночь по мне топтался, топтался, душил, так душил! Надо вам квартиру освятить, попа позвать.

А это была Марго, которой не понравилось, что на моем месте спит другой человек и не хочет на живот переворачиваться.

Марго я увековечила в одной из первых своих книжек «Выйти замуж». Там герой выбрасывает стенающую от брачной неги Марго за забор. В жизни было несколько иначе. Когда Марго вступила в пору половой зрелости и принялась орать диким голосом, я решила подобрать ей жениха из благородных. Первым был шикарный персидский кот, вторым — роскошный богатырь сибирский. Но только я приносила в дом женихов, Марго прекращала свои вопли и презрительно шипела, не подпускала женихов. Они ходили за ней по квартире, влюбленные до дрожи в лапах, и периодически пускали зловонную струю на стены и мебель. Я раздумывала, не взять ли нам в мужья беспородного Ваську, когда мама не выдержала. Взяла Марго за шкирку, открыла дверь, выкинула «невесту» за порог, закрыла дверь. Надо сказать, что моя королева панически боялась переступить границы квартиры. Но мама отмахнулась от моих упреков, мол, бедная Маргушечка испугается. «Кошка — это только кошка», — сказала мама. Далее — как в книге. Марго отсутствовала два дня, я ужасно горевала без своей любимицы. Потом она пришла. О! Это было явление. Грязную, пьяную от любовных забав, Марго швыряло от стенки к стенке. Я ей — мисочку с мясным фаршем. Вслух Марго, конечно, ничего не сказала, но угадывалось легко: «Ах, оставьте! Я так устала, мне не до еды». Дрыхла она больше суток, только потом подкрепилась (заставила старый фарш на свежий поменять) и начала наводить марафет — вылизываться.

Когда пришло время рожать, Марго вцепилась мне в голову. Было шесть утра, спать бы еще и спать, учусь я во вторую смену. Но Марго требовала: гладь ее, утешай в роженических муках. Мне ужасно хотелось в туалет, но только я пыталась, с извинениями, отлучиться, как она вопила: «Р-р-р-мяау!» — Куда?? Мама говорила: «Оставь ее в покое. В природе акушерок нет». Мою ненаглядную? Ни за что. Мама пожала плечами, ушла на работу. Для меня, девятиклассницы, видеть роды, пусть и кошачьи, — это я вам доложу. Марго я держала за задние лапы, помогая вытолкнуть продолговатые шарики со странным содержимым. Она родила двух котят и… ушла. Как я ни уговаривала Марго заняться новорожденными, она и в ус не дула — в свои шикарные белые десятисантиметровые усы не дула. Школу я прогуляла. Понеслась на рынок покупать свежее молоко, пыталась кормить слепых беспомощных котят, похожих на крысят, таких же разноцветных, как мамаша, из пипетки. Не вышло. К вечеру котята умерли. А королева все вылизывалась, наводила блеск на свою прекрасную шерсть.

К Марго, по сути, до крайности избалованной кошке, все относились с почтением. Потому что я была склонна к сочинительству, потому что я про Марго постоянно рассказывала истории, в которых творческий вымысел сильно превалировал над фактами. Когда я поступила в Ленинградский университет и мы переезжали в Питер, Маргошу с собой взять не могли. Был едва ли не конкурс на удочерение Марго. Я отдала ее в семью одного из трех любимых друзей. Это была прекрасная добрая рабочая семья — трое детей и никаких сантиментов по отношению к домашним животным. Марго быстро приучили есть то, что дают, не привередничать. Когда она родила очередных котят и попробовала отказаться от материнских обязанностей, ей хорошенько накостыляли. Выкормила и вырастила как миленькая.

Естественно, что, наконец, получив свое жилье в Москве, подрастив детей, я захотела кошку. И мальчики хотели. Но тут обнаружилось, что мой муж котов не переносит. Женя считает их эгоистичными, вредными, капризными, по ошибке одомашненными. Когда я говорила, что в эгоизме кошек есть своя прелесть, что их грациозность восхитительна, Женя не дослушивал и отрезал: «Кошка не друг человека».

Но как пройдешь мимо пищащего котеночка? Что скажешь детям, которые принесли умилительный дрожащий комочек? Вернуть откуда взял? Нет, мы его сейчас отмоем. Ой, сколько вошек! Зато лишаев нет. Как назло (или чувствуя Женину нелюбовь к кошачьему племени?), котята гадили папе в ботинки. Обязательно — в любимые папины ботинки. Маниакально чистоплотный Женя стоял утром в носках перед своими туфлями и видел в них кучку дерьма или лужицу абсолютно ясного происхождения. А кошачье-то вонючее, не отмоешь.

— Что-бы это-го бас-тар-да, — по слогам говорит Женя, наблюдая, как моя мама пытается отчистить его ботинки. — Чтобы его вечером ЗДЕСЬ, У НАС, ДОМА не было.

— Мама, кто такой бастард? — спрашивает Митя, когда за папой захлопывается дверь.

— Бастард не главное. Главное — нам нужно срочно найти хозяев этому крошке. Ой, какой миленький, славненький, — хватаю на руки котенка. — Что ж ты, глупыш, сикаешь, куда не следует?

— Если бы он не надул в папины ботинки, — размышляет вслух Никита, — папа разрешил бы его оставить?

— Надо было папину обувь убрать в шкаф, — логично замечает Митя.

Их было три или четыре — котят, которых мы приносили в дом и которые с невероятно повторяющейся закономерностью портили обувь мужа.

Женино терпение кончилось, и он постановил:

— У нас будут рыбки.

Аквариумный период был по-своему хорош. Мы ездили по зоомагазинам, в ту пору редким, на Птичий рынок, покупали камешки на дно аквариума, экзотические водоросли, каких-то улиток, призванных ползать по стенкам аквариума и очищать стекло. К моему удивлению и неудовольствию, оказалось, что рыбок надо кормить не только кормом в виде сушеного планктона, но и живыми маленькими красными червячками, которые выживают (неделю, потом новых червяков покупать) в сливном бочке унитаза, погруженные в марлевый мешочек. Иногда мешочек прорывался, и червячков несло в унитазном водопаде. Но это — мелочи. Были рыбки, названия которых мы не успевали запоминать, поскольку они поедали друг друга. Были рыбки плодовитые до невозможности, но опять-таки склонные съедать свое потомство. Дети прилипали лицом к стенке аквариума и азартно наблюдали:

— Сожрет, точно сейчас сожрет.

Отвратительно и непедагогично.

— Митя! Никита! — возмущалась я. — Это водный мир. Он живет по своим законам. Сейчас мы отсадим мальков. Которых успеем.

Со временем я подобрала контингент аквариума. Были у нас любимицы — выращенные из мальков золотые рыбки — красавицы! Просто актрисы для «Сказки о золотой рыбке».

Поголовье аквариума росло, плавным кружением плавников завораживало. Выберешь минутку, сядешь у аквариума и смотришь на танец рыбок, не подчиняющийся никаким правилам, но в то же время совершенный и грациозный. И под боком оказываются дети. Одного правой рукой к себе прижимаю, другого — левой.

— Как красиво! — говорю я. — Плавное водное парение. Человек долго учится, чтобы освоить подобные движения рыб.

— У рыб мозга нет, — напоминает Митя.

— Эти друг друга поедать не будут, — с сожалением вздыхает Никита.

Мальчики. Маленькие мужчины. У них свой вектор развития.

Аквариум загубил Женя. В определенном смысле — хорошо, что именно он. Иметь вечный укор мужу — как получить бесплатную индульгенцию.

Была очень холодная зима. Окна заклеили, но из них все-таки дуло немилосердно. Ходили дома в толстых шерстяных свитерах и носках, которые навязала мама, и перед помывкой нагревали ванную комнату электрическим рефлектором. Аквариум у нас был простенький, с маленьким, булькающим воздушными пузырьками, компрессором и без подогрева, но с водным термометром. Женя пришел с работы, посмотрел на термометр: для рыб холодно. Принес командировочный маленький электрокипятильник, опустил в аквариум, включил в сеть. Потом мы ужинали, занимались с детьми, потом дети сами играли, разрешая папины головоломки, потом мылись по очереди в нагретой ванной. И вот входим в детскую. Там аквариум. Мы застыли. Стоп-кадр из фильма ужасов…

В аквариуме — горячая уха из декоративных рыбок, с приправой из водорослей и улиток.

Я увела детей в другую комнату, приказала мужу немедленно убрать этот кошмар, сказала, что у нас больше никогда не будет аквариума, потому что еще раз я не выдержу подобное надругательство.

Папа испытывал вину за сваренных рыбок, и мы попытались снова внедрить в дом котенка. Обнаружив в квартире маленького пушистого проказника, Женя поджал губы, нахмурился, но промолчал. Привыкнет и полюбит, подумала я, разве можно не очароваться этим шустриком. Котенок пробыл у нас меньше суток, даже имя не придумали. Потому что ночью шустрик… да, опять! — надул в ботинки мужа.

— Чтобы к моему приходу его здесь не было! — рявкнул Женя.

И, глядя на наши расстроенные лица, смилостивился:

— Мы заведем птичку.

В следующие выходные мы поехали на Птичий рынок, купили клетку и волнистого попугайчика, которого назвали Гошей. Мы долго и безрезультатно пытались научить его разговаривать. Гоша был нем, но ласков и шаловлив. Он любил садиться детям на головы, ковыряться клювиком в волосах, а потом как бы невзначай — цап за ушко! Гоша прожил больше года и умер неожиданно: скакал, скакал, а потом упал и лапки кверху. В квартиру еще не провели телефон, поэтому семилетний Никита помчался на улицу, к автомату, звонил мне на работу и рыдал в голос:

— Мама, Гоша умирает, а бабушка не хочет «скорую» вызывать.

Я успокаивала ребенка, говорила, что для птичек «скорая» не предусмотрена. Говорила и слышала посторонний гул взволнованных человеческих голосов. Таксофон стоял во дворе, около него всегда толпилась очередь. Люди подумали, что Гоша — это братик плачущего мальчика, а бабушка у них — эсэсовка.

Гошу мы быстро сменили на Яшу, потом на другого, третьего Яшу — с именами более не мудрили. Все последующие попугайчики были также лингвистически бездарны, диковаты и отчаянно вольнолюбивы. Они от нас улетали. Я считала, что попугайчикам надо давать летать, чтобы мышцы не атрофировались. Хотя гадили они в своих полетах по квартире немилосердно. Рано или поздно очередной Яша находил щелку в форточке и вырывался на свободу. Меня утешала мысль, что он приземлится на чьем-то балконе, ведь многие знакомые именно таким образом завели волнистых попугайчиков. А к нам только раненая ворона один раз прилетела. Вылечили, улетела, «спасибо» не сказала. Клетка скоро переехала в гараж и заняла свое место на стеллаже рядом с пустым аквариумом. Древние инстинкты не позволяли нам выбрасывать ненужные вещи — на случай «вдруг» — вдруг нам или кому-нибудь пригодятся.

Не могу сказать, что я сильно горевала по улетевшим птичкам, да и дети тоже. Я не очень люблю животных, с которыми отсутствует эмоциональный контакт. Кошка, собака, лошадь, корова, свинья, коза с вами не разговаривают, но отлично понимают вашу речь, реагируют на ваше настроение — между вами возникает эмоциональный контакт, который и ценен в общении с животными, он-то и дарит радость особой трогательности, которую не способен доставить вам человек. Но какой, скажите на милость, может быть эмоциональный контакт с лягушкой, змеей, ужами, кроликами и даже с птицами, у которых мне не нравятся холодные глаза-бусинки? Рыбы хоть плавают релаксично красиво.

Никите исполнилось двенадцать лет, когда мы решились завести собаку, подарить старшенькому на день рождения. Двенадцать лет, точнее, от девяти до тринадцати, — самый вредный мальчишеский возраст. Недаром их в этот период называют пацанами — мины замедленного действия, нашпигованные в пороховую бочку. У нас полный комплект боезарядов: Мите девять, Никите двенадцать.

Умом я, конечно, понимала, и знания, почерпнутые из доступных книг по детской психологии, подтверждали, что если мой сын бьет по футбольному мячу и разбивает окно соседей, если он поджигает кнопки в лифте, если он привязывает за веревку кошелек и прячется в кустах, дожидаясь прохожего, который потянется за находкой, и так далее — если он и хулиганит, то не потому, что мой мальчик умственно отсталый генетический рецидивист. Просто он испытывает: себя и мир, себя в мире. Что будет, если я вот так? А если этак? Период такой, пацанский. Но, с другой стороны, я не могу погладить по голове сыночка Митечку, как бы нечаянно весь набор «Юного химика» смешавшего в кастрюле и поджегшего на плите, и благодушно объяснять: «Ах, милый, это у тебя период провокационной агрессии. Кастрюльку мы выбросим, а квартиру проветрим. Жаль, что на улице тридцатиградусный мороз». Когда у тебя через день то соседское окно, то потеха над прохожими, то кнопки в лифте, то «Юный химик» — терпения не хватает.

Если суммировать наши многодневные педагогические беседы, то это выглядело бы следующим образом.

Я спрашиваю, чего дети хотят, чтобы исправить свое поведение, вести себя нормально и ответственно.

— Собаку! — заявляет Никита.

— Мне собака не очень, — кривится Митя и получает толчок от брата. — Но если Никита хочет, я тоже хочу собаку.

Далее я пускаюсь в рассуждения про жертвы, на которые им придется пойти, ведь собака требует большой заботы и внимательного воспитания.

Никита на все готов:

— Конечно, мамочка!

Митя уточняет:

— А что я должен делать? Это Никите на день рождения собака.

Очередной тычок от старшего брата, и Митя, прирожденный юморист, спрашивает:

— А если собака нагадит папе в ботинки?

Накал педагогического пафоса падает, наставление превращается в фарс. Дети смеются, я кусаю губы, чтобы не расхохотаться.

Хмурю брови:

— Вы не готовы завести собаку. Вспомните «Маленького принца» Экзюпери. Мы же читали!

Никита не помнит, но соглашается:

— Ага.

Митя помнит, но не переносит чрезмерной похвальбы:

— Так себе книжка.

— Весь мир восхищается, — пеняю я, — а вам не угодил Экзюпери. У него есть фраза, которая стала знаменитой: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

— Мы еще никого не приручили, — напоминает Никита.

— Может, тогда лучше никого и не приручать? — размышляет Митя.

— Сыночки, я делаю вывод, что вы не готовы завести собаку.

И мы возвращаемся на очередной круг обсуждения — желаний и хотений, ответственности и обязанностей. Я настойчиво внушаю, что желания нерушимо связаны с обязанностями, а хотения — с ответственностью.

Итогом покаянного обещания Никиты вести себя хорошо и ответственно воспитывать собаку становится его условие: он выбирает породу. Мое абсолютное условие: собака не должна быть кобелем.

Потому что я однажды познакомилась с женщиной, которая гуляла в сквере с маленьким терьерчиком. Памятуя брачные страдания кошки Марго, уборку квартиры после семяизвержения ее женихов, я спросила, подбирая слова:

— А как он решает половые проблемы? Иными словами, с кем живет?

— Со мной, — ответила женщина. — Ему часто надо.

Я безуспешно старалась убрать с лица шоковую оторопь.

— С моей ногой, — уточнила женщина. — Запрыгивает, ну и… наяривает. Или еще пушистый старый тапочек отчаянно пользует.

— Приспособился, разбойник, — только и сказала я, попрощавшись и быстро уходя.

Мне в доме решительно не нужен кобель, который станет пользовать мою ногу или развлекаться на глазах у детей и гостей со старой обувью. Только девочки! Собака должна быть женского пола! Девочки не наяривают.

Никита выбрал ризеншнауцера. У его любимой тетушки, моей двоюродной сестры Тамары, была ризеншнауцер Лада, ласковая милая собака, к сожалению, рано умершая.

Когда я впервые увидела на фото, а потом в натуре взрослых собак этой породы, первой мыслью было: «Ужас! Черт на четвереньках». Крупная черная псина, с мускулистой грудью, с торчащими ушами-рогами, с челкой, закрывающей глаза, с бородой…

Позже, купая нашу Дольку, я ловила себя на приговариваниях:

— А сейчас мы девочке помоем бородку и расчешем. У всех хороших девочек борода всегда в порядке.

Ныне, кажется, поменялись стандарты собачьих экстерьеров, и над ризеншнауцерами более не издеваются, оставляют такими, какими те рождаются, — с хвостами дворняжек и с висячими ушами. Но двадцать лет назад, когда мы покупали щенка, у него вместо хвоста был обрубочек. И всю свою жизнь наша собака на даче не могла отразить атаки слепней — те жалят, а отмахнуться нечем, вертится, бессильная, на месте.

А в два месяца ризенам оперировали уши — отрезали три четверти. Как известно, в ушах находится большинство биологически активных точек, столь любимых иглоукалывателями. Поэтому купирование ушей иначе как зверством не назовешь. Нашей собаке уродовали уши по знакомству, «специалисты». Они оказались вовсе не ветеринарами, а семьей профессиональных собачников-заводчиков, зарабатывающих на щенках и операциях по их уродованию. Они жили в такой же трехкомнатной типовой квартире, как наша. Воняло псиной у них отчаянно. Что не удивительно — одна комната отдана своре: двум парам взрослых собак и постоянному приплоду. Оперировали Дольку на кухне, из которой несло щами. Меня не пустили, я сидела на табуретке у входной двери, от смеси запахов и волнения меня мутило. Я спрашивала себя, зачем принесла сюда нашу любимицу? Почему нам сказали — надо резать уши — и мы взяли под козырек? Кипятят ли эти самодеятельные хирурги инструменты, не занесут ли инфекцию? Мне вынесли Дольку с забинтованной головой. Полчаса назад это был резвый веселый щенок, а теперь — вялый, больной, несчастный. Мимо, в «операционную», пробежали хозяйские дети и потребовали еды. Отдавая деньги, я все-таки спросила, дезинфицируют ли они скальпель. «А мы обычной бритвой режем», — был ответ.

Щенячье детство Дольки было омрачено постоянным ношением большого воронкообразного картонного воротника (чтобы не чесала голову) и неприятными манипуляциями с ее ушами, которые гноились, не хотели по-чертячьи вставать, их накручивали на тугие ватные столбики.

Мы, советские люди, были все-таки удивительно доверчивым и покладистым народом. Сказали нам: на субботник — мы вышли; сказали: стройся — мы построились; сказали: собаке надо отрезать уши — мы отрезали. Попробовал бы кто-нибудь сейчас что-то отрезать моим собакам! Хотя доверчивость — замечательное качество, а покладистость — совершенно незаменимое в быту.

Но вернемся к покупке щенка.

Я выбирала по объявлениям, уже зная, что надо исключать корыстных собаководов. У них псины — медалисты-чемпионы всевозможных выставок, но финансовую кормилицу, которая дает два помета в год, берегут. Щенкам не дают высасывать маму, их быстро переводят на молочную искусственную смесь для человеческих детей. И щенки не получают должного иммунитета. Это был (возможно, и сейчас остается) бизнес исключительно прибыльный. Щенок ризена стоил тогда двести долларов. В помете — до одиннадцати щенков, умножьте. Три помета — автомобиль, пять пометов — дачу можно строить. Другое дело нормальная семья, имеющая собаку, которую решили повязать «для здоровья». Такую семью я нашла в Сокольниках. Мы приехали только посмотреть на щенков, но шаловливый черненький забияка вдруг подбежал к Никите и стал крутиться у его ног. Никита подхватил щенка на руки.

— Мама, папа, он сам ко мне прибежал! Давайте его возьмем!

— Он… этот щенок… мальчик? — заикаясь, спросила я.

Понимая, что мы уже не отпустим очаровашку, что мы трое: Женя, я и Никита — испытали мгновенную и пронзительную привязанность…

— Это девочка, — сказала заводчица, и я облегченно перевела дух.

Заводчицами (слово-то какое многозначное!) называют в собачьем мире тех, у кого покупаешь щенков, чья собака дала потомство. Наша заводчица оказалась замечательно ответственным человеком. Кандидат каких-то наук, не помню, она постоянно была с нами на телефонной связи, давала советы и следила за взрослением потомства ее собаки, всего-то один раз и появившимся.

Мы ехали домой. На заднем сиденье Никита с щенком. Муж ведет машину, я рядом. И слышим бормотание Никиты. Цепенеем, потому что от нашего ершистого пацана подобных слов давно не слышали и представить не могли, что он их помнит.

— Ты моя любимая, я тебя уже люблю. Я буду о тебе заботиться. Какая ты хорошенькая. Моя собачка.

На светофоре Женя затормозил, и мы переглянулись: это наш Никита?

Едем дальше, напрягаем слух, чтобы услышать небывалые Никитины нежности.

— Мама! Мама! — панически вопит Никита. — Ее тошнит! Ее вырвало!

— Ничего страшного, — оборачиваюсь.

И вижу пенистую мутную лужицу на сиденье, щенка в спазмах рвоты, испуганного Никиту.

— Ее просто укачало, — говорю я. — Сейчас вытрем. О, смотри, эта разбойница уже в порядке.

Щенок быстро пришел в себя и трогательно искал защиты от противной качки у Никиты.

— Я возьму тебя на ручки, — говорил сын, — буду качать тебя в другую сторону.

— Но сначала уберешь ее рвоту. Собака — это ответственность, — напомнила я. — Чем мы вытрем? Носовыми платками, — копаюсь в своей сумочке. — Женя, где у тебя носовой платок? Он самый большой.

— В левом кармане. Я не могу бросить руль во время движения. Начинается! Она уже блюет в моей машине!

Я понимаю, что Женина притворная суровость реакция на Никитины нежности. Но сын об этом не догадывается:

— Папа, я уберу, я все уберу!

На очередном светофоре мы опять переглядываемся с мужем: взять собаку — это правильное решение.

Мы и потом никогда в этом решении не разочаровались. А ризеншнауцеры в моих романах появлялись с неудержимым постоянством. Пока я не сказала себе: хватит собак! И только полгода назад, прочитав замечательную книгу Глории My «Вернуться по следам», я поняла, что про собак и людей, про людей с собаками читать интересно. Поэтому и возникла эта глава — «Хочу собаку».

Собаку, как велели заводчики, требовалось назвать на букву «Д». Перебрав несколько имен, мы остановились на Долли. Почти случайно. Щенок напустил очередную лужу. «Хелло, Долли!» — сказал Женя и велел Никите идти за тряпкой. Мы ее звали Долькой. Долли — это когда строгость требовалась. Как ребенка: зовут Нюрочкой, а если напроказничает — Анна! Но деревенские соседи на даче почему-то окрестили нашу собаку Долей. Когда она в очередной раз удирала, я носилась по деревне в поисках, мне говорили: «Ваша Доля на помойке». Звучит, мягко говоря, обидно. Особенно если не знать, что по паспорту у нее длиннющее благородное имя: Даниэлла-Доллигнгстар-Шуфан-Шварц-Перль.

Понятно, что выращивание щенка большей частью легло на меня и на маму. Ведь это как с маленьким ребенком: диета, режим кормления, прививки, да еще прооперированные уши, которые никак не хотели стоять. Но Никита честно гулял с собакой, а когда Долька подросла, отправился с ней в собачью школу. Две остановки на метро — пешком, туда и обратно, плюс час занятий, в любую погоду. После первого курса обучения Долька легко бегала по бревну, забиралась по ступенькам на вышки и брала двухметровые барьеры. Второй курс предполагал обучение охранно-сторожевой науке. Я взмолилась: «Не надо! Она и так нас заохраняла до невозможности».

Из нашего милого шаловливого щенка выросла мощная собака выдающихся охранных качеств. Несколько раз во время прогулки другие собачники нас спрашивали: «А вы знаете, что у фашистов ризеншнауцеры охраняли концлагеря?» Фашисты были не дураки, но наша семья и квартира все-таки не концлагерь. Было отчетливо видно, как Долька относится к каждому в нашей семье, по-собачьему — в стае. Вожак — Женя. Он не часто гулял с собакой, не кормил, играл редко, поглаживал снисходительно, но Долька боялась только Женю. Я могла двадцать раз ей сказать: «Выйди с кухни!» — не пошевелится. Женя читает газету, грозно покашливает — и Долька задом пятится за порог. Я и мама были кормилицами, но слабыми существами и объектами особо бдительной охраны. Никиту и Митю Долька периодически пыталась спихнуть с иерархической лестницы, потому что сама на последней ступеньке находиться не желала. Получала взбучку за непослушание, но через некоторое время снова старалась показать, что она главнее. Новые персонажи в стае Дольке были совершенно не нужны, поэтому гости не приветствовались. Они встречались недовольным лаем: чего приперлись? Команда «затихнуть» выполнялась с большим неудовольствием. Долька принимала позу сфинкса и смотрела на гостей из-под челки: скоро уйдете? Передвижение гостей по квартире, посещение туалета, например, вызывало рычание: они еще тут и шастают! А когда гости уходили, Дольку приходилось закрывать в комнате, потому что гости брали свои сумки, оставленные в прихожей, а это, с точки зрения нашей собаки, было форменным безобразием: уносят добро из дома!

Ризеншнауцеры, как все шнауцеры, брехливы, то есть обожают лаять по любому поводу и без повода. Это достаточно утомительно, когда ваша собака каждый раз заходится лаем, если хлопает соседская дверь. Как-то Долька подняла лай среди ночи, бросалась на входную дверь. От соседей уходят гости, решила я, схватила Дольку за ошейник, приволокла в спальню:

— Женя! Скажи ей!

— Молчать! Лежать! — скомандовал Женя, не открывая глаз.

С недовольным рычанием Долька угомонилась. А утром оказалось, что из общего, на четыре квартиры, коридора, вход в который закрывался на замок, украли детские велосипеды и другие вещи. Соседи из квартиры напротив, очаровавшись нашей Долькой, тоже завели ризеншнауцера. Обе собаки среди ночи подняли тревогу, когда нас грабили, но мы велели собакам заткнуться. Сами виноваты. Собаки — потому что любили лаять без повода. Мы — потому что не допустили возможность серьезного повода.

Зато на даче с Долькой мы чувствовали полную безопасность. Участок у леса, неогорожен, вдалеке от деревни, рядом пустые наделы, дача — это маленький домик в чистом поле. Днем одиночество приятно, ночью — жутко. Но с Долькой ничего не страшно, она стережет территорию рьяно, за триста метров чувствует приближение посторонних. Это было время повальных грабежей на дачах, но нас миновало — две соседние деревни знали, что в домике у леса страшная злая черная собака.

За свою собачью жизнь Долька не укусила ни одного человека, мы все-таки ее воспитывали, но испугала порядочно народа. Особенно — грибников. Мы сами заядлые грибники, и места у нас благодатные. Три часа ходим по лесу, медленно ходим, Долька все это время бегает, не останавливаясь. Точно пастушья собака, описывает круги безопасности, за которые нельзя заходить чужим. Нас несколько человек, разбрелись, стеречь каждого надо. Долька была поразительно сильной и выносливой собакой. Раздается ее лай — постороннего обнаружила. И чей-то мат-пере-мат, проклятия или женский испуганный визг.

— Не бойтесь! — кричу я и по бурелому несусь на лай и матюки. — Собачка вас не укусит. Долли! Ко мне! Немедленно ко мне!

Походы в лес были главным счастьем собаки. Она сходила с ума, видя, что мы надеваем сапоги и облачаемся в старые куртки. До сих пор у нас на даче ручки корзинок обмотаны скотчем. Долька от полноты чувств (что вы так долго возитесь?) хватала корзинки, мотала из стороны в сторону, растрепливая их.

И дома, видя наши приготовления перед поездкой на дачу, Долли приходила в неукротимое возбуждение. Лаяла, прыгала, кружилась на месте. Приструненная, падала на пол, подвывала жалобно, и снова вскакивала, не могла удержать радости: отвезут на волю, на дачу!

Перед двухчасовой поездкой собаку следовало выгулять. Однажды она у меня сорвалась с поводка — карабин, защелкивающий поводок на ошейнике, сломался. Около подъезда стояла машина, точь-в-точь как наша, «Жигули»-шестерка. Муж с женой, как и мы, очевидно, отправлялись на дачу. Мужчина сидел за рулем, женщина открыла дверь, чтобы сесть рядом. Тут подбегает Долли, отталкивает женщину и запрыгивает в автомобиль. Когда я примчалась, мизансцена представляла собой группу застывших фигур, как в детской игре «на месте замри». Жена стояла рядом с машиной. Глаза навыкате, рот открыт в немом испуганном крике. Муж сидит на водительском кресле каменным изваянием — руки на руле, глаза смотрят вперед в одну точку, боится пошевелиться. А рядом с ним моя прекрасная Долли восседает… Они даже не отреагировали на мои пламенные извинения, когда я вытаскивала собаку из автомобиля, они еще несколько секунд не могли прийти в себя и начать двигаться. А я быстренько ушла, пеняя Дольке за отвратительное поведение. Можно представить, какие проклятия потом раздавались в мой адрес. Совершенно справедливые. Если вы не имеете дело со служебными собаками, если здоровый пес, напоминающий черта, заскакивает в ваш автомобиль и располагается там как у себя дома, то впору сознание потерять. Я всегда смиренно воспринимала, когда мою агрессивную собаку ругали. То есть ругали-то, конечно, меня, но опять-таки справедливо. Собака не должна пугать добропорядочных людей, а если пугает, то виноват хозяин. Я знала, что моя собака не укусит, но научить ее отличать добропорядочных от недобропорядочных мы не сумели.

О, эти грозные большие городские псы! У нашего друга был дог — теленок по массе. Друг встречал зимним вечером жену, к ней пристали пьяные хулиганы. Завязалось нечто вроде драки. Собака решила, что играют, и весело накинулась на хозяина, повалила его в снег, давайте, мол, веселиться. Кончилось благополучно, хулиганы смылись, подумав, что после хозяина собака с ними разделается.

Дважды случилось, что я неслась с Долькой на поводке, как пограничник за нарушителем границы.

Первый раз был бомж. Спускаюсь с Долькой по лестнице, грязный мужик спит на площадке.

— Эй, вставайте! Уходите!

Его подняли не мои призывы, а лай Дольки. Медленно встал, заковылял вниз. Но Дольке-то счастье: хозяйка на кого-то гневается.

— Скорее! Бегите скорее! — торопила я. — Мне собаку не удержать.

Поначалу пьяно расслабленный, бомж набирал скорость на лестничных пролетах, Долька наступала ему на пятки. Из подъезда бомж вылетел пулей, а следом я с собакой на поводке. Впечатляющая картина.

Второе преследование случилось поздним осенним вечером. Мы гуляли в лесочке возле Орехового бульвара. Дольку я отпустила, потому что людей рядом не было. И вдруг откуда ни возьмись подвыпивший мужчина.

— Девушка, а вы не боитесь тут прохаживаться? — игриво спросил он.

— Я не девушка, я не боюсь, — торопливо заговорила я. — А вы быстро уходите! Уходите, я вам сказала! Ну, все!

Долька неслась галопом. Отталкиваясь задними лапами от земли, пролетала в воздухе, приземлялась и снова взлетала. Мне чудом удалось схватить ее, прищелкнуть поводок к ошейнику.

— Собака! — недоуменно констатировал пьяный.

— Уматывайте! Быстрее! — воскликнула я.

К счастью, на Дольке был строгий ошейник, шипы которого впивались ей в горло. На простом кожаном ошейнике в такой ярости Дольку мне было бы не удержать, она волокла бы меня по земле. А так — выглядело вполне киношно: за преступником гонится милиционер женского пола с собакой на длинном поводке. Наверное, мужчина с ходу протрезвел, потому что припустил отчаянно. Мне же удалось затормозить, остановить собаку только после воплей:

— Стой! Папе скажу! Где папа? Папа идет! Вот идет! Он тебе даст!

За Долькой в критический период мы следили внимательно, потому что размножаться не собирались. У нас имелся паспорт с ее почетной родословной. Паспорт этот мы получили на выставке, единственной нами посещенной. Была щенячья карточка, чтобы получить паспорт, собаку требовалось выставить, оценить, как вырастили. Дольку дико возмутило, что посторонние люди ее щупали и требовали показать зубы. Это значило, что собаку плохо воспитали. Но если приучить ризена, что кто попало ему в рот полезет, то это будет уже не ризен. Этими аргументами я утешала Никиту после выставки. Да и оценку мы получили неплохую, к разведению были допущены. Но, повторюсь, не собирались делать свою Дольку мамой. Нам только щенков не хватало.

Лето, июль, жара, пекло. Мы с Долькой на даче. Валяемся в теньке. У Дольки интересный период, окрестные кобели заняли позиции по периметру участка. Лежат в траве, изредка повизгивают.

— Долли! — говорю я. — Ты думаешь, это любовь? Они просто на твою еду зарятся.

И показываю на кастрюлю, в которой остывает ее собачье густо-мясное варево. За свою кастрюлю Долька глотки перегрызет, собачка у нас прожорливая. Долли срывается с места и несется разгонять женихов.

Десять лет мы блюли нашу собаку. Два раза в год течка — и пристальная охрана. На одиннадцатый год внимание ослабело. Собака-то уже немолодая, какие брачные забавы? Глупости.

Опять-таки на даче. Семья в сборе, что не часто. Приходит дальняя незнакомая соседка.

Мнется:

— Такая ситуация… такая ситуация… У нас очень породистый пес! Ирландский сеттер. И он с вашей собачкой… вы понимаете…

— Наша Долли тоже породистая, но ризеншнауцер, — благодушно улыбаюсь я. — Нет оснований для волнений. За десять лет проверено, Долли не вяжется.

— Вяжется. Еще как вяжется. Я сама видела, как они… вязались. Надеюсь, вы не потребуете от нас… компенсации? Ваша собака сама прибежала к нам на участок…

Владелица породистого ирландского сеттера еще что-то говорила, но мы не слушали.

— Долли! — заорала я. — Ну-ка иди сюда!

Мужчины стояли в ряд, так получилось. Шеренга:

Женя, двадцатидвухлетний Никита, девятнадцатилетний Митя.

Долли не шла мимо нас, она ползла, виноватая, испуганная — на полусогнутых лапах.

Меня поразили исказившиеся в гневно-брезгливой гримасе лица моих мужчин.

— Шлюха! — процедил Никита.

— Проститутка! — выплюнул Митя.

— Гулящая! — обругал Женя.

Еще двадцать метров, до дома, пристыженная Долли ползла на брюхе. Я не заметила, как ушла хозяйка сеттера. Я обрушилась на моралистов:

— Долли только собака! Животное! Как вам не стыдно! Нашлись домостроевцы. Если так реагируют на собачий грех, то что же раньше доставалось девушкам, нагулявшим ребенка?

Мне было заявлено, что стародавние девушки их не интересуют, а Долли надо немедленно сделать аборт или укол, или еще чего-то, ветеринары знают, и ты в собачьей медицине разбираешься, но чтобы Долька избавилась от результата грехопадения.

Гнев мужской был настолько поразителен, абсурден и силен, что я не нашла ничего лучшего, как пообещать, что результаты случайной вязки не появятся на свет.

Таким образом, беременность Дольки мы держали в секрете. То есть она молча толстела, а я говорила про то, что зимой собаку не спасти от ожирения.

В день, когда пришло время Дольке рожать, я работала дома, редактировала статьи. Долька пришла ко мне, легла рядом с письменным столом и принялась жалобно стонать.

— Что с тобой? — спросила я. — Опять какую-нибудь дрянь на улице сожрала?

Опираясь на костыль, зашла мама. Мы смотрели на собаку. Долька стонала необычно, будто сама удивляясь боли, которая ее мучает.

— Я не знаю, как сказать, — покачала головой мама.

— Ты думаешь, она рожает?

— Вот именно.

Отношения с ветеринарами у меня не сложились. Отношения были телефонными. Трижды Долька тяжело болела, я звонила ветеринарам, которых рекомендовали знакомые. Мне отвечали: «Сегодня приехать не могу. Если ваша собака до завтра не умрет, то позвоните, подъеду». Советы, правда, давали толковые. Как в свое время я проштудировала «Педиатрию», когда Никита болел, так освоила и «Ветеринарию», когда у Дольки случился жесточайший цистит или напал кровавый энтеритный понос. Шла в аптеку, покупала человеческие лекарства, рассчитывала на собачий вес, делала уколы, давала таблетки, вливала в пасть микстуры — выхаживала.

Собачьи роды теоретически были мною тоже освоены. Но когда к вечеру стало ясно, что Долька сама разродиться не может, я забила тревогу. Написала на листочке название лекарств, которые срочно требуются, и погнала Никиту в аптеку.

Сын звонит оттуда:

— Мама! Лекарства продавать отказываются. Говорят, ты своей подружке аборт подпольный хочешь сделать.

— Дай трубку провизору!

— Это кто?

— Продавец в аптеке. Девушка! — заорала я в трубку. Девушке, как потом рассказывал Никита, было за шестьдесят. — У меня собака помирает в родах. Седьмой час схватки. Она старая, забеременела случайно, мы не можем ее везти в клинику, как предлагают ветеринары, потому что по дороге всякое может произойти. Я вас прошу как мать мальчика, который сейчас перед вами стоит! Как хозяйка собаки, которая нам очень дорога. Она член семьи, она умрет не разродившись, если не стимулировать родовую деятельность! Я вас очень прошу!

Мои пламенные сумбурные речи подействовали, Никита привез лекарства. Я делала Дольке уколы по схеме, и на свет появились два желтых пузыря, которые Долька один за другим прокусывала, и мы видели черных слепых мокреньких крысят.

Рождение щенков по эмоциональному накалу, конечно, уступает рождению человека. Но все же. Доморощенные акушеры, мы — вся семья, были возбуждены и трепетны. И тут я замечаю, что щенки-то ненормальные. Долька их облизывает, подгребет к сосцам, но сами они еле-еле передними лапами сучат. На следующий день страхи подтверждаются — щенки наполовину, задней частью тела, парализованные. Никому ничего не говорю, хватаюсь за ветеринарную литературу, главы про выхаживание новорожденных я еще не читала. И едва не верещу от счастья, узнавая, что «некоторым неопытным заводчикам кажется, что у новорожденных щенков парализованы задние ноги…» Это нормально! Природа заложила в них, слепых и беспомощных, способность грести только передними лапками, чтобы дотянуться до маминых сосков с молоком.

Мы наблюдали, как открываются их глазки, как крепнут задние ножки, как трогательно они спят, а если не спят, то обязательно хотят есть, и Долька покорно ложится на бок, а щенки, высосав из одного соска, ползут к следующему. Не десяток щенков в помете, лишь двое. Молока — залейся.

Долька, кормящая мать, на нас глядела с мучительным оправданием: «Да! Службы не несу. Не лаю, не охраняю. Но у меня уважительные причины! Я — мать. И этим все сказано!»

Два месяца мы наблюдали взрослеющих собачат и Дольку в непривычной роли строгой мамаши. Это был период нестираемых улыбок. Женя, Никита, Митя, придя домой, скинув верхнюю одежду, мчались смотреть на щенков. Поражались тому, как подросли за день, как потешно стали играть друг с другом. С лиц моих мужчин-моралистов, которые тогда, на даче, обзывали нагулявшую Дольку последними словами, которые требовали извлечь из нее возможные последствия, не сходило блаженное умиление: какие потешные ребята у нас завелись!

Поначалу щенков именовали Мальчик и Девочка. Мне показалось это обидным. Мальчик стал Патриком, поскольку в литературу ворвался Патрик Зюскинд, а Девочка — Евой, потому что… Имя Ева не требует объяснений. Для собаки это нелепая, неправильная кличка. Но в романе «Школа для толстушек» я все-таки назвала щенка ризеншнауцера Евой — в память о нашей маленькой шалунье.

Оба щенка, выращенные на избытке маминого молока, имели прекрасную блестящую черную шерстку и, если судить по ветеринарным книгам, сильно обгоняли ровесников в развитии. Патрик был головастым увальнем, основательным мужичком, не склонным к глупым забавам. Ева — капризная девица, вечно провоцирующая брата: прикусит ему хвост — и деру. Они носились по квартире, мы плавились от смеха.

Женя приказывал Долли:

— Архаровцев приструни!

Долли с рыком встает. Тут же прибегают щенки, лезут ей под брюхо, присасываются. Один-в-один скульптурная группа: Ромул и Рем — символ древнего Рима.

Мы не могли оставить в семье Патрика и Еву.

Долька и ещё две собаки с такими же охранными комплексами? Исключено. Бабушке лучше не становится. Мальчики-студенты уже работают. Это наша с мужем твердая установка: мужчина должен работать, сам зарабатывать на жизнь. Начиная с третьего курса университета. Мы, конечно, не гнали их трудиться по специальности на низовых должностях. Но мы рассказывали, как сами подрабатывали, будучи студентами. Да и сыновьям хотелось финансовой независимости.

Знакомые стращали — пристроить беспородных собак невероятно сложно, почти невозможно. Мол, стоять вам на Птичьем рынке с умоляющими выражениями на лицах — «возьмите собачку, добрые люди».

Вначале, как известно, было слово. То есть первым делом требовалось найти слово, определяющее природу щенков. По маме и папе они высокопородистые, но родители проходят по разным категориям. Папашку я видела. Отличный пёс — шоколадно-рыжий, игривый как ртуть. Внешне — ничего общего є Долькой. Слово нашлось — метисы. Далее было составленное мной объявление в Жениной газете, в московском выпуске «Комсомольской правды»: «Метисы ризеншнауцера и ирландского сеттера, мальчик и девочка, отлично выращенные, прекрасного здоровья. Отдаем в хорошие руки после предварительного собеседования».

Надеюсь, вы обратили внимание, что мне удалось запутать людей с метисами, подчеркнуть хорошее здоровье щенков и с помощью «предварительного собеседования» избежать впечатления халявы. Ведь то, что получаем даром, плохо ценим.

Звонков было неожиданно много. Я воодушевилась и лихо отказывала тем, кто не проходил конкурс. Патрик будет охранять сельский двор? Круглый год на улице? Нет, извините. Почему я вас спрашиваю о составе семьи и доходах? Потому что это имеет значение для воспитания щенка, его мясом надо кормить. Всего доброго! Почему вы решили завести щенка? Не мое дело? Ошибаетесь! Я не хочу, чтобы собака через месяц оказалась на улице, потому что вам надоело за ней ухаживать. Будьте здоровы!

Патрика забрал молодой мужчина из Сургута. Он приехал в командировку и обещал детям привезти щенка из Москвы. У него была приличная зарплата, в детстве имел собак и умел с ними обращаться. Жена его не работала, сидела с детьми: сыном десяти лет и семилетней дочкой. Наверное, я сургутовца сильно запугала. Мне было щемяще горько расставаться с Патриком, и я добрых полтора часа мучила человека инструкциями по воспитанию щенка. Инструкции я не поленилась и распечатать — полсотни страниц про режим, про кормление, про график прививок, про первые признаки заболевания и экстренную помощь…

Несмотря на мои настойчивые просьбы, из Сургута ни разу не позвонили. Остается только надеяться, что судьба милого увальня Патрика сложилась счастливо.

Для Евы я выбрала семью: мама Ирина Алексеевна, папа Владимир Петрович и сын Денис, заканчивает школу. С Ириной Алексеевной несколько раз говорили по телефону, и она неожиданно разоткровенничалась. Рассказывала про беды и радости своей семьи. Не только со случайными попутчиками откровенничают в вагоне поезда, иногда наболевшее выливается в телефонную трубку. Если на другом конце доброжелательный слушатель. Я уяснила главное — семья хорошая, конфликты и горести это только подтверждают. Ангелы в наших многоквартирных домах не проживают.

За Евой пришли Владимир Петрович и Денис. Только увидели чернявую разбойницу и больше не смогли отвести от нее умильных глаз. Я — со своими инструкциями. Они — дадакают: да, как хорошо вы объясняете; да, спасибо за письменные материалы, но уже книжек накупили; да, мы все поняли; да, мы будем стараться. Просто восторженный ступор у отца и сына. Их только шокировало мое заявление, что щенка мы зовем Евой. Но они вольны выбирать любое имя.

— Ева? — переспросил Владимир Петрович. — Еврейством отдает.

— Она вырастет такой, как ваша Долли? — в свою очередь спросил Денис.

После родов и кормления щенков Долька была не в лучшей форме, но все-таки производила впечатление.

— Невозможно предугадать, — ответила я. — Папа-то у нас не ризеншнауцер, хотя пока все признаки материнской породы. Я вас честно предупреждала, что щенок — метис. Но опытные собаководы говорят, что смесь пород дает потрясающий результат… в смысле здоровья… Ах, я вам честно скажу! Если эта девочка унаследовала охранные качества мамы и буйность папы, ведь сеттеров не удержать, им надо три-четыре часа в день носиться… Где, скажите мне, в Москве носиться? И у кого есть на это время?

Мои честно-откровенные признания не испугали.

Денис растрогал меня до слез. Снял с шеи и протянул мне свой шарф:

— Вы не могли бы обтереть им Долли? Чтобы сохранился мамин запах, чтобы девочка нюхала его и не очень тосковала первое время.

Дольку и гнездышко щенка я ответственно протерла шарфом. Денис в него обернул Еву, и они ушли. В доме стало тихо, спокойно, чисто, когда разобрали щенячье гнездо. Все — как два месяца назад, пока не появились архаровцы. И тоскливо.

Еву переименовали в Джери. Ирина Алексеевна звонила регулярно, иногда трубку брали и Владимир Петрович, и Денис. Они взахлеб рассказывали, как Джери разворотила все горшки с цветами, что она спит только с Денисом, но обожает примчаться утром к родителям и надуть в их в постель, Джери (такая умная!) подходит к холодильнику, требует его открыть и выбирает, что поесть.

Я понимала, что собака села им на шею, правит бал и капризничает, как может. Но только мямлила про «разбалуете, потом сладу с ней не будет…» Этой семье, наверное, требовалось, чтобы появилась общая любимица, которая перевернет их жизнь и будет диктовать свои условия. Я разговаривала с людьми, которые комкали слова, захлебывались, потому что, когда говоришь и не можешь удержать улыбку, речь невнятна.

— Наталья Владимировна, — понизив голос, шептала Ирина Алексеевна, — Дениса не узнать. От Джери он весь плавится. Не шляется по улицам, дома сидит и к вступительным в институт готовится.

— Понимаю, — я невольно поддавалась конспиративной интонации, шептала в телефон, — когда Никите купили собаку, мы были потрясены, как он с ней разговаривает. Но это вовсе не надолго, помните!

— Хоть миг, да наш. Что жизнь-то? Одни миги. Это я не вам, — повысила голос Ирина Алексеевна, — с Натальей Владимировной разговариваю. Какие миги? Самолеты? Идите с кухни! У нас, у женщин, свои миги.

И снова голос на пол-октавы ниже:

— Ушли! Контролируют. Я, вот знаете, еще что думаю. Роди я сейчас Денису сестричку или братика, он бы так не радовался. Собака, выходит, лучше ребенка?

— Превратности бытия, — вздыхаю я.

— В каком смысле? — не понимает Ирина Алексеевна. И тут же сама находит ответ: — Не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— Может, оно и к лучшему? — размышляю я. — Жизнь не грипп — выпил аспирин, температура упала. Мы не в аптеке находим решения своих проблем.

— Вы, Наталья Владимировна, то своя в доску, а то, бывает, загнете прям по-книжному.

— Да и вы, Ирина Алексеевна, не лыком шиты, — смеюсь, возвращая странный комплимент.

С Ириной Алексеевной нам так и не удалось лично познакомиться. Через два месяца Денис и Владимир Петрович пришли к нам домой показать, как подрастили Джери.

Гладкая черная блестящая шерстка (верный признак хорошего самочувствия), длинные стройные ножки, крутит башкой — уши летают, по щекам хлопают, похожа то ли на олененка, то ли на резвого козленка. С ходу побежала в квартиру. Долли зарычала и бросилась следом. Не узнала.

— Это твоя дочь! — гаркнула я. — Мать ты или не мать? Следи за порядком!

Что-то у Дольки проклюнулось, но не до конца. Она не любила двойственных ситуаций. Свой или чужой, терпеть или нападать — третьих вариантов не существует. А тут малолетняя хулиганка запрыгивает на диваны и не проявляет никакого почтения. Долли рычит, лает и сама не понимает, почему не решается навести окончательный порядок — загнать пришелицу в угол и не выпускать. Так обычно Долька поступала с собаками наших друзей: привели, ладно, но пусть сидит в углу и не рыпается, я сторожу.

Владимир Петрович и Денис пришли с огромным свертком. Стали его разворачивать. На свет появился рулон какой-то материи.

— Это вам, Наталья Владимировна! Мы ведь чехлы шьем для автомобильных сидений. Отличная ткань, возьмите. От чистого сердца!

«Зачем мне столько? — хотелось воскликнуть. — Тут метров двадцать».

Но вслух я только горячо поблагодарила.

Ткань до сих пор лежит у нас на даче и никак не находит применения. А связь с Джериными хозяевами прервалась. Мы поменяли квартиру, переехали ближе к центру, во время переезда потерялась телефонная книжка. Обидно. После смерти Долли мне более всего хотелось взять щенка от Джери.

Долька умерла, когда мы были в Нью-Йорке. Позвонил Никита, сказал, что у Дольки был заворот желудка, сделали срочную операцию, но через сутки моя собака умерла.

Я сидела на стуле и безутешно рыдала. Я много раз говорила друзьям, у которых погибали питомцы, что, заводя собаку или кошку, нужно твердо знать — они живут меньше нас. Но эти слова — слабое утешение, подготовиться к смерти любимца невозможно.

Муж тоже переживал, ему не сиделось на месте, ходил вокруг меня, периодически останавливаясь.

— Ну, успокойся! Перестань плакать, — уговаривал Женя. — Вернемся в Москву и обязательно заведем собаку.

Когда это еще будет! Через три года, не раньше. Я мотала головой и продолжала плакать. Женя пускался снова нарезать круги.

Затормозил:

— Хорошо! Я согласен! Мы заведем, как ты хотела, двух собак.

Не помогает. Я еще не выплакалась. Женя снова ходит, не знает, как меня утешить. Приблизился, обнял, прижал мою голову к своему животу:

— Наталья! Хватит рыдать! Три собаки — это уж слишком!

Сегодня у нас две собаки. Немецкая овчарка Веста и золотистый ретривер Стеша. Обе умницы и красавицы, рассказывать о них я могу бесконечно, но надо и честь знать, собачья тема затянулась.

Нет-нет да и завожу с мужем разговор: мол, хорошо бы нам котика на дачу. Женя справедливо замечает, что собаки наши котов не переносят. А если маленького-маленького им подсунуть? Не загрызут поди, материнское чувство проклюнется, сами и воспитают. И вообще коты — это прекрасная защита от мышей. Когда мыши появятся, отвечает Женя, тогда и поговорим.

Мне нравится эта мужская логика! Чтобы иметь долгожданную кошку, надо сначала развести в доме мышей!

СДЕЛАЙ СЕБЯ САМ

Когда дети достигают подросткового возраста и даже раньше — к двенадцати их годам, родительские внимание и надзор ослабевают. Ребенок меньше болеет, самостоятельно ходит в школу и делает домашние задания, не пристает с вопросами и предпочитает проводить время с друзьями, а не с мамой и папой. У папы пик карьеры, мама тоже наверстывает упущенное. Дети подросли, можно и о собственных трудовых успехах подумать.

Между тем в становлении человека это, пожалуй, самое ответственное время. На ребенка вдруг обрушивается осознание собственной ущербности, несоответствия идеалам. Он не такой, каким хотел бы видеть себя. Ребенок в этом возрасте утыкан комплексами как портняжная подушечка иголками, и они больно колются.

Конечно, у девочки может прорваться отчаянное: я некрасивая, у меня прыщи! Мама погладит по головке и, сдерживая улыбку, заверит в обратном, скажет, что купит новый лосьон от прыщей.

Мальчик может выплеснуть наболевшее: я трус, я всего боюсь! Папа, опять-таки сдерживая улыбку, заговорит о том, что как раз трусы считают себя отчаянными смельчаками, а ты, сынок, нормальный.

И эти вырвавшиеся признания — только вершина айсберга, который ребенку предстоит растопить самостоятельно. Или не растопить, всю оставшуюся жизнь прятать свои недостатки (истинные или мнимые — в данном случае значения не имеет) от окружающих.

Мои сыновья не исключение, по косвенным признакам я могла видеть, что их терзают демоны, но считала этих демонов естественной составляющей взросления. Никогда не копалась в их дневниках. Никита и Митя периодически пытались вести дневники, но долго не выдерживали, забрасывали. А ведь бумаге можно доверить то, что не доверишь ни другу, ни тем более родителям. При отъезде из Мексики требовалось уничтожить — сжечь — кучу бумаг, там оказались и дневники детей. Не устояла, прочла. Милые мои мальчики, какие глупости вас беспокоят! Как быстро вы превращаетесь в юношей. Скорректировала свое поведение, чаще заводила разговоры на темы, как бы случайно возникшие…

Я не имею права на предметный рассказ. О собственных комплексах человек только сам может поведать. Подростковые комплексы — это интимное из интимного. Как тело человека имеет участки, которые прячут от посторонних глаз, так и в душе есть неприкосновенное. Хотя что нового мы можем обнаружить на человеческом теле и какие такие страшные тайны хранит детская душа? Ничего сверхъестественного.

Чтобы не ранить сыновей, но донести свою мысль, я поведаю, как сама преодолевала комплексы и страхи.

В девять лет я едва не утонула на Холодном ставке, куда мы приехали с соседями. В Донбассе пруды называют ставком. Плескалась у берега, плавать не умела, отошла чуть в сторону и провалилась в воронку. Меня подхватило, завертело и куда-то понесло. Почему-то увидела себя со стороны. Скорее всего, паникующее воображение образы выдавало. Я похожа на дельфина или акулу — вытянутая, руки прижаты к телу, — несусь в глубине с огромной скоростью. Самое ужасное — нестерпимое желание вздохнуть и вода, попадающая в дыхательное горло. Мрак, темнота. Меня вытащил соседский мальчик, нёс из ставка на руках. Секундное прозрение, открыла глаза — вижу маму, которая мчится навстречу. На маме юбка, а блузки нет, только лифчик и верх комбинации. Короткая мысль — мама в таком виде при чужих? И снова мрак.

После счастливого спасения от утопления у меня развилась даже не водобоязнь, а водоненависть. Пить, конечно, пила, от жажды не спасешься. Воду, компот, ситро — быстро, судорожно проглотить. Но я не мылась и не умывалась по-настоящему. Закрывалась в ванной, пускала воду для конспирации, мочила край полотенца и терла тело и лицо. Зубы не чистила, тоже краем полотенца по ним возила. Но зубную щетку мочила и пасту выдавливала на дно раковины, смывала. Самым страшным было — набрать воду в рот и держать, выполаскивая пасту, или, еще ужасней, ладони сложить лодочкой, набрать воды и поднести к лицу. Чего бояться воды, текущей из крана? Но она мгновенно вызывала непроизвольную реакцию — спазм в горле и удушье. Дыхательные пути точно каменели и снова испытывали вкус, запах — чувство воды, меня убивающей. Это было настолько кошмарно, что любые уловки, вранье маме оправдывались.

Мама, конечно, меня разоблачила и принялась возвращать к нормальным гигиеническим процедурам. Она не стояла у меня над душой, контролируя, а забиралась в ванное корыто вместе со мной. Было тесно, глуповато, непривычно и очень смешно, когда вода выплескивалась от любых наших движений на пол. Худо-бедно я стала мыться и чистить зубы. Но вода, поднесенная к лицу, по-прежнему вызывала панические спазмы. Летом я плескалась у берега в ставках и на речке, но никогда не погружала голову. Все дети любят купаться до посинения, шалеют от радости. Я завидовала чужой радости, но переступить через отвращение к воде не могла.

К двенадцати годам я обросла фобиями под завязку. Прежде всего — я некрасивая. Те, кто говорят, что я симпатичная, просто утешают. Разобраться по отдельности. Нос — картошкой, я даже на него прищепку пыталась цеплять, чтобы выпрямился. Зубы вовсе не ровные, крепкие, не обманывай меня, мама! Они же громадные, лошадиные! Волосы густые, неуправляемые. А самое удручающее — грудь не растет. У всех подружек уже появились волнующие бугорки, двум девочкам лифчики купили, на физкультуре переодеваемся, они хвастаются. А я дылда равноплоская спереди и сзади. Мне никто двенадцати не дает, принимают за пятнадцатилетнюю. Я стала сутулиться, чтобы скрыть свой постыдный дефект.

При очередном посещении врача, которая наблюдала меня по поводу ревматизма, я набралась смелости и на вопрос, что беспокоит, выпалила:

— Грудинет.

— Что-что? — не поняла доктор.

— Груди нет, не растет.

— Вырастет, куда денется, — отмахнулась врач с усмешкой.

О моих терзаниях никто не догадывался. Я не впадала в меланхолию, не рыдала без причин, я была заводной, обожала ролевые игры с переодеваниями в одежду мамы той девочки, в квартире которой собрались. Я разыгрывала спектакли, подсказывая каждой из «актрис» ее текст.

Подросток свято хранит свои комплексы, и если вы не замечаете, как он воет от «горя» в подушку, это вовсе не значит, что он не терзается от собственного несовершенства.

Эти нелепые детские демоны не миновали никого. Просто многие о них забыли. Далее жизнь взорвется гормональным буйством, чувства вспыхнут неожиданные и окрасят даже малозначительные события в яркие краски. Детские рефлексии забудутся, погребенные новыми ощущениями. Но если покопаться в себе, обязательно вспомните, как сущая ерунда или глупость, или навязчивая идея, или чье-то нелицеприятное мимоходное замечание портило вам светлое детство.

Мой школьный друг, моя первая любовь, как-то в минуту откровения рассказал мне, что в детстве ужасно мучился, потому что думал, что его мама — Баба Яга, притворяющаяся хорошей мамой. Откуда это взялось? Он не помнил. Наверное, кто-то из бабушек так обозвал маму. Спросонья, если мама заходила в комнату, наклонялась к нему, он орал от страха. Она не понимала, в чем дело, он боялся объяснить. Как маме скажешь, что она Баба Яга? И это продолжалось долго. Лет до пятнадцати. Уже не так остро — быстрее приходил в себя, но накатывало. «Я очень люблю свою маму!» — подчеркнул мой друг.

Девочка, которую дразнили Кощейкой — она была худа как Кощей Бессмертный, — много лет спустя призналась мне, что в детстве думала, будто внутри нее живет солитер — огромный глист, сжирающий всю проглоченную еду. «Солитер» был ее страхом и проклятием, но она даже не заикнулась про него родителям — не поверят и засмеют.

С другой стороны, для ребенка, как и для взрослого, нет иного способа расправиться с фобиями, как рассказывать о них, много говорить о себе. И — обязательно! — внимательному слушателю, который не пропустит ни одного слова, ни одной мелочи. Но если чужие взрослые фобии кажутся нам ерундой, то детские фобии — ерунда вдвойне. Взрослым некогда слушать эту чепуху, да и дети не стремятся раскрыться. Подобные откровения интересны только психоаналитикам, которые за это получают деньги. Скучнее чужих комплексов только чужие сны. Мы внемлем рассказу про чей-то глупый сон, только рассчитывая, что следующий раз самим представится возможность поведать про собственный ночной бред.

В какой-то момент количество моих комплексов превысило мою способность их выдерживать. Надо что-то делать. Когда я сказала маме, что готова выдернуть передние зубы, чтобы мне вставили новые маленькие красивенькие, мама покрутила пальцем у виска. На сэкономленные от школьных завтраков деньги я отправилась в парикмахерскую и попросила мастера проредить мне волосы — половину выстричь у корня. Парикмахерша сказала, что у меня не все дома, и сделала «модную» стрижку, которая изуродовала меня окончательно. Даже добрая мама сказала, что с густой челкой до бровей я похожа на собачку, выглядывающую из будки. Ходить по дому с прищепкой на носу было противно и больно. Главное — совершенно не эффективно, нос не хотел выпрямляться. Но водобоязнь-то смогу побороть? И я сказала маме, что хочу записаться в бассейн. Мама купила абонемент, три раза в неделю по сорок пять минут. В ВОДЕ!

Меня записали в группу, которая занималась уже почти месяц. Не знаю, с каких упражнений они начинали, но мне при первом посещении досталось следующее. Руками держимся за бортик, ноги — как спички ровные, колотим по воде, вдох снаружи, опускаем голову — выдох в воду. Лицо — в воду! Страшнее не придумаешь. Одеревенев от ужаса, колотя ногами, я окунала лицо, не дышала, судорожно вскидывала голову, захватывала воздух, снова опускала голову. Тренер, Вахтанг Ираклиевич, ходил вдоль бортика и приговаривал:

— Ногы как дэрэвянные палычки! Ровные как спычки.

Какие там спички! Мои ноги болтались веревками, и сама извивалась будто припадочная.

— Дэвочка, что ты дэлаешь? — удивленно спросил тренер, присев напротив меня на бортик.

Ответить я не могла, судорожно дышала, выпучив глаза.

Следующее упражнение было не лучше. Требовалось ходить по грудь в воде, совершать вращательные движения руками, и опять: вдох — выдох в воду. Как я выполняла это упражнение, можно легко представить. Вахтанг Ираклиевич решил, что я ненормальная, и спросил в конце занятий:

— Дэвочка, ты очэнь хочешь в бассейн ходыть? Может, тэбе нэ нада?

Я только мотала головой, отвечать не могла. Я устала чудовищно, еле добрела до душевой, с трудом переоделась, плелась домой как старушка.

Сидела на диване и твердила:

— Не пойду больше в бассейн! Ни за что! Никогда!

Я хотела себя утешить, успокоить. Но вместо этого накатывало отвратительное чувство собственной беспомощности, неспособности победить глупый, в сущности, недостаток. Одна часть моей души как бы уговаривала: «Наплюй, с этим живут и не умирают». А другая упрекала: «Как тебе не стыдно? Все могут, а ты нет?» К моему счастью, победила вторая сторона. Я не заметила, как это случилось. Просто я встала, продолжая бормотать: «Ни за что! Никогда!» — двинулась в ванную, набрала в тазик воды и склонилась над ним. Вдох — выдох в воду. Вдох — выдох в воду. Горло и грудь стиснуло судорогой, из глаз и носа полились слезы. Но смелая часть моей души хвалила: «Давай, молодец! Видишь, не умерла! Продолжай: вдох, выдох в воду. Хорошо булькает, попробуй дольше выдыхать в воде».

Вторая тренировка прошла более спокойно. Я уже не напоминала детский гальванизирующий трупик, хотя страх воды еще оставался. Через месяц я хорошо плавала, через три месяца меня перевели в спортивную группу. Тренировки каждый день по два-три часа.

Водоненависть обернулась большой водолюбовью. До сих пор, зайдя в море или в озеро, я испытываю восторг, удерживаюсь от желания плыть, плыть и плыть, не останавливаясь. Вода вызывает у меня чувство ликования. Наверное, в прошлой жизни я была дельфином. А в жизни настоящей дельфин нечаянно едва не погиб.

Плаванием я занималась около трех лет. Это был прекрасный период. Физически я окрепла и подтянулась. Фена в бассейне не было. Зимой я шла домой с мокрыми волосами и ни разу не простудилась. Врач, которая мне постоянно выписывала освобождение от физкультуры, не ведала, что я будь здоров какие нагрузки каждый день испытываю. А освобождение от физры я брала, чтобы не комплексовать из-за безгрудости. Почему-то перед одноклассницами я стыдилась отсутствия бюста, а перед подругами по секции — нисколько.

Спорт подарил мне удовольствия, о которых я не подозревала. Это когда плывешь на время, тренер смотрит на секундомер, или на соревнованиях, на пределе своих возможностей, коснувшись рукой финиша, буквально тонешь, обессиленная. И при этом испытываешь ни с чем не сравнимое ликование. А если победила, первой приплыла, то ликование переходит в бурный восторг.

Теперь-то я знаю, что физические нагрузки провоцируют выработку гормонов удовольствия. Природе нужно было как-то умаслить человека, компенсировать трудозатраты, когда человек мчался за едой в виде мамонта или удирал от того же мамонта. Теоретически эти гормоны вырабатываются при любом интенсивном труде — от копания траншеи до восхождения на горы. Те, кто любит физические нагрузки, прекрасно меня поймут. Но, согласитесь, есть разница между спортивным плаванием и пропалыванием грядок.

Плавание я бросила по собственной глупости. Вахтанг Ираклиевич сказал, что у меня слабоваты мышцы плечевого пояса и мне надо больше заниматься в сухом зале. И дал мне штангу! Это был шок! Сейчас тысячи девушек качают мышцы, отжимая штанги. Но тогда, для меня во всяком случае, хуже придумать было нельзя. Штанга — это Жаботинский (знаменитый тяжелоатлет). А я девушка, ну, почти девушка. Не мускулисто-бугристый толстяк Жаботинский. Как сказали бы мои дети, выражаясь современным сленгом, меня нешуточно заклинило на штанге. На пустом месте возник конфликт с тренером. Я пыталась проскользнуть мимо сухого зала и нырнуть в бассейн. Вахтанг Ираклиевич меня вылавливал и отправлял к штанге. Я предлагала по пять часов тренироваться, только не брать в руки этот снаряд. Вахтанг Ираклиевич был добрейшей души человеком, но вспыльчивым до крайности.

— Бэри штангу! — орал он. — Дэлай упражнэния, как я сказал.

— Не буду!

— Будэшь, глупая дэвочка!

— Не буду! Вы мне еще предложите кальсоны носить.

Тренер удивленно захлопал глазами. Я повернулась и ушла. Навсегда.

В нашей девичьей компании кальсоны были символом всего отвратительно-мужского: напоминанием о приростке у них между ногами, который провоцирует специфическое поведение. Почему кальсоны? Откуда кальсоны? Не могу объяснить, не помню. Но это была такая мерзость по нашим представлениям!

Через неделю Вахтанг Ираклиевич остыл и позвонил моей маме. Я отлично слышала, что он говорит. В отличие от мамы, я прекрасно разбирала его речь с чудовищным грузинским акцентом.

— Ваша дэвочка пэрэсэпэкгивная (перспективная). Я ей штангу, она мне кальсоны.

— Что? — оторопела мама.

— Упражнэния силовые. Всэ дэвочки дэлают, а Наташа запрямэлась (заупрямилась). Пусть прыходыт, скажытэ эй. Но чэрэз сухой зал.

— Через что? — спросила мама.

— Чэрэз штангу.

Мама поблагодарила за звонок, попрощалась, положила трубку. Развернулась ко мне:

— Ты не ходишь в бассейн?

— Не хожу.

— Почему?

— Потому что Вахтанг Ираклиевич заставляет меня делать упражнения со штангой.

— Ну и что?

— Разве не понятно? Штанга — это Жаботинский.

— Допустим. Но при чем тут… какие-то кальсоны?

— Штанга так же отвратительна, как кальсоны.

— Не вижу никакой связи. Где ты видела кальсоны? — строго спросила мама.

— У директора школы, например.

— У Давида Михайловича? — побледнела мама.

— Когда он садится, поддергивает брюки, и видно кальсоны, заправленные в носки. Так отвратительно! — Меня передернуло от брезгливости.

— Это все? — допытывалась мама. — Этим ограничивается твое знакомство с мужским нижним бельем?

— Вполне достаточно. Хуже кальсон только то, что находится под ними.

Последнее заявление вызвало у мамы смешок.

— Ты можешь не заниматься плаванием, — сказала мама. — Хотя я уверена, что очень пожалеешь. Но я очень тебя прошу следить за своей речью!

О том, что бросила плавание, я пожалела тысячу раз. И волейбол, которым стала заниматься, был слабым утешением.

Мои дети спортом по-настоящему не занимались. Что для мальчиков, конечно, плохо. А для их родителей — стыдно. Никиту недолго водили в секцию легкой атлетики, потом на водное поло. Начала страдать учеба. Час едем утром в школу, потом час добираемся до спортивной секции, потом час — до дома. Ребенок вваливался в квартиру едва живой, мама не краше. Какие тут домашние задания? Митя, памятуя о страданиях брата, решительно отказался от спорта. Заявил: «Мне насильственный спорт не нужен!» В Мексике он ходил в секцию восточных единоборств, получил какой-то первичный пояс и более заниматься не захотел. Митя, от природы сильный и мощный, мог накостылять любому без вскидывания рук и взбрыков ног. В Москве мы ограничились еженедельным, по субботам, семейным посещением спортзала и бассейна. «Мама плавает технично, — говорили дети. — Папа не технично, но гораздо быстрее».

Про свои детские комплексы и фобии сыновья мне никогда не рассказывали. Как боролись с ними, победили ли — не знаю. То ли к слову не приходилось, то ли до сих пор не избавились.

Одна знакомая мне как-то призналась, что больше всего боится, когда на природу выезжает, что ей в ухо заползет какая-нибудь букашка. В детстве, у бабушки в деревне, она спала только в платочке.

— Чем это страшнее укуса змеи, например? — удивилась я.

И потом рассказала, что есть такой медицинский термин — «таракан в ухе». В университете на военной кафедре нас учили на медсестер, поэтому знаю. «Таракан в ухе» фигурировал в билетах на экзамене. Нужно не ковырять пальцем, а пустить в ухо сильную струю воды — вымыть пришельца. Мои объяснения нисколько не притупили крепко въевшегося страха.

Образно говоря, если в детстве не вытащить таракана из уха, он поселится надолго.

ДРУЖБА И УЧЕБА

Мальчики дружат совершенно не так, как девочки.

Однажды мы были в гостях. Две хозяйские дочки и две маленькие гостьи играли в детской комнате. Час тишина, второй час из детской ни звука. Я стала ерзать на стуле, подумала: «Померли, что ли?»

Вслух спросила:

— Они там не заснули?

— Почему заснули? — удивились родители. — Просто играют.

Я пошла удостовериться. Действительно — спокойно играют с куклами, с детской мебелью и посудой. Тишь, гладь, божья благодать.

У нас по-другому. В аналогичной ситуации: у нас гости, сыновья с друзьями, соседскими мальчиками, изолированы в детской. Какое-то время тихо. Наверное, с конструкторами занимаются или железную дорогу собирают. Но потом начинается: шум, стрельба, вопли. Гости смотрят на нас с удивлением, потому что мы с Женей спокойно продолжаем беседу. А моя мама так же спокойно в своей комнате читает книгу. Гости нервничают: что у детей происходит?

— Обычная война, — пожимаю плечами.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста.

Мы заглядываем в комнату в момент, когда атака перешла в рукопашную. Бойцы вылезают из-под стола, выскакивают из платяного шкафа, спрыгивают со второго яруса кровати. На ковре в центре комнаты образуется вопящий клубок мальчишеских тел.

Перекрикивая шум схватки, одна из гостий восклицает:

— Они могут травмироваться!

— Естественно! — громко отвечаю. — Какая война без ранений? Эй, войско! Ну-ка встали все на ноги! Быстро! Никто не пострадал? Орите потише!

— «Орать потише», — ехидничает Женя. — Это ты здорово сказала.

— Пойдемте за стол? — приглашаю я друзей.

Супруги, у которых две дочки, когда мы вернулись к столу, переглянулись: как хорошо, что у нас девочки! Я их понимаю.

— И у вас часто такой бедлам?

— Всегда, когда приходят друзья Никиты и Мити. Это же мальчики. Мальчики! — обращаюсь я теперь к присутствующим мужчинам. — Вы просто себя забыли. Зона агрессии, — стучу себя по лбу.

— Чего-чего? — не понимают меня друзья.

Поясняю:

— Зона агрессии в мозге мужчин намного больше, чем в женском мозге. Можете себе представить человеческую историю наоборот: бесконечные войны, в которых армии женщин, а не мужчин? Бьются на поле брани, штурмуют крепости, плывут на хилых посудинах неведомо куда? Да нам, женщинам, это даром не нужно. А у вас — зона агрессии, — насмешливо кручу пальцем у виска. — Она-то и требует постоянного выхода энергии. Обуздать взрослого мужчину сложно, пацана обуздывать — вредно. Эта проклятая зона еще и за психическое здоровье отвечает. Хотя, конечно, иногда подмывает: вставить им кляпы в рот, спеленать как мумии, насладиться тишиной.

Родители девочек снова обменялись понимающими взглядами. Я их понимаю.

К вопросу о травмах. Когда я второй раз для хорошего роста волос решила остричь детей наголо («Эта стрижка называется «под Котовского», на обратном пути из парикмахерской, сыночки, я вам расскажу про легендарного героя Гражданской войны»), случилось массовое травмирование. Никита решил попробовать слезть с верхней (двухъярусной) кровати головой вперед и врезался в последнюю ступеньку. Над правым глазом у него расплылся синяк. Под левым глазом синяк он получил в результате плохого маневрирования: мчался в свою комнату, поскользнулся, припечатался к углу стола. Митя фингалы заработал не по своей вине. Прямо сказать — от родителей подарочки. Я сына не заметила, открывала дверцу тумбочки. Дверцу заело, Митя склонился, я рванула дверцу и заехала ему по лицу. Под правым глазом — синяк. Под левым — папа постарался. Утверждал, что, мол, Митька сам виноват. Они играли, боролись. Женя выставил кулак, Митя в пылу схватки на этот кулак и налетел.

Нарочно не придумаешь: у двух сыновей мордашки украшены фингалами. И еще мальчики лысые! Сочинишь — не поверят. А ведь было! Иду с ними по улице: народ озирается, народ в шоке — два ребенка, стриженные под уголовников и отчаянно избитые, а мамашке хоть бы хны. Но никто не схватил меня за руку, не отвел в милицию. По дороге встретилась будка фотоавтомат, я решила, что момент надо увековечить. Мы заснялись: на ленточке с четырьмя мутными фото мы смеемся: счастливая мама и радостные глаза детей, в темном окружении фингалов.

У Никиты друзья не переводились, Митя дружил выборочно. Никита обычно проходил все этапы дружбы, весьма схожие с любовью, — от пылкой привязанности до скуки и разочарования. У Мити первый этап не затягивался, да и второй быстро наступал. Никита «раздруживался», потому что мальчик оказывался недостаточно авантюрным, азартным и проказливым. Митя прерывал дружбу, если ему не о чем было говорить с приятелем.

Как любая мать, я, конечно, хотела, чтобы сыновья дружили с хорошими мальчиками, которые окажут благотворное влияние, и не дружили с плохими, от которых наберутся дурного. При этом мысль: а чего от моих детей наберутся? — никогда не приходила в голову. Когда мне хотелось отвадить сына от дурно влияющего мальчика, я никогда не действовала в лоб, а применяла тактику, которую в свое время мама отработала на мне.

После школы у меня закрутился роман с парнем, который, с точки зрения мамы, решительно мне не подходил. Мама всполошилась и принялась меня разубеждать. Но любое слово критики в адрес моего избранника я принимала в штыки. Чем больше мама хулила Игоря, тем сильнее разгоралась моя любовь. Буквально — в геометрической прогрессии. Тогда мама изменила тактику. Делала вид, что смирилась, потеплела и — из добрых побуждений — дает советы: «Что ты все время Игорю книги подсовываешь? Ставишь его в неловкое положение. Он ведь книг не читает, — и тихо добавляла: — Наверное, последней прочитанной им книгой был Букварь». Или: «Посоветуй Игорю не носить пеструю сатиновую рубашку с не менее пестрым галстуком. Ведь это дурной вкус, а ты не подскажешь человеку». Или мама рассуждала: «Игорь, конечно, тебя очень любит. Но, похоже, это единственное его достоинство. Да и достоинство ли?» Мама своего добилась: мой роман затух, толком и не разгоревшись.

Кто-то из великих педагогов сказал, что если ваш сын или дочь дружит с ребенком, у которого плохие наклонности, то вам следует поднапрячься и воспитывать обоих — своего и чужого. Великие педагоги, как известно, были сплошь бездетны.

Никогда не запрещая дружить с тем или иным мальчиком, уж тем более не выставляя из дома неугодных мальчиков, я тихо капала на мозги сыновьям — подтрунивала над их приятелями, которые, по моему разумению, ничему хорошему научить не могли. По педагогической науке, мои действия, наверное, были возмутительны. А с родительской позиции — в самый раз.

Настоящие друзья у Никиты и Мити появились в университете. Я люблю, когда они заваливаются большой оравой на дачу. Молодые, сильные, веселые, умные. Но нам с мужем в этой компании уже не место. Мы не сильны в предметах споров, которые ведут дети, музыку, которую они любят, я только под угрозой расстрела стала бы слушать, они сыплют фамилиями, которые мне неизвестны, и читают книги, которые мне не интересны.

Все повторяется. Во времена нашей молодости старшее поколение таращило глаза на наши клеши и мини-юбки, а песни «Битлз» им казались кошмарными.

Оставив молодежь, мы едем домой. В машине я бурчу:

— Как тебе нравится? Они приехали… оттянуться! Что за вульгарные словечки!

— А мы как говорили? — спрашивает Женя.

Задумываюсь. Вспоминаю:

— Мы говорили — загудеть.

— «Загудеть», — смеется Женя, — конечно, во всех отношениях культурнее, чем «оттянуться»

Детские происшествия, точнее — происшествия с нашими детьми — делятся на две группы. Те, о которых с интересом слушают, и те, про которые не хотят вспоминать.

— Помнишь, как ты Брежнева с Индирой Ганди замочил? — спрашиваем Никиту.

— Не помню! — весело откликается он. — Расскажите!

Четырехлетний Никита погрузил в ванну газеты «Правда» с большими портретами советского и индийского лидеров и пустил воду. Никите надоело, что взрослые постоянно смотрят новости по телевизору.

Заходит в комнату и объявляет:

— Я замочил Брежнева и эту, как ее… Дидиру Ганди.

Мы таращим глаза и не можем понять, что он натворил.

— Как-то я привела тебя к себе в редакцию, — рассказываю Мите. — У коллеги был день рождения, его поздравляли. На обратном пути домой ты спросил: «Мама, если этот дядя родился на работе, он на работе и умрет?» Я рассмеялась и ответила, что этот дядя на работе точно не умрет, потому что трудовым энтузиазмом похвастать не может.

— Историю со сломанной шваброй помнишь? — спрашиваю Митю.

Он недовольно морщится и переводит разговор на другое. Зато с интересом выслушивает про то, как чуть не взорвал нам квартиру, экспериментируя с набором «Юный химик» и марганцовкой, которую добыл из домашней аптечки. И просит еще что-нибудь вспомнить.

— Ты не любил что-то просто попросить, искал уловки, чтобы твое желание осуществилось как бы естественно. Вместо: «Мама, дай конфетку!» — устраивал представление.

— Мама, у меня болит живот, дай мне, пожалуйста, зефир!

— Если у тебя болит живот, я дам тебе лекарство. Горькое!

— Но у меня болит живот для зефира, а не для лекарства!

В моем собственном отрочестве был период — с четвертого по восьмой класс, — когда я не училась по большому счету. Я даже портфель не открывала, придя домой. Не делала домашних заданий пять лет! В портфеле весь набор учебников и тетрадей, независимо от расписания. Тяжело таскать, зато не требуется перебирать. Учебники от первого сентября до конца учебного года хрустят как новенькие. Они и есть новенькие, я их ни разу по доброй воле не открывала.

Как я держалась «хорошисткой»? Своя система. Если первый урок — русский, то надо быстро у подруги передрать домашнее задание в начале урока. Скорость письма — заслуга моя. При переписывании количество ошибок подруги умножается на мои собственные. Но это неважно. Учителям главное, чтобы ты что-то намалевал в тетради. На русском у другой подруги надо переписать математику. Минутное дело. Не успела? Этот вариант предусмотрен. Забыла тетрадь. Смотришь учителю в глаза честным взглядом, морщишь физиономию как бы от громадного сожаления: я задание выполнила, но тетрадку забыла дома. Обманывать учителей не считалось плохим делом. Напротив. Кто интереснее соврал, тот герой.

Маме на родительских собраниях говорили, что я способная, но ленюсь. То же самое говорили и про олигофрена Петю, которого родители сумели затолкнуть в нормальную школу: «Пете надо стараться». Стараться Пете было бесполезно. У мамы после тяжелого развода с отцом, после многих лет страданий и лишений появилась интересная работа. В том самом ПТУ, я упоминала. Мама пропадала на работе с утра до вечера. Ей было не до меня. Что вполне меня устраивало. Только через двадцать лет, когда появятся внуки, мама вернется в семью и всю себя отдаст мальчикам. Однако мама, педагог, дала мне толковый совет. Надо слушать объяснение нового материала. Урок длится сорок пять минут. Объяснение нового материала — не более десяти минут. Ты можешь всего на десять минут сосредоточиться и понять, о чем речь? Можешь! Потом, дома, прочитать то же самое в учебнике и выполнить домашнее задание? Успех обеспечен. Вторую часть пожелания я отбросила, естественно. Учебник читать, тетради марать? Извините! А учителя, который объяснял новый материал, слушала внимательно. На том и выплывала единственно, когда вызывали к доске.

Но в старших классах лихо с кондачка, на общей эрудиции физику и алгебру с геометрией было не проскочить. Получалось, что скатываюсь в низы, к троечникам, которые, по сути, двоечники. Ведь в классе четкое разделение, точнее — пирамида: у вершины — две девочки, круглые отличницы, неприкосновенные как священные коровы и вообще не от мира сего. Средняя часть пирамиды, большая, — мы, середнячки, способные, но ленимся, основание пирамиды — презренные каменноголовые дебилы. И я среди них? Ни за что! Но другого способа, кроме как взяться за учебники, раскрыть их, проклятые, не оставалось.

Доложу вам, что подростку, не приученному к систематической учебе, страшно трудно войти в ритм самостоятельных занятий. Это была мука мученическая. Дома я ходила вокруг письменного стола, ходила-ходила, пока не уговаривала себя присесть. Тут же вскакивала. Почему бы полы не подмести и не помыть? Не простирнуть бельишко? Мама порадуется. Ерунда, мама возвращается с работы едва живая и ничего вокруг не замечает. Не перекусить ли? Бутерброд с колбасой, заодно и книжку новую почитать? Разве бросишь интересную книжку? Вот уже и ночь на дворе, спать хочется. А завтра пять уроков. Пять домашних заданий! Ладно, клянусь! Точно клянусь — с завтрашнего дня буду делать домашние задания и вообще отлично учиться! Пока же, в кровати, дочитаю книгу. На завтра во время кружений вокруг письменного стола приходит идея сшить новый белый кружевной воротничок для школьной формы. Отлично получилось, но с манжетами не гармонирует. Пока шила манжеты, времени на домашнее задание не осталось. Но вот завтра! Точно! Завтра точно начну заниматься.

С мертвой точки меня сдвинуло только благодаря учителям литературы и математики. Надо сделать домашнее задание, чтобы завтра блеснуть на уроке. «Блеснуть» на математике хотели все, на литературе — единицы. Усевшись за стол, решив геометрические задачи, подготовив тезисы для устного ответа про образ Чацкого, мятущегося человека, я с тяжелым вздохом открывала учебники по биологии и физике.

Школу я окончила с хорошими оценками.

Памятуя, как притворялась, что учусь, а сама даже портфель дома не разбирала несколько лет, я внимательно следила, чтобы мои дети-школьники не пошли по той же тропинке. Задача была двойственной: научить их учиться и научить любить учиться. Первое несложно. Второе непросто. Хотя, казалось бы, одно с другим связано. Но человек, который научился делать табуретки, вовсе не обязательно любит их строгать.

Голый пафос: учиться так интересно, дети! — не проходил.

— Безударные гласные, что ли, интересно? — спрашивал Никита.

— Или неправильные глаголы в английском? — вторил Митя.

— Это пока! — убеждала я. — Как учиться кататься на велосипеде: сначала вихляешь, падаешь, синяки набиваешь, а когда научишься, мчишься на всех парусах.

Сыновья смотрят на меня с типичным детским недоверием: вечно эти взрослые сочиняют! Кататься на велосипеде здорово, но какой интерес может быть в русском языке?

— Есть дети, — хмурюсь, — которые часами! Подчеркиваю — часами! Каждый день, по пять часов упорно занимаются, занимаются и занимаются!

— Они больные дети? — спрашивает Никита.

— Чокнутые? — уточняет Митя.

— Это дети! — патетически возвышаю голос. — Дети, которые станут великими музыкантами или солистами балета. Они до мозолей, до болезней рук и ног сидят за пианино или отрабатывают движения у балетного станка.

— Точно больные, — говорит Никита.

— Меня музыка и танцы не интересуют, — заявляет Митя.

Я могла бы еще сказать, что в их классах, как и в любом другом классе любой другой школы, есть один-два, редко — три ребенка с врожденной дисциплиной. Сказано учиться хорошо — он учится, все предметы на «отлично», как велено. Но я не сторонник положительных примеров типа: «Вот Петя сидит смирно. Разве ты не можешь не крутиться?»

Аргументы в пользу учения ради абстрактного удовольствия в будущем разбивались о детский скепсис. И тогда шла в ход тяжелая артиллерия.

— Есть понятие «надо»! — хмурила я брови. — Без рассуждений: надо — и точка. Учиться, учиться и еще раз учиться, как сказал… Неважно, кто сказал. Отправляйтесь делать домашние задания. Никита! Проверочные слова на безударные гласные у бабушки не спрашивать, сам находи. Митя, после ужина сдаешь мне неправильные английские глаголы. Вы обязаны знать, что «надо» — это «надо». Если мальчик не знает, что такое «надо», из него вырастает мужчина, который не знает, что такое «должен».

— А если бы мы родились девочками? — спрашивает Митя.

— Тогда я учила бы вас шить, вязать, готовить еду, убирать квартиру. Вы видите, сколько у нас с бабушкой обязанностей?

— А уроки не отменяются? — спрашивает Митя.

— Ни в коем разе! — мотаю головой. — Глупые девочки никому не нужны.

— Пошли домашнее задание делать, — тянет Никита брата за руку.

Муторный школьный период, который называют общеобразовательным (до восьмого класса включительно), который я сама просвистела, мои дети благополучно преодолели не потому, что обладали врожденной дисциплиной, а исключительно из желания не связываться с мамой. Я прочитала в умной книжке: «С шести до двенадцати лет главным видом деятельности ребенка становится учеба. Ребенок овладевает новыми знаниями и навыками. Учеба в школе осознается как серьезная подготовка к взрослой жизни. В благоприятном случае у ребенка формируется целенаправленное, позитивное отношение к труду и успеху, а также самодисциплина и умение взаимодействовать со сверстниками по определенным правилам». Вот я и хотела, чтобы у моих детей сформировалось все, как положено по науке. Каким образом у меня самой то же самое сформировалось при вопиющем лентяйстве, ответить затрудняюсь.

Когда у Никиты запестрели «тройки» по алгебре, я сделала круглые глаза: мой сын отстает по математике? По дисциплине, которая определяет интеллект человека? Никогда! Каждый вечер по нескольку часов я занималась с сыном. Когда домашние дела совсем уж не отпускали, требовали моего участия, на вахту заступали бабушка Саша, дедушка, муж. Я серьезно предупредила Никиту, что, если дело не пойдет на лад, буду каждый день ходить в школу и спрашивать учителя, как ты сегодня отвечал. Никита перепугался. Каждый день к доске? Мама постоянно в школе? Засмеют. И через некоторое время формулы сокращенного умножения стали отскакивать у него от зубов.

Митя учился на «отлично» по той же причине чтобы с мамой не связываться. Пофигист по природе, лентяй из лентяев, он рано понял, что проще «пятерки» получать, чем выслушивать родительские морали. Как говорит мой муж, Митину бы лень да на пользу обществу. Ошибается. К подобной «лени» требуется мощный мотор честолюбия.

Считается, что учеба из-под палки может привить только отвращение к учебе. Но я не знаю примеров, когда ученость кому-либо навредила.

Очень помог компьютер, зарождающийся интернет — у детей произошел колоссальный прорыв в знании иностранных языков. Компьютерные игры я не считаю злом. Выражение «компьютерные игры развивают ум для игры в компьютерные игры» — весьма остроумно, но, с моей точки зрения, ложно. В этом легко убедиться любому взрослому, который попробует играть в современную сетевую игру. Скорее всего, попытка не удастся.

Сегодня на вопрос подруг: как дела у Никиты с Аней, у Мити с Галей? — я отвечаю с притворным осуждением, которое есть материнское кокетство.

— Все учатся. Такие глупые, что постоянно учатся. Как в анекдоте про чукчу, который женился на француженке. Его спрашивают: «Как жена?» — «Хорошая жена, — отвечает. — Только грязная, каждый день моется». Так и мои дети — моются, то есть учатся. Митя зачем-то японский язык учил, потом увлекся микробиологией. Галя, когда Митя над иероглифами корпел, стала изучать немецкий. Теперь поступила на психологический факультет. Никита прошел курсы скорочтения и нейролингвистического программирования, получил диплом в Высшей школе экономики. Он теперь юрист, помноженный на экономиста. Аня занимается в школе дизайна, потрясающие картины, к слову сказать, рисует и говорит, что очень хочет изучать русскую историю.

— Когда же они с детьми занимаются? — справедливый вопрос.

— Успевают. Наверное, потому, что мы стали жить лучше и девочки не простаивают часами в очередях за пропитанием.

За внуков я спокойна. Родители, увлеченные постижением новых знаний, не допустят, чтобы дети выросли невеждами. Летом внуки со мной на даче, а зимой их вижу раз в неделю. Потому что, как говорит Кирилл, «бабушка работает, пишет книги без картинок». Когда он приезжает ко мне, мы строим на полу автотрассы из конструктора или космодромы для ракет, которые борются с космическими террористами. И еще носимся по квартире, прыгаем по диванам, изображая охоту на мамонта. Не шибко прыткий мамонт, конечно, я.

Плюхнувшись без сил в кресло, говорю:

— Все! Мамонт устал. Больше не могу, я старенькая.

— Нет, бабулечка, — возражает Кирилл, — ты не старенькая, ты новенькая.

Меня до слез растрогало, что Кирилл на вопрос, кто у него лучший друг в детском саду, удивленно ответил:

— Ведь у меня же есть лучший друг бабуля Наташа.

Нас не выводит из себя, если по дороге на дачу попадаем в многочасовую пробку. Мы сочиняем стихи. У меня с рифмами… не очень, почти так же, как у четырехлетнего Кирилла. Зато дедушка Женя, который ведет машину, мастер веселых стишков. Ловко подводит внука к рифме. Как в длиннющей поэме о веселой машине, у которой под каждой деталью что-нибудь смешное находилось (мы ехали на дачу вместо полутора часов четыре часа).

— А под капотом у нее..? — заводит Женя следующую строфу.

Мы с Кириллом лихорадочно молчим: внук сжимает кулачки от напряжения, я прикидываю: «Под капотом стадо бегемотов». Это уж слишком.

— А под капотом у нее стакан… — подсказывает дедушка.

— С компотом! — радостно кричит Кирилл.

Внучке Сашуре я еще не сочиняю сказок, укладывая спать в тех же самых пробках по пути на дачу. Она еще мала. Я стараюсь обуздать вулканическое извержение эмоций, которое захлестывает меня, когда привезенная родителями Сашура переступает порог нашей квартиры. Я понимаю, что с этим ребенком, нежным и своевольным, покладистым и упрямым, любопытным до крайности и проказливым до «скорой помощи» (на секунду отвернулись — она шмыгнула в ванную и облила себя ядовитым моющим средством), придется еще хлебнуть и хлебнуть. Но мне нравится, что внучка с характером.

Только начала говорить. Задирает ножку и сообщает мне:

— Ето нОга.

— Не нОга, — поправляю, — ногА. Скажи: ногА!

— Неть (нет)! Ето нОга!

Я ей: ногА, она мне — нОга. Так несколько минут.

— Хорошо, — соглашаюсь я и, зная, что внучка слово «рука» произносит с правильным ударением («лука» в ее детской картавой фонетике). — Тогда это, — беру ее за ручку, — не рука, а рУка.

Бурный восторг, моя Сашура прыгает от радости и вопит:

— Ето лУка, лУка!

Вечером приехали родители забирать дочь. Я им докладываю:

— У нас теперь к нОге прибавилась еще и рУка. Называется: внучка побывала у бабушки. И поскольку Сашура любит хватать телефон и говорить «Алле!», я решила удлинить фразу. Теперь внучка спрашивает в трубку: «Алле, гараж?»

Аня говорит, что, проведя выходные со мной, в понедельник Сашура неуправляема, ее приходится заново приучать к порядку. То же самое происходит, когда Сашура остается с другой бабушкой, с Аниной мамой. А чего вы хотите? Мы наорались, навоспитывались, когда вас растили, теперь наслаждаемся — внукам можно все, что не опасно для здоровья.

Всегда удивлялась рассуждениям о смысле жизни. Смысл появляется, когда тебе хочется до чего-то дожить. Мне хотелось бы дожить и написать книгу про то, как бабушки баловали внуков и что из этого выросло.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Час ночи, два часа… Мальчиков дома нет. Я читаю книгу в постели, смысла не понимаю. Где мои сыновья-студенты? Преступность захлестнула столицу, Москва превратилась в бандитский город. Чудовищные картины того, что может произойти с мальчиками, рисуются в самых жутких красках.

Надо отвлечься, думать о чем-то другом. Повспоминать, например, о собственном детстве.

Мы были вольными птицами. С утра до позднего вечера на улице. У малышей не было нянек, за ними присматривали старшие братья или сестры, а то и просто соседские дети. Меня, например, часто просили погулять с двухлетним Васькой или покачать коляску с пятимесячной Танькой. Однажды мы устроили гонку с колясками по двору, не вписались в поворот, и младенцы посыпались на землю. Нам здорово досталось, но никто не подумал снять с нас обязанности нянек.

Сбитые коленки с корочками незаживающих ран, синяки и ссадины — наш перманентный «татуаж».

Пятки не отмывались, потому что мы любили бегать босиком. «Во что поиграем?» — первый вопрос, когда компания собралась. Большой выбор: пять видов игр с мячом, игра в «двенадцать палочек», несколько вариантов лапты, легендарные «казаки-разбойники», просто «война», строительство снежных крепостей зимой и их осады. Замерзнув до окаменелости рук и ног, мы грелись в подъезде, навалив на большой радиатор-батарею варежки, шумно планируя следующую атаку на противника, который отогревался в соседнем подъезде.

Если бы потребовалось одним словом описать детство, то это будет «бег». Детство — это постоянный бег, до спазмов в горле, до кинжальных болей в животе. Моя первая, дошкольная, любовь возникла на фоне бега. Единственный мальчик из дворовой компании — Саша с чудной фамилией Миленький — догонял меня. И только Сашу Миленького я догнать не могла. Когда я мчалась изо всех сил и чувствовала его приближение — вот сейчас его руки схватят меня за плечи, — я переживала странную смесь досады и волнующей радости. И когда бежала за ним на пределе сил, а он все отрывался и отрывался, я чувствовала жгучую потребность догнать и одновременно восхищение — какой мальчик! Я не могу его догнать!

Мы были свободны. Нас никогда не спрашивали, куда идем, где будем играть, что делать. Мы строили халабуды из картонных ящиков, отправлялись на поиски подшипников для самокатов и веток для рогаток. Мы сами записывались в кружки и секции во Дворце пионеров, мы сами выбирали друзей и расправлялись с врагами. Мы ходили друг к другу без приглашений. Постучал в дверь — и вся недолга.

— Кто там? — далекий, из кухни, голос мамы приятеля.

— Натка пришла.

— Есть будешь, Натка?

— Буду.

— Поиграйте, я позову кушать.

Наваристый борщ, на второе картошка с маргарином или вермишель с маргарином.

Дома я отказывалась есть с маслом — у тети Тони едят с маргарином, у тети Тони всегда вкусно.

— У них трое детей, — объясняла мама. — Только дядя Гриша, шахтер, работающий в тяжелом забое, получает мясо и масло. А мы можем себе позволить.

«Почему вкусное не то, что можешь себе позволить, а то, что второго сорта?» — размышляла я.

Полюбившееся в детстве навсегда остается в предпочтениях. Моя мама, сибирячка, готовила отличные пельмени. Редко, но много. Пельмени оставались — в глубокой тарелке, остывшие, покрытые катышками сливочного масла. На следующий день приходили мои приятели и уплетали эти пельмени. И спустя много лет признавались мне, что вкуснее холодных пельменей для них ничего нет. Только представьте: холодные подсохшие пельмени!

Нас хорошо кормили, но мы были вечно голодными, потому что тратили энергии больше, чем получали. Понятия плохой аппетит не существовало или только применительно к больным. Нас почему-то ограничивали в сладком. Конфеты, пирожные — это праздник жизни, то есть по праздникам, а по будням чуть-чуть. Родители конфеты прятали. Наше дело — разыскать. Очень увлекательно проводить в отсутствие взрослых обыск, искать, где спрятаны конфеты. Однажды я с подружками во время такого обыска совсем уж пала духом, но потом предложила обследовать встроенный шкаф, в котором хранилась зимняя одежда. Там висела папина шинель, он лет десять назад из армии уволился, но вещи не выбрасывали — пригодится. Кулечек с конфетами прятался в кармане шинели. Мама обнаружила, что конфеты съедены, через несколько дней.

— Если уж Наталья в кармане шинели нашла, — вздохнула мама, — то я не знаю, что из нашей дочери вырастет.

Сладкого не хватало отчаянно. Мы добывали его самостоятельно. На листок бумаги насыпается сахар, подносится к язычку пламени. Тут главное найти верное расстояние до огня и не затянуть процесс, чтобы бумага не вспыхнула и сахар не обуглился. Но если технологию выдержал, то получается карамелька. Отдираешь ее и сосешь вместе с бумагой, которая намертво приклеилась, — вкуснотища! Кладовки были забиты домашними консервами, в том числе и вареньями. Но мы варенья почему-то не любили. То есть варенье стояло на третьем месте, после карамельки на бумажке и бутерброда: на хлеб насыпается сахар и капается вода, чтоб сахар не рассыпался. Не сказать — объедение, но вечную тягу к сладкому утоляет.

Мы были самостоятельны, а наши предшественники, на пять лет старше нас, не только самостоятельны, но и азартно инициативны. Дворовое сообщество имеет жесткую иерархию и в то же время тесно спаяно. Братья и сестры, просто соседские дети, мы все — одна стая. Как за нами бегает малышня, стремясь участвовать в наших играх, так и мы вьемся за старшими. Они расчистили подвал-бомбоубежище под домом, пришли делегацией в шахтком — профсоюзный комитет шахты, сказали, что хотят организовать пионерский форпост во дворе, в подвале. Никого из родителей не привлекали! Сами! И шахтком послушался детей: в подвале сделали ремонт, завезли столы, шкафы, настольные игры, книги, шашки и шахматы, назначили воспитательницу. Я помню ее смутно — только то, что она ключами от форпоста владела, а всем заправляли старшие. Зима в Донбассе — унылое время, но теперь мы неслись в форпост, чтобы играть, общаться, репетировать в художественной самодеятельности. Тогда все были помешаны на освобожденной Кубе, и меня взяли в «ансамбль» из пяти девочек петь вдохновенную песню «Куба, любовь моя!». Но требовался костюм: брюки, клетчатая рубашка и обязательно — берет.

— Без берета я не барбудос! — со слезами топала я ногами перед мамой. — Найди, купи мне коричневый берет!

Через много лет я узнала, что барбудос — по-испански «бородачи». Фидель Кастро и его соратники поклялись не брить бороды, пока Куба не станет свободной. Но тогда барбудос для меня были волнующим символом приобщения к романтике революционной деятельности. И возможностью выступить перед зрителями тоже, конечно.

Когда я читаю объявления московской мэрии про конкурсы на лучший двор, печально ухмыляюсь. У нас конкурсов не объявляли. У нас были инициативные детишки, которым хотелось свою жизнь по максимуму развернуть. Вдумайтесь: дети, которые преображают мир, пусть он и двор! Старшие не только пионерский форпост организовали, но и добились, чтобы пустырь, прилегающий ко двору, обустроили. Появилась дощатая сцена с рядами лавок перед ней. Похоже на летний кинотеатр, хоть и попроще. По выходным, к семи часам, народ рассаживался. Выступал лектор с международным положением, потом наша самодеятельность — мы, барбудос, голосили: «Куба, любовь моя!», на баяне играли мальчики, девочки танцевали цыганский танец и украинский гопак вместе с мальчиками. Пиликал на скрипке, жутко ошибаясь от волнения, тщедушный Юра, но ему доставались бурные аплодисменты добрых зрителей. Юра редко выходил во двор, он все время болел (за что жалели), заикался (над чем смеялись) и был чем-то вроде охраняемого дворовым сообществом убогого недотепы.

К слову сказать, в простых шахтерских семьях истово стремились учить детей музыке. Из нищеты только выбрались: пианино дочке купить, сыну — аккордеон, записать в музыкальную школу. Это был признак приобщения к высшему свету. Какой родитель не хочет ребенку высшего света? Но пианино, на котором большинство училось, все-таки не выволакивали на сцену. Девочки-пианистки выступали в других амплуа.

Заканчивался концерт монтажом — это длиннющее стихотворение, которое мы по очереди, по строфам читали, выйдя к публике в своих сценических нарядах. Стихотворение патриотическое, каждое слово которого мы пропускали через свои маленькие детские сердечки. Мы любили Родину, мы клялись в любви к ней словами не самого лучшего поэта. Это было вдохновенно!

Когда я наблюдала, как в Нью-Йорке в детском саду малыши каждый день начинают с национального гимна — правую ручку положив на сердце, картавят слова, которых не понимают, поют заученно-механически, мне становилось тошно — зомбирование детей. У нас было иначе, пусть и с той же парадигмой. Отскандировав патриотические вирши, мы кланялись под бурные продолжительные аплодисменты.

Потом натягивался экран перед сценой, киномеханик устанавливал передвижной киноаппарат, и начиналось кино. Мы его, как правило, не смотрели, потому что бурно обсуждали только что закончившийся концерт. Взрослые, я думаю, не ограничивались «сухим» просмотром культурной программы. Как и после весенних и летних субботников, которые устраивали во дворе. Добровольно! Без жэковских завлекалок выходили обустраивать пространство. Мы, дети, берегли двор, потому что знали: это дерево посадил мой папа, за этой клумбой ухаживает тетя Вера — все как на личном участке, отведенном тебе для жизни. Другое дело, что в соседних дворах кустарники, деревья и клумбы не имели такой святости. Но там была своя команда, охраняющая территорию.

Однако не воскресные культмассовые мероприятия отпечатались в моей памяти символом ушедшей эпохи, а утренние физкультурные зарядки. Старшие, которым было от двенадцати до пятнадцати, все занимались в спортивных секциях, а нас туда еще не брали. Старшие решили, что у нас хромает физическая подготовка.

Раннее летнее утро. В половину седьмого прикатывает молочница с двумя флягами молока на тележке, заходит в подъезды и орет в лестничную шахту: «МО-ЛО-КО!» Сейчас мамы потянутся с бидончиками на улицу. Литр молока стоил восемь копеек. А следом раздастся призывная трель горна. Вовка-горнист честно вставал по будильнику и в центре двора «Сбор!» дудел. Мы горохом высыпали из подъездов: старшие, младшие, мелюзга примкнувшая. Утреннюю зарядку старшие проводили по очереди. Пробежка, семь кругов по двору, выстроились в шеренги по десять человек и начинаем упражнения: ноги на ширине плеч, руки в стороны… Вечно пьяненький, непросыхающий дядя Петя выходил на балкон и орал: «Переходим к водным процедурам!» Потому что в это время по радио ведущий утренней зарядки произносил именно эти слова.

У моего мужа детство было похожим, если не более экстремальным. Только Богу известно, как никто из них не сорвался со льдины, на которых прыгали, как никто не утонул, соскользнув с самодельного плота, как не засыпало их в вырытых землянках, как не ушибло бревнами на лесосплаве. Они заливали катки зимой, потому что бредили хоккеем. В архиве моей свекрови до сих пор хранится газета «Советский спорт» с мутным фото десятилетнего Жени с клюшкой — капитана сборной, чемпиона Карелии в «Золотой шайбе» — всесоюзного соревнования дворовых хоккейных команд.

Вольные и свободные, не привычные прятаться за спины, потому что и прятаться было не за кого, мы в то же время были отчаянными коллективистами. Один за всех, все за одного. Без коллектива ты ничто, с коллективом — сила. Поэтому мы легко, с радостью и энтузиазмом вступали в пионеры и комсомольцы. Мы собирали макулатуру и металлолом (куда их потом девали?), мы — тимуровцы — налетали на обитель старушки — вдовы героя войны с требованием немедленно показать нам, чем помочь. Кончалось тем, что сметали за чаем, которым угощала нас вдова, все запасы конфет, печенья, варенья. И старушка боялась потом тимуровцев как саранчи.

Несмотря на оголтелый коллективизм, революционные бунты нас не миновали. Я отношусь к первому поколению девушек, нарядившихся в мини-юбки. Моя юбка, естественно, была самой мини-мини. С точки зрения шокированных городских теток, оголиться до подобного бесстыдства могли только продажные девки. И нам вслед неслись все нецензурные определения, синонимы «шлюхи». Самым ласковым было: «Задницу не застудишь?» Между тем мы, девочки, были целомудренны до святой наивности: умри, но не дай поцелуя без любви.

Мы покупали семечки не в магазинных пакетиках, а у торговок: пять копеек маленький стаканчик, десять — большой. Мамы ругались, когда в масле обжаренные семечки высыпались в карман светлого платья — не отстираешь потом. Мы пили воду не из бутылок, а из автоматов с газированной водой — один стакан на всех, включая алкашей, которые просили стакан «на минуточку». Копейка — вода без сиропа, три копейки — с сиропом. Какой же вкусной была та вода! И никто не заразился. А молочное мороженое за девять копеек и фруктовое — за семь? А жареные пирожки, все по пять копеек — с мясом, с капустой или с повидлой? (Так и говорили — «с повидлой».) Никто не задумывался, почему мясной фарш в одной цене с капустой.

Ключи от квартиры прятались под коврик перед входной дверью. Чудная наивность — перед каждой дверью лежит ключ! От кого запирались? Некоторые мамы вешали детям на шею ключ на веревочке. Пустая затея, «подвеска с ключом» терялась при первой же потасовке или во время прыганья на лесобазе. О, эта лесобаза, пахнущая свежеспиленной древесиной! Длинные неровные штабеля с выступающими досками по торцам. Настоящие качели, трамплины, батуты. Пружинят за милую душу, прыгаешь, летишь, подбрасываешься, перепрыгиваешь — как по клавишам фантастического пианино. И груды необструганных бревен — тоже здорово скакать. Где были сторожа этой базы? Как мы не убились? Несколько раз доски, когда мы скакали по торцам груды, расползались. Мы отскакивали, бревна, полметра в диаметре, раскатывались. Бревна — это серьёзно. Мы успевали убежать. Никого не придавило, не засыпало, не расплющило ногу или руку. Повезло.

Если бы мои дети или внуки вздумали повторять те гимнастические упражнения на подобной лесобазе или Женины паводковые плавания на хлипких плотах, я пресекла бы немедленно.

Утренняя зарядка во дворе продержалась одно лето. Пионерский форпост в подвале-бомбоубежище немногим более пяти лет. Старшие ребята редко выходили во двор, у них появились свои дела, за нами не присматривали. Эстафету мы выронили. Чтение книг для меня стало интереснее сражений с соседскими ватагами. Я сидела дома, читала и читала — взахлеб. Двор приходил в упадок. Взрослые продолжали выходить на субботники. Летом мужчины забивали «козла» под большим кленом, женщины в ста метрах — за отполированным локтями деревянным столом играли в лото. Лавки у стола были также маслянисто отполированы за долгие годы — нехрупкими ягодицами моих соседок. Верещали дети в колясках, строили крепости в песочнице двухлетки. Жизнь продолжалась, но что-то из нее ушло. Про детскую самодеятельность, про барбудос, стихотворные монтажи, пляски цыганок и гопак только вспоминали. Кино не крутили, лекций про положение в Латинской Америке и Африке не читали.

Мы куда-то катились и воспринимали это нормально. Жизнь-то всегда меняется. Потом этот период назовут началом застоя.

Я мучительно подтягивала успеваемость, заставляла себя делать домашние задания. Писала статьи в районную газету, где работал мой главный учитель — Юлий Васильевич Сафонов. В моих беспомощных, многословных заметках он заметил крупицу способностей. Он научил меня ставить настоящие большие цели, брать рекордную планку, а не ту, что легко перешагнуть. «Ты должна поступать в Ленинградский университет на факультет журналистики, — сказал Юлий Васильевич. — Не бери пример со своих одноклассников, которые пойдут учиться по месту жительства, в близлежащие вузы».

Я дважды провалилась на вступительных экзаменах в Ленинградский университет. В первый год получила «двойку» по сочинению, во второй — не добрала балл на вступительных экзаменах. Это были жесточайшие удары судьбы: будто стоишь на перроне, в поезд тебя не пустили, а в его окнах — веселые лица. Поезд идет в счастливое будущее, поезд набирает ход, мимо тебя катят вагоны, в которых смеются удачливые одногодки. А ты кусаешь губы и не можешь удержать горьких слез.

Я шла по питерским улицам, сжимала зубы до боли, заклинала себя: буду здесь жить, учиться! Это мой город! Я чувствую его! Я добьюсь!

А в родном городе меня считали если не сумасшедшей, то близко к ненормальной. Из Кадиевки да в Ленинградский, который, по-старому, страшно сказать, Петербургский, университет — поступить? Наталья сбрендила. Помогал авторитет мамы, которую в психических отклонениях заподозрить невозможно. Мама тоже не очень верила в успех, но шла на поводу моих желаний. Нужно подтянуть английский — мама нашла педагога. Устроить на работу (без этого никак — статью за тунеядство никто не отменял, документы не примут без справки о месте работы), но чтобы свободный график и много свободного времени? Экскурсоводом в Кадиевское экскурсионное бюро. Работа по выходным: автобус с бригадой горняков или со швеями с фабрики индпошива едет в Краснодон (профсоюз оплачивает культурно-массовую работу), на родину героев-молодогвардейцев, где построили огромный и бестолковый музей. По дороге я рассказываю про историю нашего края, его боевые и трудовые подвиги. Горняки с женами и швеи с мужьями начинали пить и закусывать, едва трогались в путь. Моих рассказов хватало часа на полтора максимум. Экскурсанты принимались петь народные русские и украинские песни, я выключала микрофон. Потом они засыпали, на конечном пункте экскурсии — в музее — у них были очень забавные конфузливые лица: с одной стороны, хочется еще поддать, банкет продолжить, с другой стороны, как не проникнуться гордостью и печалью, восхищением и скорбью, слушая о героях, которые отдали жизнь за наше благополучие. Почти каждая группа, сев в автобус, поднимала первый тост за молодогвардейцев, за Победу, за мир.

На третий год я выучила программы вступительных экзаменов наизусть, как таблицу умножения. Разбуди меня ночью, спроси любую дату по истории — отвечу. Цитаты из литературных произведений, куски заготовленных текстов по разным темам сочинений и для устного ответа по литературе сидели у меня в голове прочно. Я исписала несколько тетрадей, тренируясь в разборе сложных гоголевских предложений на полстраницы. За два месяца до экзаменов я приехала в Ленинград, сняла комнату, нашла питерских репетиторов, чтобы проверили уровень моих знаний. Преподаватель по русскому и литературе сказала: «Не тратьте понапрасну деньги, не ходите ко мне, к вашим знаниям я уже ничего не прибавлю». Англичанка хотела отказаться от меня по иной причине. Протестировав меня, развела руками: «Деточка, вы и «тройки» не получите. Невозможно выучить язык за несколько недель». Я мысленно чертыхнулась: «Чтоб ты сдохла, Моня!» Моней, Моникой, звали кошку моей кадиевской репетиторши. У нее Моня, у меня — Марго. Две кошатницы всегда найдут, о чем поболтать, а паст перфект и герундий задвинут в сторону. Питерской преподавательнице я сказала, что нахрапом выучить язык, конечно, немыслимо, но освоить иностранную речь для сдачи экзамена мы должны. У меня просто нет другого выхода, иного варианта — последний шанс, мамины сбережения кончаются. Репетитора сломала моя отчаянная воля, мы стали заниматься. Когда я ей позвонила после экзамена и сказала, что получила «четыре», она воскликнула: «Не может быть!» Потом помолчала немного и добавила: «Без свежей крови из провинции столицам не сдюжить. Экзаменаторы, конечно, прекрасно поняли уровень вашей подготовки. Но, в сущности, не важно, с каким уровнем приходит человек в учебное заведение. Важно — его стремление учиться. А этого у вас — через край. Будьте счастливы, Наташа!»

Дальнейшие события растворились в моей памяти без остатка. Кажется, приехала мама. Или не приезжала? Теперь уже не спросишь. После нечеловеческого напряжения сил я рухнула в бездну абсолютного равнодушия. Режьте меня на кусочки, пейте кровь по капле, мучайте, пытайте — не шелохнусь. А ведь надо было с хозяйкой комнаты расплачиваться, куда-то пристроить мои вещи, покупать билеты на поезд (очередь, давка, до потасовки за плацкартные боковые места) — не помню ничего. Очнулась я в Счастье. Это город так называется — Счастье. Там был громадный летний лагерь для учащихся ПТУ Луганской области. Четыре тысячи пэтэушников, подростков обоих полов самого буйного возраста. И моя мама в лагере была заместителем директора по воспитательной работе. Хорошо платили, а мамина дочка вздумала штурмовать Петербургский университет.

До начала занятий в сентябре я ела, много спала и читала книги. Несколько недель: спала, ела, читала — как выздоравливающая после тяжелой болезни.

Когда пришло время моим сыновьям в вузы поступать, ситуация повторилась с исторически скорректированными вариантами. Никита хочет быть юристом. Отлично. Никита должен поступать на лучший факультет этой специальности. «В МГУ? — испуганно уточняли подруги. — Ты представляешь, что значит поступить в главный университет страны? Или у вас кто-то там есть?»

Никого у нас в МГУ не было. У моих бедных детей имелась мама, которая всегда ставила образовательные планки на пределе возможностей, которая пережила собственные мучительные провалы при поступлении в вуз, но и не подумала облегчить сыновьям жизнь. Не боги горшки обжигают, даже не полубоги, даже вовсе заурядные личности, посмотрите в телевизор — вот они! Но важно подойти к тому месту, где горшки обжигают, иметь законное право горшки обжигать. Для этого надо напрячь все силы, заниматься как проклятый, превратиться в зомби, нашпигованного знаниями, в таран, который пробьет любые стены. Это трудно, но возможно. Если что-то возможно, мы обязаны этого добиться. Никаких гулянок, никаких приятелей, компьютерных игр, телевизора, только сон, еда, занятия с репетиторами по четыре часа в день и домашние задания по пять часов. Я отселила всех родных на дачу, чтобы не путались под ногами, в московской квартире мы вдвоем с Никитой три месяца жили в сумасшедшем напряжении бесконечных занятий. Временами на сына нападала тоска. Я говорила: «Терпи, Никиток, это переломный момент твоей судьбы. Переломных много не бывает. Что у тебя по истории сегодня? Опричнина Ивана Грозного? Назови даты. А по английскому? Готов пересказ текста? Сейчас перекусишь, а потом напишем тезисы сочинения про образ Родины в стихотворениях Лермонтова».

Когда Никита вышел с последнего экзамена и радостно сообщил: «Пятерка!», что означало верное поступление, мне вдруг неудержимо захотелось упасть на университетском дворе под дерево, под кустик, под лавку, на худой конец — свернуться клубочком, никого не видеть, ничего не слышать, не страдать, не думать — отключиться от мира. Но я только обняла сына: «Молодец!»

Через два года поступал Митя. Он окончил посольскую школу в Мексике с серебряной медалью. Единственная «четверка» в аттестате — по русскому языку. Литературу и русский язык в Митином классе преподавала я. Коллеги-учителя возмущались: поставь ты ребенку «пятерку», что, мы другим не повышаем баллы? Другим — да, я повышала, не портила аттестаты. Директор вызвал меня в кабинет: «Наталья Владимировна, я уважаю вашу принципиальность, но должны быть границы! Дмитрий поступает в МГУ, верно? С золотой медалью ему только математику сдавать, с которой у него прекрасно. Один экзамен, а не четыре! В том числе — сочинение. Я вас призываю, я вам настоятельно советую!» Поблагодарив за участие, я вышла из кабинета. Митина «четверка» по русскому — и та завышена. Не знал он русского и писал неграмотно. Хотел бы — научился, но ему лень. Это была интрига, за которой следила вся маленькая школа — поставит Наталья Владимировна сыну «отлично» или не поставит. Не поставила. На выпускном, вручая аттестат Мите, директор сказал: «Серебряная медаль. Скажи спасибо родной маме».

И снова, теперь уже с Митей, два месяца сумасшедших занятий. Репетиторы, которые поначалу поражаются: у нас дети по два года занимаются перед поступлением, а вы хотите за несколько недель подготовиться. У нас в силу семейных обстоятельств, поясняю я, не было двух лет, мы живем на чужбине. Но мы будем стараться, вот увидите. Митя похудел на десять килограммов, я смолила по две пачки сигарет в день. Мите стало изменять чувство юмора, у меня случались приступы немотивированного смеха.

Последним экзаменом было сочинение. Митя не помнил, что он там написал. Выполнил ли мои наказы: писать простыми предложениями, выдержать схему — вступление, основная часть, заключение, использовать заученные шаблоны. Факультет вычислительной математики и кибернетики, до глубоких знаний литературы никому дела нет. Главное — не наляпать ошибок. От оценки за сочинение зависело поступление, «удовлетворительно» не годилось, только «хорошо». Мое материнское сердце дрогнуло. «Позвони Юре», — попросила я мужа. Юра был нашим приятелем, стремительно богатевшим финансистом. В последующем наши орбиты не будут пересекаться, но тогда мы еще время от времени дружили. «Что ж вы молчали, ребята? — возмутился Юра. — Почему не сказали, что Митька поступает? У нас все схвачено». Юра вращался в сферах, где все было схвачено-перехвачено. Но Юра не мог завтра отправиться в университет, потому что его банк сжирал какой-то другой банк, а по телефону такие дела не делаются. Только послезавтра. Послезавтра было поздно, уже вывесят результаты экзамена. «Сделаю, что могу», — пообещал Юра.

Мы так и не знаем, написал ли Митя самостоятельно, на нервной почве, сочинение на «хорошо», помог ли репетитор по математике, который, позанимавшись с Митей, стал подбивать: «Иди к нам на мехмат, где наука настоящая», принял ли участие репетитор-физик, который сокрушался: «Таких вот ребят на Анне Карениной прокатят. Она под поезд прыгнула, а парню на сочинении «кол» влепят». Или Юрино участие сыграло роль.

Детство моих детей кончилось, когда они поступили в университет. Наступила пора самостоятельных поступков, решений, ответственности. Я уже не лезла со своими наставлениями-требованиями, старалась давать советы, если их просят. Не просили. Оставался быт: стирка, глажка, уборка, готовка еды. Периодически я вспыхивала: чистую сорочку не получит тот, кто грязную затолкал под кровать! У сыновей появилось новое выражение лица — скучающе-досадливое. Оно появлялось, когда требовалось наплести мамочке с три короба про курсовую или задания по спецкурсу и отправиться по своим делам. Когда я слышала их разговоры друг с другом или по телефону с приятелями, я ужасалась. У кого мама литератор? У кого мама русский язык преподавала? «Забить» — вместо «не обращать внимания», «не париться» — вместо «не волноваться» и так далее. Культурных людей воспитали.

Три часа ночи, четыре… Мальчиков нет. Хватит вспоминать, надо действовать. Расталкиваю мужа.

— Женя! Женя, очнись!

— Что? — бормочет он спросонья. — Что случилось?

— Никиты и Мити нет.

— В каком смысле?

— Дома нет.

— Ну и что?

— Пятый час ночи! Знаешь, я думаю, мы их неправильно воспитывали. Вспомни наше детство — вольные птицы, с утра до вечера на воле. А наши дети? Мы их посадили в клетку, мы их держали на коротком поводке, мы бесконечно твердили «надо, надо, надо!» А теперь они отрываются. Ужас, я начинаю выражаться, как наши мальчики — «отрываются»! Женя, ты меня слышишь, ты не спишь?

— Хотелось бы, завтра с утра на работу. Нормальными они выросли, самостоятельными и не дураками.

— Ты считаешь естественным, что каждое поколение уготавливает своим детям другое детство?

— В пять утра я согласен на все. Пошли чаю попьем?

Как ни хочется Жене спать, он идет со мной на кухню, пьет чай, потому что добрый муж не дрыхнет, когда жена в тревоге.

— Вспомни! — призываю я. — Мы держали детей в золотых клетках, а с четырнадцати лет они сорвались с привязи. Вспомни эти сумасшедшие картинги! А потом прыжки с парашютом, дельтапланеризм! Я вопила: «Митя, в тебе полтора центнера веса, на тебе никакой парашют не застегнется и никакой купол не выдержит!» А он что?

— Что?

— Митя сказал: стремена ему, конечно, сильно жмут, но инструктор разрешил прыгать зимой, когда сугробы. Мы тут с тобой чаи распиваем, а ребенок приземляется с неба в сугробы!

— В шестом часу утра? Вряд ли.

Мы заговариваем о том, что в нашем детстве не было игровых приставок, видеомагнитофонов, плееров, пейджеров, сотовых телефонов. Не просто «не было» — возможность их существования не рассматривалась. На громадных ЭВМ работали с перфокартами женщины, ничем не отличавшиеся от закройщиц из ателье. Кстати, ателье индивидуального пошива было много, одевались там, а не в магазинах с их сиротским ассортиментом. Обувь чинили у сапожников, никому бы в голову не пришло выкинуть ботинки, у которых стерлась подошва. Автомобили не имели подушек безопасности, подъезды домов — кодовых замков, улицы — камер наблюдения, магазины — вольницы самообслуживания. Никто не следил за погодой, метеозависимых людей не существовало, про зловредные нитраты и холестерин не ведали, про СПИД не догадался написать ни один фантаст. Медсестры шестидесятых — семидесятых никогда бы не поверили, что могут существовать одноразовые шприцы, что можно избавиться от изнурительной стерилизации инструментов. Тамара Ивановна, делая маме уколы, от шприцов, привезенных из Мексики, собирала иголки. Неизвестно зачем, от восхищения. «Наташа, — говорила она, — ты посмотри, какие тонкие и острые! А сколько мы мучились со ржавыми!»

— Женя, детей нет!

— Придут, куда денутся. Интересно ты про наше детство вспомнила. Действительно — другая страна, другие реальности. Пошел в магазин — и купил хорошую клюшку.

Женя начинает рассказывать, как хоккейные обмундирование и снаряжение они мастерили сами, потому что купить-достать его было невозможно ни по какому блату, даже Алиса Степановна не могла. Как точили коньки, как смертельно боялись сломать лыжи — вторых не купят.

Мы вспоминаем, как до дрожи мечтали о джинсах и кроссовках. Еще раньше — о плаще-болонья. Этот плащ был меткой, символом, пропуском в сообщество избранных. Я умирала от горя — у меня нет плаща-болонья. На Толкаловке, громадном рынке — помеси барахолки, антикварного торжища и места сбыта спекулянтских, купленных в Москве у фарцовщиков, товаров — мама за немыслимые деньги, за всю свою зарплату, наконец, купила заветный плащ. Пятьдесят четвертого размера, мужской. Мама его перешила, подогнала под мою фигуру. Ура! Теперь я среди избранных.

— О чем мечтают наши дети? — спросила я мужа.

— Понятия не имею, — ответил он. — Но уж точно не об одежде.

— Тебе не кажется, что их увлечение экстремальными видами спорта — следствие нашего парникового воспитания? Мы сами через край в детстве хлебнули опасностей, а детям поставили заслон. Теперь они, великовозрастные, прыгают с неба с парашютами. Зачем? Единственный ответ — чтобы испытать себя. Не удалось испытать в детстве, сейчас наверстывают.

— Наташа! Ты всегда очень точно ставишь вопросы. Но!

— Что «но»?

— Но тут же сама на них отвечаешь. Парить на парашюте, говорю тебе со знанием дела, — большое удовольствие. Не надо искать в мальчиках ответы на вопросы, которые сама придумала.

— Хорошо! Я и так изо всех сил стараюсь не лезть в их жизнь. Но посмотри на часы!

Женя протяжно зевает, трясет головой, как застоявшийся конь. Мы уже не в том возрасте, не в тех силах, чтобы сутками дискутировать, вливать в себя поочередно спиртное и чай-кофе, продолжать споры.

Открывается входная дверь и захлопывается. Стараясь не шуметь, мальчики переобуваются, что-то падает, они гогочут.

Мы с Женей выходим: оба в халатах, мама со всклокоченными волосами, папа с прищуром — глаза закрываются, спать ему хочется отчаянно.

Мне не терпится воскликнуть: «Где вы были?»

Но Женя опережает:

— Почему не звонили?

— Папа, мы с мамой договорились выходить на связь не каждый час, а через три часа.

— Выходили?

— Нет, — вступает Митя. — Зачем вас будить поздней ночью?

— Затем! — глубокомысленно произносит Женя и уходит в спальню, где падает на кровать и мгновенно засыпает.

Я знаю, что через несколько минут мои сыновья придут на кухню, сметут все съедобное из холодильника, хотя я оставила им еду в сковородах на плите. Поверните краник газовой плиты — подогрейте. Бестолочи! На плиту не посмотрят, опустошат холодильник. Потом разбросают одежду, завалятся спать, не потрудившись постелить постель.

Стою перед ними. Молча — не упрекаю, не ругаю. Этакая фигура материнской скорби в халате поверх ночной рубашки. В шесть утра.

Content

Наталья Нестерова (Умеренкова Наталья Владимировна)

ВОСПИТАНИЕ МАЛЬЧИКОВ

ОТ АВТОРА

ИКСЫ И ИГРЕКИ

КОРМЛЕНИЕ ПО НАУКЕ

БОЛЬШАЯ РАЗНИЦА

ПРОГНОЗЫ ОТМЕНЯЮТСЯ

ПРОГНОЗЫ ОТМЕНЯЮТСЯ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

БИТЬ ИЛИ НЕ БИТЬ

ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ПРОМАХИ

ДЕТСКИЙ САД

БАБУШИНСТВО

БАБУШИНСТВО (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

МЕКСИКА

ИСПЫТАНИЕ

ХОЧУ СОБАКУ

СДЕЛАЙ СЕБЯ САМ

ДРУЖБА И УЧЕБА

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ