Марина Ахмедова

Дом слепых

Пролог

Бог сидел на крыше и смотрел на людей сквозь увеличительное стекло. Богу не было равных – никто до него не забирался так высоко. Делениями на линзе он измерял величину душ прохожих. Но не размер определял людскую судьбу, а то, что сидящий на крыше был богом.

Под ногтями бог носил траур. За много веков после сотворения человека он так и не понял, почему людям нравятся игры в солдатики.

Сквозь увеличительное стекло он смотрел с крыши и видел внутренности земли, глубоко распаханной в душах людей. Под ногтями бога копился прах тех, кому пришли на смену другие.

В мире бога не было случайностей – таким он его сотворил. Сотворил случайно – на седьмой день после начала хаоса. У бога были глаза цвета сотворенного им неба.

Люди ходили под богом. Скучное для него занятие – сидеть на крыше, выковыривать ржавым гвоздем из-под ногтей прах, щурить глаз, сужать зрачок и сводить указательный палец с большим. Человек сотворен по подобию бога…

Размер души не имел значения. Большая и круглая с крыши видней. В большую и круглую целиться легче. Такая большая и круглая часто умещалась в маленьком теле. Богу было все равно, в кого целиться. Дети и собаки не знают, что ходят под богом. Поэтому они превращались в прах под его крышей. Казалось, все зависело от случайности, но в системе бога не было ничего случайного.

Маленькая с зернышко – в большом теле. Сузилась от страха. Дрожит, если смотреть через линзу, спускается вниз к пяткам, а пятки мнут распаханную землю, спотыкаются о чужой прах. Зачем ты сюда пришла?…Бог замирает, его скулы твердеют. Душу расстрелять не трудно – нужно только прицелиться. Размер с зернышко ее не спасет. Кто целится лучше бога? Крыша, на которой он сидит, самая высокая. Зерно в этом мире перевелось, засохло, а богу нужно кормить птиц, сотворенных до человека. Птицы клюют прах из-под его ногтей. Чем больше праха, тем лучше. Все подчинено системе. Бог и сам любил поиграть в солдатики.

Солдатики никогда не переведутся в этом мире – так он устроен. Богу не сложно отливать их из расплавленных ржавых гвоздей. Так же легко, как целиться в большую и круглую. Птицы железом не подавятся – они клюют душу. С крыши бог смеялся над теми, кто верил в ее бессмертие.

У бога были привязанности. Когда он о них вспоминал, идущие под богом уносили свои души туда, где бог их не видел. Даже через увеличительное стекло. Воспоминания приходили внезапно, не подчиняясь системе. Бог был над ними не властен. Размер действительно не имел значения.

Богу было что вспомнить – он давно сидел на крыше. Бог снимал затекший палец с курка и тер им глаза. Редкие слезы до земли не долетали. Слишком высоко он сидел. Глаза слезились от праха из-под ногтя. Сердце снайпера оставалось спокойным. Когда-нибудь он остановится. Но не сам. Он любил убивать. Почему бы не любить, раз сам Бог убивает? А от мысли быть Богом не откажешься.

Люда надавила на дверь и давила, пока та не поддалась.

– Опять кирпичом заложили, – подумала вслух.

В открывшуюся узкую щель Чернуха забежала первой. Придерживая поднятый подол передника, Люда еще подтолкнула дверь плечом, расширяя проход, в который собака только что шмыгнула легко.

В нос ударил запах гнилой капусты, перекисшей земли, мышей, ржавых водопроводных труб. И запах погреба, хотя в этом доме погреба отродясь не было. Ноздри щипнул тонкий дымок, Люда вдохнула его, выбирая из прочих подвальных запахов, подумала: лепешки жарят. Чернуха уже трусила на запах. Люда прикрыла за собой дверь и снова заложила ее кирпичом. Кроме самих жильцов, сюда никто не ходил, но с кирпичом спокойней.

В темноте прошла через два отсека к третьему – подвал был поделен на отсеки. Налетела ногой на трубу, торчащую из земли, наступила на кучу мусора, что-то хрустнуло под ее ботинком. Знать бы, что им придется провести в этом подвале столько времени, очистили бы его от мусора, сделали бы хоть как-то пригодным для жизни. Но кто мог знать, что в один прекрасный день им, жильцам этого дома, придется оставить свои квартиры и спуститься сюда – под землю. Впрочем, прекрасным тот день не был.

Люда подобрала выше край передника, прижала к животу, чувствуя теплый комок.

– Потерпите, – сказала она комку. – Сейчас мамка вас освободит и найдет место помягче. Обождите чуток.

В этом городе, где Люда родилась тридцать пять лет назад в первом городском роддоме, по-русски говорили мало. А по-ихнему Люда не научилась. Бабка ее давным-давно приехала сюда из-под Рязани, привезла с собой слепую Людину мать и те старые русские словечки, которыми до сих пор пользовалась Люда, – обожди, малость, поди. Поди и в Рязани так уже не говорили, но Люде негде было обновлять запас русских слов, она говорила теми, что взяла от бабки.

Чернуха плясала у печки – приседала на задние лапы, приподнимала зад, виляла хвостом, и так получалось, что в движение приходила вся ее задняя часть.

– Честное слово, эта собака лепешек больше меня съедает, – сказал Пахрудин, бросая Чернухе кусок своей лепешки.

И хотя он сидел в отдалении от печки, попал лепешкой точно в Чернуху. Она подхватила брошенный кусок и проглотила его целиком, снова завиляла задом и благодарно посмотрела на Пахрудина.

– Все, иди, – сказал тот, как будто мог ее видеть из-под толстых черных стекол очков.

Чернуха послушно отошла и легла в проход между двумя рядами железных кроватей.

Здесь, в отсеке, находилось десять человек. Жена Пахрудина – Валя – в таких же очках сидела у печки. Побарабанив пальцами по лепешке, лежащей на сковороде, она подула на них и перевернула лепешку. Ни одна из лепешек не подгорела. Все подрумяненные, без черных опалин сгоревшего теста.

Люда почувствовала, как пустой желудок скукоживается в комок, а рот наполняется голодной слюной – в последний раз она ела вчера вечером. Уже несколько месяцев они питались одними лепешками – надоевшими лепешками. Запас муки почти весь вышел, а подниматься наверх было страшно. Но, видно, еще чуток – и придется.

– Возьми лепешку, – позвала ее Валентина.

Люда взяла самую верхнюю, горячую, подула на нее и пошла к своей кровати. Увидев в руках у хозяйки еду, Чернуха вскочила и снова завиляла задом, скуля на лепешку. Люда отломила кусок и бросила собаке. Чернуха, уже утолившая первый голод, зажала лепешку в передних лапах и принялась грызть ее, словно кость.

Люда вывалила ей под брюхо щенков. Они вцепились в ее обвислые сиськи.

– Вырастут, чем кормить будешь, а, Люда? – подал голос со своей кровати Нуник. Склонив седую тонкобородую голову, он прислушивался к визгу щенков. – Самим есть нечего…

Люда слышала слова Нуника, но ничего ему не ответила. Тяжело скрипнула кроватью. За месяцы, проведенные в подвале, она похудела, но двигалась грузно – не давали покоя тяжелые мысли о щенках, с тех самых пор, как Чернуха ощенилась.

И ругала же ее Люда последними словами. Падла такая, гулящая. Когда только успела? Люда припомнила, как раз или два отпускала Чернуху на водокачку. Сучка она и есть сучка. А ей теперь думать, чем щенков кормить, когда подрастут. Щенки растут скоро.

– У-у-у-у, – заукала Фатима в тот день, когда Люда принесла слепых щенков в общий отсек. – Брось их, пусть на улице сдохнут.

– Не сдохнут, – сказал Нуник. – У собак теперь еды больше, чем у людей.

Люда и тогда промолчала. Но все в ней потяжелело. Как будто камень лег сверху.

Запить лепешку было нечем, слюна смочила только первый кусок. На зубах скрипнул песок. Каждый день с верхних балок сыпались пыль и песок, они попадали в мешки с мукой.

Рука у нее не поднимется выбросить щенков. Люда посмотрела на свою правую руку, тяжело лежавшую на коленях. А может, выпустить их, когда подрастут, и пусть едят то, от чего жиреют все городские собаки?

«Бог дал, даст и чем прокормить», – нескладно подумала она, дожевывая последний кусок.

Сегодняшняя вода пахла бензином. Люда решила перетерпеть жажду до утра.

Фатима вернулась из соседнего отсека с бутылкой воды, сняла со спинки кровати молитвенный коврик и встряхнула его. Жест был понят без слов. Люда тяжело поднялась, тяжело наклонилась, собрала щенков в передник. Оторванные от сиськи, они заверещали.

– Чернуха, за мной!

– Одеяло возьми, – поднялась с кровати Марина, накинула ей на плечи отсыревшее одеяло.

Люда старалась не смотреть на Марину – ее худоба становилась зловещей. Марина и раньше была худосочной, но теперь на ее костях совсем не оставалось мяса. Еще чуток, думала Люда, и Марина рассыплется на сотни костей по полу подвала, а Чернуха будет глодать их.

До соседнего отсека, куда Люда вышла со щенками, доходил лишь дым печки. Было сыро и холодно. Люда села на кучу неизвестно сколько времени провалявшегося здесь тряпья. Мышей она не боялась – Чернуха давно поела в подвале всех крыс и мышей, от них остался только запах и кучки помета. Прижала к животу щенков. Чернуха растянулась рядом, выставив в сторону первого отсека любопытное ухо.

Пока Фатима клала сырому полу поклоны, прикрыв слабо видящие глаза, перебирая пальцами четки и монотонно бормоча слова на арабском, Люда дрожала под одеялом и думала о боге, который не принимает молитву, произнесенную рядом с собакой. Разве не бог сотворил собаку? Чего же он теперь от нее нос воротит? Люда не пыталась ответить на этот вопрос. То были просто мысли от нечего делать. Она и верила-то в другого бога. Считала, что люди сами обставляют свою молитву разными условиями и запретами, сами придумывают, кто чист, а кто нет, бог тут ни при чем. Она не говорила об этом вслух, не спорила с Фатимой, когда та садилась на намаз, просто молча выводила Чернуху «на другую половину».

Она провела рукой по жесткой шерсти Чернухи, та, довольная, засопела.

– Сучка ты такая… – ласково пожурила ее Люда.

Чернуха заурчала – похожие звуки издавали их вечно пустые желудки. На улице для собак был пир. Что верно, то верно – все дворовые собаки теперь пировали. Но Чернуха не уходила, хотя путь через вентиляционные отверстия был свободен. Да и людей здесь ничто не держало, кроме их собственных страхов, приходящих снаружи. Они понимали – подвал не сможет прятать их вечно, и мысль об этом тоже вселяла страх. Но пока он все еще их хранил, казался им самым безопасным островком в этом разрушенном городе. Подземным островком.

Люда обвела взглядом черные стены. На улице был день, и его тусклый свет пробивался сквозь вентиляционное отверстие. Его не хватало на то, чтобы осветить весь отсек, он лишь бросал пятно света на пол. Спускаясь в подвал, жильцы дома не захватили с собой ни фонаря, ни керосиновой лампы. Не забыли их, нет. Свет им был не нужен, все равно они бы его не увидели. Как не увидели бы, во что превратился их двор и что случилось с самим домом… Впрочем, не видели они и того совершенно непригодного для жизни места, в котором провели уже несколько сырых и голодных месяцев.

Люде казалось, слепым здесь легче, чем зрячим. Слепые не видели ржавых труб, сочившихся гнилыми каплями, плесени на стенах и куч затхлого мусора. А Люда, словно крот, так долго жила в темноте, что порой ей казалось: глаза больше не нужны. Легче прикрыть их и перестать видеть.

Чернуха вскочила – по каким-то своим собачьим приметам она всегда узнавала, что молитва закончена и можно возвращаться в тепло.

– Успела… – обратился Нуник к Фатиме.

Припадая на одну ногу, он прошелся между кроватями.

– Успеть-то успела, – из глубины подвала раздался мягкий картавый голос Уайза. – Только чувствую, сейчас все равно нач-нет-ся.

«Начнется», – сказал Уайз, и подвал притих. Этим словом они заменяли другое – истинно определяющее суть того, что, по словам Уайза, должно было вот-вот произойти. Они боялись этого слова, их охватывал ужас перед тем, что оно обозначало.

– Опять чувствуешь, Уайз? – спросила Марина.

– Чув-ству-ю, – согласился тот.

Люда посмотрела в его сторону. Уайз лежал на кровати и в темноте казался большим мягким тюком.

– И я тоже… – поддержал предчувствия Уайза Нуник.

Раз Нуник тоже чувствует, значит, рано выкладывать щенков из передника, подумала Люда. Присела на край кровати. Поскорее бы. Чем быстрее начнется, тем быстрее закончится. Какая-то струна, вертикально натянутая в ней, застыла в напряжении. Люде, как обычно бывало перед началом, захотелось бросить все и бежать. Но бежать было некуда. Пусть наступит конец, думала она, конец не так страшен, как растянутое ожидание начала, когда сидишь на краю, копчик немеет, а струна вертикально режет органы.

Чернуха спряталась под кроватью и заскулила. Сомнений не оставалось – скоро начнется.

– Чернуха, замолчи! – прикрикнул Нуник. – И без твоего воя тошно…

Он негромко долбил землю тростью. Чернуха замолчала. Подвал молчал вместе с ней. Люда заставляла себя отвлечься, для этого нужно было вспомнить что-нибудь из прошлой жизни. Она вспомнила библиотеку – та находилась прямо над ними, на первом этаже дома. Год назад они с Мариной наново выбелили стены, развесили на них репродукции, вырезанные из «Огонька». Их когда-то собирала Люда. В библиотеку она отнесла лишние – на стенах в ее собственной квартире для них не оставалось места.

Репродукции Люда называла «картинами». Среди них были Репин, Шишкин и Ван Гог. Ван Гога Люда любила больше всего. «Огонек» лишь раз напечатал репродукцию его «Подсолнухов». До чего же хороши они были – столько солнечного света на одном бумажном листе. Надо было захватить их сюда, в подвал, освещали бы пятак, занятый ее кроватью. Но кто тогда знал, что они здесь задержатся.

Был у Люды и Пикассо. К нему она относилась предвзято – завесила им потек на стене в туалете.

– Шут с тобой, – сказала она тогда, обращаясь к самому художнику.

Шута ее бабушка поминала чаще, чем бога. Бабушка умерла, а шут все еще жил. От бабушки Люде достались многие привычки – хорошее и плохое «наследство». Как и та, Люда раздавала шутов направо и налево. Чернухе перепадало больше всего.

Стук трости Нуника перерос в отдаленный гул, похожий на рев огромного зверя. Зверь приближался, ступая огромными лапами. Стены дома дрожали. Струна в Люде немного ослабла – наконец-то началось. Чернуха мокро ткнулась ей в щиколотку, заскулила. Нуник смолчал. Долбануло где-то на окраине. Дом вздрогнул

– Началось, – прошептала Валя.

Застонала разбуженная Дуся. Она спала целыми днями – сырость усыпляла. Дочь Роза взяла ее за руку, сохнущую под двумя одеялами. Еще в прошлом году – жилистая и сильная – Дуся каждый вечер выходила во двор стирать белье у кранта, часами терла его хозяйственным мылом, полоскала под холодной струей, гортанно напевая. Дуся не уходила со двора, пока не был стерт кусок мыла, пока день не обмыливался в вечер. Все думали, ее убьет холодная вода, но теперь Дусю одолевал подвал, воды в котором не было ни капли.

Чернуха взяла ноту выше.

– Что там гудит, дочка? – Дуся вытаращилась в лицо дочери.

– Это началось, мама… Надо подождать, скоро закончится…

Пахрудин достал из-под кровати черный металлический ящик. Покрутил на нем ручки, потыкал кнопки. Ящик зашипел, заквакал и, наконец, начал выдавать обрывки фраз, сказанных далекими голосами.

– Семь один восемь, семь один… идет снег… на короткой волне… а фикусы надо пересадить… – доносился из ящика разнобой голосов.

Пахрудин продолжил крутить.

– Конец связи… температура выше нуля… фикусы следует опрыскивать не реже… шшшшш… шшшшш…

Чернуха ощетинилась – так и не привыкла к ящику.

– Нашел!.. – выкрикнул Пахрудин, когда радиоволна выбросила твердые голоса.

– Сокол, Сокол, я – Резеда, я – Резеда… шшшшшшш….

Шипение стерло голоса, и Пахрудин, глядя в никуда своими темными очками, снова взялся за ручки и кнопки.

Бухнуло совсем близко. Подвал тряхнуло. С верхних балок посыпалась пыль. Щенки в подоле закопошились.

– Дочка, что это? А? – спрашивала Дуся, снова впадая в беспамятство, и Люда пожалела, что и она вот так же не может забыться в смертельной болезни.

– Недолет… – вдруг отчетливо сказал черный ящик. – Я – Резеда. Недолет. Я – Резеда.

Пахрудин стукнул ладонью по ящику и хохотнул. Из-за шума этот хохоток добрался только до его жены, сидящей рядом.

– Что смеешься? – толкнула она его в бок.

– Они не знают, что мы их слышим, – Пахрудин ударил себя по коленкам, снял с головы тюбетейку и прикрыл ею разинутый рот. – Они там летают, а мы их тут слышим, – давился он.

Больше никто не смеялся. Люди тут, в подвале, слышали тех, кто проносился сейчас над ними. А те, кто над ними, об этом не знали… Что ж тут смешного? Чернуха завыла сильней, и, несмотря на грохот, из воя отчетливо проступили тоска и жалоба. Пахрудин вскочил и запихнул ящик обратно под кровать. Наклонившись, он крутил задом – так же это делала Чернуха, выпрашивая еду.

– Астахфируллах… – Фатима уставилась на зад Пахрудина – один ее глаз сохранил остаточное зрение.

Ящик продолжал шипеть, выплевывать резеду. Пахрудин взвизгнул.

– Эй, Валентина, что с твоим мужем? – спросила Фатима, качая головой. – Он с ума сошел? Вай, нельзя же так… Клянусь Аллахом, там… наверху и то его слышно.

Пахрудин икнул, вернулся на кровать, притих.

– Нуник, сыграй, – попросила Марина.

– Там такое началось, а я вам играй… – отозвался Нуник.

– Умирать так с музыкой, – зарыдал петушиным голосом Пахрудин.

– Голову прикрой, и рот тоже, – оборвала его Валентина.

Беспричинный смех – не к добру, считала она. Смех продлевает жизнь, если он ко времени. А для смеха отведено четкое время суток. Нельзя, например, смеяться на ночь – утром будешь плакать. Если плакал во сне, то, пожалуйста, смейся днем – плач предвещает радость. Но ни в коем случае нельзя смеяться, когда начинается – мало ли чем может закончиться… Эту примету Валя изобрела сама – здесь, в подвале. Она была уверена: Пахрудинов смех мог накликать беду на весь подвал. Нельзя так смеяться. Нельзя.

– Сыграй, Нуник, – картаво попросил Уайз.

Нуник полез под кровать за аккордеоном. Старый инструмент вздохнул тяжело, как старик, когда Нуник растянул меха.

– Что сыграть? – спросил Нуник.

– Что хочешь…

– Я от страха все мелодии позабыл, – вздохнул он так же тяжело, как его инструмент.

Сверху еще успело бухнуть, черный ящик выдал «перелет», и белые пальцы Нуника заходили по западающим клавишам.

Аккордеон зашумел, пропуская воздух. Нуник играл, прислонившись к бетонной стене и прикрыв глаза, никогда не видевшие белого света. Наверху свистело и бухало, земля дрожала, с потолка сыпалась пыль, черный ящик шипел, стонала Дуся, щенки тихонько повизгивали, кровати беспокойно скрипели сетками, и над всем этим поднималась вздыхающая мелодия, какой жильцы этого подвала еще никогда не слышали. Аккордеон задыхался и плакал, но не так, как плачет скрипка в руках профессионала. Плакал по-настоящему, как будто в него забрался дух этого дома и оплакивал свою судьбу, предчувствовал свой скорый конец.

Дом построили тридцать лет назад. Построили на совесть и заселили слепыми. Что скрывать – он был домом слепых. Жильцы любили его, как живого, как любят близкого человека. Их ноги знали каждый камушек во дворе, ладони – каждую выемку на стенах. Теперь дом умирал, хотя мог бы еще стоять и стоять. Вместе с ним умирали жильцы, запертые в подвале. Дом пел свою предсмертную песню, и она эхом отдавалась в груди слушающих.

– Что это было? – спросила Марина, когда инструмент замолчал.

– Не знаю, – устало отозвался Нуник, не открывая глаз, казалось, игра забрала у него последние силы. – Только что мелодия сама пришла.

– Ты сможешь ее повторить?

– Нет, не смогу, – ответил он и спрятал инструмент под кровать.

– Сейчас кончится… – сказал Уайз.

И через несколько минут все действительно кончилось.

Ночь еще не наступила, лишь вечер подступал. Сон не шел. Да и лучше сейчас не спать, чтобы не проснуться посреди ночи и не лежать с открытыми глазами, глядя в черноту бетонных плит над головой. Надо найти себе какое-нибудь занятие, подумать о чем-нибудь важном.

Когда запас муки выйдет, нужно будет подняться наверх – в квартиры. Это сделает она – Люда – вместе с Мариной, бывшим директором библиотеки для незрячих. Бывшим потому, что библиотеки больше нет, осталась только горстка читателей, которым теперь не до книг. Они жгут книги в печке – бесценные экземпляры, написанные по методу Брайля.

Люда припомнила высокие, до самого потолка, стеллажи с книгами, на страницах которых выбиты знаки, уводящие чувствительные пальцы слепых в другой мир, наполненный незнакомыми героями и ощущениями. Вспомнила, как им хорошо жилось до начала всего этого. Проблем у тридцатипятилетней Люды и тогда было хоть ложкой черпай, только разве то были проблемы по сравнению с теперешними… Люда повернулась на другой бок. На другом боку пришли тяжелые мысли о муже.

– Ох, не могу, – скрипнув сеткой, Люда села на кровати. – Марина, – позвала она. – Спишь?

– Нет… – откликнулась та.

– Когда наверх-то соберемся?

– Скоро. У нас муки еще на несколько дней.

– А у меня там в холодильнике «Рама»… – у Люды засосало в желудке.

– Рама для твоих репродукций?

– «Рама» – маргарин, – засмеялась Люда, в смехе забывая о муже.

За вентиляционным отверстием – середина зимы. Несколько месяцев назад они еще могли выехать из города – он был открыт. Многие жители бежали из него в конце лета, остались только больные, старики и те, кому податься было некуда. Они спрятались в подвалах и надеялись на чудо, которое (на то оно и чудо) не спешило постучаться в заложенные кирпичами двери.

В один из душных дней начала сентября, когда город еще был открыт, а в подвалах обитали только крысы, во двор дома слепых въехал автобус и заговорил мужским зычным голосом, усиленным мегафоном:

– Внимание! – раскатился голос по двору, поднялся до распахнутых окон верхних этажей. – Жители дома, слушайте: завтра за вами придет автобус и вывезет вас в безопасное место!

Автобус уехал, а голос остался – его эхо еще летало по двору, а слепые, высыпавшие из квартир, до самого вечера повторяли сказанные им слова.

– Завтра?

– Завтра!

– Завтра…

На следующий день ранним утром, только солнце успело прорезать лучами спросонья хмурое небо, из подъездов показались жильцы, нагруженные тюками и сумками. Еще птицы не проснулись, а они уже готовились к отъезду, боясь пропустить появление автобуса. Чем выше поднималось солнце, тем больше оно, словно снежный ком, собирало на свои бока страхи, надежды, просьбы, устремленные из города к небу. Ночью прошел дождь, все рытвины и неровности, а их во дворе было немало, заполнились водой. Слепые мяли влажную землю ногами, молились. Куда их повезут? Где их ждут? Где им будет так же хорошо, как в этом доме? Только Марину ждали в соседнем мирном городке, из которого она была родом. Но и Марина не могла уехать, прежде чем придет автобус и решит судьбу слепых, сняв с нее самой эту обузу. Люда не знала, куда податься. Ее род заканчивался здесь – в этом городе, в этом дворе, на той скамье, где она сейчас сидела. Вместе с Чернухой Люда собиралась туда, куда глаза поглядят.

Тогда еще крант работал, и Чернуха глотала воду из его забранного бетоном корыта. Птицы проснулись и тревожно кричали, клиньями покидая город. То ли осень их гнала отсюда, то ли предчувствие беды.

Слепые мысленно прощались с домом, говоря ему «до свидания» и обещая вернуться. А дом обещал им выжить, достоять до их возвращения.

Солнце было уже в зените. Беспокойство щекотало нервы. Тревога палила страшной мыслью – их тут бросили, автобус не придет. По дороге за домом проходили легковые машины и бронетехника, сотрясающая землю. Слепые чутко вслушивались, надеясь выбрать из общего гама звук подъезжающего автобуса.

Пошел дождь – мелко закрапал по поникшим головам. Капли набирали вес, долбили темя и плечи, стекали с бровей и ресниц, но не смывали с лиц тревогу, только клали на них новые мазки безысходности. Уайз выкручивал пухлые пальцы, изнемогал. От дождя не прятались, по-прежнему отдаваясь мучительному тягучему ожиданию здесь, во дворе.

Наконец, в небе появилась радуга. Обычно радостная, в тот день она давила на плечи слепых пудовым коромыслом. Ждали.

Солнце покатилось к краю земли, от которой после дождя поднималась испарина. А они все ждали. Солнце брызнуло последними лучами. Подкралась серость, тенью прошлась по лицам слепых. Осмелела и сгустилась в бархатную темь вокруг людей, пристально глядящих темными очками куда-то в одном направлении. Пробежал ветерок, и пахнуло сыростью. Прохлада спускалась с близких гор. Плечи поникли.

– Чувствую, они не приедут… – негромко проговорил Уайз, робея перед сбывшимся предчувствием.

– Я остаюсь, – объявила Марина.

Чернуха завыла.

Молча, взяв в обе руки чемоданы, Люда пошла к подъезду. Слепые загалдели стайкой перепуганных птиц. Больше ходу из города не было. На пути, словно непроходимые кручи, вставали бесчисленные блокпосты. Еще совсем недавно мирный город теперь таил опасность за каждым углом, за каждым поворотом.

Люда вошла в подъезд, поднялась по лестнице на третий этаж, отперла дверь и снова оказалась в квартире, с которой утром навсегда распрощалась. На стенах спокойно висели репродукции. «Подсолнухи» желтели теплом. Теперь, когда она вернулась сюда против воли, собственная квартира казалась тонкой скорлупой, отделяющей ее от враждебного мира, в котором вот-вот должно было что-то начаться. Сегодня? Завтра? Послезавтра? Когда?

Люда плотно задернула окно шторой, чтобы случайный взгляд, упавший на него, не напомнил о начавшемся в городе светопреставлении. Уснула, не раздеваясь, не расстилая постель. Ночью тонула в поту. Чернуха несколько раз просыпалась и выла на ночь. Во сне Люду преследовала опасность, собирающаяся за окном. Опустевший, умирающий город нашептывал ей свои страхи, корчился в безысходности. Люда вздрагивала от малейшего шороха.

Это началось под утро. Рассыпавшись, зазвенело стекло. Люда проснулась. Ее бархатную штору прошивали огненные точки, многоглазо смотрящие из темноты. Люда завыла, и Чернуха ее поддержала оглушительным визгом, на миг перекрывшим все остальные звуки. А снаружи свистело и рушилось. Стены дома задрожали, будто и он сорвался с места и бросился из города наутек.

– Чернуха!

Люда скатилась с кровати и на четвереньках уползла из комнаты. Оглянулась – по стенам бегали огоньки, проедая репродукции.

– Чернуха! – выла она, хотя собака уже бежала впереди нее.

В подъезде слепые резво и прытко спускались по лестнице. Бежали быстрее Чернухи, словно видели ступени под ногами. В тусклом свете лампочки на стенах искажались их тени. Дом отплясывал дикую пляску, похожую на ламбаду, которую в лучшие времена Пахрудин танцевал во дворе под аккордеон Нуника.

На первом этаже Марина кирпичом сбила замок с подвальной двери. Цокнув, он упал на цементный пол. Дернула дверь. Истерично визжа, Чернуха, не дожидаясь хозяйки, пулей влетела в открывшийся проход.

– Вот сучка! – крикнула ей вслед Люда.

Валя и Пахрудин, спотыкаясь, бросились внутрь. Фатима, расставив руки, загородила собою проем.

– О Аллах! О Аллах! – поднимала она голову вверх, с потолка на нее сыпалась пыль.

Люда навалилась на Фатиму и втолкнула ее в подвал, но не успела втиснуться сама – под ногами шмыгнула обезумевшая Чернуха.

– Чернуха!

Ступеньки наверх.

Небо сверкало, исполосованное красными вспышками. Бухало со всех сторон. Люда озиралась по сторонам. Из соседнего подъезда показались скрюченные тени. Они бежали на голос Марины и скатывались в подвал. Их было немного. В пухлом силуэте Люда узнала Уайза. Последней в подвал проскользнула Галя – юркой мышью с бельмом на глазу.

Небо разорвало вспышкой. Чернуха залаяла на приближавшуюся по небу точку. Точка ухнула за домом. Люда упала на землю, ее отяжелевший слух выхватил из всеобщей свистопляски собачий лай.

– Чернуха!!! – напряглись голосовые связки.

Влажное дыхание у лица.

Обняла собаку. Отпустила. Завыла и, сложившись вдвое, затрусила в подвал.

Фатима в длинных панталонах и комбинации сидела на водопроводной трубе, с которой на ее голые ноги капала ржавая муть.

– О Аллах, – причитала она, – что творится! Ужас, что творится! О Аллах, почему это творится? О Аллах, за что это творится?

Слепые разбились на группки, оккупировав кучи тряпья.

– Я чувствовал, – сбивчиво тараторил Уайз. – Всю ночь не спал. Чувствовал, что-то случится, и вот началось. Так я и знал.

– Проведем перекличку! – Марина говорила со слепыми строго, как с детьми.

– Вай, какая отважная женщина… – прошептала в ее адрес Фатима.

– Уайз?

– Присутствую…

– Галя?

– Здесь.

– Валя?

– Здесь.

– Дуся?

– Здеся.

– Роза, Фатима, Нуник, Пахрудин, Люда… Все на месте…

Трое зрячих и семеро слепых.

Остаток ночи был холодным. Жильцы дома, загнанные в подвал, тряслись от страха и нервного возбуждения.

Под утро город затих.

– Сегодня больше не начнется, – промямлил Уайз, засыпая, как есть, на полу.

Именно тогда они подхватили это слово «начнется» и уже всегда использовали его для обозначения тех моментов, когда в городе начинался обстрел.

– Сегодня за нами приедут, – успокоила всех Марина.

Днем они поднялись в квартиры и спустили в подвал самое необходимое – кровати, одеяла, одежду, печку, книги для растопки и запас еды. Никакая сила не заставила бы их остаться наверху.

Автобус в тот день не пришел. Его по очереди караулили у подъезда, но он не пришел ни на следующий день, ни в день, следующий после. И тогда жильцы дома поняли – они остались один на один с умирающим городом. Автобус не придет.

Пребывание под землей затянулось. За вентиляционным отверстием начались проливные дожди, опали листья, их запорошила посыпавшаяся с неба мелкая крошка. Изо ртов обитателей подземелья повалил пар. Холод вползал в вентиляционные отверстия, отделялся от застывших бетонных стен, замораживал все вокруг, особенно по ночам, – и людей, и их дыхание, и лепешки, и воду, за которой изредка выходили в город Нуник с Пахрудином. Крант уже не работал.

В первые дни их подземного заточения Марина поднялась в свою квартиру, нашла банку с белой краской, и пока Фатима на все лады превозносила ее смелость и отвагу, не забывая призывать в свидетели самого Аллаха, вышла на улицу и подписала каждый угол дома – «Дом слепых». Теперь-то, надеялись они, дом оставят в покое – не станут терзать инвалидов. Но уже через день ка-а-ак началось…

Мечтая о лепешке с «Рамой», Люда повернулась на другой бок и снова подумала о муже. А с него, понятное дело, переключилась на Чернуху, с той – на щенков. Тяжело лежать под одеялом, отсыревшим от слез и обид. Лучше б ее придавило бетонной плитой…

Чем занять себя, лежа вот так без дела в темноте? Бесцельное, затрудненное существование последних месяцев сильно состарило Люду. Истощение, холод и страх коснулись всех обитателей подвала.

– Уайз, – позвала она. – Что там дальше было с Энием?

– Пр-родолжение напр-рашивается, – картавя, передразнил Пахрудин.

Уайз присел на кровати, подложив под спину подушку, и никто не увидел, как на его пухлом с мягкими чертами лице появилась улыбка. Распухшими пальцами он потрогал нижнюю губу, как будто проверял, на месте ли она.

Он ослеп, когда ему было два года. Теперь старался вспомнить виденный в детстве свет, подолгу тер глаза, но воспоминание не приходило. Глаза Уайза убили красные пупырышки, рассыпавшиеся по всему телу, – корь. Потница, подумала восемнадцатилетняя мать Уайза и на загорбке принесла сына в поле. Оставила его лежать в высокой траве, в которой он спекшимися от жара пальцами ловил насекомых. Солнце гладило его по слипшимся на темени волосам. В его глазах стоял свет. Уайз помнит, как его двухлетнее сердце жужжало пчелой. Мать резала колосья пшеницы. Кусались мошки. Когда Уайз устал смотреть на свет, которого теперь не помнит, его глаза сами по себе закрылись. А когда снова открылись, то он уже ничего не видел – ослеп навсегда. И теперь Уайз силился вспомнить, как выглядело то солнце, выевшее его глаза. Силился, но не мог. А выражение лица осталось прежним – таким же мягким и детским, каким, наверное, было тогда, когда он в последний раз видел свет.

– Мама, – позвала Роза, – просыпайся, Уайз будет рассказывать.

– Когда солнце окончательно погасло и над землей нависла вечная ночь, глядящая вниз одним желтым глазом луны, Гермион отправился за десятым ребенком, – важно начал Уайз.

Все приготовились слушать.

Когда солнце окончательно погасло и над землей нависла вечная ночь, глядящая вниз одним желтым глазом луны, Гермион отправился за десятым ребенком.

Белокурый мальчик спал на кровати, разметавшись, сбросив с себя одеяло, хотя солнце погасло и на земле наступал холод. Но мальчику снились жаркие сны о том времени, которое когда-нибудь для него наступит.

Когда Гермион предстал перед ним и легко коснулся его плеча, мальчик проснулся и открыл прозрачные голубые глаза, похожие на глубокие озера. Озера такие чистые, будто в них никогда не попадал ни бензин, ни грязные стоки. Но мальчик не увидел Гермиона – мальчик был слеп.

– Кто здесь? – тихо спросил он, проснувшись – из жаркого сна перекинувшись в холодную ночь.

– Меня зовут Гермион, – ответил мужчина. – Я пришел, чтобы забрать тебя на другую планету. Там ты увидишь солнце, которое светило тебе в снах.

– Но я не смогу увидеть солнца, – отозвался мальчик, – я слеп и не увижу света, даже если разом будут светить десять солнц.

– На другой планете ты поймешь, что это не так, – проговорил мужчина. – Я прилетел с той планеты – меня послали за тобой.

– Но разве кто-то на другой планете знает обо мне? – удивился мальчик. – Даже здесь я никому не нужен…

– Ваше солнце начало угасать еще пятьдесят лет назад, когда на земле прошли самые кровавые войны, – сказал Гермион. – Люди сами не замечали, как слепли, переставали видеть на далекое расстояние, поэтому и тебя никто не заметил. Теперь, когда солнце совсем погасло, людям остается только ослепнуть окончательно, и скоро это случится. На той планете, куда тебя зову я, светят два солнца, и они никогда не погаснут. Ее жители знают тебя из твоих снов. Такие жаркие, они снились тебе и другим незрячим от рождения детям. Вас набралось десять человек, и я был послан за вами. Нам нужно спешить, Эний, – Гермион протянул мальчику руку.

– Но что же будет с другими? – спросил Эний, нащупывая большую и теплую руку Гермиона.

– Им придется ответить за свою слепоту, – сказал тот, ведя мальчика к выходу из темной комнаты, в которой на кроватях глубоким сном спали незрячие дети. – Они замерзнут или уйдут под землю, где их еще недолго будет согревать ядро земли. Глаза им больше не пригодятся…

Выйдя в холодную ночь, Эний вспомнил о луне.

– Но разве луна не освещает все вокруг по ночам? – спросил мальчик.

– Ночь хитра, скоро она захлопнет свой желтый глаз, – коротко сказал Гермион.

Они пошли дальше, в глубину ночи, которой теперь не было ни начала, ни конца. Босыми ногами Эний чувствовал ее холодную твердь. Он бежал вприпрыжку, чтобы поспеть за размашистыми шагами Гермиона.

– Я больше не слышу птиц, – пожаловался он.

– Птицы заблудились в ночи, ищут день, не находят его, падают обессиленные на землю и замерзают. Скоро здесь птиц совсем не останется. Один только человек способен жить в темноте. Он и подземные твари. Уйдя под землю, человек будет ими питаться. На Земле не останется ничего живого…

«Прощай, Земля, – думал Эний. – На другой планете я буду по тебе скучать. Где бы я ни оказался, я буду помнить о тебе».

Они вышли на асфальтированную трассу, которая спала, не реагируя ни на свет фар, ни на шорох шин. Еще недавно по ней с шумом проносились сотни машин, возникали пробки, и трасса посмеивалась над томящимися в заторе водителями. Солнце начало гаснуть, и машин становилось меньше. Люди предпочитали не передвигаться на далекие расстояния – кто знает, что их ждет в темноте. Привычное выступало из темноты лишь неясными очертаниями, тускло позолоченными луной, и казалось чем-то новым, страшным, неизведанным. Видя знакомые дома, дороги и предметы только во тьме, люди смутно тревожились.

Гермион и Эний пересекли трассу. Эний спотыкался на ровном асфальте. Они зашли в лесополосу на краю дороги, двинулись вглубь. Их окружили деревья. При хорошей погоде интернатовцы гуляли в этом лесу. Эний чувствовал – лес изменился, словно деревья, населенные добрыми духами, сменили своих обитателей, наполнились чем-то страшным и злым. И это злое теперь тянуло к их лицам холодные ветки.

– Мне страшно, – проговорил Эний.

– Это из-за луны, – ответил Гермион. – Она вселяет в людей тревогу.

Луна застыла в ночи полная, неприкрытая тенью, съедающей ее половинку. Не мигая, луна смотрела на землю, на тени, отбрасываемые в ее свете домами и деревьями. Она смеялась, когда они становились причудливей, а живые существа, погрузившиеся в вечную ночь, тревожно улавливали ее беззвучный смех.

Луна глядела сверху на мужчину и мальчика, шагающих сквозь частые стволы деревьев. Она могла лучом отрезать тесно прижавшихся друг к другу людей. Могла рассмеяться неслышно, но громовым хохотом над их страхом.

Они вышли на поляну – такую же круглую, как лунный глаз. Едва они ступили на ее жухлую траву, по поляне задвигались тени – девять темных фигурок вошли в ее центр. Луна бросилась в них лучом. Не будь Эний слеп, то увидел бы – все дети похожи, словно братья-близнецы. Светловолосые, с широко распахнутыми голубыми глазами.

– Где мы? – спросил Эний.

– В центре Земли, – ответил Гермион. – Прямо под нашей планетой.

– Разве у Земли есть центр? Она круглая…

– Под нашими ногами – остывающее ядро Земли. Над нашими головами – горячее ядро моей планеты. Мы разбудим ядра планет голосами, они потянутся друг к другу, между ними появится дорожка, по которой мы уйдем вверх.

– И тогда ядро Земли оживет? – спросил Эний.

– Нет, мальчик, – ответил Гермион. – До нашей планеты слишком далеко, она не сможет согреть вашу. Но они услышат друг друга.

Гермион и дети встали в круг в центре поляны.

– Голосите! – приказал Гермион. – А-а-а-а-а! – закричал он первым, и луна захохотала.

– А-а-а-а-а! – заголосили дети.

Они голосили, щупая стопами землю, но кроме холода не ощущали ничего.

Вдруг Эний почувствовал, как у него в груди натянулась струна, проходящая прямо через сердце. Она загудела сотней колоколов, сливаясь с колоколами, гудящими в груди остальных. Их гул слился в самом центре поляны, сплелся в один, завихрился и распался на сотни эхо, а те – на тысячу других, удлиняя и расширяя голосящую дорожку, поднявшуюся от поляны. Луна примолкла, выпучила удивленный глаз. Земля сжалась в комок, как сжимается сердце в предчувствии, и тихо вздрогнула под ногами одиннадцати.

Земля легонько задвигалась, и они чувствовали, как она теплеет, пробуждается, заговаривая из глубины птичьими голосами. Щебет нарастал, плескался в ушах Эния, накручивался на голосящую спираль, усиливался, удлинялся гулом и уходил вверх, так высоко, что поднялся выше луны, и она икнула, удивленная. Отбросила тень от людей, собравшихся в круг, вытянула ее в овал, давая понять Земле, что люди – несовершенны, как несовершенен овал по сравнению с кругом. Но ядро Земли уже пело.

Ноги Эния оторвались от земли. Под ними осталось теплое и мягкое. И Эний пытался понять, что оно ему напоминает. Материнскую ладонь с мягким бугорком Венеры под большим пальцем? Матери Эний не знал от рождения. Ладонь подтолкнула его вверх – лети! Струна дрогнула, и Эний закричал: «Мама!» Первый раз в жизни он произнес это слово вслух, а не про себя. Он слышал, как и другие кричат, призывая мать, но ладонь их уже отпустила, и они понеслись по спирали на страшной скорости головами вверх. Луна моргнула, когда они пролетали мимо нее, и на эту секунду Земля, стряхнув с себя тени, погрузилась в полную беспроглядную тьму.

– Скажи, Уайз, луна, небось, смеялась и икала, точно как наш Пахрудин? – захохотала Люда, когда Уайз замолчал.

– Э-э-э, – протянул из темноты Пахрудин, – если я смеялся, значит, повод у меня был. А что, посмеяться нельзя? Смеяться не грех, плакать – грех.

– Уайз, что замолчал? – спросил Нуник. – Куда они прилетели? Что там дальше было?

Уайз опустил подушку и лег на спину, вытянув руки по швам. Прежде чем ответить, он поулыбался бетонным балкам.

– Я пока не почувствовал, что дальше, – проговорил он.

– А когда почувствуешь? Завтра почувствуешь? – спросил Нуник.

– Может быть, – серьезно ответил Уайз.

– Продолжение напрашивается, – хихикнул в темноте Пахрудин и получил шлепок от жены.

– Ва-а-й, – сонно завайкала Фатима.

Когда все звуки растворились в темноте, подвал погрузился в сон – тяжелый, неспокойный от пыли, забивающей дыхание, и тревоги. Если ночью не начнется, они проснутся утром, разбуженные не светом, и каждый постарается найти для себя занятие, лишь бы его не взяла и не приковала к себе намертво скука. Скука смертельно опасна для тех, кто ждет, – удлиняет минуты, не дает забыться, заставляет думать о том, что будет дальше.

Именно она овладела Пахрудином на третий день их переселения в подвал. Нетвердыми шагами, сопровождаемый протестами жены, он вышел из подвала, прошелся по двору, вернулся в подъезд и поднялся на пятый этаж в свою квартиру. Отпер дверь ключом. Споткнулся об упавший шкаф, двинулся дальше и, к великой своей радости, в спальне под кроватью нашел самодельный радиоприемник – там, где его всегда оставлял.

– Цел! – воскликнул Пахрудин.

Сказанное им слово подхватило странное эхо и долго мотало по комнате. Пахрудин вздрогнул. Он столько лет прожил в этой квартире, ему были знакомы все ее звуки – тихие и звонкие, долгие и короткие, мельчайшие, способные пролезть в ушко обостренного слуха слепого. Но не эти. Но не эти-и-и-и.

– Кто здесь?! – крикнул Пахрудин.

– Здесь? – спросили стены.

– Кто?!

– О-о-о! – прокатилось по четырем углам.

В лицо порхнул осенний лист, залетевший в окно. Почувствовав сухое прикосновение, Пахрудин испытал жгучий страх. Горло стянуло жгутом, и захотелось Пахрудину перенестись под спасительные балки подвала, в сырую безопасность подземелья, где не было страшного эха.

Его ли эта квартира? Тот ли это дом? Тот ли город? На той ли он планете? На месте ли теперь их подвал или Пахрудин невидящими своими шагами переступил границу чужой реальности? Где он? Где?

Пахрудин закричал, а эхо, упархивая к углам, распалось на тысячи сухих отголосьев и, тысячами крыльев шелестя, метнулось в лицо. Он бежал из своей квартиры, чувствуя, как эхо несется за ним по пятам, он слышал за своей спиной тяжелые шаги опасности, ее сдавленное от быстрого бега дыхание, а квартира продолжала говорить незнакомыми ему звуками, гнать от себя прочь.

Пахрудин ворвался в подвал, принеся с собой колебания звуков и ужас, который распространился быстро и надолго приковал слепых к их кроватям. Ни на следующий день, ни через день после этого никто не осмелился выйти из подвала наружу.

К вечеру Пахрудин наладил свой первый радиоконтакт из подвала.

– Ульяна Анна шесть, на приеме, – сказал в самодельный микрофон Пахрудин – голосом уверенным и хорошо поставленным.

– Павел центр Дмитрий, я вас принимаю, сигнал хороший, Евгений, Волгоград, – ответил ящик, и Фатима со своего места шумно выдохнула: «Вах-х…»

– Тоже хорошо принимаю, слышу великолепно, – ответил Пахрудин, и невозможно было поверить, что еще несколько часов назад он лежал на кровати, мелко сучил ногой и икал так, что казалось – еще чуть-чуть и Пахрудин вывернется наизнанку. – Павел, Анна, Харитон, Роман, Ульяна, Дмитрий, Иван, Николай, – продиктовал он ящику свое имя по чужим именам.

– Пахрудин, звук действительно великолепный, – ящик продолжал выдавать любезности. – Какой микрофон вы используете?

Пахрудин снял с головы тюбетейку, поднес к лицу и поймал в нее широкую улыбку.

– Микрофон – самодельный, – подавил улыбку, заважничал. – Я использовал корпус от заводского микрофона, когда-то по молодости в ансамбле играл, – он снова поднес к лицу тюбетейку, как будто боясь упустить хотя бы одну, пусть самую мелкую свою улыбку, – столько лет прошло, а микрофон сохранился… – Пахрудин повертел в пальцах микрофон: да, тот самый, из его молодости. – В него вмонтировал таблеточку от штамповки южно-корейского магнитофончика, ну и небольшой усилитель на катетере…

– А нужен ли к этой таблетке транзистор? – спросил ящик.

– Я вам схемку могу продиктовать, – оживился Пахрудин. – Я немножко его частоты откорректировал при помощи входного конденсатора, но, честно говоря, и без этого силы хватало…

Пахрудин замолчал, подержал у глаз, забранных темными стеклами, тюбетейку, как будто внимательно разглядывая что-то на ее дне. Усмехнулся, и эту усмешку тут же словил, отправил туда, где уже хранились улыбки. Лицо его стало серьезным, щеки напряглись, губы вытянулись в нитку.

– А какая у вас погода? – напряженно спросил Пахрудин у ящика.

– Пасмурно, – ответил тот. – А у вас?

– У нас солнышко светит, – заторопился Пахрудин, – шпарит во всю, вот в солнечных очках ходим, прячемся от него. Неплохой денек, как говорится, выдался, и ничего сегодня не случится, можете быть спокойны, ничего не начнется, потому что солнце сегодня выглянуло из-за туч… Так продиктовать вам схемку для микрофона?

Ящик зашипел, забулькал. Сквозь шорох помех из него неслись лишь обрывки фраз: «Холодновато… Северный ветерок колючий… Очень сухо, но в такое время года… А вот говорят, скоро…».

Они сидели под землей и вслушивались в голос человека с другого конца света – в голос, из света попавший во тьму их подвала. Он задел невидимые струны в душах незрячих. Уайз сел на кровати, заламывая рыхлые пальцы. Дуся перестала стонать. Нуник стучал по полу тростью.

На другом краю света жил счастливый человек – из его крана текла вода, а в лампах желтело электричество. Человек не боялся выходить из дома – там, где он жил, никогда не начиналось. Человек даже не знал о том, какой он счастливый… Но слепые, запертые на дне города, о его счастье знали всё.

Ближе к вечеру, во время четвертой молитвы, небо окрасилось в цвет резеды. Полетели соколы. Пахрудин поймал их на короткой волне. Уайз закопошился большим неловким пингвином, попавшим в ловушку скал. Прислушался к своим чувствам. Фатима, зажмурившись, стучала лбом об пол и так неистово призывала Аллаха, словно тот мог ответить ей из-под земли. Сверху он бы не отозвался – соколы ловили каждую молитву, маленькой птичкой летящую сквозь удушливо душистые заросли резеды, и она погибала в их клювах.

– Наладь радиоконтакт с Богом, – мрачно посоветовал Пахрудину Нуник.

Запас муки вышел. Люда старалась не думать о том дне, когда и квартирные запасы будут опустошены. Рано или поздно это произойдет, только думами делу не поможешь.

Уже давно она не выходила за пределы двора. Каждый день бегала за ржавый гараж. Оттуда, сидя на корточках, созерцала окрестности. Виденное не внушало надежд на присутствие в городе добрых людей. Смотрела на раскуроченные дома. В развалинах прятались противоборствующие стороны. Одернув юбку, Люда опрометью бежала к подъезду.

Галя замесила остатки муки. Присела у печки, положив на колени деревянную доску. Сверху – комок теста. Посыпала его мукой. Надавила стеклянной бутылкой, пошла – вперед, назад. Запыхтела от напряжения, подула на выбившуюся седую прядь. Из-под бутылки выходил неровный круг. Галя провела по его краям пальцем – криво. Нет, ровно, как у Валентины, не выйдет. Галя с удвоенной силой навалилась на бутылку.

Люда подоткнула под щенков ватную телогрейку. Ее в последние годы носила не снимая бабушка.

– Схожу наверх. Поищу в квартирах еду.

– Люда, поднимись ко мне, прошу тебя, – прерывисто остановила ее Галя. – У меня на кухне в нижнем шкафу возле мойки – трехлитровая банка меда… Принеси ее – чай будем пить.

Нельзя сказать, что, мол, Галя не была трудолюбивой. Она часто брала на себя работу по хозяйству, сражалась с Валентиной за право печь лепешки, никому не уступала своей очереди. Лепешки получались у нее плохими – сырыми или, наоборот, пережаренными. Галя всегда волновалась, когда бралась за тесто, – ей хотелось, чтобы лепешки у нее вышли не хуже, чем у других. Валентина и Фатима вовсе не старались, но лепешки у них получались вкусными, особенно у Валентины. Муку брали из одного мешка, месили все той же водой, солили немного – простые ингредиенты. Но вот лепешки выходили разными, и даже не видя, кто их готовил, откусив, можно было определить стряпуху.

Бабушка у Люды была женщиной мудрой, и часто в ее слововороте попадались здравые зерна, способные запасть в душу. После себя она не оставила внучке дорогих вещей или денег на сберкнижке, но зато душа Люды была усеяна теми зернами, которые дали высокие всходы. Вот так Люда и оформилась в человека – одно зернышко посажено и взросло, второе, третье. Например, однажды бабушка сказала, что все люди делятся на два типа – на ремесленников и мастеров. Первые хорошо делают свою работу, делают ее так, что не к чему придраться. Ремесленники знают, как надо делать. А вот мастера… Мастера другое дело – они не знают как; они чувствуют как. Разница между ними вроде не хитра, но ремесленнику не суждено сделаться мастером.

На всю жизнь Люда запомнила эти слова и с тех пор делила людей на два типа – мастеров и ремесленников. Валентина была мастером – она не старалась, а у нее получалось… Фатима была ремесленником, но и у нее тоже получались очень вкусные лепешки, только у Вали – вкусней.

А вот к какому типу отнести Галю? Галя не знала и не чувствовала как. Но зато она знала, что у нее – бельмо на глазу.

В прошлой жизни Галя вместе со всеми работала в цеху, вечерами выходила во двор – посидеть на скамейке. Всегда находилась рядом, но так повелось, что для соседей она была невидимкой. Странно – быть невидимкой для тех, кто не видит… У слепых были уши, а у Гали – голос и шмыгающие шаги. Галя нарочно шумела во время ходьбы. Она приучила себя шмыгать, шаркать и шуршать – у соседей есть слух и наверняка найдутся слова для одинокой бельмоглазой Галины.

Она даже радовалась тому, что ее соседи были слепы. Они не видели ее уродства, но могли расслышать ее красоту. Общаться со зрячими для Гали было невыносимо.

Только поселившись рядом с нею в подвале, Люда разгадала ее. Похожая на мышь Галя крала сыр не для того, чтобы наесться. Все, что ей было нужно, – та самая чуточка внимания, которая ничего не стоит дающему. Ради этой чуточки Галя жила, но все ее старания делали ее еще незаметней.

Силы в Галиных руках хватило на три лепешки. Она отложила бутылку и сипло задышала.

Роза ласково погладила ее по седым волосам. Одна Роза жалела Галю. Полнорукая, с широкими запястьями и полными жалости глазами, Роза была мастерицей жалеть. Ее рот был полон слов-утешений, она накрывала ими слепую мать, как одеялом. Роза говорила торопливо, будто боялась, что ее прервут и она не успеет накинуть на человека покров жалости.

Шурша, Галя шмыгнула в свою норку и там грызла обиду.

– У нее в квартире мед, а она до сих пор молчала! – прогорланила Люда.

Шарк… Шарк… Люда тоже нарочно волочила ноги по полу – иногда ей нравилось упиваться свалившейся на нее тяжестью. Иногда, правда, было это в прошлой жизни, Люда нарочно искала поводов расплакаться. А муж говорил: такие, как она, жаждут возможности пострадать. При этом сам в изобилии предоставлял ее такие возможности. Впрочем, это – другая история. Тогда Люда не могла себе объяснить, зачем она часто плачет. Пожив в подвале, она поняла – слезы приносят облегчение. Но в подвале она никогда не плакала – экономила влагу… за счет облегчения.

Отодвинула ногой кирпич. Дверь поддалась с трудом – между нею и полом не было зазора. Дернула ручку и протиснулась в узкую полоску света. Зажмурилась – свет, идущий с улицы, был слабым, но глаза так привыкли к темноте, что у света хватило сил их порезать.

Пол устилала обвалившаяся штукатурка. Перешагивая битое стекло, Люда поднялась по лестнице на второй этаж. Провела рукой по стене – такая щербатая, слепые бы не узнали ее.

Третий этаж. Несколько секунд, несколько десятков шагов – вот такая малость отделяла подвал от ее квартиры. Но по ночам в подвале казалось, что квартира далеко, существует в другом измерении.

Запыхалась. Подъем на третий этаж сбил дыхание. В подвале была плохая вентиляция, носы с трудом вытягивали из воздуха кислород.

Люда собиралась толкнуть незапертую дверь, но что-то позвало ее. Она обернулась. Пролеты третьего и четвертого этажей больше не соединялись общей площадкой. Люда заглянула в дыру, оставшуюся на ее месте, – пустота манила.

Спешно перекрестилась. Крест не дотянул до пупа, вышел каким-то боязным, похожим на скрипичный ключ. Так она крестилась по привычке, оглядевшись по сторонам, второпях вдруг люди, молящиеся пять раз в день, прогонят и ее, как Чернуху. У этого города было свое вероисповедание, а бабушка привезла в него – свое. Люда боязно, всю жизнь несла это наследство. Больше всего она боялась – ее, крестящуюся, увидит Фатима.

Надо предупредить слепых, чтобы не ходили сюда, подумала Люда. Пустота может затянуть, хотя она, скорее, звучала, чем виделась.

Люда прислонилась к стене – послушать пустоту подъезда. Раньше из каждой двери неслись голоса и звуки, свидетельствующие о том, что жизнь в доме есть. Теперь квартиры наглухо заперли рты, подъезд безмолвствовал, только эхо повторяло за Людой все ее движения, углубляя их.

Еще раз перекрестилась – пустота подбодрила ее: никого в подъезде нет, никто не увидит. В этот раз крест вышел размашистым, отчетливым. Ну а раз никто не видит, Люда начала креститься – вот так стояла у дыры между этажами и клала на себя знамения. Сверху-вниз, справа-налево – три пальца щепоткой. Все, как бабушка учила.

Счастье, что квартира уцелела. Несчастье – картины убиты. Полжизни положила на них – выписывала «Огонек», ждала почтальона, вырезала репродукции, вставляла в рамку, любовалась. Пересматривала, перевешивала, дорожила. Дрожала над каждой.

– Это выше моих человеческих сил, – сообщила убитым картинам Люда, и ей ответили – эхо, какого она в своей квартире никогда не слышала.

– Это выше моих человеческих сил! – крикнула любопытства ради.

Эхо задребезжало по стенам, по углам. Ишь ты…

Квартира опустела до того, как Люда покинула ее. Пустота начала копиться после смерти матери. Умерла бабушка, пустоты стало больше. Появился муж, и Люда подумала, она прогнала пустоту. Но когда и он ушел, Люда поняла, что пустота никуда не исчезала, всегда была здесь, пряталась по укромным местам, не отдавалась эхом, но была. На роду ей, что ли, была написана пустота?

В комнате сквозило. Ветер здесь нагулялся вдоволь. Нанес из разбитого окна сухих листьев. Осени давно конец – пришла зима.

Люда прилегла на кровать – двуспальную. Она всегда спала слева и продолжала спать с этой стороны, когда муж ушел, – оставляла его территорию неприкосновенной. По середине кровати как будто проходила невидимая разделительная черта – такую муж проводил у всего, что принадлежало только ему. Пустота не оставляла надежды на его возвращение.

– А и шут с тобой.

Встала.

В углу что-то теплело, согревая глаза.

Подсолнухи.

– Живые…

Подняла, отерла рукавом пыль. Чихнула.

Закрестилась на подсолнухи.

– Тьфу! Шут меня попутал! – опустила щепотку, не дойдя до левого плеча.

Она вынула репродукцию из рамки, сложила ее вчетверо и положила в карман передника, пришпилив его булавкой.

Пошла в кухню. Проходя по коридору, бросила взгляд в зеркало. Столько пыли. Пальцем нарисовала на его поверхности вопросительный знак – что будет? Стерла ладонью вопрос. Из открывшейся полоски на нее посмотрели глаза. Дернулась – не узнала. Глаза ввалились. В них тоже отражалась пустота. Чихнула. Пыль и пустота. На роду написанные.

– А чего не блестим непролитой слезой? – спросила глаза, шуткой прогоняя пустоту.

Подошла ближе. От уголков глаз до виска кожа пошла морщинами. Крема не помогут. Эти изменения уже навсегда. Было время, Люда ловила морщинки – самые мелкие, и справлялась с ними. Эти она упустила. Да на что ей красота? Ей – тридцатипятилетней, бездетной, вдове соломенной?

С порчей жилища можно было смириться. С порчей в самой себе – гораздо сложнее, но попытаться можно.

Дойдя до кухни, Люда впала в состояние, близкое к философскому, и вид вывороченной мойки, отбитой со стен плитки уже не тронул ее. Шкаф уцелел. Это главное – в шкафу еда.

Открыла кран. Трубы зашумели, отрыгивая пустоту.

В шкафу на полках лежали пакеты с вермишелью, рисом, мукой, сахаром и стояла бутылка рафинированного подсолнечного масла. «Раму» бы не забыть… Люда раскрыла холщовый мешок, сгребая в него пакеты.

Хруст.

– Чернуха! – визгнула Люда.

Прижав уши к голове, Чернуха станцевала задом.

– Возвращайся в подвал – кому говорю!

Дверь хлопнула.

– Что ж ты двери не запираешь? – раздался голос Марины.

Она вошла в кухню, неся на спине такой же мешок.

– Собирала продукты в нижних квартирах, – объяснила она. – Если будем экономить, месяца на два хватит.

– Наверх не ходи – там лестница обвалилась.

– Видела.

Люда наклонилась к шкафу.

– Где-то тут у меня была карамель…

– Пойдем, – позвала Марина, – в подвале начнут волноваться.

Люда выпрямилась, взвалила мешок на спину, и вот тут… Вот тут возле ее уха что-то прожужжало и звякнуло об остаточную кафельную плитку на стене.

Люда огляделась по сторонам.

– Стреляют! – крикнула Марина и бросилась на пол.

Люда растянулась рядом, забаррикадировавшись мешком с продуктами. Чернуха легла между ними, перевернулась на спину и засучила лапами.

– Лежи спокойно, – приказала Люда.

– Снайпер стреляет из соседнего дома.

– Какой еще снайпер?

Из разбитого окна была видна соседняя пятиэтажка, двор между нею и домом слепых был общим. Пятиэтажка разрушена с одного бока – снаряд прихватил последний этаж. Сидя за гаражом во дворе, Люда была уверена: в соседнем доме давно ни души.

– Какой снайпер?

– Откуда я знаю.

– Что ж он, читать не умеет? На углах же написано – «Дом слепых».

– На любом доме можно написать все что угодно… – проговорила из-за своего мешка Марина.

– Может, пуля шальная? Залетела случайно…

– Ты слышала перестрелку?

– Нет.

– И я не слышала. Значит, снайпер.

Из окна больше не доносилось ни звука. Женщины лежали на кухонном полу. Чернуха встала, прогулялась в коридор, пошуршала мусором в комнате и вернулась.

– В подвале небось уже лепешки жарят, – сказала Люда и услышала, как усмехнулась Марина. – Долго еще тут валяться?

Марина – директор библиотеки. Люда – ее заместитель. Скажет Марина вставать, Люда встанет.

– Попробую встать…

Марина приподняла голову, села на четвереньки. Тихо…

Вот тут Люда и поняла, что ее парализовало, хотя лежа за мешком на кухонном полу она не чувствовала сильного страха. Она попыталась встать, но тело не слушалось, ноги онемели, по рукам ползли усыпляющие мурашки.

Марина выпрямилась. Тихо…

Дошла до окна. Выглянула – никого.

– Наверное, и правда шальная пуля. Пошли.

– Что-то к полу меня прибило – встать не могу, хоть клади в мешок и выноси…

С пола Марина напоминала Чернуху – такая же костистая, большеглазая и масти той же, что и собака. У нее не хватит сил взвалить Люду на плечо – переломится.

Марина наклонилась к ней. Ну, Чернуха, вылитая Чернуха.

– Хватит валять дурака…

Начальственный голос заставил Люду приподнять оживающий зад. Придерживаясь за спину Чернухи, она встала на дрожащие ноги.

– Коленки так и подгибаются, о-ой…

Сделала шаг.

– Чуть мешок не забыла. Ух, с перепугу какой тяжелый!

Дверная планка охнула.

Женщины рухнули на пол.

– Он в пятиэтажке! – крикнула Марина.

– Тварь такая! – не поскупилась Люда.

Один только раз в жизни она летала на самолете. Самолет попадал в воздушные ямы, и в Люде все бухало вниз и там замирало. Сейчас ей казалось, что она снова в яме, у которой нет дна. Ну почему она не осталась в подвале и не умерла с голоду там? Да что ей больше всех надо?

Чернуха снова приземлилась возле хозяйки и ткнулась задними лапами ей в живот.

Ни Люда, ни Марина не знали, сколько времени они пролежали на полу. Иногда казалось, что прошел уже час, но, как только собирались вставать, – час сжимался до минуты, и они решали еще чуть-чуть подождать.

Время ощущалось по-разному – не размеренное, не постоянное. Наступил момент, когда им показалось, что время вовсе остановилось. Теперь оно держало двух женщин и собаку, застывшими на одном делении циферблата, на колючем острие робко подрагивающей стрелки сломавшихся часов. Они не двигались во времени ни вперед, ни назад. Время стояло, но шевелилось, накладывая пыльной кисточкой на лица женщин новые морщины.

– Дважды он не мог промахнуться. Может быть, он не хочет нас убивать? – спросила Марина.

– Не хочет убивать, а стреляет? Интересная у тебя логика! Светопреставление! Истинное светопреставление! Батюшки, да как же так?! – запричитала Люда.

– Да прекрати ты! – прикрикнула на нее Марина.

Почуяв что-то в голосах женщин, Чернуха сорвалась с места, бросилась к окну.

– Чернуха, ко мне! – позвала Люда.

Забравшись на подоконник, собака залаяла раскатисто, истерично, будто поливая кого-то сверху отборным собачьим матом.

– Ой, убьет он мою Чернуху… Ой, убь-ет…

Чернуха сбрендила – скакала по подоконнику, выла волком, лаяла так надсадно, что казалось – сейчас сдуется и умрет. Когда Чернухе надоело, она лениво спустилась вниз и снова растянулась между ними.

День поменял краски. То ли туча над городом нависла, то ли они действительно лежали тут очень долго. Сделалось пасмурно и подул ветер, принося новые листья и вороша старые. Марина приподнялась.

– Не могу больше лежать…

– Может, ползком?

– Хочешь – ползи. Я – встану.

Марина резво вскочила на ноги, словно кто-то сверху дернул ее за веревочки, и встала посреди кухни.

«Гордая выискалась, – обиженно подумала Люда. – Сама бледнющая, худющая, а по-прежнему хорохорится. Дева старая!»

– На, стреляй! – крикнула Марина, дернув себя за воротник.

Люда вздрогнула – выпусти снайпер третью пулю, сердце зашлось бы так же, как от сухого женского крика.

Снайпер молчал.

«Может, целится? – думала Люда. – Поди в эту костлявую попади…»

Люда оперлась на ладони, выпрямилась, охая. Пусть не думает, что одна такая смелая.

Винтовка заговорила. Люда взвыла и побежала. Чернуха вернулась к окну и выпустила в него еще порцию лая.

На лестнице Люда оглянулась. Они бежали по ней втроем, перелетая через ступеньки – две женщины и собака.

Навалились на дверь. Поддали.

Запах плесени. Запах мышей. Родной запах перекисшей капусты.

Марина опустила на пол мешок.

– «Раму»-то я забыла, – сплюнула Люда.

Слепым ничего не сказали. Неизвестно какие формы мог принять снайпер в воображении людей, познающих мир через звуки и прикосновения. Из каких черт и деталей они слепили бы лицо снайпера и его винтовку. Здравый смысл подсказывал – скоро снайпер уйдет сам. Один вопрос грыз Люду больше всего – почему он не убил Чернуху, когда та лаяла на него из окна?

В подвале не испытывали ежеминутного бесконечного страха. Страх приходил накатами, когда начиналось. Когда кто-то из них выходил за водой, а они беспокойно ждали. Появление снайпера сделало страх постоянным. Люда заболела страхом, он ел ее поедом.

Кто этот человек? Что задумал? Чего от них хочет?

И ни одного ответа. И ни луча света из вентиляционного отверстия, ни луча надежды на возвращение к прежней жизни.

«Да разве ж много мне надо? – твердила про себя Люда, сжимая кулаки. – Да разве ж много?»

Эту фразу она говорила и раньше – лежа у себя в квартире по ночам, глядя в белеющий потолок. Ей нужна была самая малость, но и той не было. Самой малости и той не было… Видано ли дело, чтобы самой малой малости не было?!

– Люда, ты не знаешь, что наступает время молитвы? – прервала лихорадку ее мыслей Фатима.

Она вытряхивала коврик.

– Там холодно, Фатима, – попробовала протестовать Люда, чего раньше не делала. Протестовала она слабо, не надеясь на понимание, просто хотелось, чтобы до Фатимы дошло – нельзя выставлять на холод женщину и собаку.

– Выгони собаку на улицу, – вкрадчиво сказала Фатима. – Пусть уходит.

– Это – моя собака, – Люда говорила с хрипотцой, хрипотца говорила угрозой.

Страх уже принялся за ее голосовые связки, повис на них.

– Лучше б ребенка родила, – обрубила Фатима.

Люда нашарила ботинки, всунула в них раскисшие ноги, зашнуровала. Собрала из-под кровати щенков.

– Чернуха…

Куча тряпья пахла мышами. Люде показалось, что запах стал резче.

– Как же можно вот так – по самому больному? – застонала в сжатый кулак. Никто ее слез не услышит – еще чего. Фатима уколола в самое больное – в самый низ живота. Вот где жила пустота.

«Лучше б с ребенком гуляла» – эти слова, обращенные в спину, преследовали ее и в мирное время, когда она выходила на прогулку с Чернухой. До чего ж больно было…

Вернувшись домой, Люда снимала кофту и лифчик, поворачивалась спиной к трюмо и проверяла – не оставили ли слова ран между лопаток? Спина была чистой. Но отчего же так больно? Отчего?

Собаки – бабушкино наследство. Она заронила зерно в душу – приучала собак жалеть.

– Собака честней человека – никогда не предаст, – говорила она. – Собаке все равно, бедный ты или богатый, больной или здоровый. Она тебя не бросит.

Сбылись ее слова – Люду бросили все, она осталась одна. Только Чернуха не ушла, не предала. И Люда ее не предаст.

Вспомнилось, как возвращались они с кладбища – Люда и собака. Бабушка пережила мать – ту они хоронили вдвоем. А бабушку – уже Люда одна.

Было лето, и солнце безжалостно слепило глаза. Бабушку похоронили на кладбище для русских – на маленьком тихом пятачке в центре чужого города. Города, в который бабушка приехала около полувека назад и привезла с собой свою слепую дочь. От чего убежала бабушка – Люда так никогда и не узнала.

Оркестр играл похоронный марш. Насекомые жужжали в могильной траве. Жужжала и Люда.

Чернуха бегала между оград. А Люда все спрашивала: «На кого ж вы меня тут одну?»

Воздух был хороший – чудесный был воздух в тот день. Цветы растворили в нем свои запахи и пыльцу, а фруктовые деревья сбросили первоцвет, гнали его по легкому ветру, готовились родить фрукты. Люда чувствовала их предродовое состояние, не знакомое ей самой. И даже думалось: лучше бы бабушка умерла прошлой зимой или следующей. Ну зачем люди умирают летом, когда деревья собираются родить?

«Ну зачем ты умерла?» – голосила про себя Люда.

Дома ей снова было пусто. Вечером пришел муж. Пустота продолжилась.

Вон собака и та легко родит, по два раза в год, если не доглядишь. А Люда за десять лет – ни разу. Всю жизнь пустая ходила. Тоже бабушкино словечко – пустая… Лишь женщина, бесплодно пытающаяся стать матерью, может почувствовать всю глубину пустоты – лежа на ее дне или все еще летя в пропасть.

– Сколько сил… – Люда поерзала на куче тряпья.

Столько сил и столько надежд, особенно в первые годы замужества. В те годы Люда сходила с ума, но надеялась – все впереди, свет еще маячил: то приближался – на, хватай рукой, то отдалялся, отступая на шаг, один только шаг… Хорошо, не в этом месяце, так в следующем. Подождем, раз теперь огонек в руки не дается.

Вокруг нее рожали. Боже ты мой, в каких же количествах вокруг нее рожали… Женщины в этом городе только тем и занимались, что рожали. Выйдешь на улицу, и одни беременные животы. Животы, животы, животы… Коляски. Младенцы… Боже ты мой…

Беременные и матери с младенцами собирались на пути Люды со всего города. Шли ей навстречу, желая свести с ума. И она сходила – медленно, но сходила. Пустота становилась объемной, приобретала формы и звуки. Из своей первичной бесформенности лепила младенца и укладывала в руки Люды. А та прижимала к себе младенца и чувствовала пустоту…

Однажды ей приснился сон – низ ее живота раскрылся, и в нем она увидела песочные часы. Но отделений в них было не два, как обычно, а три. Третье, лишнее, находилось посередине. Оно было намного меньше тех, что по краям, походило на полую стеклянную бусину. И пересыпали часы не песок, а яйцеклетки – густо-застывшие капельки крови. Одна яйцеклетка медленно скатывалась из первого отделения во второе и задерживалась там ненадолго. К ней подплывали головастики – короткие, бесцветные, с длинными хвостами, миллионы головастиков, не замеченных Людой в начале сна. Они окружали яйцеклетку, задевали ее хвостами, но яйцеклетка уходила от них, скатывалась вниз, булькала в третье отделение, попадая на кладбище уже негодных, умерших яйцеклеток, которые могли стать младенцами, но не стали. Люда попыталась сосчитать, сколько их осталось в первом отделении, но на этом сон закончился. Она проснулась.

Проснулась, посмотрела на пасмурный день за окном, хотящий своей тучностью продавить стекло, и ее ударила мысль – сразу по обеим щекам. Мысль была такой: рождение ребенка – это стечение малых вероятностей, почти чудо!

Мысль была права и не зря била больно. Жизнь яйцеклетки коротка, головастиков – слишком много. Количество яйцеклеток в часах – ограничено. Рождение – это стечение малых вероятностей…

Люда приняла эту мысль. По-прежнему хотела, плакала, отчаивалась, надеялась, жила, ждала, ходила пустая. Засыпая и просыпаясь, утром и вечером, она спрашивала себя – почему? Почему не может родить она – здоровая, сильная, жалостливая, добрая, мать от природы, от рождения.

Оказавшись в подвале, она перестала считать яйцеклетки. Ей было уже тридцать пять. Она ни о чем не жалела. Жизнь – слишком большая роскошь. Вот только чужие слова били ее так же больно, как мысль, пришедшая однажды поутру после сна о песочных часах.

– Сколько сил… – прошептала Люда, обнимая щенков.

Фатима отмолилась – можно возвращаться. Или самой помолиться-перекреститься, пока никто не видит? Как крестилась днем в подъезде, стоя у лестничной пропасти… Воспоминание о знамении зацепилось концом креста за окно соседнего дома. Снайпер! А может, потому и промахнулся, что видел в оптический прицел, как она крестилась?! Нет, не многажды положенный крест оттолкнул от нее пули… Снайпер сам был крещеным. Теперь в этом городе много крещеных… Только креста на них нет.

Туча повисла над городом – над тем, что от него осталось. Она пришла с востока и, прежде чем пролиться, как будто оглядела с высоты весь город, выбирая место стоянки. Темным брюхом навалилась на дом слепых, и из вентиляционных отверстий потянуло свежей влагой. Ветер мел по земле все, что ему удавалось поднять. Туча заурчала, небо треснуло фиолетовыми изломами. Первые капли плюхнулись на землю, не впитываясь в нее, а разбиваясь вдребезги. Потом дождь зарядил, собираясь на дне воронок, в рытвинах, продавленных гусеницами бронетехники.

– До-о-ождь, – простонал Пахрудин, и его голос был съеден урчанием тучи.

Вода сама пришла, за ней не придется идти на водокачку, и Пахрудин вздыхал, мысленно благословляя дождь и принесшую его тучу.

Незрячие выставили из вентиляционных отверстий металлические миски, набирали их полными и сливали в ведро. Туча не скупилась, наполняла миски так быстро, будто плескала в них воду из ковша.

Пахрудин зачерпнул руками дождя, умыл глаза. Причмокнул губами воду, возвратившуюся с неба на землю – в своем вечном круговороте. Вода была живой, чистой, отфильтрованной тучей. Скупое солнце испаряло земляные лужи, пропускало их через ватные облачные слои, очищая от смерти, серы и бензина.

– Дождь… – повторил Пахрудин, закатывая к потолочным балкам невидящие глаза.

Раньше сильный дождь лишь уродовал не везде прикрытое асфальтом лицо города. Оно раскисало грязью липкой, непроходимой, засасывало трости. Ручьи бороздками текли по нему – полноводные, бурливые. Город терял красоту. Дождь смывал с него приметы для слепых. Сбивал их с пути, а они не могли нащупать стопами привычные маршруты. Запахи, поднятые дождем от земли, концентрировались во влажном воздухе, смешивались, манили не туда. Дождь незрячие предпочитали пережидать дома. Теперь из подвала они благословляли его.

Дождь выбивал по земле дробь. Его барабанный марш пробуждал воспоминания – связанные и не связанные с дождем. Воспоминания влажные, укутанные сожалением о том, чему больше не повториться.

Например, вспоминался вечер, тронутый лучами заходящего солнца. Незрячие, возвращаясь со смены, солнца не видят, чувствуют его макушками, спешат ногами по знакомой дорожке – от цеха до дома. Собираются во дворе у кранта, который уже журчит, открытый Дусей, бьет струей в бетонную ванну, поднимает мыльную пену. Нуник, опираясь на трость, поднимается на пятый этаж, со скамей у подъезда им хорошо слышен гулкий стук его трости по ступеням. Слепые трут натруженные узелки пальцев, разминают их после монотонной работы с шурупами, клавишами выключателей. Они собирают выключатели, рифлеными подушечками пальцев щупают дырочки, проводки, резьбу на шурупах. Проверяют клавиши – включил, выключил; светло, темно. На выключатели спрос, с понедельника по пятницу слепые собирают их сотнями. Они не знают, зачем маленькому городу столько света. Сами они живут без света, но не во тьме.

Нуник появляется из подъезда, припадая на трость. На плече – ремень аккордеона. Они слышат, как дышит мехами инструмент у Нуника за спиной. Нуник садится на скамью, вздыхает сам, вздыхает его аккордеон – глубоко, шумно – широкой диафрагмой мехов. Тогда инструмент был цел и кнопки в нем не западали – выскакивали наружу, едва Нуник снимал с них пальцы. Аккордеон выпускал здоровые, сильные звуки. Какими только интонациями он не говорил со слепыми… И в душе у них как будто расцветали подсолнухи, похожие на солнце. Аккордеон веселился, выплескивал задорные звуки, теребил подсолнухи, обрывал на них лепестки. И лепестки вырывались из слепых душ песнями, кружили желтым счастливым вихрем. Да им в этом городе, в этом дворе было неплохо. Хорошо им здесь было. Они жили коммуной людей, не ведающих света. Не чувствовали себя обделенными – в этом доме все они были одинаково лишенными света.

Дождь отбарабанил свой последний маршок, уронил мелкие капли в полные лужи и затих. Вылив всю влагу, туча иссякла, растворилась, освобождая небосклон для заходящего солнца. Оно прошествовало сверху вниз, желая поближе рассмотреть, что без него в городе наделала туча. Брызнуло закатными лучами, но на то, чтобы высушить город, у него не хватило ни сил, ни времени. Красноватый луч прорезал вентиляционное отверстие, щекотнул лоб Дуси, и та поднесла руку к лицу, словно могла почувствовать его прикосновение. Оторвала седую голову от подушки.

– Не волнуйся, мама. Это солнце садится, ночь наступает, – полным голосом проговорила Роза, и на этот раз не пропустив слабого движения матери.

Луч коснулся и ее чистого лба, спустился к глазам, забираясь глубоко в радужку, делая их похожими на голубые хрусталики. Пошел ниже – по широкому носу к мясистым губам, круглому подбородку. Надо же, она не потеряла румянца – Роза была в том возрасте, когда лишения не сразу отпечатываются на лице. В подвале изменению подверглось только ее дыхание – Роза начала глубже дышать, чтобы и в беспамятстве Дуся слышала – дочь рядом. Сидит на краю кровати, пыхтит самоваром – плотная, пышущая. Посапывает – мама, я здесь… здесь… здесь…

– Дочка, ты мне приснилась.

– Дуся, что ты говоришь? Слепым сны не снятся, – перебила Валя.

– Валя, – задребезжала Дуся в сторону жены Пахрудина, – я всю жизнь мечтала хоть одним глазком взглянуть на свою дочку. Сегодня она мне приснилась…

Дуся всегда повторяла, что мечтает увидеть дочку хоть раз. Пусть самый короткий разок. Она не свет мечтала увидеть, а дочку. Роза привыкла к этим словам, и мысль о том, что ее черты навсегда останутся для матери тайной, не колола ее. Она даже не гадала, какой мать ее представляет.

– Мама, у меня голубые глаза, – говорила она, но Дуся не умела представить цвет. – Цвета неба, – объясняла Роза, но ее мать была слепой от рождения.

Дуся чувствовала небо, когда оно нависало низкой тучей или поднималось высоким куполом. Дуся плохо спала, когда из окна светила луна. От лунного света в груди наматывался клубок беспокойства, прерывающий сон.

Дуся знала, что после дождя над городом повисает радуга. У Дусиной радуги не было ни формы, ни цвета. Но радуга имела вес и плотность, приседала в воздухе, утрамбовывала его и чуть давила на плечи. Плечи радостно зудели – с неба на Дусю опускалось радужное, дугой выгнутое чувство, весомое, плотное, и она ртом хватала воздух вокруг себя, чтобы попробовать его на вкус. С Дусиными губами не могли сравниться ни подушечки пальцев, ни зрячие глаза. Дуся целовала все вокруг – и воздух, и людей, и предметы. «Плохо» или «хорошо» – говорила она. Вот зрячие ошибались часто – в плохом им виделось хорошее, или наоборот. Дусины губы не ошибались никогда.

– Дуся, посмотри ткань, хочу на платье купить. Хорошая?

Дуся оборачивалась на женский голос. Выключала крант, вытирала холодные руки о передник, брала в них отрез, вытягивала перед собой, приближала к нему лицо, обхватывала его кромку губами. На лице ее появлялось выражение, какое бывает, когда прислушиваешься к едва уловимому шепоту неразборчивых слов. Дуся уносилась в то измерение, где была проложена четкая грань между плохим и хорошим. Там не было места для среднего – либо хорошее, либо плохое, и никакой середины.

– Хорошая… – улыбалась Дуся.

За этой женщиной приходила другая, за другой – третья. Глаза им мешали оценить качество ткани. Дуся целовала все, что они приносили с собой.

– Валя, почему думаешь, что слепым сны не снятся? – спросил Уайз. – Я, например, вижу сны – красивые, заманчивые.

– Ты их видишь потому, что ослеп в два года, – назидательно проговорила Валя.

До начала в городе катастрофы они почти никогда не говорили о слепоте. Зрячие ведь тоже редко говорят о каком-то шестом, неведомом им чувстве.

– Тебе кажется, что ты ничего из того времени не помнишь, – продолжила она, – но твоя память держит виденные образы и посылает их в твой сон. Они приходят, и тебе кажется, что ты видишь то, чего никогда не видел. А на самом деле ты видишь то, что уже видел, пока не ослеп, просто забыл.

– Откуда ты это знаешь?

– Из медицинского журнала. В библиотеке брала.

– Пахрудин, тебе снятся сны? – спросил Нуник.

– Нет, – Пахрудин прикрыл рот рукой. – Я засыпаю, просыпаюсь, и мне кажется, что между вечером и утром прошла одна минута. Ночью со мной ничего не происходит, я ничего не чувствую по ночам. Закрыл глаза, открыл – и все, ночь прошла.

– И мне ничего не снится, – покачал головой Нуник, – но иногда я слышу во сне музыку, песни. Не свой аккордеон, а как будто стены звенят и поют разные песни. И как будто еще я знаю, что это стены комнаты, чувствую, как они меня окружают, совсем близко подходят.

– Ха, – хохотнул Пахрудин. – Слышали, у Нуника во сне стены поют!

– Не только стены, иногда поет стол или стул. Я просыпаюсь, хочу сыграть их мелодии на аккордеоне, но уже ничего не помню. Думаю, в другой раз запомню – когда спишь, музыка из сна звучит красиво, заманчиво, как говорит Уайз, и я повторяю ее про себя, напеваю, но утром, хоть тресни, ничего не помню. Давлю на клавиши, а пальцы не туда идут, и про себя музыку уже повторить не могу. Э-э-э… А видеть ничего не вижу, да я и не знаю, что это такое – видеть.

– Сны – не к добру, – отрезала Валя.

– А я вижу сны, – прошептала Галя.

– Почему не к добру? – спросил Нуник.

– Слышала я однажды, – нехотя начала Валентина, – будто бы слепые перед смертью прозревают, только видят они не глазами, а чем-то другим. Чем, не спрашивайте у меня, я не знаю.

– Вах! – Фатима нащупала на груди кожаный амулет, привезенный из Мекки. – Валя, что говоришь? Зачем говоришь? Думай, что говоришь! Глазами только можно смотреть. Зачем пугаешь, а?

– Ты столько молишься, Фатима, что тебя уже ничем не испугать, – повысила голос Валентина, и Пахрудин захихикал. – Они видят астральным зрением, я читала. Знаешь, что такое третий глаз? Он находится над переносицей, у некоторых людей он открывается и очень хорошо работает.

– Вах-х, – выдохнула Фатима и пугливо потерла переносицу, как будто у нее в темноте мог незаметно открыться третий глаз.

– Но сначала слепым как будто начинают сниться сны, – продолжила Валя, – со всякими цветными картинками и видениями, я уж не знаю, еще с чем, сама не видела. Они видят людей и предметы, которых раньше знали только на ощупь. А через сны они и мир вокруг себя видеть начинают. Только длится это недолго. Не к добру эти сны…

Роза заскворчала, будто в самовар пару поддали.

…Ночь наступала. В вентиляционное отверстие вползла темь, коснулась лбов. Пахрудин махнул перед лицом, отгоняя ее, словно муху. Но она не уходила, только сгущалась, и, погрузившись в нее полностью, незрячие перестали чувствовать ее прикосновения.

– Не верю я ни в какой третий глаз, – заговорил из темноты Нуник, – нету его, – он тоже потрогал свою переносицу, – а если не глазами, то чем еще можно видеть? Не пальцами же, не спиной?

– Почему не спиной? – хохотнула Люда. – Вот я – зрячая, а все равно спиной чувствую взгляд, брошенный вслед… А уж слова… прямо хребтом чую…

Ей вспомнилось, как она сворачивала шею у трюмо, разглядывая спину.

– Это, Люда, дорогая моя, не зрение, – усмехнулась Валентина, – это – ощущение. В отличие от вас, оно у нас очень хорошо развито. Уж мы точно не пропустим ни одного взгляда. Мы, слепые, чувствуем его, как физическое прикосновение. Скажи, Пахрудин?

– Чувствуем, как будто пальцем в спину ткнули, – послушно отозвался муж.

– Это смотря какой взгляд, – поддержал Нуник, – иногда пройдет знакомый человек, руки не подаст, слова не скажет, думает, ты не знаешь, что это он идет, а потом еще обернется и так вслед посмотрит, как будто по спине тебя ударит… Э-э-э, с другой стороны, всякие люди попадаются – плохие, хорошие… Только я все равно не пойму, как это можно спать и что-то видеть… Если днем не видишь, ночью будешь видеть, что ли? Сказок ты мне, Валя, на ночь не рассказывай. Не понимаю я этого….

– А и не надо тебе этого понимать, – мрачно заметила Валентина, зевнула, проглатывая большой кусок тьмы. – Не к добру это…

Она еще раз громко зевнула. Подвал затих и, казалось, будет молчать до утра. Но тут картаво заговорил Уайз:

– Сердцем слепые смотрят… Когда Эний попал на другую планету, он прозрел, как и обещал Гермион.

Незрячие подобрались, приготовились слушать – наступило время рассказа.

Когда Эний попал на другую планету, он прозрел, как и обещал Гермион.

Щебет в ушах постепенно смолк, в груди успокоилось. Зажмурившись, Эний пронесся сквозь миллионы вихрей, на огромной скорости – вертикально вверх, и теперь чувствовал под ногами твердь. Сколько времени прошло с тех пор, как он покинул землю? Пять минут? Десять? Или бессчетное количество лет – световых или земных?

Воздух был наполнен влагой только что пролившейся тучи. Тонкие цветочные ароматы щекотали – густые, теплые. Незнакомые запахи обволакивали с ног до головы, пробегали по коже мурашками. Казалось, все вокруг вымочил ливень.

Что-то поднималось от земли, если так можно назвать ту твердь, с которой Эний соприкасался стопами. Что-то входило в него, через колени, живот, поднималось к груди. И когда это что-то достигло сердца, сердце закололо – Энию показалось, будто кто-то неслышно подошел к нему и кольнул в грудь острым копьем. Эний схватился за сердце и закричал от боли. Он услышал, как вместе с ним кричат девять других. Точка в сердце, появившаяся на месте прокола, засипела, забулькала, причмокнула краями полой раны, втянула воздух, напоенный ливнем. Сердце загудело, твердь ответила таким же гудом.

Эний упал на колени, закричал, убитый копьем, но не умерший и не рожденный заново. Вместе с ним закричали другие.

– Оглядитесь вокруг, – донесся голос Гермиона.

Голос изменился – на этой планете он звучал чисто и протяжно, звенел хрустальным ручьем.

Точка в сердце дернулась. Чмокнув, слепила рваные края и вновь их разлепила с душераздирающей болью. Эний широко распахнул глаза, и тогда это случилось – на него нахлынуло, полилось со всех сторон. Его сны окружили его, видения из них навалились тяжелой осязаемостью. Это было новое чувство – пятое, добавленное к тем четырем, что были даны ему при рождении. И Эний увидел свои руки, ноги и испугался этого не нужного ему прозрения, как испугался бы зрячий, когда его глаза начали бы видеть предметы и тела насквозь.

– Теперь это ваш дом, – прожурчал Гермион.

Сердце успокоилось, лишь гудело негромко, как если бы в нем поселилась одинокая пчела.

Эний потрогал глаза.

Вокруг – поляна, окаймленная желтыми цветами на высоких стеблях. Воздух на ней колебался, но то был не ветер – ветер рвется в одном направлении. Воздух шевелился так, будто поляна дышала – втягивала прохладу, а выпускала нагретые струи. Над поляной текло прозрачное небо, состоящее из миллиардов светящихся точек, точки двигались, перемещались с места на место, лепя мозаику серебристых узоров. Желтые лепестки, сорвавшись с круглых головок, плавно уходили вниз – поляна делала вдох – и поднимались на горячих струях вверх – выдох. Лепестки кружили, гулькали человеческими голосами, складывались в песнь.

– Это не сон.

Эний наконец увидел Гермиона – почти великана в черном пиджаке и черной широкополой шляпе.

Гермион смотрел на детей широко распахнутыми голубыми глазами. Из-под полей шляпы выбивались завитки волос. Выдающийся нос блестел, верхняя губа была прихлопнута нижней – пухлой, словно ужаленной пчелой. Оттого лицо его казалось обиженным, надутым, но твердый подбородок делал свое дело – не каждый осмелится обидеть такого человека, как Гермион.

Эний увидел и девять других. Они были похожи. Да что там говорить! Они были неотличимы друг от друга. Да и сам Эний смотрелся в них, словно в зеркало.

Они пошли за Гермионом по тучной земле, жирной насекомыми. Стопы утопали в пышном шалфее с серебристым подбоем, пастушьей сумке, резеде. Двигались лугами, мимо рыжих коров и курчавых овец. Пахло травой и навозом. Над головой бесшумно пролетали крупные птицы – соколы, ястребы или орлы. Шли тропинками, наступая в следы Гермиона, ведущего их вперед прыгающей походкой. Его широкополая шляпа отбрасывала тень вокруг него.

– Я не вижу домов, – окликнул его Эний и запнулся: «не вижу» сказал он вместо того, чтобы произнести, как обычно, – «не слышу», «не чувствую». Как быстро принял он это пятое, непрошеное чувство, еще не успев понять – благо оно для него или зло.

– Скоро мы войдем в город, – ответил Гермион, и его слова разнеслись по всей цепочке.

Они больше не переговаривались между собой. Эний про себя удивлялся: почему девять других все время молчат? Может, немые, подумал он, но вспомнил, как они голосили, улетая с земли. Когда это было? Только что или сто миллионов лет назад? Он прислушивался к своему сердцу, которое так и не перестало жужжать. Когда-нибудь оно замолчит?

По небу вдруг покатился раскаленный шар, разгоняя точки, расплескивая на них, словно краску, свою густую красноту.

– Солнце садится! – крикнул Гермион. – Поспешим!

И они поспешили по густой траве, но не успели пройти несколько метров, как солнце укатилось туда, откуда его было не видно. Наступила плотная тьма, сотканная из мелких кусочков бархата, которые можно было пощупать. Эний решил, он снова ослеп – только что данное чувство было отнято у него, раскаленный шар прижег глаза слепотой. Или все виденное было сном, и он никуда не улетал – продолжает спать в интернате для незрячих детей? А солнце над землей окончательно погасло, и тьма проглотила бетонную коробку интерната и проходящую мимо него трассу?

Пчела замолчала. Эний трогал тьму. Он собрал ее в комок и слепил из нее черную шляпу. Надел шляпу на голову. Гермион обернулся и рассмеялся.

Еле слышная, проснулась пчела. Солнце укатило на запад, но теперь столб розового света поднимался на востоке и разбрасывал на далекие расстояния бледные пятна. Шар овальный, чуть заостренный в нижнем конце выпрыгнул из-за земли и повис на середине неба, легкий, как воздушный шарик. К Энию вернулось зрение, пчела в нем запела новую песню, и в розоватом свете он увидел долину, а в ней – низкие строения, окруженные невысокими деревьями. До захода первого солнца воздух был соткан из прозрачных серебристых точек, теперь, после восхода второго, он стал розоватым с перламутровым отливом.

– Я вам говорил, что над нашей планетой встают два солнца, – пояснил Гермион. – Сутки здесь состоят из тридцати шести часов. Двенадцать часов светит красное солнце, еще двенадцать – розовое, а потом наступает ночь, без луны.

Они приближались к городу и уже могли разглядеть его во всех подробностях. Одноэтажные деревянные дома, над их черепичными крышами – седые завитушки дыма. Солнце подсвечивало розовым окна домов. В этом городе не было высоких строений, собранных из стекла и металла. Его не пронизывали электрические столбы, а небо не прорезали натянутые на них провода. Город раскинулся широко, но в нем не было ничего фантастического, одно строение походило на другое, и все их можно было принять за сельские дома, не будь город таким большим.

Издалека Эний разглядел небольших человечков, идущих по не асфальтированным дорогам. Мужчины носили такие же широкополые шляпы, как Гермион.

– Как называется эта планета? – спросил Эний и услышал, как хором с ним говорят девять других.

– Земля… – помолчав, откликнулся Гермион.

Стоя на пригорке, он смотрел из-под полей шляпы на долину – ласково проводил по ней взглядом, гладил ее дома, деревья, цветы и людей, приветствуя после разлуки. Отблески второго солнца розовели на его носу, успокаивали мрачность его одежды. Гермион протянул к долине руки. Казалось, какие-то вихрящиеся теплые потоки исходят от кончиков его пальцев, струятся до самой долины, и долина улыбается ему в ответ. От этой ее улыбки точка в сердце Эния снова запела, и, прикрывая глаза, Эний поднялся в воздух, сел на струи из пальцев Гермиона и покатился в зеленую мякоть улыбки, как по гладким перилам лестницы интерната, и было ему хорошо, легко и даже весело. Эний открыл глаза – он никуда не катился, а по-прежнему стоял рядом с Гермионом на пригорке. Эний намотал на пальцы волосы у висков, они заструились у щек такими же локонами, как у Гермиона.

– Поспешим, – сказал Гермион. – Нас ждет Великий Раб.

Уайз замолчал. Все ждали продолжения, но по его учащенному дыханию поняли – на сегодня рассказ закончен.

– Уайз, честное слово, с каждым разом твои рассказы становятся все короче, – заворчал Нуник.

– Правильно, – встрепенулся Пахрудин. – Говори сейчас, какой такой Великий Раб ждал Эния. У них там что, на другой планете, до сих пор рабовладельческий строй?

Уайз улыбался – мягко, как только что в его рассказе улыбалась долина. Жмурясь, он смотрел в темноту, всплескивал пухлыми руками, опускал их на одеяло, и растопыренные его пальцы порхали, словно объевшиеся, отяжелевшие от хлебных крошек птицы.

– Мне тяжело представлять места, в которых сам я никогда не был. – Уайз вытянул губы трубочкой, тем самым округляя слова и как будто прося прощения. – Я пока и сам не знаю, что это за Великий Раб. Когда узнаю, расскажу… – Он пожмурился в темноту.

– Выходит, у них на планете все, как у нас? – спросила Валентина.

– Слыхали?! Как у нас?! – в темноте Пахрудин изобразил руками изогнутую фигуру, и будь у него в руках кисточка, мог бы нарисовать на черном фоне темноты сложную художественную абстракцию. – У них там в тысячу, в миллион, в сто миллионов раз лучше, чем у нас! У них два солнца, а у нас – ни одного! – Пахрудин стянул с головы тюбетейку и положил ее под подушку. Голосом он говорил злым и раздраженным, и все, включая Валентину, знали, что в такие моменты с ним лучше не связываться.

Раздражался Пахрудин без видимых причин, как, впрочем, и смеялся в самые неподходящие моменты. Когда на него нападал приступ злобы, что случалось нечасто, он сидел, нахохлившись, издавая вибрирующие звуки. Его раздражение быстро доходило до точки кипения, и в горле Пахрудина начинало клокотать – словно в нем закипала вода. Он вдруг и по-петушиному вскрикивал – сухо, неприятно, а потом начинал смеяться. Приступы смеха длились недолго – всего минуту или две.

И сейчас чувствовалось, что Пахрудин закипает, будто сидит не на кровати, а на горячей конфорке.

– Если ты, Пахрудин, не видишь солнца, это не значит, что его нет, – заметила Марина.

Ей было лень разлеплять уже склеенные сном губы, но не хотелось, чтобы Пахрудин, взорвавшись, кого-то обжег.

Пахрудин глубоко затянулся темнотой и сухо по-петушиному вскрикнул:

– Можно подумать, ты много этого солнца видишь!

Посидел, подумал, поскрипел сеткой кровати. Фыркнул. Вынул тюбетейку из-под подушки, фыркнул в нее еще раз и негромко рассмеялся, похоронив свое раздражение на дне круглой шапочки.

Валентина приподнялась. Кровать ойкнула. Раздался шлепок.

– Спи! – приказала она.

Пахрудин послушно улегся, скрестив на груди руки.

– Руки так не держи! – снова прикрикнула Валентина, будто могла видеть, какую позу принял ее муж. – Сколько раз говорила, не лежи, как покойник! Не к добру!

Пахрудин резко вытянул руки по швам, и тогда подвал наконец замолчал, уходя в сон до утра.

Люда проснулась разбитая, во сне у нее мерзли ноги. Ночью Чернуха скулила, мешала спать, и когда Фатима недовольно заухала, Люда поднялась и вывела собаку в другой отсек.

Ноги за ночь распухли, не втискивались в жесткие ботинки. Люда сняла уже достаточно грязные шерстяные носки и надела ботинки на босу ногу. Жесткая кожа вгрызлась в голые пятки, сдавила пальцы, больше всего досталось маленькому, беззащитному мизинцу.

Прибежала Чернуха, ткнулась носом в колени, засопела, задергала хвостом. Люда почесала ей за ушами. Чернуха повалилась на спину и засучила лапами, напоминая цирковую собаку, обученную крутить педали велосипеда.

– Иди под кровать! – приказала Люда. – В другой раз будешь знать, как выть по ночам.

Она вынула из-под подушки сложенную вчетверо репродукцию «Подсолнухов», раскрыла ее. Потерла тяжелые после сна веки, выбирая из ресниц ночные заскорузлости. Вентиляционное отверстие слабо отбрасывало на земляной пол квадрат короткого ленивого света, не имеющего амбиций пойти далеко, дотянуться до углов и четко осветить черты собравшихся.

Чайник сипел на дымящей печке. Незрячие уже проснулись, и в сером свете все они казались прозрачными, едва заметными – поседевшими от пыли. Не людьми, а тенями жильцов дома, которые по-прежнему живут в своих квартирах на разных этажах.

Люда гладила репродукцию, и подсолнухи нагревали бугорки ее ладони. Единственное яркое пятно… Сначала Люда хотела повесить ее на стену, но передумала – незрячие не увидят, а сырая стена убьет цветы, как избыток влаги убивает горшочные.

Лохматые головки, змеистые стебли, резкие изломы лепестков… Подсолнухи напоминали лохматых рыжих мальчишек – сыновей, которые могли бы родиться из ее яйцеклеток. Рыжих, непослушных, растрепавшихся во время игры во дворе – там, где дорожка ведет в цех, где под кронами абрикосовых деревьев гуляет ветер и где, горланя, бегают дворовые пацаны. Из раскрытого окна до Люды доносились их голоса.

Подсолнухи тянулись к ней и тоже смотрели на нее карими зрачками головок – выпуклыми, удивленными. Цветы, написанные неприкаянным голландцем, не были зачаты в семечке, не выросли из тонкого стебля, а сразу вот такими взрослыми вылезли из влажного темного материнства земли. Пробились на поверхность, взъерошив лепестки, удивившись яркому солнцу. Изломанные, поникшие, неприкаянные, как ее не рожденные мальчишки.

Охая по привычке, Люда пошла к печке. За ночь ботинки отяжелели – этим утром они весили на килограмма два больше. Задники скребли пятки.

Зачерпнула кружкой дождевой воды из ведра и только собиралась умыться…

– Ва-а-ай!

Фатима внеслась в отсек, споткнулась о мешок муки у стены и рухнула на первую попавшуюся кровать. Серой тенью с нее упорхнула Галя.

– Ва-а-ай!

Незрячие столпились вокруг нее:

– Фатима! Что с тобой случилось?!

– О Аллах! Если бы вы только знали, что со мной случилось! За что со мной это случилось! Почему это со мной случилось! Ва-а-ай! О Аллах, куда ты смотрел, когда это со мной случилось?!

Фатима заломила руки. Снизу ей начала подвывать Чернуха. Фатима схватилась за сердце, резко села, всплеснула руками, ударила себя по коленям, и била, била, стеная и умоляя Аллаха увидеть ее со своей высоты, хоть одним глазком взглянуть на нее, даже если сейчас у него совсем нет времени. Аллах никак не проявил своего присутствия, и Фатима замолчала.

– Вышла я в туалет за гараж, – начала она и снова схватилась за грудь. – Сердце так и ходит – тук-тук, тук-тук.

Она стала лупить себя по коленкам, подпрыгивая, и можно было подумать, что в туалет ей сходить не удалось.

– Только села, – продолжила она на спертом дыхании, – о Аллах, только села! И ка-а-ак… Уй, не могу, – Фатима снова опрокинулась на кровать.

Марина сунула ей кружку воды. Фатима клацнула зубами о жестяной край.

– Фатима, тихо, тихо, кружку сломаешь, – сказала Валентина, и Пахрудин не смог удержать хохоток.

Хохоток вышел коротким, испуганным, больше похожим на отрыжку, и если бы Пахрудин успел словить его в тюбетейку, к его коллекции, уже скопившейся на тряпичном дне, прибавился бы новый образец.

– Молчи ты! – крикнула на него Валентина. – Не видишь, Фатиме плохо?!..Фатима, что там было за гаражом?

– Только я села, и ка-а-ак началось! Пули под ногами запрыгали – прыг-скок, прыг-скок. У-у-у-й, я вскочила! Хотела штаны натянуть, ка-а-ак они опять запрыгали. Я побежала к подъезду, штаны на коленки упали, юбка болтается, бежать неудобно, вай, только я остановилась их подтянуть, и ка-а-ак снова! О Аллах, что это было?! Кто это был?!

Фатима подавилась криком.

Марина с Людой переглянулись – они знали, кто это был.

Почему он снова промахнулся? Зачем стреляет в жильцов, смешанных по национальному признаку?

…Это теперь так говорят – по национальному признаку. А раньше Люда жила в этом доме и не делила жильцов ни по каким признакам, кроме одного. Она сама – зрячая, Валентина – слепая, Фатима – наполовину. Вот и вся разница.

Мельком взглянула на Марину, та покачала головой. Нет так нет. Марина считает, слепым лучше не знать о снайпере, так тому и быть. Марина – директор. Люда – заместитель. Так и быть тому…

Если снайпер засел на верхнем этаже пятиэтажки, то ему открывается прекрасный обзор на их двор и квартиры дома, окнами выходящие на нее. Сидя на корточках за гаражом, Люда часто разглядывала соседний дом, но не думала, что там может кто-то находиться. В ясный день ей даже были видны обои на стенах пятого этажа. С другого торца пятиэтажка была цела.

– Чем хотите поклянусь, это был снайпер! – произнесла Фатима, в упор глядя на Марину. Кажется, она заметила, как они с Людой переглядывались.

– Ой, насмешила! Снайпер! Откуда ему здесь взяться? Зачем ты ему нужна? Ты у нас кто – президент, боевик-террорист или, может, агент ЦРУ? Станет снайпер на тебя патроны тратить! Вот придумала! Слыхали ли – снайпер! Что ему тут делать? Тут никого, кроме нас. В кого ему стрелять? Ай да Фатима, ай да фантазерка!

Такой тон Люда давно усвоила в разговоре со слепыми – шутки-прибаутки, здоровый юмор без иронии и никакой жалости. Нельзя их жалеть – обидятся. Наоборот, она их распекала на все лады, и шут был с каждым из них.

– Ничего я не придумываю! Я могу отличить автомат от снайперской винтовки. Уже ученая. Я только села – две пули было. Побежала – еще две. Итого – четыре. Они как бы со звоном прилетали. Автомат так не стреляет, у автомата такая глухая очередь – тра-та-та-та, на цепочку похожая, – в слове «цепочка» Фатима ударила первый слог. – А винтовка по одной пуле стреляет – звяк, прыг-скок.

– Наверное, где-то поблизости идут бои… – мрачно заметил Нуник. – Шальные пули к тебе прилетели, Фатима – звяк, прыг-скок…

– Ничего не шальные! Он специально стрелял, а то я не знаю!

– А если специально, то почему не попал? – начала раздражаться Люда. Фатима не желала верить в их ложь.

Чем больше Люда врала, тем больше раздражалась, сама себе не верила, старалась подавить раздражение, загоняла его вглубь, где оно перерождалось в страх.

– Таких вопросов ты мне, Люда, лучше не задавай! Откуда я знаю, почему не попал? Хочешь, вон выйди, сама у него спроси… Вай… Аллах, за что ты мне это послал? – Фатима начала тереть ладонями колени, прикрытые шерстяной юбкой.

– Смотри, Фатима, сейчас искра вылетит! – пошутила Люда.

– Ноги от страха свело… Куда ты смотрел, о Аллах? Почему ты меня не видел?

Пахрудин дернулся. Побагровел. Прыснул и ускакал в другой конец подвала. Фатима уставилась на него. Пахрудин быстро вернулся и толкнул Нуника в плечо.

– Э-э-э? Что надо, Пахрудин?

Фатима замолчала.

Пахрудин открыл рот, хотел что-то сказать. Из горла выходили булькающие звуки. Пахрудин поперхнулся.

– Пах-ру-дин! Ты что, как козел, прыгаешь! Что с тобой? Не стыдно, а?! – спросила Валентина.

– Подожди! – он махнул рукой на жену.

Прежде чем из него повалил смех, Пахрудин успел крикнуть:

– Я знаю, почему Аллах на тебя не смотрел, Фатима!

– Почему?

Она смотрела на Пахрудина, ожидая ответа, мутноватыми глазами нечетко видела его дергающееся в судорогах лицо. Вид у нее был торжественный. Столько раз, сидя вот тут в подвале, она во всеуслышание взывала к Аллаху, спрашивая у него, почему он посадил ее в это подземелье, забыл о ней и не хочет вспоминать. Теперь любая интерпретация вышнего ответа казалась ей важной и частично ниспосланной оттуда, куда она обращалась пять раз в сутки.

– Потому что ты была без штанов, – очень спокойно сказал Пахрудин.

Лицо Фатимы налилось – краснота поднималась от шеи.

Хохоча, Пахрудин снова ускакал в другой конец и клокотал, закрывая рот сорванной с головы тюбетейкой.

Негромко рассмеялся Нуник. Валя. Роза. Зашуршала Галя, услышав, что все смеются.

– А я знаю, почему снайпер не попал в Фатиму, – прочистил горло Нуник.

– Почему? – вскинулся Пахрудин.

– Он косой! – крикнул Нуник. – Или слепой!

– Вай, как не стыдно! Меня чуть не убили, а им смешно!

Ни в одном подземелье никогда так не смеялись – хохотали в тот день так, что стены тряслись. Смех поднимался из подвала к окнам, и дом, напрягаясь, хватался за живот, корчился, приседал. Распахивал окна – «Ух, не могу!». В подвал попала смешинка, а дом все трясся, но смех не прекращался.

Странный дом. Стоит посреди хаоса, окружен домами-калеками, сам чуть-чуть покалечен. И ему смешно… Само собой, дома не смеются. Дом слепых стоял не шелохнувшись. Но тем, кто сейчас сидел в его подвале, именно так и казалось – дом трясется и смеется вместе с ними. Так, во всяком случае, ощущали свой смех слепые.

Один Уайз не принимал участия в общем веселье. Он, словно толстый пингвин, не шевелясь, лежал на кровати, смотрел в потолок, на котором, разумеется, ничего не видел, и беззвучно шевелил губами. Если бы хоть кто-то обратил на него сейчас внимание, то смог бы прочесть по его губам, что он говорил. А говорил Уайз и без конца повторял только одно: «Чувствую».

Утром Марина решительно перестелила кровать, сменив на ней простыню. Решительно вымыла чашки. Решительно подмела в проходе между кроватями. И наконец, решительно просунула руки в прорези толстой жилетки.

Она направилась к выходу, зажав подмышкой скомканную простыню.

– Жить надоело? – нагнала ее Люда.

Даже похудев, она была в два раза шире Марины. Напирала животом, стянутым ситцевым передником.

Марина отодвинула ногой кирпич от двери.

– Сидеть и ждать?

– Ждать мы не можем, – как обычно, начала высмеивать Люда. – Ждать – это не по-нашему. Мы – решительные. Остановим, кого хошь… Только пулю не остановишь.

Люда прислонилась к стене и скрестила на груди руки – решительно.

Снайпер существует. Он – есть. Не воспаленное от сырости воображение породило его, не страх. Подниматься наверх – глупо. Только этого снайпер и ждет – реагирует на каждое движение. После вчерашнего происшествия с Фатимой стало ясно: он не исчез, не ушел и, видимо, уходить не собирается.

Люда могла представить его – в темной маске, притаился на верхнем этаже разбитого дома, прижался глазом к оптическому прицелу… Мелькнула мысль о сверхъестественном – не покойник ли он? Не тень ли убитого снайпера, мстящего всем без разбору? Еще в начале катастрофы город стал могилой для тысяч пришлых. Их тела так и валялись неубранными на улицах города. Стояла зима – без снега, но с частыми дождями (слава Богу!), изморосями и туманами поутру. Во влажной сетке туманов Люде мерещились неприкаянные, непогребенные тени, давшие себе слово отомстить – все равно кому. В ее перепуганном воображении вставал полупрозрачный сверхъестественный человек с черной маской вместо лица. Но вот незадача – свою месть он выпускал из вполне реального дула, и смерть, летящая из него, тоже была реальной и близкой. Покидать подвал теперь – безумие.

Люда не восхищалась храбростью Марины – храбрость, парализовавшая инстинкт самосохранения, безумна. Сама Люда наверх не пошла бы – каким калачом ее ни помани. В библиотеке авторитет Марины был непререкаем. Но не в подвале. В подвале ее показная бравада восхищала только слепых. А у Люды были глаза – она все видела.

Видела, как бывшая начальница бледнела, едва начинался обстрел, как сжимала худые руки, сколько сил тратила на то, чтобы не сорваться. Люда видела, что все они – из одного теста. Правда, на Марину этого теста ушло вдвое меньше. Она также трясется за свою шкуру. Как и слепые, не хочет раньше времени покидать этот мир – прекрасный, познанный не только через прикосновения. Зрячим было тяжелей уходить.

Марине было к кому и куда – это-то Люду и раздражало. Марина осталась. Люда бы на ее месте сбежала, оставив слепых дожидаться автобуса. Героизм Люды-поводыря был вынужденным – этого-то она и не могла простить Марине. Люда осталась лишь потому, что ее никто и нигде не ждал. Ей больше всех было не надо…

– Тебе, выходит, больше всех надо? – зло прошептала она.

– Всю ночь я думала-гадала – что делать. Надеялась, он здесь не задержится и уйдет. Но после того, как он стрелял в Фатиму, я поняла – нужно что-то предпринять, и сделать это немедленно.

– Например что?

– Я пыталась понять – что ему от нас надо?

– Ну и как? Поняла?

– Нет, но я надеюсь его убедить оставить нас в покое.

– Как?

– Я кое-что придумала.

– Безумству храбрых поем мы песню…

Если бы Люда была здесь главной, все бы пустила на самотек. Первым делом, рассказала бы слепым об опасности и попросила не выходить без серьезной надобности. Вторым – сократила бы порции еды так, чтобы хватило на дольше. Но она не стала бы предпринимать радикальных действий. Бравада Марины понукала к героизму и ее, а Люда по природе героем не была. Но вот поступки Марины заставляли ее вступать в диалог с совестью, а та, разбуженная, начинала толкать на глупости.

– Просто подумай о том, что в один прекрасный день или ночь он может войти в подвал и всех нас перестрелять. И вот этот кирпич не будет ему помехой, – Марина пнула кирпич.

– А ты подумай о том, что он может быть обычным сумасшедшим, шизофреником, ни на чьей стороне. Добыл винтовку и стреляет по кому ни попадя. Война – все можно… Ты попытаешься с ним договориться? Но с сумасшедшими не договариваются. Ты всех меряешь своей меркой. Думаешь, все на тебя похожи. Раз ты смелая, то и я должна. Ты разумная, и он должен внять голосу твоего разума. А тебе никто ничего не должен! Получишь пулю в лоб и будешь валяться там наверху до второго пришествия…

Марина скомкала простыню.

– Сумасшедший… Тем хуже для нас.

Она открыла дверь и вышла. Люда придержала дверь ногой и смотрела Марине вслед. Пока ей была хорошо видна ее узкая спина и острые лопатки, выпирающие из-под жилетки.

Шум шагов стих. Люда захлопнула дверь, перерезав полоску света, идущую из подъезда.

– Пойду посижу, – вздохнула она.

Мебель оказалась цела. Марина нерешительно присела на край диван, словно была гостьей в собственном доме. Кроме нее здесь никого не было, и вся ее решительность испарилась, едва она переступила порог.

Окно задернуто плотной шторой – зеленой, бархатной, такие только начинали входить в моду. Марина не помнила, кто ее задернул. Она сама – кроме нее некому.

Ей хотелось остаться здесь навсегда, никогда больше не спускаться в подвал и просидеть вот в этой самой позе – до второго пришествия, как сказала Люда. Но время шло – пора было подумать о подопечных. Жаль, время не могло замумифицировать ее.

Погладила полосатую обивку дивана. Он раскладывался, но радостных воспоминаний не навевал. В понимании Марины от всех вещей исходили нити, связывающие их с воспоминаниями. Эти воспоминания определяли энергетику вещей. Например, одна нить вела к воспоминанию о том дне, когда Марина купила этот дефицитный диван, изготовленный в ГДР. Светлый день, удачная покупка… Другая – к воспоминанию о старом Али. Частенько сидел он на этом диване с дымящейся чашкой чая и изрекал одну старческую мудрость за другой. Третья – к воспоминанию о том, как Марина раскладывала этот диван, застилала его хрустящей простыней и спала – чистая в чистоте. Вот и все. Больше ничего не вспоминалось. Правда, нитей было больше – они вели к воспоминаниям о ее мечтах, связанных с диваном. Но мечты, тоже внеся лепту в энергетику дивана, не сбылись, и говорить о них сейчас нечего.

Снайпер ее не видит – на окне штора. Марина еще посидит, потом встанет, подойдет к окну и отдернет штору. А он среагирует на ее шевеление.

Она встала, но пошла не к окну, а к полированному шкафу. Открыла дверцу. Ухватила из стопки белья одну простыню – самую нижнюю, чисто-белую. Взмахнула – простыня распустилась, накрыла Марину. Она прижала ее подбородком и приподняла пальцами один край – безупречно белая, свадебно чистая.

– Боже мой, – вздохнула она.

Марина заметила, как из-под стопки вылетела желтая картонка, но не сразу наклонилась за ней.

Задержала взгляд на чужом бумажном лице и ничего не почувствовала. Диван был не связан нитью воспоминаний с фотокарточкой. Ничего никогда не было. Жизнь прожита в мечтах. В придуманных историях часто живут реальные персонажи. Марина управляла персонажем в мечтах – его поступками и словами. В реальной жизни он никак не реагировал на ее шевеления. Но история продолжалась до тех пор, пока чувства не вышли… А может быть, и сейчас продолжается… Где герой, куда его занес ветер перемен, налетевший на город, Марина не знала. Но мечта легко могла перенести его сюда – на полосатый диван.

Слезы наворачивались на глаза, едва встречалась взглядом с бумажным лицом. Но это было раньше. Время-то вышло. Время низвергло в подвал, а подвал приучил экономить влагу. Подняв фотографию с пола, Марина ждала слез…

– Боже мой, – вздохнула она.

Вернулась на диван. Закрыла лицо руками. Где грусть? Где слезы? Где клюющее знание – у мечты нет конца и нет края. Не сбудется она – никогда.

Шорох на лестнице. Показалось… Нет, точно шорох…

– Чернуха?

Так могли шуршать только тапочки старого Али. Но оттуда, куда он ушел, не возвращаются. Впрочем, туда, где была Марина, не возвращаются тоже.

С тех самых пор, как Марина поселилась в доме слепых, а случилось это давно, Али носил одни и те же тапки. Казалось, им никогда не сноситься. От времени и от частой ходьбы их кожаная подошва стала гладкой. В тапках можно было кататься по выкрашенному полу.

Или лестница шуршит? Отдает в тишине звуки шагов прежних жильцов. Дом затих, не слышны голоса. Пришло время, и лестница выпустила звуки, которые бережно сохранила в прежние времена. Может ведь быть такое?

В замочной скважине звякнул ключ. Шаги по гладкому линолеуму.

Марина прикрыла глаза.

– Входи, – привставала с дивана.

Али вошел сгорбленный, неся припухлость на спине, – горб появился в старости. Двадцать лет Марина провела со слепыми. Двадцать лет назад она была молодой. Али – уже старым. Долгие годы Марина зрячими глазами следила за тем, как слепые жильцы дома сгибались – время опускало на них свою руку и придавливало к земле. Но горб вырос у одного Али, значит, на его спине время дольше держало руку и давило сильней.

Али прошаркал к дивану. Сев, он принял ту же нерешительную позу, что и Марина, – неловко соединил колени, неловко оперся о подлокотник. Как и она, он был здесь гостем. Давно не виделись.

– Здравствуй, Марина…

Ничто в нем не изменилось – потертый жилет, бархатный, как ее занавески, только не зеленый, а фиолетовый. Полосатые брюки-мешки. Вид еще сносный. Глаза? Не выцвели, нет, наоборот, стали ярче.

– Я тебя не ждала.

– У тебя нет времени ждать, – его локоть съехал с подлокотника.

Али забрался глубже в диван.

– Зачем явился? Рассказать о конце?

– У конца нет конца. Края у него тоже нет. Но пришел не за тем, – Али повернулся вполоборота. – Но раз уж ты сама заговорила о конце, позволь, расскажу, что видел… Там, где кончается одно, начинается другое. Конец и начало – одна точка. Из конца вытекает начало, из начала – конец. Между ними нет ничего. Пустоты нет. Пустота живет только в человеке.

Марина слушала его знакомый голос, и ей казалось, что и у слов, произнесенных старым Али, нет ни начала, ни конца. Соединившись, они составили круг, и Марина не знала, в какой его точке начинается смысл.

– У всего есть конец, Али. Все когда-нибудь кончается, – заговорила она, не открывая глаз. – Вспомни наш последний разговор в библиотеке. Ты говорил, у тебя нет времени ждать, нет времени надеяться, нет времени мечтать. Не наступил ли конец, когда твое время вышло?

– Мой конец наступил для тебя, – глаза Али блеснули. – Всю жизнь я был слеп. Для меня существовало лишь то, что я мог потрогать вот этими пальцами, – он поднес к лицу свои твердые коричневые пальцы, Марина протянула руку, коснулась их – каменные. Но зачем он поднес их к лицу? Он ведь слеп… Или уже нет? – Ты трогаешь меня, а я – твердый. Значит, я есть, не кончился, не вышел, – продолжил Али. – Так-то…. Ну, говорили мы в библиотеке. Помню я наш разговор. Только ни он, ни библиотека к истине отношения не имели – это я только потом понял… Брал книги в твоей библиотеке, читал. Вспомни – читал помногу, прощупывал по сто листов в день, а-то и больше. И вот что я теперь тебе скажу – книги были, а все, что в них, – нет. О чем они рассказывали мне? О любви, о желаниях, о страданиях. Но ни того, ни другого я пощупать не мог. Где они – любовь и страдания? Чем они пахнут? Какой формы? И не говори мне о духовном, о нематериальном. Слушать не желаю. Теперь я – другой. Теперь сам могу сказать… Вот послушай, только не обижайся. Ты любила? Любила. Не отрицай. Страдала? Страдала, да, я знаю. Любил ли он, тот, с фотографии? Нет. Страдал? Нет. Так вот и не было ничего. Любви не было. Не спорь. Дай договорить… А если б было, то взяла б ты свою любовь, отнесла бы к нему, разделила поровну и сунула бы половину ему в руки. Только нечего тебе было делить. Нельзя взять то, чего нет, и вложить кому-то в руки. Не почувствует он ничего. Так-то… Запомни – делюсь: все только в тебе, вовне ничего. Так и конец – он в тебе. А где он вовне? Вовне его нет…

– Любви не было, говоришь? – смех вышел трескучим, Пахрудин дал бы многое за такой образец. – А что же давило, кололо, кричало? Не слышал? А ведь за стенкой жил, слух у тебя – острый…

– Ты слаба, вот и кричала. Покричать тебе захотелось, любовь себе придумала. И жила так же – только мечтала, сидя вот на этом диване. Мечту не пощупаешь, не помнешь в пальцах. Не было в твоей жизни ничего, кроме дивана. Ни цветов, ни детей… Все держала в себе. Тебя окружали слепые. Один из них – я. Старый Али жил рядом, за стенкой, но он не сидел на диване, он щупал жизнь всеми двадцатью пальцами. Говорили, и ты тоже, я знаю: «Опять старый Али вокруг дома шуршит»… А я трогал дорогу, ногами прикасался к каждому камню, к ямке каждой прикасался. Моя жизнь была полна тем, что существовало вокруг меня. Я жил настоящим, а ты – жизнь откладывала. Пусть в моей жизни была только лестница и дорога вокруг дома, но я предпочел их тому, чего нет… А что ты? Окружила себя людьми, которые тебя не видели.

– Ну… на худой конец могли меня пощупать…

– Могли. Но не хотели…, – старый Али похлопал ее по тонкой руке. – Тот, о ком ты мечтала, не хотел. Тебя для него не было… Я всю жизнь был незряч, но я видел тебя. Понимаешь? Я слеп, но прикоснуться могу. Я хочу прикасаться к миру, окружающему меня. Я не боюсь прикосновений. Зачем ты придумала себе страдания?

– И страдала, когда хоронила тебя… Скажешь, и этого не было? И это – напрасно? А как жить, если не страдать?

– Для меня этого не было. Страдала – ты. Я выпал из твоего зрения. Больше не ходил вокруг дома. А разве ты, всю жизнь просидев на диване, хотела, чтобы что-то вокруг менялось? Не по мне ты плакала в тот день, а по тем дням, которые еще настанут, но в них уже не будет меня, разговоров со мной, шуршания моих тапок вокруг дома. Ведь тогда с тобой случится самое страшное – ты поймешь, что время бежит, выходит, исходит, и старость приближается. Не конец, всего лишь старость. Ты боялась изменений. Не меня ты хоронила, а свои мечты, которые были разбиты бегством времени… Не обижайся на мою правду, – Али отвернулся.

– В моей жизни были книги… Много книг, – сказала Марина.

– Э-э-э, опять ты за старое – про книги мы уже поговорили, я тебе все объяснил. В твоей жизни были листы бумаги, бесконечные листы бумаг. Того, что ты в них читала, не было…

– Не приму я твою философию, старый Али. Пусть я всю жизнь просидела на диване без прикосновений, но с любовью, которую не смогла разделить. Я не чувствовала пустоты, я жила, я страдала, именно поэтому остро чувствуя прикосновения жизни… Теперь я не мечтаю, не страдаю, жизни не чувствую… не люблю. А когда перестаешь мечтать, наступает конец – во мне, вовне – какая разница? Ты сам об этом говорил, умирая. Я запомнила твои слова….

– А теперь я тебе говорю – живи! Открой глаза и живи, – старческая нотка надломила его голос. – Хватит мечтать, щупай, трогай!

– Уходи туда, откуда пришел! В свое начало или в конец! Ты слеп! Ты по-прежнему слеп! Ты не видишь – я не могу трогать то, что желаю…

– Трогай то, что жизнь тебе дает, – Али не обиделся. – И пойми одно – невозможно взять больше, чем есть. Прими это. Помни об этом. Это – моя старая мудрость, мой подарок тебе… Я без конца ходил вокруг дома. Без конца… Первый угол, второй, третий. Ходил по кругу, потому что круг не имеет конца.

– Был конец у твоего круга – в той точке, где ты остановился.

– Я не останавливался – по-прежнему хожу. Твои глаза меня не видят, но это не значит, что меня нет.

– А могу я прикоснуться к тебе, когда ты ходишь вокруг? Могу? Нет!

– Почему не можешь? Догони и пощупай. Только я ведь теперь хожу очень быстро и совсем неслышно. Меня догнать сложно – у меня появилось много времени. Все думают, время бежит, когда его мало. Это не так. Наоборот, когда знаешь, что у тебя остались считанные дни, время стоит – ты сам его останавливаешь, каждую минуту, каждую секунду чувствуешь, а раньше их не замечал. Когда время бесконечно в твоем распоряжении, то оно начинает бежать, потому что ты не обращаешь на него внимания. Вот и я теперь начал бегать вокруг дома, чтобы поспевать за жизнью, времени у меня – бесконечно много. А жизнь – хороший тренер. Послушай, какое у меня после бега открылось глубокое дыхание.

Старый Аля потянул воздух, ноздри его загнутого носа вздрогнули. Подержав воздух глубоко в легких, он выдохнул – прохладную струю, тронувшую закрытые веки Марины.

– Но ты можешь пощупать меня сейчас, когда я не бегу, а пришел посидеть рядом с тобой. На, щупай, – старый Али протянул к ней свою руку.

– Зачем ты продолжаешь ходить вокруг дома? Не надоело?

– Надоело?! – он подпрыгнул. – Ну что ты! Это ведь мой дом, я здесь живу. Пока я хожу, с ним ничего не случится – он будет стоять…

– Не верю я тебе, Али, – устало сказала Марина. – Говоришь, в твоей жизни были только лестница и круги. Твой круг был полон мной, слепыми соседями. Аккордеоном Нуника, шутками Пахрудина, спорами с Валентиной, рассказами Уайза. Мы всегда были рядом.

– Хотели ли вы прикоснуться ко мне? – подмигнул Али и убрал протянутую руку. – Хотели ли вы, чтобы я прикоснулся к вам? Дорога и лестница не сопротивлялись. Они были полностью моими. Для тебя я был привычной частью дня. Но я не обижен, нет-нет, я стал счастливым, научившись довольствоваться тем, что есть.

– Жизнь дала мне сырой вонючий подвал. Жизнь не дала воды и еды. Жизнь дала снайпера за окном. По-твоему, я и снайпером должна быть довольна? Тем, что сейчас подойду к окну, отдерну штору, а он выпустит в меня пулю?

– Жизнь всего лишь забрала у тебя диван. Скажи ей за это спасибо…

– Только мертвый может так рассуждать! Только мертвый не боится конца – его конец уже наступил! Ты кончился, вышел, но возродился в глупой теории, которую я не приму. Тебя нет. Сейчас я открою глаза, а тебя нет, я одна комнате.

– Ошибаешься, ты не одна. Поверь мне, повидавшему много кругов, – мы никогда не бываем одни. Не верь глазам… Выслушай еще кое-что, – придвинулся ближе. – Пули снайпера не несут в себе конца – я за ним слежу, оттуда, снизу; он все время промахивается. Ты его не видишь, ты не можешь его пощупать, и если ты перестанешь замечать пули, которые все время будут попадать вовне, но не в тебя, то и он уйдет из твоей жизни. Так будет. Просто в это поверь…

Марина открыла глаза. На пороге сидела Чернуха, в ее глазах отражалась плотная зелень штор.

Старый Али умер десять лет назад в середине лета. Воздух был душен, плотен, зелень деревьев, кустов и травы покрылась пылью. Дом ждал конца – все жильцы знали: Али скоро их покинет.

В конце той зимы одна, всего лишь одна клетка в теле старого Али переродилась, а переродившись, погубила многие клетки вокруг. Конец наступал постепенно – сначала был размером с крупицу, потом с горошину – опухоль росла. Али горбился – длань времени придавливала к земле.

В один из дней того лета, ставшим последним для Али, дверь в библиотеку скрипнула, шаги на кожаной подошве прошаркали мимо книжных стеллажей.

Истории и романы, фантастика и приключения бросали в его лицо пыль. Он жалел о том, что у него не остается времени с ними познакомиться. Но, дойдя до последнего стеллажа, он пожалел о том, что так много читал – истратил на книги бездну времени. Заменил настоящие истории, с ним не случившиеся, на прочитанные. Пожалел о времени, которое провел здесь, в этой библиотеке для незрячих, часами стоя возле стеллажей, проводя пальцами по корешкам книг, доставая их с полок, нащупывая их героев на страницах и сюжетную линию – нравится или нет, читать или не стоит… Возвращал книгу на полку, обходясь поверхностным знакомством с ней. Но многое он прочел.

Зайдя в библиотеку в тот раз, Али уже точно знал, зачем пришел.

– Мне нужна священная книга, – обратился он к Марине.

У нее на голове была бирюзовая косынка, завязанная узлом на затылке и концами выпущенная на грудь. Фотокарточка уже лежала под стопкой белья – еще не пожелтела.

– Священная книга не переведена на язык слепых…

– Почему? – спросил он.

– Не было спроса. Ты первый из незрячих захотел ее прочесть.

– Да, – вздохнул Али, и тапочки тихо скользнули по деревянному полу, – о священном вспоминаешь в конце. Ты не думала, почему так происходит? Живем всю жизнь, кто-то плохо, кто-то хорошо, но о священном не думаем. А как только скажут нам: все, конец, твое время вышло, – начинаем искать, хотя времени на то, чтобы постичь, уже не осталось… Да и кому оно, священное, нужно? Если столько времени без него обходились, зачем оно в конце? – снова спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил говорить сам, как будто уже обсудил все эти вопросы сам с собой и нашел на них ответы, а теперь желает подребезжать словами у чужого уха. – В середине жизни разве веришь в конец? Нет… Он наступает для других, а у тебя всегда остается время в запасе… Иногда думаешь – надо прочесть священную книгу, но читаешь другое – романы, фантастику… Священное откладываешь до конца – в молодости от него толку нет… Молодости хватает одной надежды. Или мечты… Время есть – что-то хорошее может случиться. Ближе к концу надежда уходит, и оставшуюся на ее месте пустоту хочется заполнить священным – только оно и дает надежду. Надежду не для этой, а для другой жизни… Что ж… – вздохнул Али, – раз нет для незрячих священного, раз не перевели, доживем без него. Вот ведь как вышло… – Али покрутил головой, – не всем в конце жизни священное в руки дается. Раньше надо было начинать… Эх… – он снова вздохнул. – А ты сегодня принарядилась…

Старый Али протянул руку и пальцами пощупал воздух вокруг Марины.

Он не носил темных очков. Старость не помутнила его глаз. Али управлял слепыми глазами, и тот, кто не знал о его слепоте, был уверен – глаза старика видят, все подмечают. Они меняли выражение, были зеркалом, отражавшим не его душу, а все, что было вовне. Его глаза собирали отражения мира, наслаивали одно на другое и выпускали их, когда наступал подходящий момент. Жизнь требовала улыбнуться – старый Али вынимал из глаз улыбчивое изображение – может быть, радугу, которую глаза зафиксировали, засосали, но не увидели. Жизнь становилась грустной – и из глаз выглядывала лестница, отражающаяся в них всякий раз, когда он спускался вниз. В остальное время его глаза выпускали бесконечные круги.

– Откуда ты знаешь о моем наряде? – спросила Марина, старый Али не переставал ее удивлять.

– Я чувствую твою улыбку, – ответил он. – Так улыбаются обновкам.

– Я закажу книгу в московской центральной библиотеке. Может быть, там она есть.

– Не стоит, – Али шаркнул одной ногой. – У меня нет времени ждать. В моем случае ждать – все равно что мечтать.

– Кто тебе мешает мечтать?

– Рак мне мешает… – Из его глаз показалась лестница. – Со мной случилось самое страшное… А ты знаешь, что самое страшное в жизни человека?

Старый Али наклонился к Марине и пристально посмотрел ей в глаза.

– Конечно, откуда тебе знать. Самое страшное – это когда ты перестаешь мечтать. Тогда наступает конец… Вот ты еще мечтаешь, а я – уже нет… Но ты об этом не думай. Придет твое время, подумаешь… А пока дай мне что-нибудь из фантастики… Или нет, не давай – не буду тратить время на чтение, еще столько кругов нужно пройти…

В конце июня старый Али по-прежнему ходил вокруг дома – крича от боли. В первую неделю июля он подобрал с земли сучковатую палку и волок ее за собой, чертя круг. Во вторую неделю он уже не мог стоять на ногах и, плача, ползал вокруг дома на четвереньках, углубляя тот круг, который прочертил палкой. Его уводили домой силой, но там, лежа в кровати, он еще громче кричал. Круг притягивал его, только в ходьбе Али чувствовал облегчение. Ему было уже не вырваться.

В середине июля Али умер – хождение по кругу закончилось в той точке, где его настигла смерть.

Прошло время. Наступил подвал. Ушли мечты и надежда, Марина перестала чувствовать жизнь, но бояться ее потерять не перестала. Храбрость – свойство природное, кому-то дается при рождении, а кому-то нет. Марине храбрость дана не была.

Она подошла к окну. Решительно отдернула штору. Никого… Выбила пальцами дробь на подоконнике – нервно нарушила тишину. За окном – непотревоженный полдень.

Марш по подоконнику тонкими пальцами – трам-пам-пам. Может, и правда никого нет? Снайпера или мужчины с фотокарточки? О ком она сейчас думала? Пальцы бегали по холодной белой доске, покрытой пылью и сажей, мелкими осколками. Пальцы словно птицы клевали стеклянные крошки.

Трам-пам-пам.

Она сложила руки рупором.

– Али! Али!!!

Как тихо…

– Я не верю!

Вернула руки на подоконник – трам-пам-пам.

– Али! Я тебя не вижу! Я верю в конец! Верю в него больше, чем в начало!

Трам-пам-пам.

Покинутые города хранят молчание. Люди ушли, собаки прячутся в руинах, трассы пустуют. И тогда забываешь о горстках живых, которые бесшумно дышат в подвалах, и тебе начинает казаться – ты один во всем мире. Тоска по живому существу пронизывает тебя с головы до ног. Конец света наступил, низверг сверху вместо воды поток молчания, тишина затопила все вокруг, и ты стоишь посреди нее, в бездне молчания, выбиваешь дробь на подоконнике, тихие трам-пам-памы сливаются с тишиной и не возвращаются к тебе даже отзвуками. И тебе кажется, что толщу тишины может пробить только звук голоса живого существа, только он может вывернуть ее наизнанку, остановить конец… Твой собственный голос не годится – он может обмануть тебя, но ему не обмануть тишины.

Сквозь неподвижность города до слуха Марины долетел голос Чернухи. Сначала тихим воем на тишину, потом крепким лаем он спугнул конец света. Жизнь всего лишь забрала у нее диван…

Перекинула простыню через подоконник, один конец привязала к батарее, другой – выпустила из окна. Белая ткань заструилась по бетонной стене, надулась ветром. До сих пор тихо. Чернуха влажно сопит за спиной. И тогда Марина распахнула пустые рамы. Высунулась из окна. Схватила ртом застойную неподвижность улицы. Проглотила. Сравнила с подвальным воздухом… Деликатес…

Тцык-тцык-тцык-тцык.

Поперхнулась. Упала на пол.

– Али! – позвала на помощь.

Пронзила мысль – горячей пулей насквозь пробила оба виска: Али всю жизнь ходил вокруг дома и после смерти продолжил ходить. Что ждет после смерти ее? Диван – без конца и без края?

– Господи, дай мне время что-нибудь изменить, – прошептала Марина в сжатые перед лицом руки, не понимая, что уже что-то меняет.

Она втянула простыню в комнату, расстелила на полу перед собой. Четыре пулевых отверстия – крест.

«Он приготовил мне и саван, и надгробие», – подумала она и захныкала.

Умри она сейчас, вечно будет сидеть на диване. Успей она совершить поступок, и после смерти будет совершать его бесконечно. Поступок или диван?

Встала. Ей в голову целился диван. Снова перекинула простыню через подоконник.

Тцык. Пулевое отверстие в раме.

Дернулась. Задвигалась беспорядочно по комнате, выскочила в коридор. Выбежала на кухню. Привязала к батарее еще простыню и перекинула ее тоже.

– Здесь живут слепые! – закричала в окно. – Мы ни с кем не воюем! Оставь нас в покое! Уходи!

Чернуха как будто только этого и ждала – забралась на подоконник и повторила на нем свою бешеную пляску. Но прежде оскалилась, зарычала. Гавкнула. Еще. И еще. Залилась, разбивая неподвижность воздуха, прокладывая лающий мостик до самой пятиэтажки. Отхаркивала со дна кишок агрессию, накопившуюся с тех пор, как собачий род начал соседствовать с человеком. Надрывала дворняжичьи легкие.

Чернуха – собирательный образ всех собак, претерпевших обиду от человека. Она – первый волк, прирученный человеком много тысяч лет назад, она воплощалась во всех собак от первой до последней, от первого века до последнего. Она умирала и возрождалась. Это она – Чернуха – получала все пинки от ноги человеческой. Все брошенные камни попали в нее. Вся ласка, какую отдал человек собаке, была отдана ей – дворняге. Чернуха – собачья царица, мать всех собак. Умирающая и возрождающаяся. Все собаки вышли из ее собачьего лона. Она тут главная – на этом подоконнике, в этом городе, на этой земле. В ее глазах – вся жалость к человеку, вся любовь к нему и обида, скопившаяся со времен перерождения волка в собаку. В ее глазах – прощение, она простила человеку камни и пинки. В ее глазах благодарность – за каждый кусок хлеба, съеденный из руки человеческой. Она – Чернуха. Она – царица. Она – мать.

Лает надсадно, по-царски, по-хозяйски. Она защитит человека от нечеловека. Умрет и возродится снова. И род ее на этой земле никогда не прервется.

Снайпер молчал.

– Пойдем домой, хватит с нас простыней…

Марина пощупала жесткие шерстинки на голове у собаки.

– Ну все, успокойся…

Чернуха еще дергалась, щетинилась. В ее худом животе гудом роились пчелы. Сердце билось под шерстью.

Винтовка молчала, и в ее молчании Марина с Чернухой покинули квартиру, поднялись на этаж выше. Дверь квартиры, принадлежащей Люде, была распахнута – позавчера не прикрыли ее, убегая. Неторопливо, двигаясь монотонно, без мыслей в отяжелевшей голове, Марина подняла с пола брошенный мешок с продуктами и взвалила его на плечо.

У Люды разболелись ноги. Икры ныли, мышцы – тянуло.

«Стрессы боком выходят, – говорила она про себя. – И это еще начало, цветочки это еще. А поясница как болит, все равно что режут. Ой, больно-о… Чернуха куда-то задевалась. Где она, сучка такая, щенков на меня бросила. Непутевая… Ой, ноги мои ноги… Или на погоду ноют? С самого утра все к тому и шло. В ботинки не лезли. Ладно б вчера на ночь воды пила. Так нет, не пила ничего. Ни капельки в рот не брала, а то б с утра в туалет побежала. Ой, носа теперь из подвала не высунешь – ни поссышь, как говорится. Беда, одна беда… Молитвенное время приближается. Сейчас Фатима опять своим ковриком у меня под носом трусить начнет. Надоела… Зло берет… Молись себе, сдались тебе щенки, лежат под кроватью, мамку ждут… Мыши вон на полу насрали, это, пожалуйста, и в самой куче говна помолимся. Вонь кругом. Столько времени все немытые. Это ничего, это мы глазом не моргнем. Жопу потрем, на руки водичку накапаем – и все, чистенькие мы для намаза. А щенки нечистые. Ой, да почище нас всех будут, вон Чернуха их целыми днями лижет… Да где ж она, сучка гулящая?…Марина долго не идет… А как ноги тут не заболят, при таких стрессах… Куда тебя с этой простыней понесло? Видали мы таких… Ой, не могу. Не могу здесь больше находиться, все, не могу. Ноги болят. На погоду, что ли, ноют? Низ живота прихватило… Перекреститься, что ли? Почему я должна своей веры бояться? Ну почему? Они же свои молитвы читают… Почему мне нельзя? Мне почему стыдно должно быть? А не стану креститься. Фатима заклюет. Нечисть я тут развожу, святость места нарушаю. Тоже мне святость нашла – пыль, грязь, а запах… Зрения-то у нее в глазах – один остаток, но нет, все видит… Ишь ты, снайпер в нее целился. Целился, да не прицелился… Нет, надо было давно отсюда уезжать, еще лет десять назад надо было. Если б бабушка не болела. А она – поезжай да поезжай, оставь меня… Сейчас, прямо так и оставила!..Ради Бога… Ради Бога… А-то было мне куда ехать, ждали меня везде – приезжай, Люда, живи, Люда, вот тебе место, вот работа. Как бы не так… Не продуло ли поясницу? Ой, не дай Бог… Слягу с ревматизмом, уже вовек не встану… Всю жизнь Марине больше всех надо. Сколько ее помню, везде – одна за всех. Активная… Ты замуж выйди, семью создай… Все ждала. Тьфу, вспоминать тошно. Надо ж, а? Чтоб любовь – на десять лет без перерыва… Безответная… Руки б я этому Амуру пообрывала, стрелами-то этими любовными по голой заднице б ему надавала… Ведь мучился же человек, ой, как мучился, хуже бабки моей, когда та слегла, хуже старика сумасшедшего, что круги вокруг дома наворачивал. Все шарк вокруг дома да шарк. Так иной раз и хотелось ему шаркнуть по голове. Уже дорожку там вон какую прошаркал. Круг вытоптал, ну, ей-богу, круг, до сих пор дождями не смыло, как есть круг. А как криком кричал перед смертью. Ой, тьфу-тьфу-тьфу, не к добру помянут… Сколько ж странных людей на свете живет, и до чего же у меня ноги сегодня болят… Сама глаза себе все выплакала, придет – нос красный. Ага, а то мы ничего не замечаем, а то нам ничего не видно… Вот дождалась – сорок стукнуло. Не жила совсем, все со слепыми возилась, в книжках пыльных копошилась, из библиотеки – сразу домой, а уже стукнуло. Да разве это жизнь такая? Вот тут в подвале сидеть от голода пухнуть – разве это жизнь?…А теперь понесло ее… Смелая выискалась, ну, подписала углы дома, теперь всем видно, что дом слепых. А что, по нам меньше лупить стали? И еще засранец этот с винтовкой… Вот кому б я точно руки поганые пообрывала. Иди в тир, засранец, раз пострелять охота… Нет, все не могу. Я убью эту Фатиму. Сил моих нет терпеть. Вон пошла-пошла с бутылкой, воды на нее не напасешься, сейчас вернется, коврик свой трусить начнет, а Люда встань, Люда щенков в подол собери, и иди Люда на холод… Нет, это что – жизнь? Давно отсюда уезжать надо было, еще до всего этого. Уехал же мой – скатертью ему дорожка, да чтоб он на ней споткнулся. Сгрызли меня его родственнички совсем. Как собаки кость, сгрызли. Зачем на ней женился, она старая, детей не родит… А то я сама не знаю, что без детей – горе… А то я сама себя не погрызла, не извела. Ой, горе мне, горе… На себя бы посмотрели – а то старая. Что ж я, в двадцать пять лет старая была? Лучше б с детьми, а не с собакой гуляла… Были б дети, гуляла бы и с детьми, и с собакой… А что, если дети есть, так собаку надо за порог? Как бы не так! Это разве жизнь такая, когда тебя постоянно грызут? И капают, капают, нервы мотают… Душу всю мне вымотали. Сколько я врачам денег отнесла, до сих пор в долгах. Хорошо, отдавать уже не надо… Воспалительный процесс… Туда кололи, сюда кололи – всю искололи. Спайки… Вон шов от операции через весь живот. Толку? Трубы они не смогли пробить, горе-трубочисты. Вот кому руки кривые пообрывать. В правой трубе непроходимость, в левой – просвет. Просвет… И яйцеклетка там, значит, у этого просвета встанет с фонариком, будет в щелку светить, сперматозоиды зазывать – заходите, гости дорогие, одна лазейка тут есть, освещенная… Трубочисты! Ой, и надоело же мне это все, лучше б совсем замуж не выходила. Проходу не давал – выходи да выходи… Цветочки, цепочки, сережки таскал. Вот вышла… Теперь забыла, как эти цветы пахнут. Шиши он мне начал выворачивать. Нервы выкручивать. Бездетная я, видите ли. Не такая я… Ущербная… Слепой и то лучше родиться, чем бездетной. А без детей разве это жизнь? Все, я больше не могу! Понесло ее! Ходит, костями гремит, что-то из себя строит, а пальцем ткнешь, свалится, ведь свалится, честно слово. Ни в жизнь я теперь наверх не пойду. Вот так, как есть, умру на кровати… Выйду из себя и скажу все Фатиме, как есть, так и скажу. Лучше совсем не молиться, чем такой грех на душу брать… Щенки – они ж дети… Узнать бы у Бога, можно так: с одной стороны, молиться, а с другой – на холод выставлять? Нельзя так, а то я сама не знаю. Собака, она, между прочим, почище любого человека будет… Где ж эта сучка шляется?…Собаку ты больше меня любишь! Выбирай – или я, или собака… А за что тебя такого дурака любить? За то, что ты меня каждый божий день попрекаешь? Сперматозоиды у него здоровые, смотрите-ка… Ну и катись ты со своими сперматозоидами. Нужны они мне больно… С собакой он никуда не поедет, меня он с собакой не возьмет. Бросить, значит, собаку тут надо?! Да я ее вот такусеньку подобрала, с соски выходила. Что ж я теперь, собаку тут брошу, а сама вон побегу? Чем тебе собака помешала? Что она тебе сделала? Люди ценности вывозят, добро спасают, а ты собаку за собой тащишь. Какие такие у меня ценности? Шкафы, матрасы, пара сережек золотых? Да пропади оно все пропадом! Гори оно огнем! Сдались мне эти ценности! Кроме Чернухи, нет у меня ценностей никаких… Проблем с ней, мол, не оберешься, на боевиков она бросается… Ну так что? На то она и собака, чтобы хозяйку охранять. Она, значит, свой долг собачий выполняет, а я ее бросить должна? Так, что ли? Не нравится собаке, когда с автоматами по городу ходят… А что? Это ж город, не полигон военный. Полает, да перестанет… Сперматозоиды у него здоровые… Подавись ты своими сперматозоидами! Гад! Да лучше совсем детей не иметь, чем от такого… Катись ты, шут с тобой, а я тут в подвале пересижу… Что на собаку все валишь – или я, или она. Ой, а то я не вижу, что повод ищешь… Вон женщина через два дома жила, поехала в Москву, беременная вернулась. Там в клиниках стольких сейчас оплодотворяют искусственно. А у меня где проблема? Трубы закрыты. Да это в Москве – тьфу, а не проблема. Там этих сперматозоидов… Банки там целые со сперматозоидами! Сдался ты мне, шут гороховой. Что тут выбирать – собака, конечно… Вот где у меня уже эта Фатима сидит. Вот прямо вот здесь – в горле в самом… Ой, я не могу, ковриком она мне машет, а то я не вижу, а то слепая. Ты помаши-помаши, может, помещение проветрится… Ой, душно мне… ноги мои, ноги… Да где ж…»

Люда прервала беседу с самой собой и обернулась на шаги.

– А я-то думаю, куда моя Чернуха подевалась… – ласково затянула она, когда в подвал вбежала Чернуха.

Совесть колола. Эти уколы раздражали. Было бы легче, если б Марина упрекнула ее, тогда б Люда открыла на нее свою варежку и прихлопнула словесным потоком, ну и раздражение заодно выплеснула. Но Марина никогда не упрекала. От гордыни – а то Люда не знала. Вон стоит, согнулась, сгорбилась, только это не мешок на спину давит, а упреки невысказанные. Тонну невысказанного Марина на своих плечах насобирала. Ну, носи-носи, пока не надломишься, подумала Люда и сощурила глаза, чтобы зрячая Марина не разглядела в них ее мыслей.

– Марина, что это у тебя на спине? – спросил Уайз, шлепая в тапочках без задников по проходу.

– А ты все знаешь! Все чувствуешь! – весело отозвалась Марина.

«Притворяйся, играй», – думала Люда, жмурясь.

Марина раскрыла мешок, Уайз наклонился – пощупать его содержимое.

– Мы с Людой в прошлый раз мешок собрали, а спустить не успели. Решили, будем заносить по чуть-чуть, чтобы аппетиты не разыгрались, а желудки не растянулись.

– Ну что ты… – по-детски засопел Уайз. – У меня уже желудок с наперсток. Слипся от лепешек… Ой, это что? Макарончики… – ощупывал он пакеты. – Рис, гречка… Ой, а это? – Уайз всплеснул руками, и они поднялись жирными птицами, распухшими от голода и водянки. – Масло подсолнечное? Боже мой… А я о жареной картошке все мечтаю. Нажарить бы ее соломкой только не на подсолнечном, а на кукурузном масле. Вот это еда – королевская. Я б тарелку съел… Иногда мне сквозь сон слышится, как картошка сквырчит, будто на сковороде. Сквырк, сквырк, – картаво изобразил он. – Когда она вот так сквырчит, с огня ее снимать надо – готова. Думаю, проснусь, налопаюсь картошки, прямо без хлеба… Просыпаюсь, а это, оказывается, не картошка, а посторонние звуки…

– Откуда у нас в подвале посторонние звуки? – спросила Валентина. – У нас тут все свои, и звуки тоже – свои…

– Ну-у-у… когда Пахрудин радио крутит, там такие помехи бывают – цык-сквырк. Или шипит, как будто масло на сковороде греется. Поэтому когда Пахрудин утром включает радио, я вижу во сне жареную картошку.

– Потому что у Пахрудина хобби, – Пахрудин высунул голову из-под одеяла, которым был накрыт вместе с тюбетейкой, и заговорил о себе в третьем лице. – Пахрудин занят делом и не думает постоянно о еде. Спросите у Пахрудина: что ты, Пахрудин, предпочитаешь – кусок хлеба или выйти в радиоэфир? И Пахрудин вам честно скажет: выйти в радиоэфир!

– Поэтому Пахрудин вчера последнюю лепешку съел, которую мы собирались разделить на всех! – грозно оборвала его Валентина, вдавила глубже в переносицу темные очки, напрягла подбородок и терминатором посмотрела на мужа.

– Вах, ты смотри какой! – Фатима махнула на Пахрудина ковриком, и Чернуха, увидев это движение, по привычке затрусила к выходу.

– Да не маши ты, Фатима, не маши, вижу я… – заворчала Люда.

Но та уже не обращала внимания ни на Люду, ни на собаку, а буравила одним глазом Пахрудина, словно хотела разглядеть у него в желудке кусок вчерашней лепешки.

– Не смотри на меня так! – крикнул Пахрудин, и голос его дал петуха. – Еще сглазишь! Не люблю я, когда на меня зрячие смотрят.

– Я не зрячая! – оскорбилась Фатима так, будто Пахрудин отнимал у нее особую привилегию.

– Ты, Фатима, делом займись, а моего мужа глазить не надо, – Валя снова приняла сторону Пахрудина. – Своего заведи, тогда глазь, сколько хочешь. Иди лучше молись. Время молитвы уже наступило.

– Вах, ты меня учить будешь, когда мне молиться?! Я что, сама не знаю, когда мне молиться? Не учи ученого! Я на часы не смотрю, сама чувствую, когда время приходит. Вах… О Аллах, за что ты посадил меня в этот подвал с этими людьми?!

– За то и посадил, что глазливая ты! – визгнул Пахрудин, рукой выписывая в воздухе абстракции и готовясь сорвать с головы тюбетейку. – Аллах подумал, пусть Фатима под землей сидит, никого глазить не будет. А вот зачем он нас с тобой посадил – это вопрос! Вот этого я понять не могу.

– Пахрудин, тебе не стыдно так про Аллаха говорить? – Нуник возмущенно стукнул по полу тростью. – Откуда ты можешь знать, что он думает? Валентина, скажи своему мужу. Он сейчас Аллаха прогневает, и Аллах сбросит на нас бомбу. И так на ниточке каждый день висим, только и молимся, чтобы ничего не случилось. Чтобы ничего вон оттуда на нас не упало, – Нуник вознес руку с тростью к потолку и потряс ею, посохом показывая направление, с которого может прийти кара Аллаха.

Чернуха неверно поняла его движение, заскулила, пригнулась, готовясь получить палкой, и почти на брюхе выползла в другой отсек.

– А ты меня Нуник не учи, что мне делать. – Валентина зыркнула очками, еще больше напрягая подбородок. – Мой муж, сама с ним разберусь. Без ваших советов как-нибудь обойдусь. Бог не такой жестокий, чтобы из-за шутки Пахрудина бомбы на нас сбрасывать… Слепые вы все, одно слово – слепые, ничего не понимаете. Вы что, думаете, это Бог на нас бомбы бросает? Это люди нас бомбят, и хватит уже во всем Бога винить. Сами натворят, а все на Бога списывают. Не стыдно? Бог тут при чем? Он что, людям говорит: воюйте друг с другом, убивайте друг друга, сбрасывайте друг на друга бомбы? Возлюби ближнего своего, как самого себя, он говорит. Это люди, глухие, слепые, его слов не слышат, не понимают.

– Вах, Валя, ты что говоришь? О Аллах, ты прости ее за такие слова…

– Может, я тоже сам себя в этот подвал посадил? – Нуник подскочил к Валентине и стукнул тростью у самых ее ног. – Значит, твой Бог тут ни при чем? Меня плохие люди сюда посадили, а ему, значит, там все равно – не его забота, не он сажал, не ему… как это… вытаскивать нас отсюда? Зачем мне тогда такой Бог нужен, который ни за что не отвечает?! Возлюби ближнего, он говорит! А почему тогда никто никого не любит? Почему он не сделает так, чтобы любили. Мало сказать, надо научить, показать надо – как любить! Это твой русский Бог так говорит, от своего я ничего подобного не слышал!

– А твой Бог что говорит?! Он то же самое говорит! – Валя выпятила грудь, и Нуник был вынужден отступить. – Если вы все слова своего Бога с арабского читаете, то он и не виноват, что вы его не понимаете! Фатима, ты знаешь арабский? Нет, не знаешь, только лбом пять раз в день об пол – бум-бум, бум-бум. А что она там шепчет, сама не понимает! Откуда ей знать, что Бог про любовь говорит? Она же с ним на разных языках разговаривает.

– Астахфируллах! – завопила Фатима, лихорадочно ища амулет у себя на груди, нашла, вынула из-под кофты, поцеловала. – О Аллах, ты не слушай их. О Аллах, не обращай на них внимания.

– Мой Бог добрый, – сказала Валентина тише, делая вид, что не слышит причитаний Фатимы. – Мой Бог – зрячий. Он знает, что мы есть…

– Ни твой Бог, ни мой ничего о нас не знают, – тише сказал Нуник. – Оттуда сверху он нас не видит, мы же под землей сидим, нас вот эти бетонные балки от него закрывают.

– Бог чув-ству-ет нас, – членораздельно сказал Уайз, потом добавил: – А глаз у него нет.

– Тогда где он, если чувствует? – спросил Нуник. – В отпуске, что ли? Поработал, создал этот мир, а теперь отдыхает? А мы тут сами без него выкручиваемся как можем? Такой твой Бог? Завел нас на земле, как Люда щенков, а кормить нечем, выпустить некуда, погибнут. И мы тут, как щенки сидим, голодные, выглянуть на улицу боимся.

– Астахфируллах! – крикнула Фатима.

– Нуник, что ты врешь? Я о своих щенках забочусь, – шутливо сказала Люда, она уже давно не общалась с незрячими на серьезной волне. – Я-то кто – простая женщина. А он – идеальный, добрый. Если я о своих щенках забочусь, то и он о нас позаботиться.

– Вы как хотите, хоть сто раз в день ему молитесь, а я ему больше не верю, – устало отозвался Нуник. – Когда я в детстве понял, что не такой, как все, я каждый вечер перед сном ему молился, чтобы стать таким же. Я просыпался утром, ждал, что придет ко мне зрение, но ничего не менялось. Зачем такому Богу молиться? Тогда я ему сказал: хорошо, я принимаю то, что жизнь мне дала и не дала, только пусть никогда не станет хуже. А что теперь? Он нас бросил, как слепых щенков, в этот подвал, и с каждым днем все только хуже становится и хуже! Чем больше его просишь, тем только хуже. Зачем его такого я буду просить?

– Астахфируллах! Теперь он точно на нас что-нибудь сбросит! Нуник сам боялся Аллаха прогневать, теперь вон что говорит. Ай, как не стыдно? – Фатима сжимала в руке амулет.

– Нуник, может, у тебя в следующей жизни все будет – новый аккордеон, новые глаза, – сказал Уайз. – Будешь, как все, и даже лучше. На гастроли будешь ездить. За то, что ты сидишь в подвале, может, Бог даст тебе больше, чем даст другим в следующей жизни.

– А я не хочу в следующей, я сейчас живу, сейчас и хочу! Мне больше всех не надо, я только прошу крышу над головой, воду из крана, даже пусть только холодную, я согласен, еду какую-нибудь, жареную картошку каждый день… ну пусть не каждый день, два раза в неделю, хорошо. Хлеб без песка. И пусть у меня старый аккордеон останется, не надо мне нового, он дорого стоит, может, у Аллаха столько денег и нет, поэтому я не прошу, пусть только эти недолеты-перелеты по небу больше не летают. Пусть небо будем спокойным. Больше мне ничего не надо – ни дворцов, ни машин, ни бассейнов. Но он нас бросил, как слепых щенков.

– Астахфируллах! – снова бухнула Фатиама.

– На улице для собак много еды… – сказала Марина, думая, кажется, о чем-то своем.

– Только не каждый падаль есть будет! – заревел Нуник, тряся тростью. – Я лучше с голоду подохну, чем падаль есть буду!

– Вот видишь, Нуник, – тихо сказала Марина. – Ты говоришь, Бог тебе ничего не дал, а он дал тебе очень многое…

– Да?! – Нуник покрутил головой. – И где же оно – это многое? Что-то я ничего тут не замечаю. Может, потому, что я слепой, а, Марина? Может, я не вижу ничего, а тут не подвал, а дворец с фонтанами и павлинами, а?

– Бог дал тебе выбор… – Глаза Марины сверкали, казалось, она действительно видит то, чего не видит Нуник.

– Какой выбор?

– Есть падаль или нет.

– Астахфируллах… – выдохнула Фатима.

Оставшийся без присмотра Пахрудин мелко дергался, стоя за плечом Валентины. Что-то из него рвалось наружу, он то и дело подносил руку к тюбетейке, но снова опускал ее. Зажимал рот ладонью и волновался всем телом. Потел от напряжения. Вдруг резким движением сорвал тюбетейку и гаркнул в нее так, что Валентина подскочила.

Все остальные замерли в тех позах, в которых их застал крик. Знали – Пахрудин готовится сказать что-то смешное, и хотя их общее понятие о смешном не всегда совпадало с пахрудиновым, безопаснее было его выслушать, пока смех не переродился в злость и кипение.

– Фатима, что ты заладила – астахфируллах-астахфируллах?! – заревел Пахрудин. – Ты же время чувствуешь! Мы тебя на гвоздик повесим, будешь часами с кукушкой работать: астахфируллах – один час, астахфируллах-астахфируллах – два часа…

Сказав это, Пахрудин успокоился. Это произошло с ним внезапно, пока он еще говорил, и конец предложения он произнес негромко, на одной ноте. Обмяк и ушел на кровать.

– Вах, – вздохнула Фатима и как будто подала сигнал к смеху – подвал дрогнул.

– Астахфируллах – это длинное слово, – сквозь смех проговорил Нуник, – пусть лучше говорит: вах – вах-вах – вах-вах-вах…

Когда шутка дошла до кровати Пахрудина, он снова гаркнул оттуда.

– О Аллах! Зачем ты меня посадил в подземелье с этими людьми?! – завелась Фатима.

– Дочка! – надрывно закричала Дуся, которую громкие голоса вывели из беспамятства. В горле у нее треснуло, словно голосовая связка оборвалась. – Дочка, ты где?! Дочка?!

– Мама, я здесь, здесь… Это Нуник с Валей спорят.

– О чем спорят, дочка?

– О Боге, мама.

– Я видела Бога во сне. Он был оранжевым светящимся раскаленным шаром, – после каждого слова Дуся делала мелкие глотки воздуха. – Я думала, это планета – Марс, но шар сказал мне, что он – Бог. Я потрогала воздух вокруг него губами и поняла, что шар любит меня. Он мне сказал: Дуся, я всегда наблюдал, как ты стояла у кранта. Все твои мысли приходили ко мне по журчащей воде. Я прощаю тебя, Дуся, сказал мне шар. Проси, что хочешь, сказал он, хочешь прозреть – прозреешь. И я так нервничала, дочка, так я переживала – что мне просить? Хотела попросить, чтобы опять все, как было, вернулось. Чтобы опять мы в наши квартиры поднялись, и крант бы работал. А то что это за вода, дочка? Грязная вода. Пить эту воду нельзя, – она погладила рыжий висок Розы. – Потом хотела я прозреть. Но нет, побоялась. Думаю, сейчас прозрею, стану все видеть, и меня из цеха выгонят, и из дома выгонят, дом ведь только для слепых, и пенсию мне больше платить не будут… И я самое заветное попросила, дочка. Поцеловала я еще раз воздух возле шара – горячо так мне стало. И говорю я: Бог, я хочу одним глазком, хоть в самую щелочку взглянуть на мою дочку… Ты не помнишь, Розочка, ты маленькая совсем была. Уползешь куда-нибудь, а я же не вижу, где ты. Зову тебя: Розочка, Розочка. А ты такая послушная была, всегда отзывалась, и я на голос твой шла. Подойду, подниму с пола, обниму, лицо твое потрогаю, а какая ты – не знаю… А шар услышал мою просьбу и говорит: хорошо, Дуся, ты столько времени держала руки в холодной воде, столько ты стирала, всякого разного отстирывала, вот, говорит, за это я исполню твое желание, ты заслужила. Увидишь ты свою дочку, только один разок. И если бы Пахрудин так громко не кричал, я бы не проснулась и еще что-нибудь у шара попросила. А шар мне на прощание улыбнулся – круглый, горячий… Такой, как Валентина говорит.

Роза всхлипнула, ее широкий белокожий нос покраснел.

– Теперь я много чего знаю, дочка, скоро и тебя увижу, – частила Дуся, облизывая губы, которые, казалось, высохли от соприкосновения с горячим воздухом вокруг раскаленного шара.

– Мама, зачем ты меня пугаешь? Не говори таких вещей. Не надо меня никогда видеть, – плакала Роза. – Пусть все будет, как есть. Пусть ничего не меняется…

– Астахфируллах… – выдохнула Фатима.

– Пахрудин! Ты зачем шумел? Дусю разбудил! – прикрикнула на мужа Валя. – Орет, как петух! Сколько говорить – тише, Дуся болеет, спит.

– Пахрудин не орет, как петух! – Пахрудин снова заговорил о себе в третьем лице. – Пахрудин в ансамбле пел русские народные! У Пахрудина голос красивый! Тенор у Пахрудина, а не петушиное сопрано! Гори, гори, моя звезда-а-а… – затянул он.

– Пахрудин, прошу тебя, не пой, не надо, – Нуник закрыл руками уши.

– Пусть поет, пусть, – говорила Дуся.

– О Аллах! Время молитвы проходит! Из-за вас я вовремя не помолилась! О Аллах, простишь ли ты меня?! – закатила глаза Фатима.

– Ох-хо-хо, как дети малые, – охала Люда, волоча пудовые ботинки ко второму отсеку. – Ох-хо-хо…

Во втором отсеке она отошла в дальний угол – там ее ждала Марина. Прислушиваясь к голосам незрячих, они смотрели в припорошенные темнотой лица друг друга. Люда держала в переднике щенков и все еще щурилась – в ее глазах было много обидного для Марины.

– Он там… – сказала Марина.

Люда огляделась, хотела охнуть и присесть, но ее кучу тряпья заняла Чернуха.

– Опять промахнулся?

Понятное дело, вопрос был глупым – стояла же Марина сейчас перед ней.

– Пулями пробил крест на простыне, которую я вывесила из окна…

В темноте глаза Марины отливали перламутром.

Люда приложила ладонь ко рту – задержала возглас, чтобы тот не упорхнул летучей мышью и не растревожил слепых.

– Может, он крещеный? – Марина рентгеном просвечивала ее лицо.

– Крещеный, да не тем крестом… Православный, что ли? Не бреши. Дай я сама угадаю. Крест на простыне – это конец нам всем. Крест он на нас ставит. Наиграется и прикончит – вот и вся разгадка. Не мешай сюда Христа. Как говорится, снайперы отдельно, религия отдельно…

Но думала Люда о другом – снайпер крещеный. Мысль эту она предпочитала держать при себе – боялась, через снайпера к ней с Чернухой в подвале начнут хуже относиться. К Вале нет – у той муж нерусский. И не Марины она боялась – всех остальных. Терпение Марины глубоко и безгранично, Люда это знала. В таком глубоком терпении можно утопить все, что угодно. В нее, как в бездну, можно сбрасывать свои слабости и несоответствия – ничего ей не делалось. Только на то, чтобы утопить свои собственные, Марине в самой себе места не хватило.

Марина терпела Фатиминого бога, не принимающего молитв, испачканных Чернухой. Но она ни разу не заступилась за Люду, когда ту гнали в холодный отсек. А ведь директор, могла бы… Люда не знала, как Марина относится к ее богу – защищающему крестообразным движением ото лба до пупа. Стерпела бы и его. Но Люда не стала рассказывать ей, как клала на себя кресты у обвалившейся лестницы – воспоминания о знамении могли отсыреть во влажном воздухе подвала и перестать греть.

– Он никогда не стреляет в Чернуху… – перевела разговор Марина. – Сегодня она снова лаяла на него… Надо же – любитель животных. А людей ненавидит.

– Глупости, – оборвала Люда.

Никто в этом городе не знает о любви к животным больше нее – потомственной собачницы. В их доме всегда жили собаки – одна умирала от старости, заводили другую. И каждый раз Люда с бабушкой и матерью рыдали, как над человеком. Соседи над ними смеялись. Правда и то, что до Чернухи Люда любила собак по привычке. В мирное время – любить собаку не подвиг. Подвиг – это когда ты в подвале и делишься с ней куском лепешки.

– Не бывает так, чтобы человек животных любил, а людей – нет. Если он людей ненавидит, то и с животными притворяется. Животное, оно такому для чего нужно? Для досуга – побаловаться, потискать… А если с животным беда, постоит он за него? Нет. Жизнью рисковать не станет. Может, это и правильно. Только не любовь это, а притворство и баловство… Боюсь, постреляет он нас, как зайчиков в тире, – и тебя, и меня, и Чернуху…

Вечер подул в вентиляционное отверстие. Отверстие заткнули тряпьем, и вечер не смог пробраться в подвал. Подвал полнился звуками – потрескивала печка, тяжело дышала Дуся, верещали щенки, шипел радиоприемник, Нуник отстукивал мелодию без ритма тростью по полу, но стук этот никого не раздражал, тихо потрескивала лепешка на сковороде. Сидевшая у печки Галя наклонилась к сковороде, мелкие черты ее лица заострились от напряжения, казалось, она прислушивалась к совместному шепоту лепешки и сковороды, желая услышать, как лепешка взмолится – «горячо, я готова», а сковорода ей ответит – «полежи еще, пропекись, подрумянься». Галино ухо раскалилось, как будто и оно пеклось вместе с лепешкой. Как ей, Гале, хотелось снять лепешку, когда та всполохнет, готовая треснуть и почернеть от нестерпимого жара. Вот тогда ее и надо переворачивать, пока сковорода не наделает бед. Хотелось Гале, чтобы ее лепешки вышли самыми вкусными, чтобы слепые соседи сказали: «Таких вкусных лепешек мы отродясь не ели».

– Галя, иди, отдохни, – позвала Роза. – Я дожарю лепешки.

– Я не устала, – бросила Галя через плечо.

По этим словам, сказанным неприметным голоском, и нельзя было догадаться, что происходит у Гали в груди. А в груди у нее бушевал высокий пожар, и так было всегда. На окружающих он падал лишь тусклым отблеском. Огонь пожирал Галю давно, вытянул жизнь из ее грудей, и они, высохнув, повисли никем не увиденные, не пригодившиеся. Сухие груди висели и уже были длиннее, чем у Чернухи, а пожар все не утихал, наоборот, усиливался, поднимался, обжигал щеки. Казалось, пожар уже должен был выесть Галю дотла, но для него всегда находилось новое топливо. Соседи подкидывали в нее, будто в топку, все, что под руку попадется и будет гореть, – споры и ссоры… Споры занимались в ней лучше всего – занимались и горели синим пламенем, трещали, но треска никто не слышал. А Галя внимательно ко всему прислушивалась, и ее серенькое сердечко постукивало – тук-тук, тук-тук. Неслышно…

Галя и сама могла бы поспорить – столько слов собиралось в ней, невысказанных. Они оставались в ней и тоже горели, как на пожаре.

У Гали был бог. Почему бы нет, раз у других он был? Галин – внимательный, слышащий. Он знал, что Галя есть. Вел с ней долгие разговоры, вступал в дискуссии, даже спорил иногда и всегда вежливо ждал, когда Галя наберется духа и скажет свое словечко или два.

Бог снился Гале. А почему бы и нет? Горячих шаров она не видела, но у нее было свое представление о боге.

Видела Галя, как будто лежит она на лебяжьей перине. Парит на легком пуху молодых лебедей. Видела, как крылья у нее вырастали – широкие, белые, чистые. На таких крыльях ничего не стоило подняться выше резеды, выше ястребов, выше соколов…

Всю жизнь она спала на ватном матрасе, но однажды кто-то при ней произнес – «лебяжья перина». А она услышала – слух у Гали был острый. Эти слова вошли в ее уши волшебным звукосочетанием – невесомыми буквами, парящими слогами. «Лебяжья перина», – повторяла Галя про себя, язык мягким пером касался неба, приходила чистая легкость. Галя представляла себе лебедей – как могла. С шеями гнутыми, как крючок на туалетной двери, длинными, как ручка половника.

Какая-то странность случилась в жизни женщины, едва она родилась. Ее глаза были повреждены еще в чреве матери. Она появилась на свет с белесой пленкой, затянувшей зрачок одного глаза.

Так вот о странности.

Выйдя на свет, Галя встретилась взглядом с акушеркой. Потом Галю положили на грудь матери, и Галя с тех пор помнит то чувство – будто лежишь на лебяжьей перине. Однодневные младенцы ничего не помнят, но Галя помнила. Дальше она встретилась с матерью взглядом. И вот странность – мать не увидела ее…

С самого рождения Галю окружали зрячие – в роддоме и в детском доме. Но вот странность – они не замечали ее. Слепая Галя всех замечала, а ее – нет. Слепая – замечала. А зрячие – нет. Разве это не странно?

Положим, мать… Не заметила, будто Галя, едва выйдя из нее, превратилась в невидимку. Мать не взяла ее на руки, будто Галя была пустотой, будто Галю-невидимку нельзя было пощупать… Как будто кроме этой пленки на глазу больше ничего и не было. Да, странная штука… Путаница какая-то…

Вечер с той стороны хотел выдавить тряпье из отверстия. Не вышло. Молчалось. Хорошо так молчалось. Кажется, в дневной перепалке вышел весь запас слов, с которым человек пробуждается утром. Иной раз проснешься, и хочется говорить, говорить. А бывают дни, когда просыпаешься с тяжелым языком, еле им ворочаешь, слово сказать лень, и в этот день произносишь слов в сто раз меньше, чем вчера.

Бабушка рассказывала Люде – сон приходит, принося с собой молоточек и наковаленку. Ударяет молоточком и от наковальни отскакивает слово, за ним – другое, за другим – третье. Слова выходят разные – круглые, острые, плоские. И вот эти слова – ночью выкованные, оформленные, затвердевшие – мы произносим, проснувшись. Острым словом кого-то уколем, круглым – задобрим, плоским – сплющим смысл сказанного, наболтаем, набрешем. И сколько раз ударит молоточек ночью по наковаленке, столько и слов мы за день произнесем. На сегодня, казалось, запас слов у всех вышел, но силы еще оставались – не спалось.

– Они вошли в город, когда розовое солнце стояло в зените, – проговорил Уайз как-то вдруг, негромко, спугнул и тьму, и тишину. Он потрогал нижнюю губу – та была на месте. Можно говорить. Его последний сон выковал тысячи слов, и перед тем как прийти новому, Уайз должен был выпустить все их на волю, освободить место для сна, опередив бессонницу.

Они вошли в город, когда розовое солнце стояло в зените. Город показался Энию однообразным, но веселым – из-за розовых отблесков на окнах невысоких домов. Мимо Эния проходили люди – в основном мужчины в черных костюмах-тройках и широкополых шляпах. Эний заметил у них крученые спирали волос. Розовый свет отражался от черной ткани костюмов – не поглощался ею, а поднимался тонким облачным светом, отчего казалось, будто силуэты людей обведены в воздухе розовым. По дороге им встретилось несколько женщин, все они были в просторных розовых сарафанах. Эний не удивился – он ведь не знал, как одевались на его планете. Женщины отводили глаза от их группы, а мужчины поглядывали на них из-под полей шляп – пристально, но коротко. Взгляды эти направлялись не в глаза Эния, а в центр груди, где у него теперь сидела пчела, и от каждого такого зрительного прикосновения та начинала жужжать громче. Наконец мимо них прошел высокий коренастый смуглый человек с пышной седой бородой, рукава его пиджака блестели засаленностью. Была в нем какая-то едва заметная неопрятность. Человек остановил на Энии давящий взгляд темных глаз. Энию показалось, что он его уже где-то видел. Кивком бородатый поприветствовал Гермиона. Гермион ответил ему таким же коротким кивком и быстрым пристальным взглядом.

Дома медленно проплывали, оставались позади, и Энию казалось – все это один и тот же дом, размноженный по обеим сторонам дороги. И газоны перед домами были одинаково квадратными, сочными.

– Куда они идут? – спросил Эний у Гермиона, показывая на мужчин в широкополых шляпах, и, как обычно, с ним вместе заговорили девять других.

– Молиться, – ответил Гермион. – Я уже говорил вам, что сутки поделены на три части. Когда встает первое солнце, все идут на работу, когда розовое – на молитву.

– Вы не спите целых двадцать четыре часа? – подсчитал Эний.

– Для сна отведена ночь. Но и ее не всю мы посвящаем сну. А Великий Раб спит не более двух часов в сутки.

– Чем же он занимается, когда все спят?

– Прикасается к свету, – коротко ответил Гермион.

Уперлись в столб, он стоял посреди дороги – высокий, широкий, металлический. В его середине хрустальными гранями переливалась розовая кнопка. Задрав голову, Эний увидел на верхушке столба гнездо, из него, свесив клюв, на пчелу Эния смотрела большая белая птица и тоже кивала. Возможно, и пчела заметила птицу – гул в сердце усилился.

– Вы проголодались, – проговорил Гермион, словно слышал, как у Эния сосет в желудке.

– Пожелайте и нажмите на кнопку, – Гермион указал на столб.

– Что пожелать? – спросил Эний.

– То, что вам хотелось бы съесть. Жители этой планеты ведут здоровый образ жизни. Здесь вы не найдете ни гамбургеров, ни кока-колы, ни… что там еще у вас на планете было из вредного?

Эний промолчал. Гамбургеры и кока-кола для интернатовца – еда больших праздников. Гамбургер Эний ел лишь однажды, но навсегда запомнил его чудесный вкус, который сильно отличался от сырой мякоти буфетных котлет – наполовину из мяса, наполовину из хлеба.

– Я не знаю, что такое здоровая еда, – сказал Эний, не решаясь прикоснуться к граненой кнопке.

– Это еда, ради которой не нужно никого убивать, – ответил Гермион. – Мы употребляем в пищу только растительные и молочные продукты. В них столько энергии, сколько человеку необходимо на тридцать шесть часов. По дороге сюда вы уже видели коров и овец – они дают молоко. Скоро я покажу вам наши сады и огороды – они прекрасны, как и вся наша планета.

Эний первым потянулся к кнопке, успев представить гамбургер и кока-колу. У него под языком собралась слюна. Мысленно он вонзил зубы в горячее и сочное мясо. Мысль эта была настолько сильна, что в нос ударил запах тонкой хорошо прожаренной котлеты. Он запил мысль газировкой, пузырики щипнули язык.

От столба пахло. Да, от столба пахло едой. Эний прикоснулся к кнопке. Столб завибрировал, кнопка ушла внутрь, и на ее месте появилось небольшое отверстие. Из него столб с низким визгом выдал тонкую дощечку, на которой лежал ломтик сыра. Этой еды не хватит ему и на час.

– Ты насытишься. А если нет, сможешь еще раз нажать на кнопку, – сказал Гермион, будто подслушал его мысли.

Птица на столбе крикнула – она одобряла выбор Эния, хотя никакого выбора у него не было. Эний не думал о сыре – ему хотелось чего-то другого, волшебного.

Кусочек сыра растаял во рту необыкновенным вкусом. И даже недавно проглоченная мысль о гамбургер не могла сравниться с сыром. Эний почувствовал приятную тяжесть в желудке. Он доел сыр, хотя последний кусочек уже не доставил ему такого удовольствия.

Эний снова приблизился к столбу и на этот раз хорошенько его осмотрел. Отверстие закрылось. По привычке он провел по столбу ладонями, ощупал его, не доверяя глазам.

– Что ты ищешь? – спросил Гермион.

– Дырочку для монетки.

Гермион задрал голову и расхохотался, тряся полями шляпы.

– На нашей планете нет денег, – сказал Гермион. – Мы ничего не продаем и ничего не покупаем. Нам всем сполна хватает того, что дает наша земля, наш скот, наши сады. Каждый работает и каждый берет ровно столько, сколько ему нужно.

– Значит, у вас на планете коммунизм? – спросил Эний, подумав, что ожидающий их Великий Раб должно быть имеет гладкую голову, как гипсовый бюст коммунистического деда, пылившийся в одном из классов интерната.

– Верно, – Гермион перестал смеяться, – ты очень наблюдателен. Но наш коммунизм – другой, он отличается от того, который приходил на вашу планету. Мы посылали к вам Карла Маркса с идеей коммунизма. Карл только что проходил мимо, ты его видел. А раньше ты видел его во снах.

– Разве он не умер? – допытывался Эний.

– Для вас он умер, а на самом деле Карл вернулся домой. Жители твоей планеты считали его отцом коммунизма, но Карл – лишь потомок Великого Раба… Он принес вам нашу идею, но вы не сумели ее воплотить…

– Почему?

– Жители вашей планеты не сумели побороть в себе эгоизм. Вы изменили данную вам идею, и вот результат…

– А почему мы не смогли избавиться от эгоизма?

– У вас было слишком много желаний. Человек удовлетворял одно, и у него тут же появлялось другое – более сильное.

– У меня нет никаких желаний, – проговорил Эний.

– Ты не прав, – Гермион поглубже надвинул шляпу, и теперь Энию были не видны его глаза. – Ты только что хотел есть, твой желудок просил пищи, ты наслаждался одной мыслью о еде – ел эту мысль, смаковал ее и запивал чем-то шипучим. Ты съел кусок сыра, твой желудок наполнился. Насытившись, ты уже не чувствовал вкуса, не наслаждался едой. Твое желание исполнилось, и ты перестал желать пищи, но тут же возжелал другое. Скажи, разве сейчас тебя не мучает жажда?

После сыра действительно хотелось пить.

– Ты напьешься и захочешь чего-то еще. Для вас жизнь без желаний невозможна. Но чем больше вы получаете, тем большего хотите.

– А тебе, Гермион, не хочется пить после еды? – спросили девять других

И снова Гермион зажурчал смехом.

– Хочется, – согласился он, – но мои желания просты. Мне достаточно вкусной еды и питья, удобной одежды, добрых друзей. Мне достаточно зеленых лугов и богатых садов, коровьего молока, двух солнц и одной ночи. Мне не нужна высокая башня, взобравшись на которую можно дотянуться до небес. Я не хочу трогать небеса, мне достаточно того, что жизнь дает мне. Вам же, людям той планеты, постоянно нужно что-то еще – вы не можете насытиться, не можете познать счастья. Когда у вас есть все, вы снова придумываете для себя желания, боретесь за них…

– А что в этом плохого? – поинтересовался Эний.

– В погоне за новыми желаниями вы отдаляетесь друг от друга…

– А в этом что плохого?

– Мы только что прилетели с угасающей планеты, и ты спрашиваешь меня, что в этом плохого?

Эний задумался. Как чьи-то желания могли погасить планету? Все, сказанное Гермионом, было ему непонятно.

– Значит, на этой планете все – общее? – спросил Эний, вспомнив уроки истории – коммунисты забрали все у богатых и поделили поровну между бедными.

– Нет, – ответил Гермион. – На этой планете нам ничего не принадлежит.

– Кому же все принадлежит? Великому Рабу?

– Все принадлежит творцу.

Эний нажал на кнопку, и столб выдал ему на той же дощечке хрустальный стакан, наполненный прозрачной водой. Она была такой холодной, что стенки стакана покрылись испариной. Лучше бы чай с сахаром или какао, подумал Эний, делая первый глоток. Прохлада полилась по его горлу, успокоила пчелу.

Он пил и думал о творце. Какой он, если ему принадлежит целая планета с коровами, садами и людьми? Может быть, Великий Раб и есть творец?

– Может быть, Великий Раб и есть творец? – спросил он.

– Кто есть творец, тебе расскажет сам Великий Раб, – ответил Гермион. – Пейте. Нас ждут.

Они снова пошли мимо одинаковых домов и газонов. Воздух переливался розовыми блестками, Эний сжимал и разжимал пальцы, чтобы пощупать их, но у них не было плотности. Пчела пела в нем тихую спокойную песню.

– Гермион, – позвал Эний. – А почему наша планета угасает?

– И на этот вопрос тебе ответит Великий Раб, – сказал Гермион.

Они свернули у одного из домов, ничем не отличавшимся от остальных, задвигались по дорожке мимо газона. Когда они подошли к широкой деревянной двери, Гермион сказал:

– Чувствую! Чувствую!

– Чувствую! Чувствую! – кричал Уайз.

– Хватит кричать, Уайз? – проговорил из темноты Нуник. – Рассказывай, что Гермион чувствовал.

– Сейчас начнется!

Уайз сжал пальцами губы и замычал, ворочаясь на кровати. Он походил на большую рыбу, попавшую в сеть.

Подвал вернулся с той планеты на эту. Уже было слышно, как в отдалении гудит небо, действительно обещая начало. Вечер, заручившись поддержкой ветра, окреп, и ему, наконец, удалось выдавить из отверстия тряпье. Комом оно плюхнулось вниз. Звук падения был едва слышен, но заставил слепых вздрогнуть. Вечер ворвался в подвал, облетел каждую кровать, притронулся к каждому лицу бархатными крыльями летучей мыши. Когда он коснулся Уайза, тот прикрыл руками лицо и беспомощно закричал.

– Уже весь город разнесли, ничего не осталось. Никак не оставят в покое. Надоели… – проворчал Нуник.

Голос его надломился на последнем слове.

Чернуха высунулась из-под кровати, понюхала воздух. Вылезла вся, потянулась. Вильнула пару раз задом – для приличия. Прижав уши к голове, подошла к отверстию, понюхала улицу, выбрала из нее самые сильные запахи и протяжно завыла.

– Чернуха!

Людино сердце сдвинулось – так легонько в сторону р-раз, а на место не встало.

Надоели. Надоели вусмерть – вспомнила еще одно бабушкино словечко. Забытое, пришедшее только что на язык, оно силой своей экспрессивности вызвало бабушку с того света, затянуло ее в вентиляционное отверстие и поставило, как живую, перед закрытыми глазами Люды.

Бабушка живехонько огляделась по сторонам, видно, сразу сообразила, где находится, и, сильно сгорбившись, просеменила к той кровати, на которой сидела внучка. Приподняла одеяло, заглянула вниз.

– Вот как ты, Людка, моей телогрейкой распорядилась, – сказала, выпрямляясь.

– Твоей телогрейке давно место на помойке, – огрызнулась Люда.

Бабушкина любовь к старью была невыносима. В последние годы ее жизни она перестала вмещаться в их небольшую квартиру. Падала с полок, торчала из-под столов. Вещи-старики, знавшие еще Рязань, окружали Люду с самого детства, она дышала их полувековыми запахами, и ей казалось, она сама пропиталась старостью. Как могла она родить новую жизнь, если в ней самой жила старость? От этой мысли, пришедшей вместе с бабушкой через вентиляционное отверстие, Люда поежилась.

Ненавидела Люда эту любовь. Ревновала – и с того света бабушка попрекала ее.

– А у бабушки плечики мерзнут. – Бабушка передернула плечами в белой парадной блузке.

Блузка с незапамятных времен, то есть выходящих за пределы Людиной памяти, висела в шкафу под клеенкой. Вынималась по большим праздникам. В ней бабушку и хоронили.

– На твои поминки я Дусе теплую кофточку подарила, – ответила Люда. – А Гале на годовщину – теплое одеяло. Лишь бы ты у меня на том свете не мерзла.

– Тьфу на твое одеяло синтетическое! Тьфу на твою кофточку китайскую! Не греют! Кости промерзли. То ли дело мое синее шерстяное одеяло…

– Выкинула я его – моль съела.

– Ох, Людка, дам я тебе дрозда, – бабушка погрозила пальцем.

– Дрозда оставь при себе – с меня и соколов хватит. Видишь, сердце не на месте? Сейчас начнется…

– А ты боишься, что ль? – Бабушка пытливо посмотрела на внучку.

Она привыкла смотреть за себя и за дочку. Иногда пыталась смотреть и за Люду, но та ее быстро отвадила. Верно одно – ее острых глаз не провести.

Бабушка подошла ближе, уперлась артритной коленкой в перекладину кровати, схватилась обеими руками за внучкино сердце, поднатужилась и рывком вернула его на место.

– Так-то лучше, – сказала она.

Постояла, поглядела на Люду нерадостно.

– Ты не их бойся, Людка, – сказала она, – бездетного конца бойся. Вот тогда конец и тебе, и мне, и матери…

Опять попреки. И после смерти попреки. Вот так всегда с бабушкой – наступит на больную мозоль и стоит, не отступает.

– Сыро тут у вас, холодно. Пойду я, – наконец объявила бабушка, снова передернув плечами. – Да и проход скоро закроется, как соколики эти полетят.

Кряхтя, она шмыгнула в вентиляционное отверстие.

– Бабушка!

Лицо старушки появилось в отверстии. Она мотала головой – слушать ничего не будет, вернулась сказать то, что запамятовала, уходя.

– Телогрейку-то мою не выбрасывай!

Бабушка унеслась прочь.

До Люды еще доносился ее шелестящий старостью голос. Он уходил все дальше, будто осенний листок: «Ишь ты, ироды, смотри, что кругом понаделали. Руки бы им пообрывать. Ишь ты… Ишь… шшш… шшш…»

– Люда!

Люда открыла глаза.

– Что ты там шепчешь? – спросила Марина.

– Да ничего, с щенками разговариваю…

Ничего сверхъестественного не произошло. Сырость, постоянная темнота и просачивающиеся в отверстие миазмы страха способны вызвать галлюцинации. Люда часто думала о бабушке, вот та и явилась.

Дом хорошенько тряхнуло раз. Тряхнуло два. Люда подумала: они похожи на кукол, которых сложили в одну коробку и нещадно трясут. С потолка посыпалась бетонная пыль. Вечер забросил в вентиляционное отверстие клубок свиста, и тот покатился по полу, распутываясь долгой ниткой. Началось…

Когда Люда очнулась от своих видений, Пахрудин уже вышел с кем-то на связь. Он не стал, как обычно, ловить в радиосети птиц. На этот раз он завел разговор с кем-то другим – радиолюбителем, от нечего делать путешествующим по волнам эфира.

– …странный вопрос, Пахрудим – если я правильно произношу ваше имя… – услышала Люда слова черного ящика.

– В конце – Николай, – поправил собеседника Пахрудин.

Важно закинув ногу на ногу, он сидел на кровати. Микрофон держал так, будто собирался в него запеть. И грохот снаружи, и сам подвал существовали отдельно от Пахрудина, а он находился в другом измерении, куда его унесло радиоволной.

– Итак, Пахрудин, могу я задать вам встречный вопрос – «с какой целью интересуетесь»? – спросил ящик.

– Да вот, как вам сказать, – Пахрудин еще выше задрал ногу, – сидим мы тут с супругой, ждем гостей и думаем: что бы такого для них приготовить на ужин… Вот, скажем так, и поинтересовался, что бы нам приготовить, скажем так, из блюд.

Попадая в эфир, Пахрудин всегда избегал разговорных пауз. Они возникали, когда подходящее слово на ум не приходило. Слова не всегда сидят на кончике языка и послушно выскакивают изо рта, стоит захотеть. Пауз Пахрудин боялся, поэтому набрал про запас фразы-затычки – «скажем так», «одним словом» и «как вам сказать». Ими он заполнял все словесные пустоты, и речь его лилась беспрерывно, как когда-то вода из кранта.

– Если позволите, я загляну в поваренную книгу, – сказал ящик.

– Если вам не составит труда, – болтнул ногой Пахрудин.

– Вах… – прошептала Фатима.

Ящик на какое-то время замолчал, только шумели волны, и снова звуками переднего плана для слепых, уже было увлекшихся чужой беседой, стали грохот и свист.

– Позвольте предложить вам следующий рецептик, – голос вернулся.

– Я весь внимание…

– Мясной фарш, двести грамм. У вас есть?

– Фарш… Да как вам сказать… Скажем так, фаршем у нас весь холодильник забит! Одним словом, не устаю супругу ругать – столько добра пропадает. А она все крутит и крутит, крутит и крутит свою мясорубку. Так, значит, берем двести грамм… – Пахрудин снова задрал ногу и хотел ею болтнуть, но получил шлепок от Валентины.

– Не держи так ногу! Черта качаешь – беду накликаешь!

Пахрудин разъединил ноги и сдвинул коленки.

– Да-да, двести грамм, – говорил ящик. – Одну морковку среднюю. Морковка у вас наверняка имеется?

– Морковки у нас – сколько хотите!

– Сельдерей. Есть ли у вас сельдерей?

– Сельдерей? А то как же! Сейчас пойду в огороде надергаю. Скажем так, сельдерей у нас в этом году уродился, можно сказать, заколосился и расцвел пышным цветом. – Пахрудин провел руками в воздухе над головой, изображая пышный цвет, с каким цвел сельдерей.

– Пахрудин, так ведь середина зимы на дворе… Или вы на Багамах живете?

– Не на Багамах, уважаемый, но на югах, на югах… – повторил Пахрудин, смакуя последнее слово, видимо, пришедшееся ему очень по вкусу. – А что там еще в рецептике?

– Полстакана сливок, пол-литра молока и щепотка тертого мускатного ореха.

– Щепотка и всего-то? Ого-го! Да у нас этого мускатного ореха! Мешками! Одним словом, эти мешки нам девать некуда. И я очень рад, что в вашем рецепте, скажем так, присутствует мускатный орех. Одним словом, мы теперь все с мускатным орехом стараемся готовить. А вы – «щепотку»…

– Пахрудин, если память мне не изменяет, мускатный орех произрастает в Западной Индии и на Шри-Ланке. – Ящик взял паузу, из него неслись флюиды сомнения, а Пахрудин их очень хорошо улавливал.

– Селектировали! – гаркнул он. – Скажем так, скрестили с грецким орехом, и теперь он растет у нас на югах! В каждом доме, то есть в каждом дворе у нас теперь по большому дереву-гибриду. Одним словом, местные власти решили провести такую селекционно-озеленительную программу, она даже получила свое, особое название – «Дадим каждому по ореху!». Ха-ха-ха… – захохотал Пахрудин, но ящик шутки не уловил.

– Что вы говорите! – воскликнул ящик. – И как мускат на вкус – не изменился?

– Да как вам сказать, небольшая горчинка появилась, но, одним словом, есть можно. Так… что там еще у вас в рецептике?

– Полкило моцареллы и пятьдесят грамм пармезана… Признайтесь, Пахрудин, этого в вашем холодильнике нет… – Ящик весело подразнил собеседника.

– Эге-ге! Да в моем холодильнике даже устрицы в винном соусе водятся, не то что моцеран!

– Пармезан и моцарелла – сыры итальянские… – Ящик затаил дыхание.

– Надо поискать, может, и найдутся. – Пахрудин почесал тюбетейку. – Уважаемый, а брынзу нельзя ли вместо вашей поцареллы использовать?

Гул нарастал. Несложно было догадаться, что в этот момент над их домом кружат самолеты, оглядывают его с высоты, решая, достоин ли он стать их добычей.

– Я слышу странный шум, – сказал ящик. – Что там у вас происходит?

– Гости! Гости идут! – заорал Пахрудин.

– Видимо, много гостей? – поинтересовался ящик.

– Сто! Сто, так сказать!

Дом подпрыгнул и сдвинулся с места. Казалось, ухнуло и разорвалось не снаружи, а в груди самих людей, подброшенных вверх сетками кроватей. Ящик съехал на пол и зашипел.

– Друг! – завопил Пахрудин, уже лежа в обнимку с ящиком на полу. – Скажи хоть, как это блюдо называется?!

Ящик выплюнул на него шорох, шипение, несколько раз квакнул. Но как только Пахрудин ни тряс его, как ни кричал в микрофон, ящик больше ничего не сообщил. Тогда Пахрудин выдернул из ящика шнур микрофона, на корточках дополз до отверстия, высунул в него голову и закричал в микрофон: «Эй вы! Летите в другое место! Хоть на Багамы! Не до вас сейчас! Надоели! Не видите, люди делом занимаются! Зачем мешаете?! Надоели вы нам!»

То ли там наверху уловили волну Пахрудина, то ли просто уже сделали свое дело, но свист моментально прекратился, а гул унесся по небу вправо – может быть, в сторону Багам.

– Так я и не узнал, как блюдо называется, – негромко проговорил Пахрудин, прислоняясь спиной к стене и утирая тюбетейкой пот со лба. Его черные очки пристально смотрели в никуда..

Спала Люда без снов, а проснувшись, почувствовала во рту странный привкус – горьковатый и едкий. Такой, появляясь по иным утрам, не зависел от съеденного на ночь и всегда был не к добру. Совпадение то или самовнушение, но горечь во рту обещала горечь в событиях начинающегося дня. Дурные предчувствия, с которых началось утро, скоро себя оправдали.

Капля воды не спасла бы их от жажды, но даже ее не оставалось в подвале. И во рту было сухо, слюна не натекала в рот, стоило потянуть ее из-под языка.

Память возвращала Люду в ее квартиру, на кухню, к раковине, где из крана бил напор горячей и холодной воды. Сильная нескончаемая струя. Случалось, Люда открывала кран, чтобы вымыть посуду, уходила в комнату, а вода лилась и лилась. Люда зачем-то даже пыталась подсчитать, сколько ведер воды можно было бы набрать из-под крана за пять минут. Наверное, семь. Весь подвал мог бы пить их ровно семь дней – на день по ведру, если экономить. Положим, если бы каждый пил по стакану три раза в день, ведра бы хватило. От этой совершенно бессмысленной арифметики с воображаемыми ведрами и стаканами ей еще сильнее хотелось пить. В жажде у нее случался припадок суеверия – ей мерещился водный дух, который теперь наказывает ее за то, что лила воду впустую – в пустую мойку, в колено трубы, соединенное с нечистотами подземной канализации. Чистая, прошедшая один круг чистилища – из-под земли на небо, с неба снова на землю, – вода уходила в ржавое колено, неиспачканная остатками с тарелок, уходила без пользы, впустую уходила вода.

Крант во дворе уже давно не работал, его бетонную ванну доверху занесло мусором. Стоило Дусе слечь, как и он замолчал. Может быть, водный дух заключил с Дусей договор, подумалось Люде. Пока льется вода из кранта, в холоде которой Дуся полощет свои руки, река ее слепой жизни будет течь. Замолчит крант – угаснет Дуся. Дуся еще жила, но огонек ее жизни слабел и теперь тлел тусклым светом. Странное дело, подумалось Люде, вот слепые живут, всю жизнь не видя света, а в них самих свет горит. Горит – это без сомнения.

– Дочка, неужели не осталось ни капли? – уже в который раз за это утро спрашивала Дуся. – Мне бы только губы смочить, – бормотала она. – Обсохли совсем, ничего не чувствую.

Пересохшими губами Дуся хватала безнадежность подвала, но не чувствовала ими отчаяния дочери, которое готово было выплеснуться из Розы.

– Где я? – спрашивала Дуся, заблудившись в своем беспамятстве, и Роза отвечала ей крупными слезами – пресными, как лепешки, которые они все это время ели.

Завыла Чернуха – с хрипотцой, лениво, как будто через силу. Высунула из-под кровати морду, положила ее на скрещенные лапы и всем своим видом символизировала безнадежность.

Люда прикрикнула на собаку:

– Молчи! Дусю разбудишь!

От водных просьб сраженной подвальной болезнью Дуси, от ее сухих причмокиваний губами у Люды сводило ноги – будто кто-то сильными пальцами щипал мышцы икр и выкручивал их, да так, что судороги.

Чернуха замолчала, но громко сопела и урчала животом.

– Хоть бы дождь пошел, – сказал Нуник вслух, а про себя они повторяли эти слова еще со вчерашнего вечера, засыпали с ними, с ними и проснулись.

Последний дождь шел позавчера, но они его уже весь выпили.

– А что? Это время года дождливо, – медленно проговорила Валентина, словно и ей не хотелось лишний раз раскрывать пересохший рот.

– Уайз, будет дождь? – спросила Марина.

Уайз ничего не ответил, только сжал губы пальцами, вывернул их набок и испуганно выпучил глаза двухлетнего мальчика, заболевшего корью. Марина повторила свой вопрос, но Уайз только сильнее сжал губы, другой рукой он щипал воздух, не попадая указательным пальцем в большой. Наверное, сейчас, плавясь в кори, словно в жажде, он лежал на траве в огороде и ловил насекомых.

– Зачем гадать – будет дождь, не будет дождя? Надо идти за водой. – Пахрудин прикрыл макушку тюбетейкой. – Валентина, собери мне баклажки, – приказал он жене и сдвинул тюбетейку на лоб. Таким движением поправляют фуражку.

Пахрудин подобрался, его голос стал тверже. Такое перевоплощение случалось с ним каждый раз, как он собирался за водой. За что в нем ни ухватись, во всем твердость. И высокий его рост становился очевидным – для тех, у кого очи видели, для остальных он становился просто ощутимым. В такие моменты сам Пахрудин не упускал случая покомандовать Валентиной. А та не осмеливалась ему перечить, становиться поперек дороги. Вздохнув, она поднялась с кровати и пошла собирать пустые пластиковые бутылки.

– Чернуха! – присвистнул Пахрудин. – Пошли на водокачку!

Собака выползла из-под кровати, выгнула спину, потянулась, зевнула громко, напоказ, раскрывая алую мягкую пасть.

– Зяв… – сказала она, щуря глаза, в уголках которых собрались крупинки желтой сухости.

– А ну поди сюда, – позвала ее Люда.

Прежде чем подойти, Чернуха повернулась к Пахрудину задом и проделала несколько вращательных движений. Потом она медленно, демонстрируя свое нежелание, все же подошла к хозяйке.

– Ой, и сучка же ты… – Люда сощурилась.

Чернуха еще раз зевнула, делая вид, что не слышит ни Люду, ни щенков, пищащих под кроватью. Не до вас – махнула хвостом.

– Повернись-то мордой.

Люда взяла собаку под нижнюю челюсть, поплевала на кусок ситцевой тряпки и протерла Чернухины глаза.

Чернуха глянула на Люду протертыми глазами-звездами, и у той зашлось сердце – ну, ей-богу, как человек смотрит.

– От Пахрудина ни на шаг не отставай. Чтоб туда и обратно. Чего попало не ешь, а то уж я тебя! – погрозила Люда.

Чернуха вырвалась и побежала за Пахрудином. Тот, выпрямив спину, уже выходил в другой отсек с сеткой, из которой торчали пластиковые бутылки.

– Туда и обратно, – строго сказала ему Валентина, но и в этом строгом тоне отчетливо звучало осознание – не от Пахрудина зависит, вернется он или нет. Не от Пахрудина, но от тех внешних сил, которые пока не властвовали над их подвалом, а в городе уже разгулялись.

Перевоплотившись, Пахрудин махнул на Валентину рукой, как только что Чернуха хвостом.

– Через полчаса буду, хоть время засекайте, – сказал он своим новым голосом. – Главное, чтобы вода сегодня шла без бензина.

– Пожалуй, и я пойду с Пахрудином. – Припадая на трость, Нуник снял со спинки кровати лоснящийся пиджак.

Чернуха замерла у выхода и повернулась задом к Нунику, готовая вильнуть и ему.

– Никуда никто с Пахрудином не пойдет! – гаркнул Пахрудин.

Нуник нашел на кровати шапку из свалявшегося кролика и нахлобучил ее на голову. Он и сам мог клюнуть.

– Никто с Пахрудином не пойдет! – еще раз повторил Пахрудин, видимо, для усиления эффекта.

Чернуха застыла, выпятив зад, – вилять Нунику или нет?

– Вдвоем пойдем, больше воды принесем, – ворчливо сказал Нуник, пока никак не выдавая настроя, но трость вперед выставил. – Валентина, готовь и для меня баклажки.

Несколько раз он постучал тростью по полу. Звук вышел гулким и вполне убедительным. Так что, прежде чем Валентина успела броситься за бутылками, Чернуха разок все же вильнула задом в сторону Нуника.

– Никаких баклажек Валентина готовить не будет! – закричал Пахрудин, и Валентина покорно застыла в двух шагах от пустых бутылок, валяющихся в свободном от кроватей углу. – Женись, будешь своей женой командовать! – Пахрудин еще ниже надвинул воображаемый козырек. – Пока мы с твоей хромой ногой доковыляем до водокачки, час пройдет.

– Ну и что, что час пройдет?! – Нуник был готов.

– А то, что через час время молитвы!

– Я этому богу не молюсь!

– Эти всегда прилетают во время молитвы! Ты забыл?!

– Чувствую! Чувствую! – Уайз вывернул пальцами нижнюю губу.

Дуся застонала на кровати.

– О Аллах! Зачем ты меня сюда посадил с этими людьми? – напомнила богу о себе Фатима.

– Мама, я здесь, здесь… – засипела Роза.

– Уайз, что чувствуешь? – осторожно спросил Нуник, перестав стучать тростью.

– Ничего. Просто чувствую, и все, – ответил Уайз.

Вздохнув аккордеоном, сраженный Нуник опустился на кровать, снял с головы кролика и погладил его. Пахрудин, отстояв монополию на баклажки и водокачку, зачеканил к другому отсеку. Чернуха затрусила за ним. У самого порога Пахрудин остановился, повернулся назад, на людей, провожающих его невидящим взглядом в спину, поправил очки, вдавив мостик между стеклами в переносицу, и, еще больше выпрямившись, хотя, казалось, дальше некуда, проговорил:

– Я вернусь. – Еще постоял, видимо, недовольный эффектом, и добавил: – Засекайте полчаса. – А добавив, уже пошел.

Вернулся Пахрудин через десять минут – без воды, без баклажек. Впереди него бежал истеричный лай Чернухи.

Пахрудин снова перевоплотился – в какую-то незнакомую всем ипостась. Он внесся в подвал, размахивая руками, И весь был одним перепугано частящим сердцем. Из выкриков Пахрудина нельзя было вычленить осмысленных, которые, сложившись, составили бы картину того, что десять минут назад происходило с ним за пределами подвала. И даже лай Чернухи мог рассказать больше – визгливый, прыгающий, он заливал уши и выливался из них реками того же лая. Весь подвал был наполнен ее лаем. Лай накрывал всех, впитывал в себя остальные звуки.

«Это он», – догадалась Люда.

Пахрудин мог улететь. Пахрудин хотел улететь – взмахивал руками, опускал их и снова взмахивал. Бетонные балки не пускали вверх.

– А ну замолчи! – прикрикнула Люда на Чернуху.

Вместе с собакой, вздрогнув, замолчали руки Пахрудина, упали по бокам. Сам он стал источником страха, и в наступившей тишине это могли почувствовать все. Будто в Пахрудине включился генератор, который вырабатывал страх в больших количествах, а тот волнами расходился по подвалу. Забирался под кровати, будил щенков, мурашками пробегал по коже.

– Ты скажешь, что случилось или… – Нуник запнулся, страх коснулся его языка, страх приложил палец к его губам – молчи, Нуник, молчи. Ты уверен, что хочешь знать? Ты уверен, Нуник?

Нуник сжал кролика. Кролик поджал ухо на шнурке. Все молчали, почти наслаждаясь моментом незнания. Мигом раньше, мигом позже они узнают, что стряслось с Пахрудином, отчего до сих пор трясет Пахрудина, и тогда к набору их подвальных страхов прибавится еще один, может быть, самый жуткий. И, прежде чем Пахрудин заговорит, все они, еще не накрытые страшной волной, тянули момент до последнего, понимая – его нить вот-вот истончится и оборвется.

– Я вышел… – начал Пахрудин спертым голосом. Свой полный, срывающийся на петушиный крик, он оставил там – наверху, вместе с баклажками. – Пошел так осторожно к углу дома. Иду – тихо. А как дошел до угла, ничего понять не могу. Мну, мну землю, наступаю – куда идти, не знаю. Дорога стала незнакомой. Ноги проваливаются в какие-то ямы, дыры, траншеи… Я покрутил головой, постоял у угла… Не чувствую я соседней двухэтажки – разбомбили ее, наверное. Пошел снова. Под ногами какие-то кирпичи, ветки, железяки. Понял я – не дойти мне до водокачки и обратно за полчаса, как хотел… – он подавил отрыжку. – Ну, думаю, ладно. Буду идти пусть минут сорок туда и минут сорок обратно, а воду принесу. Помнишь, Нуник, как мы с тобой ходили за водой, а начался обстрел? По всему стреляли – по домам, по деревьям, по земле и воздуху. Я еще тогда подумал – зачем столько патронов переводить? Дома и деревья не умеют оружия держать, они в войне не участвуют. Мы тогда, помнишь, Нуник, как услышали, что стреляют, к стене какой-то прижались и так стояли, пока стрелять не перестали, а потом дальше за водой пошли. Слава богу, в тот день вода без бензина была… А теперь что? Теперь все так расковыряли, не знаешь, в какую сторону идти. Но все равно пошел я… – Пахрудин снял тюбетейку и утер ею лицо. – И тут я слышу, как будто оса у ног пролетела и в землю упала с таким звуком… Цык – цыкнула. Ого, думаю, оса какая тяжелая. Или камень это был? Сначала ничего не понял, а потом как будто тростью Нуника по голове – бах, понял – началось. Упал на землю, бутылки рассыпались, раскатились. Лежу, жду, думаю, сейчас, как они начнут. А чего я тут лежу? Мне надо ползти к подвалу. Я только одну руку вперед выставил, и снова вот так – цык… Я лежу, а под живот мне камень попал – вот такой булыжник, больно, лежать неудобно, а пошевелиться боюсь. И все время мне кажется, выпрыгнет сейчас эта оса из земли, меня ужалит. Потрогал голову – нет тюбетейки. Давай шарить по земле. Нет тюбетейки. Думаю, ну все, мне конец, раз нет тюбетейки. Давай ее снова искать, чуть-чуть назад прополз, вбок чуть-чуть, потом в другой бок – вот она, нашел – на баклажках лежала, взял ее, на голову надел. Слушаю – тихо… Пополз. А пока я вот так барахтался, тюбетейку искал, я направление потерял. Куда ползти? Где подвал? Потрогал руками вокруг себя – все незнакомое. Где дорожка через двор, где трава, где деревья? Везде – камни, дыры, ямы…

И тогда Пахрудин заплакал. Честное слово, заплакал. Лежа на земле, размазывая мучные слезы по пыльному лицу. Они текли из-под очков. А кто-нибудь сидящий на крыше – если бы кто-то в этот момент сидел на крыше – мог бы над Пахрудином посмеяться: валяется, как дурак, посреди мусора, в тюбетейке и солнечных очках. А солнца – ни луча, ни лучика. Лежит и плачет – заблудился в двух шагах от собственного дома. Если это не смешно, то над чем тогда в этом мире смеяться? Очень смешное зрелище являл собой Пахрудин – ну это, если, конечно, смотреть с соседней крыши, а не факт, что на крыше кто-то был. С крыши – Пахрудин барахтался, словно жук в навозе. Жук – в солнечных очках… Распялил пальцы по земле, роется, тормошит пустые пластиковые бутылки. А вот это уже уморительно – надевает на голову тюбетейку. Жук – в солнечных очках и белой тюбетейке. Большой навозный жук. Прихлопнуть его или пусть? Пусть – пока смешно…

– Дом! Дом! – позвал Пахрудин.

Оса цыкнула в землю у самой руки, и он взвизгнул, как ужаленный. Но оса промахнулась.

Все же будь кто-то на крыше, глядя на Пахрудина, непременно вспомнил бы детскую игру в палочку и жука – ползет слепой жук на брюхе по своим делам, предположим, напиться, а играющий человечек – р-раз – и перекрыл ему ход палочкой. Тогда жук двинулся в обратном направлении, а человечек – два – и снова палочка на пути – высокая непреодолимая палочка. Жук в сторону – три. В другую – четыре. Пять, шесть… Жук, лежи и не двигайся. Умри, жук…Да, если бы кто-нибудь глядел на Пахрудина с крыши, то непременно захотел бы сыграть с ним в эту игру.

У Пахрудина не имелось остатков зрения на дне глазных яблок. Света и теней Пахрудин не различал. Пахрудин родился с глазами, прикрытыми веками. К слепоте своей Пахрудин привык быстро, кажется, еще в младенчестве – он и сам не помнил. В детстве он читал рассказ одного фантаста, Уэльса – какая-то добрая рука наковыряла его Брайлем. В том рассказе зрячий человек попал в страну слепых, у которых глаза были вот так же прикрыты веками, как у Пахрудина. И решил этот человек, что станет царем этой страны. Но превратился в раба, ведь слепые, не представляя себе, что такое быть зрячими, прекрасно обходились теми чувствами, которые у них имелись. Пахрудин любил этот рассказ. Цитировал его, особенно вот эту фразу: «Несколько поколений выросли абсолютно слепыми. Они многое забыли, многое изобрели. Предание о широком мире, откуда они пришли, приобрело для них туманную окраску мифа». Пахрудин не помнил, откуда пришли поколения, бывшие до него. Какой миф был им домом и светом? Его миром от рождения была страна зажмуренных глаз – густое ничто, из которого выступали углы предметов – острые, когда ты невнимателен, и тупые – когда ждешь встречи с ними. Из которого доносились и звуки тоже – острые, когда слышишь их впервые, когда ощупь твоя незнакома с их источником, с его углами. Тогда незнакомый звук перекрывает дыхание, стук сердца оглушает – опасность где-то рядом. А опасности в мире слепых – на каждом робком шагу. Правда, чаще они ложные. Но если звук знако´м, он ложится мазком на картину мира, и пишет ее – звуковую, такую зрячий ни за что не представит себе, как слепой не представляет себе света. Вот какой была страна Пахрудина – с розовыми ромашками, зеленым небом и голубой землей. Маленькая страна – лишь дом и двор, огороженный от широкого мифа шагами старого Али. Слепые всё знают, всё чувствуют… Лишь высота им неподвластна – радиус чувствительности не дотягивается до крыши. Каждый зрячий, попавший в заколдованный круг, рисковал стать здесь рабом, ведь в этой стране была своя иерархия: на верхней ступени стояли слепые от рождения или ослепшие окончательно, такие, как Пахрудин, ниже рангом – жильцы с остаточным зрением, вроде Фатимы, а в самом низу – зрячие – Люда и Марина.

– А нечего со своим зрением соваться в страну слепых, – любил повторять Пахрудин. По всем параметрам он тянул на царя – был слеп от рождения, не жалел о своей слепоте, прекрасно обходясь теми чувствами, что были ему даны. А самое главное – точь-в-точь, как в рассказе фантаста, его глаза были плотно, будто яблоки кожурой, прикрыты веками. Чем Пахрудин не царь?

Только с крыши он казался жуком. Но высота, что известно, уменьшает размеры – любого царя может превратить в жука. Вопрос в том, откуда смотришь. Но Пахрудину игры высоты с размерами были неведомы и не-оче-видны. Поэтому, даже лежа на земле, он все равно чувствовал себя царем и призывал дом – повелевал ему поманить пустотой подъезда, затянуть в сырое безопасное брюхо подвала.

Дом повиновался – прислал Пахрудину Чернуху. Как раз вовремя – у другой его руки приземлилась еще одна оса. Р-раз, два, три. Четыре – умри?

Одному богу известно, каких размеров могла предстать с высоты Чернуха. Ведь кроме бога, никто не забирался так высоко. Никто, кроме бога, не знал, была ли похожа Чернуха на жука.

Чернуха шумела. Жуки не лают. Нет, Чернуха не была жуком. Она сама была царицей – всех собак, сотворенных на этой земле, рожденных и еще родящихся. И даже если кто-то сейчас сидел на крыше, Чернуха его не боялась.

А для Пахрудина впервые в жизни настал момент, когда он пожалел о своей слепоте. Будь он зряч, пополз бы на брюхе к подъезду, сантиметр за сантиметром, ближе и ближе. Он полз бы так медленно, что его движения были бы незаметны с крыши. Он – жук, ничтожная слепая букашка. Сантиметр вправо, сантиметр влево, вперед, назад – кому на крыше какая разница? Движения Пахрудина не изменят ни хода звезд, ни исхода того, что началось в этом городе. Пахрудин – жук. А на крыше могло никого и не быть.

Чернуха лаяла голосами своих первых прирученных человеком предков, а их были тысячи. Она лаяла голосами всех рожденных собак и еще родящихся, и лай ее складывался из миллионов собачьих голосов. Мог оглушить и на крыше. Чернуха была дворняжкой – царицей двора, она охраняла двор. Пахрудин был слеп и не видел двух звезд в глазах Чернухи. С крыши они могли бы быть видны. Если, конечно, на крыше кто-то был. Пахрудин пополз. Осы перестали жалить землю.

Чернуха звала – встань, Пахрудин, лети на мой лай, Пахрудин. Пусть с крыши ты – жук. Жуки летают. Встань, Пахрудин, найди крохи храбрости в букашкином своем слепом ничтожестве. Зорко одно лишь сердце.

– И я встал, побежал на лай Чернухи, – продолжал Пахрудин, за рассказом все больше успокаиваясь, вытрясая из себя вместе со словами последние волны страха. – Она звала меня к подъезду. Я добежал до двери, рванулся вот так, – Пахрудин дернулся всем телом вперед, внезапностью порыва заставив слушателей на шаг отступить, – и покатился по лестнице вниз, вскочил на ноги, открыл дверь и побежал… Вот и все…

Молчание. Нужно молчать, чтобы услышать, не гнался ли кто за Пахрудином по пятам, не притаился ли он сейчас в другом отсеке, дожидаясь, пока Пахрудин закончит свой рассказ, чтобы открыть улей свинца. Раз-два-три. Сердца одиннадцати бились гулко – птицы-снегири грудкой о клетку. Притаился или нет? Нет или притаился?

Не слышно никого. Там нет никого. Но лучше еще немного помолчать, чтобы убедиться – Пахрудин привел с собой только страх.

– Чернуха меня спасла. Сегодня будешь есть мою лепешку, – закончил свой рассказ Пахрудин, обращаясь к собаке.

Чернуха приподняла зад с отвислыми пучками грязной шерсти. Вильнула.

– Без воды никаких лепешек не будет… – глухо отозвалась Валентина.

Первая волна страха сошла, нахлынула вторая – их ждет смерть от жажды. Еще день без воды, и они будут чмокать сухими губами, чтобы не захлебнуться от жажды. Оставалось одно – ждать дождя.

Люда ждала вместе с другими – принюхивалась к воздуху, вяло текущему из отверстия, но еще она думала, напряженно думала о человеке, притаившемся в доме напротив. С каждым днем вопросов становилось больше, но ответить ни на один из них она по-прежнему не могла. Кто он? Что делает здесь? Что связывает его с Чернухой?

Воздух не пах предчувствием дождя. Ветер не загонял в отверстие шалящих потоков. Значит, нет на небе туч, гроза ему не грозит. Окошко было слишком узким, не показывало неба, только нижние слои воздуха у самой земли – пыльные, пасмурные.

Расселись по своим кроватям. Старались не шуметь, не отвлекать друг друга от тяжелых дум и еще не переваренного страха. Люде захотелось в туалет. С появлением снайпера они ходили в ведро в углу третьего отсека и сразу выливали его в вентиляционное отверстие. Эти следы свежей жизнедеятельности валялись на земле у фундамента с той стороны. Запаха пока не было – сковывал холод. Но к весне, если они доживут до весны, запах появится.

Люда помяла в кармане лист из «Братьев Карамазовых». Первые листы романа прошлись по ней шершавым Брайлем. Оказавшись в подвале и пережив несколько подземных месяцев, она избавилась от угрызений совести и научилась хорошенько тереть листы, чтобы они стали мягкими, не скребли, не царапали, подтирали начисто. Перетертым, Достоевский оказался не таким уж шершавым.

Перетерпела кишечный спазм. После возвращения Пахрудина, Люда боялась покидать и эту часть подвала. Может быть, кто-то уже приоткрыл дверь, заложенную кирпичом, просочился внутрь, прошелся бесшумно по третьему отсеку и теперь ждет. Ждет начала следующей игры. На счет – р-раз.

Ничего не изменилось – печка, кровати и люди оставались на своих местах, но было уже по-другому. Со временем глаза Люды свыклись с серостью, которая стояла в каждом углу на страже. Иногда казалось, она живет в брюхе серой мыши – сыром, склизком, пахнущим пометом, скопившемся в балках ее кишок. Легкие Люды научились дышать мышью и пылью. А она сама – не замечать сальных волос, потных подушек, запаха немытых тел. Она уже не слышала Дусиных стонов, молитвенного шепота Фатимы, гортанных выплесков Пахрудина, тяжелого скрипа кровати Уайза, стука трости Нуника – а он, не переставая, долбил ею землю, будто азбукой Морзе хотел передать сигнал SOS кому-то под землей.

Люда очнулась, оглядела подвал. До чего нужно довести человека, чтобы он принял условия такой жизни? Ушел под землю и притаился там в страхе? Не лучше ли выйти на поверхность все равно уже мертвого города и умереть с ним, предпочтя какое угодно небытие такому бытию?

Одни только мысли способны преобразить пространство – перекрасить серые стены в одуряющий черный. Одним только мыслям оказалось под силу превратить их сносное временное жилище в черную безнадежную дыру. Она засосала их и не выпустит из себя. Конец уже наступил, просто они этого не заметили.

Люда очнулась – теперь уже от мыслей.

– Поди сюда, – позвала собаку.

Чернуха послушно вылезла из-под кровати.

– Совсем ты у меня обвисла, – прошептала Люда, потрепав ее сиськи, похожие на прохудившиеся бурдюки.

Чернуха пошевелила рыжими пятнами над глазами – брови приподняла. На редкой бороде повисла голодная слюна.

Тихим движением Люда сунула руку под подушку, достала кусок лепешки, окаменевший с тех пор, как был припасен на черный день. Черный день пришел.

Чернуха сглотнула. Прежде чем взять кусок, она понюхала руку хозяйки. Взяла лепешку осторожно – слегка прикусила зубами, как загривок слепого щенка. Унесла его под кровать.

– У-у-у-у, последний кусок она собаке отдает. Лучше бы сама его съела!

Как ни были тихи движения Люды, Фатима их заметила.

– Собаке щенков надо кормить, – огрызнулась Люда.

– Если бы у меня была лепешка, я бы тоже отдал ее Чернухе, – вздохнул Пахрудин.

Подвал забормотал – Фатима принялась за молитвы, бусины ее четок позвякивали, ударившись одна о другую. Зашипел черный ящик.

Пахрудин, положив ногу на ногу, снова сжимал микрофон. Все шло по заведенному сценарию. Сейчас Пахрудин поймает голоса, связь оборвется на самом интересном моменте. Проснется Дуся. Роза ее успокоит…

Но если бы в подвале нашелся внимательный глаз, который следил бы за Пахрудином, то он увидел бы, как тот менялся в цвете, – Пахрудин наливался пунцовостью и скоро составил резкий контраст со своей тюбетейкой.

Ящик поймал волну соколов. Пахрудин продолжил крутить кнопки. Набрел на разговор двух радиолюбителей, но и он не устроил Пахрудина. Он что-то искал… И вот когда в ящике зазвучал ровный прибой, шепчущий неведомыми голосами, Пахрудин кхакнул и заорал в микрофон: «Бог, пошли нам дождь! Бог пошли нам дождь! Бог! пошли! нам! дождь!»

Ящик затих. Все напряженно молчали, боясь спугнуть потусторонний голос, вот-вот готовый прийти на волне. Эта неестественная тишина казалось затишьем перед чем-то важным. Но ничего не произошло. Ящик вдруг мужским голосом сообщил:

– Кактусы не любят влаги…

– Эй, – заплакал Нуник. – Мы же – не кактусы. Мы любим влагу. Эй, пить хотим. Пахрудин, скажи ты ему, что мы – не кактусы…

Пахрудин снял тюбетейку, утер ею вспотевший лоб.

– Значит, будет дождь, – спокойно сказал он. – Если оттуда, – Пахрудин поднял палец вверх, – нам отвечают, значит, нас слышат. Если нас слышат, значит, дождь будет…

Клубок мыслей потянул голову Люды на подушку. Она прикрыла сухие глаза, веки прошлись по ним скрипом. Ее засасывала черная дыра сна.

Люда шла по улице еще живого города. Во сне она была килограммов на пятнадцать худей, чем сейчас, и с удовольствием ловила свое отражение в чистых лужах. Стоял полдень, и впереди Люды плыла ее короткая тень. Солнце освещало сверху ее молодость и многочисленные надежды. В руках Люда несла букет живых цветов – розовые ромашки. Один бог знает, почему они приснились Люде розовыми, может быть, частота ее сна каким-то образом пересеклась с частотой Пахрудина. Люда шла и улыбалась своему отражению. У полуподвального окна она остановилась и повертела стройной ногой в капроновом чулке туда-сюда. Вот это – нога.

И вдруг увидела Люда, что идет по земле босиком. Как будто со стороны на себя посмотрела. Молодая женщина лет тридцати в платье горохом, с розовыми ромашками в руках идет по солнечной улице. И все бы хорошо, все бы солнечно и приятно, но женщина босонога. Если не считать чулок.

Идет Люда по асфальту в одних чулках и идет. Про себя она думает: видеть себя во сне разутой – плохая примета. Как будто знает, что спит.

Сворачивает в боковую улочку. Там потемней – высокие деревья загораживают солнечный свет. Пошла Люда под деревьями – как есть босиком, а тень ее тут же за спину шмыг – спряталась. Пошла мимо низких одноэтажных домов – уже без тени. Смотрит на себя в полуподвальные окна, и уже не нравится ей свое отражение. Шутка ли – босиком. Видит у одного из домов на скамейке толстуха сидит. Широкая, растеклась ляжками по скамейке, живот бугром, лицо круглое румяное. Волосы светлые в косу толстую заплетены, та змеей по груди струится – аспид, как есть аспид. А перед толстухой – низенький столик, на нем туфли разложены – продаются.

Наклонилась Люда, рассматривает. Туфли – на каблучках, на танкетке, розовые, красные, голубые. Вот повезло, думает Люда, вот так удача. Розовые ей понравились больше всего – с бантиком, на танкетке, под цвет ромашкам.

Заглядывает Люда в васильковые глаза толстухи, а в голове из бабушкиного псалтыря крутится: «…на аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия». Их бабушка бубнила с кровати, укладываясь спать на ночь. Вот как оно вышло – засел псалом во внучкиной голове, а вышел во сне. Богато бабушкино наследие… Только к чему это во сне – к худу или к добру?

– Хозяйка, почем туфли продаешь? Вот эти – розовые с бантиком? – спрашивает Люда толстуху и тычет пальцем в носок розовой туфли.

– А я не продаю, я меняю, – отвечает толстуха и улыбается ямочками на румяных щеках.

– На что меняешь? – спрашивает Люда.

– А вот на то, что у тебя в руках… – говорит та, а глаза у нее – василисковые.

Глядит Люда, а в руках у нее – только ромашки розовые. Шут с ними, ей муж еще подарит. Не гулять ведь ей по сну босиком.

– Меняю, – соглашается Люда, но ромашки из рук пока не выпускает. – Только сначала примерю я туфельки – не жмут ли.

– Примеряй. – Толстуха кивает, и подбородок ее собирается в три жирные складки.

Одной рукой Люда берет туфельки, опускает на землю, и ноги в них втискивает. Ой, сидят как влитые, не жмут, колодка удобная. Люда притоптывает туфельками по земле – до чего удобные. И так ногу ставит, и этак, в стекло пыльное полуподвальное глядит, а из-за спины у нее ее тень выглядывает – босая.

– Обувайся, – говорит Люда тени, – не видишь, я уже обутая.

А тень в стекле из-за спины рожи корчит, пальцами в чулках шевелит, спиной поворачивается, рваные пятки Люде показывает.

– Берешь? – спрашивает толстуха и смотрит исподлобья так внимательно, выжидательно, как будто не верит, что Люда на обмен согласится. А тень за спиной совсем обнаглела – так разошлась, что Люда не знает, куда ей глядеть, – на тень или на новые туфельки. Смотрит Люда на тень – та язык показывает, у виска пальцем крутит, ноги босые вскидывает выше головы, пальцы растопыривает. Совсем взбесилась, думает Люда, ну и шут с ней.

– Беру, – говорит она, притоптывая туфельками.

Протягивает Люда толстухе ромашки. Та хватает их быстро. Глядит Люда, а букет в короткопалых руках толстухи в розовый сверток превращается, розовой же ленточкой перетянутый. Пищит сверток, вырывается из рук толстухи.

Глянула Люда на ноги свои, а они – босые. Как были, босые! Охнула Люда, заскулила. Руки к свертку потянула, но толстуха сверток крепко держит, не отдает.

– Сынок! – закричала Люда во сне.

На зов, откуда ни возьмись, бежит женщина – костлявая, черной масти. Вцепилась толстухе в косу, завыла, толстую бабу к земле пригнула.

– Отдавай, – говорит, – что взяла. Чужое это, не твое.

Толстуха охает, кряхтит. Чернявая хвать за сверток, а в глазах ее сузившихся – ненависть да злоба горят. Дернулась толстуха прочь, но нет, не уйдешь. Чернявая худа, но цепкая. Выпустила толстуха сверток, чернявая его костлявыми руками подхватила. Стоит, на Люду смотрит. Грудь у ней совсем обвислая, лицо худое, брови – широкие, рыжие, а в глазах – будто кресты, четырехконечные звезды горят. И чувство такое, словно век ее Люда знает.

– Бери свое, – говорит чернявая, – да ромашками мужниными не раскидывайся.

Приняла Люда из рук чернявой сверток. Стоит, смотрит на нее, и тут первая капля упала с неба на нее – прямо на макушку.

– Дождь! Дождь!

Люда оторвала голову от подушки. Приснится же такое на дождь грядущий. По запаху поняла – пошел дождь. Он освежил воздух невидимыми молекулами влаги.

Марина уже набрала дождевой воды в жестяную миску. А раз так, значит, дождь лил. Слепые подходили к миске по очереди, черпали из нее воду стаканами. Дуся, напившись, облизывала губы. Причмокивала, остро чувствуя нюансы атмосферы.

– Дождь, – прошептала Люда.

– Я же говорил! Там нас слышат! Там знают, что мы есть! – подпрыгивал Пахрудин. Он выпил уже четыре стакана, и слышно было, как вода булькает в нем.

– Водичка… водичка… – Уайз окунал в стакан собранные щепоткой пальцы, вынимал, резко разводил и получал фонтан брызг в лицо. И смеялся, прижимая к груди толстый подбородок.

Галя пила в своем углу. Громко глотала, спешила, захлебывалась. Марина пила осторожно, обводя глазами подвал – не остался ли кто ненапившийся? Нуник пил, сняв очки, в его бессмысленных глазах плескалась вода. Только что виденный сон погрузил Люду в состояние задумчивости, и, глядя на Нуника, она подумала, что глаза от рождения слепых подобны зеркалу, в которое никогда и никто не смотрелся. Такое зеркало пусто.

Фатима слила несколько стаканов в пластиковую бутылку и направилась в другой отсек совершать омовение перед молитвой.

– Если бы Пахрудин не рассыпал во дворе баклажки, мы смогли бы набрать больше воды, – заявила она, остановившись.

Валентина, не спеша, приблизилась к ней и уперлась в нее квадратными стеклами темных очков. Ни слова больше не говоря, Фатима скрылась в глубине другой половины.

– Иди, иди, – процедила Валентина сквозь зубы.

Между двумя верхними зубами у нее была щель, и порой слова просачивались сквозь нее вместе со слюной – сплюснутые и на слух неприятные. Но только если Валентина сама хотела их процедить.

Пахрудин тюком плюхнулась на кровать. Лежал, улыбался в тюбетейку, давая воде успокоиться. Прислушивался к току воды – она растекалась по телу бурлящими речками и ручейками. Жизнь зародилась в океане. Человек на семьдесят процентов состоит из воды…

Жизнь зародилась в океане. Человек на семьдесят процентов состоит из воды. Пахрудин ощущал себя океаном – необъятным, одним всплеском способным поглотить весь мир или, наоборот, смилостивиться, успокоиться и дать жизнь – всему миру. Его клетки жадно пили из рек, расходящихся капиллярами ручейков, устремляясь к ним на водопой. Поили дождевой водой свои митохондрии, пузырьки и цитоплазму. Реки несли дождь в разные стороны – к голове, к ногам. Пересекались, перепрыгивали друг через друга, не застаивались, бурлили, несли жизнь миллиардам клеток, составляющим Пахрудина, и Пахрудин жил.

Грянула гроза, но в подвале никто не вздрогнул. Ни гром, ни грозовой гул не способны были испугать людей, каждый день ожидающих начала. Они по опыту знали – потревоженное железными птицами небо шумит по-другому. По-другому гудит земля, принимая железные слитки. Жители подвала благословляли начало грозы.

– А не замесить ли мне тесто для лепешек? – спросила Валентина.

Казалось, ливень омыл не только землю, но и подземелье – от страхов, принесенных с утра Пахрудином. День раскрылся людям навстречу, сжигая в своей грозе уже было наступившее отчаяние.

Валентина закатала рукава, обнажив бледную кожу с близко прилегающими венами. По венам струился дождь. Валентина чувствовала силу в руках. Она опустила руку в мешок муки. Мучная пыль обняла ее пальцы, запястье. Валентине нравилось погружаться в муку по самый локоть. На то она и была мастерица.

Ровно тридцать три пригоршни Валентина достала из мешка и насыпала в миску – по три на каждого, по лепешке на одного. Разбавила их тремя стаканами воды. Вода схватила муку, увязала ее крупицы в комки, и сильные, набухшие дождем пальцы Валентины смяли их в один большой ком теста.

Первая лепешка уже трещала на сковороде, когда дождь наполнил все протянутые к нему миски, но не прекратился. Стопка лепешек уже остывала под чистым полотенцем, когда Уайз беспокойно заворочался на кровати. Скрип ее сетки пробудил струну – неужели опять? Неужели гроза им не помеха?

И гроза им не была помехой. Они были помехой для грозы. Вспышки ракет сбивали грозу с толку, в их пожаре сгорали ее бледно-фиолетовые нити. Гроза была вынуждена отступить, оставить небо над городом. Грозовой гул, не прекращаясь, перерос в свист и удары снарядов о землю.

– Руки-ноги отнимаются, – пожаловалась Фатима.

– Поесть спокойно не дадут, – недовольно проворчал Нуник, отрывая зубами большой кусок горячей лепешки.

Последняя лепешка подскочила на сковороде – дом качнуло. Все в Люде ойкнуло. Казалось, вот-вот дом, потрясенный, сложится бетонными плитами.

– Дочка, началось! – громко возвестила Дуся.

– Мама, я здесь, здесь…

Конечно, здесь, разозлилась про себя Люда, куда ж ты отсюда денешься? Волнение вызывало в ней злость. Так бы и закричала. Неужто и на то прав нет, чтобы закричать? Струна подначивала ее, и Люда могла закричать. Отдавая себе отчет в том, что своим криком напугает слепых, живущих в эти минуты одними только ушами. И она уже открыла рот, потянула носом воздух, чтобы легким хватило для крика, но Валентина ей помешала.

– Потеряли мы все без остатка – и здоровье, и близких друзей! – сказала та, поднимаясь от печки. Печной жар еще полыхал на ее щеках. – Под землею нам жить не сладко, – продолжила она, – по вине нерадивых властей!

«Умом, что ли, от страха тронулась?» – подумала Люда.

Валентина перекинула длинную пшеничную косу со спины на левое плечо. Дирижировала себе вилкой, на которую только что насаживала лепешки. С каждым новым словом голос ее крепчал:

– Много выпало нам испытаний в этом сложном течении лет, все равно не пришло осознание, что со злом нам не выжить – нет!

Зачастила автоматная очередь, отзвук которой пробрался в вентиляционное отверстие и заставил людей вскинуться. Кто-то с земли отвечал разбушевавшемуся небу. Обычно лишь железные птицы пядь за пядью стирали останки города с лица земли, и ни разу земля не оказала им сопротивления. Но теперь, по звукам, доносящимся снаружи, жители подвала поняли – земля вступила с небом в бой. Где-то в соседнем дворе застрочил пулемет – часто, будто ножная швейная машинка, выбивающая быстрые стежки. И ушли надежды на то, что небо скоро очистится. Теперь дом стоял между небом и землей, готовый принять смерть и сверху, и снизу.

– Побеждают темные силы! И не видно тому конца! И одна лишь только надежда зажигает наши сердца!

Валентина размахивала вилкой, насаживая на нее звуки, несущиеся из вентиляционного отверстия. Подача из отверстия – бум! Мах – успела, насадила на вилку широкий блин взрыва. Тра-та-та – вонзила зубцы поглубже в частые слои пулеметной очереди.

– Но она с каждым днем угасает… Да и сколько осталось дней? Неужели больше не вспыхнет искра совести у людей?

И снова бах, бум, тра-та-та. Валентина стоит – коса бьется о грудь – ловит на вилку звуки войны. Голос ее становится шире, растет, гудит, как железный колокол.

– Но мне кажется, надо верить! В то, что зло все равно умрет!..Только жалко, конечно, время, то, которое зря пройдет… Не успеют опомниться люди – те, которые зло творят! Лишь надеяться будут на чудо – что им все как всегда простят. Но таких чудес не бывает! Ведь добро побеждает зло! Всех людей я теперь призываю – научитесь творить добро!

Валентина замолчала. Призыв ее услышан не был. Небо и земля продолжили схватку. Было слышно, как рушатся остовы разрушенных домов. Вот только дом слепых, на удивление, стоял. На удивление самому себе.

– Чьи это стихи? – спросил Нуник.

– Пушкина, – буркнула Валентина, возвращая косу за спину. – Неужели не видно, что мои собственные?

– Представь себе, не видно! – огрызнулся Нуник.

Валентина все еще стояла у печки, щупая пальцами зубцы вилки и как будто раздумывая, что с ней делать. Она могла бы сбросить насаженные на нее звуки в тюбетейку Пахрудина, но вряд ли тот захотел бы иметь такие в своей коллекции. Валентина резко вонзила вилку в свою лепешку. Она жевала ее, отрывая небольшими кусочками, – как свою чашу приходится выпивать до дна, так и свою лепешку съедать до последней крошки, неважно, на чем она замешана.

Люда вытянулась на кровати, которая ее качала, словно люлька младенца, и, заложив руки за голову, принялась разглядывать круглые носки своих ботинок. Сверху – с бетонных плит – сыпалась пыль. Первые дни, проведенные в этом подвале, Люда носила свои женские туфли, но ходить в них было неудобно, и Люда переобулась в ботинки мужа. Они были стары и поношены, но целы. Толстая подошва была прошита прочными нитками – едва купив туфли, муж отнес их ненадеванными к сапожнику и попросил укрепить подошву. Поначалу его практичность Люду смешила, забавляла, умиляла. Неприятные мысли приходили только на рынке, где муж отчаянно торговался за копейку, за грамм. На лице его появлялось тупое выражение, будто голову целиком обмотали скотчем, который сплюснул обычно нормальные черты. И голос у него становился липким, будто скотч.

– А еще не уступите? – спрашивал он, и к голосу его прилипали все ненавистные Люде качества, которыми полнился ее собственный муж. Просто перли они из него, зацепившись за липкость голоса.

Устав торговаться с тупым покупателем, продавец донельзя снижал цену. А Люда, чтобы не замечать скотча, перестала ходить с мужем на рынок.

Часы, пересыпающие яйцеклетки, струили время вниз, и практичность мужа перестала Люду забавлять. Любовь между ними уходила, будто в слив Дусиного кранта, с каждым Людиным циклом ее становилось все меньше, и наступил день, когда Люда сняла с глаз очки со стеклами розового цвета, которые носила со дня их первой встречи. Теперь Люда не знала, была ли то любовь с первого взгляда или обман – тоже со взгляда первого.

Однажды, а было это очень давно, Люда возвращалась с первого своего свидания. Шла, прижимая к животу подаренные будущим мужем цветы – белые ромашки. Поющее радостно сердце придавало быстроты движениям, и Люда, не заметив, промахнула два соседних квартала, проплыла по тенистой дорожке, завешанной ветвями абрикосовых деревьев, и вошла во двор. Прохладой журчал крант, солнце звенело, ударяясь о чистые, натертые газетами до блеска окна дома. Ромашки в ее руках пахли терпко и горько, и Люде казалось, весь воздух напоен запахом цветов.

– Люда! – окликнула ее Дуся.

Люда подошла к тогда еще молодой, полной сил женщине. Посмотрела в Дусины глаза, и в который раз подивилась черноте ее широкого зрачка с тонкой фиолетовой окаймовкой. Дуся наклонилась к Люде, понюхала ромашки, причмокнула влажными губами.

– Не верь глазам, – сказала она. – Зорко только сердце.

Люда вздрогнула, и, кажется, запах цветов ушел из воздуха, чистые стекла в окнах перестали блестеть. Не любила она дурных предсказаний, была такой же суеверной, как ее бабушка, да и все жильцы этого дома. Хотела Люда перекреститься, но передумала. Сделала такое движение в воздухе, будто схватила Дусины слова и бросила их в ванну кранта. Все равно Дуся – слепая. Посмотрела Люда на дно ванны, струя пеной уходила в слив. Недоброе Дусино предсказание вместе с водой ушло туда же, под землю. И Люда подумала, что никогда с этими словами больше не встретится, а ведь сама теперь оказалась под землей, и сбылось Дусино предсказание. Сбылось… Но тогда Люда не поверила ей – ни ее широким зрачкам, ни влажным причмокиваниям. Подумала: слепым неведома любовь с первого взгляда, а прикосновение не жалит такой острой амурной стрелой, какой могут ужалить глаза.

Много воды утекло из Дусиного кранта, прежде чем Люда сбросила очки. Как-то купила она новые туфли. Муж предложил прошить их подошву, чтобы дольше служили, и такая волна раздражения накатила на Люду, что захотелось ей схватить мужа за грудки и вытрясти из него все, что липло к его голосу. Глядела она на него, и казался он ей абрикосовым деревом с дорожки у дома. Как в плодах и в листьях – так красиво. А как осень наступит, стоит черной раскорякой. В их отношениях наступила поздняя осень, плоды попадали на землю, но Люда не стала за ними нагибаться. Муж превратился в раскоряку, и единственной ценностью, которую она в нем видела, стали его сперматозоиды. Но и те были не способны ее оплодотворить. А часы тем временем ссыпали на дно прошлого ее надежды и счастливые сны. Дусин крант журчал, унося их под землю, и вот настал момент, когда Люда с ними встретилась. Она лежит на кровати, сверху сыплется пыль, песок и смертельная опасность, она разглядывает круглые носки прошитых ботинок, а за ними из темноты встают они самые – надежды и счастливые сны, теперь превратившиеся в воспоминания.

Всю жизнь Люда делила жилплощадь с людьми, страдающими старокардией. Сначала с бабушкой, потом с мужем. Как и та, он подолгу не мог расстаться со старыми вещами, хранил их, думая, на что-нибудь сгодятся.

Раз в полгода Люда устраивала генеральную уборку – чистку квартиры от грязи, пыли и старья. Увидев, как она тащит на помойку лопнувшую раскладушку, бабушка объявляла о стенокардии и требовала накапать ей валидола.

– У тебя не стенокардия, а старокардия, – ворчала Люда, бросая раскладушку на пороге.

Пока Люда капала бабушке валидол на кусочек рафинада, муж перепрятывал раскладушку. А бабушка, положив сахар под язык, шумно чмокала, высасывая из него капли валидола, и пришепетывала под нос: «Ну, Людка, ну, змея…»

Так Люда и жила – в царстве старых вещей. Сидела в кресле, из продранной обивки которого торчали клочки желтой ваты. Из кухни рычал, тяжело вздрагивал мотором и шумно умолкал допотопный холодильник. Открывая дверцу шифоньера, Люда дышала пылью ветоши, запахами из разных десятилетий. Зачем-то бабушка посыпала это старье нафталином, но даже моль не польстилась бы на него. Эти вещи были годны только на то, чтобы послужить поводом для очередной семейной ссоры.

В темноте подвала Люда хихикнула. Ее смешок потонул в шуме, идущем снаружи. Она вспомнила про кожаное пальто товарища Дзержинского. С ним была связана целая семейная эпопея.

Однажды утром, еще при жизни бабушки, Люда проводила мужа на работу. Он ушел, но уже через двадцать минут ворвался в узкую прихожую, широко распахнув дверь и свалив полочку со старыми зонтиками.

– Варвара Яковлевна! Я нашел для Люды пальто – кожаное! – закричал муж с порога.

Голос его был переполнен нетерпением. Он мерил быстрыми шагами маленькую прихожую и казался большим зверем, запертым в клетку. В каждом его нервном шевелении ногой чувствовалось отчаянное желание вырваться из узкой прихожей и бежать.

Люда с бабушкой вышли на его голос. Скрестив руки, сдвинув очки на нос, Варвара Яковлевна молча наблюдала за терзаниями зятя. Нервно обежав прихожую по часовой стрелке, он приблизился к бабушке и крикнул:

– Дайте двадцать пять рублей!

Бабушка сдвинула очки еще ниже, они теперь сидели, зацепившись за кончик носа, и продолжила буравить зятя глазами, проницательности в которых было на двоих – на нее саму и на слепую, уже схороненную дочку.

– Сашенька… – сказала она, смягчая буквы в имени зятя, отчего оно прозвучало как «Сащенькя», хотя мягкости в бабушке не было ни на грош.

– Двадцать пять рублей. Пальто. Кожаное. Для Люды. Варвара. Яковлевна… – задохнулся муж, отвернув сделавшееся тупым лицо в сторону и не глядя бабушке в глаза.

– Где ж это, Сащенькя, кожаные пальто за двадцать пять рублей отдают? – недоверчиво спросила бабушка.

– На рынке, – выдохнул он.

Нельзя сказать, чтобы дорога на его работу пролегала через рынок или хотя бы проходила вблизи от него. Чтобы попасть на рынок, Людиному мужу пришлось дать здоровенного крюка.

– А что ты на рынке делал? – спросила Люда.

В ответ муж прорычал что-то и снова нервно зашевелил ногой.

– Так даете двадцать пять рублей на пальто для Люды? – поставил он вопрос ребром, ладонью рассекая воздух у бабушкиного носа.

– Мне не нужно кожаное пальто, – сказала Люда.

Муж нетерпеливо махнул на Люду рукой и снова принялся смотреть в ту сторону, где на крючке висел бабушкин ридикюль. А бабушка, высоко подняв брови и еще ниже сдвинув очки – так, что теперь они уже держались на носу просто чудом, продолжала проницать в слои скотча, которых под ее взглядом на лице зятя становилось все больше. Наконец, она пожала плечами и, повернувшись в ту сторону, куда смотрел зять, сняла со стены ридикюль.

– Пальто так пальто, – проговорила бабушка, доставая из него кошелек.

Бабушка вынула из кошелька фиолетовую двадцатипятирублевую бумажку. Муж вырвал деньги у нее из рук и вылетел вон из прихожей, перепрыгивая через зонтики и саданув дверью о стену. Люда с бабушкой переглянулись.

– Мне не нужно пальто, – еще раз повторила Люда, но слова ее и на этот раз повисли в воздухе.

Бабушка пожала плечами.

В то время женские кожаные пальто начинали входить в моду. Нет-нет, а встречались Люде в городе женщины, гордо плывущие в коже тонкой выделки, а неизменный ветер трепал длинные полы, полы шумели и хлопали, будто крылья летучей мыши. Люда представила себя в таком пальто. Прекрасной черной мышью из какой-нибудь оперетты. До вечера она успела пройти в нем по всем стратегически важным местам их небольшого города, похлопать полами, вызвать зависть и восхищение. До возвращения мужа с работы мысленно успела сродниться со своим новым кожаным пальто, на которое была пожертвована бабушкина двадцатипятирублевка. Так что, когда муж вернулся, неся под мышкой взбученный тюк красного цвета, пальто успело превратиться во вторую кожу Люды.

Войдя в залу, не разуваясь, муж смахнул с дубового стола бабушкины спицы и клубки, водрузил на него тюк и торжественно посмотрел по сторонам, впрочем, не заглядывая в бабушкины глаза, пристально глядящие сквозь толстые диоптрии. Порывистым движением, словно фокусник, разматывающий рулон ткани, из которого на удивление публики сейчас выскочит кролик, голубь или голая женщина, он раскатал свой тюк по столу. Люда подошла ближе, чтобы разглядеть в нем свое кожаное пальто. Пальто в тюке не оказалось, тюк сам был пальто – чекистским кожаным плащом на кумачовой подкладке.

Муж осторожно взял пальто со стола, вывернул его, встряхнул и застыл, держа за плечи. Никогда еще бабушкины брови не принимали такой дуговой формы. Толстую, как будто носорожью кожу пальто покрывали многочисленные трещинки и белые прожилки. По всему было видно – пальто видало виды, включая взятие Смольного, пальбу из крейсера «Аврора» и, может быть, самого вождя пролетариата, чья лысина была отпечатана на двадцатипятирублевке, истраченной на него.

– Примерь, – обратился муж к Люде и, не дожидаясь ее согласия, набросил пальто ей на плечи.

Люда согнулась под тяжестью великой октябрьской революции.

– Хммм, – довольно промычал муж, отступая на шаг и обмеряя Люду глазами с головы до ног.

Одобрительно выпустив нижнюю губу, хмыкая, он ритмично кивал, давая понять, что в жизни своей ничего красивей не видел. Придавленная чекистским прошлым, Люда, спотыкаясь о тяжелые полы пальто, дошла до трюмо. Ее теперь ставшая неестественно маленькой голова торчала из широких квадратных плеч. Тело утонуло в толстой коже, и Люда казалось себе проглоченной черным потрескавшимся монстром неизвестной породы.

Муж подошел к ней и поправил воротник. Провел пальцем по белой вытертой полоске, идущей через грудь от плеча.

– Это от портупеи, – сладостно проговорил он. – Варвара Яковлевна, вы только посмотрите, как ей идет! – воскликнул он, впрочем, по-прежнему, не глядя в бабушкины диоптрии, а отступая на шаг, сложив руки на груди и любуясь.

Бабушкины очки совершили плавное скольжение по носу и, сорвавшись, повисли у подбородка. Бабушка тоже что-то хмыкнула, но Люда не смогла определить смысловую нагрузку этого звука. Кажется, в ней сейчас боролись два сильных чувства – любовь к старью и любовь к внучке.

– Я не буду это носить, – простонала из пальто Люда, и голос ее прозвучал глухо, как будто был вместе с ней похоронен в пуленепробиваемом кожаном гробу.

– А что тебе не нравится? – возмутился муж.

– Все мне не нравится, – подумав, сообщила Люда.

– Если тебе не нравится подкладка, так мы ее отпорем, и все. Скажите ей, Варвара Яковлевна… – муж обратился к бабушке, снова глядя в сторону от нее – туда, где находился балкон, забитый рухлядью.

Бабушка кивнула головой. Любовь к старью в ней пересилила.

– На помойку нужно отнести это ваше пальто! Вот что! – крикнула Люда.

Бабушка вернула очки на место и зыркнула на внучку через стекла, вдвое увеличившие ее глаза.

– Я те дам на помойку, – прошептала она. – Двадцать пять рублей – на помойку! Да я о таком пальто в свое время и мечтать не смела! В нем такие люди ходили, что ого-го! Сам Феликс Эдмундович в таком ходил! Вот дожила – теперь моя внучка ходить будет… Может, это оно и есть – пальто товарища Дзержинского. – Бабушка сжала сухие ладони и посмотрела на Люду мутными глазами.

– Да я… – Люда задохнулась.

Она представила себя, идущей по улице в этом кожаном гробу, и проплывающих мимо нее женщин в хлопающей тонкой коже. Представила взгляды, которые те бросали в пальто, будто комья земли в крышку гроба. И заплакала.

Тяжело переваливаясь, она подошла к шифоньеру, распахнула его, достала из него рыжий чемодан с фарфоровым чайником без крышки и сапогом, пара от которого была утеряна во время переезда из Рязани, опустила на пол, приподняла тяжелые, словно расстрельными гильзами набитые кожаные полы, и со всей силы пнула чемодан.

Сипло потянув носом, бабушка подлетела к Люде и оттолкнула ее от чемодана. Не выдержав веса пальто, Люда плюхнулась на пол.

– Я те покажу добро ногами пинать! Я те покажу – на помойку! Ой, Людка, дождешься ты… – Бабушка наклонилась к ней и погрозила пальцем.

– Варвара Яковлевна, не накапать ли вам валидола? – Муж бросил на Люду возмущенный взгляд.

Он взял бабушку под локоть и повел ее на кухню.

– Это же раритет! – бросил через плечо, и было непонятно, что он имел в виду – чемодан с чайником и сапогом, кожаное пальто или саму бабушку.

Люда поднялась с пола, сбросила с себя пальто.

– Ну и носите сами свой раритет! – крикнула она в кухню.

С этого дня и вела отчет эпопея о кожаном пальто. Муж приходил с работы, ужинал на скорую руку и бросался к пальто. Зажав в пальцах лезвие «Нева», он аккуратно спарывал кумачовую подкладку. Бабушка светила ему огромным фонарем, вынутым по такому случаю с балкона, и внимательно следила за движениями его пальцев.

– Осторожней, – говорила она в нос, и стекла съехавших очков покрывались испариной, – не рви подкладку, ей можно будет обтянуть табуретки на кухне.

На подкладку ушло несколько вечеров. Наконец, распаковав новую пачку лезвий, муж вынул одно, удовлетворенно хмыкнул и взялся за само пальто.

– Положь! – визгнула бабушка, когда тот нанес мелкий надрез на шов у полы.

– Варвара Яковлевна! Что ж вы так людей пугаете! У меня в руках лезвие, мог бы порезаться! – вздрогнул муж.

– Я те дам добро кромсать! Положь лезвие на место!

– Да будет вам известно, Варвара Яковлевна, что пальто нужно сузить! Оно Людмиле велико!

– Так и сузим, – согласилась бабушка.

– Но для этого его нужно сначала распороть и заново сшить! – Муж полоснул лезвием по воздуху.

– Ай-ай-ай, – бабушка приблизилась к зятю, вернула на место очки и посмотрела на него вдвое увеличенными глазами. – Ты на бабушку лезвиями-то не махайся. С бабушкой-то не спорь. Бабушка старше тебя, лучше твоего, поди, знает, как пальто товарища Дзержинского сузить для своей родной внучки.

– Ну, знаете ли, Варвара Яковлевна! – заявил муж, впрочем, отворачиваясь от бабушкиных увеличенных глаз.

– Вот завтра с утра сбегаю во двор, деда Семена позову, он и сузит. Он и сузит, а коли надо, расширит.

– Ну, знаете ли, Варвара Яковлевна… – уже без запала повторил муж, положил лезвие на стол и капитулировал на кухню.

Утром муж лежал, постанывал и поглядывал на пальто, расстеленное на столе. Он примолк, только когда бабушка, повязав голову бордовым платком, вышла во двор звать деда Семена.

Дед Семен был портным, носил очки с темно-зелеными круглыми стеклами. Снимал мерки, делал выкройки, строчил на ножной машинке. Все сшитые им вещи были точно по размеру, а строчка никогда не давала кривизны. Он чувствовал ткань. Ткань становилась живой в его руках. Твердо чертил по ней мелом, словно глаза ему и не были нужны. Часто дед Семен, отдыхая после работы вечером на скамейке, говорил, что первоклассными портными, а себя он считал первоклассным портным, могут быть лишь слепые.

– Глаза только мешают, – любил повторять он.

Дед Семен, по безоговорочному признанию бабушки, был мастером.

Пошивался у деда Семена весь квартал, очередь к нему растягивалась на несколько месяцев, но для жителей своего двора он шил вне очереди. Однажды Люда пошила у него платье – светло-зеленое, в крупный белый горох. Оно было узким в груди и клешеным в подоле. Гороховая, светло-зеленая, Люда гуляла по летнему городу, на голову сыпался тополиный пух, теплый ветер поддувал снизу, подол платья поднимался, показывая Людины стройные ноги. Она смотрела вниз на свои бежевые босоножки тридцать шестого размера, и сверху собственные ступни казались ей копытцами. Она била ими по асфальту, и прохожие оборачивались на нее. Она шла, заглядываясь во все низкие окна на свое отражение, поводила плечами, сдувала пух с рукавов. Тогда Люда и встретила мужа. Будь он неладен.

Сшитые дедом Семеном вещи приносили удачу. Все девушки города мечтали выйти замуж в платье, сшитом его слепыми руками. Лучшей свадебной приметы город не знал. А Люде сшитое дедом Семеном гороховое платье счастья не принесло – не муж ей достался, а шут гороховый. Лежит теперь на раскладном диване под бабушкиным шерстяным одеялом, стонет, глаз от пальто оторвать не может.

Дед Семен ввалился грузно. От сидячей работы он растолстел еще в молодости, набирал в год по килограмму. Он походил на колобка в круглых очках. Постоянно жаловался на метаболизм. А бабушка, отмахиваясь от незнакомого слова, говорила, что всему виной трудоголизм.

Дед Семен нетерпеливо потер руки.

– Тэк-тэк…

Муж робко кашлянул. Через шею деда Семена был перекинут сантиметр. Казалось, дед Семен – доктор, пришедший навестить больного. Сейчас он подойдет к нему, лежащему на диване, и начнет выстукивать его дыхание.

Перекатываясь на коротких толстых ногах, дед Семен подошел к столу. Всплеснул короткими пальцами и замер, будто готовый ударить по клавишам невидимого рояля. Какое-то время дед Семен так и простоял, словно статуя пианиста в экстазе. Муж замер вместе с ним, клетчатое одеяло опало, и весь он как будто окаменел и уменьшился в размерах.

Набравшись из космоса сил, дед Семен, плавно дернувшись, опустил кончики пальцев на кожаное пальто. Людин муж заметно вздрогнул под одеялом. Теперь уже дед Семен казался великим композитором с талантом космического масштаба, а муж – начинающим музыкантом, впервые выносящим свой труд на суд великого маэстро.

То ли в комнате начал меняться свет, то ли на деде Семене каким-то образом отразился цвет бабушкиного платка, но по мере того, как он все глубже погружал пальцы в трещины революционного прошлого, его лицо наливалось темнобордовым. Резким движением отдернув пальцы от пальто, словно то было потрескавшимся крокодилом, дед Семен, раздувая сизо-багровые ноздри, повернулся к бабушке.

– Значит, сузить? – мягко спросил он.

– То есть… су… зить… – запнулась бабушка, на всякий случай снимая платок.

Людин муж глубже вдавился в диван. А сейчас дед Семен был фокусником, взмахнувшим руками и одним мановением заставивший мужа утратить плоть и форму. Во всяком случае, с того места, где Люда стояла, казалось, что под одеялом ничего нет.

Совершив довольно плавное для своего веса круговое движение бедрами, дед Семен сорвал пальто со стола, бросил его на пол и принялся топтать:

– За октябрь… за Ленина… за Сталина… за все… за все… за все…

Бабушка сипела носом. Муж кусал бахрому одеяла. Пальто лежало на полу, словно ящик, из которого на свет божий выскакивали фантомы прошлого и будили в людях кровожадные инстинкты.

Вспотев, дед Семен, громко сопя, подошел к бабушке и незнакомым прежде фальцетом крикнул:

– Я, да будет вам, Варвара Яковлевна, известно – мастер! Мастер, да будет вам известно!

Дед Семен оттер ладонью со лба пот. Развернулся со свистом юлы и выскочил в коридор, но порывисто вернулся, подбежал к пальто и еще раз пнул его. Погрозил бабушке пальцем и тем же фальцетом крикнул:

– И не смейте!

Не докричав, чего бабушка не должна сметь, дед Семен окончательно удалился, так хлопнув дверью, что с полочки посыпались старые зонтики.

Едва дверь закрылась, муж, вновь обретя плоть и форму, выскочил из-под одеяла, подбежал к пальто, поднял его и прижал к себе.

– Не накапать ли вам валидола? – как ни в чем не бывало, поинтересовался он у бабушки.

Сверля диоптриями закрывшуюся дверь, бабушка, подобрав подбородок, обиженно проговорила:

– А и шут с тобой… Сами сузим.

Разделка пальто на составные части была недолгой, но кропотливой. На него ушло несколько лезвий. Расчлененные куски кожи лежали на столе, и, казалось, никаким чудом им вновь не воскреснуть в пальто. Совпадением то было или нет, но и союз советских социалистических республик вскоре начнет распадаться, части будут откраиваться от него так быстро, словно отрезанные острым лезвием «Нева». Потом и город, в котором жила Люда, захочет стать отдельной частью, выйти из состава изношенного, вышедшего из моды и уже ни на что не годного пальто. Правда, оставались еще люди, подобно Людиному мужу и бабушке, пытавшиеся вдохнуть в него вторую жизнь. Теперь из подвала груда кожаных лоскутов на столе казалась Люде надгробием на могиле союза, которое скоро понадобится и ее городу.

Бабушка достала с балкона швейную машинку, но иголка не брала толстую кожу, на первом стежке ее головка сломалась. Три дня муж ходил на рынок, отыскивая самую толстую и прочную иглу. Такая была найдена. Началась самая ответственная работа – сшивание частей пальто. Муж строчил, а бабушка, потея и слабо кряхтя, вытягивала из-под иглы сшитые куски кожи, навалившись на них сухим весом.

– Тяните, Варвара Яковлевна, тяните! – приговаривал муж.

Бабушка тянула непослушную мертвую кожу. Кожа сопротивлялась в бабушкиных руках, будто хотела не возрождаться в пальто, а так и остаться безжизненной грудой. Но бабушка и муж, подобно двум реаниматорам, не дали пальто умереть. Машинка строчила игольными ударами. Муж изо всех сил крутил ее ручку, подталкивая ладонью кожу под иглу. Прочная нитка в челноке рвалась, но муж упорно доставал ее и наматывал на катушку. «Врешь, врешь», – приговаривал он. А бабушка ему вторила: «Ишь ты… ишь ты…»

Люда наблюдала за ними, и ей казалось, болезненная страсть бабушки и мужа к старым вещам достигла своей критической точки, на которой они должны опомниться или свихнуться. Но не произошло ни того, ни другого. Пальто загнивающим трупом прошлого отравляло сам воздух вокруг себя, но у этих двоих был иммунитет к его миазмам. С ума сходила только Люда – случалось это регулярно, в семь часов вечера, когда муж возвращался с работы, и они с бабушкой начинали строчить. Муж входил с улицы весь сплюснутый, поджатый. Такой вид он принимал у подъезда, где в это время на скамейке дышал свежим воздухом дед Семен. После знакомства с пальто дед Семен больше не улыбался ее мужу, он провожал его тяжелым взглядом круглых зеленых линз, а однажды даже крикнул ему вслед: «И не смейте!» Правда, и в этот раз не договорив, чего именно.

Иногда Люде казалось, что она сама и есть пальто, которое они разрывают на части, а потом снова сшивают, подгоняя под себя. А самая толстая в мире иголка строчит по ее, Людиной коже. Кожа у нее была тонкой, и Люда не понимала, зачем бабушке с мужем понадобилась такая толстая игла.

Когда новая реинкарнация пальто товарища Дзержинского была готова, муж надел его, поправил перед зеркалом ремень, пристроил на груди воображаемую портупею и отправился на работу. Оно оказалась ему впору.

Пальто муж носил без малого шесть лет. Потом оно висело на гвоздике в прихожей, рядом с бабушкиным ридикюлем. Примерно в то же время страна, в которой они жили, начала разваливаться. Умер дед Семен, кажется, так и не сумевший оправиться от знакомства с пальто. Люда могла только гадать, что нащупали его чуткие пальцы в трещинах кожаного прошлого. С бабушкой дед Семен не помирился и однажды назвал ее «старой подстрекательницей». Сама бабушка ненамного пережила деда Семена, но, к счастью или к несчастью, ей не довелось увидеть, во что превратился их город, когда все это началось. В самом начале начала муж бережно сложил свои вещи аккуратными стопками и погрузил их в чемоданы. Сверху он обмотал чемоданы скотчем. Не забыл и кожаное пальто, ставшее для Люды символом прошлого. Иногда Люда закрывала глаза, и ей казалось, это она сама висит на гвоздике рядом с бабушкиным ридикюлем. В квартире муж оставил только жену и ботинки на прошитой подошве. И сейчас лежа в подвале на кровати, Люда разглядывала их припорошенные пылью носы и спрашивала себя: забыл или в чемоданах места не хватило?

Стихло. Сначала успокоилось небо. С земли в него еще уходила то смолкающая, то снова усиливающаяся трескотня. Но и она поредела и, наконец, окончательно смолкала. В воздухе от самого пола до потолка поднимались столбы пыли. Страшно было подумать, какая картина могла предстать глазам снаружи. Невозможно было вообразить, во что превратились останки соседних домов и улиц и что можно было увидеть в расщелинах земли, пробитой снарядами. И невозможно было поверить в то, что дом слепых снова выстоял. Он держался, словно заколдованный, хотя должен был развалиться от одних ударов сердец здесь собравшихся.

– А пятиэтажку, наверное, снесло, – сказала Марина. – Бухнуло с той стороны. Вряд ли она уцелела.

– Слава Богу, – вздохнула Люда.

Сбросив ботинки, она опустила голову на подушку. Провела пальцами по щеке – пыльная, словно напудренная. В памяти мелькнула пудреница «Шанель». Столько лет пролежала «Шанель» в шифоньере, а бабушка все ждала случая напудриться, но случай не приходил. Вместе с ней ждала и Люда. Оставаясь одна, она доставала коробочку, открывала ее, разглядывала свои крупные, еще не устоявшиеся подростковые черты в зеркальце, трогала мягкую пуховку, проводила пальцем по спрессованному нежно-розовому волшебству взрослой жизни.

– Ша-нель… – говорила Люда. – Ша-нель…

Рожденная слепой матерью, живущая в царстве старых вещей, она не знала, что такое «Шанель». Позже – когда уже работала в библиотеке и пудрилась вовсю – она прочла историю Шанель на языке слепых – мать за недолгую жизнь успела научить ее слепой грамоте.

– На кой шут слепым сдалась Шанель? – ворчала бабушка. – Кому пришло в голову перевести ее на язык Брайля?

И правда, зачем? Зачем слепым знать о человеке, создававшем визуальную красоту. Слепые верили в красоту, как в богиню, но богиня была двуликой и не всем показывала свое второе лицо.

Одно лицо открывалось только глазам, другое – кончикам пальцев и сердцу. Первое – все равно что наука, которой обучали в музеях и галереях. Оно смотрело с экрана и бумажных листов журналов. И человек учился рассекать его золотым сечением на пропорции, соответствия. Навсегда вооружившись золотым скальпелем, он легко препарировал виденное – на красивое и некрасивое. Заглушая сердце, не давая ему узнать то, что глазу не видно. Ту красоту, которая не утратит себя, пусть даже в подвале. Она сохранится, как помидоры в рассоле. Ничего с ней не сделается – не испортится она, не сгниет.

«А вот взять Шанель, – подумала Люда. – Взять ее и поместить в этот подвал. Все, конец ей – Шанели. Бабушка права – Шанель слепым не нужна».

Однажды, вконец осмелев, Люда достала из шифоньера заветную коробочку, раскрыла и провела пуховкой по розовому кружку. Пудра ссохлась от долгого хранения – на поверхности кружка осталась глянцеватая полоса. Эх, долго бабушка ждала оказии, закупоривая красоту в глухом шифоньере. Люда наковыряла пудру ногтем и размазала ее по щекам.

– Шанель… Шанель… – повторяла она, размазывая бетонную пыль по щекам.

– Эний переступил порог. Чтобы узнать, отличается ли этот дом от земного, он решил все в нем ощупать и прикоснулся к столам, стульям, дивану…

Уайз почувствовал продолжение своей истории. Не ее ли он нащупывал в плотном воздухе подвала? Люда прикрыла глаза и отдалась темноте, в которой брела, устало переставляя распухшие ноги, держась за тонкую ниточку фантастического повествования, чтобы не сбиться с дороги жизни.

Эний переступил порог. Чтобы узнать, отличается ли этот дом от земного, он решил все в нем ощупать и прикоснулся к столам, стульям, дивану в темно-розовой обивке. Черный и розовый – цвета новой планеты. В комнате работал телевизор, Эний узнал его по звуку, но экранное изображение он видел впервые. На экране девушки в широких розовых сарафанах пели звонкие песни. Эний поискал руками что-нибудь необычное – что подтверждало бы: да, ты на другой планете. Без этого в космический полет не верилось. В окно светило розовое солнце. А вдруг это – затянувшийся сон, и нет никакой планеты, Гермиона и Великого Раба. Эний ущипнул себя за ногу. Комната не исчезла.

В голове крутились слова: «Не верь глазам, зорко только сердце». Но кто их произносил? Они рождались в голове Эния, но звучали чужим голосом. Сердцем Эний чувствовал – он забрался далеко от Земли. Скучал ли он по ней? Что он помнил? В основном холод – крепший с каждым новым днем. Холод входил в кости, замораживая сердце в льдинку. Эний не смог бы точно вспомнить тот день, когда мир начал меняться. Изменения происходили постепенно. Постепенно начало холодать. Постепенно смолкли птицы. Нет, не так… Какое-то время они еще пели, но их голоса разбавлялись долгими паузами тишины. Однажды Эний проснулся от пения птицы – такого слабого, что оно могло пробраться только в чуткий сон слепого. Казалось, птица поет для него. Эний пожалел птицу, и от этой жалости в груди у него потеплело, льдинка как будто подтаяла. Он протянул к птице руки. Она слетела. Птичья грудь забилась о его ладонь.

Прошло время, и из окружающего мира ушли многие звуки, остались только человеческие голоса. Трасса, проходящая перед интернатом, больше не шумела машинами. Все как будто остановилось, и даже время. Эний остался один на один с темнотой, похожей на обезжиренное молоко.

– Великий Раб ждет вас, – повторил Гермион, говоря о Великом Рабе с большим почтением.

Гермион раздвинул тяжелые розовые занавески, закрывавшие проход в другое помещение.

– Идите же, – позвал он.

Эний и девять других пересекли комнату. Оказались в другой – такой же, как первая, а через нее вышли во внутренний дворик.

На низких скамейках сидели мужчины в черных костюмах и шляпах. Читали древние пыльные книги. Отрывая глаза от строчек, они подолгу смотрели перед собой. По желтым, осыпающимся в уголках листам было видно – книги очень старые.

Мужчины ни обратили внимания на их появление. Не оторвали глаз от коричневых знаков, начертанных на желтых листах.

– Что они делают? – прошептал Эний.

– Познают истину… – одними губами ответил Гермион, слова его поплыли по спокойному розовому воздуху и достигли слуха Эния.

– Когда они ее познают? – спросил Эний.

– В конце жизни.

– Зачем она им в конце?

– Истину невозможно познать в начале. – Шляпа легко качнулась на голове Гермиона, наплывая тенью на его лоб.

– Каждый, кто познает истину, должен умереть?

– Нет, истина приходит только в конце жизненного пути.

Эний еще раз с любопытством поглядел на мужчин, читающих книги. Их лица хранили спокойствие. Почему-то казалось, что он их уже видел. Большие выпуклые глаза смотрели неподвижно, подолгу закрепляясь взглядом в одной точке. Выдающиеся носы. Резкие линии ртов. Лица грубые, словно вырубленные из куска мрамора скульптором, только овладевающим своим искусством, может быть, на заре цивилизации этой планеты, и оставшиеся неизменными с тех пор. Они казались такими же древними, как и книги, раскрытые на их коленях.

– Почему они на нас не смотрят?

– Они нас не видят, – ответил Гермион.

– Почему? – удивился Эний. – Они тоже слепые?

– Они не здесь.

– А где?

– У сети желаний, пытаются прикоснуться к творцу. Чтобы наполниться им и постичь истину…

– Они хотят умереть?

Гермион тепло рассмеялся.

– Они и живут лишь для того, чтобы постичь истину и умереть, – сказал он. – За едой и сном они проводят лишь два часа из тридцати шести, в остальное время читают древние книги.

– А кто их написал – эти книги?

– Они были посланы творцом.

– Отчего же творец сразу не написал в книге истину?

– Ее он в них и написал.

– Но почему он не написал ее коротко и ясно, уместив на одной или двух страницах? Зачем он сделал так, чтобы им всю жизнь пришлось потратить на чтение книг?

Гермион расхохотался. Локоны по бокам его лица затряслись, а поля шляпы запрыгали, напоминая Энию большую черную птицу, может быть, ворону, которая прыгает на одной лапе.

– Поиск истины и есть смысл жизни. Если бы истина была дана человеку от рождения, ему было бы незачем жить, – просмеявшись, сказал Гермион.

– А Великий Раб знает истину? – спросил Эний.

– Он ближе всех подошел к ней.

Эний еще раз взглянул на мужчин. Они шевелили губами, водили пальцами по строчкам. Знаки были написаны коричневой краской, не выдолблены на листе иголкой, как в интернатовских книгах. Иногда их пальцы останавливались, будто спотыкались на каких-то знаках, и водили по ним, желая в гранях нащупать истинный смысл.

Эний оглядывался по сторонам. С тех самых пор, как мальчик прозрел, он думал, что истина открылась ему. Истина – это небо, сотканное из светящихся розовых точек, влажная земля с тучной травой, солнце, светящее в ожившие глаза, прозрачная вода из продовольственного столба. Если истина не в этом, то в чем? Задавать эти вопросы себе самому было неинтересно, Эний спросил Гермиона.

На этот раз Гермион не стал смеяться, а погрузился в Эния взглядом таким же неподвижным, как и у всех на этой планете. Пчела загудела, и Эний наконец вспомнил, что ему напоминало жужжание. В коридоре рядом с его комнатой стоял пузатый холодильник. По ночам он тарахтел – равномерно и скучно, будто действительно пчела, жужжащая об одном и том же. А потом вдруг вздрагивал металлическими внутренностями, обреченно охал и на какое-то время стихал. Но не умирал окончательно – посреди ночи разражался новым тарахтением, мешая спать.

– Гудит ли в тебе пчела? – спросил Гермион.

Эний согласился – да, в нем постоянно гудит пчела.

– Она обретет покой, когда придет истина. Пчела замолчит. Ты прав – все, что вокруг нас, прекрасно. Наша планета прекрасна. Но этого мало. Чего-то не хватает. И вот когда ты этим чем-то наполнишься, грудь твоя перестанет жужжать.

Эний прекратил задавать вопросы – все равно ему не понять этой истины, которая всем здесь так нужна. Зачем тратить жизнь на чтение книг, вместо того чтобы ходить по траве, смотреть в небо, пить и есть из столба? Разговаривать, как сейчас с Гермионом? А нет, так смотреть телевизор. Без истины хорошо, к жужжанию пчелы можно приспособиться. Истина несет в себе конец, ее надо гнать прочь. Захотеть ее найти, все равно что захотеть умереть.

Читающие мужчины напоминали ему мотыльков, которые летними ночами залетали в освещенную комнату – на свет электрической лампы. Они летели, шурша крыльями. Эний прислушивался к их предсмертному полету. Они ударялись о раскаленную лампу, обжигали брюшки и падали на пол. Их тупое падение было ему тоже слышно. Он подходил, осторожно брал пальцами уже начинавшие увядать крылья, чувствовал на них мелкие крупицы пыльцы и спрашивал себя: ну что такого прекрасного в этом свете, что мотыльки предпочитают ради него умереть? Эний никогда не видел света, но ни за что бы не согласился умереть за него, как теперь был не согласен умереть за незнакомую ему истину.

– Когда истина откроется тебе, ты будешь готов за нее умереть, – тихо сказал Гермион, снова подслушав его мысли.

Энию хотелось протянуть к читающим пальцы, как он тянул их к увядающим мотылькам. Он был готов почувствовать на пальцах пыльцу, которой время припудрило черные костюмы. Время – долгое, истраченное на чтение знаков, подаренных творцом.

– Великий Раб ждет нас. – Гермион указал на боковую дверь в стене дома.

Утро пахнуло свежестью. Люда открыла глаза. Пылинки кружили в луче света, словно и он был соткан из миллиардов светящихся точек. Сделала глубокий вдох – без сомнения посвежело. Скоро весна. Зацветут фруктовые деревья, полетят первоцветы и… Аллея у дома разбита. Но будет больше дождей, небо напоит их досыта.

– Чернуха! – позвала шепотом, чтобы не разбудить тех, кто еще спал.

Собака не ответила радостным сопением, как бывало по утрам.

– Чернуха… – позвала громче.

Сейчас покрывало поднимется. Зевая и потягиваясь, из-под кровати вылезет Чернуха. Вильнет задом, радуясь куску лепешки, который Люда припасла для нее вчера.

Люда заглянула вниз. Под кроватью спали одни щенки.

Надела ботинки, зашнуровав наглухо. Вышла в другой отсек.

– Вот я тебе задам! – сказала громко.

Тряпье лежало безжизненное, похожее на нищего в рубище, умершего ночью от переохлаждения. Люда потрогала его, не доверяя глазам. Пусто.

Посидела, прислушиваясь к тяжести, растекающейся по венам. Вот так всегда – чуток поволнуется, и уже не оторвать ботинки от пола.

Ночью, когда Уайз рассказывал свою историю, Люда заглядывала под кровать – Чернуха спала. Где она сейчас? Неужели выбежала во двор? Или пришел снайпер и увел ее? Зачем? В накрытых катастрофой городах люди едят собак и кошек. Внутренний голос сказал ей, что Чернухи больше нет, но Люда быстро его заткнула. Потерла разболевшиеся коленки. Это спайки маточных труб – болят на стрессы и на погоду. Врачи предупреждали, что в ногах будет тянуть.

Вышла в третий отсек.

Собака не отзывалась.

Ботинки терли.

Подошла к двери и пнула кирпич, освобождая ее. Боль куснула пальцы. Люда рванула дверь. Свет бил из подъездной двери. День будет солнечным, утро не обмануло – весна идет.

– Чернуха! – крикнула в подъезд.

Вышла. Огляделась. Пол усыпан штукатуркой, поблескивает битое стекло. Ничего не изменилось. Никаких следов чужого присутствия. В углу – пластиковая бутылка. Кто ее принес? Пахрудин обронил или ветром задуло?

Высунув голову и держась за ручку двери, Люда стояла, прислушиваясь к звукам снаружи. Улица молчала, мертвая.

Выйти из подъезда не хватало духу. Принюхиваясь к воздуху, идущему с южного направления, Люда успокаивалась. На мгновение она убедила себя в том, что месяцы жизни в подвале – сон.

Она еще раз обвела глазами подъезд.

– Чернуха!!!

Испугалась собственного крика, захлопнула дверь, пнула под нее кирпич и, вобрав голову в плечи, побежала назад. Прикусила указательный палец, скрючилась.

– Что случилось? – Марина повернула к ней заточенные голодом скулы.

– Чернуха пропала! Кто-нибудь видел Чернуху?!

– Только вчера… – отозвался Пахрудин, не став цепляться к словам – «видел», «не видел».

– Ты под кроватью смотрела? – спросил Нуник.

– Люда не плачь. Она скоро вернется… – успокоила ее Валентина.

– Может быть, она пошла гулять? – мягко предположил Уайз.

– Она никогда не ходила! – прикрикнула Люда.

Глупые слепые предположения! Люда знает – собака не вернется. Она жалела, что не унаследовала от матери слепоты – сидела бы безглазая в закупоренном подземелье, строила бы слепые предположения, жила б надеждой, рисовала б в воображении картины, никак не совпадающие с реальностью. Люда снова прикусила палец.

Все равно бежать некуда. Автобус их забыл. Зло не оставило укромных мест, в которых можно переждать. Да чего там – конец уже виден!

Чернуху убили. Воображение разбушевалось, металось по разгоряченному мозгу, тот, как и подвал, был поделен на отсеки – прошлое, будущее, настоящее. Забежав в отсек прошлого, воображение утянуло за собой всю Люду вместе с ее ботинками и стонами. Она пошла по абрикосовой аллее, окруженная задорными голосами мальчишек. Гороховое платье пошито давно – уже мало в груди.

– Бей!

– Кидай!

Мальчишки играют в футбол. Люда улыбается. Все-таки лето. Но что-то нарушает благостную картину. Люда останавливается. Осматривается по сторонам – ни одного черного мазка. Что же тогда? Звук. Люду тревожит звук, разбавляющий детские голоса. Она идет на него. Прищуривается – рассмотреть пищащий мяч под мальчишескими ногами. Расправляет плечи. Гороховые швы не выдерживают, рвутся.

– Выродки!

Мальчишки врассыпную.

– Тетенька, бросьте его! – из-за куста. – Он лишайный!

– Ноги повыдираю! – Платье окончательно рвется на спине.

Люда вынула палец изо рта. На коже – онемелые следы от зубов.

Марина присела рядом, не скрипнув сеткой. Если обвести ее лицо фосфоресцирующей краской, в темноте оно засветится голым черепом.

– Подождем, – говорит она.

До обеда Люда ждала.

В обед грянул гром, но дождя не было. У Люды высохли глаза. Время пошло ко второй половине дня. Чернуха не возвращалась. Щенки спали. Стоило отяжелевшим от слез векам сомкнуться, приходили видения наяву – закоченевшее тело Чернухи. Люду бросало то в прошлое, то в настоящее. Голова горела так, словно черепную коробку вскрыли и приложили к мозгу горчичник.

Перед глазами кружили вопросительные знаки – зачем? почему? когда? Среди них появился снайпер, вопросительные знаки, цепляясь головками друг за друга, сплели вокруг него непроницаемую кольчугу. И сквозь нее не мог проникнуть здравый смысл, не мог просочиться ответ ни на один вопрос.

Она не знала, который теперь час. Сегодня Пахрудин не вынимал ящик, не ловил волну времени, и время тянулось. Наверное, уже часа два, думала Люда.

Стоя под абрикосовыми деревьями, Люда спрашивала себя: почему дети жестоки? Она помнила себя маленькой. Игры с собаками во дворе – уже тогда в дочки-матери. Зерно было только брошено, но и с этим зачатком любви Люда жалела собак. Отвечая на свой вопрос, она говорила, что в семьях этих детей нет любви. И бабушка любила повторять: там, где любви нет, жалости тоже не бывать.

Люда вспомнила мать, ее всегда пустые глаза. Научиться видеть любовь в пустоте может только ребенок слепой матери. Люда научилась. Не было такого дня, когда бы кто-то к ней подошел и сказал: «Твоя мать слепая». Люда от рождения знала, что бабушка видит глазами, а мать – нет. Материнская слепота не была для нее откровением. Мать часто молчала. Отца Люда не знала. Никогда его не видела. Тут можно пошутить – ее мать его тоже не видела…

Не было такого дня, когда бы мать или бабушка учили Люду, кого пожалеть. Может быть, она родилась с этим чувством… Но почему другие рождаются без него? Потом, после долгих размышлений в подвале от нечего делать, до Люды дошло: жалеть ее научили пустые глаза матери, шершавые руки бабушки. В их семье жила Любовь – так звали слепую мать.

Люда плакала и упрекала мать с бабушкой в том, что они, не уча, научили ее жалеть. Без жалости ей жилось бы легче. Без жалости всегда жить легко.

Но ни жалость, ни горчичные мысли не могли заставить ее выйти на поиски Чернухи. Она ни за что не выйдет из подвала.

Сказано – не выйдет. Нет. Носа на улицу не высунет. Сказано – нет.

Опустила босые ноги на пол. Еще в своем уме. Да. Горячо. Мозг кипит.

Сунула руку под подушку, достала последнюю пару чистых носков. У одного – дырка на большом пальце. Стоит ей высунуться из подъезда, как тут же схлопочет. Поэтому никуда она не пойдет.

Надела носки. Из дырки на нее грустно посмотрел большой палец. Пуля свинцовая, горячая. А Люда – мягкая, кровистая. Только дурак попрется наружу. А в городе страшно, одни мертвяки.

Взялась за шнурки, бантиком завязала – раз, два. Чернуху убили, ей ничем не поможешь. Не послушалась хозяйки, убежала. Что ж, бог дал, бог взял. А Люда останется тут, и будет сидеть вот на этой кровати – до последней горстки муки´, до последней капли воды, до последнего.

Встала. Пошла к выходу. Все молчком. А и шут с ними со всеми. А и шут. С кем шут? С кем? Какая разница. Только никуда она не пойдет.

– Люда, ты куда? – окликнула Марина.

– Никуда, – ответила грубо – так ей и надо.

Марина вскочила – бряк-бряк костями – встала на дороге.

Ой, насмешила. Да Люде и четверти лепешки в день хватит, чтобы эту пальцем ткнуть, она и рассыплется, костями ляжет, а Люда возьмет, да переступит. Только все равно никуда она не пойдет.

– Люда, опомнись! – Марина закрыла руками проход.

– Отойди, хуже будет…

– Она вернется. Прошу тебя, не ходи. Он тебя дальше подъезда не пустит. Зачем тебе этот… стресс.

– Стресс?! – Ее ногти оставили разводы на руке бывшего директора. Люда нажала еще и почувствовала ее тонкую, как палка кость. – Не надо со мной медицинскими терминами разговаривать, ты не в библиотеке! Ты не начальница мне! Отойди, кому говорю!

Марина убрала руки со стены. Слепые молчали, и их молчание собиралось в ком, который накатывал на Люду, выталкивая из подвала.

– Я пойду с тобой…

– А вот это ты врешь, – совсем легонько толкнула ее.

Если сейчас не выбежит на улицу, не сунет голову под порыв прохладного ветра, то мозг расплавится, Люда сойдет с ума.

– Моя собака, я и пойду…

Кармашек на переднике застегнула.

– Вах, из-за какой-то собаки она себя убивает! – бухнула Фатима. – Если бы ребенок пропал, другое дело! О Аллах, прости ей этот грех…

Глаз ей вырвать и растоптать! В котором остаточное зрение, отвечай!

Люда бросилась к Фатиме, но закричал Пахрудин:

– Люда, подожди!

Он нырнул под кровать, достал ящик, быстро покрутил его головки, схватил микрофон и затараторил: «Внимание, внимание! Пропала собака! По имени Чернуха! Особые приметы – шерсть жесткая, нос мокрый, любит лепешки, у нее щенки, и титьки висят до пола. Если кто-то видел Чернуху, мы находимся в подвале дома слепых на площади Минутка в городе Грозном. Если вы увидели ее, не обижайте ее, она добрая, вчера мне жизнь спасла… Не ешьте ее, пожалуйста… Внимание… Внимание…»

Первым делом принюхалась. Такая привычка появилась у нее в подвале. В мирное время город так не пах. В него пришли новые запахи – тяжелой гари и чего-то незнакомого, стискивающего грудь.

Выйдя во двор, она не собиралась задерживаться, нужно было возвращаться, пока зверь с винтовкой не учуял ее присутствия. Люда двигалась осторожно, лишь бы не хрустнуть чем-нибудь под ногой.

Нужно посмотреть вниз – увидеть труп Чернухи на земле. И вверх – узнать, уцелела ли пятиэтажка.

Люда посмотрела вниз, прошла глазами вдоль, повела ими в стороны. Трупа Чернухи нигде не было.

Нужно ее позвать, подумала Люда и решила сделать это до того, как взглянет вверх. Узнай она, что пятиэтажка цела, уже не произнесет ни звука.

– Чернуха… – негромко позвала Люда и тонко присвистнула. – Чернуха… – осмелев, позвала громче.

Взглянула наверх.

– Батюшки…

Пятиэтажка стояла. Ухмылялась разбитыми окнами. У одного из них спрятался он, прижимает глаз к оптическому стеклу, держит нержавеющий палец на курке. Видит Люду сквозь линзу. Она стоит, очумелая, в тяжелых мужских ботинках. Снайпер приближает ее. Бах! – воображение забрасывает ее в отсек будущего, и Люда, пришитая, лежит на земле во дворе. В отсеке настоящего ничего такого не происходит.

Люда думает, что надо вернуться, но идет по двору, заворачивает за угол дома. Соседний двухэтажный дом раскрошился на кирпичи. Вот где вчера бабахнуло.

Люда никого не видит, но почему-то ей кажется, из укрытий за ней наблюдают сто тысяч глаз. До ноздрей долетает запах костра или дотлевающего пожарища. Улица представляется необитаемой, и Люде кажется странным свое присутствие здесь. Она должна, обязана была умереть, ведь и сама земля, почернев от горя, умерла. А то, что Люда и девять других выжили, казалось теперь странным недоразумением, ненужной случайностью. Люда ущипнула себя за ногу, вспомнив, как это делал Эний. Если она не сошла с ума, то жива без сомнения.

Пятиэтажка совсем близко, можно рассмотреть узоры обоев в квартирах, оставшихся без фасадной стены.

Прохлада улицы не остудила ее. Холодный уж страха полз по позвоночнику, свивался в кольца. Страх – во всем теле, кроме головы.

– Эй, ты! – крикнула она в верхние окна. – Отдавай мою собаку!

Мозг раскололся на два полушария. Одно остудил холод ужа, в другом работала маленькая кочегарка. Первое сказало: «Сейчас убьет!», второе ответило: «А гори оно все огнем!»

Люда ждала, прислушиваясь то к жару, то к холоду. Поискала глазами дуло в окнах. Пятиэтажка не отвечала.

– Чернуха! – позвала Люда.

И на второй крик не последовало ни звука. Подувший ветер затрепал подол, в котором она носила щенков.

Он ушел.

Дернула плечами, сбрасывая с позвоночника ужа. Пошла назад. Нужно возвращаться. У дороги она остановилась и еще раз хорошенько подумала. Снайпер, наигравшись, ушел. Будь он тут, не отпустил бы ее. Чернуха вернется. Люда вытянула руки. На них, как на чашу весов, сложила все доводы. На правую – снайпер жив, а Чернуха мертва. На левую – наоборот, и Чернуха скоро вернется. Левая рука перевешивала.

Она вышла на проезжую часть – тихую, неподвижную. Поперек лежит гусеница, сброшенная танком, словно хвост ящерицей. По небу плывут облака. За дорогой две воронки. Стволы сломанных деревьев растянулись преградой на пути.

– Чернуха!

Эхо футбольным мячом прокатило ее крик по железной арматуре, торчащей из руин домов, по выжженной земле, только на немой трассе он зацепился за танковую гусеницу. Темные окна пятиэтажки засасывали в себя взгляд. Пора возвращаться.

Люда приблизилась к дороге. Столько раз она переходила ее, разделенную полосой надвое. В мирное время на этом участке не было ни светофора, ни зебры, машины неслись беспрерывно. Приходилось долго стоять у края, ища в потоке машин зазор.

Широкими шагами Люда перешла дорогу.

Она озиралась по сторонам, не узнавая города, в первом роддоме которого появилась на свет тридцать пять лет назад. В то время город стоял красивый, и жители других городов приезжали сюда полюбоваться архитектурой. Он не был провинциальным, но и до столичного не дотягивал. Полупровинциальный – вот это название подходило ему лучше всего.

Люда брела по рытвинам, цепляясь за ветки и стволы поваленных деревьев. В этом городе всегда жили люди важные, хорошо одетые. Работы было мало – ни заводов, ни предприятий. Чего удивляться? Разве мало в стране городов, в которых люди ничего не делают, но не умирают от голода, живут? Чем живут – одному богу известно.

А дома были высокими, дороги широкими. Был в городе и драмтеатр, неподалеку от дома слепых. Наверное, и сейчас стоит, если не разбомбили. Но вот так запросто в него не ходили – интереса не было. Шутка ли признаться, Люда в нем только в детстве была, когда их всем классом на «Золушку» водили. А больше никаких спектаклей она не видела.

Театр что? Там ни семечек не погрызешь, не поплачешь, а плакать Люда уже тогда любила. Не щиплет театр за душу. Уцелел ли?

Главным развлечением в городе были свадьбы, они игрались чуть ли не каждый день. А уж по выходным вот по этой самой дороге, мимо которой Люда сейчас идет, в день по нескольку свадебных кортежей проносилось – в шарах и в бантах. И Люда, глядя из окна на поток свадеб, поскорее замуж выйти мечтала.

Бабушка Варвара Яковлевна считала, что свадьбы – напасть провинциальных городов. Но в этом Люда никогда с ней не соглашалась.

– Ну что ты говоришь, бабушка? Провинциальным город делает только маленький размер и мелочность архитектуры.

«Мелочность архитектуры» – это выражение Люда придумала сама и старалась всюду вставить его в разговор. Молодая она тогда была.

– Провинция, Людка, знаешь ли, – бабушка умолкала, мусоля семечку, и прежде чем продолжить, сплевывала шелуху, – она только в душе. Вот так.

– Что ты такое говоришь, бабушка?! Как в душе может быть провинция? Вот, к примеру, у меня в душе Москва, но от этого мой родной город не становится ни выше, ни шире.

– Ить, придумала – Москва у нее в душе. Да ты в Москве отродясь не была. А чтоб город не казался провинциальным, не Москву надо в душе иметь, а куль-ту-ру!

Последнее слово бабушка произносила, как обычно, смягчая гласные. Только потом, значительно позже, Люда поняла, что это – не рязанский говор, а от привычки разговаривать со слепой дочерью, которую мог напугать любой грубый звук. Входя в комнату дочери, Варвара Яковлевна еще с порога начинала сюсюкать.

– Кюль-тю-ру… – повторяла бабушка, тцыкая шелухой.

В те молодые годы у Люды была привычка – становиться посреди комнаты, раскидывать руки, закрывать глаза и представлять, будто она на Красной площади в Москве, а вокруг нее – пространство, пространство, пространство. Площадь такая большая, что, стоя на ней, можно потеряться и самой себя не найти.

– Запомни, Людка, – поучала бабушка, – у провинции всего две напасти – свадьбы и семечки. Вот у нас в Рязани – тоже провинция была, – ударялась она в воспоминания, которые внучка давно знала наизусть, – все улицы шелухой были заплеваны. Там столько хлеба и молока не покупали, как семечек. В детстве мы сами подсолнухи выращивали. Выбивали из них семечки, солили, маслом прыскали, чтоб блестели, жарили и зап-ле-вы-ва-ли весь дом. Да, вот так – с пола и до потолка. Щелкали их, пока все не изойдут. Потому как семечки, они – такая зараза, в жизнь от них не отвяжешься.

Люда потрогала репродукцию «Подсолнухов». Уже несколько дней Ван Гог, сложенный вчетверо, лежал в кармане ее передника и грел если не душу, то живот. Вот где культура – у Люды в кармане.

Вот эту самую репродукцию еще бабушка держала в руках – она была жива, когда пришел «Огонек» с «Подсолнухами».

– Вот что, Людка, на стену надо вешать, – сказала Варвара Яковлевна. – Такие подсолнухи и росли у нас в Рязани. Говорю же, не круглые они, не одинаковые. В каждом подсолнухе свой изъян имелся, своя кривизна.

Ноги несли Люду дальше, и она убеждалась в правоте бабушкиной присказки: «Голова за ноги не отвечает». Чем глубже она уходила вдоль разбитой трассы, тем очевидней становилось – город не стерт с лица земли. Она не встретила по дороге ни одной живой души, но дома стояли. Сидя в подвале и вслушиваясь в отзвуки взрывов, она думала, что в городе не осталось ни одного дома. Но вот они – дома. Хоть и с ампутированными балконами, а кое-где без фасадов и боковых стен, без стекол в окнах, почерневшие, с арматурой на виду, а стоят. Люда крутила головой по сторонам, дивилась и не узнавала улиц, по которым прежде ходила много раз.

Земля под ногами была распахана так, словно кто-то хотел добраться до ее внутренностей. Казалось, заглянув в воронки и расщелины, можно увидеть ядро земли. Ориентировалась Люда только по трассе. Судя по времени пути, от дома слепых она ушла недалеко, но окрестности сделались неузнаваемыми. Если бы не трасса, Люде ни за что не найти дорогу назад.

На город низвергнулся вулкан и засыпал его черным пеплом. Где-то в центре, возможно, там, где раньше стоял драмтеатр, открылось его жерло, плавит полезные ископаемые и выплевывает – пулями, снарядами, гусеницами, арматурой. Плавит и выплевывает. Запах гари шел с той стороны. С каждым шагом он усиливался, к нему присоединялся сладковато-приторный, от которого желудок совершал колебательные движения. Центру города вчера досталось больше, догадалась Люда. Дойдя до бетонного забора, прикрывающего очередной дом-калеку, она остановилась, раздумывая – идти ли дальше. Надо возвращаться, решила она, но ноги понесли ее в противоположном от мыслей направлении.

Она остановилась у надписи на заборе, сделанной зеленой краской: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Раньше, во времена ее работы в библиотеке, эта фраза показалась бы ей безвкусной. Но сейчас Люда только усмехалась правдивости этих слов. Ей казалась, она сама, своей рукой сделала эту надпись. Столько раз, сидя на стонущей кровати, сердцем отзываясь на каждый перелет и недолет, она призывала ужасный конец, желая прекратить бесконечный ужас. Надпись эта была такой яркой на фоне конца зимы и разрушенного города, такой всеобъемлющей и так четко формулировала нынешнее состояние Люды, что за ней уже не было видно ни самого забора, ни продолжения кончающегося города.

Она узнала дом с колоннами. Раньше тут была булочная на первом этаже, в ней пекли самые вкусные пирожные в городе – безе и картошку со сливочными узорами. Искореженная вывеска булочной валялась на земле. Желтая облицовочная плитка местами обвалилась, белые колонны рухнули и лежали, похожие на античные развалины, только одна сопротивлялась – еще стояла, подпирая остатки балкона. Этот дом был глух и тих, из него не доносилось ни звука, ни шороха, ни шепотка.

Люда потаращилась на него. Она хотела позвать Чернуху, но побоялась нарушить скорбное молчание этого дома.

Люда не узнавала город глазами, так основательно он сменил декорации, но сердцем чувствовала – это он. Сердце выпрыгивало навстречу городу, и женщина, торопливо идущая по его разбитому лицу, хотела голосить, но не смела.

Еще в подвале ей страшно было представлять, как она выходит наружу, делает шаг в сторону, второй, третий. А идти было не страшно. Теперь Люда находилась в самой сердцевине своего страха – с городом наедине. Но ужас к ней не шел.

Обстоятельства вырвали ее из влажной темени подземелья, и она чувствовала себя застывшей в этом новом отрезке времени. Еще утром подвал представлялся бесконечным, она собиралась умереть в нем, так ни разу больше и не повидав город. В подвале Люда казалась себе мошкой, застывшей в янтаре. Будто кто-то дохнул на нее, окутал испариной времени, и она окаменела в произвольной позе, в бесконечности подвала. А когда луч солнца, нередкий в конце зимы, заглянул бы сквозь вентиляционное отверстие, то прорезал бы янтарную твердь, выхватил из него Люду – рвущуюся вон, но продолжающую стоять на месте.

Но вот и подвалу конец – Люда вышла на поверхность. Время не застывает, даже если ход его незаметен. Застывает лишь прошлое, а настоящее роняет на него луч света и видит в нем окаменевшие образы того, что уже было.

Люда идет вдоль трассы, вдоль своего настоящего. У любой дороги есть конец, и момент, в котором она идет, тоже оборвется, ему на смену придет что-то другое. Знать бы что. Но неведомо. А пока ей остается только идти.

Где-то неподалеку должно быть кладбище. Не лучший день Люда выбрала для того, чтобы навестить родню.

Она не страдала, когда умерла мать, только чувствовала пустоту в себе и вокруг. Пустота всегда имела для Люды значение, не была тем, чего нет. Пустота была субстанцией невидимой, заполняющей собой все полое. А если заполняла, значит, была пустота, существовала. Нельзя ее отрицать лишь потому, что глазам она не видна. Люда очень хорошо чувствовала пустоту.

– Ой, пусто мне… Пусто… – повторяла она, когда умерла мать.

Люда помнит, как голосила, изливая с потоком своего голоса пустоту на весь мир. Но в том-то и особенность пустоты – нельзя ее излить. Если пространство в сердце больше ничем не занято, то пустота в нем бесконечна.

Нет, то не были страдания, об этом уже говорилась. Они связаны, пустота и страдания, ведь пустота заставляет страдать. Вот и к Люде страдания пришли, но позже.

Идет она вот так же, много лет назад, сворачивает в аллейку, мимо кранта идет, поднимает глаза, а нету матери в окошке. И тут в Люде все ныть начинает, дрожать от беззвучного тембра. А раньше мать всегда у окна в кухне стояла, ждала, словно могла увидеть дочку, идущую по дорожке, окаймленной абрикосовыми деревьями. То были времена, когда мать была еще жива. Тогда же Люда открыла для себя одну забавную штуку про стекло.

Однажды ветер, распоясавшись, дунул на дерево, стоявшее под окном, дерево дернулось прочь, накренилось и проткнуло веткой оконное стекло. Стекло брызнуло осколками на пол, и ветер прошелся по стенам кухни, пузатому холодильнику, табуретам, кастрюлям. Бабушка заказала новое стекло, а к оконной раме прибила тонкую фанеру. Через неделю стекло вставили, а пока мать высматривала Люду через фанеру. Как только Люда появлялась у аллеи, мать доставала из шкафа глубокую тарелку и наливала в нее поварешку горячего супа. Ветер ничего не изменил. Тогда-то Люда и поняла эту забавную штуку – все прозрачно, и через фанеру можно увидеть того, кого любишь, главное – любить так сильно, как любила Любовь.

Правду бабушка говорила и про то, что дурная голова ногам покоя не дает. Да только сейчас голова была ни при чем. Голова думала вхолостую, грудь голосила по-пустому, а ноги вели сами. Люда свернула вправо, потом забрала левее. Линии старой дороги стерлись, и было уже не разобрать, где она проходила раньше. Глаза видели, но не узнавали, а ноги – угадывали направление.

Люде вспомнилось, как мать лежала в гробу. Тихая и торжественная. И не зря к ней такое воспоминание пришло – оно наложилось на декорации города, и пришлись они друг другу в пору – воспоминания и декорации. Люда слышала, что покойники усыхают. Но нет, ее мать в гробу как будто выросла, приобрела важность и значимость, которых при жизни у нее не было. И глаза ее, прикрытые веками, смотрелись выпуклыми, а Люда все время думала, что вот сейчас мать откроет глаза, взглянет на нее и увидит, наконец.

Что-то в ней надорвалось, в матери. А посмотришь на нее при жизни и не поверишь, будто было в ней чему напрягаться. Мать казалась бесхребетной. Бабушка называла ее бесхарактерной. Она как будто была продолжением старых вещей – пылью, невесомым слоем покрывающей их. Она казалась Люде мягкой тенью от ночника. А тень – она ведь тоже пустая. Да и что мать могла против бабушки? Бабушка жила за них за двоих, а иногда и за троих – себя, дочь и внучку. Бабушка с молодости привыкла всего добиваться – пособий, поездок для дочери в санаторий, дефицита, ставшего теперь старьем. И, наконец, кто, как не она, добился новой квартиры в доме для слепых?

Бабушка побаивалась людей, но делала это не за себя, а за дочку. «Охочие слепую обидеть всегда найдутся», – повторяла она. А вот мать людей совсем не боялась. Люда догадывалась, ее отец был охочим. Люда не знала, как его себе представлять. Наконец она начала представлять его пустотой. С одной стороны, он был – родилась ведь она от чего-то. А с другой – его не было – не видела ведь его Люда никогда.

И вот смотрела Люда на мать в гробу, смотрела. Три дня смотрела. И все время ей казалось, вот-вот та глаза откроет – слишком выпуклыми они были. Боялась зажмуриться или отвернуться, пропустить материнский взгляд.

В квартире тогда запахло по-другому. Воздух стал пыльным, будто кто-то постоянно махал у Люды под носом пуховкой от пудры. Люда открыла шифоньер – «Шанель» была на месте. Но все другие запахи куда-то ушли, даже маслянистый запах блинов, которые бабушка пекла на поминки. Блины высились на кухонном столе горками – пористые, с надорванными краями, казалось, будто и их присыпали слоем пудры. Этот запах шел от гроба и проникал в самые мелкие щели квартиры, в поры блинов, в поры кожи. Люда знала, эту пыль не возьмет ни пылесос, ни щетка. Мать уйдет, а запах останется. Будто мать сама после смерти стала пылью и легла толстым слоем на вещи, отчего те сделались еще старей.

Смеясь, Люда проговорила про себя мысль: она – дочь пыли и пустоты. До чего ж смешна эта мысль была.

Она сидела перед гробом, в груди давило, словно кто-то приложил к сердцу блюдце и нажал на него. Люда представила свое сердце. Сердце представилось круглым, похожим на блин, – пережаренное со всех сторон, с надорванными краями, маслянистое. Тогда она попробовала представить сердце матери, прикрыла глаза и увидела в груди у той вместо сердца пудреницу – черную коробочку. Мать приподняла в гробу руку, открыла коробочку, вынула из нее пуховку, повозила ею по спрессованному блину розовой пудры, махнула пуховкой, и пыль полетела, полетела.

Пыль, пыль, пыль.

Люда чихнула. Пудреница захлопнулась. Люда открыла глаза и продолжила ждать.

Она сидела долго, пока на кухне росли горки блинов. В голову приходили все новые мысли – тоже круглые и пыльные. Они приходили и складывались в горки абсурда, в бессмыслицу какую-то. Например, Люде подумалось, будто мать всегда была зрячей, она все видела, но при одном условии – когда на нее никто не смотрел.

Люда вышла на балкон. Достала из-под старого чемодана фанеру – ту самую, через которую мать когда-то высматривала ее. В бабушкином хозяйстве ничего не пропадало. Казалось, будто пространство их маленькой квартиры изменяется и расширяется, уходя в параллельные миры, в которых достаточно места, чтобы уместить все их вещи. Так и должно быть – у людей свой мир, у вещей – свой.

Люда выглянула в окно. Внизу по кругу ходил старый Али. За спиной в гробу лежала мать.

Она вернулась в комнату. Снова села перед гробом. А может, пылью пахнет этот деревянный ящик, обитый красным? Может, доски старые, червями проеденные? Снимешь с дерева ткань, а под нею – прессованная труха, уже готовая рассыпаться. Она представила, как по мелким дырочкам досок ползут тонкие черви-ниточки, сплетаются в клубочки, сочатся из одной дырочки в другую. Они заполнят собой атласное дно, едва на ящик упадут первые комья земли. У Люды в носу защекотало, словно черви зашевелились, она шмыгнула носом. Потом еще раз – громче.

Из кухни вышла бабушка.

– Не реви, – энергично сказала она и вернулась к блинам.

Еще один нажим блюдцем, но Люда не заплакала. Блин внутри нее черствел.

Она закрылась от матери фанерной доской и подержала ее перед лицом. Представляла, как мать сейчас открывает глаза и смотрит на нее мертвым, но по-новому значимым взглядом. Люда быстро отвела фанеру от лица – чтобы застать мать врасплох, поймать ее взгляд, сказать ей: «Ку-ку, мама, я вижу, что ты меня видишь». Не успела. Повторила номер с фанерой трижды. Безрезультатно. Четвертый раз. Пятый. И десятый. Ничего… Она любила мать, но видеть могла только сквозь стекло.

Рука матери розовела, будто и ее присыпали пудрой. Люда дотронулась до нее. Рука не холодная, но тяжелая и тоже значимая. При жизни прикосновения матери были легки. Люда отняла пальцы от материнской руки, потерла их – на пальцах осталась пыль. Что это? Пудра?

– Ой, пусто мне, – без выражения сказала Люда.

Таким тоном можно было сказать все, что угодно. Например, ой, не спится мне, или, ой, ветер за окном. Слова вышли глухими. Будто и они запылились, едва выйдя из ее рта.

За окном было спокойно. Все три ночи, пока гроб с матерью стоял в комнате на столе, на котором через несколько лет колом будет стоять кожаное пальто, Люда спала мертвым сном. Утром она выходила во двор раздавать блины – за мать. Была в этом городе, да и в других городах, наверное, тоже, такая традиция – раздавать еду за покойника. Часто это были конфеты или халва. Но вот в Рязани, видимо, раздавали блины, а бабушка привезла все свои привычки оттуда.

От поминальной еды были неотделимы женщины в длинных халатах, с исплаканными лицами. Они выходила во двор с полными тазиками. За такого-то, за такого-то, говорили женщины, опуская руку в тазик, зачерпывая еду и вкладывая ее в чью-то ладонь. Глаза женщин выжимали слезы: «Не побрезгуйте поминальной едой, ешьте, покойник ее не трогал, да упокоится он с миром». Эти женщины для Люды сливались в одну – такими похожими их делали длинный халат, тазик, исплаканные глаза и покойник в доме.

Люда брала, но выбрасывала – любимые шоколадные конфеты, рассыпчатую халву. Она знала, конфеты были куплены в соседнем магазине и ничем не отличались от других. Покойник до них не дотрагивался. Но слова «за кого-то» будто покрывали их слоем мертвой пыли – и обертку, и глазурь, и начинку. Да, есть у слов такая сила. И не могла Люда есть такую еду.

Теперь она сама раздавала блины.

– За маму, – без выражения говорила она и пристально смотрела в лица берущих, гадая: выбросят или нет? Лица слепых ничего не выражали.

Старый Али взял из ее рук блин, развернул его, просветил на солнце. Из пор блина в глаза ударили тонкие лучики.

– Блин круглый, – сказал старый Али. – У окружности нет ни начала, ни конца.

Али сунул свернутый вчетверо блин в рот и откусил. Снова развернул блин. Теперь в его центре появилась большая круглая дырка. Сквозь нее Люда увидела небо. По небу плыли облака. Знать бы, откуда и куда.

Али провел пальцем по окружности дырки.

– У пустой окружности тоже нет конца, – сказал он. – У блина множество пор. Они круглые. И у них нет ни начала, ни конца. Блин похож на жизнь человека.

Али сунул в рот оставшийся кусок блина. Он жевал, перекатывая комки теста от одной щеки к другой, щеки его надувались. Люда засмеялась. Ее смех совпал с журчанием кранта и потек ручейком в слив, попав под землю, смех остановился – Люда вспомнила, что дома на столе в гробу лежит мать.

– Как же нет конца? – спросила она без выражения. – Ты съел блин, вот ему и конец.

Старый Али ее не услышал, он отмерял очередной круг. С ним уже случилась круговая болезнь. Скоро Марина будет раздавать еду за него.

Люда опустила руку в тазик, взяла блин и откусила. Масло растеклось по языку. Сколько же блинов она съела в те дни – бесконечное множество. Еда за родного покойника была вкусной. Люда бы съела эти блины, даже полежи они в гробу с матерью.

– Люда, от тебя пахнет покойником, – проговорила Дуся, поднимая от кранта свои водяные глаза.

– Просто у нас пыль, – без выражения ответила Люда. – Скоро будем делать ремонт.

Дуся покачала головой, пощупала губами воздух.

– Съешь блин, – попросила Люда, – за маму…

Дуся приняла из ее рук блин так бережно, словно тот был миниатюрой солнца.

Если не считать слепоту, то мать не болела. Она никуда не ходила, всегда была дома, приложением к старым вещам. Часто спускалась в библиотеку, бродила между ее пыльных стеллажей, прислушивалась к тишине, словно книги неслышным шепотом рассказывали ей свои истории. В их мире мать и жила – невидимом, пыльном. А потом струна в ней оборвалась. Оказывается, в ней всегда жила струна, и была она туго натянута. Но почему Люда не слышала ее звона? Плохо прислушивалась? Эта мысль придавила Люду блюдцем.

Выносили мать сотрудники ЖЭКа. Бабушка суетилась – шутка ли, покойницу больше трех дней в доме держать. Мужчины большими гвоздями зашпилили гроб, и от ударов их молотков блюдце в груди Люды разбилось.

Они приподняли гроб, подкинули его, чтобы поставить на плечи. Люда услышала, как внутри подпрыгнула мать. Запах пыли стал сильней, будто кто-то прямо сейчас выбивал старый ковер, вобравший в себя пыль многих лет. Ковер неподвижно висел на стене. Кто-то из мужчин чихнул.

Люда знала, еще чуть-чуть, и она бы увидела, как мать открывает глаза. Знала Люда и другое – сейчас в закрытом гробу мать лежит с открытыми глазами и смотрит на нее сквозь трухлявые доски. Люда поняла это, когда гроб уже несли в узкую прихожую. Тогда она опустилась на колени и поползла за мужчинами, загребая руками по полу. Она словно плыла по струе, бьющей из Дусиного кранта.

– Встань, – строго оглянулась на нее бабушка.

Люда встала, но за гробом не пошла. Через несколько минут она услышала, как во дворе заголосила бабушка.

Вот оно – кладбище. Бабушка произносила это слово с ударением на втором слоге – кладби´ще. Дошла. Перед самой смертью Варвара Яковлевна стала такой, какой, наверное, была бы, не родись у нее слепая дочь, не придись ей за все в жизни биться. Запах бабушкиной смерти был другой.

Съесть бы сейчас блин, подумала Люда, жирный поминальный блин. Пустой желудок ныл.

В последние дни жизни бабушка сильно изменилась, ей было страшно умирать. Мать умерла тихо, а бабушка ныла, оплакивала саму себя.

– Хоть сама по себе поплачу, – говорила она.

Бабушка боялась остаться неоплаканной.

– Как помру, ты вой, Людка, голоси, – учила бабушка, шелестя губами. Как только она их размыкала, изо рта пахло. Внутри бабушки разворачивалась нешуточная борьба жизни и смерти. Жизнь несла потери, значительные, и они гнили внутри, отравляя дыхание. Жизнь убиралась с поля боя, оставляя все больше места для смерти.

Потом наступил конец, который отметили горками блинов. Бабушка лежала на столе, пальто висело на гвозде в прихожей – там, где раньше висел бабушкин ридикюль. Гвоздь оказался на удивление прочным.

Когда бабушку выносили, Люда выла. Она бы не стала, но выполняла последнюю волю покойной. А бабушка считала, что душа умершего, невесомая, садится на голос плакальщиков и поднимается на нем высоко вверх. И чем выше вой, тем выше окажется душа. На самом верху – рай. На низ бабушка не рассчитывала. Она своего привыкла добиваться.

– А там постучу я в ворота или в дверь, какую ни на есть, – говорила она при жизни, – и откроет мне старец, убеленный весь. Если скажет: «Нельзя, проход закрыт», я вот так ладошку к уху приложу и отвечу ему: «Послушай. Ты слышишь, как воют по мне там, на земле, мои безвременно оставленные? То-то. Значит, любят меня, значит, жизнь моя была рая достойная». И тогда старец убеленный распахнет передо мной дверь широко, и я въеду в рай на твоем вое. А ты, Людка, вой по мне, не забывай.

У кладбищ, как и у домов, судьба похожая. К лету трава у могил, если ее не срезать, вырастает высоко, будто снизу питается разложившимися соками жизни. И холодней на кладбищах всегда. Зимой ноги так и стынут. Отчего? Даже из жаркого лета войдешь на кладбище, а земля все равно ноги подмораживает. Отчего, спрашивается.

Правда, тихо, покойно здесь. И это верно, что не спокойно, а покойно. Деревья растут высокие, хорошо удобренные. Листва их густая шелестит, и чувствуешь, шелест в себе самом. Солнце золотит мох надгробных камней, лучи по наклонной пробивают ограду, превращая ее в решетку из железных брусьев по вертикали и невесомых полосок по горизонту. Птицы ходят зябкими лапами по земле вдосталь – им всегда хватит крошек. Только холодно. Но отчего?

Не греют покойники землю, а живые захаживают не часто. Оттого и холодно. Оттого и зябнешь. Только жизнь – теплая. Выйдешь за ограду, попадешь в город, в зону живых, и согреешься, хотя солнце одинаково светит и над живыми, и над мертвыми.

Теперь эти зоны по температуре сравнялись – где кладбище, а где город, не отличить, холодно одинаково.

Раскисшая от вчерашнего дождя земля чавкала под ногами. Деревья казались умершими, и не было надежды на то, что по весне они проснутся. Люда и сама брела, как во сне. Зачем она пришла сюда? Кого надеялась найти?

Могильные плиты мокли разбитые. Щепки гробов отсырели, лишь пристальный взгляд мог отличить их от комьев земли. Люда не заглядывала в воронки. Гарь стерла все запахи. Люда не смотрела под ноги, чтобы не знать, что чавкает под ботинками. Больно видеть мертвых, но еще больней видеть их дважды умершими.

В мелких впадинах собралась вода, она помутнела – серость дня достигла своего дна. В одной кружил искусственный цветок – гвоздика. Она медленно плыла по окружности, будто снизу кто-то подгонял ее зябким дыханием.

Присев на корточки, Люда сложила черепки треснувшей мраморной таблички: «Они защищали Отечество». Шпиль обелиска – на месте. Вот и ориентир. От него надо взять влево и пройти метров пятьдесят.

«Смысл? Смысл? – искала она отчаянно. – Вы их защитили, а они разворотили ваши могилы, рассыпали по земле ваши кости…»

Близость к земле успокаивала. Даже к такой. Не прорастут защищавшие отечество бурьяном, не нальют траву темной зеленью, и не заструится их кровь по стволам деревьев, не накроют рыхлые кроны землю тенью, и слезы приходящих оплакать чужой подвиг не засолят память о тех, кто был вырван из влажного покоя земли. Придет забвение.

Воздух здесь чище. В городе гарь и пыль смешивались с трупными испарениями. Город был полон трупов – свежих, не успевших истлеть. Кладбищенские кости не пахли. Теперь трупов на кладбище меньше, чем в городе.

И вот стоя на кладбище Люда вдруг поняла, что мозг ее и душа с некоторых пор отделены друг от друга. Мозг все замечает, фиксирует, а душа спит. Не усни душа, так сердце давно бы остановилось. Люда представила себя со стороны – вот стоит она, неприбранная, спиной к обелиску, фартук на ней, в кармане подсолнухи. Ну и что? Господи… Ну и что? Это – не страшно. Страшно представлять. А находиться в этой точке земли, в этом моменте времени – не страшно.

Время опустошило ей душу, выскребло всю радость и счастье, что были когда-то, а опустошив, смилостивилось – усыпило душу. Люда пошла дальше, но ничего не нашла.

Черно-белые фотографии шуршали на ветру, бросались к ее ногам черно-белыми птицами. Люда всматривалась, надеясь встретить в бумажном вихре родные глаза. Не встретила. Люди, изображенные на фотографиях… Люди, изображенные на фотографиях, слетевших с могильных плит, при жизни были разными – каждый ел из своей тарелки горестей и радостей, но на надгробных фотографиях они все стали одинаковыми – одухотворенными, положительными и безвременно ушедшими.

– А почему? – спросила Люда у птиц.

– У каждого в альбоме хранится хоть одно фото, которое сгодится на надгробие, – услышала она в их шорохе.

А какое фото поместят на ее надгробье, умри она сейчас? Мысленно перебрала фотографии из альбома, оставшегося в брошенной квартире. На них была другая Люда, не имевшая ничего общего с этой. И если взять на надгробие фото из того альбома, то вся ее жизнь и даже смерть превратятся во вранье. Люда переродилась. С прошлой она больше не имела ничего общего.

«Вранье – воронье», – выдал мозг, когда она услышала далекое карканье ворон.

«Эти-то не улетели», – вслед подумала она.

Мать и бабушка перемешались с другими. Люда стояла на железной ограде, прислушивалась к себе, – ничего. Подняла с земли белую косточку, не чувствуя к ней жалости, не ощущая с ней родства. Достала из кармана передника подсолнухи, развернула. На глаза навернулись слезы – от пыли и ветра. Положила подсолнухи на землю. Они порхнули, желая улететь и присоединиться к фотографиям. Люда схватила их и придавила косточкой. Постояла недолго.

Охнула – хруст за спиной!

Человек появился с той стороны, откуда она сама только что пришла. Крошки надгробий хрустели у него под ногами.

Мужчина приближался. Она уже могла разглядеть его лицо, синюю куртку с плюшевым воротником и шапку с ушами, связанными на макушке.

– Не подходи! – крикнула хрипло. – Не подходи!

Человек остановился. Лицо беззлобное, с мелкими чертами, слишком мелкими. Люда привыкла считывать характер с лиц. Бабушка говорила: Бог просто так лица не раздает.

– Здравствуйте, – поздоровался мужчина.

Голос неопределенный – ни мужской, не женский.

– Ну, здравствуй… – хрипотца осталась в голосе после крика.

Человек огляделся. Потянул холодный воздух красным кончиком носа. Лет тридцать пять, не больше – если на глаз.

– Зачем пожаловал? – грубо спросила Люда.

Мужчина сделал шаг в ее сторону.

– Кому сказала, не подходи!

– Я не пожаловал, а целенаправленно сюда пришел, – извиняясь, проговорил мужчина.

– Спрашиваю, зачем!

– Как вы не понимаете! – воскликнул он, приподнявшись на носки и будто под тяжестью рюкзака, висевшего у него на спине, опускаясь снова на пятки. – Сегодня – двадцать третье февраля. Вы разве не знаете? День защитника Отечества. Мой дед, если хотите знать, погиб в сорок третьем. Тридцать первого августа сорок третьего года, если точней.

– Здесь, что ли, похоронен?

– Нет, что вы, – всплеснул рукой. – Где-то под Смоленском в безымянной могиле. Но, знаете ли, я живу в этом городе и каждый год двадцать третьего февраля прихожу сюда, к этому обелиску…

– Как звать? – продолжила Люда.

– Иса.

– Людмила, – сухо представилась она.

– Но я только на минутку забежал, – сказал мужчина, – у меня в городе дела. Я и не ожидал, что кладбище хоть немного уцелеет. Когда сюда шел, мысленно готовился увидеть… – мужчина запнулся, подбирая нужные слова, – …разрушенные могилы. И знаете что?

– Ну?

– Все оказалось не так ужасно, как я представлял. Если бы вы знали, чего я себе навоображал по дороге, – кудахтал он. – И поверите? Я чувствовал, что встречу здесь кого-то. Значит, не я один помню об этом дне…

– Я уже ухожу… – проговорила Люда и сделала несколько шагов в сторону.

– Стойте! – взвизгнул он. – Туда не ходите! В той стороне за кладбищем начинается заминированная территория. Туда нельзя. Взорветесь!

Люда остановилась.

– В городе идет война, – понизил голос Иса. – Мирным жителям нужно проявлять осторожность и уповать на волю Аллаха.

– А то я не знала, что война… – Люда поджала губы. – Так вы говорите, в городе много людей?

– Еще как! – воскликнул Иса. – Кто-то уехал, но многие остались. Прячутся по подвалам. А те, у кого не хватило сил спуститься вниз, живут в своих квартирах и каждую минуту молятся о том, чтобы в нее не попал снаряд. В городе много трупов, много ворон и собак – эти собрались из соседних районов. Теперь у них навалом еды. А людям есть нечего.

– Боже мой… – прошептала Люда.

– Где вы живете? – спросил Иса, делая шаг в ее сторону.

Когда он подошел ближе, стали видные рыжие волосы, выбивающиеся из-под шапки.

– В подвале дома слепых на площади Минутка. Слышали о таком?

– Нет, – помотал головой Иса.

На ее пути сюда вставали только пустые дома. Люда не услышала ни шороха. Ни одна птица не пролетела над ней. Она решила, что здесь одна, и боялась только пустоты и одиночества. Но выходило, что город таил в себе многое.

– Мне нужно срочно в центр, – повторил мужчина и, стоя на месте, как-то весь засуетился, словно у него под пальто перекатывается еж. – Если хотите, пойдемте со мной, а потом я вас провожу до Минутки. Раньше не могу – дело срочное.

– Идем… – мрачно проговорила Люда.

Ей хотелось оказаться в подвале сию минуту, но теперь, узнав о том, что город жив, она боялась в одиночку отправляться в обратный путь. Взглядом Люда примерялась к этому худому невысокому человеку – тот ли, кем кажется?

Они прошли мимо обелиска. Люда не отставала от мужчины. Что он несет в своем рюкзаке?

Обелиск остался позади. Через несколько минут и кладбище было уже за спиной. Люда оглянулась. Над ним собирался туман – тонкое серое покрывало, наброшенное сверху траурным платком. Вдали закаркали вороны.

– Нам туда, – махнул Иса в сторону пятиэтажек.

Над домами вился тонкий дымок.

– Я не слышала шума обстрела, – сказала Люда, показывая на вьюнок копченого дыма.

– Обстрел был вчера. Наверное, мебель догорает…

Чем ближе они подходили к пятиэтажкам, тем тяжелее было идти – казалось, за ними наблюдают из каждого оконного проема. Иса взял левее.

– Через дворы ходить нельзя, – понизив голос, сказал он, – они обстреливаются снайперами.

Видимо, он хорошо знал этот новый город. Шаги Исы стали мельче и осторожнее. Он как будто хотел дать понять наблюдателю, глядящему на него сквозь оптический прицел: «Я не бегу от тебя, но спешу по важному делу, не тронь меня, я не опасен». Люда тоже сбавила темп. Ей казалось, она идет по тонкому льду, который может треснуть от сильного нажима ногой. На каждом шагу Люда обкладывала себя шутами – не надо было выходить из подвала. Она чувствовала напряжение мужчины, идущего рядом. Рюкзак горбом торчал над его плечами. Она и сама была напряжена – шла мелко, подобрав зад. Тело не слушалось. Хотелось схватить его, как манекен, и бежать.

Прошли первый дом и второй, немного ускоряя шаг в проходах между ними. Люда не заглядывала во дворы, смотрела прямо под ноги, аккуратно ступая по битому кирпичу и обходя кучи мусора. Электрические столбы, сбросившие обесточенные провода, на фоне серого неба казались естественным продолжением разрухи, а растущие рядом деревья – признаком жизни, которая так или иначе скоро покинет город.

– Когда я вижу эти деревья, – негромко начал Иса, поворачиваясь к Люде, – каждый раз в голову приходит такая мысль: даже если они протянут до весны, то все равно не зацветут.

Прищурившись, он посмотрел ей в лицо. Люда не захотела встречаться с ним взглядом. Она успела ухватить его крысиное выражение, когда он сузил глаза. Промолчала.

Еще три пятиэтажки. У последней отбит бок. Дальше – за ними – город был скрыт дымовой завесой, через которую им еще предстояло пройти. Засмотревшись вперед, Люда споткнулась о большую ветку, похожую на рогатку. Иса поднял ее с земли.

– Удобная от собак отбиваться, – сказал он, – они бродят тут целыми стаями. Честное слово, как они обнаглели за последние месяцы! – выразительно прошептал он. – Наелись человечины, теперь на живых нападают. Два дня назад еле от них отбился. Ты не поверишь! – Он подпрыгнул на носках, и что-то бухнуло в его рюкзаке. Какой-то дерганый, решила про себя Люда.

– Тут поблизости хладокомбинат разбомбили, туши коров и баранов по всей улице валялись. Бери – не хочу. Люди их таскали, пока не сгнили. А собаки даже не тронули, они только трупы едят. Я их людоедами называю.

Люда зажмурилась, прогоняя видение: Чернуха склонилась над чьим-то трупом.

– Тсс, – Иса приложил палец к губам.

И звук этот, и жест показались Люде тоже дергаными. Никто не появлялся. Ничего не было слышно.

– Зажми нос, – скомандовал Иса.

Но Люда успела сделала вдох. Через нос в горло ворвался сладковатый запах.

– Кха, – кашлянула Люда, чтобы легкие не успели его затянуть.

– Тише, – прошептал Иса.

Ее взгляд метнулся в сторону полуразрушенной пятиэтажки. У стены, к которой были прислонены две спинки железной кровати, вытянув посиневшие руки без кистей, лежала женщина, одетая в кофту леопардовой расцветки. Ветер парусом надувал ее длинную юбку, показывая, что под ней нет ног. Люда остановилась, зажимая пальцами кончик носа. Она смотрела на женщину, лежащую ничком, и ей казалось, что та сейчас поднимет на нее голый череп, посмотрит загнивающими глазницами и протянет в мольбе руки.

Люда приблизилась к ней. Между ними вырастала осязаемая сладковатая стена. Кофта женщины задралась вверх, видны были немолодые бока и широкая полоска бюстгальтера на спине. Преодолевая вонь, Люда наклонилась, потянула за конец кофты, оказавшийся влажным.

– Не тронь, – взвизгнул Иса, подпрыгнув.

Люда отбежала от трупа, сунула руку в грязную лужу, схватила со дна глинистый ил, смяла его, пропуская через пальцы.

– Хорошенько помой руки – от инфекции, – снова закудахтал он. – Она давно тут лежит, ее собаки объели.

– А ты откуда знаешь? – Люда посмотрела на него в упор.

Иса ответил ей взглядом невыразительных глаз. На его желтоватых щеках, почти безбородых, появились два лихорадочных пятна.

– Я здесь почти каждый день хожу, – он запнулся. – Разве я не говорил?

– Нет, не говорил, – мрачно отозвалась Люда, не представляя, зачем ему понадобилось каждый день заходить на эту адскую территорию.

Она снова бросила взгляд в сторону трупа и заметила, что из кучи битого кирпича и досок торчит нога в валенке.

– Пойдем-пойдем, через несколько часов начнет темнеть, а мне еще провожать тебя до Минутки, – засуетился Иса.

– Сама как-нибудь дойду, – огрызнулась она, но в обратную сторону не повернула.

– Одну я тебя не отпущу, – сказал он, заикаясь.

– Стану я спрашивать, – буркнула Люда.

Она старалась не отставать от Исы.

Они беспрепятственно миновали пятиэтажки и теперь входили в то облака гари, которое видели издалека. По мере их приближения оно рассеивалось. Показались голубые будки, в которых раньше продавали газеты. Они маячили яркими пятнами – голубые кляксы, нечаянно посаженные художником на картину пасмурного дня.

Вдалеке Люда увидела полукруглое здание с разрушенными стенами – словно огромный зверь неровно откусил от него верхушку. Люда не смогла вспомнить, видела ли это здание раньше. Часть города, в которой она находилась, оставалась для нее неузнанной.

– Тихо! – Иса дернулся.

Остановились. Вдали послышался шум. Они метнулись за ближайшую будку. Люда упала на колени, прижалась головой к металлической стенке. Воняло. Судя по реву мотора, приближалась большая машина.

– Молчи, – прошептал Иса.

Тихая земля, отвыкшая от автомобилей, тряслась. Сладость душила. Отрыжка подкатила к горлу. Люда сглотнула. Ее юбка задралась. Одно колено упиралось во что-то войлочно-мягкое, в другое – впивалась железяка.

Когда шум приблизился, стало понятно – едет тяжело груженная машина. Иса осторожно высунул голову и сразу дернулся назад.

– Труповозка…

– Что?

– Машина, вроде самосвала, собирает по городу трупы. Подождем, пока проедет. Лучше не высовываться, могут пристрелить.

Машина прогромыхала мимо будки. Когда рев мотора замер вдали, Иса поднялся, поправил лямки рюкзака на плечах.

Люда приподняла колено. На нем белым трафаретом отпечаталась пятиконечная звезда. Посмотрела вниз и завопила – в землю была вдавлена пряжка солдатского ремня. Люда откинулась назад, не успев вскочить на ноги, и опрокинулась на спину.

– Не кричи. – Иса подал ей руку.

– Батюшки, да что ж это делается… – причитала она, поднимаясь и поправляя юбку.

– Тут трупов много, на каждом шагу они попадаются. Весь город в трупах. Вышел человек за водой, его снайпер подстрелил или под обстрел попал. В этой части города всегда к вечеру начинается перестрелка. Нам надо спешить. Еще один квартал пройдем, и все.

– Может, не пойдем? – обреченно спросила Люда.

– Не могу, – ответил Иса, – у меня очень важное дело.

Люда наклонилась над солдатской шинелью, покрытой мелкими комками засохшей грязи. Из земли выглядывали серые кончики пальцев и золотая пряжка ремня. Вонь выворачивала нутро. Но это был чей-то сын. Двадцать лет назад – чей-то букетик ромашек, восемнадцать – чей-то сверток, перевязанный голубым бантом. Где-то его ждали. А он лежал тут и вонял. Просто солдат. Просто безымянный. Просто безлицый. Труп. Впервые в жизни Люда поблагодарила Бога за то, что тот не дал ей детей.

– Бэтээром по нему проехали, – сказал Иса.

– Зачем?

– Не заметили, наверное, – жизнерадостно отозвался тот, словно говорил о раздавленном яблоке. – Пошли-пошли, – позвал он и зашагал вперед.

Обернувшись, Люда перекрестила труп.

Колено чесалось.

Приподняла юбку – звезда сходила. Подтянула носок. Двадцать третье февраля – постепенно эта дата начинала приобретать значение.

Они дошли до обкусанного здания, обошли его сзади. Из одноэтажного кирпичного строения напротив курился дымок. Над входом висела уцелевшая вывеска «Продукты».

– Там уже ничего не осталось, все унесли, – махнул рукой Иса.

«Да кто ты такой есть?» – подумала Люда.

Нет, нормальный человек не пойдет в такое время на кладбище отмечать День защитника Отечества, думала про себя она. А этот, кажется, все знает. На все у него есть ответ. Ты ему – да, он тебе – два. А что у него в рюкзаке? А по какому такому важному делу он направляется? Куда ведет ее? Что ей делать – повернуть назад или продолжать идти за ним?

– Куда мы идем, Иса? – спросила осипшим голосом.

– Скоро придем, и ты сама все увидишь. Пошли…

Он развязал уши шапки, и они грустно болтались по бокам. Теперь он почти бежал, и ей приходилось спешить за ним.

Небольшой рост, худоба, мелкие черты, короткие быстрые шажки – оглядывала его Люда с головы до ног. До ног… Ее собственные – на два размера больше. Откуда он взялся? Она его раньше не видела, а в небольших городах с каждым встречаешься хоть раз.

– Говоришь, здесь родился… А где?

– А где все рождаются? – повернулся к ней Иса. – В первом городском роддоме.

Несколько десятков метров они прошли молча. Пейзаж не менялся – разрушенные или покинутые дома, груды мусора, вывороченные с корнем деревья.

– Почему ты не уехала из города? – спросил он.

– Мы думали, нас эвакуируют. Обещали прислать автобус. Мы ждали, но никто не приехал.

– Почему?

– Не знаю, – отмахнулась она от вопроса. – Может быть, поняли, что места для нас не найдется. Где бы нас правительство поселило? Нас, вон, тысячи по всему городу. Где взять столько домов и квартир?

– Во время Великой Отечественной людей эвакуировали эшелонами, – Иса остановился, но снова пошел. – Тогда для всех нашлось место – для сотен тысяч людей. Никто не остался без крова. Тогда все было по-другому. Мы живем в большой стране, но кто-то решил, что нам в ней нет места… Когда закончится война, на входе в город нужно поставить огромный черный обелиск, такой, чтобы со всех сторон был виден, чтобы до небес доставал. Памятник всем погибшим – и мирным жителям, и солдатам, всем-всем-всем… Чтобы все приходящие в город издалека видели его и каялись.

– В чем?

– В том, что спокойно жили в своих городах, пока мы умирали, – серьезно и звонко проговорил Иса, – в равнодушии. И пусть памятник этот стоит, черный, как вороны, которые нас ели. Черный, как наше горе. А люди пусть каются. Всю жизнь пусть каются, – он попружинил на носках, утрамбовывая свои слова.

Слова Исы звучали так же выспренно, как и зеленые слова на бетонном заборе, но Люда не могла с ними не согласится.

В воображении вырос огромный лакированный шпиль. Горе – не черное. Горе – зеленого цвета. Как та надпись на заборе.

– Война меняет восприятие цвета, – сказала она, и Иса удивленно посмотрел на нее.

Там, где сейчас лежат, догнивая, трупы, по весне взойдет пышная зеленая трава. Земля, оплодотворенная человеческим удобрением, покроется богатым зеленым ковром. Ей представились островки горькой полыни по всему городу, хотя полынь в городах не растет. Но город начал превращаться в пустырь. Островки сольются в один сплошной ковер, и он оденет землю в новый цвет траура – в зеленый. Зеленый – цвет конца жизни. Ужасного конца, который лучше, чем ужас без конца… И каждый входящий в этот город будет издалека видеть его – зеленый – цвет запустения, горя и смерти.

Во рту собралась горечь, словно глотнула сока полыни.

– Видишь, дым поднимается? – Иса махнул в сторону дымового столба, широким рукавом уходящего в небо. – Это уже второй день горит городская библиотека. Позавчера ее разбомбили. Нам нужно ее обойти, и все – мы на месте.

Начался мелкий дождь, больше похожий на изморось. Микроскопические капли повисли на ворсинках шапки Исы. Туман сгущался и сначала стелился под ногами, но с каждой минутой они все глубже входили в него. Ветер успокоился, казалось, и его подмял под себя туман. Когда они вошли в туман по пояс, Люде показалось, что влажный воздух местами густеет, собирается в силуэты, которые тянут к ней руки.

– До войны я работала в библиотеке для незрячих, – сказала Люда сквозь туман.

– До войны я любил читать книги, – отозвался Иса, и ей показалось, голос его прозвучал с влажным всхлипом.

– Что ж теперь разлюбил?

– По очень простой причине, – Иса снова остановился, чтобы, сощурившись, заглянуть ей в лицо. За его спиной угадывались очертания рюкзака, и в тумане он напоминал зловеще прищурившегося горбуна. – Я понял, что литература слаба.

– Слаба? – переспросила Люда, и ее голос тоже прозвучал влажно.

– Да, слаба, – повторил Иса, – она оказалась нимфой, а я, дурак, думал, литература – богиня. А она слабая смертная нимфа с тонкими белыми руками. Мне такая литература не нужна. До войны я прочел много книг, каждую неделю брал их из библиотеки, мы сейчас до нее дойдем, я жить без книг не мог. Теперь я понял другое – ни одна из книг не описывает войну.

– «Война и мир», Лев Толстой, – бросила Люда сквозь туман.

– Ну и что, что Лев Толстой? – поймал Иса. – Это только подтверждает то, о чем я говорю. «Война и мир» – это школьная программа, эту книгу читают все школьники. Если бы война была там описана по-настоящему, то никто бы больше не воевал. Ты думаешь, люди, которые нас бомбят, не читали «Войну и мир»? Читали.

– Ишь ты какой! Думаешь, найдется много людей, которые смогли бы описать войну лучше Толстого?

– А вот это – другой вопрос, – Иса покрутил рукой в воздухе. – Я думал и об этом, и я понял одну важную вещь: если бы в мире появилась хоть одна книга, по-настоящему описывающая войну, пусть она была бы написана на эскимосском языке, то войны больше не было бы. Люди бы поняли, что такое война, – политики, граждане, – и перестали бы отправлять на нее мужчин. Я живу в войне. И ты живешь в войне. Но если мы почитаем все книги, написанные о ней, то они не передадут даже сотой доли нашего ужасного опыта. Заметь, – Иса снова махнул рукой, – я не говорю, что Лев Толстой – не талантлив. Он даже очень талантлив. Но он тут ни при чем. Просто литература слаба. Она – нимфа с тонкими белыми руками. Она слабее войны. Я понял, что никогда не появится у нас книга, которая бы описала войну так, чтобы ее остановить. А если бы появилась, то войны бы больше не было – ни одной, нигде. Такую книгу не сможем написать ни я, ни ты – у нас будет в руках опыт, но не будет сильного инструмента. Поэтому я и разочаровался в литературе и больше никогда не буду читать…

Когда Иса закончил, туман уступил место гари. Они уже могли разглядеть в фасаде библиотеки большую пробоину. Из нее косо валил черный дым. Подойдя ближе, Люда заглянула в пробоину – темное брюхо огромной рыбы, натянутое на каркас книжных стеллажей от пола до потолка.

Горела бумага. Книги разных переплетов и толщины вывалились из пробоины. Листы, тронутые языками огня, шуршали вокруг. Туман сходил. Изморось осела и испарилась. Ветер поддувал листы, но пока не был достаточно силен, чтобы поднять их в воздух. Листы шуршали, и в этом шуршании можно было услышать голоса классиков и лириков, фантастов и реалистов.

Люда подняла с земли книгу в простом картонном переплете. Розенталь. «Русский язык в школе». Когда-то один на всю школьную библиотеку. Раскрыт на спряжении глаголов. Лежит на парте, изрезанной и исписанной еще до того, как Люда села за нее.

Стоя у разбитой библиотеки, в клубах отступающего тумана, с волосами, растрепанными по спине, посреди шуршания наших и зарубежных классиков, не сумевших написать книгу о настоящей войне, Люда прижимала к груди Розенталя. Из пробоины ей слышались стоны. И Бог знает, кто там стонал – библиотека со вспоротым животом, героиня романа, вырванная из переплета в момент любовного отчаяния, или сама литература – слишком слаборукая, чтобы собрать свои разлетающиеся бумажные одежды.

– Положи, – Иса выдернул Розенталя из ее рук.

– Почему?

– Это – чужое.

– Но здесь никого нет! Книги больше никому не нужны!

– Дело не в книгах, а в нас, – что-то снова бухнуло в его рюкзаке. – Наша жизнь на войне не кончается. Мы не должны делать того, за что потом нам будет стыдно. Еду бери – это необходимость, вещи – не надо.

– Да она сгниет тут, эта книга!

– Пусть лучше сгниет она, чем сгнием мы сами! Если мы перестанем вести себя как люди, то погибнем, сгнием!

Его глаза заблестели. На щеки снова выплыла лихорадка. Он либо болен, либо придурковат, подумала Люда.

Приподняв шапку, Иса отер пот, выступивший на лбу, аккуратно положил книгу на землю и направился в обход библиотеки

– Нам туда, – негромко, будто стыдясь своего запала, сказал он.

Из-за библиотеки выглянули высотки. Эти стояли целые, только сыпь автоматных очередей тронула их блочные стены. На балконной веревке болталась белая простыня. Люда вспомнила, как Марина вывешивала простыни из окна своей квартиры. Как они там в подвале? Что делают сейчас? Спорят или слушают черный ящик? Или Уайз рассказывает продолжение своей истории? Ей казалось, она вышла из подвала вечность назад, и за время ее отсутствия что-то там должно было перемениться – на длинный отрезок времени всегда приходится хотя бы одно событие. Вернулась ли Чернуха?

– Пришли, – сказал Иса и остановился.

Они стояли у высотки, потерявшей два подъезда. Рядом рассыпалась куча бетона, досок и арматуры. Иса вскарабкался на нее, подошел к обожженной стене, сел на корточки.

– Я пришел! – крикнул он.

Люда пошла за ним по насыпи, съезжая вниз. Точно придурковатый! Угораздило ее с ним связаться…

– Тише, – обернулся Иса. – Живые! – позвал он, сложив ладони у рта. – Эй!

Люда прислушалась. Неужели под землей кто-то есть?

В стене, почти в самом низу, вертикально чернела узкая щель. В такую могла проскочить кошка или собака.

– Эй! – снова крикнул Иса.

Он сидел сгорбившись, не снимая рюкзака, прильнув к щели. Та молчала.

Люда отпрянула, когда из щели показалась рука с изломанными ногтями и сбитыми костяшками. Рука схватила воздух, словно глотая его с поверхности.

– Я здесь! Я пришел! – крикнул Иса.

Рука поймала его выкрик, помяла в пальцах и дернулась вверх, будто воспрянув.

Иса снял с плеч рюкзак, поставил его перед собой. Расстегнул. Рука в щели поникла, похожая на головку сломанного подсолнуха. Иса вынул из рюкзака буханку хлеба. Городской хлебобулочный комбинат давно стоял, в городе не было буханок.

Хлеб, вынутый из рюкзака, не пах – замерз. О края холодного хлеба можно порезаться, Люда много раз резалась в детстве. Кирпичик хлеба не вызывал аппетита, наоборот, из желудка поднялась сладковатая отрыжка.

Иса вложил буханку в руку.

– Возьми! – сказал он.

Рука приняла форму чашечки. Пальцы медленно, недоверчиво сомкнулись вокруг буханки, надавили на ее холодные стенки. Рука дернулась в еле заметной конвульсии прежде, чем сжать хлеб. Жадная пятерня вдавилась в буханку, и на миг они замерзли в неподвижности – пальцы и хлеб.

Люда смотрела на руку, и ей казалось, что та существует сама по себе и что не рука это вовсе, а слепой гном, нечаянно выбравшийся из-под земли. Ее память вздрогнула и вытряхнула перед ней картинки из прошлого. Память – коробка пазлов. Лежит себе в чулане, покрывшись пылью. Но вот что-то случается – сквозняк ли с треском захлопнет дверь или на пол упадет тяжелый предмет, тогда чуланные полки вздрагивают, сбрасывают коробку, пыль – столбом, кусочки пазла рассыпаются и складываются в картинки, когда-то уже виденные. Чего только не хранила эта коробка. Шло время, а все кусочки оставались на месте, из них можно было сложить не одну картинку, а сто, тысячу, миллион.

В памяти снова лето. Двор. Журчит крант. Соседка – слепая баба Маша. Ее сын лежит в брезенте, расстеленном на траве под окнами первого этажа. В окне гудит радио. Баба Маша сидит на коленях, руки подняты, пальцы распущенны. Сейчас она похожа на хозяйку, замесившую в большом тазе дрожжевое тесто. Укутанное в одеяло, тесто достаточно постояло в тепле. Пришло время, пора снять с таза крышку, похлопать легонько по тесту – достаточно ли поднялось? Кончики пальцев скажут все.

Нужно только откинуть брезент, опустить на тело руки – ее ли это сын? Или обознались? Вот в эту минуту, пока баба Маша сидит с поднятыми руками, надежда еще есть. Опустит их, и все – пропала надежда. Кончики пальцев скажут все. Надежда длинная – в человеческий рост. Надежда тянется от носков до макушки. Баба Маша – старая, слепая, хитрая, знает, как обращаться с надеждой. Она-то – опытная стряпуха. Это неумехи убивают надежду одним махом, а баба Маша, мастерица, умеет растянуть ее предсмертную агонию и отложить хоть на минутку свои собственные муки, которые придут, когда надежда будет мертва.

Баба Маша пошла от стоп, не стала трогать сразу лицо. Туфли – сыновы туфли, ей ли не знать, сама покупала, ощупывала каждый шов, толщину подошвы. А сколько этих туфель стояло на лотке у продавца? Тьма. Может, это еще и не ее сын.

Подбородок бабы Маши вздрогнул, обмяк, расплылся, словно тесто полезло из таза. Баба Маша моргнула, прогоняя с лица плач, подобралась вся, будто тесто перемесила. До брюк пальцы дошли, вот и строчка снизу на брючине – сама подшивала, строчка криво пошла, вот в этом самом месте вверх скакнула, баба Маша ее на место вернула, но перешивать не стала. Да мало ли у какой хозяйки строчка скакнет!

Лицо бабы Маши сделалось каменным – она мускулы напрягла, чтоб не ползли. Жива пока надежда, жива. Рубашка – его ведь рубашка, его. Сама утром гладила. Да мало ли чего! Нельзя пока, нельзя! От напряжения на лоб бабы Маши вылезли капельки пота – мелкие, на слезы похожие, а глаза сухими оставались. Баба Маша на миг замерла, всплеснула руками, слабо ойкнула, прежде чем ударить надежду насмерть. Опустила руки на лицо сына, пробежалась ватными пальцами по подбородку, носу, лбу. Собственное ее лицо опрокинулось, поползло – нет, раз уж тесто на дрожжах замесила, его не удержать. Глаза бабы Маши остекленели, черты расплылись, и с громким воем она проводила надежду.

Слепая, никому не принадлежащая рука сжимала буханку. Только теперь прикосновения не отнимали надежду, а возвращали ее. Эта надежда была небольшой, по размеру ей с бабы-Машиной не сравниться. Куда там. Эта была размером с кирпичик хлеба, но если подходить к ней умеючи, то на два-три дня хватит.

– У меня еще есть, – Иса вынул из рюкзака вторую буханку.

«Где ж ты их взял?» – подумала Люда.

Рука нырнула в щель и показалась снова.

– Вот, бери, еще бери, на, – говорил Иса, доставая из рюкзака хлеб.

Он передал в щель шесть буханок.

– Больше не смог достать. Больше не было.

– Воды нет! – крикнула рука. – Старик вчера умер. Завтра от него пойдет запах, и мы все задохнемся.

– Завтра пойдет дождь, – сказал Иса.

– Когда придешь снова? – спросила рука.

– Тридцать километров за хлебом и тридцать обратно. Я вернусь через два дня.

– Если не вернешься, мы умрем. – Рука поникла и замолчала.

Люда чувствовала, как за плитой разрушенного дома в их сторону тянется еще десяток рук – к свету, к свободе, к жизни.

– Я вернусь!

Иса схватил руку, скомкал ее пальцы. Встал, опираясь на палку-рогатину, повесил на спину пустой рюкзак.

– Успей! Не опоздай! – махала рука им вслед.

Обратно шли той же дорогой. В другие времена отсюда до Минутки было рукой подать – пятнадцать или двадцать минуток ходу. Сейчас дорога могла растянуться, забаррикадированная грудами мусора и очагами опасности. Подвал дома слепых – где-то на другом краю света. Или тьмы.

– Это твои родственники? – спросила Люда.

– Нет, что ты! Я наткнулся на них случайно. Шел по делам, начался обстрел, я успел добежать только до соседнего дома, спрятался там в подвале. Вышел, слышу, кто-то кричит. Подошел ближе – рука из щели зовет… Неделю назад это было. В прошлую среду. Я уже третий раз сюда приезжаю.

– По каким делам? – спросила Люда.

– Спрашиваешь! После того как началась война, в городе столько дел! Во вторник я кое-кому воду носил, теперь хлеб ношу.

Вторник… Среда… Неужели время до сих пор делится на недели? Неужели каждый день имеет свое название? Люда проживала их одинаково. Сутки перестали делиться даже на день и ночь, ведь в подвале всегда была ночь. Время стало бесформенным, слитным и бесконечным.

Люда плотнее подходила к Исе, попадая с ним в шаг. Теперь ей казалось, что они похожи. Время все изменило – оно обрабатывало людей, и они теряли прежнюю форму, делались похожи один на другого. Словно куски глины, время месило их и закидывало в топку, чтобы там до конца закрепилась и оформилась их новая бесформенность.

Иса замедлил шаг и взмахом коснулся ее руки. Опасность рядом.

– Мы не одни, – тихо сказал он.

Двор. Такой же, как и все предыдущие, – распаханный, с молчащими домами и горами обломков. Такой же, да не такой! Воздух здесь был другой – до густоты неживой, как в стеклянном колпаке. Неужели ловушка?

А ведь правда чувствуешь спиной взгляд. Вот и шорох за спиной – легкий, осторожный.

– Собаки… – проговорил Иса.

Люда обернулась. На куче битого бетона стояла сука – коричневая, с острыми, высоко поднятыми ушами и тяжело повисшими сиськами. Стояла, как памятник на постаменте – римская волчица. Прищурившись, нюхала воздух, текущий в ее черный кожаный нос с их стороны. Они стояли в нескольких метрах друг от друга – люди и сука.

Она заскулила, похожая на волка.

– Она уже испорчена, – прошептал Иса.

– Испорчена?

– Ела мясо человека.

– Батюшки…

Как будто Люда об этом не знала. Как будто не знала, что собаки, оставшись в городе один на один с мертвечиной, начнут ее есть. Как будто не видела сегодня женского тела, лопнувшего под их острыми зубами. Как будто не боялась, что Чернуха тоже будет есть мертвечину… Еще до войны за абрикосовой аллеей годами воняла помойка – туда несли мусор со всех соседних дворов. Там рылись бездомные собаки – в отходах жизни человека, находя в них лишь чуть, чтобы не умереть с голоду. Заслышав человеческие шаги, собака поджимала зад до предела, чтобы своим унижением потешить тщеславие человека, чтобы не пнул если не из жалости, то из презрения к ничтожеству собаки. И всей своей позой она словно говорила: «Смотри, человек, как я несчастна. Не бей. Просто позволь собрать крохи с твоего пиршества». Эта картина разрывала Люде душу. Наткнувшись в городе на дворнягу, она страдала невыносимо. Человек приручил волка, а волк согласился на дружбу – в обмен на тепло и еду. Волк особачился и стал верным другом. Но человек предал его – пнул ногой в его новой собачьей ипостаси, отправил на мусорные свалки, не предложив выбора. И Люда несла в себе это предательство, и каждый человек нес, только не у каждого при виде поджатого собачьего зада сердце обливалось кровью, как у нее.

– У меня был муж и была собака, – сказала она. – Муж уехал, а я осталась…

Зачем она это говорила? Неужели ей нужна была жалость Исы? Нет, не нужна… И все же зачем-то она это говорила…

– Сука у меня родила. Я и осталась…

– Так поступил бы старый человек гор… – отозвался Иса.

Собака мягко, пригнув спину и загребая лапами, сошла с кучи. Полоснула Люду взглядом. В нем притаилась агрессия и алчность, которые сейчас прольются человеческой кровью. Эта сука, похожая на волка, ненавидела Люду так, словно та одна олицетворяла всех людей. Но еще больше сука хотела есть. А ее щенки хотели пить Людину кровь из вымени своей оволчившейся матери. В этом разрушенном городе все возвращалось на круги своя – собаки снова становились волками. Так человеку и надо.

Взгляд суки отливал холодом – оборотной стороной обещанного ей человеком тепла. И от этого взгляда у Люды холодело внутри. Она боялась. Под этим взглядом острые клыки словно рвали уже ее кожу. Она хотела кричать.

Сука запрокинула морду, из ее пасти пополз едкий вой. Он буравил Люду сверлом. Из-за кучи показались еще двое – средних размеров, окраса черного с пылинкой. Дворняги. Кобели. Они шли медленно, словно две большие вороны, не отрывая глаз от своей добычи. Глаза их были сучьими.

Они тоже принюхались. Сука пошла левее. По-волчьи пошла – опустив голову, крадучись.

Иса замахнулся на кобелей, сжав в кулаке несуществующий камень. Собаки не замедлили ход. Люда обернулась – сука заходила со спины. Люда пискнула, и этот писк стал признанием слабости человека перед собакой. Ее раздерут в клочья те, кого она так любила.

Оставался миг. Иса выставил вперед рогатину. Люда прикрыла лицо рукой. Перед броском черного пса услышала свой крик. Она уже замолчала, но ее крик не закончился – он доплыл до неба и там на его конце повис свист. Свист, нарастая, упал на землю и ухнул, стряхнув черного кобеля с руки Исы. Собаки укатились в расщелины домов, словно отброшенные взрывом.

– Бежим! – крикнул Иса.

Они побежали. Люда запрокинула голову. Небо свистело. Оно было чистым, как прежде, но своим страхом Люда уже видела на нем вспышки и стальные днища. До ближайшего дома было недалеко, но Люда не могла донести до него свое частящее сердце. Было светло, но все покрыл мрак. Страх разросся в ней ватой, вата закупорила щели носа и рта. Люда задыхалась. Страх был горсткой сахарной пудры, на которую подули горячим воздухом, и она, плавясь, обросла клочьями сладкой ваты.

Иса оглянулся. Люда махнула рукой – «Беги!». Иса остановился.

Из серой грязи словно выросла большая рука и опрокинула Люду вниз, прижав к земле.

– Началось… – выдохнула Люда слово, которое, будь она сейчас в подвале, вместо нее сказал бы Уайз.

Ее не защищали каменные стены подвала, и под открытым небом Люда стала амебой – одноклеточной. Одной большой клеткой она сотрясалась, выталкивая из себя все новые и новые клочья ваты.

Иса лежал рядом, раскинув руки. Рюкзак на его спине опал, словно раковина, оставшаяся без моллюска. Он робко приник к земле, казалось между ним и землей есть воздушная прослойка, и он не лежит, а чуть парит над ней. Распятый в воздухе. Из укуса на тыльной стороне ладони текла струйка крови.

«Кто же он такой?» – еще раз спросила себя Люда.

Она оторвала голову от земли, посмотрела вверх. Истребитель – Сокол или Резеда – летел прямо над ними. Заполненная своим ватным страхом, она все еще не верила в смерть. Ее мир был неприкосновенен. Вместе с ней исчезнет и этот город, и подвал, и Иса, и Чернуха, и это небо, каким бы оно сейчас ни было, и воздух, и все-все-все. Поэтому ее мир не мог быть разрушен – он слишком богат, слишком важен. Он – это вселенная. Люда бесконечна.

Дрогнул дом, в котором они хотели укрыться. Он сначала качнулся вперед, словно пьяный, неспособный решить, в какую сторону ему идти. Потом идти передумал и присел. А присев, сломался, разбрасывая блоки и кирпичи.

Люда снова подняла голову, как раз для того, чтобы увидеть короткую красную вспышку из проема уцелевшей части высотки. Там кто-то был! Дом мстил за себя. Она поверила в то, что вселенная не бесконечна, когда поняла, что оказалась между двумя противоборствующими сторонами. Шел бой. Они с Исой лежали между ними.

Сверху он и она смотрелись маленькими крестиками.

Самолет прилег на крыло и медленно поплыл вниз, оставляя за собой клочья белого дыма. С грохотом он приземлился где-то за домами, подняв над крышами столб огня и дыма.

Все смолкло. Сделалось так тихо, будто ничего и не было. Как будто, кроме него и нее, в этом городе снова не было никого. Только небо еще мелко подрагивало, словно человек, переживший приступ гнева.

– Надо уходить, – сказал Иса, поднимаясь.

Люда встала и побежала. Ей было легко с тех пор, как все ее клетки слились в одну. Она ждала огненной точки в спину. Но дом только пылил и гудел. Она сменила бег на шаг, и дорога потекла временем. Еще пятнадцать минут, и они дойдут до Минутки.

– Однажды один человек ушел из дома в лес, стоящий на возвышенности, – начал Иса, и время побежало быстрее, как всегда оно бежит за рассказом. – Он не вернулся ни через год, ни через два. Так прошло десять лет, и когда человек снова пришел в село, его стали называть старым человеком гор. Он помнил людской язык, но от него пахло волком. Человек не хотел работать и садиться с другими за стол. Потом постепенно привык.

Люда слушала и думала: Иса верит в свою сказку. Для него она стала былью.

– Горы, куда ушел человек, о котором сказ, стоят рядом с городом, – продолжил Иса и махнул рукой на восток.

В голосе его послышалась убежденность – он знал, о чем говорил. Во всем, что говорил и делал Иса, сквозили искренность и убежденность. Люда подумала: он не приспособлен для жизни в этом городе – слишком наивен, слишком верит в сказки, его наивность кажется детской.

Те горы, о которых сказ, по ночам сковывает холод, летом над ними встает жареное солнце, зимой соловьем-разбойником свистит ветер. Их речушки скользки – в них веками мерзнут голые камни, а постоянное течение накладывает на них новые слои слизи. Речушки в этих горах обманчивы, когда в свете дня показывают дно под мелкой водой, переливаются заманчивой форелью, мясо которой в меру сухо, бело, пресно и богато фосфором. Съешь ее, и на другой день сам начнешь отливать зеленым в темноте. К речке лучше подходить с сетью и не ступать в нее босой ногой. Камень схватит слизью за ногу, потянет на дно. Ляжешь на камни, больно ударяясь спиной, а речка-буянша накроет тебя рябистыми пеленами, убыстрит течение и понесет вниз. Форельки станут отщипывать от тебя по кусочку и по ночам фосфоресцировать в мелких водах тобой.

А леса, покрывающие горы, с расстояния кажутся зеленым плюшем, но их чащи глубоки и мрачны, в них водятся дикие звери – волки, медведи и кабаны. Одному человеку в горах десять лет не продержаться.

– Человек был в горах не один, – продолжил Иса, – он дружил с дикими зверями, особенно с волками, понимал звериный язык.

Люда любила собак, может быть, отдавала им любовь, не растраченную на детей, но не верила в то, что человек способен научиться языку зверей. Да и был ли у них язык? Рассказ Исы был для нее сказкой – красивой или нет, покажет конец.

– В те времена в горах было спокойней, и лучше бы человеку там остаться. В низину пришла беда. Те, кто жил тогда в селах, потом рассказывали, что не успели к ней подготовиться – беда была внезапной. Жизнь сельчан никогда не была праздником – беда приходила к ним через каждые пятьдесят лет. Они помнили о ней и считали годы, но в этот раз решили, что беда забыла о них – им казалось, неоткуда ей взяться. Но человек гор вспомнил о беде, и когда пятидесятый год спокойствия подходил к концу, спустился вниз, чтобы успеть к ее приходу. Беда привела с собой людей с красными звездами на кокардах, вооруженных винтовками и штыками. Она приказала сельчанам покинуть дома и уехать туда, где чужая земля, а жители той земли смотрят на долгую зиму сквозь суженные глаза. Это мне потом рассказывали старики. Человек гор собрал свой узелок и повесил его на спину. Беда вывела его из дома, подталкивая штыком в спину, и встретилась глазами с двумя светящимися точками. Это был волк, он пришел попрощаться с человеком гор из леса, где они бок о бок прожили десять лет. Волк знал – села будут пустовать двадцать лет, за это время человек гор одряхлеет и умрет на чужбине. Волки тоже долго не живут. Волк завыл, и под этим воем беда расплылась полным кругом – а до этого была полукруглой и острой, похожей на серп. Беда замахнулась штыком на волка, человек гор схватил молот, валявшийся на земле, и ударил беду по голове. Брызнула кровь и растеклась по земле полной луной, волк завыл на нее протяжней. Но у беды было много штыков. Один из них пронзил человека гор. Волк закричал страшно, этот крик слышали многие сельчане, удаляющиеся из родных сел в тряских вагонах. Этот крик услышали реки, выбросили на берега форель белыми животами вверх, а сами потекли вспять. Волк поднялся на лапы, стал огромным, хотел проглотить луну, но она вышла при звездах. Красные звезды разрезали, растерзали волка, и он умер, не сумев защитить человека гор. А беда пошла дальше, по своему временному кругу длиной в пятьдесят лет. И вот она снова вернулась сюда, в этот город, из которого рукой подать до могилы человека гор. – Иса закончил свой рассказ и вздохнул.

– Волк так любил человека гор? – осторожно спросила Люда, понемногу понимая, кто перед ней.

Дом слепых был уже виден. С такого расстояния еще нельзя было прочесть надписи по его бокам. Только белые простыни, развеваясь на ветру, по-прежнему объявляли капитуляцию. Люда все поняла: Иса – шизофреник. Поэтому она не встречала его раньше. В этом городе все знали друг друга наперечет.

– Не знаю, – шумно втянув носом воздух, ответил Иса. – Человек гор волка любил. Но волк мог его не любить.

– Зачем же он пришел его спасать?

Прежде чем ответить, Иса как будто прислушался. Он это делал и раньше, но Люда не замечала. Так бывает: мы видим что-то глазами и откладываем увиденное на полку подсознания, но приходит момент, подсознание выбрасывает свое содержимое, а мозг хватается за выпавшее и раскладывает его по своим полочкам.

– Биологическая потребность, – наконец проговорил Иса. – У всех живых существ есть потребность жалеть. Психологи говорят обратное – жалость к другим воспитывается в человеке после рождения, она – качество приобретенное. Но если долго следить за дикими зверями, то понимаешь: они тоже жалеют. Волк пожалел человека гор. Волка никто не воспитывал, у него в стае не было психолога. Таким его создала природа. Значит, жалость – это врожденная биологическая потребность. До этого я додумался сам, – с гордостью закончил Иса. – Врачи ничего не понимают. Они решили, я сам придумал человека гор.

– А ты его придумал?

– Ты что! – всплеснул руками Иса. – Это было! У зверей есть язык, и человек гор научился его понимать. Мы постоянно слышим голоса – людей и зверей, дома говорят с нами, земля говорит. Мы слышим, но не понимаем, что слышим. Мы окружены голосами, которые проникают в нас через сердце.

– Ты тоже слышишь голоса? – с опаской спросила Люда.

– Сейчас я слышу, как рука зовет меня, – согласился Иса. – Поэтому я не могу идти с тобой дальше. Возвращайся в свой подвал. У меня своя дорога… Я хотел уйти в горы. Но время обернулось по кругу – пятьдесят лет подошли к концу. Беда добралась до гор. Там волки каждый день воют на луну.

– Ты можешь жить с нами в подвале.

– Руке нужен хлеб – биологическая потребность. Если бы хлеб нужен был мне, рука дала б мне его.

– Ты думаешь, у тех, кто сегодня стрелял друг в друга, есть биологическая потребность жалеть? – усмехнулась Люда.

Она не хотела с ним спорить, раз он слышит голоса. Все было отчетливо ясно.

– Была и у них, – с такой готовностью отозвался Иса, что стал похож на молодого исследователя-энтузиаста, – но ее убили те, кто их воспитывал.

Люда хмыкнула. Слава богу, они уже пришли. Она провела с сумасшедшим полдня – это по установленному законом делению времени на сутки, часы и минуты. А по-настоящему, по собственному восприятию времени, Люда провела с ним полжизни и подошла к дому слепых другой.

– Когда я повернусь к тебе спиной, обернись, махни мне рукой на прощание и пожелай чего-то хорошего, но так, чтобы я не услышал, – попросил Иса.

День подошел к концу, солнце еще не скатилось к горизонту, но небо затянули облака, и в городе стремительно темнело. Лицо Исы казалось бледным изваянием, словно невидимая рука вырезала его из куска темноты, как из бесконечного мрамора. Глаза его были неподвижные, мраморные. Они ничего не выражали, и Люда видела в них лишь отражение пути от руки и до нее. Иса преобразился. Казалось, это не его она встретила сегодня днем на кладбище. Тот человек с рюкзаком за плечами был слаб и по-мышиному сер. Этот силен своей наивностью и верой в биологическую потребность. Ей почти было не видно его ног, их съела тьма, но лицо его и грудь парили в возвышении. Когда Иса повернулся к ней спиной, Люде показалось, что он не идет, а плывет по воздуху. В это время где-то в далеком подвале, куда кислород поступал через узкую щель, рука делила на много частей буханку хлеба. Только шизофреник мог решиться на дорогу туда и обратно. Только в шизофрениках по-прежнему жива биологическая потребность. Но пора возвращаться в подвал…

– Я желаю тебе хорошего, – прошептала Люда.

Что ей готовила ночь?

Люда надавила на дверь и давила, пока та не поддалась.

– Опять кирпичом заложили, – подумала она вслух.

Еще поддала плечом, расширяя проход. В нос ударил запах гнилой капусты, перекисшей земли, мышей и ржавых водопроводных труб. И запах погреба, хотя в этом доме погреба отродясь не было. Ноздри щипнул тонкий дымок, она вдохнула его, выбирая из прочих подвальных запахов, подумала: лепешки жарят. Значит, живы…

Люда прикрыла за собой дверь и снова заложила ее кирпичом. С кирпичом было спокойней. В темноте прошла через два отсека к третьему. Налетела ногой на трубу, торчащую из земли, наступила на кучу мусора, что-то хрустнуло под ее ботинком. Знать бы, что им придется провести в этом подвале столько времени… Но кто мог подумать?

Толчок – мокрая шершавость на щеках. Теплое дыхание из собачьей пасти. Чернуха кружила и прыгала, налетала на Люду справа и слева. Люда тянула руку, чтобы ее погладить, но собака не стояла на месте, совершая вокруг хозяйки бешеный танец.

Не умея удовлетворить свою биологическую потребность, Люда присела на пол. К ней потянулись слепые руки – руки, руки… Их гульканье смешалось с истерикой Чернухи.

Марина стояла в сторонке – сверлила Люду упреком.

– Мы думали, ты уже не вернешься! – сказал Нуник, и Люда засмеялась. – Марина ходила тебя искать.

Люда снова взглянула на Марину. Марина была скелетом.

– Чернуха вернулась сразу после того, как ты ушла, – безразлично сказала она.

«Что ж ты искать меня ходила! – подумала Люда. – Не просила ведь! Будто не для того ходила, чтоб потом меня упрекнуть!»

Марина прочла по ее лицу сказанное без слов и обиженно скрылась в темноте.

– Расскажи, где была?

Валентина взяла Люду за запястья, побежала пальцами вверх – к изгибу руки. Еще выше – к плечам, к груди. Пальцы прислушались к сердцу. Подбородок Валентины напрягся, под скулами образовались две глубокие ямки, и тут только Люда увидела, какая Валентина некрасивая. Словно для того, чтобы заметить, нужно оторваться, взять паузу.

– Много видела, Люда? – спросила она. – Встретила кого-то?

– И видела, и встретила, – нехотя ответила Люда, – рассказ об этом за мной. Сейчас я хочу отдохнуть.

– Мы испекли лепешки. Одиннадцатую – для тебя. Сегодня Уайз обещал закончить свой рассказ.

Люда вошла в отсек, ее встретили знакомые запахи. Опустилась на кровать. Кровать скрипнула. Заверещали щенки. Оторвала кусок лепешки, сунула собаке. Оставшуюся часть поднесла к лицу, вдохнула мучной запах и не поверила в сегодня.

Воображение Эния раздуло Великого Раба до космических размеров. Незрячий Эний еще в интернате любил представлять все в размерах. Например, слыша за дверью голос, усиленный одиночеством коридора, Эний представлял его обладателя раздутым так, что тот не мог уместиться в воображении. Сам себе в этот момент Эний казался размером с палец – он лежал на кровати, мальчик с пальчик, и ждал, когда над ним нависнет что-то необъятное. Но необъятным было только эхо пустого коридора.

Еще Эний не мог поверить, что птица, поющая за окном, – маленькая, во много раз меньше него самого. И если снять с нее перья, останется лишь комок. Эний не мог понять, как в ее крохотных легких рождается такой долгий звук. Звук, который тянется длинной-предлинной лентой, расширяется в диапазоне, проникает в уши одних, из них веревочкой плетется в другие и опутывает все вокруг. Энию казалось, птичье пение лентой опоясывает стоящий неподалеку лес. Поэтому и птица, до тех пор пока она, слабая, не упала в его руки однажды на рассвете, казалось Энию длинной. Но звук оказался масштабнее своего обладателя.

Истинный размер он представлял на ощупь. К примеру, слышал голос человека и мысленно пробегал по нему пальцами – от ног до головы. Чужие лица всегда сравнивал со своим. Долгими незрячими ночами Эний щупал лицо. Глаза под веками – слишком выпуклые. Зачем такие слепому? Прикасался ко лбу, измеряя ширину и высоту. Лоб высокий, но узкий. Над ним кольцами – жесткие волосы.

Однажды ветер принес чужой волос – тонкий и длинный. Эний провел пальцами от одного кончика до другого и попытался представить его обладателя – человека высокого, может быть, великана. Он долго грезил тонковолосыми великанами, пока не узнал, что волосы удлиняет время, и если их не стричь, то и его собственные через десять лет могут дорасти до пояса.

Эний не слышал голоса Великого Раба. Но о нем говорили другие. Гермион – так, словно Великий Раб был необъятным. Он не умещался в воображении Эния.

Гермион отворил деревянную дверь – тяжелую дуговую. Сквозняк взметнул из нее розовую занавеску, которая громко захлопала. Дверь казалась Энию большим глазом, на дне которого – неизведанность. Хлопая, занавеска звала. Рука Гермиона лежала на ручке двери. Эния охватило волнение, лоб вспотел под тугими кольцами волос, пчела жужжала и могла укусить.

Ручка двери манила войти. В хлопанье занавески слышалось: «Великий Раб ждет вас». Эний сделал шаг.

Прохлада комнаты стерла со лба пот. За деревянным столом на высоком деревянном стуле сидел старик. Лицо его покрывали глубокие морщины. Кожа казалась засохшим пергаментом книжных страниц. Старик был похож на старую пожелтевшую книгу, написанную на языке Брайля. Энию тут же захотелось ее прочесть. Он стоял у входа неподвижно, но ему казалось, будто его пальцы бороздят по лицу Великого Раба, измеряя глубину его морщин и длину прожитого им временем.

Великий Раб был мал ростом. Его ноги, одетые в войлочные тапочки, не дотягивали до пола. На самой макушке сидела плоская белая шапочка. Можно было подумать, она приклеена к его длинным седым волосам.

– Входи, Эний, – долгим эхом позвал Великий Раб, и голос его показался Энию знакомым.

Но где он мог его слышать? В мыслях мелькнул рассвет, розовые лучи еще не набравшего силу солнца, трепетный комок на ладони, маленькое сердце, биение проходит через пальцы.

Великий Раб не соответствовал тем масштабам, которые придало ему воображение. Только голос его был необычен – его подхватывало одно эхо, потом другое и третье. Энию даже представилось, что внутри Великого Раба – веретено, на которое намотан бесконечный голос. Оно разматывается и сплетает сеть из длинных невидимых голосов.

Эний уселся на стул – с такой же высокой деревянной спинкой – напротив Великого Раба. Оглянулся. В комнате не было ни Гермиона, ни девяти других.

– Где другие? – спросил он.

– Они в безопасности, – ответил Великий Раб.

– А я?

– Это зависит от тебя.

Эний испугался. Раньше, незрячим, он чувствовал опасность сразу – когда та только подбиралась к нему из далекой дали. Внутреннее чувство говорило ему – вот здесь глубоко, а здесь высоко, вот оно зло, а вот несправедливость – как много ее было в земном интернате. Но теперь чувство молчало. Казалось, все оно перетекло в глаза, а зрение пересилило его. И вот теперь – как скоро это случилось! – до Эния стало доходить: глаза лгут, обманутые сами. Глаза слабы, они видят цвета, они различают свет и тени, но глупо верить в то, что свет есть добро, а тень – зло…

– Когда солнечный жар убивает, тень – благо, – заговорил Великий Раб. – Эний, ты еще мал. Поэтому я буду говорить с тобой простыми словами.

– Все слова простые, – сказал Эний.

Разве он, незрячим, не представлял слова? Разве думал, что они, выходящие изо рта, не имели плотности и формы? Эний хорошо помнил интернатовскую койку, ставшую однообразием его существования. Он лежит на ней, не помнящий ни своего родства, ни направления, откуда пришел (или его привели?). Койка скрипит прессованной древесиной, когда Эний, затекший в одной позе, меняет положение. И скрип тоже имеет форму – спиральную, раздражающую ухо. Эний наклоняется и шарит по полу. Он слишком мал, чтобы понять – звук не имеет плотности. Только стройный ряд звуков, соединившись в слово, может обрести осязаемость.

Мысленно Эний берет спиральки скрипа, надевает на них бегущий из окна шорох трассы, сигналы машин, неестественно вспарывающие день чьи-то шаги по коридору. Он не может собрать этот звуковой конструктор в осмысленную игрушку. Втулки одних звуков малы для штырей и выемок других. Конструкция распадается, она ни о чем не может сказать жадным пальцам. Эний мал, глаза его не видят, а внутренне чувство пока не окрепло, и он не слышит, как оно ему говорит: совершенно только слово. Совершенно потому, что в нем не нужно ничего склеивать и соединять, оно приходит готовым, и никто не знает, откуда оно пришло (или его привели?). Пальцам нужно набраться чуткости. Эний говорил сам с собой, стараясь не скрипеть койкой – не перебивать слова. Он шевелил руками у рта и учил пальцы чувствовать тоньше.

– Слова не просты, даже когда они одиноки, – заговорил Великий Раб. – Ты волен представлять их себе, как хочешь. Но знай, что среди них есть и сферы, и кубы, и конусы, и треугольники. Разве ты сам не чувствовал, как одно прокатывается по тебе гладко, другое накрывает сферой, третье – колет? Слова – сложные звукосочетания. Соединяясь друг с другом, они становятся еще сложней.

– Как истина?

– Истина проста. Она дается всем при рождении. Но мы о ней забываем, а потом всю жизнь идем к ней по пути сложных звукосочетаний. Доходим до нее, и она оказывается гладким прозрачным шаром – простым, как первое слово, сказанное нами после рождения.

Эний попытался вспомнить, какое слово произнес он первым. Но все, что приходило на ум, – это спиральный скрип койки и попытки поймать свои сказанные шепотом слова.

– Ты видел истину? – спросил Эний.

– Нет, но я к ней так близок, что уже чувствую ее прозрачность.

– Зачем тебе истина?

– Знакомство с истиной – это знакомство с творцом. Тебе не хотелось бы увидеть того, кто сотворил все вокруг, – рассвет и закат, два солнца, деревья и поля, по которым ты сегодня ходил?

Взгляд Великого Раба не был тяжелым, как у прочих жителей этой планеты. Возможно, потому что его не затемняли поля шляпы. Прямо в глаза Великому Рабу била розовая занавеска. В его взгляде Эний поймал смешинки – они плескались рыбешками на карей глади. Глаза Великого Раба были такими же старыми, как и книги, скрывающие истину. Они, с опущенными уголками, казались дуговыми дверями, зовущими войти. Но Эний постеснялся так скоро идти за Великим Рабом. Ему не нужна была истина, достаточно тепла и еды.

– Зачем мне знакомиться с ним?

– Чтобы понять, чего он хочет. Только поняв его желание, ты можешь наполниться таким же. Если и ты, и творец будете хотеть одного, то мир вокруг нас сохранится навсегда. Он станет бесконечным, как сама вселенная.

– Разве что-то зависит от моих желаний? Если бы они сбывались, я захотел бы, чтобы моя родная планета никогда не погасла… – проговорил Эний, и в груди у него звякнула пчела.

Ему было хорошо здесь. Он не боялся Великого Раба. Но ни на одну секунду не забывал о том остывающем шаре – гладком и бесконечном, который теперь загонял людей внутрь себя.

– Ты не прав, Эний, – заговорил Великий Раб. Отвечая на вопросы, он всегда называл его по имени. – От наших желаний зависит многое. Сегодня пожелаешь ты, завтра пожелает кто-то рядом с тобой, на другой день – кто-то третий. Если множество людей, желающих одного и того же, объединятся, их общее желание исполнится. Когда-то, ты должен об этом знать из учебников, люди объединились в фашизме, и ваша планета могла погибнуть. Земля не может жить, если бо´льшая часть ее жителей голосит от боли. Ее ядро слишком чувствительно к словам и голосам. Слово, посланное творцом, могло бы согреть Землю. Но в те годы ее ядро слышало только крики отчаяния из концентрационных лагерей. Две трети Земли превратились в поле боя. Мы всегда пристально следили за ней и тогда послали к вам слово. Что бы ни говорила история, неважно, кто его произнес. Мы посылали слово и до того – в конце девятнадцатого века. Оно было услышано только в новом, двадцатом. Люди восприняли идеи коммунизма и пожелали жить по его заветам, укладывающимся в короткий список – свобода, равенства и братство. На вашей планете могло быть создано свободное общество счастливых людей, и ядро могло бы жить бесконечно. Но люди остановились на полпути в познании истины, появились другие желания, поменявшие направление коммунизма. Адольф Гитлер показал вам его обратную сторону. Но люди оказались слишком эгоистичны, чтобы усвоить урок… Через пятьдесят лет после окончания Второй мировой, когда, казалось бы, уже каждое живое существо должно против войны восстать, люди развязали новую войну и утопили Землю в море крови… Прости, Эний, что я выражаюсь высокопарно, в последнее время я говорю лишь с книгами…

– Ленин, как и Маркс, с этой планеты? – спросил Эний.

В одном из классов интерната стоял гладкий гипсовый шар – пыльная голова вождя пролетариата.

Великий Раб засмеялся. В смехе звучал старческий надлом.

– Ленин никогда здесь не был, – ответил он. – Но он уловил слово. Ленин стал носителем слова творца. Вспомни, что я тебе говорил: неважно, кто его произнес. Главная функция слова – быть услышанным.

– О какой войне ты говоришь, Великий Раб? В нашем интернате мы были одни, никто к нам не приходил. Каждый день мы проживали, как вчерашний. На нашей планете не было другой войны, просто сначала было очень жарко, я слышал об этом – говорили, что засуха съела зерно и животных. А потом наступили холода. Я тогда уже родился. Сначала я не чувствовал сильного холода, но все вокруг начало быстро исчезать. Я всегда спал под толстым одеялом, но последнее время оно уже не согревало меня.

– И тогда ты начал видеть жаркие сны, в которых тебя грело розовое солнце. Мы приходили к тебе, когда ты спал. Мы приносили с собой слово. Наяву ты тщился его поймать и ощупать его форму, мы принесли тебе слово во сне, и оно оказалось в твоих руках. Мы выбрали тебя и девять других.

– В нашем интернате было много других детей… Почему меня?

– Не ты ли грел в руках птицу, желая ей жизни? Твое желание было услышано творцом, ведь и творец хочет жизни каждой созданной им твари. Ваши желания совпали, и он услышал тебя, Эний. Ты не встречался с войной, но она шла на вашей планете, разгораясь то там, то здесь. Война становилась такой жестокой, какой никогда не была за всю историю человечества. Никогда еще люди не голосили так громко. Никогда еще они не использовали таких сильных слов. Творец слышал даже тех голосящих, которые искали спасения под землей. Перед вашей планетой встал выбор – либо фашизм, либо смерть планеты.

– И что выбрал творец?

– Творец гуманен – он выбрал второе.

– Почему ваша планета не замерзает?! Почему это случилось с нашей?! – Эний заплакал.

Нет, он не хотел возвращаться туда, где его глаза не видели, где не грело толстое одеяло, где за все годы жизни в интернате к нему никто не пришел. Он плакал, сам не понимая почему. И сам удивляясь тому, что оплакивает Землю, бывшую с ним такой неприветливой.

– На нашей планете люди сумели избавиться от эгоизма. Не удивляйся, эгоизм присущ всем. И мне, и тебе. Он проявляется во всем, в каждом нашем поступке.

– О каком эгоизме ты говоришь, Великий Раб?

Эний подумал о птице и о Гермионе. Зачем пела первая под окном на ветке? Эний, лишенный картинок, наслаждался звуком ее голоса. Выходит, и она эгоистка? А Гермион? Зачем он прилетел с прекрасной планеты? Чтобы спасти его, Эния, и девять других?

– Когда холодная птица упала мне в руки, – заговорил Эний, – я пытался ее согреть потому, что мне было ее жаль…

На этот раз Великий Раб засмеялся сухо. Сложив пальцы щепоткой, он сделал клевательное движение по столу и моментально примолк – будто склевал свой собственный смех.

– Эний, я хочу, чтобы ты начал познавать. – Великий Раб улыбнулся, морщины у его глаз собрались в веер. – Читай книги, познавай. Потрать на учебу несколько лет. Когда ты перейдешь на более высокий уровень, мы сможем говорить с тобой при помощи других, более сложных слов, которые принесут в твою голову более сложные понятия. Но я объясню тебе про птицу. И я, сидя здесь, слышал ее. И мы оба – и ты, и я – сострадали ей. Но ты ей сострадал из боязни больше не услышать ее. Голос птицы слабел, и вместе с ним твоя жизнь на интернатовской койке становилась блеклой и беззвучной. Когда птица упала в твои ладони, ты почувствовал ее холод и понял, что ваша планета умирает, ты испугался. Ты не хотел оставаться в холоде, в тишине. В жалости к птице был твой инстинкт самосохранения. Я тебе и другое скажу, но это мнение уж совсем расхожее, и даже на вашей планете люди часто его повторяют: мы оплакиваем смерть близких оттого лишь, что нам жалко себя, – мы не хотим оставаться одни…

Великий Раб замолчал и отхлебнул из прозрачного стакана воды.

– А почему ты жалел птицу?

– Прежде чем ответить на этот вопрос, – снова заговорил Великий Раб – голосом, смоченным холодной водой, – я должен объяснить тебе: жители нашей планеты избавились от эгоизма. Они поняли одну простую вещь – ни один человек не сможет принести пользу лично себе, если не станет приносить ее другим. Хотим мы этого или нет, но мы все связаны между собой. И если сегодня с одним из нас случится беда, то завтра это обязательно аукнется – мне, или другому, или всем нам вместе. Мы поняли, что нельзя быть счастливым в одиночку. Одиночного счастья нет.

– Почему ты говоришь так? – удивился Эний. – Если я сыт и надо мною светит солнце, а я его вижу, то разве я уже не счастлив?

Великий Раб покачал головой, но его шапочка даже не сдвинулась с места.

– Хорошо, Эний, давай расширим эту ситуацию – ты сыт, зряч, тебе тепло, над тобою светит солнце. И вот ты идешь по дороге и видишь голодную собаку, которая роется в куче отходов. Или нищего, который собирает себе на пропитание. Или птицу, которую сильный порыв ветра сбросил на землю, и она расшиблась, не может лететь. Но ты сыт и зряч, надо тобой светит теплое солнце. Ответь, ты можешь быть счастлив?

– Нет, – не задумываясь, ответил Эний.

Великий Раб одобрительно покачал головой.

– Потому я и говорю, что быть счастливым в одиночку невозможно. Люди должны объединиться и сделать так, чтобы не было несчастных людей и зверей. Тогда ты можешь наслаждаться своей сытостью и зрением, и ничего не омрачит картину твоего дня. Запомни: если ты заботишься только о себе, то все равно будешь страдать. Если заботишься о других, то и к тебе придет счастье, ты даже и не заметишь. Люди на вашей планете этого не поняли, хотя к вам не раз приходили пророки. Люди не слышали их. Люди погрузились в кровавые войны и сами голосили от отчаяния так громко, что нам пришлось натянуть по периметру своей планеты звуковые щиты, чтобы они ловили крики с вашей. Это голошение мешало нам быть счастливыми…

Великий Раб замолчал, нахмурился, кожа на лбу собралась в складки. Эний подумал, сейчас из этих складок на него выскочат буквы и доверят ему новое знание.

– Как можно посылать к вам пророков, если вы готовы распять каждого? Вы создали концентрационные лагеря, бросали друг друга в топки, и вот парадокс, от их огня ядро не нагрелось, а, наоборот, начало угасать. Вы – люди – превратились в раковую опухоль на своей же планете, начали пожирать друг друга, не понимая, что вы – один организм. Разве не прав был Творец, когда решил избавить планету от раковой опухоли?

Голос Великого Раба окреп. Он говорил с жаром, из его раздувавшихся ноздрей выходили горячие струйки дыма и обжигали Энию щеки. Эний гадал: согрелась бы его планета снова, если бы на ней жили такие жаркие люди, как Великий Раб?

– Значит мы все умрем?

– Люди с твоей планеты обречены… – проговорил старик, – но ты можешь быть в безопасности. Все зависит от тебя.

– Что я должен сделать?

– Жить, Эний, жить! – Глаза Великого Раба широко раскрылись, и из них на Эния хлынула розовая занавеска, хлопотливо обвила его, запела о счастливой жизни на новой планете.

– Почему Творец не уничтожил нас раньше, когда я еще не успел родиться?! – воскликнул Эний и почувствовал, как по лицу текут слезы.

– Страдание должно было накопиться, – мягко ответил Великий Раб. – Была еще надежда на то, что человек не выдержит страданий и захочет очиститься от своего эгоизма. Каждые пятьдесят лет вы устраивали войны. Каждые пятьдесят лет ваши голошения и страдания складывались в небесную копилку. Ее лимит превышен. Но вы, к сожалению, так ничего и не поняли… Если бы планета не начала остывать и вам не пришлось бы уйти под землю, вы устроили бы на ней новый фашизм. Земля сама предпочла умереть и сообщила об этом Творцу. Вы так и не поняли, насколько она была живая! – Великий Раб закончил, и Эний увидел, как и по его сморщенным щекам хлынули ручьи слез – прозрачные, словно изливалась только что выпитая вода.

Великий Раб опустил голову, и теперь белый блин шапочки смотрел Энию в лицо. На столе лежала толстая книга с желтыми страницами. Великий Раб опустил кончики пальцев на ее выпуклые строчки и зашевелил ими справа налево. Казалось, он уже не здесь, унесся к Творцу, а на стуле остались только его костюм и шапочка. Он устал, понял Эний. Разговор окончен.

– Еще один вопрос, Великий Раб…

Великий Раб поднял на него уже сухие глаза.

– Почему на вашей планете я прозрел? – спросил Эний.

– Ты не прозрел, – ответил тот. – Твои глаза так же слепы. Ты видишь сердцем, а оно у тебя было зрячим и на другой планете. Оно спало. Голошение пробудило его. Не знаю, заметил ли ты, что глаза всех жителей этой планеты слепы, мы видим сердцем. Оно зорко.

Едва Великий Раб замолчал, как грудь Эния пронзила острая боль – словно ее прокололи копьем. Эний сполз со стула, упал перед Великим Рабом на колени.

– Я знал, что ты, в отличие от девяти других, не спасен от опасности, – покачал тот головой. – Вы похожи, но ты отличаешься от них. Когда Гермион увидел тебя своим сердцем, он сразу понял, что ты – другой. Мы услышали твое сердце и пришли за тобой, но мы тебя не спасли. Выбор за тобой, – он протянул к Энию руки. – Чего ты хочешь? – спросил он.

– Я хочу вернуться, – ответил Эний. Копье освободило грудь.

– Ты погибнешь, если вернешься. Последуй примеру девяти других. Там, куда увел их Гермион, они уже начали читать старые книги. Ты будешь здесь счастлив – над нашей планетой встают два солнца, над твоей – уже ни одного, у нас есть вода и еда, на твоей планете продовольствие скоро закончится, а остывшая земля больше ничего не родит. Через считанные дни туда придет лютая зима, и наступит конец. Твоя планета превратится в ад.

– Мы замерзнем и умрем, а после смерти попадем в рай, – всхлипнул Эний.

– Эний, Эний, – покачал головой Великий Раб, – неужели ты до сих пор не понял, ведь все это время я подводил тебя к истине. То, что я тебе сейчас скажу, еще не истина, но, зная это, ты можешь считать себя на подступе к ней. А теперь слушай внимательно. После смерти нет ни рая, ни ада. Я не говорю, что их совсем нет, – Великий Раб предостерегающе поднял указательный палец, не давая себя перебить. – Рай и ад люди сами устраивают себе при жизни. Творец дал человеку рай, не дожидаясь, пока тот умрет. Ты сейчас находишься в раю. И на вашей планете был рай, пока люди не превратили его в ад.

– Что же ждет нас после смерти?

– А вот это тебе откроет истина… Готов ли ты остаться? – Великий Раб снова протянул к нему руку.

Эний ее не взял. Сердце ужалила пчела. Оставила в нем острое жало и замолчала. Ужалив человека, пчелы гибнут, но они об этом не знают. Человеческая кожа слишком мягкая – засасывает в себя жало, выдергивая его из пчелиного тела вместе с сердцем. А сердце человека – самый топкий и мягкий орган. Пчела в Энии замолчала.

Кричал он сам. Кричал так, что потолок над его головой разошелся трещиной. Хлопала занавеска. Эний еще успел последний раз взглянуть в глаза Великого Раба и в каждом увидел по одному большому топкому сердцу.

Великий Раб тоже заголосил, и они, взявшись за руки, полетели вверх – в расщелину на потолке. Их голошения соединились, скрутились в тугую спираль, словно две занавески, которые хозяйка замочила в одной ванне и отжала вместе. Но голос Великого Раба слабел. Эний не мог разобрать, что он кричит, лишь видел, как из его рта выскакивают квадратные, овальные и круглые слова.

Воздух вокруг них мелко подпрыгивал. Эний взглянул сверху на счастливый розовый город. Ему были видны только широкие поля шляп его жителей, и оттого казалось, по городу передвигаются черные кружочки. И дома с ровными квадратами дворов были похожи на клетки шахматной доски. С высоты Энию даже захотелось сыграть шляпами в шашки, но вдруг в потоке своего голошения, слитого с голошением Великого Раба, он разобрал далекое биение – где-то билось огромное сердце. Эний закричал душераздирающе, и из его рта выкатились два гладких прозрачных шара – Ма-Ма!

Что-то случилось с Великим Рабом – он не мог лететь дальше. Эний разжал руку. Те слова, которые вылетали изо рта Великого Раба, просили его остаться, спуститься на розовую землю. Но биение далекого сердца заставляло лететь дальше, подчиняясь инстинкту. Или биологической потребности.

Эний полетел выше и увидел, как Великий Раб парит в нескольких метрах от него. Увидел он и тонкую блестящую сеть, которая не пускала Великого Раба дальше. Понял, что сеть эта соткана Творцом из людских желаний, а желание Эния оказалось таким сильным, что он легко прошел через нее. Ниточка желания тянула его домой, на свою планету.

В глазах Эния разорвались молнии. Стало темнеть. Темнота прорывалась синими и красными разрядами. Эний посмотрел вниз, там была Земля – гладкая с высоты, как два слога того слова, которое он кричал, не переставая.

Он увидел огромную сумку, которая висела над его планетой. Большую, похожую на авоську. Ее дно порвалось, и из сумки вниз стекали черные кляксы.

Эний дернулся в сторону, но из сумки высунулась темная, сотканная из тени рука, схватила его, и мальчик оказался внутри. Он широко раскрыл глаза. На него мчались БТРы. Над головой пролетали самолеты и сбрасывали вниз свистящие снопы огня. Эний заголосил еще сильней. Ему хотелось увидеть Великого Раба, и он увидел его. Великий Раб размножился и вылетал из огромной топки вверх головой, на которой по-прежнему сидела белая плоская шапочка. Великих Рабов было много, и они летели вверх из огня, голося, а люди в загнутых фуражках подбрасывали угля в топку, не ведая, что они и Великие Рабы – клетки одного организма. Эний протянул к Великим Рабам руки, но глаза тех были уже закрыты, они не видели Эния. Люди в фуражках кричали, и из их ртов вылетало слово в форме креста с загнутыми краями. Эний так и не смог понять, было ли то слово тоже послано Творцом. В своем теперь уже падении он достиг дна сумки и догадался, что та – переполнившаяся копилка людских страданий.

Эний полетел дальше – вниз, вниз. Холод охватил его ноги. Энию показалось, будто к ногам подвесили две огромные сосульки. Голову разрывало от собственного крика. Ударившись о землю, Эний замолчал. Он широко раскрыл глаза, но ничего не увидел. Вокруг расстилалась знакомая тьма. И ни звука. Сердце молчало… Он распластал ладони по холодной молчаливой земле. Из его рта выкатились два гладких шара. Эний погрузился во тьму.

– Зачем ты убил Эния? – вспугнул загостившуюся тишину Нуник.

– Просто я так чувствую, – ответил Уайз, и его картавое «просто» надолго засело в головах слушавших, зацепившись в них тупой зазубриной буквы «р».

– Ты злой, Уайз, – скрипнул кроватью Нуник, – ты придумал эту историю, и ты мог бы оставить Энию жизнь.

– Жизнь – слишком большая роскошь, – хмыкнул Пахрудин.

– Кто-то придумал нашу жизнь, – заговорила Валентина. – Мы тоже – герои чьего-то рассказа. Наша история еще не подошла к концу, и если рассказчик такой же злой, как Уайз, то в конце нас ждет конец.

– Эний получил то, чего желал, – виновато отозвался Уайз.

– Врешь! – возмутился Нуник. – Ты сам захотел бы покинуть рай, чтобы оказаться в аду?!

– Я ничего не знаю про рай, – картаво-просто ответил Уайз. – Я там никогда не был. Может быть, только в первые годы жизни – когда я не был слеп, лежал в траве и надо мной наклонялась мать. Но я ничего не помню. Не помню, не помню, не помню, – замахал он руками, отбиваясь от упреков. – Мне хорошо знаком только ад. И я не могу сделать выбор – рай мне неведом.

– Может быть, наш рассказчик тоже сидит сейчас в каком-нибудь подвале и выдумывает нас, – сказала Валентина. – Я бы хотела ему понравиться, чтобы он оставил мне жизнь.

– А чем ты ее заслужила? – кукарекнул Пахрудин.

– Я жила, как живется, – обиделась Валентина, – не думая о том, чтобы кому-то понравиться.

– А ты и не старалась кому-то понравиться, – клюнул ее муж.

В темноте раздался шлепок.

– Вот скажи, Валентина, – снова завелся Нуник, – если бы ты сейчас перенеслась из этого подвала куда-нибудь на другую планету, где было бы все, необходимое для жизни, ты бы захотела вернуться?

– Если бы было все необходимое – еда, свежий воздух и горячий душ, то… нет, я бы не захотела. Только дурак покинет рай ради ада. Больше не рассказывай нам сказок, Уайз. Нам не нужны плохие концы, плохих концов нам хватает.

– Конца нет, – негромко сказала Марина, обычно не принимавшая участия в спорах.

Слепые обернулись на нее.

– Помните старого Али? Как он ходил вокруг дома?

– У него был рак… – отозвался Нуник, он хорошо помнил старого Али. – Наверное, от боли сошел с ума… Никогда я не понимал, зачем он постоянно ходит кругами.

– А я поняла. – Марина закрыла глаза, как будто хотела сравняться со слепыми. – Когда узнаешь, что болен смертельно, а отодвинуть смерть не в твоих силах, то начинаешь искать надежду. Старому Али было сложно ее найти – он был коммунистом, а в Советском Союзе в жизнь после смерти не верили. Наверное, многие коммунисты, старея, втайне начинали искать доказательство бесконечности. И старый Али его нашел – в круге, не имеющем ни начала, ни конца…

– Ты постоянно вспоминаешь старого Али. Дался он тебе… – буркнула Люда.

– Старый Али говорил, что конца нет. Для Эния наступил не конец. Мы не знаем, куда он отправился после смерти.

– Ты забыла, что сказал Великий Раб – после смерти нет ни рая, ни ада… – напомнила Люда.

– Но есть что-то другое – то, чего нам при жизни знать не дано, – ответила Марина. – Не скрыто от нас лишь одно – конца нет.

Дом качнулся, словно и он желал принять участие в разговоре. Люди примолкли, напуганные внезапностью. По подвалу пронесся стон – такой широкий, что было невозможно определить, где его источник.

– А вот и конец, – вздохнул Нуник.

Дом снова качнулся, со скрипом подбрасывая людей. Шарахнуло близко – видимо, снаряд приземлился в нескольких метрах отсюда. Рассказ подходил к концу.

Если рассказ хорош, то в нем обязательно наступает момент, когда герои начинают жить своей жизнью. Наступает он, когда рассказчик, веря в свой талант, вдруг произносит фразу: «Мои герои начали жить своей жизнью…» Произнеся это, он берет многозначительную паузу… Да, если хотите, это – намек на свою исключительность. Да, если хотите, все написанное было ниспослано ему свыше или принесено потусторонней музой. Рассказчик запихивает своих героев в большую коробку и начинает ее трясти, чтобы герои растормошились, проснулись, начали сопротивляться и жить, наконец, своей жизнью, а он будет всего лишь записывать. Жестоко по отношению к героям… Но талантливо и оригинально. Рассказчик не знает одной простой истины – в том, что герои начинают жить своей жизнью, нет таланта, одна лишь закономерность… И Валентина, и Нуник, и Пахрудин, да и другие обитатели дома слепых показывали бы рассказчику представления, даже если бы он не тряс коробку, если бы он просто опустил ее на землю, оставил в покое и наблюдал за происходящим в ней сверху. Наблюдал и записывал.

Итак, шарахнуло близко – видимо, снаряд приземлился в нескольких метрах от дома. Дом тряхнуло.

– О Аллах, что ты с нами делаешь?! – обратилась к рассказчику Фатима.

Развернув молитвенный коврик, она рухнула на колени.

– Бисмилляхи рахмани рахим… – начала она на языке ей самой не понятном, а оттого не понятном и ему.

Пахрудин нырнул вниз, ухватился двумя руками за ящик-радио, поставил его на кровать. Покрутил кнопки – ящик зашуршал целлофановым пакетом, прокашлялся и заговорил.

– Недолет, – сообщил ящик. – Беру левей…

Чернуха завыла на трескучий голос.

Такой встряски дом еще не знал. С потолка посыпалась пыль. Люда чихнула, и дом толкнуло еще раз – как будто от ее чиха.

– Перелет, – отчитался ящик.

Люда приросла к кровати: целью был выбран их дом. Поняли ли это остальные?

Она сложила руки, пыталась молиться. Перед глазами встал Иса, и мысленно она попросила его: «Пожелай мне хорошего…»

Ящик умолк. Дом гудел. Пыль заволокла все туманом, в нем люди казались тенями.

Снова стон – глубокий и широкий.

– Я умираю, дочка, – сказала Дуся.

Люда могла лишь удивляться силе ее стонов. Нехотя она заговорила:

– Дуся, нашла время умирать! Не выдумывай! Пахнет грозой. Скоро пойдет дождь. Вот напьешься, и тебе полегчает…

Не вышло. Не было сил. Люда не справилась с обычной ролью – утешать шуткой.

– Напьешься, и полегчает… – повторила следом за ней Роза.

Да, пахло грозой. Появился ветер и принес с собой обещание дождя. Возможно, небо уже сейчас раздирал гром. Но в близком и отдаленном свисте снарядов его было не разобрать. Они смешались и спутались, и было непонятно, что ближе – свист или гром. Скоро гроза.

– Я уйду вместе с дождем, – сказала Дуся.

Воздух тяжелел – его распирало от пыли или чего-то другого. У Люды набухло сердце. Запахло пудрой.

– Мама… – позвала Люда так тихо, чтобы ее никто не услышал.

– Мама… – застонала Роза.

– Я тебя не вижу, – прошелестела Люда.

– Мне бы хоть разочек увидеть тебя, Розочка… Хоть разочек перед смертью… – прошептала Дуся.

Роза шумно потянула носом и тут же закашлялась.

Воздух расперло. Впервые за долгие дни в подвале сделалось неуютно. Люда ощущала его, как чужое негостеприимное пространство. Подвал выталкивал их из себя.

– Чувствую! – крикнул Уайз, и Люда на него обозлилась:

– Ишь ты, выискался чувствительный. Только мертвый теперь не почувствует.

Фатима бубнила свои молитвы. Но если конец придуман, никакими молитвами его не изменишь. Его осталось только записать. Как скоро он придет, зависит лишь от скорописи рассказчика.

Ящик захаркал – и он подавился пылью.

В Люде уже не хватало места для свиста, стонов Дуси, монотонных молитвопений Фатимы, всхлипываний Розы, биения собственного сердца, предчувствия грозы.

Скоро гроза.

Дом сделал рывок. Хотел ли он оторваться от земли и улететь на другую планету?

– Недолет! – недовольно сообщил ящик.

Люда закрыла глаза.

– Я уйду с дождем, – повторила Дуся.

Крик, который раздался в подвале, едва до него дошли первые аккорды дождя, казалось, пришел из самых недр земли – так могло кричать лишь нечеловеческое существо женского пола, у которого одним движением руки выдрали из живота матку.

Незрячие не шелохнулись – пыль еще до конца не осела, и в ее припудренном тумане незрячими стали все.

Крик вышел в отверстие, застелился по земле, притаптываемый дождем, смешался с его плюхающими каплями и пополз ручейком по вытоптанной дорожке вокруг дома. Один его конец слился с другим, образуя окружность. Он поструился вот так недолго по дорожке, проложенной старым Али. Описал три круга, словно мелом рисуя защиту вокруг дома. Потом разомкнулся и потек во двор. Нашел дорогу к кранту. Заполнил его бетонную ванну. Сухие листья вспенились на поверхности, закружили корабликами. Крик ушел в слив – далеко под землю, и смолк там.

Глаза Дуси блеснули зрением. Зрачок сузился, уставился на Розу, удивился чему-то, согрел, улыбнулся и затянулся белой пленкой, будто тоже накрытый толстым слоем пыли.

– Дочка, я тебя вижу, – прошептала Дуся.

Роза сидела тихо. Никто не вставал со своих кроватей. Люда зажмурилась.

– Мама, – позвала Роза. – Мама, мама, мама, мама, мама, мама, МАМА!

Люда машинально вытянула руки – пощупать круглые гладкие шары. Поднялась с кровати, подошла к Дусе, подняла ее руку. Рука была водянистой. Люда вслушивалась, но ее пальцы не чувствовали биения на запястье. Она опустила руку, прижав ее к Дусиному боку. Но рука не захотела – свесилась с кровати и позвала безвольными пальцами за собой. Перед глазами встал Иса и несколько буханок хлеба. Люда потерла кончики пальцев. Пыль, слетевшая с балок. Погладила Розу по жестким рыжим волосам, заодно оттирая с пальцев пыль, – вся пыль сегодня принадлежит Розе.

Трудное дыхание Дуси прервалось, и все изменило. Ее стоны давно слились в сознании слепых с тяжелым пыльным дыханием самого подвала. Без стонов подвал был уже не тот…

– Может быть, она еще жива, – спокойно сказала Марина.

Люде захотелось хлестнуть ее по лицу.

Рука Дуси свисала с кровати. Роза старалась пристроить ее у тела, но непослушная, она снова отрывалась и повисала, маня. Люда долго смотрела на эту руку, под взглядом та набухала и, казалось, вот-вот прорвется тонким ручейком. Ручей возьмет от дождя силу и зашумит бурной рекой, которая смоет их, поглотит.

Чернуха завыла. Конец продуман и неотвратим. Его оставалось лишь записать.

Фатима вскочила с коврика. Что-то спугнуло ее.

– Уйду в соседний отсек, там больше балок. Там – безопасней, – она устремилась к выходу.

– Если уж Фатима молитву прервала, значит, что-то неладно, – поднялась Марина. – Значит, всем пора уходить.

Уайз заворочался, переваливаясь с одного бока на другой. Он словно запутался в невидимой сети желаний. Барахтался на кровати, рвался с нее, но не мог встать.

– Помогите, – захныкал он. – Не хочу оставаться один с Дусей. Мне страшно. Не хочу, не хочу!

Марина протянула ему костлявую руку.

Пахрудин бережно опустил черный ящик под кровать.

Слепые устремились к проходу.

– Чернуха! – позвала Люда.

Собака выгнула спину и пошла за хозяйкой. Марина выходила последней – легонько подталкивая Розу костяшками в спину.

В другом отсеке было холодней, но не так пыльно. Ливень распоясался – свистопляска снаружи мешала расслышать его барабанную дробь, но было и так понятно: с неба льет как из ведра.

Запах влаги взбудоражил собаку. Она визжала и кружилась на месте, ловя свой хвост. Слюни пузырились на черной мякоти ее челюстей. Она предчувствовала что-то.

Из правого угла отсека доносилось монотонное бормотание – Фатима продолжила свою молитву.

– Все на месте? – спросила Марина. – Уайз?

– Здесь.

– Пахрудин?

– Здесь.

– Валентина?

– Здесь.

– Роза?

– Здесь…

– Нуник.

– Тут.

– Фатима?

– О Аллах, я же первой вышла…

– Люда?

– Здесь.

– Чернуха – здесь.

Умри Дуся в другой день, Нуник стучал бы тростью, Пахрудин кричал петухом, Фатима призывала бы в свидетели Аллаха, а Валентина положила бы руку на Дусино плечо. Но в этот вечер смерть тихо пришла за Дусей и так же тихо ушла, оставшись почти незамеченной. Неужели они разучились чувствовать? До чего их довел рассказчик?

Люда глядела на слепых. Их лица размазывала темнота. Лица казались неживыми. Будто все они умерли, превратились в сгустки пыльных теней, только сами этого еще не заметили. Наверное, слепые не сразу чувствуют смерть – они умирают, переносятся в другое пространство, но какое-то время этого еще не замечают, ведь не видят, как картинка одного мира меняется на картинку другого. Слепым умирать легче – не видя смерть, они лишь воображают ее, а она тихо, мягко, на своих водянистых руках переправляет их из одного мира в другой.

Дом не выдержал и грохнул. Второй отсек затянуло непроницаемой завесой. Гарь обожгла горло. Из первого отсека повалили столбы едкого дыма. Все слилось – гарь и звон, крики и тишина.

Слух сохранился. Зрение никуда не ушло. Люда видела перед собой неподвижные фигуры – затвердевшие букашки в темном янтаре времени.

– Балки обвалились, – захаркал Пахрудин. – Отсек завалило плитой. Хорошо, что мы успели выйти.

– Батюшки! – вздохнула Люда, поднимая перед лицом пустой передник.

Она забыла под кроватью щенков. Плита намертво придавила их, как и запасы муки, аккордеон Нуника, черный ящик Пахрудина и мертвую Дусю.

– Люда, им лучше было умереть, – равнодушно успокоил ее Нуник. – Их нечем было кормить.

Люда пощупала сердце – как понять, что оно на месте? Она ведь ничего не чувствовала. Не чувствовала такой привычной для нее жалости. Мозг существовал отдельно от души. Душа спала, не просыпаясь.

– Я хочу выйти, – сказал Пахрудин.

– И я, – поддержал Нуник.

– Подвал цел, – уговаривала Марина. – Обвалилась одна только плита. Мы можем жить во втором или третьем отсеке. Когда осядет пыль и выветрится гарь, мы сможем дышать. Сейчас нельзя подниматься наверх. Идет обстрел. Эту ночь отсидимся здесь.

– В городе много пустых домов, – сказала Люда. – В подвалах прячутся люди. Их много. Мы в городе не одни.

– И я хочу наверх. – Уайз как будто не слышал разумных слов двух зрячих женщин.

Мужчины встали и направились к выходу – Нуник, торопясь, нашаривал его тростью. Сизые в тумане они исчезали в темном проходе, похожем на преломляющий пространство выход в другой мир. Уайз дребезжал руками, нащупывая пространство по обоим бокам. Пахрудин дергал плечами.

– Жаль, я оставил там аккордеон, – донесся голос Нуника из другого отсека. – Петь хочется. Душа рвется…

– Так тому и быть. – Валентина пошла за мужем, а за ней к выходу потянулись все женщины.

Процессию замыкала собака.

Нуник вспомнил о забытом аккордеоне, Люда – о щенках, Пахрудин пожалел о черном ящике. О Гале не вспомнил никто. Рассказчик не знает, почему она вместе со всеми не вышла из первого отсека – забылась в страхе или хотела показать всем, какая она смелая: пока все прятались под толстыми балками, она месила тесто для лепешек. «Ты очень смелая, Галя», – скажет Марина, вернувшись. «Смелее нас всех», – добавит Валентина.

А может быть, рассказчику, подошедшему к финалу, лень было описывать последние минуты Гали? Может быть, она была такой незаметной, что и рассказчик забыл о ней, а спохватился в самом конце? Наклонившись к коробке, он проглядел Галю. Не услышал, завела ли она на прощание разговор – она ведь часто вела разговоры с самой собой – осмысленные, хорошо аргументированные разговоры.

Под бетонной плитой остались тела Дуси, Гали и щенков.

Бушевала гроза. Небо было темным. Его разряжали ломаные линии и ненадолго освещали двор сиреневым. Дом был пробит в левом конце фасада – там, где начинался первый подъезд. Снаряд, сломав стену, оставил в ней дырку и приземлился в первом отсеке подвала. Дырка ухмылялась похабно. Хорошо слепые не видели ее.

Падали тяжелые капли. Раздразненное самолетами небо от злости расплакалось.

Слепые запрокинули головы, ртом ловили пресную воду. Небесная вода пахла началом весны. Она текла по щекам, повисала крупными каплями на подбородках, срывалась и плюхала вниз.

Гремел гром. Весна придет звенящая. Февраль подходил к концу, а весна в этом городе всегда наступала рано. Когда солнце согреет город, в нем запахнет мертвечиной. Составят ли они – эти люди, жадно пьющие дождь, – букет ароматов города?

Слепые были похожи на статуи, изваянные дождем.

Двадцать третье февраля… Или стрелка уже перевалила за двенадцать? В любом случае – рукой подать до весны.

Небо нависало густо. Обычно в этом городе и до него рукой подать. Когда выходят звезды – Кассиопея и Большая Медведица, – до них можно дотянуться и пощупать острые грани. Наклонить к себе ковш Медведицы и напиться… В эту ночь небо было ни высоким, ни близким. Как Люда ни старалась разглядеть на нем хотя бы одну звезду, звезд не было. Планета, на которую улетел Эний, должна была висеть прямо над ними – ведь две планеты связаны ядрами.

Только полная луна взошла в эту ночь над городом, посмотрелась в похабную пробоину, как в зеркало. И пробоина посмотрелась, как в зеркало, в луну. Она отразилась на луне, и луна усмехнулась – чужой пробоиной, но снизу было не видно, что усмешка – лишь отражение с земли.

Как луне было не усмехаться, глядя на то, во что превратилась земля? Если бы Люда прислушалась, то услышала бы, как земля и луна в очередной раз завели спор о том, что лучше: быть населенной жизнью или нет? Быть утыканной домами или дырявиться кратерами? Сколько раз они спорили об этом, сходясь по ночам. Переругивались, пока не появлялась заря – посланная солнцем, чтобы прекратить извечный ночной спор. В эту ночь, глядя сверху на разрушенный город, луна убеждалась в своей правоте – без жизни лучше.

Роза жадно пила – набирала влагу в ладони, сложенные лодочкой. На лодочке можно было уплыть к Дусе.

Металлически звякнуло слева.

Дзинь – звякнуло справа.

Люда захохотала.

– А что, если мой муж не уехал, а засел с винтовкой в доме напротив?! – заливалась она, прыская в мокрый кулак.

Было нестрашно. Снайпер – не ее муж. Тот давно нашел себе теплое местечко, распаковал чемоданы, вбил в стену гвоздь и повесил на него пуленепробиваемое пальто товарища Дзержинского. Вот бы Люде оно сейчас пригодилось!

– Снайпер! В подвал! Возвращаемся в подвал! – надрывалась Марина, но никто не сдвинулся с места.

Звякнуло в третий раз.

Чернуха завелась хрипло, с натугом, лаяла на одной ноте. Повернулась к хозяйке, и вышли звезды – по одной в каждом собачьем глазу.

Чернуха выговаривала снайперу-невидимке всю слепую усталость. Ее зад напрягся. Она приседала, надрываясь истошно. Столько раз она уже лаяла на снайпера, и тот ее прощал.

Рассказчик тут ни при чем. Рассказчик жесток, но в меру. Возможно, он не талантлив и не очень оригинален. Но… ведь герои сами начали жить своей жизнью. Рассказчик бессилен повлиять на выбор снайпера. Он не знает, из какого города снайпер пришел, чью противоборствующую сторону принял, из какой сети желаний соткана его душа, за что он мстит жителям дома и, наконец… есть ли грязь у него под ногтями. Одним словом, рассказчик о снайпере не знал ничего, а тот ни разу не захотел выглянуть из коробки и показать свое истинное лицо. Верно лишь то, что Люда жила своей жизнью, к ней приходили свои мысли, и она верила в то, что снайпер не тронет Чернуху.

Чернуху – прародительницу всех собак. Чернуху – царицу двора. Чернуху – мать всех рожденных.

А он всегда оставлял четыре метки. Вечер – пора спать. Прошу тишины! Игра закончилась. Четыре.

Чернуха замолчала. Чернуха – царица всех дворняг. Чернуха – прародительница! Дернулась задними лапами и в последний раз посмотрела на Люду, упавшую на колени.

Люда осторожно взяла ее за голову. И смотрела в собачьи глаза, пока пустота не зашевелилась в груди и не вышла из Люды хриплым лаем. Люда чувствовала остро. Душа проснулась. Острота раздирала Люду с ног до головы. Люда побежала.

– Ты кто?! – крикнула она в проем, из которого на нее одним глазом смотрело дуло. И делило ее оптическим прицелом на части. – Ты думаешь, ты бог?! Думаешь, тебе все можно?! Думаешь, это ты решаешь, кому жить, а кому нет?! Нет, ты – не бог! Не бог! Ты – пустота!

За спиной Люды первым заголосил Нуник. Его по-петушиному крикливо подхватил Пахрудин. Затем Уайз. Они голосили – петушино-крикливо-аккордеонно-картаво. Их голоса сплетались в толстую веревку. Их голоса будили. Их голоса заползали в дуло снайперской винтовки. Их голоса заставили и дом подпевать им эхом подвала, прибитого бетонной плитой.

Они голосили и голосили, может быть, надеясь, что их услышат на другой планете. Они голосили и представляли себе Великого Раба, подходящего к истине, стоящего на подступе к ней. Они голосили, и их голоса гудели, усиленные эхом подвала. Они голосили, и им хотелось оторваться от земли.

Их голошение рождало новое эхо. Умирающий город принимал их голошение. Ядро под их ногами шевелилось, разбуженное голосами. Они голосили на все лады. На все лады они голосили. Да, они вставали на цыпочки, отрывались от земли, тянули руки вверх – к истине, к розовому солнцу, к прозрачному стакану с чистой водой. Рассказчик не знает, прозрели ли они в своем голошении. Одно он знает точно – с крыши возомнившему себя богом они виделись тремя слепыми букашками, вопящими от страха.

Эпилог

24 февраля 1996 года жители дома слепых, стоящего на площади Минутка в городе Грозный, вернутся в подвал.

Наступит весна.

1 марта в подвал войдут военнослужащие федеральных войск. Войдут тихо, осторожно, по одному – опасаясь, что в подвале могут прятаться боевики.

– Пахрудин, ты зачем железяки на себя понавесил? – спросит Нуник, ухватившись за автомат на груди первого вошедшего солдата.

– Нуник, я сижу на кровати, и у меня нет никаких железяк. Даже радио мое разбомбили, – отзовется Пахрудин.

Военные выведут жителей подвала на улицу, выстроят в шеренгу, пересчитают и… отпустят. Слепые вернутся в подвал.

– В этом месяце больше бомбить не будут, – пообещают военные. – Можете смело выходить из дома за водой и едой – на площади установят палатки МЧС. Там вы получите горячую еду.

На следующий день Пахрудин выйдет за водой и попадет в артобстрел. Но он вернется с баклажками, пахнущими бензином, и непомерно раздутым чувством собственного достоинства.

Слепые проведут в подвале еще несколько месяцев, а потом вернутся в свои разрушенные квартиры, где и будут жить по сей день.

Люда похоронит Чернуху возле кранта.

Content

Марина Ахмедова
Дом слепых

Пролог

Эпилог