Джоди Пиколт

Последнее правило

Нэнси Френд Стюарт (1949–2008) и Дэвиду Стюарту

С благодарностью

Я, как всегда, должна поблагодарить огромное количество людей.

Своих великолепных юридических консультантов: Дженнифер Стерник и Лайзу Айвон, а также Дженнифер Саржент, Рори Малоун и Сета Лившица.

Экспертов-криминалистов, которые позволяли следовать за ними по пятам: капралов Клэр Демарэ, Бетти Мартин, Бет Энн Зелински, Джима Нолла, лейтенантов Дениса Пинсинса, Артура Кершо, сержантов Ричарда Алтимари, Джона Блессинга, детектива Джона Грассела, мисс Робин Смит, доктора Томаса Гилсона, доктора Питера Гилспи, детектива Патрицию Корнелл — полиция Провиденса, полицейского в отставке Роберта Хатавея — полиция Коннектикута, лейтенанта в отставке Эдда Даунинга — полиция Провиденса, Эми Дьюхейм и Кима Фрилэнда.

Кэтрин Янис и ее сына Джейкоба, чьи щедрые пожертвования в фонд аутистов Великобритании сподвигли меня дать главному герою имя Джейкоб.

Джима Тэйлора, благодаря которому заговорил Генри и который создал мой веб-сайт — лучший, что я видела у писателей.

Начальника полиции Ника Джиаккона — за консультацию касательно полицейской процедуры.

Джулию Купер — за консультацию в банковской сфере.

Свою команду издателей: Каролину Рейди, Джудит Карр, Кэтлин Шмид, Мэлони Торрес, Сару Брахем, Лауру Стерн, Гари Урда, Лайзу Кейм, Кристин Дюплесси, Мишель Селек, продавцов и всех остальных, которые продолжают находить тех, кто обо мне не слышал, и уговаривать почитать мои книги.

Своего редактора, Эмили Бестлер, которая заставляет меня забыть, что написание книги — работа, а не удовольствие.

Своего публициста, Камиллу Макдаффи, которая, как и я, радуется хорошим отзывам в прессе.

Своего агента, Лауру Гросс, которая может «посеять» ремни и телефоны (и во время напряженных поездок снимает стресс своими комичными поступками), но которая никогда не забывает, что мы — феноменальная команда.

Свою маму. Родителей не выбирают, но если бы мне предоставили это право, я все равно выбрала бы ее.

Своего отца. Потому что я официально так и не поблагодарила его за то, что он так мною гордится.

Я беседовала с огромным количеством людей, которые лично сталкивались с синдромом Аспергера: Линдой Зико и ее сыном Ричем, Лаурой Бэгнолл и ее сыном Алексом Линденом, Ян Макадамс и ее сыном Метью, Дэб Смит и ее сыном Дэвидом, Кэлли Мидер и ее сыновьями Бреттом и Дереком, Кэтрин Макмастер, Шарлот Скотт и ее сыном Джеймсом, доктором Бойдом Хейли, Лэсли Дэкстер и ее сыном Этаном, Сью Герберт и ее дочерью Лайзой, Нэнси Албинини и ее сыном Алеком, Стеллой Чин и ее сыном Скоттом Льюнгом, Митчелом Снейл, Кейти Ликарбо, Стефании Лу, Джиной Крейн и Биллом Колар и их сыном Энтони, Беки Пекар, Сьюзан Харлоу и их сыном Брэдом.

Особая благодарность Ронне Хокбейн, в своем роде превосходному творцу, которая работает с детьми-аутистами и не только стала для меня неисчерпаемым источником знаний о вакцинах и аутизме, но и организовала множество личных встреч с детьми и их родителями.

Джесс Уотски мало просто поблагодарить. Она заслуживает большего — признательности, смирения, поклонения. Она, подросток с синдромом Аспергера, не только позволила мне покопаться в ее жизни и голове и воспользоваться для написания романа ее воспоминаниями и случаями из жизни, но и в мгновение ока прочла эту книгу и сказала, что вызвало у нее смех, а что необходимо доработать. Она — душа этого романа; без нее я бы никогда не создала такого героя, как Джейкоб.

И последние (но не менее значимые) благодарности Тиму, Кайлу, Джейку и Сэму. Если бы у меня были только вы четверо, я все равно была бы самой богатой женщиной на планете.

ДЕЛО 1: Спокойной ночи

На первый взгляд она казалась святой: Доротея Пуэнте в 80-х годах сдавала в Сакраменто, штат Калифорния, комнаты пожилым и инвалидам. Но потом ее жильцы стали исчезать. В саду нашли семь закопанных тел, и эксперты-криминалисты обнаружили в останках следы снотворного. Пуэнте было предъявлено обвинение в убийстве жильцов с целью завладеть их пенсионными пособиями, чтобы оплатить пластические операции и дорогие наряды, призванные поддержать ее репутацию матроны в светских кругах Сакраменто. Ее обвинили в девяти убийствах, по трем удалось добиться обвинительного заключения.

В 1998 году, отбывая свой срок — два пожизненных заключения, Пуэнте завязала переписку с литератором по имени Шейн Багби и стала отсылать ему рецепты, которые позже были изданы в книге под названием «Готовим вместе с серийной убийцей».

Можете считать меня параноиком, но я бы даже не притронулся к этим яствам.

1

ЭММА

Повсюду виднелись следы борьбы. По всей кухне разбросаны письма и газеты, табуреты перевернуты. Телефон сброшен с тумбочки, его батарейка болтается на проводах. Единственный едва заметный отпечаток ноги на пороге гостиной указывает на бездыханное тело моего сына Джейкоба.

Он распластался перед камином, словно морская звезда. Кровь на висках и руках. На мгновение у меня перехватило дыхание, я не могла пошевелиться.

Внезапно он встает.

— Мама, — говорит Джейкоб, — ты даже не пытаешься сделать хоть что-то.

«Это ведь понарошку», — напоминаю я себе, глядя, как он в точности принимает первоначальную позицию — лежа на спине, вывернув ноги влево.

— Значит, так: была драка… — говорю я.

— И… — Джейкоб едва заметно шевелит губами.

— Тебя ударили по голове.

Я опускаюсь на колени, как он сотни раз меня учил, и замечаю, что массивная лупа, обычно лежащая на каминной полке, теперь валяется под диваном. Я хватаю ее и вижу на линзе кровь. Я беру капельку жидкости кончиком перочинного ножа и пробую ее.

— Джейкоб, только не говори, что ты опять вылил весь мой кукурузный сироп…

— Мама! Не отвлекайся!

Я опускаюсь на диван, сжимая лупу в руках.

— В дом забрались грабители, и ты вступил с ними в схватку.

Джейкоб встал и вздохнул. Темные волосы перемазаны пищевым красителем и кукурузным сиропом, глаза сияют, хотя он и отводит взгляд.

— Неужели ты искренне веришь, что я стал бы дважды воссоздавать одно и то же преступление?

Он разжал кулак, и тут я заметила пучок пшеничных шелковых волос. Отец Джейкоба светловолосый. По крайней мере, был таким, когда бросил нас — меня с Джейкобом и Тео, новорожденным белокурым младенцем, — пятнадцать лет назад.

— Тебя убил Тео?

— Мама, хватит шутить, даже ребенок распутал бы это преступление, — говорит Джейкоб, вскакивая на ноги.

Со щеки капает фальшивая кровь, но он этого не замечает — когда он весь сосредоточен на осмотре места преступления, то, даже если бы рядом разорвалась бомба, он, мне кажется, и не вздрогнул бы. Он подходит к отпечатку ноги на ковре и указывает на него пальцем. Теперь, взглянув повнимательнее, я замечаю след «вафельной» подошвы кроссовок фирмы «Ванс», на которые Тео копил деньги несколько месяцев. На отпечатке — две последние буквы логотипа компании «…нс».

— Перепалка началась в кухне, — объясняет Джейкоб. — Защищаясь, я швырнул телефон и убежал в гостиную, где Тео и отлупил меня.

При этих словах я едва заметно улыбнулась.

— Где ты услышал это слово?

— В «Блюстителях порядка», сорок третья серия.

— Знаешь, «отлупить» означает кого-то сильно избить, а не бить человека настоящей лупой.

Джейкоб непонимающе хлопает глазами. Он живет в мире, где все понимается буквально, — это один из симптомов его заболевания. Много лет назад, когда мы переезжали в Вермонт, он спросил меня, как выглядит город, где мы будем жить. «Много зелени, раскидистые деревья, — ответила я, — и холмы». Он тут же расплакался: «А деревья нас не раскидают?»

— Но где мотив? — спрашиваю я, и как по заказу по лестнице несется Тео.

— Где этот урод? — вопит он.

— Тео, не называй родного брата…

— Я перестану обзывать его уродом, когда он перестанет таскать у меня из комнаты вещи.

Я инстинктивно встала между Тео и его братом, хотя Джейкоб на голову выше нас обоих.

— Я из твоей комнаты ничего не брал, — возражает Джейкоб.

— Не брал? А мои кроссовки?

— Они стояли в прихожей, — уточняет Джейкоб.

— Тормоз, — бурчит Тео себе под нос, и я вижу, как взрывается Джейкоб.

— Я не «тормоз»! — рявкает он и бросается на брата.

Я вытягиваю руку, останавливая его.

— Джейкоб, — четко выговариваю я, — нельзя брать ничего, что принадлежит Тео, без его разрешения. А тебе, Тео, я запрещаю обзывать брата, иначе я заберу твои кроссовки и выброшу. Я ясно выразилась?

— Я ухожу, — бормочет Тео и вылетает в прихожую. Спустя мгновение я слышу, как хлопает входная дверь.

Я иду за Джейкобом в кухню и вижу, как он пятится в угол.

— «Все, что мы здесь имеем… — шепчет Джейкоб, внезапно начиная растягивать слова, — так это недопонимание».

Он опускается на пол и обнимает колени руками.

Когда он не может описать словами свои чувства, он цитирует других. Это цитата из «Хладнокровного Люка» — Джейкоб знает наизусть диалоги из всех увиденных фильмов.

Я встречала стольких родителей, чьи дети находятся на нижней границе аутизма, детей, диаметрально противоположных Джейкобу с его синдромом Аспергера.[1] Меня уверяют: мне повезло, что мой сын такой разговорчивый, с настолько развитым интеллектом, что может разобрать поломанную микроволновку, а через час собрать ее и она будет работать. Они считают, что нет ничего страшного в том, чтобы иметь ребенка, замкнувшегося в собственном мирке. Ребенка, который даже не подозревает, что существует другой, больший, непознанный мир. А вы попробуйте жить с ребенком, запертым в собственном мирке, но настойчиво желающим достучаться до остальных. Ребенком, который пытается быть как все, но искренне не знает, как это сделать.

Я протягиваю руку, чтобы утешить его, но тут же останавливаюсь — легкое прикосновение может вывести Джейкоба из себя. Он не любит рукопожатий и похлопываний по спине. Не любит, когда ему ерошат волосы.

— Джейкоб, — начинаю я и понимаю, что он вовсе не сердится. Он протягивает телефонную трубку, которую сжимал в руке, чтобы я смогла разглядеть пятно на ее тыльной стороне.

— Ты забыла об отпечатках пальцев! — весело говорит Джейкоб. — Не обижайся, но из тебя вышел бы никудышный детектив.

Он отрывает от рулона бумажное полотенце и смачивает его в раковине.

— Не волнуйся, я вытру всю кровь.

— Ты так и не сказал, почему Тео хотел тебя убить.

— А… — Джейкоб оглядывается через плечо, и на его лице появляется озорная улыбка. — Я взял его кроссовки.

По моему мнению, синдром Аспергера — это ярлык, который навешивается не для того, чтобы описать черты характера, которые у Джейкоба присутствуют, а те, которыми он не обладает. Это случилось приблизительно в двухлетнем возрасте, когда он начал заговариваться, перестал смотреть в глаза и стал избегать людей. Он не мог или не хотел нас слышать. Однажды я подсмотрела, как он лежит на полу возле игрушечного грузовика, крутит колеса, почти уткнувшись в них носом, и подумала: «В каких облаках ты витаешь?»

Я искала объяснение его поведению: когда мы ходим по магазинам, он сворачивается калачиком в тележке для покупок, потому что в супермаркете холодно, а со всей его одежды приходится срезать ярлыки, потому что они необычайно колючие. Когда он не сумел подружиться ни с кем в детском саду, я устроила для него день рождения — гулять так гулять! — с шарами, наполненными водой, и игрой «Нарисуй ослику хвостик», в которой участникам завязывают глаза. Примерно спустя полчаса после начала праздника я заметила, что Джейкоба нигде нет. Я была на шестом месяце беременности и крайне подвержена истерикам. Остальные родители тут же начали искать его в саду, на улице, в доме. Нашла Джейкоба я сама: он сидел в подвале и вставлял кассету в видеомагнитофон, потом вынимал и вставлял снова.

Когда доктора поставили диагноз, я разрыдалась. Не забывайте, это был девяносто пятый год, об аутизме я знала лишь по роли Дастина Хоффмана в фильме «Человек дождя». По словам первого обследовавшего Джейкоба психиатра, мой сын страдал дефицитом коммуникации и социального поведения, без недостатка в речевом развитии, свойственного остальным формам аутизма. Прошло еще несколько лет, прежде чем мы услышали само определение «синдром Аспергера», — в середине девяностых подобного диагноза еще не ставили. В девяносто пятом я родила Тео, и Генри, мой бывший муж, нас бросил. Он программист, работал дома и не мог выносить приступы Джейкоба. Наш старший сын мог выйти из себя по любому поводу: то свет в ванной слишком яркий, то почтовый грузовичок шелестит шинами по гравию подъездной аллеи, то хлопья на завтрак шершавые. К тому времени я всю себя посвятила Джейкобу, сразу же прибегнув к помощи психотерапевтов — вереницы людей, которые приходили в наш дом, пытаясь вытянуть моего сына из его собственного мирка. «Я хочу вернуть свой дом, — сказал мне Генри, — я хочу вернуть тебя».

Но я уже заметила, что поведенческая и речевая терапия стали приносить результаты: Джейкоб вновь начал идти на контакт. Я видела улучшения. А если есть результат, передо мной даже выбора не стояло.

В тот вечер, когда ушел Генри, мы с Джейкобом сидели в кухне и играли. Я корчила гримасы, а он пытался угадать, какую эмоцию я выражаю. Я улыбнулась, хотя мне хотелось плакать, и ждала, пока Джейкоб скажет мне, что я счастлива.

Сейчас Генри живет со своей новой семьей в Силиконовой Долине. Он работает в компании «Эппл» и почти не общается с сыновьями, хотя каждый месяц честно посылает им алименты. Но опять же, Генри всегда славился дисциплинированностью. И отлично разбирался в цифрах. Его способность запомнить статью из «Нью-Йорк таймс» и слово в слово пересказать ее (когда мы еще встречались, его образованность казалась мне такой сексуальной) в точности напоминала способность тогда еще шестилетнего Джейкоба процитировать всю телевизионную программу. Прошло несколько лет после ухода Генри, когда нам поставили диагноз — синдром Аспергера.

Было много разговоров о том, считать ли синдром Аспергера разновидностью аутизма, но, честно признаться, для меня это не имело никакого значения. Этот термин мы используем для того, чтобы обеспечить Джейкобу необходимые условия для обучения в школе, а не ярлык, который навешивается, чтобы объяснить, кто он есть. Если вы сегодня встретитесь с Джейкобом, первое, что бросится в глаза: он, должно быть, забыл надеть свежую рубашку или причесаться. Если захотите с ним пообщаться, разговор придется завязывать именно вам. Он не станет смотреть вам в глаза. Если вы на секунду прерветесь, чтобы поговорить с кем-то другим, то, повернувшись, можете обнаружить, что Джейкоба в комнате нет.

По субботам мы с Джейкобом ходим за продуктами.

Этот ритуал совершается каждую неделю — мы редко нарушаем обычное течение жизни. Обо всех нововведениях нужно сообщать заранее и к ним готовиться: то ли к зубному врачу надо сходить, то ли наступают каникулы, то ли в математический класс, где учится Джейкоб, переводят нового ученика. Я знала, что он ликвидирует все следы вымышленного места преступления до одиннадцати часов, потому что именно в одиннадцать перед городским супермаркетом, где продаются экологически чистые продукты питания, выставляет свой столик девушка с бесплатными образцами того, что имеется в продаже. Она уже узнаёт Джейкоба и обычно дает ему два маленьких рулетика с яйцом либо бутерброд — поджаренный на оливковом масле кружок итальянского хлеба с помидорами, маслинами, базиликом — или другие яства, которыми потчует покупателей на этой неделе.

Тео еще не вернулся, поэтому я оставила записку (хотя он, как и я, отлично знает наше расписание). Я хватаю свое пальто и кошелек, а Джейкоб уже устроился на заднем сиденье машины. Он любит сидеть сзади, потому что может там улечься. Прав у него нет, хотя мы нередко об этом спорим, поскольку ему восемнадцать и он мог бы сдать на права еще два года назад. Он знает, как работает светофор, вероятно, может его разобрать и собрать, но я сомневаюсь, что на дороге, когда несколько машин будут двигаться в разных направлениях и гудеть, он вспомнит, когда нужно остановиться на перекрестке, а когда ехать.

— Ты сделал все уроки? — спрашиваю я, когда мы отъезжаем от дома.

— Остался дурацкий английский.

— Английский не дурацкий, — возражаю я.

— А мой учитель английского — дурак! — Он корчит гримасу. — Мистер Франклин задал сочинение на тему «Твой любимый предмет». Я хотел написать об обеде, но он мне не разрешил.

— Почему?

— Говорит, что обед — это не предмет.

Я бросаю взгляд на сына.

— Он прав.

— Да? — говорит Джейкоб. — Но и не действие. Неужели он этого не знает?

Я едва сдерживаю улыбку. Буквальное восприятие Джейкобом окружающего мира может, в зависимости от ситуации, выглядеть очень смешным или сильно разочаровать. В зеркало заднего вида я вижу, как он прижимает большой палец к окну.

— Слишком холодно для отпечатков пальцев, — небрежно замечаю я (этому он сам меня научил).

— А знаешь почему?

— Хм… — Я смотрю на него. — Когда температура ниже нуля, отпечатки исчезают?

— Холод суживает потовые поры, — объясняет Джейкоб, — поэтому выделения уменьшаются, а это значит, что вещество, в данном случае пот, не прилипает к поверхности и не оставляет скрытых отпечатков на стекле.

— Я так и думала, — пошутила я.

Я частенько называю его «мой маленький гений», потому что еще в детстве он выдавал подобные научные объяснения. Помню, однажды, когда ему было четыре года, он читал табличку на двери кабинета в поликлинике, а мимо проходил почтальон. Парень даже рот открыл от удивления: не каждый день услышишь, как малыш без запинки произносит слово «гастроэнтеролог».

Я въехала на стоянку. На удобном свободном месте я парковаться не стала, потому что рядом с ним, так уже случилось, стояла блестящая оранжевая машина, а Джейкоб не любит оранжевый цвет. Я чувствовала, как он задерживает дыхание, пока мы проезжаем мимо. Выходим из машины. Джейкоб бежит за тележкой, и мы входим внутрь.

Там, где обычно стоит девушка с бесплатными образцами, пусто.

— Джейкоб, — тут же говорю я, — это пустяки.

Он смотрит на часы.

— Сейчас четверть двенадцатого. Она приходит в одиннадцать, а уходит в двенадцать.

— Наверное, что-то случилось.

— Шишка на большом пальце ноги. Ей сделали операцию, — объясняет работник рынка, который раскладывает неподалеку морковку. — Выйдет на работу через месяц.

Джейкоб начинает хлопать рукой по ноге. Я оглядываю магазин, мысленно просчитывая ситуацию: что лучше — попытаться вывести Джейкоба отсюда, пока возбуждение не переросло в настоящий срыв, или попробовать ему объяснить?

— Помнишь, как миссис Пинхем пришлось три недели не ходить на работу в школу, когда у нее случился опоясывающий лишай, и она не смогла предупредить тебя заранее? Это то же самое.

— Но уже четверть двенадцатого, — говорит Джейкоб.

— Миссис Пинхем стало лучше, помнишь? И все вернулось на круги своя.

Работник рынка изумленно смотрит на нас. Еще бы ему не удивляться! Джейкоб выглядит вполне нормальным молодым человеком. Он чрезвычайно умен. Но если нарушен обычный распорядок дня, он, вероятно, чувствует себя так, как чувствовала бы я, если бы мне вдруг велели прыгнуть на канате с небоскреба.

Когда из горла Джейкоба вырывается низкое рычание, я понимаю, что обратного пути нет. Он пятится от меня на полку, забитую банками с соленьями и соусами. Несколько бутылок падают на пол, и звон бьющегося стекла окончательно выводит его из себя. Джейкоб начинает кричать — на одной высокой, резкой ноте, которая стала звуковым фоном моей жизни. Он не видит, куда идет, и натыкается на меня, когда я протягиваю к нему руки.

Все длится каких-то тридцать секунд, но и тридцать секунд могут показаться вечностью, когда к тебе приковано внимание окружающих, когда ты корчишься со своим высоченным сыном на линолеуме и всем телом придавливаешь его к полу, — это единственный способ его успокоить. Я прижимаю губы к уху Джейкоба.

— «Я застрелил шерифа, — пою я, — но не убивал его помощника…»

Еще с детства эта песня Боба Марли действовала на него успокаивающе. Бывали моменты, когда я проигрывала эту песню двадцать четыре часа в сутки, чтобы успокоить сына. Даже Тео с младенчества знал ее наизусть. Вскоре напряжение уходит из рук Джейкоба, и они безвольно лежат вдоль тела. Из уголка глаза бежит одинокая слезинка.

— «Я застрелил шерифа, — шепчет он, — но не убивал его помощника…»

Я обхватываю его голову руками и заставляю взглянуть мне в глаза.

— Теперь все хорошо?

Он задумывается, как будто всерьез проверяет, все ли в порядке.

— Да.

Я сажусь и нечаянно попадаю прямо в лужу разлитого сока. Джейкоб тоже садится и прижимает колени к подбородку.

Вокруг нас собирается толпа. Помимо работника овощного отдела здесь управляющий магазином, несколько покупателей и девочки-близняшки с одинаковыми веснушками на щеках. Все смотрят на Джейкоба с любопытством, к которому примешиваются страх и жалость. Такие взгляды преследуют нас повсюду. Джейкоб неспособен и мухи обидеть, и в буквальном, и в переносном смысле: я видела, как он осторожно накрывал ладонями паука во время трехчасовой поездки на машине, чтобы по приезде выпустить на волю. Но если кто-то посторонний увидит, как высокий здоровый молодой мужчина падает на пол у всех на виду, ему никогда не придет в голову, что тот просто расстроился. Он подумает, что этот человек — буйнопомешанный.

— Он аутист, — бросаю я. — Еще вопросы есть?

Я поняла, что лучшая защита — нападение. Нужен электрический разряд, чтобы зеваки перестали таращиться на ходячую катастрофу. Как ни в чем не бывало покупатели продолжают выбирать из середины горки апельсины и складывать в сумки сладкий перец. Две девочки убегают к молочным рядам. Работник овощного отдела и управляющий избегают смотреть в глаза, что мне только на руку. Я знаю, как справляться с нездоровым любопытством, но сочувствие может меня сломать.

Джейкоб едва волочит за мной ноги, я толкаю тележку вперед. Его рука продолжает подергиваться, но он ею уже не размахивает.

Моя самая большая мечта — чтобы такие мгновения с Джейкобом никогда не повторялись.

Мое самое сильное опасение — они будут повторяться, а я не всегда смогу оказаться рядом, чтобы оградить его от дурных людских домыслов.

ТЕО

Из-за брата мне наложили на лицо двадцать четыре шва. Десять из них оставили после себя шрам, рассекающий левую бровь, — Джейкоб перевернул мой стул для кормления, когда мне было всего восемь месяцев. Остальные четырнадцать швов наложили мне на подбородок: Рождество две тысячи третьего года, когда я так обрадовался какому-то глупому подарку, что стал комкать упаковочную бумагу, а Джейкоб вышел из себя от этого звука. И рассказываю я вам об этом совершенно не из-за брата, а лишь потому, что моя мама станет утверждать, будто Джейкоб не агрессивен, однако я — живое доказательство того, что она себя обманывает.

Я должен быть снисходителен к Джейкобу, это одно из неписаных правил нашей семьи. Поэтому когда приходится делать крюк из-за дорожного знака «Объезд» (чувствуете иронию?), потому что знак оранжевого цвета и может вывести Джейкоба из равновесия, — плевать на то, что я на десять минут опаздываю к началу занятий в школу. И он всегда принимает душ первым, потому что сто миллиардов лет назад, когда я был еще крошкой, первым в душ ходил Джейкоб, — а он не выносит, когда нарушается привычный для него порядок вещей. Когда мне исполнилось пятнадцать и надо было явиться в отдел транспортных средств, чтобы получить водительские права, мне пришлось отказаться: у Джейкоба случился припадок из-за того, что мне купили новые кроссовки, — я должен был войти в его положение и понять, что такова жизнь. Мало того, потом я еще трижды просил маму отвезти меня туда и всегда что-то мешало. В конце концов я просто перестал просить. Если так пойдет, я буду до тридцати лет кататься на скейтборде.

Однажды, когда мы с Джейкобом были еще маленькими, мы играли с надувной лодкой у пруда возле нашего дома. Я должен был присматривать за Джейкобом, хотя он на три года старше меня, а плавать учились мы вместе. Мы перевернули лодку и подплыли под нее. Воздух под лодкой был тяжелый и влажный. Джейкоб без умолку рассказывал о динозаврах — в то время он увлекался динозаврами. Внезапно я запаниковал. Он вдыхал весь кислород, который остался в этом крошечном пространстве. Я отпихнул лодку, пытаясь сбросить ее, но резина, словно присоска, приклеилась к водной глади. Я запаниковал еще больше. Разумеется, сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что можно было проплыть под лодкой, но тогда мне это даже в голову не пришло. Единственное, о чем я мог тогда думать: мне нечем дышать! Когда меня спрашивают, каково расти с братом, у которого сидром Аспергера, я вспоминаю этот детский страх, хотя вслух отвечаю: другой жизни я не знаю.

Я не святоша. Временами я довожу Джейкоба до истерики, потому что, черт побери, это легче легкого. Например, я залазил в его шкаф и перевешивал одежду. Или прятал колпачок от тюбика с зубной пастой, чтобы он не мог его найти, когда закончит чистить зубы. Но повзрослев, я перестал это делать: мне стало жаль маму, которой больше всех достается от припадков Джейкоба. Временами я слышу, как она плачет, когда думает, что мы спим. И тогда я понимаю, что она тоже себе судьбу не выбирала.

Поэтому я стал брать часть ноши на свои плечи. Именно я в буквальном смысле увожу Джейкоба от разговора, когда он начинает своей навязчивостью выводить из себя окружающих. Именно я велю ему прекратить хлопать руками, когда он начинает нервничать в автобусе, потому что он тогда становится похожим на полного придурка. Именно я, прежде чем пойти на занятия, сначала захожу в класс к нему, чтобы предупредить учителей: у Джейкоба было неспокойное утро, потому что у нас внезапно закончилось соевое молоко. Другими словами, я — младший в семье — веду себя как старший брат. Но когда мне кажется, что так нечестно, и, когда во мне вскипает кровь, я ретируюсь. Если мама неподалеку, я запрыгиваю на скейт и еду куда глаза глядят — все равно куда, лишь бы подальше от места, которое зовется домом.

Именно так я и поступил сегодня, когда брат решил задействовать меня в роли преступника в своей инсценировке преступления. Буду с вами откровенен: дело не в том, что он взял без разрешения мои кроссовки, и даже не в том, что стащил с моей расчески волосы (от чего, честно признаться, бросает в дрожь, как от «Молчания ягнят»). Правда вот в чем: когда я увидел Джейкоба в кухне в крови из кукурузного сиропа, с липовой травмой головы, а все улики указывали на меня, на долю секунды я подумал: жаль, что это неправда!

Но мне не дозволено говорить о том, что гораздо проще было бы жить без Джейкоба. Мне даже думать об этом запрещено — еще одно неписаное правило нашей семьи. Поэтому я хватаю свое пальто и иду куда глаза глядят, хотя на улице двадцать градусов мороза, а в лицо дует резкий ветер. Ненадолго останавливаюсь в парке, где катаются на скейтах, — единственном месте в этом дурацком городишке, где копы разрешают кататься на «доске», хотя какое катание зимой? А в Таунсенде, штат Вермонт, зима длится девять месяцев в году.

Прошлой ночью шел снег, выпало почти пятьдесят миллиметров, но в парке катается на сноуборде какой-то парень, пытается спрыгнуть со ступенек. Его приятель снимает этот трюк на мобильный телефон. Я знаю их по школе, но мы учимся в разных классах. Я персона нон грата среди скейтеров: читаю газеты, а средний балл успеваемости у меня — 3,98. Разумеется, это делает меня посмешищем в глазах скейтбордистов, равно как моя манера одеваться и пристрастие к скейту делают меня изгоем в глазах добропорядочной толпы.

Скейтбордист падает на задницу.

— Я выложу это в «YouTube», братан, — говорит его друг.

Миновав парк, я иду через весь город к той единственной улице, похожей на ракушку улитки. В самом центре — пряничный домик (кажется, они называются викторианскими). Домик выкрашен в пурпурный цвет, а сбоку возведена башенка. Думаю, поэтому я первый раз и остановился здесь — кто, черт возьми, возводит башенки на своих домах? Разве только златовласая Рапунцель из сказки братьев Гримм? Но в этой башенке живет девочка лет десяти-одиннадцати, и у нее есть брат лет на пять младше. Их мама ездит на зеленом грузовике «тойота», а папа какой-то врач, потому что я дважды видел, как он возвращался с работы в форменной одежде медперсонала.

Последнее время я часто сюда наведываюсь. Обычно я прислоняюсь к окну эркера и заглядываю в гостиную. Отсюда все отлично видно. Обеденный стол, за которым дети делают уроки. Кухню, где мама готовит обед. Иногда она приоткрывает окно, и я вдыхаю аромат их обеда.

Однако сегодня дома никого нет. Это придает мне уверенности. Несмотря на то что сейчас день, что по улице ездят машины, я обхожу дом и сажусь на качели. Закручиваю на них цепи, а потом отпускаю, чтобы раскручивались, хотя я уже давно вырос из такого рода забав. Потом подхожу к черному ходу и дергаю дверь.

Открыто.

Я знаю, что так не делается, тем не менее вхожу.

Снимаю туфли — так принято у воспитанных людей. Оставляю обувь на коврике в прихожей и иду в кухню. В раковине миски с хлопьями. Открываю холодильник и вижу несколько поставленных друг на друга пластиковых контейнеров. Остатки лазаньи.

Беру банку с арахисовым маслом, заглядываю. Мне кажется, или оно вправду пахнет вкуснее, чем арахисовое масло «Джиф», которые едим мы?

Засовываю в банку палец и пробую (а сердце-то колотится!). Несу банку на стойку, беру еще одну банку — с вареньем. Шарю в ящике, пока не нахожу нож, и отрезаю от лежащей на столе буханки два кусочка хлеба. Делаю бутерброд с маслом и вареньем, будто я у себя дома.

В столовой сажусь на стул, где обычно сидит девочка. Ем бутерброд и представляю, как из кухни выходит мама с большой жареной индейкой на блюде.

— Привет, папа! — громко говорю я пустому стулу слева, воображая, что у меня есть настоящий отец, а не жалкий донор спермы, который каждый месяц виновато присылает чек.

«Как дела в школе?» — должен спросить он.

— Получил сто баллов за контрольную по биологии.

«Молодцом! Неудивительно, если ты пойдешь по моим стопам и станешь врачом».

Я качаю головой, отгоняя видение. Либо я представляю себя в роли героя телевизионного сериала, либо у меня комплекс Машеньки, очутившейся в гостях у трех медведей.

Раньше по вечерам Джейкоб читал мне вслух. По правде говоря, не совсем мне. Он читал себе, и не столько читал, сколько повторял наизусть то, что запомнил, а я просто, по счастью, географически находился в одной с ним точке, поэтому ничего не оставалось, как слушать. Хотя мне нравилось. Когда Джейкоб разговаривает, интонация у него то взлетает, то опускается, как будто каждое предложение — это песня; в обычном разговоре это звучит странно, но совсем другое дело, когда рассказываешь сказку. Помню, слушая сказку о трех медведях, я думал, как Машеньке не повезло. Была бы она поумнее — глядишь, все и обошлось бы.

В прошлом году я перешел в девятый класс — первый класс местной старшей школы. Мне пришлось начинать жизнь с нового листа. В школу пришли дети из других окрестных городков, которые ничего обо мне не знали. В первую же неделю я познакомился с двумя мальчиками, Чадом и Эндрю, мы вместе посещали занятия по методике. Ребята казались довольно крутыми, к тому же жили не в Таунсенде, а в Суонзи, и никогда не видели моего брата. Мы смеялись над коротковатыми штанами нашего учителя и вместе обедали в кафешке. Мы даже строили планы сходить в кино на выходных (если фильм стоящий). Но однажды в кафе появился Джейкоб — он выполнил контрольную по физике в невероятно короткий срок, и учитель его отпустил. Разумеется, Джейкоб тут же направился ко мне. Я представил его, сказал, что он учится классом старше. Это было моей первой ошибкой. Чад и Эндрю так оживились при мысли потусоваться со старшеклассником, что стали забрасывать Джейкоба вопросами: в каком он классе, играет ли в школьной спортивной команде?

— В одиннадцатом, — ответил Джейкоб, а потом признался, что не любит спорт. — Я увлекаюсь криминалистикой. Вы слышали о докторе Генри Ли?

А потом он целых десять минут болтал о патологоанатоме из Коннектикута, который работал над очень громкими делами: О. Дж. Симпсона и Скотта Питерсона, Элизабет Смарт. Чад с Эндрю потеряли к нему всякий интерес где-то на лекции о том, что можно узнать по характеру брызг крови. Не стоит и говорить, что на следующий день, когда на методике мы выбирали, с кем проводить лабораторную, эти двое быстренько от меня отвернулись.

Доев бутерброд, я встаю из-за стола и направляюсь вверх по лестнице. Первая комната наверху — спальня мальчика, тут всюду по стенам развешаны плакаты с динозаврами. На простынях рисунки со светящимися в темноте птеродактилями, а на полу валяется радиоуправляемая игрушка — тираннозавр. На мгновение я застываю как вкопанный. Раньше Джейкоб, как сейчас криминалистикой, увлекался динозаврами. Неужели и этот малыш может рассказать о теризинозавре, обнаруженном в Юте? С почти сорокасантиметровыми когтями, больше напоминающими фильмы ужасов типа «Пятница, 13-е» и «Кошмар на улице Вязов»? Знает ли он, что первый почти полностью сохранившийся скелет динозавра — гадрозавра — был обнаружен в Нью-Джерси в 1858 году?

Нет, он всего лишь маленький мальчик, а не ребенок, страдающий синдромом Аспергера. Могу вас уверить, я заглядывал в их окна по вечерам и следил за этой семьей. Я знаю, потому что эта кухня с теплыми желтыми стенами — именно то место, где хочется находиться, а не откуда хочется убежать.

Внезапно я кое-что вспомнил. В тот день, когда мы играли под надувной лодкой, когда я запаниковал, потому что не мог дышать, лодку присосало к поверхности воды, но Джейкобу каким-то образом удалось оторвать ее. Он обхватил меня руками под мышки и поднял высоко над водой, чтобы я мог сделать глубокий вдох. Он вытащил меня на берег и сидел рядом, весь дрожа, пока ко мне не вернулась способность говорить. Насколько я помню, это был последний раз, когда Джейкоб заботился обо мне, а не наоборот.

В спальне, где я сейчас нахожусь, все полки на стенах забиты электронными играми. В основном для «Вии» — игровой приставки седьмого поколения (их выпускает японская компания «Нинтендо») и майкрософтовские консоли «Эксбокс», несколько подарочных игр для карманных игровых консолей — «Нинтендо ди-эс». У нас дома нет игровых приставок, мы не можем позволить себе подобную роскошь. Та бурда, которую Джейкоб ест на завтрак, плюс таблетки, уколы, добавки стоят целое состояние. И я знаю, что мама иногда ночами не спит, подрабатывая в журнале редактором, чтобы иметь возможность заплатить Джесс, наставнице Джейкоба в социальной адаптации.

Я слышу, как по тихой улице проехала машина, выглядываю в окно и вижу зеленый микроавтобус, который сворачивает на подъездную аллею. Я стремглав спускаюсь по лестнице, в кухню, через заднюю дверь… Прячусь в кустах, слежу, затаив дыхание, за тем, как первым из машины выскакивает мальчик. На нем хоккейная форма. Потом из микроавтобуса выбирается его сестра и наконец родители. Отец мальчика достает из багажника сумку со снаряжением, и вся семья заходит в дом.

Я выхожу на дорогу и еду на скейте прочь от пряничного домика. У меня за пазухой игра для «Вии» (схватил в последнюю минуту) — какой-то «Супер Марио». Чувствую, как неистово колотится сердце, к которому я прижимаю диск.

Я не смогу играть в эту игру. Даже не хочу в нее играть. Я взял ее по одной лишь причине: они никогда не заметят, что игра пропала. Откуда им знать, если у них так много игр?

ДЖЕЙКОБ

Может быть, я и аутист, но я не знаю, на какой день недели выпал тридцать второй день рождения моей мамы. Я не умею решать логарифмы в голове. Я не могу, глядя на участок газона, сказать, что на нем растет шесть тысяч четыреста сорок шесть травинок. С другой стороны, я мог бы многое рассказать о молнии, о полимеразной цепной реакции, выдать цитаты из известных фильмов, рассказать о динозаврах-зауроподах нижнемелового периода. Я без всяких усилий запомнил периодическую таблицу Менделеева, самостоятельно научился читать на древнеегипетском, помог своему учителю по информатике настроить компьютер. Я мог бы бесконечно рассуждать об узорах гребешковой кожи в исследовании отпечатков пальцев. Спорить о том, является ли указанное исследование искусством или наукой. (Например, ДНК однояйцевых близнецов идентична — это установлено научным анализом. Но отпечатки однояйцевых близнецов различаются согласно дактилоскопической формуле Гальтона.[2] Будь вы прокурором, чем бы вы руководствовались? Однако я отвлекся.)

Думаю, мои таланты сделали бы меня королем коктейль-вечеринки, если бы: а) я пил (но я не пью) и б) если бы у меня были друзья, которые пригласили бы меня на вечеринку, — с коктейлями или без. Мама объяснила мне это так: представь, что к тебе подходит человек, пристально смотрит на тебя и начинает говорить об узорах при разбрызгивании крови от соударения объектов, двигающихся со средней скоростью от полутора до семи с половиной метров в секунду, о том, насколько они отличаются от узоров при разбрызгивании крови при соударении объектов, двигающихся с высокой скоростью, например от выстрела или взрыва. Или хуже того: представь, что ты и есть рассказчик, который не понимает намеков, что «жертва» твоего красноречия отчаянно пытается сбежать?

Мне поставили диагноз «синдром Аспергера» задолго до того, как это психическое расстройство стало у всех на слуху, когда родители стали им злоупотреблять, говоря о своих непослушных чадах, чтобы окружающие считали их супергениальными, а не просто антисоциальными.

Честно признаться, сейчас многие в моей школе знают, что такое синдром Аспергера, — спасибо участнице конкурса «Будущая топ-модель Америки». Мне так часто о ней говорили, что, наверное, считают нас родственниками. Что касается меня, я стараюсь не произносить этот диагноз вслух. Синдром Аспергера… Мне кажется, есть в этом что-то дешевое, третьесортное, как ослятина на шашлык, правда?

Я живу с мамой и братом Тео. Сам факт, что мы с ним произошли от смешения одних и тех же генов, меня просто ошеломляет — мы не смогли бы так сильно отличаться друг от друга, даже если бы нарочно старались. Даже внешне мы полная противоположность: его послушные белокурые волосы напоминают серебро, мои же темные и были бы слишком густыми, если бы я каждые три недели добросовестно не стригся. (На самом деле я подстригаюсь каждые три недели отчасти потому, что три — это хорошее, безопасное число, в отличие от четырех, например. И единственная причина, по которой я выношу прикосновение чужих рук к своим волосам, — это сознание того, что на смену трем придет четыре.) Тео всегда заботит мнение окружающих, в отличие от меня, потому что я и так уже знаю, что обо мне думают: странный ребенок, который становится слишком близко и не может заткнуться. Тео слушает исключительно рэп. У меня от этой музыки болит голова. Он катается на скейте так, будто колеса приделаны к его подошвам, — я сказал это в качестве комплимента, потому что сам едва ли смогу идти и одновременно жевать резинку. Ему со многим приходится мириться. Я огорчаюсь, если мои планы терпят крах или что-то в моей обыденной жизни меняется. Иногда я даже не в силах совладать с собой и становлюсь неуправляемым — кричу, ругаюсь, бью по предметам. Я никогда не бил Тео, но бросал в него разные вещи и сломал, например, его гитару, за которую мама заставила меня заплатить, лишив карманных денег на последующие три года. Именно Тео больше всех достается от напора моей прямоты.

НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР 1

Тео входит в кухню в джинсах, которые спущены так низко, что видны трусы. Еще на нем трикотажная рубашка, которая ему велика, а на шее болтается какая-то странная медаль.

Тео: В чем дело?

Я: По-твоему, если мы живем в пригороде, то и выглядеть должны, как шпана? Сегодня что, Всемирный день почитания Тупака Шакура?[3]

Я говорю маме, что у нас нет ничего общего, а она настаивает, что все изменится. Я думаю, она сумасшедшая.

У меня нет друзей. Дразнить меня начали еще в детском саду, когда я надел очки. Учитель заставил одного мальчика, с которым все дружили, носить очки без диоптрий, чтобы мне было с кем общаться, но оказалось, что этому мальчику не интересно, следует ли относить археоптерикса к доисторическим птицам или считать его динозавром. Нужно ли говорить, что наша дружба не продлилась и дня? Сейчас я уже привык, что дети меня гонят, говорят, чтобы я ушел, посидел где-нибудь в другом месте. Ко мне никогда не заглядывают друзья по выходным. Я просто не понимаю социальных намеков, как остальные люди. Поэтому если я разговариваю с кем-нибудь в классе и он говорит: «Старина, неужели уже час?» — я смотрю на часы и отвечаю: «Да, уже час», хотя таким образом он вежливо пытается от меня отделаться. Я не понимаю, почему люди никогда не говорят того, что думают. Представьте иммигранта, приехавшего в страну и выучившего язык, но совершенно не знающего идиом. (Нет, серьезно, откуда человек, для которого язык не родной, может знать, что выражение «вот такая вот петрушка» не имеет ничего общего с травой?) Для меня оказаться в социальной ситуации — в школе ли, на ужине в День благодарения или в очереди в кино — как переехать в Литву и не знать литовского. Если меня спрашивают, чем я занимаюсь на выходные, я не могу ответить так легко, как, например, Тео. Я запнусь, потому что слишком много информации, и, вместо того чтобы пошагово описывать свои планы на будущее, процитирую чьи-нибудь слова. Изо всех сил подражая Де Ниро в фильме «Таксист», я спрошу: «Это вы мне?» Имейте в виду, я не понимаю не только сверстников. Однажды моей учительнице здоровья пришлось отлучиться в учительскую, чтобы ответить на телефонный звонок, и она предупредила класс: «Не шевелитесь, даже не дышите». Обычные дети не обратили внимания на это предупреждение, несколько паинек тихонько сидели за партами. А я? Я сидел как статуя, с горящими легкими, пока чуть не потерял сознание.

Однажды у меня был друг. Ее звали Алекса, но в седьмом классе она переехала. С тех пор я решил относиться к школе, как к занятиям по антропологии, пытался проявлять интерес к темам, на которые беседуют обычные дети. Но это так скучно!

НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР 2

Девочка: Привет, Джейкоб, разве это не самый крутой плеер?

Я: Его, скорее всего, собрали китайские дети.

Девочка: Хочешь глотнуть моего бананового коктейля?

Я: Если пить из одного бокала, можно заразиться мононуклеозом. Как и при поцелуе.

Девочка: Пойду-ка я сяду за другую парту…

Разве можно винить меня в том, что я пытаюсь завязать разговор со своими сверстниками, затрагивая такие темы, например, как участие доктора Генри Ли в расследовании убийства Лейси Питерсона? В конце концов я перестал заводить светские беседы: следить за обсуждением того, кто, с кем и когда, для меня так же тяжело, как и перечислить брачные ритуалы кочующего племени Папуа Новой Гвинеи. Мама говорит, что я даже не пытаюсь. Я отвечаю, что пытаюсь постоянно, но меня все равно отвергают. Я даже всерьез не расстраиваюсь по этому поводу. Зачем водить дружбу с детьми, которые так недоброжелательно настроены по отношению к таким, как я?

Есть вещи, которые я на самом деле не выношу.

1. Когда комкают бумагу. Я не могу объяснить, почему терпеть не могу этот звук, но у меня возникает такое чувство, как будто комкают мои внутренности.

2. Когда слишком шумно или свет слишком яркий.

3. Когда меняются планы.

4. Когда пропускаю серию «Блюстителей порядка» — сериал, который показывают по кабельному телевидению каждый день в 16:30 (спасибо подписке на кабельное). Несмотря на то что я знаю наизусть все сто пятнадцать серий, ежедневный просмотр этого сериала для меня так же важен, как для диабетика укол инсулина. Весь мой день завязан на «Блюстителях порядка», а если мои планы нарушаются, я начинаю нервничать.

5. Когда мама убирает мои вещи. Они лежат у меня в определенном порядке — согласно цветам радуги: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан». И цвета не соприкасаются. Она старается изо всех сил, но в прошлый раз напрочь забыла о синем.

6. Когда откусывают от моей еды, мне приходится отрезать тот кусок, где осталась чужая слюна, прежде чем я смогу доесть.

7. Когда волосы распущены. Это сводит меня с ума, именно поэтому у меня «ежик».

8. Когда ко мне прикасаются незнакомые люди.

9. Когда в еде встречаются пленочки — например, в сладком креме; когда еда взрывается во рту — например, горох.

10. Когда я встречаю четные числа.

11. Когда меня называют «тормоз». Ну не «тормоз» я!

12. Когда я вижу оранжевый цвет. Он означает опасность, к слову «оранжевый» трудно подобрать рифму, что делает этот цвет очень подозрительным. (Тео интересуется, почему в таком случае я спокойно отношусь к серебристому, но я даже не считаю нужным отвечать на его вопросы.)

За свои восемнадцать лет я большую часть времени учился существовать в мире, который подчас оранжевый, беспорядочный и слишком громкий. Например, в перерывах между уроками я ношу наушники. Раньше я надевал огромные наушники, которые делали меня похожим на авиадиспетчера, но Тео сказал, что надо мною все смеются, когда видят в коридоре, поэтому мама убедила меня, что лучше пользоваться берушами. Я не хожу в кафетерий, потому что: а) мне не с кем там сидеть, б) все эти разговоры, перекрикивание друг друга — словно ножом мне по коже. Вместо этого я околачиваюсь в учительской, где, если я невзначай упомяну, что теорему Пифагора на самом деле изобрел вовсе не Пифагор (вавилоняне пользовались ею за тысячи лет до того, как в глазах греков, родителей Пифагора, вспыхнул огонек взаимного интереса), на меня никто не будет смотреть так, будто у меня выросла вторая голова. Когда становится по-настоящему плохо, помогает физическое воздействие: можно, например, зарыться под кучу белья или под тяжелое одеяло (одеяло внутри из полиэфирного волокна, которое придает ему вес) — сильное физическое давление меня успокаивает. Один из моих психотерапевтов, большой поклонник американского психолога Скиннера, научил меня расслабляться под песни Боба Марли. Когда я нервничаю, то снова и снова повторяю безжизненным голосом слова песен. Закрываю глаза и спрашиваю себя: «А как бы поступил доктор Генри Ли?»

Со мной не случаются неприятности, потому что правила — вот то, что спасает от безумия. Правила означают, что день будет катиться своим чередом, как я и предполагаю. Я делаю то, что мне велят, и как жаль, что все остальные не поступают точно так же!

У нас в семье существуют неписаные законы:

1. Убирать за собой.

2. Говорить правду.

3. Чистить зубы дважды в день.

4. Не опаздывать в школу.

5. Заботиться о брате; он единственный, кто у тебя есть.

Большую часть этих правил я воспринимаю как должное, за исключением чистки зубов — ненавижу чистить зубы! — и заботы о Тео. Скажем так: мое толкование закона номер 5 не всегда совпадает с толкованием Тео. Например, возьмем сегодняшний случай. Я отвел ему главную роль в своем преступлении, а он пришел в ярость. Ему отводилась роль преступника… Разве он не понимает, что это высшая похвала?

Мой психиатр, доктор Мун Мурано, часто просит дать оценку вызывающим беспокойство ситуациям по десятибалльной шкале.

НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР 3

Я: Мама пошла в банк и сказала, что вернется через пятнадцать минут. Когда прошло семнадцать, я запаниковал. Когда я ей позвонил, она не ответила по сотовому телефону. Я был уверен, что она лежит мертвая где-то в канаве.

Д-р Мун: Оцени свое состояние по шкале от одного до десяти.

Я: Девять.

(Примечание: на самом деле это десять, но десять — четное число, поэтому произнести его вслух означало бы, что мое беспокойство выплеснется за пределы предложенной шкалы.)

Д-р Мун: Можешь придумать более действенный выход из ситуации, а не звонить в 911?

Я (пытаясь как можно достовернее изобразить героиню Шер из «Очарованных луной»): Взять себя в руки!

Я оцениваю прожитые дни, хотя еще не рассказал об этом доктору Муну. Большие числа — хорошие дни, маленькие — плохие. Сегодня я ставлю «единицу»: сначала стычка с Тео, потом отсутствие девушки с рекламной продукцией в супермаркете. (В свою защиту я должен добавить, что разработал алгоритм, чтобы предсказывать, что она будет рекламировать, и, возможно, не так бы сильно расстроился, если бы сегодня была первая суббота месяца, когда она дает пробовать что-то из овощей. Но сегодня, черт побери, должно было быть что-то сладкое!) С тех пор как мы приехали домой, я не выходил из комнаты. Зарылся в одеяло, а сверху накинул еще одно, тяжелое. Включил на плеере «Я застрелил шерифа» и слушал эту песню до 16.30, пока не подошло время «Блюстителей порядка». Мне пришлось спуститься в гостиную, где стоял телевизор.

Показывают восемьдесят вторую серию, одну из пяти моих самых любимых. В ней расследуется дело об отсутствии на рабочем месте Рианны, одного из криминалистов, выезжающих на место преступления. Оказывается, ее взял в заложники человек, обезумевший от горя после недавней смерти жены. Рианна оставляет подсказки для остальных членов команды. Эти подсказки и выведут полицию к тому месту, где удерживают заложницу.

Как и следовало ожидать, я распутал преступление задолго до того, как догадались остальные криминалисты.

Причина, по которой мне нравится эта серия, заключается в том, что полиция действует неправильно. Похититель вытаскивает Рианну на ужин, и она оставляет под тарелкой купон из своего любимого магазина одежды. Коллеги-криминалисты находят его, но им нужно доказать, что купон принадлежит именно Рианне. Полиция исследует купон на наличие отпечатков пальцев, используя сначала реактив на мелкие частицы, а потом нингидрин, тогда как в действительности нингидрин следует использовать первым. Это реактив на наличие аминокислот, а потом уже используется реактив на мелкие частицы, реагирующий на жиры. Если сначала использовать реактив на мелкие частицы, как полиция в этой серии, то пористая поверхность будет разрушена и проведение реакции на наличие аминокислот станет невозможным. Когда я заметил ошибку, то написал создателям сериала. Они прислали ответ и футболку с логотипом. Футболка уже давно на меня мала, но я продолжаю хранить ее в своем ящике.

После просмотра фильма мой день явно улучшился с «единицы» до «троечки».

— Привет! — говорит мама, заглядывая в гостиную. — Как дела?

— Нормально, — отвечаю я.

Она присаживается рядом со мной на диван. Наши ноги соприкасаются. Мама единственный человек, чье близкое присутствие я могу выносить. Если бы ко мне подсел кто-то другой, я бы уже отодвинулся на несколько сантиметров.

— Видишь, Джейкоб, — говорит она, — ты как-то пережил этот день и без рекламной продукции.

В такие минуты я рад, что не смотрю людям в глаза. Если бы смотрел, они бы умерли на месте от презрения, которое сквозит в моем взгляде. Конечно, пережил. Но какой ценой?

— Поучительный момент, — объясняет мама и похлопывает меня по руке. — Это я просто так.

— «Вообще-то, дорогая, — бормочу я, — мне на это наплевать».[4]

Мама вздыхает.

— Ужин в шесть, Ретт, — говорит она, хотя мы всегда ужинаем в шесть. И зовут меня Джейкоб.

В разное время средства массовой информации посмертно приписывали отдельным известным личностям синдром Аспергера. Вот несколько примеров:

1. Вольфганг Амадей Моцарт

2. Альберт Эйнштейн

3. Энди Уорхол

4. Джейн Остин

5. Томас Джефферсон

Я на 99 % уверен, что ни у одного из них не случалось припадка в продуктовом магазине, они не переворачивали полку с соусами и маринадами.

Ужин оказался мучительным испытанием. Мама пыталась завязать разговор, хотя ни я, ни Тео не были расположены его поддерживать. Она только что получила новую порцию писем от «Берлингтон Фри Пресс». Иногда она читает нам их вслух за ужином, а мы отпускаем некорректные комментарии, которые мама ни за что на свете не опубликует в своей колонке добрых советов.

НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР 4

Дорогая тетушка Эм!

Моя свекровь продолжает упорно готовить ростбиф каждый раз, когда мы с мужем приезжаем к ней в гости, хотя прекрасно знает, что я вегетарианка. Как мне поступить в следующий приезд?

Злюка из Южного Роялтона

Дорогая Злюка!

Плюнь на нее, а нос держи морковкой.

Иногда письма, которые получает мама, на самом деле грустные. Например, история женщины, от которой ушел муж, а она не знала, как сообщить об этом детям. Или письмо матери, умирающей от рака молочной железы. Женщина написала письмо своей дочери-малышке, чтобы та прочла, когда вырастет. В письме говорилось о том, как жалко, что она не сможет увидеть дочь на выпускном балу в школе, не сможет присутствовать на ее свадьбе, порадоваться первому внучонку. Основная масса вопросов приходила от кучки болванов, которые поступили не так, как надо было. «Как мне вернуть мужа теперь, когда я поняла, что не следовало его обманывать?» Постараться быть честной, дамочка! «Как вернуть друга, если ты нанес ему обиду, оскорбил?» А не нужно было оскорблять! Клянусь, временами мне даже не верится, что мама получает деньги за то, что объясняет очевидные вещи.

Сегодня за ужином она держит письмо от девочки-подростка. Я вижу по фиолетовым чернилам и сердечкам (вместо точек), нарисованным над буквой «е» в слове «тетушка». «Дорогая тетушка Эм, — пишет девочка, и как всегда я представляю себе не мою собственную маму, а сухонькую старушку с пучком на голове, в уютных туфлях. — Мне нравится один мальчик, но у него уже есть подружка. Я знаю, что и я ему нравлюся…»

— Господи, неужели вас разучили правильно писать?

— Нас не учат, — отвечаю я. — Говорят, чтобы мы использовали функцию проверки орфографии.

Тео отрывает взгляд от тарелки и что-то ворчит о виноградном соке.

— «…я знаю, что и я ему нравлюсь, — исправляет мама, — он провожает меня домой после школы, мы целыми часами болтаем по телефону, а вчера я не смогла удержаться и поцеловала его а он мне ответил…» Боже, научите эту девочку расставлять запятые!

Потом мама хмурится, глядя на этот отрывной листок.

— «Он говорит, что мы не можем встречаться, но можем остаться друзьями к обоюдной выгоде. Как считаете, мне согласиться? Искренне ваша, Сердечная подружка из Берлингтона».

Мама смотрит на меня.

— Неужели все дружат ради выгоды?

Я непонимающе смотрю в ответ.

— Тео? — спрашивает она.

— Это так говорят, — бормочет он.

— Что значит к «обоюдной выгоде»?

Щеки у Тео становятся пунцовыми.

— Посмотри в Интернете.

— Нет, ты мне объясни.

— Когда парень и девушка не встречаются, но иногда вместе спят, ясно?

Мама обдумывает услышанное.

— Ты хочешь сказать… занимаются сексом?

— И этим тоже…

— А что потом?

— Не знаю! — отрезает Тео. — Думаю, просто перестают замечать друг друга.

Мама от удивления даже рот открыла.

— Это самое унизительное предложение, о котором я слышала. Эта бедная девочка не только должна сказать ему «убирайся», но и проколоть шины на его автомобиле и… — Внезапно она пристально смотрит на Тео. — Ты же не делал девочкам подобных предложений? Или делал?

Тео закатывает глаза.

— Почему ты, как остальные матери, просто не спросишь меня, курю ли я травку?

— А ты куришь травку? — спрашивает мама.

— Нет!

— А подружки к обоюдной выгоде?

Тео резко отодвигает стул и одним плавным движением выскальзывает из-за стола.

— Да. У меня тысячи подружек. Вон толпятся у входной двери, неужели не заметила?

Он бросает тарелку в раковину и убегает наверх.

Мама тянется за ручкой, которую воткнула в хвост (она всегда собирает волосы в хвост, потому что знает: я терпеть не могу, когда волосы ниспадают с плеч) и начинает писать ответ.

— Джейкоб, — просит она, — будь умницей, убери со стола. Уберешь?

И только ее и видели, мою маму, защитницу растерявшихся, мать Терезу для тупиц. Пошла спасать автора письма. Интересно, что сказали бы ее преданные читатели, если бы узнали, что в действительности тетушка Эм имеет двух сыновей: одного — чуть не психопата, другого — социально неадаптированного.

Я бы хотел иметь друзей к обоюдной выгоде, хотя никогда и не признаюсь в этом маме.

Я бы хотел иметь друзей. Точка.

В прошлом году на день рождения мама преподнесла мне самый невероятный подарок: приемник, который ловит полицейскую частоту. Он улавливает частоты, которые обычное радио не может уловить, — частоты, принадлежащие федеральному правительству в высокочастотном и ультравысокочастотном диапазонах, над диапазоном УКВ. Эти частоты используют полиция, пожарники и спасательные службы. Я всегда знаю, куда дорожный патруль посылает автомобили-пескометы еще задолго до их появления на дороге. Я слушаю специальные штормовые предупреждения, когда надвигается северо-восточный циклон. Но в основном я прослушиваю звонки в полицию и службу спасения, потому что даже в таком маленьком городке, как Таунсенд, случаются преступления.

Только со Дня благодарения я побывал на двух местах преступлений. Первое — взлом ювелирного магазина. Я поехал на велосипеде по адресу, который услышал по радио, и увидел нескольких полицейских, которые копошились перед входом в магазин в поисках улик. Там я впервые увидел, как на снег распыляли воск, чтобы получить отпечаток ступни, — вот повезло! Второе место преступления в действительности таковым не оказалось. Полиция прибыла к дому мальчика, который ходит со мной в одну школу, — по моему мнению, он полное ничтожество. Его мать позвонила в 911, но, когда прибыла полиция, уже стояла у входной двери. Из носа у нее все текла и текла кровь, однако она заявила, что не желает выдвигать обвинения против собственного мужа.

Сегодня вечером я только натянул пижаму, когда услышал по радио код, не похожий ни на один из ранее слышанных, а слышал я немало:

10–52 СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ МАШИНА «СКОРОЙ ПОМОЩИ»

10–50 АВТОМОБИЛЬНАЯ АВАРИЯ

10–13 ПРИСУТСТВУЕТ И СЛУШАЕТ ГРАЖДАНСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ

10–40 ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА, ВСЕ ЧИСТО

10–54 КРУПНЫЙ РОГАТЫЙ СКОТ НА АВТОСТРАДЕ

Однако прямо сейчас я слышу:

10–100

Что означает: «труп».

Вряд ли я когда-нибудь раньше так быстро одевался. Хватаю тетрадь для записей, хотя и исписанную, — просто не хочу терять времени даром — и царапаю на листке адрес, который повторяют по радио. Потом на цыпочках спускаюсь вниз. Если повезет, мама уже спит и даже не узнает, что я выходил из дому.

На улице собачий холод и почти пятисантиметровый слой снега. Я так оживился, услышав о преступлении, что забыл надеть сапоги вместо кроссовок. Мой горный велосипед каждый раз заносит на поворотах.

Указанный адрес — на автотрассе штата. Я знаю, что приехал куда нужно, потому что вижу четыре полицейские машины с включенными мигалками. Тут же находится деревянный столб с развевающейся на ветру полицейской лентой (желтой, а не оранжевой). И видна цепочка следов. Брошенная машина, «понтиак», стоит, припорошенная снегом, у обочины дороги.

Я достаю тетрадь и записываю: «Автомобиль брошен по меньшей мере двенадцать часов назад, до снегопада».

Я прячусь в ближайших кустах, когда подъезжает еще одна полицейская машина. Этот автомобиль не имеет отличительных знаков — обычная машина, если не считать полицейской мигалки, которая магнитом крепится к крыше. Из машины выходит высокий рыжий мужчина. На нем черное пальто и тяжелые сапоги. На одной руке лейкопластырь.

Все эти подробности я тоже заношу в тетрадку.

— Капитан, — приветствует его вышедший из-за деревьев полицейский. Он в форме, зимних ботинках и перчатках. — Извините, что пришлось вас побеспокоить.

Капитан качает головой.

— Что мы здесь имеем?

— Мужчина совершал пробежку и обнаружил в лесу труп. Парень полуодет, весь в крови.

— Кто, черт возьми, бегает ночью среди зимы?

Продолжая держаться в тени, я иду за ними в лес. Площадка вокруг тела освещается прожекторами, поэтому можно подробно записать улики.

Труп лежит на спине. Глаза открыты. Брюки приспущены до лодыжек, но он в трусах. Костяшки пальцев ярко-красные от крови, равно как ладони, колени и икры. «Молния» на куртке расстегнута, на ноге не хватает одной кроссовки и носка. Снег вокруг розовый.

— Ах, чтоб тебя! — восклицает капитан.

Он опускается на колени, надевает резиновые перчатки, которые достал из кармана, и внимательно осматривает тело.

Я слышу звук шагов двух человек, и в освещенный круг выходит еще один мужчина в сопровождении полицейского в форме. Полицейский бросает взгляд на труп, становится белым как мел, и его рвет.

— Господи Иисусе! — восклицает второй.

— Привет, шеф, — отвечает капитан.

— Самоубийство или убийство?

— Пока не знаю. Хотя похоже на изнасилование.

— Рич, парень с головы до пят в крови лежит здесь в одном исподнем. Ты полагаешь, его изнасиловали, а потом он совершил харакири? — фыркает начальник полиции. — Я знаю, что у меня не такой богатый опыт детективной работы, как у тебя, — ты ведь уже пятнадцать лет работаешь в Таунсенде, но…

Я смотрю на записи в своей тетради. Что предпринял бы доктор Генри Ли? Он бы более внимательно осмотрел повреждения. Он бы разобрался, почему на снегу только кровь от ссадин — эти розовые следы — и нет ни капель, ни брызг. Он бы обратил внимание на следы на снегу. Одни, судя по единственной кроссовке, оставшейся на ноге жертвы, принадлежат погибшему. Другие — бегуну, обнаружившему тело. Он бы задался вопросом: почему после изнасилования жертва все еще в трусах, когда остальные предметы одежды сняты?

Я так замерз, что дрожу. Топаю замерзшими ногами в кроссовках. Потом бросаю взгляд на землю, и внезапно все становится предельно ясным.

— На самом деле, — говорю я, выходя из тени, — вы оба ошибаетесь.

РИЧ

Я не знаю, зачем обманываю себя, откладывая все на выходные. Мною всегда движут лучшие намерения, но что-то постоянно мешает. Например, сегодня я собирался залить на заднем дворе каток для Саши, своей семилетней дочери. Она живет с моей бывшей женой, Ханной, но с пятницы на субботу ночует у меня. Дочь в настоящее время планирует попасть в американскую сборную по фигурному катанию (если не передумает и не станет поющим ветеринаром). Я рассчитывал, что она с радостью поможет мне залить каток, который я соорудил на заднем дворе, размером два на четыре метра. Всю неделю после работы я натягивал брезент, чтобы успеть к пятнице. Я обещал: когда в субботу она проснется, то уже сможет кататься на коньках.

Единственное, чего я не учел, так это то, что на улице будет собачий холод. Как только поднялся ветер, Саша тут же начала хныкать, поэтому я все переиграл и повез ее на ужин в Берлингтон — она страстная поклонница одного заведения, где можно рисовать на скатертях. На обратном пути она заснула в машине, а я продолжал подпевать Ханне Монтане. Заношу дочь наверх, в ее спальню. В берлоге холостяка это царство розового цвета. После развода дом остался за мной, но Ханна почти все из него вывезла. И сейчас для меня странно, забирая Сашу из ее нового дома, видеть, как на моем старом диване разлегся ее отчим.

Дочь ворочается, когда я ее раздеваю и натягиваю ночную рубашку, но потом вздыхает и сворачивается калачиком под одеялом. Я стою и просто смотрю на нее. Чаще всего быть единственным детективом в захудалом городишке означает стать заведомым неудачником. Платят гроши, а дела я расследую настолько скучные, что даже не о чем писать в местной газете. Но я делаю все для того, чтобы Саше, по крайней мере в этом крошечном уголке, было немного безопаснее.

И это придает мне сил.

Да… и еще возможность выйти на пенсию после двадцати лет службы.

Спускаюсь вниз, беру фонарь и направляюсь к катку. Включаю брандспойт. За пару часов можно залить достаточно воды. За ночь она замерзнет.

Не люблю нарушать обещания — этим славится моя бывшая жена.

Я совсем не злой, нет. Просто в моей профессии намного проще разделять все на белое и черное, правильное и неправильное, без лишних оттенков. Мне действительно ни к чему знать, когда Ханна поняла, что ее «родная душа» не тот мужчина, за которого она вышла замуж, а совсем другой — обслуживающий кофейные автоматы в учительских. «Он начал приносить мне ореховый напиток», — призналась она, и я каким-то образом должен был понять, что это означает «Я тебя больше не люблю».

Вернувшись в дом, я открываю холодильник и хватаю бутылочку пивка. Сажусь на диван, включаю кабельное: хоккей, играет «Бостон Брюинс». Я беру газету. Хотя большинство мужиков сразу же перелистывают на спортивную страничку или страницу с котировками ценных бумаг, я люблю «сопли и слезы» — термин для рубрики «Советы читателям». Редактор называет себя Тетушка Эм, и она — мое тайное наслаждение.

Я влюбилась в своего лучшего друга, но знаю, что мы никогда не будем вместе… Как мне его разлюбить?

Мой сожитель просто ушел, бросив меня одну с четырехмесячным ребенком. Помогите!

Бывает ли депрессия у четырнадцатилетних подростков?

Больше всего мне в этой рубрике нравятся две вещи: письма постоянно напоминают мне, что у других жизнь еще хуже и что на этой планете есть, по крайней мере, один человек, который знает ответы на все вопросы. Тетушка Эм всегда дает самый практичный совет, ведь разгадка великих тайн бытия заключается в том, чтобы решительно отбросить эмоции и оперировать только фактами.

Ей, наверное, лет восемьдесят, она живет со стаей котов, но я считаю, что из тетушки Эм вышел бы отличный полицейский.

Последнее письмо застигает меня врасплох.

Я замужем за отличным парнем, но не могу забыть своего бывшего мужа. Неужели я совершила ошибку? Рассказать ему о своих чувствах?

Мои глаза раскрываются от удивления, я не могу отвести взгляда от подписи. Автор письма живет не в Страффорде, в отличие от Ханны, а в Стоу. «Возьми себя в руки, Рич», — говорю я себе.

Тянусь за бутылочкой пивка и уже собираюсь сделать первый неописуемый глоток, когда звонит мой сотовый.

— Метсон, — беру я трубку.

— Капитан? Прошу прощения за беспокойство в выходной…

Звонит Джоуи Ургант, молодой патрульный. Знаю, что это мне лишь кажется, но новички с каждым годом все молодеют; а этот наверняка еще не вырос из пеленок. Вне всякого сомнения, он звонит, чтобы спросить, где в участке лежат салфетки, либо еще какую-нибудь глупость. Новички знают: лучше не беспокоить начальство, а я — заместитель начальника.

— …нам только что сообщили об обнаружении трупа. Я решил, что вы захотите быть в курсе.

Сон как рукой сняло. Я понимаю: лучше не задавать ему вопросы, есть ли следы насилия или речь идет о самоубийстве. Лучше самому выяснить.

— Где?

Он называет мне адрес — на автостраде, неподалеку от участка заповедника. Популярное место среди любителей лыжных гонок в это время года.

— Еду, — отрывисто говорю я и вешаю трубку.

Бросаю последний жадный взгляд на непочатую бутылку пива и выливаю его в раковину. Потом хватаю из прихожей Сашино пальто и пытаюсь найти дочкины сапоги. Их нигде не видно, нет сапог и в спальне. Я присаживаюсь на краешек кровати и нежно бужу дочь.

— Малышка, проснись, — шепчу я. — Папе нужно на работу.

Она удивленно смотрит на меня.

— Среди ночи?

Честно говоря, сейчас только половина десятого, но время относительно, когда тебе всего семь лет.

— Знаю. Я отвезу тебя к миссис Уитбери.

Наверняка у миссис Уитбери есть имя, но я его не знаю. Она живет на противоположной стороне улицы. Это вдова полицейского, который прослужил тридцать пять лет, поэтому понимает, когда случается непредвиденное. Она сидела с Сашей, еще когда мы жили с Ханной, сидит с дочерью и сейчас, когда Саша у меня, а мне вдруг нужно отлучиться на работу.

— От миссис Уитбери воняет, как от грязных носков.

Так на самом деле и есть.

— Брось, Саша. Поторапливайся. — Дочь садится, зевает, а я натягиваю на нее пальто, завязываю на голове шерстяную шапочку. — Где твои сапоги?

— Не знаю.

— Внизу их нет. Поищи ты, а то у меня не выходит.

Она хмыкает.

— Класс! Кто из нас детектив?

— Спасибо за доверие. — Я беру дочь на руки. — Поедешь в тапочках. Я донесу тебя до машины.

Я пристегиваю ее в детском автомобильном кресле, хотя нам нужно проехать всего двадцать метров, и тут вижу сапоги — они лежат на коврике у заднего сиденья. Должно быть, она сбросила их, когда мы возвращались из Хэновера, а я не заметил, потому что заносил ее в дом на руках.

Если бы все тайны так легко раскрывались…

Миссис Уитбери открывает дверь, как будто только нас и ждет.

— Мне так неловко вас беспокоить… — начинаю я, но она отмахивается.

— Никакого беспокойства, — уверяет она. — Я совсем не против компании. Саша, я забыла, ты любишь шоколадное мороженое или песочное печенье?

Я ставлю Сашу на порог.

— Спасибо, — говорю одними губами и поворачиваюсь, чтобы уйти, в уме уже прикидывая, как бы побыстрее добраться до места преступления.

— Папочка!

Поворачиваюсь и вижу Сашу с распростертыми объятиями.

Еще долго после развода дочь не любила, когда ее оставляли. Мы придумали ритуал, который, кстати сказать, превратился в некий заговор на удачу.

— Целуемся, обнимаемся, давай «пять», — говорю я, опускаясь на колени и сопровождая слова действиями. Потом мы прижимаем наши большие пальцы друг к другу. — «Пакетик орешков».

Саша прижимается лбом к моему лбу.

— Не волнуйся, — говорим в унисон.

Она машет мне рукой, и миссис Уитбери закрывает дверь.

Я прикрепляю на крышу автомобиля полицейскую мигалку и мчусь по дороге, километров на сорок превышая допустимую скорость, потом соображаю, что с мертвецом ничего не сделается, если я на пять минут опоздаю, а вся дорога покрыта во тьме льдом.

И тут меня осенило.

Я не выключил брандспойт, и к моему возвращению в Сашин каток превратится вся лужайка за домом.

«Дорогая тетушка Эм…» — думаю я.

Мне придется повторно заложить дом, чтобы оплатить счета за воду. Что мне делать?

Попавший в Беду из Таунсенда

Дорогой Попавший в Беду!

Нужно меньше пить.

Я продолжаю улыбаться, когда останавливаюсь перед натянутой полицейской лентой — это ограждено место преступления. Ургант подходит ко мне, когда я осматриваю брошенный «понтиак». Я смахиваю снег со стекла и, подсвечивая фонариком, заглядываю внутрь. На заднем сиденье полно пустых бутылок из-под джина.

— Капитан, прошу прощения, что побеспокоил, — извиняется Ургант.

— Что у нас тут?

— Мужчина совершал пробежку и обнаружил в лесу труп. Парень полуодет, весь в крови.

Я иду по заметному следу за Ургантом.

— Кто, черт возьми, бегает ночью среди зимы?

Труп почти раздет и уже закоченел. Штаны приспущены до лодыжек. Я перебрасываюсь парой слов с остальными полицейскими, чтобы узнать, какие еще улики обнаружены. Улик с гулькин нос. Нет никаких следов ссоры, если не считать окровавленных конечностей погибшего. Видны следы ног, идентичные следам жертвы (судя по оставшейся кроссовке), вторые явно принадлежат бегуну (алиби которого исключает его из списка подозреваемых) — значит, преступник либо замел свои следы, либо передвигался по воздуху. Я наклоняюсь и внимательно осматриваю расчесы и ссадины на левой ладони жертвы, когда приезжает начальник полиции.

— Господи Иисусе! — восклицает он. — Убийство или самоубийство?

Я не знаю. Если это убийство, где следы борьбы? Где раны на руках, если он защищался? Такое впечатление, что кожу не чесали, а пытались содрать, и нет никаких травм на предплечьях. Если это самоубийство, почему парень лежит в трусах и как он умер? На костяшках пальцев и на коленях кровь, но нет крови на запястьях. Правда в том, что в Таунсенде, штате Вермонт, мы редко сталкиваемся с подобным, так что быстрый вердикт вынести нелегко.

— Пока не знаю, — уклончиво говорю я. — Хотя похоже на изнасилование.

Внезапно из леса выходит подросток.

— На самом деле, — говорит он, — вы оба ошибаетесь.

— Кто ты, черт побери, такой? — восклицает начальник полиции, а двое патрульных делают шаг в сторону парня.

— Опять ты! — говорит Ургант. — Он неожиданно объявился на месте ограбления с месяц назад. Фанат криминалистики, любит места совершения преступлений. Проваливай отсюда, парень! Тебе здесь делать нечего.

— Постой, — говорю я, припоминая этого подростка на месте ограбления. Сейчас я готов держать пари, что парень может оказаться преступником, и не хочу, чтобы он дал деру.

— Все очень просто, — продолжает подросток, не сводя глаз с тела. — В двадцать шестой серии второго сезона «Блюстителей порядка» полиции пришлось забраться в Аппалачи, на гору Вашингтон, чтобы расследовать дело о найденном на вершине обнаженном теле. Никто не мог понять, что голый человек делал на горе, но дело оказалось в гипотермии — переохлаждении. То же случилось и с этим мужчиной. Он потерял ориентацию и упал. Когда температура внутри тела поднялась, он принялся сбрасывать одежду, потому что ему было жарко… но в действительности именно поэтому замерз до смерти. — Мальчишка усмехнулся. — Не могу поверить, что вы, ребята, не знали об этом.

Начальник полиции прищурился.

— Как тебя зовут?

— Джейкоб.

Ургант нахмурился.

— Люди, умирающие от переохлаждения, обычно не заливают все кровью…

— Ургант! — прикрикнул начальник полиции.

— А он и не заливал все кровью, — ответил Джейкоб. — Тогда бы на снегу были брызги, а тут он только измазан. Посмотрите на раны. У него ссадины на костяшках пальцев, коленях и нижней части ладони. Он упал и стал чесаться. Кровь на снегу оттого, что он ползал, пока не потерял сознание.

Я внимательно взглянул на Джейкоба. Главный недостаток его теории, конечно, один: с чего бы у человека пошла кровь, если бы он просто валялся в снегу? В противном случае в штате Вермонт сотни учеников младшей школы истекли бы кровью на зимних каникулах.

Есть в этом парне что-то… ну… нездоровое. Голос у него слишком ровный и высокий, он не смотрит в глаза. Раскачивается на носочках, но, по-моему, даже не замечает этого.

В том месте, где стоит мальчишка, снег растаял, обнажив заросли колючего кустарника. Я поддел носком сапога землю под ногами и покачал головой. Этому пьяному бедолаге просто не повезло: он упал на кусты ежевики.

Не успеваю я и рта раскрыть, как приезжают местные судмедэксперты. Уэйн Насбаум окончил цирковой колледж, прежде чем получил степень по медицине. Хотя лично я за пятнадцать лет работы никогда не видел, чтобы этот парень улыбался.

— Всем привет! — поздоровался он, входя в круг света прожекторов. — Слышал, у вас загадочное убийство.

— Как думаете, смерть могла наступить от переохлаждения? — спрашиваю я.

Он размышляет над вопросом, осторожно поворачивая жертву и осматривая затылок.

— Я лично никогда с подобным не сталкивался… но читал об этом. Переохлаждение подходит по всем признакам. — Уэйн смотрит на меня. — Отличная работа! Не стоило отрывать меня от хоккея, когда «Брюинс» назначили дополнительное время, — смерть-то наступила в результате естественных причин.

Я бросаю взгляд на место, где еще мгновение назад стоял Джейкоб, но мальчик уже исчез.

ДЖЕЙКОБ

Я изо всех сил кручу педали по пути домой. Не могу дождаться, чтобы переписать свои заметки с места происшествия в чистую тетрадь. Планирую сделать наброски цветными карандашами, нарисовать масштабированные карты. Незаметно через гараж проскальзываю в дом и уже снимаю кроссовки, как слышу, что дверь позади меня открывается.

Я тут же замираю.

Это Тео.

А если он спросит, чем я занимаюсь?

Я никогда не был силен врать. Если он спросит, я буду вынужден рассказать о приемнике, трупе и гипотермии. И я тут же начинаю злиться, потому что хочу приберечь эти знания исключительно для себя, а не делиться ими с кем-то еще. Засовываю тетрадь сзади за пояс штанов, натягиваю свитер и сцепляю руки, чтобы прикрыть тетрадь.

— Что, теперь будешь за мною шпионить? — говорит Тео, сбрасывая сапоги. — Может, лучше займешься своими делами?

Он уже на середине лестницы, когда я поднимаю глаза и вижу, какие красные у него щеки, какие взъерошенные волосы. Интересно, где он был? Знает ли мама? Потом эта мысль ушла, уступив место виду голой кожи мертвеца, голубоватой в свете прожекторов, и грязно-розовому снегу вокруг тела. Необходимо все запомнить для следующего раза, когда я стану инсценировать место преступления. Можно будет растворить пищевой краситель в воде и разбрызгать его на улице по снегу. А на костяшках пальцев и коленях нарисовать маркером ссадины. Хотя мне не очень хочется лежать на снегу в одних трусах, я пойду на такую жертву ради постановки, которая крайне озадачит маму.

Я продолжаю напевать под нос, когда вхожу в свою комнату. Снимаю одежду, надеваю пижаму. Сажусь за стол, аккуратно вырезаю страничку из старой исписанной тетради, чтобы не слышать шуршание, когда комкают или рвут бумагу. Достаю новый блокнот на спирали и начинаю описывать место происшествия.

Время цифр. По шкале от единицы до десяти сегодняшний день выдался на «одиннадцать».

ДЕЛО 2: Ирония 101

Иметта Сан-Гильен, с отличием окончившая университет, продолжила обучение, стремясь получить в Нью-Йорке степень по уголовному праву. Однажды зимним вечером в 2006 году она пошла пропустить по бокальчику с друзьями. В итоге произошла ссора, и девушка направилась в Сохо, откуда позвонила подружке и сообщила, что сидит в баре. Домой она так и не вернулась. Ее обнаженное тело было найдено в двадцати пяти километрах от дома, на пустыре, недалеко от окружной дороги в Бруклине. Тело было завернуто в цветастое покрывало. Волосы с одной стороны были острижены, на руках и ногах — пластиковые наручники, во рту — носок. Голова замотана упаковочной лентой. Девушку изнасиловали, подвергли истязаниям и задушили.

На одном шнурке была обнаружена кровь, но анализ ДНК показал, что кровь не принадлежит убитой. А принадлежит Деррилу Литлджону — вышибале, которому велели убрать из бара пьяную девушку где-то в четыре утра. Свидетели утверждают, что перед уходом они скандалили.

В доме Литлджона были обнаружены волокна, идентичные волокнам упаковочной ленты на теле жертвы.

Лилтджону было также предъявлено обвинение в похищении и изнасиловании еще одной студентки, которой удалось убежать. Он представился полицейским, надел на девушку наручники и бросил ее в свой фургон.

А Иметта Сан-Гильен из студентки юридического факультета трагическим образом превратилась в пример, который преподаватели приводят студентам на занятиях, когда рассказывают об анализе ДНК.

2

ЭММА

Раньше у меня были друзья. До того как родились дети, когда я еще работала в предместье Бостона, в издательстве, выпускающем учебную литературу, после работы я с другими редакторами ходила поесть суши или посмотреть фильм. Когда я познакомилась с Генри — он работал над учебником о компьютерном программировании как консультант — именно мои подруги подтолкнули меня к тому, чтобы я пригласила его на свидание, поскольку сам он на этот шаг не отваживался. Потом, перегнувшись через стол и смеясь, они интересовались, скрывается ли Супермен под личиной Кларка Кента.[5] Когда мы с Генри поженились, они были подружками невесты.

Потом я забеременела, и неожиданно вокруг меня оказались только женщины, посещающие занятия будущих матерей, где учили правильно дышать и разговаривали исключительно о пеленках-распашонках. После рождения детей я и еще трое мамочек организовали нечто вроде детского сада. Мы по очереди присматривали за детьми. Взрослые сидели на диване и самозабвенно сплетничали, а малыши ползали по полу с кучей игрушек.

Наши дети становились старше и начинали играть друг с другом, а не просто рядом. Все, кроме Джейкоба. Сыновья подруг возили игрушечные машинки по полу, а Джейкоб расставлял их с военной точностью, бампер к бамперу. Пока остальные дети пытались раскрашивать рисунки, вылезая за их границы, Джейкоб рисовал маленькие аккуратные квадратики, располагая их точно по цветам радуги.

Поначалу я не замечала, что подружки как-то забывали предупредить меня, в чьем доме в следующий раз организуется детский сад. Я не поняла намека и тогда, когда собирались у меня, а двое мамочек сказали, что не придут, сославшись на уже назначенные встречи. Но в тот день Джейкоб разозлился, когда дочь моей приятельницы потянулась за грузовиком, чьи колесики он в тот момент крутил. Он ударил девочку так сильно, что она упала и ударилась о край кофейного столика.

— С меня хватит, — сказала моя приятельница, забирая ревущую дочь. — Эмма, прости.

— Но Джейкоб не нарочно, он не понимал, что делает!

— А ты? — поинтересовалась она, глядя на меня.

После этого случая друзей у меня больше не было. Откуда взяться свободному времени, если занятия со специалистами по ранней коррекции поведения были у Джейкоба расписаны по минутам? Я проводила дни с сыном на ковре, привлекая его к общению, а по ночам читала последние публикации об аутизме, как будто могла найти в них ответ, который не могли дать даже специалисты. Со временем, когда Тео пошел в садик, я познакомилась с некоторыми родителями. Сперва они были настроены дружелюбно, но тут же дистанцировались, стоило им увидеть старшего брата Тео. Когда нас пригласили на обед, единственное, о чем я смогла говорить, — как крем из подкожного глутатиона помог некоторым детям-аутистам, поскольку их организм не может самостоятельно вырабатывать глутатион, который связывает и выводит из организма токсины.

Изоляция. Зацикливание на одном определенном предмете. Невозможность общаться с окружающими.

Диагноз поставлен Джейкобу, но у меня, по всей видимости, тоже синдром Аспергера.

Когда я в семь утра спускаюсь вниз, Джейкоб уже сидит за кухонным столом, умытый и одетый. Обычный подросток высыпался бы в воскресенье до обеда — Тео уж точно будет валяться в постели, — но опять же: Джейкоб не обычный подросток. Его привычка вставать в школу довлеет над тем, что сегодня выходной и не нужно рано выходить из дому. Даже когда снегопад и школа закрыта, Джейкоб встанет, оденется, но не будет валяться в кровати.

Он просматривает воскресную газету.

— С каких пор ты читаешь газеты? — интересуюсь я.

— Разве матери не по нраву, что ее чадо интересуется текущими событиями?

— Меня не проведешь. Дай угадаю: ты вырезаешь купоны для «Крейзи Глю», суперклея?

Джейкоб в этом как рыба в воде. Он снимает отпечатки пальцев с предметов, поэтому в нашем доме обычное дело, когда что-нибудь да исчезает: то мои ключи от машины, то зубная щетка Тео. Потом они находятся под перевернутым аквариумом, который Джейкоб использует для выявления отпечатков.

Я засыпаю достаточное количество кофе в кофеварку, чтобы вновь стать человеком, а потом начинаю готовить завтрак Джейкобу. Это непростая задача: он не ест продукты с глютеном (клейковиной), не употребляет казеин — по сути, это означает, что исключены пшеница, овес, рожь, ячмень и молочные продукты. Поскольку от синдрома Аспергера еще не придумали лекарство, мы лечим симптомы, и по необъяснимой причине, если я слежу за диетой сына, он лучше себя ведет. Если он хитрит, как поступил на Рождество, я вижу, что он срывается, с ним случается приступ. Честно признаться, одному из ста детей в США ставят диагноз «аутизм», но держу пари, что я возглавила бы самое рейтинговое шоу на кабельном кулинарном канале «Пищевой аутизм». Джейкоб не разделяет моего кулинарного энтузиазма. Он говорит, что если скрестить Дженни Крейг (американскую «гуру» по вопросам похудания) и Йозефа Менгеле (немецкого врача, проводившего опыты над узниками Освенцима во время Второй мировой войны), то в результате получишь меня.

Пять дней в неделю вдобавок к ограниченной диете Джейкоб ест по цвету. Я уже и не помню, когда это началось, но со временем стало обычной практикой: вся еда по понедельникам зеленая, по вторникам — красная, по средам — желтая и так далее. По необъяснимой причине это отвечает его стремлению к упорядоченности. На выходные, тем не менее, позволительна еда любого цвета, поэтому сегодня на завтрак я подала размороженные домашние рисовые кексы из тапиоки и детскую кашу фирмы «ЭнвироКидз Коала Крисп» с соевым молоком. Я поджариваю несколько кусочков копченой индюшиной грудинки фирмы «Эпплгейт», подаю на стол арахисовое масло «Скиппи» и хлеб без глютена. У меня есть толстенная книга, в которой собраны этикетки с продуктов и записаны городские номера телефонов — моя кулинарная библия. У меня также имеется виноградный сок, потому что Джейкоб добавляет его к содержащемуся в липосомах глутаниону: одна чайная ложка плюс четверть чайной ложки витамина С. Все равно эта смесь по вкусу напоминает серу, но все лучше, чем предыдущая альтернатива: крем, который он втирал в ноги, и тут же надевал носки, потому что тот отвратительно вонял. Побочные эффекты глутаниона блекнут в сравнении с главным: он связывает и выводит из организма Джейкоба токсины, которые организм не в состоянии вывести самостоятельно. Джейкоб лучше соображает.

Еда — лишь часть трапезы.

Я достаю крошечные силиконовые тарелочки для пищевых добавок Джейкоба. Каждый день он принимает мультивитамины, таурин и омега-3-жиры. Таурин предупреждает приступы; жирные кислоты способствуют гибкости ума. Он заслоняет лицо газетой, когда я ставлю два самых ненавистных лекарства — капли окситоцина для носа и ампулу витамина В12, укол Джейкоб делает себе сам. Оба лекарства помогают снять возбуждение.

— Можешь прятаться, но отступать некуда, — говорю я, потянув за край газеты.

Вы думаете, хуже всего для него укол? Нет, он поднимает рубашку, оттягивает кожу на животе, чтобы без лишних выкрутасов сделать себе укол. Но вот закапать нос для ребенка с гиперчувствительностью — все равно что насильно засунуть ему голову под воду. Каждый день я наблюдаю, как Джейкоб смотрит на пузырек и в конце концов убеждает себя, что сможет пережить ощущение попавшей в горло жидкости. И каждый день это зрелище разрывает мое сердце.

И речи, конечно, нет о том, чтобы стоимость хоть части этих лекарств — которые обходятся не в одну сотню долларов каждый месяц — покрывала медицинская страховка.

Я ставлю перед сыном тарелку с кексами.

— Ты зубы чистил?

— Чистил, — бормочет Джейкоб.

Я кладу руку на газету, чтобы он не мог читать.

— Правда?

Джейкоб лгал мне всего несколько раз, и каждый раз ложь была совершенно очевидной, но стоило мне удивленно изогнуть бровь, как он сдавался. И те считаные разы, когда он попытался сказать неправду, случались, когда ему велели делать то, чего он делать не хотел (например, принять лекарство или почистить зубы). Или когда он пробует избежать конфликта. В таких случаях Джейкоб говорит то, что, по его мнению, я хочу слышать.

— Да! — внезапно он вскрикивает от радости. — Вот она!

— Что?

Джейкоб наклоняется над столом и читает вслух:

— «В лесу недалеко от шоссе 140 полиция Таунсенда обнаружила тело пятидесятитрехлетнего Уэйда Дикинса. Причиной смерти Дикинса явилось переохлаждение. На месте не было обнаружено никаких следов насильственной смерти». — Он хмыкает, покачивая головой. — И это опубликовали на четырнадцатой странице!

— Да, — соглашаюсь я. — Отвратительно. Кому захочется читать о том, что какой-то человек замерз насмерть? — Внезапно я замолкаю и прекращаю помешивать свой кофе с молоком. — А ты откуда знаешь, что об этом должны написать сегодняшние утренние газеты?

Джейкоб колеблется, понимая, что пойман с поличным.

— Догадался.

Я скрещиваю руки на груди и пристально смотрю на сына. Даже не глядя мне в глаза, он чувствует мой укоризненный взгляд.

— Ладно! — признается он. — Я вчера услышал об этом по рации.

Я вижу, как он раскачивается на стуле, как заливаются румянцем щеки.

— И?

— Поехал туда.

— Что сделал?

— Вчера вечером. Я взял велосипед…

— Ты поехал на велосипеде в собачий холод до шоссе…

— Ты будешь слушать или нет? — спрашивает Джейкоб, и я прекращаю задавать вопросы. — Полиция обнаружила в лесу тело. Детективы склонялись к версии об изнасиловании и убийстве…

— Боже мой!

— …но улики не подтверждали их предположение. — Он просто сиял. — Я раскрыл это дело раньше полиции.

У меня от удивления отвисла челюсть.

— И полицейские одобрили твое вмешательство?

— Ну… нет. Но им необходима была помощь. Они двигались в совершенно неверном направлении, когда обнаружили раны на теле умершего…

— Джейкоб, нельзя вот так, с бухты-барахты, приезжать на место совершения преступления! Ты же не полицейский!

— Да, я — гражданское лицо, которое лучше разбирается в криминалистике, чем вся местная полиция, — возражает он. — Я даже позволил полиции приписать все заслуги себе.

Я представила, как к нам домой приходит полиция Таунсенда, чтобы попенять мне (в лучшем случае) или (в худшем) арестовать Джейкоба. Разве вмешательство в полицейское расследование не является правонарушением? Представляю последствия этого визита, когда станет известно, что тетушка Эм — мастер давать советы — не знает, где бродит по ночам ее собственный сын.

— Послушай меня, — говорю я. — Ты больше никогда не будешь так поступать. Никогда! А что, если было совершено убийство, Джейкоб? А если бы убийца начал охотиться на тебя?

Я видела, что он размышляет над сказанным.

— Тогда, — отвечает он, буквально восприняв мои слова, — я бы очень быстро убежал.

— Считай это новым неписаным законом: ты не будешь тайком ускользать из дому, не предупредив меня.

— С формальной точки зрения, я не ускользал тайком, — возражает он.

— Джейкоб, помоги мне…

Он кивает:

— Не бегать тайком на места совершения преступлений. Понятно.

Потом он взглянул мне в глаза — это случалось настолько редко, что я затаила дыхание.

— Но, мама, серьезно, жаль, что тебя там не было! Ссадины на теле погибшего…

— Джейкоб, этот человек умер ужасной, мучительной смертью и заслуживает хоть немного уважения.

Произнося эти слова, я уже видела, что он не понимает их смысла. Два года назад на похоронах моего отца Джейкоб спросил, откроют ли гроб, перед тем как опустить его в землю. Я подумала, что он хочет попрощаться с любимым дедушкой, но вместо этого Джейкоб прижал ладонь к холодной, похожей на пергамент щеке моего отца. «Я просто хотел узнать, какие мертвецы на ощупь», — объяснил он.

Я беру газету и складываю ее.

— Сегодня ты письменно принесешь детективу извинения за то, что помешал его работе…

— Я не знаю, как его зовут!

— Найди по Интернету, — советую я. — И считай, что ты под домашним арестом, пока я его не отменю.

— Под домашним арестом? Ты имеешь в виду, что мне нельзя выходить из дому?

— Нельзя, только в школу.

К моему удивлению, Джейкоб лишь пожимает плечами.

— В таком случае ты должна позвонить Джесс.

Черт возьми! Я совершенно забыла о его наставнице по социальной адаптации. Дважды в неделю Джейкоб встречается с Джесс, чтобы практиковаться в социальном взаимодействии. Джесс Огилви, студентка последнего курса Вермонтского университета, планирует посвятить себя обучению детей-аутистов. Она отлично ладит с Джейкобом. Он обожает ее ровно настолько, насколько терпеть не может то, что она заставляет его делать: смотреть кассиру в глаза, завязывать разговоры с незнакомыми людьми в автобусе, просить у стоящего рядом разрешение пройти. Сегодня они собирались побывать в местной пиццерии, чтобы Джейкоб попрактиковался в светских беседах.

Но чтобы эти планы воплотить в жизнь, ему необходимо выйти из дому.

— Еще кекс? — невинно спрашивает он, протягивая мне блюдо.

Я терпеть не могу, когда он понимает, что прав.

Спросите маму ребенка-аутиста, помогают ли ему вакцины, и она тут же ответит: «Разумеется!»

Спросите другую, и она с таким же жаром ответит, что нет.

Без преувеличений, нет единого мнения. И несмотря на то что некоторые родители подают в суд на государство, утверждая, что вакцины стали причиной развития аутизма у их ребенка, я не получала по почте ответ на групповой иск и не рассчитываю на государство.

Приведу лишь факты:

1. В 1998 году Центры контроля и профилактики заболеваний рекомендовали внести изменения в график профилактической вакцинации в Америке, добавив еще три прививки от гепатита Б (включая первую при рождении ребенка) и три от гемофилии Б, — их все необходимо сделать до достижения ребенком шестимесячного возраста.

2. Фармацевтические компании в ответ выпустили упаковки для многократного приема вакцин, причем консервантом выступал тимеросал — бактерицид, на 49 % состоящий из диэтилртути.

3. Хотя последствия отравления ртутью были изучены еще в 1940-х годах, Управление по контролю за качеством продуктов питания и лекарственных средств и Центр поддержки лечебных методик не учли количество ртути, которая попадет в организм новорожденного в результате этих вакцинаций. Фармацевтические компании тоже не забили тревогу, хотя новый график вакцинации означал, что двухмесячный ребенок в среднем во время регулярного медицинского осмотра получал за один раз дозу ртути, в сто раз превосходящую допустимые безопасные для человека значения.

4. Симптоматика аутизма до ужаса схожа с симптоматикой отравления ртутью. Приведу пример: когда ученые изучали пути попадания ртути в мозг приматов, они заметили, что обезьяны стали избегать смотреть в глаза.

5. В период между 1999 и 2002 годом тимеросал потихоньку исключили из большинства вакцин для детей.

Существует и другая точка зрения. Что диэтилртуть — та, что используется в вакцинах, — выводится из организма быстрее, чем метилртуть, которая и является ядом. Несмотря на то что теперь из большинства вакцин диэтилртуть исключили, по-прежнему наблюдается рост числа детей-аутистов. Центр поддержки лечебных методик, Всемирная организация здравоохранения и Институт медицинских проблем провели пять масштабных исследований, и ни одно не обнаружило связь между вакцинацией и аутизмом. С фактами не поспоришь, но приведенный ниже факт заставляет меня поверить, что какая-то связь все-таки прослеживается:

1. Мой сын выглядел, как обычный двухлетний ребенок, пока ему не сделали ряд профилактических прививок, включая прививку от дифтерии, гемофилии и гепатита Б.

Не думаю, что эта связь случайна. В конце концов, из ста детей, которым проводили вакцинацию по тому же графику, девяносто девять не стали аутистами. У каждого человека есть в генах маркеры для развития раковых опухолей, но если ты выкуриваешь две пачки сигарет в день, вероятность развития раковых опухолей выше, чем если не куришь. Дети с определенной генетической предрасположенностью не в состоянии так же легко, как большинство из нас, выводить ртуть, поэтому становятся аутистами.

Я не из тех родителей, который впадают в другую крайность: вообще избегают прививок. Когда родился Тео, ему тоже были сделаны все прививки. По моему мнению, польза от вакцин намного перевешивает риск возникновения осложнений.

Я верю в вакцинацию, искренне. Просто необходимо растянуть график по времени.

Только благодаря Джесс Огилви Джейкоб пошел на первый школьный бал.

Честно признаться, этого я от него не ожидала. С тех пор как Джейкобу был поставлен диагноз, в жизни моего ребенка многое из «А как же иначе!» превратилось в «Жаль, что не…». Не может поступить в колледж. Удержаться на работе. Встретить девушку, которая бы его полюбила. Теперь моим мечтам суждено воплотиться лишь в Тео. Я надеюсь, что Джейкоб органично впишется в окружающий мир, но хочу, чтобы его брат оставил свой след.

Именно поэтому, когда прошлой весной Джейкоб сообщил, что собирается отправиться на Весенний бал, я удивилась.

— С кем ты пойдешь? — спросила я.

— Ну, мы с Джесс еще об этом не думали, — признался он.

Я понимала, зачем Джесс предложила туда пойти: нужно будет фотографироваться, танцевать, поддерживать беседу за столом — всему этому Джейкобу необходимо учиться. Я была согласна с Джесс, но в то же время не хотела, чтобы Джейкоб страдал. А если никто не согласится пойти с ним на бал?

Не думайте, что я плохая мать, просто я рассуждаю здраво. Я знаю, что Джейкоб привлекательный юноша, смешной и такой умный, что иногда голова идет кругом. Однако остальным трудно увидеть его в таком свете. Для остальных он кажется просто чудаковатым.

Тем вечером я вошла в комнату Джейкоба. Мысль о том, что девочки рассмеются ему в лицо, омрачала радость от того, что сын сам впервые начнет общаться с окружающими.

— Ну что, — сказала я, присаживаясь на край кровати. Подождала, пока Джейкоб отложит журнал «Вопросы криминалистики», который читал. — Значит, школьный бал?

— Да, — ответил он. — Джесс считает, что это отличная идея.

— А ты? Как считаешь ты?

Джейкоб пожал плечами.

— Наверное, так и есть. Но я немного волнуюсь…

Я ухватилась за ниточку.

— О чем?

— О платье моей спутницы, — ответил он. — Если оно будет оранжевым, я не смогу с этим смириться.

Мои губы тронула улыбка.

— Поверь мне, ни одна девочка не наденет на школьный бал оранжевое платье. — Я убрала ниточку с его одеяла. — А у тебя уже есть кто-нибудь на примете?

— Нет.

— Нет?

— Но я не беспокоюсь по этому поводу, — равнодушно признался он.

Я заколебалась.

— Я рада, что ты делаешь попытку. И даже если что-то не получится…

— Мама, — перебивает меня Джейкоб, — все точно получится. В моей школе учится четыреста две девочки. Если предположить, что хотя бы одна находит меня хоть чуточку привлекательным, то по теории вероятностей одна из них обязательно согласится пойти со мной на бал.

Так и случилось. Он повторил приглашение только восьмидесяти трем. Наконец одна согласилась — Аманда Хилештейн, у которой был младший брат с синдромом Дауна. На один вечер она любезно согласилась не обращать внимания на болезнь Джейкоба.

Потом последовал двухнедельный ускоренный курс правил поведения на балу. Джесс отрабатывала с Джейкобом светскую беседу за ужином. (Подходящая тема: «Ты этим летом поступаешь в колледж?» Неподходящая: «Неужели ты не знаешь, что в штате Теннесси есть место под названием „Трупная ферма“, где изучают, как разлагаются трупы?») Я же взяла на себя все остальное. Мы учились ходить рядом с девушкой, а не держаться в метре от нее. Учились смотреть в объектив, когда тебя фотографируют. Учились приглашать спутницу на танец, хотя на медленные танцы Джейкоб наложил табу («Неужели мне действительно необходимо к ней прикасаться?»).

В день перед школьным балом в моей голове проносились тысячи мыслей о просчетах. Джейкоб никогда не надевал смокинг. А вдруг галстук-бабочка выведет его из себя и он откажется надевать такой? Он терпеть не мог боулинг, потому что ему неприятна даже одна мысль о том, чтобы надеть туфли, которые до него всего несколько минут назад носил кто-то еще. А что, если он по этой же причине рассердится из-за взятых напрокат туфель? А если школьный оргкомитет не станет придерживаться подводной тематики, как планировалось, а организует вечеринку в стиле диско? А если будут яркие вспышки света и зеркальные шары, которые окажут чрезмерное воздействие на восприятие Джейкоба? А если Аманда распустит волосы и Джейкоб, едва взглянув на нее, убежит в свою комнату?

Аманда, слава богу, предложила заехать за Джейкобом, поскольку у него нет прав. Ровно в семь вечера она притормозила на своем джипе «чероки» у нашего дома. Джейкоб ждал ее с букетиком в руке — сам выбрал его днем в цветочном магазине. Он с шести часов стоял у окна.

Джесс пришла с видеокамерой, чтобы запечатлеть событие для потомков. Мы все затаили дыхание, когда Аманда вышла из машины в длинном платье персикового цвета.

— А ты говорила, она ни за что не наденет оранжевый, — прошептал Джейкоб.

— Оно персикового цвета, — поправила я.

— Все равно из оттенков оранжевого, — единственное, что успел возразить он, до того как девушка постучала.

Джейкоб вздрогнул, когда дверь открылась.

— Как тебе красиво! — произнес он, как мы репетировали.

Когда я их фотографировала на лужайке перед домом, Джейкоб даже посмотрел в объектив. И это пока единственная такая фотография. Признаюсь, я всплакнула, когда наблюдала, как он подставляет руку, чтобы отвести свою спутницу к машине. Могла ли я желать большего? Джейкоб не мог прилежнее запомнить преподанные уроки!

Джейкоб открыл Аманде дверцу, потом обошел машину.

«О нет!» — подумала я.

— Мы совершенно забыли об этом, — сказала Джесс.

Ну, естественно, мы с Джесс увидели, как Джейкоб садится на свое обычное место, на заднее сиденье.

ТЕО

— Вот здесь, — говорю я, и мама останавливает машину перед домом, в который я тыкаю наугад и где раньше никогда не бывал.

— Когда за тобой заехать? — спрашивает она.

— Не знаю. Не могу сказать, сколько мы будем писать отчет по лабораторной, — отвечаю я.

— Во всяком случае, у тебя есть сотовый телефон. Позвонишь. — Я киваю и выхожу из машины. — Ты ничего не забыл?

Рюкзак. Если я намерен выполнять домашнюю лабораторную работу с вымышленным товарищем, то по меньшей мере должен был бы захватить с собой долбаную тетрадь.

— У Леона все есть, — отвечаю я. — У него все на компьютере.

Она пристально смотрит поверх моего плеча на входную дверь.

— Ты уверен, что он тебя ждет? Похоже, дома никого нет.

— Мама, я же тебе говорил… Я разговаривал с Леоном за десять минут до нашего выхода из дома. Он сказал войти с черного хода. Успокойся, ладно?

— И веди себя прилично, — говорит она, когда я хлопаю дверцей. — Не забывай «пожалуйста» и «спасибо».

— «…вам», — бормочу я себе под нос.

Я иду по подъездной аллее, потом сворачиваю на тропинку, ведущую за дом. Лишь повернув за угол, слышу, как отъезжает мамина машина.

Разумеется, кажется, что никого нет дома. Я на это и рассчитывал.

Мне не задавали никакой лабораторной. У меня нет ни одного знакомого по имени Леон.

Для меня этот район новый. Многие профессора, преподающие в Вермонтском университете, живут именно здесь. Все дома здесь старые, с медными дощечками, на которых указан год постройки. По-настоящему в старых домах клёво то, что в них паршивые замки. Их зачастую можно открыть, правильно всунув в щель кредитную карточку. У меня нет кредитки, но школьный пропуск ничем не хуже.

Я знаю, что никого нет дома, потому что на подъездной аллее снег, выпавший вчера ночью, лежит нетронутым, никаких следов, — мама не обратила на это внимания. На крыльце я оббиваю снег с кроссовок и вхожу в дом. В доме устоявшийся старческий запах — запах овсянки и нафталина. В прихожей стоит трость. Но что примечательно, тут же висит молодежная толстовка с капюшоном фирмы «Геп». Наверное, ее оставила внучка хозяев.

Как и в прошлый раз, сначала я иду в кухню.

И первое, что вижу, — бутылку красного вина на столике. Полупустую. Я откупориваю бутылку, делаю большой глоток и чуть не выплевываю это дерьмо прямо на столик. Как люди пьют вино, если оно такое кислое? Вытерев рот, я ищу в буфете что-нибудь зажевать, чтобы забить вкус вина. Нахожу пачку печенья. Открываю и съедаю несколько штук. Потом проверяю содержимое холодильника и делаю себе на багете бутерброд с ветчиной «Блэк Форест» и сыром чеддер с шалфеем. В таком доме не водятся обычные бекон и сыр. Здесь слишком изысканно даже для простой доброй желтой горчицы — приходится намазывать горчицу шампань (что еще за «шампань»?). На секунду меня охватывает тревога, что горчица будет напоминать вино, но если в ней и был алкоголь, меня удалось провести: я его не почувствовал.

Оставляя за собой крошки, иду в гостиную. Я не снимал кроссовки, поэтому оставляю за собой и подтаявший снег. Разыгрываю из себя супермена. Вижу сквозь стены, слышу, как муха пролетает. Никто не может застать меня врасплох.

Гостиная отвечает расхожим представлениям о гостиных: диваны из скрипящей кожи, повсюду кипы газет и столько пыльных книг, что я, хоть пока и не астматик, вполне могу скоро им стать.

Здесь живут двое, мужчина и женщина. Делаю вывод по книгам по садоводству и крошечным бутылочкам, которые стоят в ряд на каминной полке. Неужели они сидят в этой комнате и разговаривают о своих детях? Наверное, уже много-много лет. Могу поспорить, что один заканчивает предложение за другого:

«Помнишь, как Луис после Рождества нашел перед домом клочок войлока…»

«…и представил его в качестве доказательства того, что Санта Клаус существует?»

Сажусь на диван. Пульт от телевизора лежит на журнальном столике, я беру его. Кладу бутерброд рядом с собой на диван и включаю развлекательный центр — намного лучше, чем ожидаешь увидеть у дедушки с бабушкой. Здесь на полках — компакт-диски со всеми направлениями в музыке, какие только можно представить. И самый современный телевизор с плоским экраном.

У старичков есть даже цифровой видеоплеер. Я жму на кнопки, пока не нахожу канал с видео, чтобы посмотреть, что они записали.

«Блошиный рынок».[6]

Выступление трех теноров — трансляция вермонтского общественного телевидения.

И почти все передачи канала «История».

Они также записали хоккей по спортивному каналу и фильм, который транслировали на прошлых выходных: «Миссия невыполнима — 3».

Включаю фильм. Не могу представить, что Мистер и Миссис Профессор смотрят, как Том Круз надирает задницы плохим ребятам. Так и есть, Том Круз.

Поэтому фильм я оставляю. Остальное стираю.

Потом начинаю выбирать программы для записи: «Девушки-соседки», «Сладкие 16», мультсериал «Южный парк».

И, чтобы окончательно добить, переключаю на «Эйч-би-оу» и добавляю несколько серий «Бората».

Когда вышел этот фильм, его показывали в том же кинотеатре, что и «Пиратов Карибского моря — 3». Я хотел посмотреть «Бората», но мама заявила, что мне нужно еще подрасти, лет на десять, как минимум. Она купила билеты на «Пиратов» и сказала, что будет ждать нас после фильма на автостоянке. Ей нужно сходить в бакалею. Я знал, что сам Джейкоб никогда бы до такого не додумался, поэтому сказал, что проведу его по секрету. Но он должен пообещать, что ничего не скажет маме. Брат обожал тайны и даже не обратил внимания на то, что мы нарушаем правила. Когда украдкой, после вступительных титров, я пробрался в другой зал, он пошел за мной. В известном смысле он сдержал обещание: он не рассказал маме, что мы смотрели «Бората».

Она сама догадалась, когда он стал, как обычно, цитировать реплики из фильма: «Отлично! Отлично! Сколько? Меня ждет ночь любви!»

Кажется, мне три месяца не разрешали гулять.

Перед глазами у меня промелькнуло видение, как Миссис Профессор включает плеер, видит заек «Плейбоя» — у старушки сердечный приступ. С ее мужем случается удар, когда он находит супругу.

Я тут же чувствую себя последней скотиной.

Стираю все программы и возвращаюсь к первоначальным настройкам. «Вот так. Последний раз забираюсь в чужой дом», — уверяю я себя, хотя мое второе «я» знает, что это неправда. Я словно наркоман. Но вместо кайфа, который некоторые получают, ширнувшись или нанюхавшись, мне необходимо место, где я чувствовал бы себя как дома.

Снимаю телефонную трубку, собираясь позвонить маме и попросить меня забрать, но подумав, кладу трубку на место. Не хочу оставлять следы своего присутствия. Хочу, чтобы казалось, будто меня здесь никогда и не было.

Поэтому я покидаю дом, где стало чище, чем когда я туда заходил. И пешком направляюсь домой. Идти километров четырнадцать, но на шоссе можно попробовать поймать попутку.

В конечном итоге, родители Леона оказались так любезны, что отвезли меня домой.

ОЛИВЕР

Я чувствую себя просто отлично, потому что сегодня пятница. И я выиграл дело против свиньи.

Ладно, формально свиньи не участвуют в судебных процессах. Этой чести удостоился Буф (сокращенно от Буффало[7] — я не сочиняю!) Уингз, стодесятикилограммовый мотоциклист, который ехал на своем классическом харлее по дороге в Шелберн, когда с обочины прямо наперерез мотоциклу бросился огромный розовый боров. В результате столкновения мистер Уингз ослеп на один глаз — в какой-то момент он показал присяжным свое увечье, приподняв черную атласную повязку. Я, естественно, заявил протест.

Как бы то ни было, когда Уингз вышел из больницы, он предъявил иск владельцу земли, где пасся боров. Но дело оказалось намного запутаннее. Элмер Ходжкис, хозяин борова, арендовал землю у владелицы, проживающей в Братлборо, — восьмидесятилетней дамы по имени Селма Фрек. В договоре аренды было прямо указано: не держать никаких домашних животных. Но Элмер в защиту незаконного содержания борова (подпольно он держал еще и кур) заявил, что Селма живет в доме престарелых и никогда не наведывается в свои владения. А не знаешь — спишь спокойно.

Я представлял Селму Фрек. Ее сиделка в доме престарелых рассказала, что Селма выбрала меня по справочнику «Золотые страницы» благодаря объявлению: «Господин Оливер О. Бонд, — гласило оно, графически напоминая 007 Джеймса Бонда, но только мои инициалы ООБ. — Если вам нужен адвокат, звоните не раздумывая».

— Благодарю, — ответил я. — Сам придумал.

Сиделка лишь недоуменно смотрела на меня.

— Ей понравилось, что оно набрано крупными буквами: она смогла прочесть сама. У большинства адвокатов шрифт слишком мелкий.

Несмотря на то что Буф Уингз требовал, чтобы страховка Селмы покрыла его издержки на лечение, в мою пользу говорили два факта:

1. Запутанные аргументы Буфа Уингза состояли в том, что Селма обязана нести ответственность, даже несмотря на то что она: а) не знала о борове; б) категорически запретила содержать свиней на своем участке; в) выселила Элмера Ходжкиса, как только узнала, что он спускает своего борова-убийцу на мирных граждан.

2. Буф Уингз решил сам представлять свои интересы.

Я привлек специалистов, чтобы доказать несостоятельность претензий Уингза на понесенный ущерб, как физический, так и моральный. Например, вы знаете, что в Огайо живет человек, который с одним глазом является водителем-профессионалом? Что в большинстве штатов разрешается управлять машиной — и даже мотоциклом — при наличии одного глаза, если во втором глазу идеальное зрение? И в определенных обстоятельствах термин «мертвая зона» — политически некорректный?

Когда судья решил дело в нашу пользу, я пошел за Селмой и ее сиделкой к лифту в суде.

— Что ж, — сказала сиделка, — все хорошо, что хорошо заканчивается.

Я взглянул на Селму, которая большую часть процесса проспала.

— Это все, конечно, смешно, пока сам не ослепнешь, — ответил я. — Пожалуйста, передайте миссис Фрек мои поздравления с выигранным делом.

Потом я побежал по лестнице на стоянку, помахивая кулаком в воздухе.

Я одержал ошеломляющую победу в гражданском судебном процессе.

А если это мое первое дело?

Несмотря на широко распространенное убеждение, на моем дипломе еще не успели высохнуть чернила.

Хотя это просто соус для пиццы.

И не случайно. Дело в том, что моя контора находится над местной пиццерией, и Мама Спатакополус частенько преграждает мне путь на лестнице, чтобы сунуть тарелку со спагетти или пирог с грибами и луком. И с моей стороны было бы совершенно невежливо огорчать ее отказами. Прибавьте еще тот факт, что мне не на что поесть, — и отказываться от бесплатного обеда было бы просто глупо! Только представьте, я такой болван, что схватил со стола первую попавшуюся бумажку в качестве салфетки, и это, как на зло, был мой диплом адвоката, который (в отличие от моего недавнего заказа из китайского ресторана) оказался таким тоненьким.

Если новые клиенты захотят увидеть мой диплом адвоката, я вынужден буду сказать им, что его как раз вставляют в рамочку.

Как по заказу, когда я снова отправляюсь на работу, Мама С. встречает меня пирогом с сыром и окороком.

— Оливер, почему ты без шляпы?

Мои волосы еще не высохли после душа в школьной раздевалке, и на них начали образовываться сосульки.

— Вы же будете ухаживать за мной, если я заболею воспалением легких, ведь будете? — поддразниваю я.

Она смеется и протягивает мне коробку. Когда я взбегаю по лестнице, Тор начинает заливаться лаем. Я приоткрываю дверь еле-еле, чтобы он не выскочил.

— Успокойся, — говорю я. — Меня не было всего пятнадцать минут.

Вся его четырехкилограммовая туша оказывается на мне.

Тор — карликовый пудель. Но он не любит, когда его называют пуделем, — начинает рычать. Разве можно его за это винить? Какому приличному псу понравится быть «пуделем»? Так, по моему мнению, можно называть только сучек.

Я делаю для него все, что в моих силах. Придумал ему имя великого воина. Не стригу его, но от этого, вместо того чтобы выглядеть более мужественно, он выглядит только более растрепанным.

Я беру его на руки, запихиваю под мышку, словно футбольный мяч, и вдруг замечаю, что весь мой кабинет в перьях.

— Вот черт! — ругаюсь я. — Что ты наделал, Тор? — Потом опускаю его на пол и оцениваю потери. — Отлично! Спасибо, храбрый сторожевой пес, что защитил меня от моей же собственной чертовой подушки.

Я вытаскиваю из чулана пылесос и начинаю уборку. Сам виноват, нужно складывать постель, прежде чем бежать по делам. Кабинет в настоящее время служит мне и жилищем. Это, разумеется, не навсегда, но знаете, как дорого снимать и адвокатскую контору, и жилье? К тому же, живя в центре города, я каждый день могу пешком ходить в школу — сторож там настолько любезен, что разрешил пользоваться душевой в раздевалке, как моей собственной. Я дал ему несколько бесплатных советов, когда он разводился, и теперь он меня благодарит.

Обычно я складываю одеяло и запихиваю его вместе с подушкой в чулан. Прячу маленький телевизор в совершенно пустом шкафу. Поэтому если клиент, решивший прибегнуть к моим услугам, заглянет в мою контору, то ему и в голову не придет, что я настоящий неудачник.

Я просто недавно в городе. И только поэтому большую часть времени занимаюсь перекладыванием бумажек у себя на столе, а вовсе не адвокатской практикой.

Семь лет назад я с отличием закончил Вермонтский университет по специальности «английский язык». Тут негде развернуться, если уж на то пошло: в реальном мире английским на хлеб не заработаешь. Положа руку на сердце, какими умениями я обладал? Прочитать на одном дыхании стихотворение по памяти? Написать совершенно бесполезную аналитическую статью о гомосексуальных подтекстах сонетов Шекспира?

Да, за эту статью и еще за полтора доллара можно купить чашечку кофе.

Поэтому я решил, что хватит витать в облаках, нужно спуститься на землю. Я ответил на объявление, которое прочел в «Берлингтон Фри Пресс», и стал помощником конюха. Принялся путешествовать по стране и учиться с одного взгляда определять, нормальная походка у лошади или нет. Научился подпиливать копыта ослов, ковать подковы и прибивать их, пропиливать и наблюдать, как животное пускается вскачь.

Мне нравилась работа конюха. Нравилось чувствовать пятисоткилограммовую тушу лошади, давящую мне на плечо, когда я наклонялся, чтобы осмотреть копыто. Но через четыре года я уже не мог больше сидеть на месте и решил поступить на юридический — по той же причине, по которой все туда поступают: потому что понятия не имел, чем заниматься дальше.

Из меня выйдет хороший адвокат. Может быть, даже великий…

Но вот в двадцать восемь лет я стал адвокатом, и меня гнетет тайное опасение, что я окажусь очередным человеком, который всю жизнь зарабатывал нелюбимым делом.

Я только-только успел засунуть пылесос в чулан, как в дверь осторожно постучали. На пороге стоял мужчина в рабочем комбинезоне фирмы «Кархарт» и мял в руках черную шерстяную кепку. От него воняло дымом.

— Чем могу служить? — спрашиваю я.

— Мне нужен адвокат.

— Это я.

С дивана слышится рычание Тора. Я бросаю на него грозный взгляд. Если он станет распугивать потенциальных клиентов — лишу крова.

— Правда? — удивляется мужчина, пристально меня разглядывая. — Слишком уж вы молоды.

— Мне двадцать восемь лет, — заверяю я. — Хотите взглянуть на мои водительские права?

— Нет, нет, — отказывается собеседник. — У меня, как бы сказать, возникла проблема.

Я завожу его в контору и закрываю дверь.

— Может, присядете, мистер…

— Эш, — представляется он, присаживаясь. — Гомер Эш. Я сегодня утром работал у себя на заднем дворе, обжигал щетки… И вспыхнул пожар. — Он смотрит, как я усаживаюсь за письменный стол. — Похоже, сгорел соседский дом.

— Похоже или сгорел?

— Сгорел. — Он выдвигает челюсть вперед. — Но у меня было разрешение на работу с открытым пламенем.

— Отлично. — Я записал в блокнот: «разрешение на работу с открытым пламенем». — Никто не пострадал?

— Нет. Там никто не живет. Хозяева построили новый дом по ту сторону поля. Сгорел всего лишь сарай. Сосед грозится, что выбьет у меня через суд каждую копейку, которую он вложил в этот дом. Поэтому я к вам и пришел. Вы первый адвокат, который работает по воскресеньям.

— Что ж, мне необходимо провести небольшое расследование, прежде чем браться за ваше дело, — говорю я, а сам думаю: «Он сжег соседский дом. Дело заведомо проиграно».

Эш достает из внутреннего кармана комбинезона фотографию и пододвигает ее мне через стол.

— Видите строение на заднем плане, за спиной моей жены? Сосед утверждает, что я должен выплатить ему двадцать пять тысяч долларов.

Я бросаю взгляд на фото. Строение даже сараем не назовешь. Я бы сказал «хибара».

— Мистер Эш, — говорю я, — думаю, нам удастся снизить сумму до пятнадцати.

ДЖЕЙКОБ

Вот причины, по которым я ненавижу Марка, жениха Джесс, который появился у нее в сентябре:

1. Иногда он доводит ее до слез.

2. Однажды я видел у нее на теле синяки. Думаю, именно он их оставил.

3. Он всегда носит огромную оранжевую спортивную куртку с изображением бенгальского тигра.

4. Он называет меня «шеф», хотя я много раз объяснял, что меня зовут Джейкоб.

5. Он считает меня отсталым, хотя диагноз «умственная отсталость» ставится людям, чей коэффициент интеллектуального развития ниже 70, а я набрал 162. На мой взгляд, уже тот факт, что Марк не знает критериев, по которым выносится диагноз, говорит о том, что он намного ближе к умственной отсталости, чем я.

6. В прошлом месяце я видел Марка в закусочной с другими ребятами, а Джесс поблизости не было. Я поздоровался, но он сделал вид, что не знает меня. Когда я рассказал об этом Джесс и она задала ему прямой вопрос, он все отрицал. А это говорит о том, что он не только лицемер, но и лжец.

Я не ожидал, что он сегодня будет присутствовать на занятии, поэтому мне тут же становится не по себе, хотя обычно присутствие Джесс меня успокаивает. Лучше всего подходят слова «оказаться на пути у стремительного потока воды». Чувствуешь, что катастрофа неминуема, ощущаешь на лице легкую дымку, но даже когда видишь, что прямо на тебя несется стена воды, понимаешь, что не в силах свернуть.

— Здравствуй, Джейкоб, — говорит Джесс, когда я вхожу.

Но тут я вижу за столиком Марка и, совсем как при наводнении, едва слышу голос Джесс.

— А он что здесь делает?

— Он мой жених, Джейкоб. Ты же знаешь. Он захотел сегодня прийти. Чтобы помочь.

Отлично. А я хочу, чтобы меня выпотрошили и четвертовали, — смеха ради.

Джесс берет меня под руку. Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому жесту, к ее духам, не очень крепким, но для меня они пахнут чересчур приторно.

— Все будет хорошо, — говорит она. — Кроме того, мы же договорились, что будем работать над тем, чтобы относиться дружелюбно к незнакомым людям. Помнишь?

— С Марком мы знакомы, — отвечаю я. — И мне он не нравится.

— Но он нравится мне. А быть общительным означает быть вежливым с теми, кто тебе не нравится.

— Какая глупость! Мир огромен. Почему просто не встать и не уйти?

— Потому что это невежливо, — объясняет Джесс.

— Я считаю, что невежливо натягивать на лицо улыбку и делать вид, что тебе нравится человек, когда на самом деле лучше бы тебе под ногти вогнали иголки.

Джесс смеется.

— Джейкоб, когда-нибудь, когда мы проснемся в мире Болезненно Честных, ты станешь меня учить.

По лестнице, ведущей от входных дверей в пиццерию, спускается какой-то мужчина. Он ведет на поводке собаку, карликового пуделя. Я преграждаю ему путь и начинаю гладить собаку.

— Тор, сидеть! — командует мужчина, но пес его не слушает.

— Знаете, а слово «пудель» заимствовано не из французского. На самом деле «пудель» происходит от немецкого «Pudel», сокращенное от «Pudelhund» — плескающаяся собака. Они раньше относились к породам собак-водолазов.

— Я этого не знал, — удивляется мужчина.

А я знаю, потому что, до того как увлекся криминалистикой, увлекался собаками.

— На выставке собак в Вестминстере в две тысячи втором году лучшим был признан именно пудель, — добавляю я.

— Отлично. А этот пудель сейчас получит поводком, если не пойдет за мной на улицу, — грозит мужчина, проходя мимо меня.

— Джейкоб, — говорит Джесс, — не нужно налетать на человека и сразу огорошивать его фактами.

— Ему было интересно услышать о пуделях. У него же у самого пудель!

— Верно, но ты бы мог начать разговор, например, так: «Добрый день, какой милый пес!»

Я фыркаю.

— Это предложение не несет в себе никакой информации.

— Верно, но так говорят вежливые люди…

Когда мы с Джесс только начинали вместе работать, я звонил ей за несколько дней до назначенного урока, чтобы удостовериться, что договоренность в силе: что она не заболела, что не случилось чего-нибудь непредвиденного. Я звонил тогда, когда меня посещали навязчивые страхи, — иногда это случалось и в три часа ночи. Если она не отвечала по сотовому, я начинал тревожиться. Однажды даже позвонил в полицию, чтобы сообщить об исчезновении Джесс, а оказалось, что она ходила на какую-то вечеринку. В конечном итоге мы договорились, что я буду ей звонить по четвергам в десять вечера. Поскольку встречались мы по воскресеньям и вторникам, это означало, что не придется четыре дня томиться неизвестностью.

На этой неделе она переехала из студенческого общежития в профессорский дом. Она присматривает за домом — невиданная трата времени впустую, ведь дом не может обжечься о горячую плиту, или съесть что-нибудь ядовитое, или упасть с лестницы. Она будет жить там целый семестр, поэтому на следующей неделе мы договорились встретиться в этом доме. В бумажнике у меня лежат адрес, номер телефона и план, который она нарисовала, но я все равно немного нервничаю. Там, наверное, витает чужой запах, а не запах Джесс и цветов. К тому же я до сих пор не знаю, как выглядит дом, а сюрпризы я ненавижу.

Джесс — красавица, хотя она уверяет, что так было не всегда. После операции два года назад она изрядно похудела. Я видел фотографии, какой она была толстой. Джесс говорит, что именно поэтому хочет работать с детьми, чья ограниченная дееспособность делает их посмешищем, — она помнит, каково было ей самой. На фотографиях она выглядит как Джесс, спрятанная в чужом тучном и большом теле. Теперь у нее пышные формы, но только в нужных местах. У нее белокурые волосы, всегда прямые, хотя ей приходится для этого изрядно постараться. Я видел, как она пользуется этой хитроумной штукой, которая называется «утюжок» (похоже на пресс-форму для сандвичей) — он с шипением нагревает ее вьющиеся влажные волосы и превращает их в гладкие и шелковистые. Когда она входит в помещение, на нее все засматриваются, чему я несказанно рад, ведь это означает, что на меня никто не смотрит.

В последнее время я стал размышлять над тем, почему бы ей не стать моей девушкой.

Это разумно:

1. Она видела, что я ношу одну рубашку два дня подряд, и не обратила на это внимания.

2. Она получает диплом магистра и пишет большую работу по синдрому Аспергера, а я ходячее наглядное пособие.

3. Она единственная девушка (помимо мамы), которая может коснуться моей руки, чтобы привлечь мое внимание, а я от этого не стану выпрыгивать из кожи.

4. Она завязывает волосы в хвост — мне даже не пришлось просить.

5. У нее аллергия на манго, а я их не люблю.

6. Я бы звонил ей, когда заблагорассудится, а не только по четвергам.

7. Я бы относился к ней намного лучше Марка.

И, разумеется, самое главное:

8. Если бы у меня была девушка, я казался бы более нормальным.

— Эй! — окликает меня Джесс, похлопывая по плечу. — Нам нужно работать. Твоя мама говорит, что тут подают пиццу без глютена. Делают тесто из какой-то особой муки.

Я знаю, что такое любовь. Когда встречаешь человека, которого любишь, в голове звенят колокольчики и вспыхивают фейерверки. Ты не можешь найти слов, чтобы выразить свои чувства, и постоянно только об этом и думаешь. Когда встречаешь человека, которого любишь, узнаешь его сразу, пристально взглянув в глаза.

Для меня это самое трудное.

Нелегко объяснить, почему мне так тяжело смотреть людям в глаза. Представьте, что вам разрезают скальпелем грудь и копошатся в ваших внутренностях, сдавливают сердце, легкие, почки. Когда я смотрю людям в глаза, у меня возникает такое же чувство грубого постороннего вмешательства. Я не смотрю людям в глаза, потому что считаю невежливым копаться в чужих мыслях, а глаза — это зеркало души, в них все видно.

Я знаю, что такое любовь, но только в теории. Я не ощущаю любви, как остальные люди. Вместо этого я делаю выводы: «Мама обнимает меня и говорит, что гордится мною. Она отдает мне свою жареную картошку, хотя я знаю, что она сама ее любит. Если „а“, тогда и „б“. Если она так поступает, значит, она меня любит».

Джесс проводит время со мной, хотя могла бы проводить его с Марком. Она не злится на меня, за исключением одного раза, когда в общежитии я вытянул из ее шкафа всю одежду и попытался разложить, как свою. Она смотрит со мною «Блюстителей порядка», хотя ее мутит от одного вида крови.

Если «а», тогда и «б».

Может быть, сегодня я расскажу Джесс о своих мыслях. Если она согласится стать моей девушкой, я больше никогда не увижу Марка.

В теории психоаналитики есть феномен, называемый «перенесение». Психотерапевт становится чистым листом, на который пациент проецирует некий случай или чувство, уходящее корнями в детство. Например, психотерапевт может спросить пациентку, которая молчит на приеме, есть ли причина, по которой ей неудобно находить свободные ассоциации. Она боится, что врач сочтет ее комментарии глупыми и бестолковыми? И вдруг — о чудо! — пациентка восклицает: «Так называл меня отец. Бестолковой». Внезапно плотину прорвало, и она вспоминает разные детские унижения.

Мама никогда не называла меня бестолковым, однако не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы, глядя на мои чувства к Джесс, понять, что в контексте наших отношений «учитель — ученик» это не любовь.

Просто перенесение.

— Среднюю пиццу без глютена, — заказываю я женщине-глыбе за кассой, по всей видимости, гречанке. Если она гречанка, зачем открыла итальянский ресторан?

Джесс толкает меня локтем.

— Пожалуйста, — добавляю я.

— Посмотри в глаза, — шепчет Джесс.

Я заставляю себя поднять глаза. Над верхней губой великанши растут усики.

— Пожалуйста, — повторяю я и протягиваю деньги.

Великанша дает мне сдачу.

— Я принесу ваш заказ, когда он будет готов, — говорит она и поворачивается к огромной духовке. Всовывает туда громадную лопатку, похожую на язык, и вытаскивает рулет.

— Как дела в школе? — спрашивает Джесс.

— Нормально.

— Домашнее задание сделал?

Она имеет в виду не уроки, которые я делаю всегда. Она имеет в виду домашнее задание по социальным навыкам. Я скривился, вспоминая наш последний урок.

— Не совсем.

— Джейкоб, ты же обещал!

— Я не обещал. Я сказал, что попытаюсь завязать разговор с ровесником. Я попытался.

— Так это отлично! — восклицает Джесс. — И что получилось?

Я был в библиотеке, возле компьютеров. Рядом со мной сидел парень. Оуэн вместе со мной посещает спецкласс по физике. Он спокойный и очень умный; по-моему, у него тоже прослеживаются симптомы синдрома Аспергера. Рыбак рыбака, так сказать…

Шутки ради я занимался исследованием толкования характера изломов в черепе: насколько различаются травма от удара тупым предметом и травма от огнестрельного оружия с точки зрения концентрических трещин. Это сомнительное исследование показалось мне отличной темой для начала разговора. Но я вспомнил слова Джесс, что не все в восторге от людей, такого себе живого воплощения «чая со льдом». Поэтому я начал так:

Я: Будешь сдавать в мае тест?

Оуэн: Не знаю, наверное.

Я (посмеиваясь): Что ж, я уверен, что сперму они не обнаружат!

Оуэн: Что за чертовщина?

Я: Тест — проба на кислую фосфатазу — проводится при специальном освещении, чтобы выявить наличие спермы. Она не настолько убедительна, как анализ ДНК, но, опять же, если поймали насильника, которого стерилизовали, следов спермы не будет, но если проба на фосфатазу и 530-нанометровый фильтр — единственное, что под рукой…

Оуэн: Отвали от меня, придурок!

Джесс залилась краской.

— Хорошо уже то, — невозмутимо сказала она, — что ты попытался завязать беседу. И это на самом деле большой шаг вперед. Но выбор темы — о сперме — к сожалению, неудачен. И все же…

Мы уже подошли к столику, за которым нас ждал Марк. Он жует жвачку с широко открытым ртом, и на нем опять эта дурацкая оранжевая куртка.

— Привет, шеф! — восклицает он.

Я качаю головой и делаю шаг назад. Эта куртка! Когда мы познакомились, он был в другой одежде. Держу пари, он нарочно ее надел, потому что знает, что мне она не нравится.

— Марк, — говорит Джесс, бросив на меня взгляд. — Куртка! Сними ее.

Он усмехается.

— Намного прикольнее, когда это делаешь ты, детка, — смеется он, хватает Джесс и тянет за столик, практически усаживая себе на колени.

Позвольте мне уйти и сказать, что я не понимаю фривольностей. Я не понимаю, почему такие, как Марк, который зациклен на обмене телесными флюидами с Джесс, не поддерживает разговор о том, что сопли, белизна и хрен могут исказить результаты анализа крови, если таковой провести. И я не понимаю, почему эмоционально неустойчивых парней так заводит женская грудь. Я думаю, что иметь при себе нечто постоянно выступающее из грудной клетки чудовищно мучительно.

К счастью, Марк снимает свою оранжевую куртку, Джесс сворачивает ее и кладет на стул так, чтобы мне не было видно. Честно признаться, мне уже не по себе от одной лишь мысли, что она там лежит.

— Вы заказали мне грибы? — спрашивает Марк.

— Ты же знаешь, Джейкоб грибы не жалует…

Я на многое готов пойти ради Джесс, но только не есть грибы. Даже если грибы касаются корочки противоположного края пиццы, меня может вырвать.

Она достает из кармана свой сотовый и кладет на стол. Он розовый, в него занесено мое имя и запрограммирована кнопка для быстрого набора номера. Это, наверное, единственный сотовый телефон, где значится мое имя. Даже в мамином телефоне наш номер значится как «домашний».

Я не отрываю взгляда от стола, продолжая думать о куртке Марка.

— Марк, — одергивает Джесс, убирая его руки со своей спины. — Перестань. Здесь люди. — Потом обращается ко мне: — Джейкоб, пока мы ждем заказ, давай попрактикуемся.

Попрактикуемся в ожидании? В этом нет необходимости. Я настоящий гуру в этом деле.

— Когда разговор иссяк, нужно подбросить тему, чтобы люди опять заговорили.

— Да, — говорит Марк. — Например: куриная грудка в панировке — не грудка и не куриная. Обсудим?

— Ты только мешаешь, — бормочет Джесс. — Что у тебя на будущей неделе в школе, Джейкоб? Что-нибудь интересное?

Разумеется! Подлое унижение и яростное отторжение. Другими словами, рутина.

— На занятиях по физике я должен объяснить всему классу явление гравитации, — отвечаю я. — Я полагаю, что нашел отличный способ: частично опереться на суть, частично задействовать воображение.

Я долго размышлял над этим, а когда придумал, то удивился, почему это раньше не пришло мне в голову.

— Я спущу штаны, — говорю я Джесс.

Марк заливается смехом, и на секунду мне кажется, что я его недооценил.

— Джейкоб, — предупреждает Джесс, — ты не станешь спускать штаны.

— Мое действие в полной мере объясняет закон Ньютона…

— Плевать, даже если это объясняет смысл жизни! Подумай, насколько это неуместно. Ты не только поставишь учителя в неловкое положение и разозлишь его, но остальные ученики будут над тобою смеяться.

— Ну, не знаю, Джесс… Знаешь, что говорят о парнях с длинным ИУП…[8] — возражает Марк.

— Ты не учишься по ИУП, — улыбается Джесс. — Откуда тебе знать?

— Но ты-то знаешь, крошка.

Я понятия не имею, о чем они говорят.

Когда Джесс станет моей девушкой, мы каждое воскресенье будем есть пиццу без грибов. Я научу ее, как улучшить качество отпечатков на липкой ленте, я разрешу ей прочесть свои записи о «Блюстителях порядка». Она поверит, что у каждого свои причуды, как и в то, что у нее есть хвост, который она прячет в джинсах.

Ладно, пусть не совсем хвост. Кому захочется иметь хвостатую подружку?

— Мне нужно с тобой поговорить, — начинаю я.

Мое сердце бешено колотится, ладони потеют. Я беру это себе на заметку, как сделал бы доктор Генри Ли, анализируя любую улику, запоминаю на будущее: «Приглашение девушек на свидание вызывает изменения в деятельности сердечно-сосудистой системы».

— Я бы хотел узнать, Джесс, не можешь ли ты пойти со мной в эту пятницу в кино?

— Ой, Джейкоб, молодец! Мы уже целый месяц этого не делали!

— До вторника я узнаю, что за фильм. Посмотрю в Интернете. — Я складываю салфетку ввосьмеро. — Можем пойти в субботу, если тебе так удобнее.

По субботам целый день показывают «Блюстителей порядка», но я готов пойти на жертвы. Разумеется, так я даю ей понять, что настроен серьезно.

— Черт! — усмехается Марк. Я чувствую на себе его взгляд. (Вот еще особенность глаз: они могут прожигать, как лазеры. А если включить их на полную мощность, что тогда? Лучше не рисковать и избегать смотреть в глаза.) — Джесс, он тебе не коммуникабельность демонстрирует. Этот «тормоз» на самом деле приглашает тебя на свидание.

— Марк! Ради бога, не обзывай его…

— Я не «тормоз», — возражаю я.

— Ты ошибаешься. Джейкоб знает, что мы всего лишь друзья, — говорит Джесс.

— Тебе неплохо платят за то, чтобы ты была его другом! — хмыкает Марк.

Я резко вскакиваю из-за стола.

— Это правда?

Раньше я об этом не задумывался. С Джесс договаривалась мама. Я решил, что Джесс согласилась, потому что: а) она пишет диплом и б) ей нравится моя компания. Но сейчас я представляю, как мама вырезает из чековой книжки очередной чек и, как обычно, жалуется, что мы едва сводим концы с концами. Представляю, как в общежитии Джесс открывает конверт и сует этот чек в задний карман джинсов.

Представляю, как она ведет Марка в пиццерию и расплачивается наличными, которые пришли с банковского счета моей мамы.

Покупает пиццу с глютеном и грибами.

— Это неправда, Джейкоб, — возражает Джесс. — Я твой друг…

— Но ты не стала бы шляться с Форрестом Гампом, если бы каждый месяц не получала кругленькую сумму, — уверяет Марк.

Она поворачивается к нему.

— Марк, уйди.

— Я не ослышался? Ты принимаешь его сторону?

Я начинаю раскачиваться взад-вперед.

«Крошку в угол не загнать», — бормочу я себе под нос.

— Тут нет правых и виноватых, — уверяет Джесс.

— Верно, — бросает Марк. — Речь идет о предпочтениях. Я приглашаю тебя покататься на лыжах, а ты меня отшиваешь…

— Я не отшиваю. Я пригласила тебя на заранее запланированную встречу. На встречу, которую не могу отменить в последний момент. Я уже тебе объясняла, насколько важны планы для людей с синдромом Аспергера.

Джесс хватает Марка за руку, но он вырывается.

— Ерунда! Тогда я, черт побери, мать Тереза.

Он выбегает из пиццерии. Не понимаю, что Джесс в нем нашла. Он учится на последнем курсе в институте бизнеса и играет в хоккей. Но стоит ему появиться на горизонте, как все разговоры всегда должны вестись о нем, любимом. И я не понимаю, почему нормально, когда говорит Марк, и ненормально, когда говорю я.

Джесс опускает голову на скрещенные руки. Волосы рассыпаются по плечам, словно накидка. По тому, как вздрагивают ее плечи, я понимаю, что она плачет.

— Энни Салливан, — говорю я.

— Что? — Джесс поднимает глаза. Они заплаканные.

— Мать Тереза спасала бедных и больных, а я не бедный и не больной. Лучше было бы привести в качестве примера Энни Салливан, потому что она известный учитель.

— Боже! — Джесс закрывает лицо руками. — Я этого не вынесу.

Разговор иссяк, поэтому я спешу заполнить паузу.

— Теперь ты свободна в пятницу?

— Ты шутишь?

Я раздумываю над ее словами. Честно говоря, сейчас я говорю серьезно. Обычно меня обвиняют в том, что мне чуждо чувство юмора, хотя я и пошутить могу.

— Неужели для тебя неважно, что Марк первый парень, который сказал мне, что я симпатичная? Что я на самом деле его люблю? — Тон ее голоса повышается, каждое слово — новая ступенька. — Тебе наплевать, счастлива ли я?

— Да… да… и нет. — Я начинаю волноваться. К чему все эти вопросы? Марка нет, мы можем вернуться к нашему разговору. — Я написал список высказываний, которые употребляют люди, когда на самом деле хотят сказать, что устали от собеседника. Но не знаю, прав ли я. Посмотришь?

— Господи боже, Джейкоб! — вскрикивает Джесс. — Просто исчезни!

Ее громкие слова заполнили собой всю пиццерию. Все взгляды устремлены на нас.

— Я должна с ним поговорить! — Джесс встает.

— А как же наш урок?

— Подумай над тем, что ты вынес из разговора, — предлагает Джесс, — и приходи ко мне.

Потом она выбегает из пиццерии, оставив меня одного за столиком.

Официантка приносит наш заказ, который я вынужден есть один.

— Надеюсь, что ты голодный, — говорит она.

Я не голоден. Но я беру кусок пиццы, кусаю и проглатываю. Похоже на картон.

Что-то розовое мигает по другую сторону от вазочки с салфетками. Джесс забыла свой сотовый. Я бы позвонил ей и сказал, что телефон у меня, но так не получится.

Я засовываю телефон в карман и в уме отмечаю: принести телефон Джесс во вторник, когда пойму, что же такое я должен был вынести из разговора.

Уже больше десяти лет мы на Рождество получаем открытку от одной неизвестной семьи. Открытки адресованы Дженнингсам, которые жили в этом доме до нас. Обычно на открытках изображен заснеженный пейзаж, а внутри золотым штифтом напечатано: «Веселых праздников. С любовью, семья Стейнбергов».

Стейнберги вкладывают также письмо с фотографиями, в котором описывают произошедшие за год события. Я читал об их дочери, Саре, которая бросила заниматься художественной гимнастикой и поступила в престижный гуманитарный колледж, а потом была принята на работу в одну консалтинговую фирму, но уехала в Индию, в монастырь, и усыновила ребенка. Я узнал о том, как была загублена удачная карьера Марти Стейнберга в ведущем инвестиционном банке Америки «Леман Бразерз»: он был в шоке, когда в 2008 году компания обанкротилась, а он остался без работы. И теперь он вынужден преподавать экономику в одном из городских колледжей в северной части Нью-Йорка. Я наблюдал, как его жена, Вики, из домохозяйки превращается в предпринимателя, торгующего домашним печеньем с изображениями породистых собак. (Однажды прислали даже попробовать!) В этом году Марти взял отпуск, и они с Вики поплыли в Антарктику — наконец-то осуществилась заветная мечта, когда компанию Вики приобрела торговая марка «Эукануба» (корма для животных и зоотовары). Сара и ее приятель Инез поженились в Калифорнии. В письме имелось и фото Райты — уже трехлетней малышки. Не девочка, а куколка.

Каждый год на Рождество я пытаюсь вскрыть письмо Стейнбергов до того, как его увидит мама. Она выбрасывает их в мусор, причитая: «Неужели до этих людей не доходит? Ведь Дженнингсы им не отвечают!» Я достаю открытку и кладу в обувную коробку, которую приберег специально для писем Стейнбергов.

Не знаю, почему, когда я читаю эти поздравительные открытки, мне становится хорошо, как и тогда, когда я лежу под теплым грузом постельного белья. Или когда беру толковый словарь и в один присест прочитываю все слова на одну букву. Но сегодня, вернувшись домой после встречи с Джесс, я едва вынес обычный разговор с мамой (Мама: Как все прошло? Я: Отлично) и тут же бросился в свою комнату. Как наркоман, которому нужна доза, я направляюсь прямо к письмам Стейнбергов и перечитываю их, от старых до самых последних.

Дышать становится легче. Потом я закрываю глаза и уже не вижу лица Джесс на внутренней поверхности своих век, зернистого, словно набросок на «Волшебном экране». Тут все похоже на тайнопись, где «А» на самом деле «Д», а «Б» на самом деле «В» и так далее. Поэтому ее искривленные губы и смешные нотки в голосе — вот что она в действительности хотела сказать, а не те слова, которые произнесла.

Я лежу и представляю, как заявлюсь к Саре и Инезу.

«Приятно познакомиться, — скажу я. — Вы выглядите именно так, как я и думал».

Я представляю, как Вики с Марти сидят на палубе своего корабля. Марти потягивает мартини, а Вики пишет открытку, на которой запечатлена Валлетта на Мальте.

Она неразборчиво выводит «Жаль, что ты не с нами». И на этот раз она обращается непосредственно ко мне.

ЭММА

Никто в детстве не мечтает о том, чтобы стать тетушкой-советчицей.

Втайне мы все читаем советы читателям — кто не просматривал колонку «Дорогая Эбби»?[9] Но копаться в чужих бедах, чтобы заработать на жизнь? Нет уж, увольте.

До сего дня я думала, что стану настоящим писателем. Мои книги войдут в списки бестселлеров «Нью-Йорк таймс», и литераторы будут поздравлять меня с тем, что я способна затрагивать серьезные проблемы в книгах, в которых многие узнают себя. Как и многие другие жаждущие славы писатели, я пошла обходным путем, начав с редактуры. В моем случае — редактуры учебников. Мне нравилась моя работа. Всегда есть правильный ответ. И я предполагала вернуться на работу, когда Джейкоб пойдет в школу. Но мечтала до того, как узнала, что быть защитником прав своего ребенка-аутиста на образование — уже сама по себе полноценная еженедельная работа. Любую поблажку приходилось отстаивать и неусыпно следить за выполнением: разрешение покидать класс, чтобы успокоиться, когда Джейкобу станет невмоготу; комната сенсорной релаксации; медсестра, чтобы помочь, как первокласснику, изложить свои мысли на бумаге; индивидуальный учебный план; школьный психолог-консультант, который не станет каждый раз закатывать глаза, когда у Джейкоба случается приступ.

По ночам я подрабатывала внештатным редактором — тексты подкидывал мне по доброте душевной бывший начальник, — но этого недостаточно. Поэтому когда «Берлингтон Фри Пресс» объявила конкурс на место редактора новой колонки, я им написала. Я не разбираюсь ни в фотографии, ни в шахматах, ни в садоводстве, поэтому выбрала то, что знаю: воспитание детей. В своей первой статье я рассуждала о том, почему — как бы мы ни старались — матери всегда чувствуют, что чего-то недодают своим детям.

В ответ на пробную статью я получила триста писем и неожиданно стала давать советы по воспитанию детей. Потом стала давать советы тем, у кого детей нет, тем, кто хочет их завести, тем, кто не хочет. Подписка на газету увеличилась, когда моя колонка стала выходить не один, а два раза в неделю. И еще поистине примечательная вещь: все эти люди, которые доверили мне свои печали, верят, что у меня есть разгадка, когда придет время разобраться в своей собственной.

Сегодня пришло письмо из Уоррена, штат Вермонт:

Помогите! Мой чудесный, вежливый, милый двенадцатилетний сын превратился в чудовище. Я пыталась его наказывать, но впустую. Почему он так себя ведет?

Я склоняюсь над клавиатурой и начинаю печатать:

Когда ребенок начинает плохо себя вести, необходимо выяснить причину. Вы, разумеется, можете налагать запреты, но это как накладывать пластырь на зияющую рану. Нужно стать детективом и выяснить, что на самом деле беспокоит вашего сына.

Я перечитала написанное и удалила весь абзац. Кого я пытаюсь обмануть?

Наверное, Берлингтон с пригородом.

Мой сын ночью, тайком, ездит на место преступления. И что, я следую своим советам? Нет.

От лицемерия меня спасает телефонный звонок. Вечер понедельника, начало девятого, поэтому я прихожу к выводу, что звонят Тео. Он поднимает наверху трубку спаренного телефона и через минуту появляется на кухне.

— Тебя, — говорит Тео. Он ждет, пока я сниму трубку, и вновь исчезает в своей спальне.

— Эмма у телефона, — представляюсь я в трубку.

— Миссис Хант? Это Джек Торнтон… учитель математики у Джейкоба.

Внутри у меня все сжимается. Есть учителя, которые видят в Джейкобе лучшее, не обращая внимания на его выходки. А есть другие, которые его не понимают. И даже не стараются. Джек Торнтон хочет сделать из Джейкоба великого математика, однако люди с синдромом Аспергера не всегда гениальны, что бы там ни думал Голливуд. Но его разочаровал ученик, чей почерк неразборчив, который переставляет числа, производя вычисления, который слишком буквально понимает некоторые теоретические концепты математики, например мнимые числа и матрицы.

От звонка Джека Торнтона хорошего не жди.

— Джейкоб вам сообщил о сегодняшнем происшествии?

Джейкоб что-нибудь говорил? Нет. Я бы запомнила. Опять-таки сам он может не сознаться, если не спросить прямо. А еще скорее я бы поняла по изменениям в его поведении. Обычно Джейкоб становится более замкнутым, зажатым или, наоборот, болтает без умолку, словно обезумев, — и я понимаю: что-то произошло. В такие моменты из меня получается настоящий детектив, намного лучше, чем Джейкоб мог бы себе представить.

— Я попросил Джейкоба выйти к доске и написать ответы к домашнему заданию, — объясняет Торнтон. — А когда я укорил его за небрежность, он толкнул меня.

— Толкнул? Вас?

— Да! — подтверждает учитель. — Можете представить реакцию остального класса?

Что ж, это объясняет, почему я не заметила изменений в поведении Джейкоба. Когда весь класс засмеялся, мой сын решил, что поступил хорошо.

— Мне очень жаль. Я с ним поговорю.

Не успела я положить трубку, как на кухне появляется Джейкоб, достает из холодильника пакет молока.

— Что сегодня произошло на математике? — спрашиваю я.

Джейкоб удивленно таращит глаза.

— «Не можешь смириться с правдой», — произносит он, прямо в точку имитируя Джека Николсона. Еще один признак того, что он смущен.

— Я уже разговаривала с мистером Торнтоном. Джейкоб, нельзя толкать учителей.

— Он первый начал.

— Он тебя не толкал!

— Не толкал, но сказал: «Джейкоб, моя трехлетняя дочь написала бы лучше, чем ты». А ты сама всегда говоришь, что если кто-нибудь будет надо мной смеяться, то я должен за себя постоять.

Да, я на самом деле говорила это Джейкобу. И в глубине души обрадовалась тому, что он сам начал взаимодействовать с другим человеком, а не наоборот, пусть даже это взаимодействие выходило за рамки приличий.

Для Джейкоба весь мир в действительности делится на черное и белое. Однажды, в младших классах, позвонил учитель физкультуры, потому что с Джейкобом случился припадок, когда один ученик бросил в него большим красным мячом, играя в «выбивного». «Нельзя бросать в людей предметы, — со слезами на глазах объяснял Джейкоб. — Это правило!»

Почему правило, которое работает в одной ситуации, неприемлемо в другой? Я учу его: если дразнят, нужно дать сдачи, потому что иногда это единственный способ заставить детей не приставать к Джейкобу. Почему он не может дать сдачи учителю, который публично его унижает?

— Учителей нужно уважать, — объясняю я.

— А чем они это заслужили? Уважение нужно заслужить!

Я не нахожу, что ответить. «Потому что мир несправедлив», — думаю я, но кому как не Джейкобу знать об этом.

— Ты сердишься?

Он безразлично протягивает руку за стаканом и наливает себе молока.

Думаю, больше всего в сыне мне не хватает одного: сочувствия. Он боится задеть мои чувства, боится расстроить, но это не интуитивное сопереживание чужой боли. С годами он научился сопереживать, как я бы, например, выучила греческий, — он переводит образ или ситуацию в своем умственном информационном центре, пытается найти подходящее чувство, но так и не овладел этим языком в совершенстве.

Минувшей весной мы в аптеке покупали ему лекарства, и я заметила стойку с открытками ко Дню матери.

— Ты хотя бы раз подарил мне открытку! — вздохнула я.

— Зачем? — спросил Джейкоб.

— Чтобы я знала, что ты любишь меня.

Он пожал плечами.

— Ты и так знаешь.

— Было бы приятно, — объяснила я, — проснуться в День матери и, как и остальные мамы в этой стране, получить от сына открытку.

Джейкоб задумался.

— А когда День матери? — спросил он.

Я сказала и забыла об этом разговоре до десятого мая. Когда я спустилась на кухню и стала, как обычно, готовить себе воскресный кофе, то обнаружила у стеклянного графина конверт. В нем была открытка.

Там не было слов «Дорогая мамочка!» Не было подписи. Там вообще ничего не было написано, потому что Джейкоб делает только то, о чем его просят. Не больше.

В тот день я сидела за кухонным столом и смеялась. Смеялась до тех пор, пока не расплакалась.

Сейчас я взглянула на сына, который не смотрел на меня.

— Нет, Джейкоб. Я на тебя не сержусь.

Однажды, когда Джейкобу было десять, мы шли по магазину игрушек и детской одежды в Уиллистоне, когда из угла, размахивая сабелькой, выпрыгнул мальчик в маске Дарта Вейдера из «Звездных войн».

— Пиф-паф, вы убиты! — крикнул мальчик, и Джейкоб ему поверил. Он начал визжать и трястись, потом попытался просунуть руку сквозь витрину. Делал он это, чтобы убедиться, что не превратился в привидение. Убедиться, что еще способен оставить след в этом мире. Он вертелся и метался, топча коробки, когда убегал от меня.

К тому времени, когда я нагнала его в отделе кукол, он совершенно потерял контроль над собой. Я попыталась напеть Марли. Кричала на него, чтобы он отреагировал на мой голос. Но Джейкоб оставался в своем мирке, и в конечном счете единственным способом успокоить сына осталось стать его живым одеялом, прижать его, разметавшегося на полу, к кафельным плиткам магазина.

Уже вызвали полицию по подозрению в жестоком обращении с ребенком.

Я пятнадцать минут пыталась объяснить полицейским, что мой ребенок аутист, что я не пытаюсь причинить ему вред, а стараюсь помочь.

С тех пор я часто думаю: а что случится, если Джейкоба, когда он будет один, остановит полиция? Например, в воскресенье, когда он ездит на велосипеде в город на встречу с Джесс. Как и большинство родителей детей-аутистов, я поступила так, как советуют на форуме в Интернете: в бумажнике Джейкоба лежит карточка, в которой сказано, что он аутист. Там объясняется полицейским, что поведение Джейкоба — уплощение эмоций, неспособность смотреть в глаза, даже попытка убежать, — симптомы синдрома Аспергера. Тем не менее я продолжаю волноваться, как будет действовать полиция, столкнувшись с высоченным, неконтролируемым лбом весом в восемьдесят пять килограммов, который лезет в задний карман. Станут дожидаться, пока он покажет им свое удостоверение личности, или начнут стрелять?

Отчасти поэтому Джейкобу нельзя водить машину. Еще в пятнадцать лет он запомнил все правила дорожного движения, и я знаю, он будет следовать им неукоснительно, словно от этого зависит его жизнь. Но вдруг его остановит патрульный? «Вы знаете, что сделали?» — спросит патрульный, а Джейкоб ответит: «Вел машину». Его тут же окрестят «умником», хотя в действительности он лишь буквально отвечал на вопрос.

Если патрульный спросит его, ехал ли он на красный, Джейкоб ответит «Ехал», даже если это случилось полгода назад. Когда поблизости не было ни одного патрульного.

Я знаю, что лучше его не спрашивать, не слишком ли я толстая в этих джинсах, потому что он ответит правду. А полицейскому подобная тонкость неизвестна. Он не сможет верно истолковать ответ Джейкоба.

В любом случае его вряд ли остановят, пока он ездит в город на велосипеде, — если только не пожалеют из-за сильного мороза. Я уже давно перестала спрашивать Джейкоба, не нужно ли его подвезти. Температура ничто в сравнении с независимостью, хотя бы в малом.

Втаскиваю корзину с бельем в спальню Джейкоба, оставляю его вещи сложенными на кровати. Когда он придет из школы, то разберет их на свой лад: дотошно разгладит воротнички, шорты разложит по рисункам (в полоску, однотонные, в «горошек»). На его письменном столе стоит перевернутый аквариум с маленькой кофеваркой и тарелочкой из жестяной фольги. Под ним — один из тюбиков моей губной помады. Со вздохом поднимаю так называемый самодельный вытяжной шкаф для получения отпечатков пальцев и забираю свою помаду, осторожно, чтобы не задеть остальные тщательно разложенные предметы.

Комната Джейкоба словно сошла со страниц журнала «Архитектурный дайджест»: все вещи на своих местах, кровать аккуратно застелена, карандаши на столе идеально заточены под правильным углом. В комнате Джейкоба — смерть непредсказуемости.

Тео же проявляет неаккуратность за двоих. Я едва могу пройти из-за разбросанной на ковре грязной одежды. Когда я ставлю корзину на кровать Тео, что-то пищит. Белье Тео я тоже не раскладываю, но по другой причине: не могу видеть как попало забитые одеждой ящики. Хотя я отлично помню, что аккуратно складывала ее на гладильной доске.

Оглядываюсь и обнаруживаю стакан с каким-то зеленым гнильем, вдобавок и недоеденный йогурт. Кладу мусор в пустую корзину, собираюсь уже спускаться вниз, но потом, в приливе доброты, пытаюсь хоть как-то привести в порядок постель. Когда поправляю на подушке наволочку, мне на ногу падает пластмассовая коробка.

Это игра — какая-то «Наруто», с мультяшным японским «манга», размахивающим мечом.

В них играют на приставках Wii, у нас такой никогда не было.

Я могла бы поинтересоваться у Тео, откуда у него диск, но что-то подсказывает, что ответ мне не понравится. Наверняка — после этих выходных, когда я узнала, что Джейкоба по ночам не бывает дома. И после сегодняшнего вечера, когда позвонил учитель математики и рассказал, как сын ведет себя на уроке.

Иногда мне кажется, что сердце человека — просто полка. На нее многое можно положить, но, случается, полка не выдерживает груза — и человеку остается подбирать обломки.

Минуту я таращусь на компьютерную игру, потом засовываю ее обратно в наволочку и выхожу из комнаты Тео.

ТЕО

Я научил брата, как не давать себя в обиду.

Это случилось несколько лет назад: мне было одиннадцать, ему четырнадцать. Я занимался на гимнастическом снаряде на спортплощадке, а Джейкоб сидел на траве, читал биографию Эдмона Локара — основоположника анализа отпечатков пальцев. Мама была в школе, в тысячный раз обсуждая индивидуальный план обучения Джейкоба, чтобы удостовериться, что школа станет для брата таким же безопасным местом, как дом.

По-видимому, о спортплощадке она забыла.

Двое мальчиков на невероятно легких досках для скейта выделывали трюки на ступеньках и вдруг увидели Джейкоба. Подошли, один из них выхватил у него книгу.

— Это моя книга, — сказал Джейкоб.

— Тогда подойди и возьми ее, — ответил обидчик.

Он бросил книгу приятелю, тот швырнул назад, а Джейкоб, как собачонка, продолжал бегать за ней. Но какой из Джейкоба спортсмен? Он не мог поймать книгу.

— Это библиотечная книга, кретины, — сказал Джейкоб, как будто это имело для них хоть какое-то значение. — Вы ее порвете!

— Какая досада! — Мальчишка бросил книгу в огромную грязную лужу.

— Беги, спасай книгу, — добавил второй, и Джейкоб бросился за ней.

Я крикнул ему, но слишком поздно. Один из обидчиков подставил Джейкобу ногу, и мой брат упал в лужу прямо лицом. Потом сел, весь мокрый, сплевывая грязь.

— Приятного чтения, «тормоз»! — крикнул первый обидчик. Оба засмеялись и укатили прочь.

Джейкоб не двигался. Продолжал сидеть в луже, прижимая к груди книгу.

— Вставай! — велел я и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

Что-то ворча, Джейкоб встал. Попытался перевернуть страницы, но они слиплись от грязи.

— Она высохнет, — заверил я. — Хочешь, позову маму?

Он покачал головой.

— Она рассердится.

— Не рассердится, — ответил я, хотя и понимал, что он, скорее всего, прав. Его одежда была совершенно грязной и мокрой. — Джейкоб, ты должен научиться давать сдачи. Поступай, как твои обидчики, только в десять раз сильнее.

— Тоже толкнуть их в лужу?

— Нет. Ты можешь… Я не знаю… Обозвать их.

— Их зовут Шон и Амал, — сказал Джейкоб.

— Не позвать, а обозвать. Попробуй: «Придурки». Или: «Завязывай, урод».

— Это же ругательства…

— Да. Но они хорошо подумают, прежде чем еще раз тронуть тебя.

Джейкоб начал раскачиваться.

— Во время вьетнамской войны Би-би-си не знала, как произнести название поселка, подвергшегося бомбардировке, Хойан, так, чтобы не оскорбить слушателей. Решили вместо этого назвать город, находящийся неподалеку. К несчастью, он носил название Хюэ.

— Тогда в следующий раз, когда обидчик будет тыкать тебя носом в лужу, выкрикивай названия вьетнамских поселков.

— «Я покажу тебе, моя милая, и твоей собачонке тоже!» — процитировал Джейкоб «Волшебника страны Оз».

— Нужно, чтобы звучало более агрессивно, — посоветовал я.

Он на мгновение задумался.

— «Накося выкуси, ублюдок!»[10]

— Отлично. Поэтому в следующий раз, когда кто-нибудь выхватит твою книгу, что ты скажешь?

— А ну, выблядок, отдай книгу!

Я рассмеялся.

— Джейкоб, да у тебя прирожденный талант!

Я искренне не собирался проникать в очередной дом. Но во вторник в школе выдался такой паршивый день: во-первых, я получил семьдесят девять балов за контрольную по математике, а я не привык к простому «хорошо»; во-вторых, у меня — единственного в лаборатории, куда мы ходим на биологию, — не забродили дрожжи. В-третьих, похоже, я начинаю заболевать. Я ушел с последнего урока, потому что хотел просто свернуться калачиком под одеялом и выпить чашечку чая. В действительности страстное желание выпить чаю напомнило мне о профессорском доме, где я побывал на прошлой неделе. И к счастью, когда эта мысль приходит мне на ум, я нахожусь всего в трех кварталах от дома профессора.

Дом все еще пустует, мне нет даже необходимости взламывать заднюю дверь — она осталась незапертой. Возле стены все еще стоит трость, а на вешалке висит та самая толстовка, но теперь рядом с ней и шерстяное пальто, и пара ботинок. Кто-то допил красное вино. На стойке появились колонки, которых в прошлый раз здесь не было, и на зарядке стоит новенький розовый плеер.

Я нажал кнопку «вкл» и увидел, что проигрывается трек Ни-Йо.

Либо это самые хипповые из профессоров, либо их внукам следует перестать разбрасывать повсюду свои вещи.

Чайник стоит на плите. Я наливаю в него воды и включаю конфорку, а сам роюсь в ящиках в поисках пакетика чая. Их засунули на полку, за рулон пекарской фольги. Я выбираю «манговое безумие» и, пока закипает вода, прокручиваю плеер. Впечатляет. Мама вряд ли знает, как пользоваться медиаплеером, однако есть же парочка пожилых профессоров, которые разбираются в новейших технологиях.

Может быть, они не такие старые? Я представил их себе стариками, но, возможно, трость — последствия артроскопического хирургического вмешательства, потому что профессор по выходным играет в хоккей и повредил колено. А может быть, они одного возраста с моей мамой, а владелица толстовки — их дочь, моя ровесница. Возможно, она ходит в мою школу. И даже сидит рядом со мной на биологии.

Кладу плеер в карман, наливаю воду из свистящего чайника и тут обнаруживаю, что слышу шум льющейся наверху воды.

Забыв о чае, я крадучись пробираюсь в гостиную мимо громадного развлекательного центра, потом вверх по лестнице.

Похоже, шум льющейся воды доносится из хозяйской ванной комнаты.

Кровать разобрана. На ней стеганое одеяло, расшитое розами, на стуле стопка одежды. Я беру кружевной бюстгальтер и провожу рукой по застежке.

Внезапно я замечаю, что дверь ванной приоткрыта, и в зеркале мне видно происходящее в душе.

Мой день за последние тридцать секунд стал значительно лучше.

В душе много пара, поэтому я могу рассмотреть только изгибы тела, а когда девушка поворачивается, вижу, что волосы у нее до плеч. Она что-то напевает, чудовищно фальшивя. «Повернись, — мысленно умоляю я. — Лицом».

— Чертовщина! — восклицает девушка и резко раскрывает дверь душа.

Я вижу ее руку, которая пытается нащупать полотенце на вешалке у двери. Вытирает глаза. Я, затаив дыхание, смотрю на ее плечи. На сиськи.

Продолжая щуриться, она опускает полотенце и поворачивается.

В эту секунду наши взгляды встречаются.

ДЖЕЙКОБ

Люди постоянно говорят не то, что думают, но эмоционально неустойчивые, тем не менее, умудряются понимать между строк. Возьмем, например, Мими Шеек из нашей школы. Она сказала, что умрет, если Пол Макграт не пригласит ее на школьный бал, но на самом деле она не собиралась умирать — она бы просто очень расстроилась. Или, например, Тео. Иногда хлопает кого-нибудь по плечу и говорит «Иди ты!», когда на самом деле хочет, чтобы его приятель продолжал рассказ. Или когда мама бормочет «Просто отлично!», если у нас на дороге спускает шина, хотя понятно, что ничего отличного в этом нет, — только колоссальная трудность.

Возможно, когда Джесс сказала мне в воскресенье «Исчезни!», на самом деле она имела в виду что-то другое?

Мне кажется, что я умираю от спинномозгового менингита. Головные боли, слабоумие, ригидность затылка, высокая температура. У меня два симптома из четырех. Не знаю, попросить ли маму отвезти меня, чтобы взяли поясничную пункцию, или продолжать терпеть, пока не умру. Я уже собрался в письменном виде объяснить, как хочу быть одет на похоронах. Так. На всякий случай.

Еще одно столь же вероятное предположение: у меня страшно болит голова и занемела шея из-за того, что я с воскресенья — когда в последний раз видел Джесс — потерял сон.

Она не прислала заранее фотографию своего нового жилища, как обещала. Вчера я отправил ей по электронной почте сорок восемь напоминаний, ни на одно она не ответила. И позвонить ей не могу, чтобы напомнить о фотографии, потому что ее сотовый телефон до сих пор у меня.

Минувшей ночью, часа в четыре, я задался вопросом, а что сделал бы доктор Генри Ли, если улики таковы:

1. По электронной почте фотографии так и не пришли.

2. Все мои сорок восемь посланий остались без ответа.

Первая гипотеза: у Джесс за неуплату отключена электронная почта, что кажется маловероятным, потому что она связана с электронной почтой Вермонтского университета. Вторая гипотеза: она намеренно решила не общаться со мной, что означает злость или разочарование (см. выше: «Просто исчезни»). Но это бессмысленно, поскольку она сама сказала во время нашей последней встречи: я должен рассказать ей, какой урок извлек… А это означает очередную встречу.

Между прочим, я составил список уроков, которые извлек из последней нашей встречи:

1. Пицца без глютена на вкус отвратительна.

2. В пятницу Джесс в кино не пойдет.

3. Звонок ее телефона похож на птичью трель, если прикрутить громкость.

4. Марк — тупоголовый идиот. (Хотя, честно говоря, это: а) одно и то же, б) я давно об этом знаю.)

Сегодня я, находясь в таком ужасном состоянии, пошел в школу по единственной причине — мама настоит на том, чтобы я остался дома и не ходил к Джесс, а этого я допустить не мог. Я должен отдать ей сотовый. И при личной встрече я смогу узнать, почему она не отвечает на электронные послания.

Обычно в обязанность Тео входило провожать меня до городка Вермонтского университета, который находится всего в километре от школы. Он провожал меня до комнаты Джесс, которую она для меня всегда оставляла незапертой, чтобы я мог подождать, пока она освободится после занятий по антропологии. Иногда, пока жду, я выполняю домашние задания, иногда читаю газеты на ее письменном столе. Однажды я брызнулся ее духами и остаток дня ходил, а вокруг меня витал ее аромат. Потом появляется Джесс, и мы отправляемся в библиотеку, временами в студенческий совет или в кафе на Черч-стрит.

Я могу и во сне добраться до комнаты Джесс, но сегодня (когда мне на самом деле необходима помощь Тео, чтобы добраться по новому адресу) он ушел из школы, потому что заболел. Он находит меня после шестого урока и говорит, что паршиво себя чувствует и пойдет домой умирать.

«Не ходи, — говорю я. — Мама расстроится».

Моей первой реакцией было спросить его, а как же мне добраться к Джесс, если он заболел и идет домой. Но тут я вспоминаю слова Джесс, что я не пуп земли и поставить себя на место другого человека, влезть в его шкуру — часть социального взаимодействия. (Не буквально. Я не смогу влезть в шкуру Тео. У меня 50-й размер, а у него 46-й.) Поэтому я желаю Тео выздоравливать, а сам иду к школьному психологу, миссис Гренвил. Мы изучаем карту, которую нарисовала Джесс, и решаем, что мне следует сесть на автобус № 5 и выйти на третьей остановке. Джесс даже начертила маркером дорогу от автобусной остановки к ее дому.

Оказывается, карта очень подробная, пусть даже и сделана не в масштабе. Я выхожу из автобуса, поворачиваю направо у пожарного гидранта, потом отсчитываю слева шесть домов. Новое временное жилище Джесс представляет собой старый кирпичный дом, поросший плющом. Интересно, а она знает, что усики плюща прорастают сквозь известь и кирпич? Стоит ли ей рассказать? Если бы такое сказали мне, я бы по ночам лежал в постели и боялся, что на меня обвалится весь дом.

Я продолжаю нервничать, нажимая кнопку дверного звонка, потому что никогда раньше не видел этот дом изнутри, — от этого мне кажется, что кости превращаются в желе.

Никто не открывает, поэтому я иду к черному входу.

Бросаю взгляд на снег и запоминаю увиденное, но не это сейчас главное, потому что Дверь Не Заперта, а это означает, что Джесс меня ждет. Я сразу успокаиваюсь: совсем как в общежитии; я войду и буду ждать, а когда она вернется, все встанет на свои места.

Джесс только два раза сердилась на меня, и оба раза это случилось, когда я ждал ее возвращения. Первый раз — когда я вытащил из шкафа всю ее одежду и разложил вещи в соответствии с электромагнитным цветовым спектром, как свою. Второй раз — когда я сидел за ее письменным столом и заметил ошибку в вычислениях, которые она производила. Она половину задачи решила неправильно, поэтому я ошибку исправил.

Именно Тео дал мне понять, что законы насилия базируются на угрозе. Если существует настоящая опасность, есть два пути:

1. Возмездие.

2. Противодействие.

Из-за них я и попадаю в беду.

Меня отправили в кабинет директора за то, что я ударил мальчика, который бросал в меня бумажным самолетиком на уроке английского. Когда Тео уничтожил одно из проводимых мною криминалистических исследований, я отправился в его комнату с ножницами в руках и методично разрезал на кусочки его коллекцию комиксов. Однажды в восьмом классе я понял, что группа школьников смеется надо мной. Меня как будто перемкнуло, я обезумел от ярости. Забился в уголок школьной библиотеки, составил список людей, которых ненавижу, и написал, как бы я хотел, чтобы они умерли: от удара ножом в раздевалке; от взрыва бомбы, засунутой в шкафчик; от отравления цианидом, подсыпанным в диетическую колу. Как и всякий больной синдромом Аспергера, я крайне организован в одном и совершенно неорганизован в другом: эту бумажку я, к счастью, потерял. Возможно, кто-то (даже я сам) выбросил ее, но ее нашел учитель истории и отнес директору, который тут же вызвал в школу мою маму.

Она кричала на меня целых семьдесят девять минут — в основном, как она оскорблена моим поступком. Она еще больше рассердилась из-за того, что я искренне не мог понять, почему ее расстраивает то, что я делаю. Она отобрала десять моих блокнотов с «Блюстителями порядка» и страницу за страницей уничтожила в бумагорезательной машине, и внезапно я совершенно ясно понял ее намерения. В тот вечер я настолько разозлился, что, когда мама спала, перевернул корзину с изрезанной бумагой прямо ей на голову.

К счастью, меня не исключили из школы — большинство учителей знало меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не представляю угрозы для окружающих, — но урока, который мне преподала мама, оказалось достаточно, чтобы я больше не повторял подобных ошибок.

Я говорю все это, чтобы вы поняли: импульсивность — симптом, присущий людям с синдромом Аспергера.

А импульсивность никогда ни к чему хорошему не приводит.

ЭММА

Мне разрешается работать над рубрикой дома, но каждый вторник я должна торопиться в город на встречу с редактором. Большей частью это задушевные беседы: она рассказывает о неприятностях в своей жизни, ожидая, что я дам ей совет, как даю в журнале основной массе читателей.

Я не против, потому что считаю: один час в неделю поработать психотерапевтом — очень выгодный обмен на зарплату и медицинскую страховку. Но это также означает, что по вторникам, когда Джейкоб встречается с Джесс, уже она отвечает за то, чтобы вовремя привезти его домой.

Сегодня вечером, не успела я переступить порог, как вижу в кухне Тео.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, щупая ладонью его лоб. — У тебя температура?

Я звонила домой из Берлингтона, как всегда делаю, выходя с работы, и узнала, что Тео заболел и сейчас не в себе, потому что он ушел из школы, совершенно забыв, что должен сегодня отвести Джейкоба на встречу с Джесс. Второй звонок, в школу, помог мне сохранить самообладание: миссис Гренвил разговаривала с Джейкобом и посоветовала ему, на какой сесть автобус, чтобы добраться до нового жилища Джесс. Она заверила, что Джейкоб чувствовал себя уверенно, отправляясь туда один.

— Простудился, — говорит Тео, уклоняясь. — Но Джейкоба еще нет, хотя уже половина пятого.

Больше он может ничего не говорить: Джейкоб скорее даст руку на отсечение, чем пропустит серию «Блюстителей порядка». Но сын опаздывает всего на пятнадцать минут.

— Он встречается с Джесс на новом месте. Вероятно, теперь она живет чуть дальше, чем находится ее общежитие.

— А если он туда так и не попал? — спрашивает явно обеспокоенный Тео. — Я должен был остаться в школе и проводить его, как обычно…

— Дорогой, ты заболел. Кроме того, миссис Гренвил считает, что Джейкобу представилась отличная возможность проявить независимость. Кажется, у меня есть в компьютере новый телефон Джесс; я могу ей позвонить, если это тебя успокоит.

Я обнимаю Тео. Я уже давно не обнимала младшего сына: когда мальчику пятнадцать лет, он избегает телесных проявлений родительской любви. Как приятно, что он волнуется за Джейкоба! Между ними существуют разногласия, но в глубине души Тео любит старшего брата.

— Я уверена, что с Джейкобом все в порядке, но рада, что ты о нем беспокоишься.

И в это мгновение я принимаю поспешное решение отплатить Тео за добрые чувства к Джейкобу.

— Давайте сегодня пойдем в китайский ресторанчик! — предлагаю я, хотя мы не можем себе позволить ужинать в ресторанах, к тому же Джейкобу непросто угодить с блюдом, приготовленным не мною.

На лице Тео отражаются смешанные чувства, потом он кивает.

— Было бы круто, — угрюмо бросает он и выскальзывает из моих объятий.

Открывается дверь в прихожую.

— Джейкоб? — окликаю я и выхожу навстречу сыну.

На мгновение у меня пропадает дар речи. Глаза у сына дикие, из носа течет. Он хлопает руками по бокам, отпихивает меня к стене и убегает в свою комнату.

— Джейкоб!

Дверь его спальни не запирается, я вырезала замок несколько лет назад. Сейчас я толкаю дверь и обнаруживаю Джейкоба в шкафу, под свисающими рукавами рубашек и брюками. Он раскачивается вперед-назад, из горла вырывается высокий, гнусавый звук.

— Что случилось, малыш? — спрашиваю я, опускаясь на колени и залезая к нему в шкаф. Крепко прижимаю его к себе и начинаю петь: «Я застрелил шерифа… но не убивал его помощника».

Джейкоб так сильно хлопает руками, что делает мне больно.

— Поговори со мной, — прошу я. — Что-то случилось с Джесс?

При звуке ее имени он изгибается, как будто его пронзила пуля, и начинает так сильно биться головой о стену, что оставляет вмятины.

— Перестань, — прошу я, изо всех сил пытаясь оттянуть его на себя, чтобы он не покалечился.

Успокоить аутиста, с которым случился припадок, все равно что остановить торнадо. Когда видишь, что беда неминуема, поделать ничего нельзя — лишь переждать бурю. В отличие от вспышек гнева обычных детей, Джейкоба не интересует моя реакция на его поведение. Ему все равно, причинит ли он себе вред. Он поступает так не для того, чтобы чего-то достичь. По правде говоря, он в этот момент совершенно себя не контролирует. И сейчас, когда ему уже не четыре и не пять, я не могу его сдержать.

Я встаю, выключаю в комнате весь свет и задергиваю шторы, чтобы было темно. Ставлю диск с Марли. Потом начинаю снимать одежду с вешалок и сваливать кучей на сына — сперва он лишь сильнее кричит, но потом под весом одежды успокаивается. К тому времени, как он засыпает у меня на руках, у меня уже порвались и блузка, и чулки. Диск полностью прокрутился четыре раза. Будильник Джейкоба показывает 20.35.

— Что же тебя расстроило? — шепчу я.

Это могло быть что угодно: перепалка с Джесс, или ему могла не понравиться планировка кухни в ее новом жилище. Или он слишком поздно понял, что не успевает к началу любимого сериала. Я целую Джейкоба в лоб. Потом осторожно высвобождаюсь из цепких объятий и, подложив ему под голову подушку, оставляю сына, свернувшегося калачиком на полу. Укрываю его разноцветным стеганым летним одеялом с изображением почтовых марок, которое лежало сложенным в его шкафу.

Все тело затекло. Я спускаюсь вниз. Во всем доме темно, свет горит только в кухне.

«Давайте сегодня пойдем в китайский ресторанчик!»

Но это было до того, как меня поглотила «черная дыра», в которую Джейкоб может превратиться в любой момент.

На стойке стоит тарелка с хлопьями, на дне капля соевого молока. Возле миски, словно упрек, — коробка с рисовыми хлопьями.

Быть матерью Сизифов труд. Латаешь в одном месте, рвется в другом. Я стала верить, что жизнь, которой я живу, всегда будет трещать по швам.

Отношу тарелку в раковину и глотаю слезы, комом вставшие в горле. «Тео, мне очень жаль!»

«В очередной раз».

ДЕЛО 3: Обмолвился, насмеялся, «упекли»

Дэннис Рейдер был женат, имел двух взрослых детей, являлся бывшим предводителем младшей дружины скаутов и старостой своей лютеранской церкви. Он также был — как выяснилось после расследования, длившегося тридцать один год, — серийным убийцей, известным как ОНУ (сокращенно от «ослепить, надругаться, убить» — именно таким образом он отправил на тот свет десять человек в Уичито, штат Канзас, в период между 1974 и 1991 годами). В полицию поступали письма, в которых он хвастался убийствами и смаковал ужасающие подробности. После продолжительного молчания эти послания вновь стали поступать в 2004 году, и в них автор брал на себя ответственность за убийство, в котором его даже не заподозрили. Был проведен анализ ДНК частичек, обнаруженных под ногтями жертвы, и власти в попытке найти серийного убийцу сравнили результаты этого анализа с 1100 образцами ДНК.

Благодаря одному из средств связи от ОНУ — компьютерному диску, который был отправлен на местное телевидение, — метаданные, полученные из документа Microsoft Word, говорили о том, что автор документа некто Дэннис и он как-то связан с лютеранской церковью. Через Интернет полиция вышла на подозреваемого — Дэнниса Рейдера. Получив образцы ДНК дочери Рейдера и сравнив его с образцами ДНК на теле жертвы, полиция обнаружила семейное сходство. Это дало им достаточно оснований для ареста. Дэнниса Рейдера осудили на 175 лет тюремного заключения.

Поэтому для всех тех, кто путешествует по порносайтам Интернета и в свободное время занимается тем, что пишет манифесты анархистов: «Будьте осторожны! В компьютере всегда остается след».

3

РИЧ

За двадцать лет работы я сталкивался со многими мучительными ситуациями: с попытками самоубийства, погоней за вооруженными грабителями, с жертвами изнасилований, которые были настолько потрясены, что не могли рассказать, что с ними произошло. Однако это ничто в сравнении с работой в аудитории, состоящей из семилетних детей.

— Покажите свой пистолет, — просит один.

— Не очень хорошая идея, — отвечаю я, бросая взгляд на учительницу, которая уже попросила меня снять кобуру с оружием, прежде чем войти в класс на урок, посвященный теме «Профессии». Эту просьбу я был вынужден отклонить, потому что формально находился при исполнении.

— А стрелять доводится?

Я смотрю на озабоченного оружием мальчика поверх голов остального класса.

— Еще есть вопросы?

Руку поднимает девочка. Я узнаю ее, она приходила к Саше на день рождения.

— Вы всегда ловите плохих людей? — спрашивает она.

Невозможно объяснить ребенку, что граница между добром и злом не такая четкая, как между белым и черным, как учат в сказках. Что обычный человек может стать преступником при тех или иных обстоятельствах. Что иногда мы, убийцы драконов, сами совершаем поступки, которых стыдимся.

Я взглянул ей прямо в глаза.

— Пытаемся, — отвечаю я.

У меня на поясе завибрировал сотовый телефон. Открывая его, вижу номер участка и встаю.

— Нужно закругляться… Еще раз: какое первое правило места совершения преступления?

И класс хором выдает мне ответ:

— Ничего мокрого не трогать, если оно тебе не принадлежит!

Учительница просит детей поблагодарить меня аплодисментами, я наклоняюсь у Сашиной парты.

— Что скажешь? Я подвел тебя? Мне нет прощения?

— Ты отлично справился, — уверяет она.

— Я не могу остаться с тобой пообедать, — извиняюсь я. — Нужно ехать на работу.

— Ничего, папа, — пожимает плечами Саша. — Я уже привыкла.

Одним выстрелом. Меня убивает то, что я не оправдываю ожиданий дочери.

Я целую ее в макушку, учительница провожает меня до двери. Потом я еду прямо в участок, и сержант, который оформлял заявление, вкратце вводит меня в курс дела.

В приемной, ссутулившись, ожидает Марк Макгуайр, студент последнего курса Вермонтского университета. На нем бейсболка, натянутая на глаза, он нервно покачивает ногой. Секунду я смотрю на него через окно, потом подхожу.

— Мистер Макгуайр? — окликаю я. — Я детектив Метсон. Чем могу помочь?

Он встает.

— Пропала моя девушка.

— Пропала? — переспрашиваю я.

— Да. Я звонил ей вчера вечером, но она не ответила. И сегодня утром, когда я пришел к ней, ее не было дома.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Утром во вторник, — отвечает Марк.

— Может быть, произошло что-то непредвиденное? Может быть, у нее встреча, о которой она вам не сообщила?

— Нет. Она никуда не ездит без своего кошелька, а он лежит у нее дома… как и ее пальто. На улице собачий холод. Куда она могла отправиться без пальто?

Он говорит громко, встревоженно.

— Вы поссорились?

— В воскресенье она на меня разозлилась, — признался он. — Но мы все выяснили и помирились.

«Так оно и было!» — думаю я.

— Вы обзвонили ее подруг?

— Никто ее не видел. Ни подруги, ни учителя. Она не из тех, кто пропускает занятия.

Мы обычно не принимаем заявление и не заводим дело об исчезновении человека, пока не истекли тридцать шесть часов. Хотя это правило строго не соблюдается. Протяженность забрасываемой полицией сети главным образом зависит от статуса пропавшего человека: грозит опасность или явная опасность не грозит. Но сейчас что-то в поведении этого парня — какое-то предчувствие — заставило меня подозревать, что он чего-то недоговаривает.

— Мистер Макгуайр, — говорю я, — давайте вместе проедемся, посмотрим.

Для студентки последнего курса Джесс Огилви устроилась неплохо. Она живет в фешенебельном районе, где стоят кирпичные дома и припаркованы БМВ.

— И давно она здесь обитает? — задаю я вопрос.

— Всего неделю. Она присматривает за домом одного профессора, который на целый семестр уехал в Италию.

Мы паркуем машину на улице, и Макгуайр ведет меня к двери черного хода, не запертой. В этом районе такое сплошь и рядом. Несмотря на все мои предупреждения типа «Лучше перебдеть, чем потом жалеть», многие жители ошибочно предполагают, что преступления в этом городке не совершаются.

В прихожей чего только нет — начиная от пальто, которое, по-видимому, принадлежит девушке, до трости и мужских ботинок. В кухне чистенько, в раковине стоит чашка, в ней пакетик чая.

— Я ничего не трогал, — уверяет Макгуайр. — Все осталось нетронутым, с тех пор как я зашел сегодня утром.

На столе аккуратной стопкой лежит почта. Рядом — кошелек. Я открываю и обнаруживаю в нем двести тринадцать долларов.

— Что-нибудь пропало? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Макгуайр. — Наверху.

Он ведет меня в спальню, где все ящики единственного шкафа выдвинуты, из них вываливается одежда.

— Она до тошноты аккуратна, — утверждает он. — Она бы никогда не оставила разобранной постель, никогда бы не позволила вещам вот так валяться на полу. А коробка от подарка? В ней лежал рюкзак. Сейчас его нет. На рюкзаке еще даже ярлык не оторван. Тетя подарила его Джесс на Рождество. Она ненавидела этот рюкзак.

Я подхожу к шкафу. Внутри несколько платьев, несколько мужских сорочек и джинсы.

— Это мои вещи, — заверяет Макгуайр.

— Вы тоже здесь живете?

— Неофициально, профессор не в курсе. Но я очень часто оставался на ночь. Пока она не выставила меня.

— Она вас выставила?

— Я же говорил вам, что мы повздорили. В воскресенье она не хотела со мной разговаривать. Но в понедельник мы все уладили.

— Выражайтесь яснее, — требую я.

— Мы занимались сексом, — отвечает Макгуайр.

— По взаимному согласию?

— Господи, шеф! За кого вы меня принимаете? — Он не на шутку обиделся.

— А ее косметика? Туалетные принадлежности?

— Пропала зубная щетка, — утверждает Макгуайр. — Но косметика вся здесь. Послушайте, может, вызвать подмогу? Или объявить экстренный розыск?

Я не обращаю на его слова внимания.

— Вы связались с ее родителями? Где они живут?

— Я звонил им, они живут в Беннингтоне, но она не давала о себе знать. Сейчас они тоже встревожены.

«Отлично», — думаю я.

— Раньше она исчезала?

— Не знаю. Мы встречаемся всего несколько месяцев.

— Послушайте, — говорю я, — оставайтесь здесь. Она, скорее всего, позвонит или вернется домой. Сдается мне, ей необходимо немного остыть.

— Вы, наверное, шутите, — отвечает Макгуайр. — Если она ушла по своей воле, почему не взяла кошелек, а сотовый захватить не забыла? Почему схватила рюкзак, который только и ждала, чтобы вернуть в магазин?

— Не знаю. Чтобы сбить вас со следа?

Глаза Макгуайра вспыхнули, и за мгновение до того, как он бросился на меня, я понял его намерения. Одним быстрым движением я сбросил его и заломил руку за спину.

— Поосторожнее, — напомнил я. — За это можно и за решетку угодить.

Макгуайр напрягся.

— Моя девушка пропала. Я плачу полиции зарплату, а вы даже не делаете свою работу, не проводите расследование!

Формально, если Макгуайр студент, он не платит налоги, но я не собираюсь развивать эту тему.

— Знаешь что, — говорю я, отпуская его руку. — Я еще раз все здесь осмотрю.

Иду в спальню хозяев, но Джесс Огилви здесь явно не спала; тут ничего не тронуто. В хозяйской ванной еще висят чуть влажные полотенца, но пол уже сухой. Внизу, в гостиной, следов беспорядка не видно. Я обхожу дом вокруг, проверяю почтовый ящик. Внутри записка (напечатанная на компьютере), в которой говорится, чтобы почтальон оставлял почту у себя до дальнейших указаний.

Кто, черт возьми, напечатал записку для почтальона?

Натянув перчатки, я кладу записку в пакет для улик. Нужно в лаборатории провести реакцию с нингидрином и попытаться обнаружить отпечатки пальцев.

В данный момент интуиция подсказывает мне, что если они не принадлежат Джесс Огилви, то наверняка принадлежат Марку Макгуайру.

ЭММА

На следующее утро, входя в комнату Джейкоба, я даже не знаю, чего ожидать. Он всю ночь спал — я заглядывала каждый час, — но по опыту я знала, что он будет вялым до тех пор, пока эти нейромедиаторы будоражат его кровеносную систему.

Я дважды звонила Джесс, на сотовый и на новую квартиру, но попала на голосовую почту. Послала ей по электронной почте сообщение, в котором просила рассказать, что вчера произошло. Не случилось ли чего-нибудь необычного? А пока она не перезвонила, нужно заняться Джейкобом.

Когда я заглядываю в спальню сына в 6.00, он уже проснулся. Сидит на кровати, сложив руки на коленях и глядя в стену перед собой.

— Джейкоб! — окликаю я. — Дорогой!

Я подхожу к сыну и нежно его трясу.

Джейкоб продолжает молча таращиться на стену. Я машу рукой у него перед лицом, он не реагирует.

— Джейкоб!

Я хватаю его за плечи и трясу сильнее. Он валится на бок и лежит не двигаясь.

К горлу подступает паника.

— Поговори со мной! — требую я.

Я думаю о ступоре. Думаю о шизофрении. Думаю обо всех потаенных уголках сознания, куда мог спрятаться Джейкоб и откуда он уже никогда не вернется.

Я переваливаю его на спину и сильно ударяю по лицу — на щеке остается красный след от моей ладони, но он никак не реагирует.

— Не надо, — говорю я уже со слезами. — Не поступай так со мной!

От двери раздается голос.

— Что происходит? — спрашивает Тео. Лицо у него заспанное, волосы торчат, как иголки у ежика.

В этот момент я понимаю, что моим спасителем может оказаться Тео.

— Скажи брату что-нибудь обидное! — велю я.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую.

— С ним что-то произошло, — объясняю я, но голос меня не слушается. — Я просто хочу, чтобы он вернулся. Я должна его вернуть!

Тео бросает взгляд на обмякшее тело Джейкоба, на его пустые глаза, и я вижу, что он испуган.

— Но…

— Говори, Тео, — подталкиваю я.

Из-за моего дрожащего голоса, а не по принуждению, Тео соглашается. Он нерешительно наклоняется к Джейкобу.

— Проснись!

— Тео… — вздыхаю я. Мы оба знаем, что он не решается выругаться.

— Опоздаешь в школу, — говорит Тео.

Я не свожу глаз с Джейкоба, но не замечаю в них узнавания.

— Я первым пойду в душ, — добавляет Тео. — А потом разбросаю твои вещи.

Джейкоб продолжает оставаться безучастным, и злость, которую Тео обычно сдерживает, прорывается подобно цунами.

— Эй, «тормоз»! — кричит Тео настолько громко, что на голове Джейкоба от его дыхания шевелятся волосы. — Ты тупой, отсталый придурок!

Джейкоб и ухом не ведет.

— Почему ты не можешь вести себя, как все люди? — кричит Тео, ударяя брата в грудь кулаком. Бьет еще раз, теперь уже сильнее. — Веди себя, черт побери, нормально!

Тео кричит, и я вижу, как по его щекам текут слезы. Мы замкнуты в этом аду, а между нами ни на что не реагирующий Джейкоб.

— Дай мне телефон, — прошу я.

Тео поворачивается и выбегает из комнаты.

Я сажусь рядом с Джейкобом, и он всем своим весом наваливается на меня. Прибегает с телефоном Тео. Я нажимаю кнопку быстрого набора номера психиатра Джейкоба, доктора Мурано. Она перезванивает через тридцать секунд, хотя голос у нее еще сонный.

— Эмма, — говорит она, — что случилось?

Я объясняю, что вчера ночью у Джейкоба случился приступ, а сегодня утром он впал в ступор.

— И вы не знаете, что вызвало приступ? — спрашивает она.

— Нет. Он вчера встречался со своей наставницей. — Я смотрю на Джейкоба. Из уголка рта у него течет слюна. — Я звонила ей, но она до сих пор мне не перезвонила.

— По-вашему, он испытывает физическую боль?

«Нет, — думаю я. — Ее испытываю я».

— Не знаю… Непохоже.

— Он дышит?

— Да.

— Он понимает, кто вы?

— Нет, — признаюсь я.

Это меня страшно пугает. Если он не помнит, кто я, как я могу помочь ему вспомнить, кто он такой?

— Измерьте ему пульс.

Я кладу трубку, смотрю на часы и считаю.

— Пульс девяносто, дыхание двадцать.

— Послушайте, Эмма, — говорит врач. — Я в часе езды от вас. Думаю, нужно отвезти его в больницу.

Я понимаю, что тогда произойдет. Если Джейкоб не сможет выйти из ступора, он станет кандидатом на принудительное лечение в психиатрической клинике.

Я кладу трубку и опускаюсь на колени перед Джейкобом.

— Малыш, дай мне знак. Покажи, что ты меня видишь, слышишь…

Джейкоб даже не мигает.

Вытерев глаза, я иду в комнату к Тео. Он забаррикадировался изнутри. Приходится изо всех сил барабанить в дверь, чтобы он услышал: слишком громко играет музыка. Когда он наконец открывает, у него заплаканные глаза и сжатые губы.

— Помоги мне его передвинуть, — решительно говорю я, и впервые Тео не артачится.

Мы вдвоем пытаемся вытащить большое тело Джейкоба из постели, спустить вниз и отнести к машине. Я берусь за руки, Тео за ноги. Мы тянем, толкаем, дергаем. Когда достигаем прихожей, я обливаюсь потом, а ноги Тео все в синяках, потому что под весом Джейкоба он дважды споткнулся.

— Я открою в машине дверь, — говорит Тео и выбегает на подъездную аллею. Его носки едва слышно хрустят по старому снегу.

Джейкоб не издает ни звука, когда его голые ноги касаются ледяной земли. Вместе нам удается погрузить его в машину. Мы засовываем его на заднее сиденье головой вперед, но потом мне все же удается придать ему сидячее положение — для этого я фактически забираюсь к нему на колени, — и я пристегиваю Джейкоба ремнем. Прижав голову к его груди, я слышу металлический щелчок.

— «А во-о-о-т и Джонни!»

Это не его слова. Так говорил Джек Николсон в «Сиянии». Но это голос Джейкоба — его родной, надтреснутый, шершавый, словно наждачная бумага, голос.

— Джейкоб! — Я обхватываю его голову руками.

Он не поднимает взгляд, но опять-таки он никогда не смотрит мне в глаза.

— Мама, — говорит Джейкоб, — у меня ноги уже замерзли.

Я заливаюсь слезами и крепко его обнимаю.

— Милый мой, — отвечаю я, — давай мама согреет!

ДЖЕЙКОБ

Вот где я, когда ухожу в себя:

В этой комнате нет ни окон, ни дверей, и стены тут очень тонкие, чтобы видеть и слышать сквозь них, но слишком толстые, чтобы сквозь них пробиться.

Я там, и меня там нет.

Я стучу: «Выпустите меня», — но меня никто не слышит.

Вот где я, когда ухожу:

В краю, где лица окружающих не похожи на мое, и язык не помогает понимать друг друга, и шумом наполнен воздух, которым мы дышим. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, поэтому я пытаюсь общаться, но никто не потрудился мне сказать, что эти люди не слышат.

Вот где я, когда ухожу:

В чем-то таком оранжевом, что не описать словами.

Вот где я, когда ухожу:

Здесь мое тело становится роялем, на котором только черные клавиши, диезы и бемоли, а ведь каждому известно: чтобы сыграть мелодию, что трогает людей, нужны и белые клавиши.

Поэтому я возвращаюсь:

Найти эти белые клавиши.

Я не преувеличиваю, когда говорю, что мама не сводила с меня глаз целых пятнадцать минут.

— Может, хватит на меня таращиться? — наконец спрашиваю я.

— Ладно. Вижу, с тобой все в порядке, — отвечает она встревоженно, но уходить не спешит.

— Мама, — со стоном говорю я. — Есть занятия поинтереснее, чем смотреть, как я ем.

Например, смотреть, как высыхают краски. Или как работает стиральная машина.

Я понимаю, что сегодня утром напугал ее своим поведением. Это очевидно, потому что: а) она не может оставить меня и на три секунды; 6) она с радостью приготовила мне на завтрак хрустящий картофель «Орелда». Она даже велела Тео ехать в школу на автобусе, а не отвезла его на машине, как обычно, потому что не хотела оставлять меня дома одного. Мама уже для себя решила, что я в школу сегодня не пойду.

Положа руку на сердце, я не понимаю, почему она так расстроилась, ведь в ступор впал я.

Положа руку на сердце… Интересно, на чье сердце нужно положить руку? Почему именно на сердце?

— Я пойду приму душ, — говорю я. — Ты тоже со мной?

Наконец-то она встает и уходит.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Да.

— Приду через несколько минут, проверю.

Как только она уходит, я ставлю тарелку с картофелем на ночной столик. Я собираюсь принять душ, но сперва нужно закончить одно дело.

У меня есть собственный вытяжной шкаф. Раньше это был аквариум, где жила моя рыбка Арло, потом она умерла. Сейчас пустой аквариум стоит, перевернутый вверх дном, на моем комоде. Внутри нагреватель для кружки. Раньше я пользовался горючим «Стерно», но мама была против открытого огня (даже едва горящего) в моей спальне — отсюда и электрический нагреватель. Наверху я делаю небольшое корытце из алюминиевой фольги, а потом выдавливаю суперклей размером с пятицентовую монету. Беру кружку с какао (без молока, разумеется), которое принесла мама, и тоже ставлю в вытяжной шкаф — какао создаст необходимую влажность воздуха, хотя после я не стану его пить из-за белой пенки, которая плавает на поверхности. Наконец я помещаю внутрь стакан с исходным образцом — моими отпечатками пальцев — чтобы удостовериться, что все работает.

Осталось последнее, но у меня все внутри сжимается.

Я должен заставить себя порыться в вещах, которые были на мне вчера, и найти предмет, который я хочу обработать дымом. Тот, который я взял из ее дома. И я тут же вспоминаю обо всем, а это означает, что задворки моего сознания темнеют.

Приходится отчаянно сопротивляться, чтобы меня вновь не засосало в эту черную дыру.

Несмотря на перчатки из латекса на руках, я ощущаю, насколько холоден металл. Насколько холодным было все вчера.

В душе я усердно тру тело, пока кожа не становится красной, а глаза не начинают болеть из-за бьющей прямо в них струи воды. Я помню все.

Даже то, чего не хочу.

Однажды, когда я учился в третьем классе, один мальчик стал передразнивать мою манеру разговаривать. Я не понимал, почему его кривляние и плоские шутки могут кому-то показаться смешными. Я не понимал, почему он продолжал говорить: «Отведи меня к главному».[11] Я понимал лишь одно: он следовал за мной по пятам по площадке, и куда бы он ни шел, везде надо мной смеялись. «У тебя какие-то проблемы?» — наконец спросил я, поворачиваясь, и он оказался прямо у меня за спиной.

«У тебя какие-то проблемы?» — как попугай переспросил он.

«Я бы настоятельно посоветовал тебе заняться чем-нибудь полезным», — сказал я.

«Я бы настоятельно посоветовал тебе заняться чем-нибудь полезным».

И прежде чем я понял, каковы будут мои последующие действия, пальцы сами сжались в кулак и я ударил обидчика в лицо.

Всюду была кровь. Мне было противно ощущать его кровь на своей руке. Было противно, что его кровь брызнула мне на рубашку, которая до этого была желтой.

Обидчик упал без сознания, а меня отвели в кабинет к директору и отстранили от занятий на неделю.

Я не люблю вспоминать тот день, потому что мне кажется, что я состою из разбитого стекла.

Никогда не думал, что еще раз увижу столько крови на своих руках, но я ошибался.

Через десять минут цианакриловый клей, суперклей, высох. Мономеры в его парах полимеризировались в воду, амины, амиды, гидроксил и углекислоту — все компоненты, которые можно обнаружить в маслах, оставляющих отпечатки пальцев. Пальцы липнут к этим маслам и создают невидимое глазу изображение, которое можно разглядеть, обработав поверхность порошком. Потом изображение можно фотографировать, увеличивать и сравнивать с имеющимися образцами.

В дверь моей спальни стучат.

— У тебя все нормально?

— Нет, я повесился в туалете, — отвечаю я.

Это неправда.

— Джейкоб, мне не до смеха, — укоряет мама.

— Все хорошо, я одеваюсь.

Это тоже неправда. На самом деле я стою в трусах и футболке.

— Ладно, — говорит мама. — Крикни, когда оденешься.

Я жду, пока ее шаги не стихнут в коридоре, потом достаю стакан из аквариума. На нем, без сомнения, есть несколько отпечатков. Обрабатываю их порошком двойного назначения, который отлично виден и на белой, и на черной поверхности. Потом обрабатываю отпечатки на втором предмете.

Фотографирую их вблизи цифровым фотоаппаратом, который мне подарили на Рождество два года назад, загружаю изображение в компьютер. Всегда лучше сфотографировать скрытые отпечатки, прежде чем снимать, — можно их повредить. Позже в фотошопе я инвертирую цвета бороздок и увеличу отпечатки. Можно начинать анализ.

Я аккуратно заклеил отпечатки лентой, чтобы они не стерлись, и собирался спрятать то, что взял из ее дома, — так, чтобы никто никогда не нашел.

К этому времени мама уже устала ждать. Она открывает дверь.

— Джейкоб, надень штаны!

Она прикрывает глаза руками, но тем не менее входит в мою комнату.

— Тебе никто не разрешал входить, — говорю я.

Она принюхивается.

— Суперклей, верно? Я уже говорила: не пользуйся своим вытяжным шкафом, находясь в комнате, добром это не закончится. — Она задумывается. — С другой стороны, если ты проводишь опыты, значит, тебе уже лучше.

Я молчу.

— Там стоит твое какао?

— Да, — отвечаю я.

Мама качает головой.

— Пошли вниз, — вздыхает она. — Налью тебе свежего.

Вот несколько фактов относительно криминалистики:

1. Криминалистика — совокупность научных методов и технологий, которые используются в расследовании преступлений.

2. Криминалистика в английском — «forensic science». Английское слово forensic происходит от латинского forensis, что означает «перед форумом». В Древнем Риме преступление выносили на суд общественности, собравшейся на площади, — форум. Обвиняемый и потерпевший давали показания, и тот, у кого доводы были весомее, побеждал.

3. Первые письменные свидетельства об использовании методов криминалистики в судебной практике зафиксированы в Китае при династии Сун, в 1248 году. Было совершено убийство серпом; человек, расследовавший это дело, приказал всем принести свои серпы в указанное место, и когда мухи, привлеченные запахом крови, слетелись к одному серпу, убийца сознался.

4. Впервые отпечатки пальцев для установления личности были использованы в семнадцатом веке, когда заемщик ставил на расписке отпечаток пальца в знак признания своего долга перед кредитором.

5. Криминалистикой гораздо легче заниматься, когда дело не касается лично тебя.

Подушечки пальцев, ладони и подошвы неровные. Кожа на них шероховатая, испещрена изогнутыми линиями, словно топографическая карта. Вдоль этих линий находятся потовые поры; если они забьются потом, чернилами, кровью или грязью, на предметах, которых они касались, эти линии будут воспроизведены. Говоря обыденно, останутся отпечатки пальцев.

Если отпечаток виден, его можно сфотографировать. Если можно сфотографировать — можно сохранить и сравнить с имеющимся образцом. Это не просто наука, но и искусство: поскольку дома я не располагаю базами данных Министерства обороны США и не могу сканировать невидимый глазу отпечаток и отобрать пятьдесят кандидатов с похожими узорами, приходится полагаться на глаз. Цель состоит в том, чтобы найти от десяти до двенадцати элементов сходства между исходным образцом и полученным отпечатком — в таком случае говорят об идентичности отпечатков.

На экран монитора я вывожу изображение двух отпечатков. Подвожу курсор к центру отпечатка. Отмечаю дельту — небольшой треугольник слева от ядра. Замечаю конечные рубцы, разветвления и круглый завиток. Разветвление, потом два рубца, потом еще одно раздвоение чуть ниже.

Как я и предполагал, отпечаток принадлежит Тео.

Мне тут же захотелось все бросить, но я глотаю комок и заставляю себя делать, что должно.

«Как и вчера».

Я трясу головой, чтобы отогнать видение, беру маленький пластиковый контейнер, который стащил в кухне, и прячу в него улику. Потом роюсь в шкафу, пока не нахожу плюшевую утку. В детстве я клал ее к себе в кровать. А поскольку она белого цвета, то и лежит поверх моей одежды, в соответствии с реально существующим цветовым спектром. Я кладу утку на колени, клювом вниз, и делаю канцелярским ножом надрез там, где должно находиться сердце.

Контейнер необходимо затолкать внутрь. Утка становится кособокой, но контейнер влез. Я зашиваю игрушку той же ниткой, которой на прошлой неделе штопал носок. Шью я неважно, исколол себе все пальцы, но все-таки зашил.

Потом я беру блокнот и начинаю записывать.

Закончив, ложусь в постель. Жаль, что я не пошел в школу. Легче, когда чем-то занят.

«Я застрелил шерифа, — шепчу я. — Но клянусь, я защищался».

Я часто думаю над тем, как человек может совершить идеальное преступление.

Всегда вспоминается общеизвестная сосулька: ударьте человека сосулькой, и орудие преступления растает. Но это маловероятно: а) сначала необходимо отломать достаточно длинную сосульку, чтобы ею можно было нанести увечье; б) сосулька не должна сломаться, прежде чем проткнет кожу. Намного хитрее посыпать кому-нибудь салат мескалином: коричневый порошок в винегрете на глаз не различишь, и горечи не чувствуется, особенно если в салат добавлены цикорий или руккола. Но при этом жертва может отделаться лишь несварением желудка, к тому же где взять мескалин? Можно поплыть с жертвой на лодке и столкнуть ее за борт, лучше предварительно напоив, и списать все на несчастный случай — но опять-таки нужна лодка. Смесь валокордина и алкоголя заметно замедляет работу сердца, но тогда жертва должна быть отъявленным тусовщиком, чтобы у полиции не зародились подозрения. Я слышал о людях, которые пытались сжечь дом после совершения убийства, но это никогда не помогало скрыть преступление. Полиция всегда может обнаружить место возгорания. К тому же тело в этом случае должно обгореть до неузнаваемости, в том числе и зубы, чтобы не указать на убийцу-поджигателя. Я бы не рекомендовал ничего такого, что оставляет следы крови. Слишком грязно: необходимо много отбеливателя, чтобы все отмыть, и все равно какую-то каплю непременно пропустишь.

Идеальное преступление — настоящая головоломка, потому что умение избежать наказания за убийство не имеет ничего общего с механизмом убийства как такового, а зависит лишь от действий, предшествующих убийству и следующих за ним. Единственный способ сокрытия преступления — не говорить о нем ни одной живой душе. Ни жене, ни матери, ни священнику. И, разумеется, убивать нужно подходящую жертву — человека, которого не будут искать. Человека, которого никто не захочет больше видеть.

ТЕО

Однажды в кафетерии ко мне подошла девочка и спросила, не хочу ли я поехать в лагерь Иисуса. «Там с тобой ничего не случится» — уверяла она, и я, черт возьми, поддался искушению. Я имею в виду, что у меня не было сомнений: душа моя непременно попадет в ад, ведь втайне я радовался, что рядом не будет Джейкоба.

Полно книг о детях из семей, где есть аутисты. Эти дети постоянно заботятся о своих больных братьях или сестрах, любят их до смерти и лучше взрослых могут справляться с их вспышками гнева. Что ж, я не из таких. Конечно, когда Джейкоб уходил из дому, у меня внутри все холодело, но не потому, что я боялся за него. А потому что я был ужасным братом, в голове которого роились такие мысли: «Лучше бы его никогда не нашли, я бы тогда зажил своей жизнью».

Раньше я мечтал о том, чтобы мой брат был нормальным. Ну, знаете, чтобы мы могли спорить о пустяках: например, чья очередь распоряжаться пультом от телевизора или сидеть впереди в машине. Но мне всегда запрещали обижать Джейкоба. Я не мог проучить его, когда я забыл запереть комнату, а он вошел и украл мои диски для своих криминалистических изысканий. Не мог перечить, когда в детстве на мой день рождения он ходил вокруг стола и поедал куски торта с тарелок моих друзей. Мама сказала: таково правило нашей семьи. И объяснила: «Джейкоб не такой, как остальные». Смешно? Кстати, с каких пор быть не таким, как все, означает бесплатную путевку в жизнь?

Дело в том, что непохожесть Джейкоба не ограничивается одним Джейкобом. Однажды мамина красная рубашка полиняла и все мои вещи стали розовыми, так и здесь: синдром Аспергера у моего брата сделал и меня непохожим на остальных. Я никогда не мог позвать домой друзей — а вдруг у Джейкоба случится приступ? Если даже мне кажется странным, когда брат смотрит на обогреватель и наблюдает, как поднимается дым, то что подумают остальные? Что я тоже «тормоз», за компанию.

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ НОМЕР ОДИН: когда я иду по школьному коридору и вижу в дальнем конце Джейкоба, я намеренно избегаю встречи с ним.

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ НОМЕР ДВА: однажды, когда компания детей из другой школы стала смеяться над потугами Джейкоба играть в мяч — жалкое зрелище! — я сделал вид, что мы не знакомы, и смеялся вместе с остальными.

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ НОМЕР ТРИ: я искренне считаю, что мне тяжелее, чем Джейкобу, потому что в большинстве случаев он не понимает, что окружающие не хотят иметь с ним дело, а я на сто процентов ощущаю, что они все смотрят на меня и думают: «Ой, это братец того придурка!»

ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ НОМЕР ЧЕТЫРЕ: обычно мысли о детях меня не посещают, но, как подумаю, становится страшно до чертиков. А что, если мой сын окажется таким, как Джейкоб? Я все детство жил с аутистом — не знаю, готов ли прожить так всю жизнь.

Каждый раз, когда мне в голову лезут подобные мысли, я чувствую себя дерьмом. Я практически пустое место: и для мамы, и для учителей. Я сижу здесь для сравнения, чтобы мама могла посмотреть на Джейкоба, на меня и понять разницу между ребенком с синдромом Аспергера и так называемым нормальным ребенком.

Когда та девочка пригласила меня в лагерь Иисуса, я спросил, а будет ли там сам Иисус. Она смутилась и ответила: «Нет». — «Как же так? — удивился я. — Это все равно что поехать на хоккейные сборы и не играть в хоккей». Когда я уходил, девочка сказала, что Христос любит меня.

«Откуда ты знаешь?» — поинтересовался я.

«Я не знаю, — призналась она. — Но нужно во что-то верить, чтобы продолжать жить».

Я посмотрел в куртке, в штанах. Прочесал подъездную аллею. Нигде не могу найти плеер, а это значит, что я потерял его на обратном пути от ее дома.

А если она узнает, что я хотел его забрать?

А если она кому-нибудь скажет?

Когда я прихожу из школы домой, жизнь там уже вернулась в обычное русло. Мама сидит за кухонным столом, печатает на ноутбуке. Джейкоб в своей комнате, сидит за закрытой дверью. Я завариваю китайскую пшеничную лапшу быстрого приготовления, съедаю обед в своей комнате под музыку группы «Коулдплей», одновременно выполняя домашнее задание по французскому языку.

Мама всегда пеняет мне за то, что я слушаю музыку, когда делаю уроки. Однажды она ворвалась ко мне в комнату с упреками, что я не делаю английский, хотя именно английским я все время и занимался. «Как можно хорошо сделать английский, — говорила она, — если ты не можешь сосредоточиться?»

Я ответил: «Садись и сама прочти этот чертов доклад на моем компьютере».

Она села и тут же заткнулась. Насколько я помню, мне тогда поставили «отлично».

Похоже, все гены в нашей семье перемешались, в результате Джейкоб способен концентрироваться лишь на одном-единственном предмете, в то время как я — другая крайность — могу делать шестнадцать тысяч дел одновременно.

Когда я заканчиваю делать домашние задания, мне опять хочется есть, поэтому я спускаюсь вниз. Мамы нигде не видно, зато я замечаю в гостиной Джейкоба. Смотрю на часы, хотя можно было и не смотреть: если 16.30, в нашем доме наступает время «Блюстителей порядка».

Я мнусь в дверях, видя, как брат пристально изучает свой блокнот. Одна часть меня готова ускользнуть прочь, чтобы Джейкоб меня не заметил, но другая часть помнит, как сегодня утром выглядел брат. Несмотря на все свои желания, чтобы он никогда не появлялся на свет, увидев его в таком состоянии — как будто внутри него погас свет, я почувствовал, как мне надавали под дых.

А если бы первым родился я и это у меня развился бы синдром Аспергера? Неужели он бы тоже стоял с единственным желанием — остаться незамеченным?

Не успеваю я почувствовать вину и подольститься к брату, как Джейкоб заговаривает. Он не поднимает на меня глаз — он никогда на меня не смотрит, — но, по-видимому, это означает, что остальные его чувства обострены.

— Сегодня двадцать вторая серия, — говорит он, как будто мы продолжаем начатую беседу. — Старенькая, но хорошая.

— Сколько раз ты ее уже смотрел? — спрашиваю я.

Он бросает взгляд в блокнот.

— Тридцать восемь.

Я не большой любитель «Блюстителей порядка». Во-первых, мне не нравится игра актеров. Во-вторых, должно быть, снимают самую дорогую криминалистическую лабораторию, со всякими навороченными причиндалами. Что-то подсказывает мне, что вытяжной шкафчик в лаборатории штата Вермонт скорее напоминает старый аквариум, заклеенный для герметизации липкой лентой, а не устройство из «Блюстителей порядка», мигающее голубыми неоновыми лампочками и отливающее хромом. К тому же сами детективы большую часть времени выясняют, кто к кому прыгает в постель, чем расследуют преступления.

Тем не менее я сажусь на диван рядом с братом. Между нами остается расстояние почти в полметра — Джейкоб не любит, когда к нему прикасаются. Я знаю, что, пока идет фильм, лучше не разговаривать, поэтому приберегаю свои редакционные комментарии до перерывов на рекламу лекарств от геморроя и чистящих средств.

В этой серии рассказывается о девушке, которая погибла в автомобильной аварии. Виновник скрылся. На ее мотороллере обнаружена царапина. Сексапильная красотка-детектив относит образцы краски в лабораторию. В это время чувак, проводящий вскрытие, обнаруживает на теле девушки синяк, похожий на отпечаток пальца. Неприветливый старикашка-детектив фотографирует отпечаток, относит в лабораторию и получает подозреваемого — некого госслужащего на пенсии, который пьет сливовый сок и пользуется эклектическим выключателем, работающим от хлопка, когда появляются Старикашка и Красотка. Они спрашивают, не попадал ли он недавно в аварию, а он утверждает, что его машину украли. К несчастью для него, полиция обнаруживает автомобиль в пристроенном к дому гараже. Будучи уличен во лжи, он признается, что сидел за рулем автомобиля, но перепутал педаль газа с тормозом. Когда Красотка осматривает машину, она обнаруживает, что сиденье водителя, если исходить из роста пожилого мужчины, отодвинуто слишком далеко назад. Проигрыватель в машине настроен на хип-хоп. Красотка спрашивает, кто еще ездит на дедушкиной машине, и тут входит мальчик-подросток. Дедушка признается, что в результате столкновения с девушкой на мотороллере он ударился головой, поэтому домой его отвез внук. Излишне говорить, что ему никто не верит, но это всего лишь догадки, пока Старикашка не находит обломок зуба, который застрял в рулевом колесе. Этот осколок принадлежит внуку. Подростка арестовывают, дедушку отпускают.

На протяжении всего фильма Джейкоб что-то быстро записывает в своем блокноте. У него на полках этих блокнотов завались, и во всех — сценарии преступлений, показанных в этом телесериале.

— Что ты все записываешь? — спрашиваю я.

Джейкоб пожимает плечами.

— Улики. Потом пытаюсь проследить, что случится дальше.

— Но ты видел эту серию уже тридцать восемь раз, — удивляюсь я. — Ты же знаешь, чем все закончится.

Джейкоб продолжает водить ручкой по бумаге.

— Но, может быть, на этот раз все закончится по-другому, — отвечает он. — Может быть, сегодня парня не поймают.

РИЧ

В четверг утром зазвонил телефон.

— Метсон слушает, — отвечаю я.

— Диски в алфавитном порядке.

Я нахмурился — голос мне незнаком. Похоже на какой-то пароль для подпольных торговцев. «Диски в алфавитном порядке. А синешейка носит чулки в сеточку». И дальше в том же духе — вы получаете доступ в святая святых.

— Прошу прощения? — говорю я.

— Тот, кто похитил Джесс, пробыл в доме довольно долго — успел расставить компакт-диски в алфавитном порядке.

Теперь я узнал обладателя голоса. Марк Макгуайр.

— Как вижу, ваша подружка не объявилась!

— Стал бы я вам звонить?

Я откашливаюсь.

— Расскажите, что вы обнаружили.

— Сегодня утром я уронил на ковер горсть мелочи, а когда собирал, понял, что подставку с компакт-дисками передвигали. На ковре осталась вмятина, понимаете?

— Понятно, — говорю я.

— Эти профессора — у них сотни дисков. Они хранят их на четырехсторонней вращающейся подставке. Так или иначе, я заметил, что все исполнители на «W» расставлены друг за другом. Ричард Вагнер, Дайон Уорвик, Дина Вашингтон, «The Who», Джон Уильямс, Мэри Лу Уильямс. А потом идут Лестер Янг, Йоганн Рудольф Цумштег…

— Профессора слушают «The Who»?

— Я просмотрел со всех четырех сторон — все диски расставлены в алфавитном порядке.

— Вероятно, они всегда так стояли, вы просто этого не замечали? — предполагаю я.

— Нет, в минувшее воскресенье, когда мы с Джесс искали подходящую музыку, они стояли совершенно по-другому.

— Мистер Макгуайр, — говорю я. — Я вам перезвоню.

— Постойте, прошло уже два дня…

Я кладу трубку и щиплю себя за кончик носа. Потом набираю номер Вермонтской лаборатории и разговариваю с Айрис, такой себе «бабулькой», которая неровно ко мне дышит, чем я беззастенчиво пользуюсь, когда хочу получить результат исследования улик побыстрее.

— Айрис, — мурлычу я, — как поживает самая красивая девушка в лаборатории?

— Я тут единственная девушка, — смеется она. — Ты звонишь насчет своего почтового ящика?

— Да.

— Абсолютно чистый. Ни одного отпечатка.

Я благодарю ее и вешаю трубку. Выходит, тот, кто расставил диски в алфавитном порядке, достаточно умен и надел перчатки, когда опускал в ящик записку. Вероятно, на клавиатуре тоже не будет обнаружено никаких отпечатков.

С другой стороны, тогда и специи должны стоять в соответствии со страной, где произрастают.

Если Марк Макгуайр замешан в исчезновении своей подружки и хочет навести нас на ложный след, он мог намеренно расставить диски по алфавиту — по крайней мере, такому поступку Марка Макгуайра я бы не удивился.

Это также объясняет, почему он молчал целые сутки.

В любом случае, нужно самому взглянуть на эти диски. Как и на содержимое кошелька Джесс Огилви. И на остальные вещи, которые могут подсказать, где она находится и почему.

Я встаю, беру пиджак, направляюсь к конторке дежурного, чтобы сообщить, куда уезжаю, и тут один сержант хватает меня за рукав.

— А вот и детектив Метсон, — говорит он.

— Отлично! — рявкает мужчина. — Теперь я знаю, кого начальнику полиции нужно уволить.

За его спиной заплаканная женщина теребит кожаные ремешки своей сумочки.

— Прошу прощения, — вежливо улыбаюсь я. — Не расслышал, как вас зовут.

— Клод Огилви, — отвечает он. — Сенатор штата Клод Огилви.

— Сенатор, мы делаем все возможное, чтобы найти вашу дочь.

— Верится с трудом, — хмыкает он, — когда в вашем участке никто не занимается этим делом.

— Собственно говоря, я как раз направлялся в дом, где жила ваша дочь.

— Надеюсь, что там уже работает полиция. Потому что мне не хотелось бы думать, что целых два дня местная полиция всерьез не занималась поисками моей дочери…

Я обрываю его посреди фразы, беру под руку и подталкиваю к своему кабинету.

— При всем моем уважении, сенатор, я бы предпочел, чтобы вы оставили свои советы касательно моей работы при себе…

— Я, черт побери, буду говорить, когда хочу и что хочу, пока моя дочь не вернется живой и здоровой!

Я не обращаю на него внимания и предлагаю его жене присесть.

— Миссис Огилви, — говорю я, — Джесс пыталась с вами связаться?

Женщина качает головой.

— И я ей не могу дозвониться. Ее голосовая почта переполнена.

Сенатор качает головой.

— Потому что этот идиот Макгуайр продолжает оставлять ей сообщения…

— Раньше она убегала из дома? — интересуюсь я.

— Нет, никогда.

— В последнее время она выглядела расстроенной? Встревоженной?

Миссис Огилви качает головой.

— Она так радовалась переезду в этот дом. Говорила, что устала жить в общежитии…

— А ее отношения с женихом?

Сенатор Огилви обиженно хранил холодное молчание. Жена бросила на него быстрый взгляд.

— О вкусах не спорят, — призналась она.

— Если он обидит ее, — бормочет сенатор, — если хоть пальцем…

— Тогда мы узнаем об этом и займемся им, — успокаивающе заверил я. — Прежде всего нам нужно найти Джесс.

Миссис Огилви наклоняется вперед. У нее заплаканные глаза.

— У вас есть дочь, детектив? — спрашивает она.

Однажды на ярмарочной площади мы с Сашей шли по проходу, когда нас, разорвав наши сцепленные руки, разделила группа шумных подростков. Я пытался не упускать дочь из виду, но она такая маленькая, что затерялась в толпе. Я обнаружил, что стою посреди площади, верчусь по кругу, выкрикивая имя дочери, а все вокруг меня катаются на аттракционах, и пучки «сахарной ваты» наматываются в металлических бобинах на палочку, а рев цепной пилы, разрезающей древесину, знаменует начало состязания лесорубов. Когда я наконец нашел дочь — она гладила нос теленка в коровнике, то испытал такое облегчение, что ноги подкосились. Я в буквальном смысле слова упал на колени.

Я ничего не ответил, но миссис Огилви положила руку на плечо мужа.

— Видишь, я же тебе говорила, Клод, — прошептала она. — Он понимает.

ДЖЕЙКОБ

В школьной комнате для сенсорной релаксации с потолка свисают качели. Они сделаны из веревки и эластичного голубого материала: когда сидишь внутри, ткань окутывает, словно кокон. Можно затянуться плотнее, чтобы ничего не видеть и никто не видел тебя, и вращаться по кругу. Тут лежат коврики различной текстуры, есть колокольчики и вентилятор. Есть оптоволоконная лампа, которая меняет сотни оттенков, от зеленого до фиолетового и розового. Есть губки и мягкие мячики из тонких резиновых ниточек, щетки и упаковочный целлофан с пузырьками, тяжелые одеяла. Стоит шумовое устройство, которое может включать только консультант, а ты можешь выбрать, слушать ли шум волн, звуки дождя, белый шум или джунгли. Есть в комнате и метровый ватерпас, в котором ленивыми кругами движется пластмассовая рыбка.

Индивидуальный план обучения дает мне право выйти с урока, остыть. Если необходимо, учителя разрешают мне покинуть класс в любое время, даже на экзамене. Иногда окружающий мир слишком на меня давит, мне нужно успокоиться. Я могу пойти в комнату сенсорной релаксации, но дело в том, что я редко ею пользуюсь. Комнатой сенсорной релаксации пользуются ученики с особыми потребностями, и, войдя туда, я как бы навешиваю себе ярлык «ненормальный».

Поэтому в большинстве случаев, когда мне нужен перерыв, я брожу по коридорам. Иногда заглядываю в кафетерий, покупаю бутылочку витаминной воды. (Какая вкуснее? Запоминайте: киви-клубника с витамином А и лютеином для прозрачности. Самая плохая? Внимание! Оранжевый апельсин. Нужно продолжать?) Иногда я заглядываю в учительскую, играю в шахматы с мистером Пакири или помогаю миссис Лезервуд, школьному секретарю, заполнять конверты. Но последние два дня, когда я выхожу из класса, я направляюсь прямо в комнату сенсорной релаксации.

Консультант, работающий в комнате релаксации, мисс Агуорт, занимается также проведением учебных викторин. Каждый день в 11.45 она выходит из комнаты, чтобы ксерокопировать вопросы, ответить на которые предложит нам после обеда. Именно по этой причине я на протяжении двух последних дней ровно в 11.30 пользуюсь своим правом выходить во время урока. Сегодня я ухожу с английского — как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — поскольку мы проходим сейчас «Цветы для Элджернона»[12] и на прошлой неделе одна девочка (не со зла, а из искреннего любопытства) поинтересовалась, проводятся ли эксперименты, чтобы излечивать таких людей, как я.

Сегодня я вхожу в комнату сенсорной релаксации и прямиком направляюсь к мячикам из резиновых ниточек. Беру в руки по мячику, забираюсь на качели и закутываюсь в голубую ткань.

— Доброе утро, Джейкоб! — говорит мисс Агуорт. — Нужна моя помощь?

— Пока нет, — бормочу я.

Я не знаю, почему люди с синдромом Аспергера настолько чувствительны к таким вещам, как материал, цвет, звук, свет. Когда я прячу глаза и когда другие люди из вежливости отводят взгляд, чтобы не таращиться на меня, я иногда задумываюсь, а существую ли я на самом деле? Предметы в этой комнате — сенсорные эквиваленты игры «Морской бой». Чтобы не называть координаты — Б-4, Д-7, я называю чувственное восприятие. Каждый раз, когда я чувствую на плече тяжесть одеяла или слышу, как лопаются шарики, когда я заворачиваюсь в упаковочный целлофан, — прямое попадание. В конце перерыва на отдых я вместо потопленных кораблей нахожу способ, как определить свое место на сетке координат этого мира.

Я закрываю глаза и медленно вращаюсь внутри темного закрытого кокона. «Не обращай внимания на мужчину, стоящего за занавеской», — бормочу я.

— Что ты сказал, Джейкоб? — спрашивает мисс Агуорт.

— Ничего! — кричу я в ответ.

Я жду и только после еще трех медленных оборотов выглядываю.

— Как ты сегодня себя чувствуешь? — интересуется она.

Какой неуместный вопрос! Разве бы я находился в этой комнате, если бы был в состоянии сидеть в классе, как эмоционально нестабильные люди? Но я ничего не отвечаю, а она не настаивает. Она продолжает читать свои глупые книжонки и делать пометки:

«Самая большая в мире рыба — белая акула, ее длина составляет 17 метров».

«Каждый день в мире производится четыре миллиона порций суфле из алтея».

(Тут я недоумеваю: кто их вообще покупает, когда не Пасха?)

«Взрослый мужчина в среднем тратит на обед пятнадцать минут».

— У меня есть для вас новость, мисс Агуорт, — говорю я. — Слово «зад» встречается в Библии сто семьдесят раз.

— Спасибо, Джейкоб, но это слово не совсем уместно. — Она перелистывает свои бумаги и смотрит на часы. — Если я побегу сделать несколько ксерокопий, ты несколько минут сможешь побыть один?

Согласно правилам ей нельзя оставлять меня одного. И я знаю, что с других аутичных посетителей комнаты она бы глаз не сводила: например, с Матильды, которая запуталась бы в веревках, на которых висят качели, или с Чарли, который стал бы срывать со стен полки. Но я… Я тихий мальчик.

— Конечно, мисс Агуорт, — заверяю я.

Честно признаться, именно на это я и рассчитывал. И в тот момент, когда за нею закрывается дверь, я достаю из кармана сотовый телефон. Как только я раскрываю его и нажимаю кнопку «вкл», телефон загорается: небольшие голубые квадратики вокруг каждой цифры, а на заставке — фотография Джесс с Марком.

Я большим пальцем закрываю лицо Марка.

Сегодня четверг, и я могу ей позвонить. Я уже нарушил правило и позвонил ей дважды с этого телефона — набирал ее собственный номер, хотя и понимал, что меня автоматически переадресуют на голосовую почту. «Привет, это Джесс, вы знаете, что делать».

Я уже стал забывать интонации ее голоса.

Сегодня вместо привычных слов Джесс я слышу металлический голос, который сообщает, что беспроводной почтовый ящик переполнен.

Я к этому готов. Я запомнил номер, который она дала мне неделю назад, номер ее нового жилища. Набираю, хотя мне приходится повторить эту операцию дважды, потому что номер новый, а цифры перепутались у меня в голове.

Включается автоответчик. «Привет, это Джесс в доме Робертсонов. Их нет в городе, но вы можете оставить мне сообщение!»

Я жму отбой и набираю еще раз.

«Привет, это Джесс в доме Робертсонов».

Я жду сигнала, потом кладу трубку. Отключаю сотовый. И только после этого озвучиваю свое сообщение, те же слова, которые я повторяю каждый четверг: «Увидимся через три дня».

ЭММА

К четвергу Джейкоб стал похож на прежнего Джейкоба, но все равно еще не пришел в себя окончательно. Я вижу, насколько он рассеян: поставлю перед ним на ужин полную тарелку, а он не съест и крошки, пока я не напомню ему, что пришло время взять вилку и накалывать на нее еду. К тому же я ловлю его на том, что он раскачивается на носочках. Похоже, лекарства не помогают. От учителей в школе я узнаю, что он чуть ли не полдня проводит в комнате сенсорной релаксации.

Я дважды звонила Джесс Огилви, но ее голосовая почта переполнена. Я боюсь произносить ее имя в присутствии Джейкоба, но не знаю, как еще поступить. Поэтому в четверг после обеда я стучусь в дверь его комнаты. Он впускает меня.

— Привет, — говорю я.

Он отрывается от книги, которую читает.

— Привет.

Мне понадобилось два года, чтобы понять, что Джейкоб не научился читать вместе с остальными учениками младшего класса. Учитель считал его одним из самых одаренных в языковом плане учеников, и каждый вечер Джейкоб доставал из большой корзины в своей спальне толстую книгу и начинал читать вслух. Но однажды я поняла: то, что все считают чтением, на самом деле просто феноменальная память. Стоит ему хотя бы раз услышать книгу, и он может ее пересказать. «Прочти это», — попросила я, протягивая Джейкобу книгу доктора Сьюза.[13] Он открыл и начал «читать». Я остановила его и показала на букву.

— Какая буква?

— «В».

— А как звучит буква «В»?

Он задумался.

— Визжит, — ответил он.

Сейчас я присаживаюсь на его кровать.

— Как ты себя чувствуешь?

— Потревоженным, — говорит Джейкоб.

Я отбираю у него книгу.

— Мы можем поговорить? — Он кивает. — Во вторник вы с Джесс поссорились?

— Нет.

— Когда ты пришел к ней, она сказала что-нибудь такое, что тебя огорчило?

Он качает головой.

— Нет, она ничего не говорила.

— Тогда я не знаю, что и думать, Джейкоб. Ты вернулся домой после встречи со своей наставницей таким расстроенным… Мне кажется, тебя до сих пор что-то беспокоит.

Отличительная черта больных синдромом Аспергера: Джейкоб никогда не врет. Поэтому если он говорит, что не ссорился с Джесс, я ему верю. Но это не означает, что ему не была нанесена психологическая травма, каким-то образом связанная с Джесс. Может быть, он застал ее, когда она занималась сексом со своим парнем. Может быть, его встревожило ее новое жилище.

А может быть, Джесс здесь вообще ни при чем — он просто по пути домой наткнулся на оранжевый знак «Ремонт дороги», который указывал на объезд.

Я вздыхаю.

— Знай, я всегда рядом, когда ты захочешь об этом поговорить. И Джесс тоже. Если нужна ее помощь, она рядом.

— Я встречаюсь с ней в воскресенье.

— «В том же месте, — цитирую я, — в тот же час».

Я отдаю книгу и замечаю под мышкой у Джейкоба игрушечную утку Джемайму, с которой он играл еще в детстве. Он не выпускал ее из рук, поэтому мне пришлось сшить ей леопардовую накидку на спину, потому что там мех совсем вытерся. Утка была ритуальным предметом, как говорит доктор Мурано, — предметом, который Джейкоб брал в руки, чтобы успокоиться. Доктор сравнивала это со своеобразной «перезагрузкой»: игрушка напоминает ему, что с ним все в порядке. С годами Джемайма уступила место более подходящим предметам, которые можно засунуть в карманы: моментальный снимок, где мы вместе, настолько затертый и выцветший, что лица едва различимы; небольшой зеленый камешек, который учительница привезла ему из Монтаны; маленькое стеклышко, найденное на берегу моря, — Тео подарил его Джейкобу на Рождество. Честно признаться, я уже несколько лет не видела эту набивную игрушку — она пылилась где-то в его шкафу.

Тяжело видеть, как твой восемнадцатилетний сын вцепился в мягкую игрушку. Но такова природа аутизма, эта болезнь — скользкая дорожка. Сейчас ты убежден, что уже так высоко забрался на гору, что ее подножия никогда больше и не увидишь, а в следующее мгновение гора покрывается черным льдом и ты стремительно катишься вниз.

Колонка «Советы читателям»,

четверг, 14 января, тема «Подростки»

Лучший совет по воспитанию детей, который я когда-либо получала, мне дала акушерка. Сказала она следующее:

1. Когда ребенок приходит в этот мир, собака не перестает быть собакой.

2. Ужасные первые два года жизни порой длятся и после трех.

3. Никогда не задавай ребенку вопросы «в лоб», например: «Хочешь, пойдем спать?» Поверь, ответ тебя не обрадует. «Хочешь, я отнесу тебя в спальню на ручках, или ты сам пойдешь в кроватку?» Вот в этом случае родители получают требуемый результат, а детям дана возможность принять решение.

Теперь, когда мои дети повырастали, мало что изменилось.

Разве что собаки у нас нет.

Ужасные первые два года жизни затянулись до восемнадцати лет.

А вопросы до сих пор должны оставаться альтернативными, потому что не получишь ответ на вопросы «Где ты вчера был до двух часов ночи?» или «Почему ты получил „неуд“ за контрольную по математике?»

Отсюда следуют два вывода: воспитание детей — это не существительное, а глагол — бесконечный процесс, а не одно достижение. Не имеет значения, сколько лет вы на него потратили, кривая воспитания остается относительно прямой.

Я выхожу из комнаты Джейкоба, хочу посмотреть вечерние новости. Но когда я прихожу в гостиную, Тео уже переключил на какое-то ужасное шоу по MTV, об избалованных девушках, которых родители отправляют в развивающиеся страны, чтобы научить покорности.

— У тебя нет домашнего задания? — спрашиваю я.

— Уже сделал.

— Я хочу посмотреть новости.

— Я первым пришел.

Я смотрю, как одна девушка в Бирме запихивает экскременты слона в большой пластиковый пакет. «Фу-у-у!» — визжит она. Я смотрю на Тео.

— Пожалуйста, скажи, что лучше ты узнаешь последние известия, чем будешь смотреть это.

— Но я же должен говорить правду, — усмехается Тео. — Семейное правило.

— Ладно, зайдем с другой стороны: если я буду смотреть с тобой эту программу, то, возможно, буду настолько поражена, что отправлю тебя в Бирму, чтобы ты расширил свой кругозор, убирая фекалии за слонами.

Он бросает мне пульт.

— Это шантаж!

— Однако он сработал, — отвечаю я, переключаясь на канал местного телевидения. Какой-то мужчина что-то кричит в микрофон. «Единственное, что известно, — заявляет он, — это то, что местное управление полиции скрывает факты по делу об исчезновении девушки и не спешит с расследованием».

Внизу экрана вспыхивает белая строка: «Сенатор штата Клод Огилви».

— Смотри, — говорит Тео. — А фамилия…

— Тс-с…

На экране появляется женщина-репортер. «Начальник полиции Таунсенда Фред Хакинс утверждает, что на поиски Джесс Огилви брошены все силы, и просит любого, кто располагает какой-либо информацией, позвонить в полицию по телефону 802–555–4490».

Потом появляется фотография наставницы Джейкоба по социальной адаптации, внизу написан номер телефона.

ТЕО

«На прямой связи из Таунсенда, — заканчивает репортер. — Люси Макнейл».

Я смотрю на маму.

— Это Джесс, — констатирую я очевидное.

— Боже мой, — бормочет она. — Бедняжка!

Я не понимаю. Я абсолютно ничего не понимаю.

Мама хватает меня за руку.

— Эта информация не выйдет за пределы гостиной, — велит она.

— Думаешь, Джейкоб не узнает? Прочитает в газетах. Узнает из Интернета.

Она пощипывает кончик носа.

— Он сейчас такой уязвимый, Тео. Я не могу пока огорошить его этим известием. Дай мне немного времени, и я придумаю, как ему сказать.

Я забираю у нее пульт и выключаю телевизор. Потом, бормоча что-то о сочинении, бегу наверх, в свою комнату, и запираю дверь.

Хожу по комнате кругами, сцепив руки на затылке, будто остываю после марафона. Прокручиваю в голове все, что услышал от сенатора и репортера. Начальник полиции, слава богу, сказал, что все силы брошены на поиски девушки.

Что бы это, черт возьми, ни значило.

Неужели и это исчезновение окажется ловким обманом, как исчезновение одной школьницы, которая позже объявилась, утверждая, что ее похитили? Но оказалось, что она все выдумала, пытаясь привлечь к себе внимание. Я надеюсь именно на такое развитие событий, потому что о другом исходе не хочу даже и думать.

Единственное, что мне в действительности нужно знать: Джесс Огилви пропала, и я один из последних, кто ее видел.

РИЧ

На автоответчике в доме Робертсонов оставлено шесть сообщений. Одно от Марка Макгуайра, который просит Джесс ему перезвонить, когда она вернется. Одно из химчистки: девушке сообщили, что готова ее юбка. Одно от женщины, назвавшейся Эммой Хант, следующего содержания: «Привет, Джесс, это мама Джейкоба. Перезвони мне, пожалуйста». Три остальных сообщения — просто вешали трубку, и все три с мобильного телефона, зарегистрированного на Джесс Огилви.

Эти звонки говорят о том, что либо ее избили и она скрывается, пытается собраться с духом и дозвониться своему жениху, но тщетно. Либо этот жених таким образом прикрывает свою задницу, после того как убил невесту по неосторожности.

Я всю пятницу провожу за тем, что вычеркиваю фамилии из ежедневника Джесс Огилви. Сперва звоню двум подругам, чьи имена за последние месяцы встречаются чаще всего. Алисия и Кара, как и Джесс, учатся на последнем курсе университета. У Алисии золотистые волосы до пояса, а Кара — миниатюрная блондинка в мешковатых камуфляжных штанах и тяжелых черных сапогах. За чашечкой кофе в студенческом центре они признаются, что со вторника ничего не слышали о Джесс.

— Она не явилась на экзамен к Горгоне, — говорит Кара. — А экзамен у Горгоны не пропускает никто.

— У Горгоны?

— Профессора Горгоны, — объясняет она. — Она ведет семинары по специальному образованию.

«Горгона», — записываю я.

— Раньше Джесс когда-нибудь уезжала на несколько дней?

— Было однажды, — признается Алисия. — Она отправилась на Кейп-Код на выходные и ничего нам не сказала.

— Хотя поехали они с Марком, — добавляет Кара, морща носик.

— Вижу, вы не очень-то жалуете Марка Макгуайра.

— А что, я обязана? — удивляется Алисия. — Он относится к Джесс не так, как она заслуживает.

— Что вы имеете в виду?

— Если он прикажет: «Прыгай», она даже не станет спрашивать: «Высоко?» — а просто пойдет и купит ходули с пружиной для подскакивания.

— Мы редко видимся с тех пор, как они начали встречаться, — добавляет Кара. — Марк хочет, чтобы она принадлежала только ему.

«Как и большинство склонных к насилию родителей», — думаю я.

— Детектив Метсон? — произносит Алисия. — С ней ничего плохого не случится, ведь так?

Неделю назад Джесс Огилви, возможно, сидела на моем месте, пила кофе с подругами и тряслась перед грядущим экзаменом у Горгоны.

— Надеюсь, — отвечаю я.

Люди не могут просто исчезнуть. Всегда есть причина или же враг, затаивший злобу. Всегда остается ниточка, потянув за которую, размотаешь весь клубок.

Но все дело в том, что Джесс Огилви, похоже, святая.

— Я удивилась, когда она не пришла на экзамен, — признается профессор Горгона. Худощавая женщина с белым пучком волос на голове и едва слышным иностранным акцентом, она совершенно не походила на чудовище, каким ее представили Алисия с Карой. — Честно признаться, она моя лучшая студентка. Она получает диплом магистра и одновременно пишет научную работу. Закончила колледж Бейтс со средним баллом «четыре», два года проработала в программе «Воспитываем патриотов», прежде чем решила выбрать профессию учителя.

— Есть среди студентов такие, кто завидовал ее успехам? — спрашиваю я.

— Я ничего подобного не замечала, — отвечает профессор.

— Она не рассказывала вам о личных проблемах?

— Я не из тех, кому захочется поплакаться в жилетку, — усмехается профессор. — Наши отношения не выходили за рамки «учитель-ученик» в буквальном смысле слова. Помимо учебы, насколько мне известно, она занимается тем (но это тоже напрямую связано с образованием), что организовывает в своем городе паралимпийские игры и работает наставником у мальчика-аутиста. — Внезапно профессор хмурится. — Ему кто-нибудь звонил? Ему будет непросто справиться с ситуацией, если Джесс не появится в условленное время. Любые изменения в размеренном течении жизни травмируют таких детей, как Джейкоб.

— Джейкоб? — переспрашиваю я и открываю ежедневник.

Это мальчик, чья мама оставила сообщение на автоответчике в профессорском доме. Мальчик, чье имя значится в расписании Джесс в день ее исчезновения.

— Профессор, — интересуюсь я, — а вы случайно не знаете, где он живет?

Семья Джейкоба Ханта обитает в той части Таунсенда, которая несколько обветшала в сравнении с остальным городом, в той части, которую вы вряд ли разглядите за утопающими в зелени, величественными — словно сошедшими с картинки — старыми домами Новой Англии. Их жилище — нечто среднее между кооперативным домом, где живут недавно разведенные люди, и давно списанным железнодорожным вагоном.

У женщины, открывшей дверь, синее пятно на рубашке, небрежно собранные в пучок темные волосы и самые красивые в мире глаза. Они бледно-голубые, как у львицы, чуть золотистые, но, похоже, и они пролили свою порцию слез, а всем известно, что небо, на котором сгустились тучи, намного интереснее безоблачного. Я бы дал ей чуть больше сорока. Она держит ложку, с которой капает на пол.

— Мне ничего не нужно, — говорит она, пытаясь закрыть дверь.

— А я ничего не продаю, — отвечаю я. — У вас, м-м-м… капает.

Она опускает глаза, потом засовывает ложку в рот.

И тут я вспоминаю, зачем пришел. Достаю жетон.

— Я детектив Рич Метсон. Вы мама Джейкоба?

— О боже! — восклицает она. — Я думала, он уже позвонил вам и принес извинения.

— Извинения?

— На самом деле это не его вина, — продолжает она, не слушая меня. — Разумеется, я должна была заметить, что он тайком уходит из дому, но у него… это увлечение превратилось в патологию. И если есть способ убедить вас не давать делу ход… Это, разумеется, не подкуп, можно ведь просто по-человечески договориться… Понимаете, если дело получит огласку, моей карьере конец. А я мать-одиночка, едва свожу концы с концами…

Она что-то еще бормочет, но я не имею ни малейшего понятия, о чем она говорит. Хотя слова «мать-одиночка» расслышал.

— Прошу прощения, мисс Хант…

— Эмма.

— Эмма. Я… понятия не имею, о чем вы говорите. Я пришел сюда, потому что с вашим сыном работала Джесс Огилви…

— Ой! — всхлипывает она. — Я слышала о Джесс в новостях. Ее бедные родители, должно быть, с ума сходят. Нашли какие-нибудь зацепки?

— Поэтому я и хочу поговорить с вашим сыном.

Ее глаза темнеют.

— Неужели вы думаете, что Джейкоб имеет какое-нибудь отношение к ее исчезновению?

— Нет, но, судя по ее ежедневнику, он последний, с кем она встречалась перед исчезновением.

Она складывает руки на груди.

— Детектив Метсон, у моего сына синдром Аспергера.

— Понятно.

А я дальтоник. Какая разница?

— Это одна из форм высокофункционального аутизма. Он даже пока не знает, что Джесс пропала. В последнее время он не в себе, и это известие может его раздавить.

— Я буду предельно тактичен.

Она мгновение смотрит на меня оценивающим взглядом. Потом поворачивается и идет в дом, ожидая, что я последую за ней.

— Джейкоб, — зовет она, когда мы входим в кухню.

Я стою в дверях, ожидая появления ребенка. В конце концов Джесс Огилви — учительница, и профессор Горгона называла Джейкоба «мальчиком». Но вместо мальчика в кухню входит бегемот-переросток, выше меня ростом и по виду намного крепче. И наставником этого «мальчика» была Джесс Огилви? Я секунду таращусь на подростка, пытаясь понять, почему он кажется мне знакомым, и внезапно меня осеняет: переохладившийся мужчина! Этот парень назвал причину смерти раньше судмедэксперта.

— Ты? — удивляюсь я. — Ты и есть Джейкоб Хант?

Теперь мне понятны сбивчивые извинения его матери. Она, вероятно, решила, что я пришел взыскать штраф с ее сына или арестовать его за вмешательство в расследование преступления.

— Джейкоб, — сухо говорит она. — Полагаю, ты уже знаком с детективом Метсоном.

— Привет, Джейкоб! — протягиваю я руку. — Приятно с тобой познакомиться, так сказать, официально.

Он не пожимает мне руки. Даже не смотрит в глаза.

— Я читал заметку в газете, — говорит он равнодушным, словно у робота, голосом. — Ее поместили в самом конце. По моему мнению, смерть от переохлаждения заслуживает по крайней мере второй страницы.

Он делает шаг вперед.

— Уже пришли результаты вскрытия? Было бы интересно узнать, снижает ли алкоголь температуру замерзания тела или существенных различий нет?

— Вот что, Джейк… — начинаю я.

— Джейкоб. Меня зовут Джейкоб, а не Джейк.

— Хорошо, Джейкоб. Я хотел задать тебе несколько вопросов.

— Если они связаны с криминалистикой, — оживляется он, — с радостью помогу. Вы слышали об исследованиях, проводимых в университете Пердью? О десорбционной ионизации под действием электрораспыления? Оказалось, что пот из пор пальцев незначительно разъедает металлические поверхности — все, начиная от пули и заканчивая бомбой. Если распылить на отпечатки пальцев положительно заряженную воду, капельки растворят химические вещества в отпечатках и отобразят мельчайшие частицы, которые можно проанализировать при помощи масс-спектрометра. Можете представить, как удобно получить не только отпечатки, но и определить содержащиеся в порах химические вещества? Можно не только доказать присутствие подозреваемого на месте преступления, но и доказать, что он держал в руке взрывчатку.

Я взглянул на Эмму, призывая ее на помощь.

— Джейкоб, детектив Метсон хотел поговорить с тобой о другом. Ты можешь присесть на минутку?

— Лишь на минутку. Уже почти шестнадцать тридцать.

«И что? — хочется мне спросить. — Что произойдет в шестнадцать тридцать?» Но мама Джейкоба никак не реагирует на его замечание. Я чувствую себя, как Алиса в Стране чудес — в диснеевском фильме, который Саша любит смотреть со мной по выходным. Все заняты приготовлением к Дню Нерождения, кроме меня. Последний раз, когда мы его смотрели, я понял, что быть родителями не так уж трудно. Мы всегда лжем, делая вид, что нам лучше знать, — а я чаще всего молился о том, чтобы не слишком напортачить.

— Ладно, — говорю я Джейкобу, — в таком случае приступим.

ЭММА

Я впустила Рича Метсона по единственной причине: я все еще не была стопроцентно уверена, что он не намерен наказывать Джейкоба. Ведь он на минувших выходных оказался на месте преступления, а я пойду на все, чтобы весь этот кошмар закончился.

— Джейкоб, — говорю я, — детектив Метсон хотел с тобой поговорить о другом. Можешь присесть на минутку?

Мы пытаемся обогнать время, но детективу Метсону этого не понять.

— Лишь на минутку. Уже почти шестнадцать тридцать, — отвечает Джейкоб.

Не знаю, как, видя перед собою Джейкоба, можно считать его надежным свидетелем. Его разум — капкан, но в половине случаев к замку не подобрать ключа.

Детектив присаживается за кухонный стол. Я уменьшаю на плите газ и сажусь рядом с ним. Джейкоб отчаянно пытается взглянуть в сторону Метсона, но его веки беспрестанно подрагивают, как будто он смотрит на солнце. В конце концов он сдается и отводит взгляд в сторону.

— У тебя есть подруга по имени Джесс, верно? — спрашивает детектив.

— Да.

— А чем вы с Джесс занимаетесь?

— Учимся искусству общения. Поддерживать беседу. Правильно прощаться. И тому подобным вещам. — Он колеблется. — Она мой лучший друг.

Это меня не удивляет. У Джейкоба свое определение дружбы. Для него друг — мальчик из школы, чей шкафчик соседствует с его шкафчиком и поэтому по крайней мере раз в день они общаются: «Ты не мог бы немного подвинуться?». Друг — это тот, с которым он, может, и не знаком, но который в школе его не дразнит. Несмотря на то что я платила Джесс за общение с Джейкобом, это никоим образом не умаляет того, что она искренне заботилась о нем и пыталась наладить контакт.

Детектив смотрит на Джейкоба, который, разумеется, прячет взгляд. Я постоянно сталкиваюсь с тем, что люди не знают, как преодолеть общепринятые нормы вежливости, — через некоторое время им кажется, что они невежливо таращатся, поэтому отводят взгляд от Джейкоба, копируя его поведение. Вот, пожалуйста: через минуту Метсон опускает глаза на стол, как будто замечая на деревянной поверхности что-то интересное.

— Так вот, Джейкоб, Джесс пропала. И я должен ее найти.

Я задыхаюсь от возмущения.

— И это вы называете «тактичен»?

Но, похоже, Джейкоб ничуть не удивлен. Неужели видел новости? Или прочел в газетах? Узнал из Интернета?

— Джесс ушла, — повторяет он.

Детектив подается вперед.

— У вас в минувший вторник была назначена встреча?

— Да, — отвечает Джейкоб. — В четырнадцать тридцать пять.

— И вы виделись?

— Нет.

Внезапно мне становится понятна причина срыва Джейкоба. Сперва поехать к Джесс в новый незнакомый дом, что уже само по себе могло вызвать у него тревогу, а потом Джесс, которая так и не пришла… Что ж, для ребенка с синдромом Аспергера это настоящая трагедия.

— Ой, Джейкоб! Поэтому у тебя и случился приступ?

— Приступ? — эхом отозвался Метсон.

Я бросила на него быстрый взгляд.

— Когда нарушается привычный ход вещей, Джейкоб становится очень возбужденным. А тут сразу и новый дом, и исчезновение Джесс. Когда он пришел домой… — Я запинаюсь, внезапно кое-что припомнив. — Ты шел от дома Джесс пешком? Один?

И дело не в том, что он не знает дороги, — Джейкоб живой навигатор, он может, раз взглянув на карту, запомнить ее в мельчайших подробностях. Но одно дело знать географию, а другое — следовать указаниям. Добраться из пункта А в пункт Б, а оттуда в пункт С — так он может оказаться в тупике.

— Да, — говорит Джейкоб. — Неплохо прогулялся.

Идти пришлось километров двенадцать. По трескучему морозу. Похоже, мы легко отделались: помимо всего прочего, Джейкоб мог заболеть воспалением легких.

— Сколько ты прождал ее?

Джейкоб смотрит на часы. Он начинает потирать кончики пальцев.

— Мне нужно идти.

Вижу, как детектив смотрит на Джейкоба, заметив его нетерпение, и отлично, черт возьми, знаю, что он думает.

— Держу пари, когда вы видите человека, который прячет взгляд и не может усидеть спокойно, вы тут же решаете, что он виновен, — говорю я. — А я думаю, что человек болен.

— Половина пятого. — Голос Джейкоба более громкий и нетерпеливый.

— Можешь идти смотреть «Блюстителей порядка», — разрешаю я, и он стремглав бросается в гостиную.

Детектив озадаченно смотрит на меня.

— Прошу прощения, но я только начал допрос.

— Я думала, это не допрос, а обычная беседа.

— На кону жизнь девушки, а вы считаете, что для вашего сына важнее не пропустить телесериал?

— Да, — отрезаю я.

— А вам не кажется странным, что ваш сын ни капли не расстроился, узнав об исчезновении наставницы?

— Мой сын не огорчился, даже когда умер его родной дедушка, — отвечаю я. Для него это было неким приключением, связанным с судебной медициной. Его отношение к пропаже Джесс обусловлено только тем, как оно отразится непосредственно на нем, — именно так он оценивает окружающий мир. Когда он поймет, что в воскресенье их встреча с Джесс не состоится, вот тогда он огорчится.

Детектив долго пристально смотрит на меня. Похоже, он собирается прочесть мне лекцию о препятствовании в проведении расследования, но вместо этого задумчиво наклоняет голову набок.

— Должно быть, у вас жизнь не сахар.

Я уже не помню, когда меня в последний раз жалели. Я ни на что не променяю Джейкоба — из-за его ранимости, невероятного ума, его преданности определенным правилам, — но жить рядом с ним нелегко. Обычная мать не беспокоится о том, что ее сына толкнут на школьном концерте и он ушибется. Обычная мать не звонит электрикам, когда вырубается свет, не кричит, что в доме инвалид и требуется безотлагательное вмешательство, — потому что в случае с Джейкобом пропустить «Блюстителей порядка» смерти подобно. Обычная мать ночью спит, а не размышляет над тем, примет ли Тео своего брата, будет ли о нем заботиться, когда она умрет?

— Это моя жизнь, — пожимаю я плечами.

— Вы работаете дома?

— Это что, тоже допрос?

— Просто поддерживаю светскую беседу, пока не пришло время рекламы, — улыбается он.

Не обращая на него внимания, я встаю и начинаю помешивать чернику, которую готовлю для сегодняшнего пирога.

— Ваш сын недавно застал нас врасплох, — продолжает Метсон. — Полиция не привыкла к тому, что несовершеннолетние буквально врываются на место преступления.

— С формальной точки зрения он совершеннолетний. Ему уже восемнадцать.

— В таком случае, он разбирается в криминалистике лучше многих, кто раза в четыре его старше.

— Еще бы! А то я не знаю!

— У вас красивые глаза, — говорит детектив.

От неожиданности я роняю ложку в кастрюльку.

— Что вы сказали?

— Вы слышали, — отвечает Метсон и направляется в гостиную — подождать, пока закончатся вступительные титры «Блюстителей порядка».

ДЖЕЙКОБ

Мне никогда не нравилась «Я люблю Люси». А это значит, что каждый раз, когда я смотрю серию, в которой Люси и Этель работают на кондитерской фабрике и задерживаются в упаковочном цеху, я начинаю смеяться. Они запихивают конфеты себе в рот, в карманы формы, а ты знаешь, что произойдет далее, когда Люси издаст свой известный вопль.

Когда детектив Метсон начинает задавать мне все эти вопросы, я ощущаю себя Люси на фабрике конфет. Сперва я радуюсь, особенно когда понимаю, что он совершенно не сердится на меня за то, что я прибыл на место происшествия, где от переохлаждения умер человек. Но потом становится намного сложнее. Вопросы липнут ко мне, как те конфеты, — я пытаюсь «охватить» последний, а он задает следующий. Единственное мое желание — взять его слова и засунуть туда, где я больше не буду их слышать.

Когда на экране мелькают первые кадры рекламы, детектив Метсон становится передо мной. Рекламируют «Собачьи лапки» — новый невероятный триммер для когтей животных. В голову лезут воспоминания о карликовом пуделе, которого мы видели у пиццерии, и я тут же вспоминаю о Джесс — у меня такое чувство, что внутри моей грудной клетки бьется пойманная птичка.

Что бы он сказал, если бы узнал, что прямо сейчас у меня в кармане лежит розовый мобильный Джесс?

— Еще пара вопросов, Джейкоб, — обещает он. — Уверен, успею уложиться в девяносто секунд.

Он улыбается, но не потому, что рад. Когда-то у меня был учитель биологии. Когда я при всем классе указал мистеру Хаббарду на ошибку, он улыбнулся левым уголком рта. Я воспринял его улыбку за знак благодарности. Но эта кривая улыбка, по всей видимости, означала, что он рассержен моим поступком, хотя предполагается, что улыбка означает радость. Поэтому меня за хамство отправили в кабинет директора, хотя на самом деле всему виной выражение лица людей — оно не всегда отражает их истинные чувства.

Он бросает взгляд на мой блокнот.

— А для чего блокнот?

— Я делаю записи во время просмотра серии, — отвечаю я. — У меня их больше сотни.

— Серий?

— Блокнотов.

Он кивает.

— Марк был у Джесс в доме, когда ты пришел?

— Нет.

Теперь по телевизору рекламируют зубную пасту. В глубине души я очень боюсь потерять все зубы. Иногда мне снится, что я просыпаюсь, а они перекатываются у меня во рту, словно галька. Я закрываю глаза — не хочу смотреть.

— Вы знакомы с Марком?

— Встречались, — признался детектив. — Вы с Джесс когда-нибудь о нем говорили?

Глаза у меня все еще закрыты, может быть, поэтому перед моим взором возникают следующие воспоминания: Марк в пиццерии просовывает руку под рубашку Джессики. Его чудовищная оранжевая куртка. Серьга в левом ухе. Синяки, которые я однажды заметил на теле Джесс, когда она потянулась за книгой на верхней полке, — два неровных фиолетовых овальных пятна, похожих на клеймо на кусках говядины. Она тогда сказала, что упала с лестницы, но при этом отводила глаза. В отличие от меня, она делает это не для большего успокоения, а в минуты неловкости.

Я вижу кривую улыбку Марка.

Сейчас идет реклама сериала «Закон и порядок: спецотдел полиции по работе с жертвами насилия», а значит, далее в программе вновь «Блюстители порядка». Я беру ручку и переворачиваю страницу блокнота.

— Джесс с Марком ссорились? — опять задает вопрос детектив.

На экране Риана идет с Куртом по лесу, они расследуют дело о дохлой собаке, в желудке которой обнаружен непереваренный человеческий палец.

— Джейкоб?

— «Hasta la vista,[14] крошка», — бормочу я, а для себя решаю: что бы ни сказал детектив, я не буду отвечать, пока не закончится мой сериал.

ТЕО

Я собирался спуститься в кухню, чтобы перекусить, когда услышал доносящийся оттуда незнакомый голос. Довольно странно — не только у меня из-за синдрома Аспергера нет друзей. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать людей, которым мама доверяет настолько, что готова пригласить к нам в дом. А то, что голос принадлежит мужчине, делает ситуацию еще более дикой. А потом я услышал, как мама обращается к гостю «детектив Метсон».

Вот дерьмо!

Я взбегаю назад по лестнице и запираюсь в комнате. Он здесь из-за Джесс Огилви, я совершенно выбит из колеи.

И, заявляю официально, голоден.

Одно я знаю точно: во вторник, в час дня, Джесс была жива и здорова. Я знаю это, потому что видел ее, всю целиком. Стоит только вспомнить, как ее сиськи призывно торчали, словно произведения искусства.

Я бы сказал, что мы оба не на шутку удивились, когда она потянулась за полотенцем, вытерла глаза и взглянула в зеркало. Она явно не ожидала застать в своем доме постороннего, не ожидала, что тот будет пялиться на ее наготу. А я, черт возьми, в свою очередь, не ожидал, что объектом моего минутного вожделения окажется наставница брата.

— Ой! — вскрикнула она, одним плавным движением схватила полотенце и обернула его вокруг себя. Меня на секунду парализовало. Я стоял там как дурак, пока не понял, что она разозлилась как черт и вот-вот бросится на меня.

Мне удалось убежать по одной причине — пол в ванной комнате был мокрым. Когда она споткнулась, я вылетел из хозяйской спальни, где до этого стоял, и бросился вниз по лестнице. В спешке я опрокинул что-то из мебели и сбил кипу газет, лежавших на стойке в кухне. Но мне было наплевать. Единственным моим желанием было бежать из этого чертового дома, уйти в монастырь или запрыгнуть в самолет, летящий в Микронезию, — все, что угодно, лишь бы оказаться подальше отсюда, пока Джесс Огилви не спросит у моего брата и мамы, а известно ли им, что Тео Хант — «Любопытный Том»,[15] настоящий извращенец.

Но в какой-то момент между тогда и сейчас Джесс Огилви оделась, вышла из дому и исчезла. Неужели она бродит по городу с амнезией? Или где-то прячется, вынашивая мстительные замыслы против меня?

Я не знаю.

Но и полиции признаться не могу, не навлекая на себя подозрений.

Только в половине шестого я решаюсь выйти из комнаты. Чувствую аромат пирога с черникой (как по мне, единственная отрада в Синюю пятницу) и знаю, что он будет готов в шесть, — как и во всем остальном, мы, чтобы не волновать Джейкоба, едим по часам.

Дверь в его комнату открыта, брат стоит на стуле возле письменного стола и пытается поставить один из своих блокнотов с «Блюстителями порядка» назад на определенное место на полке.

— Привет! — окликаю я его.

Он молчит. Вместо ответа садится на кровать, спиной к стене, и берет с прикроватного столика книгу.

— Я видел у нас дома полицию.

— Полицейского, — поправляет Джейкоб, — одного.

— О чем он хотел с тобой поговорить?

— О Джесс.

— И что ты ему сказал?

Джейкоб подтягивает колени к подбородку.

— «Если ты построишь его, он придет», — говорит он голосом отца главного героя из фильма «Поле чудес».

Брат не умеет общаться, как другие люди, но после стольких лет я отлично научился его понимать. Если он не хочет разговаривать — прячется за чужими словами.

Я присаживаюсь рядом с ним, просто смотрю в стену, пока он читает. Хочу рассказать ему, что видел во вторник Джесс живой. Хочу спросить, а он ее видел? Возможно, именно по этой причине он не хочет общаться с полицией?

Неужели ему тоже есть что скрывать?

Впервые в жизни у нас с Джейкобом появилось что-то общее.

ЭММА

Все началось с мыши.

После воскресного похода за покупками (слава богу, девушку с пробными образцами продукции временно заменил угрюмый подросток, который раздавал у входа в продуктовый магазин вегетарианские венские сосиски) я оставляю Джейкоба за кухонным столом доедать обед, а сама иду навести порядок в его комнате. Он забывает, поев хлопьев, отнести в кухню стаканы и миски, и если бы не я, то вся наша посуда покрылась бы бурно растущими колониями плесени, которые со временем так прилипли бы к тарелкам, что не отмоешь. Я убираю чашки с письменного стола и замечаю мордочку полевой мышки, которая пытается пережить эту зиму, устроив себе нору за компьютером Джейкоба.

Мне стыдно признаться, что я реагирую на мышей, как самая обычная женщина, и совершенно теряю голову. К несчастью, у меня в руках недопитый стакан соевого молока, большую часть которого я проливаю на стеганое ватное одеяло Джейкоба.

Нужно постирать. Хотя сегодня воскресенье, и это проблематично. Джейкоб не любит, когда его постель не застелена; постель всегда должна быть убрана, за исключением того времени, когда он в ней спит. Обычно я стираю белье, когда он в школе. Со вздохом достаю из шкафа свежее белье и стягиваю одеяло с кровати. Одну ночь поспит под летним одеялом, старым, всех цветов радуги, с изображением марок — это одеяло сшила для Джейкоба перед смертью его бабушка, моя мама.

Летнее одеяло хранится в черном пластиковом мешке для мусора на верхней полке платяного шкафа. Я достаю мешок и вытряхиваю одеяло.

Оттуда на пол выпадает рюкзак.

Рюкзак явно принадлежит не мальчику. Розового цвета с красными и черными полосками, смахивает на имитацию «Бербери», но полосы слишком широкие, а цвета слишком яркие, кричащие. На ремешке висит ярлык фирмы «Маршал» и болтается ценник.

Внутри рюкзака зубная щетка, атласная блузка, шорты и желтая футболка. И блузка, и шорты большого размера, а футболка намного меньше, на груди надпись: «СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ОЛИМПИАДЫ», на спине «ОБСЛУЖИВАЮЩИЙ ПЕРСОНАЛ».

В глубине рюкзака открытка в разорванном конверте. На открытке — зимний пейзаж, на обороте надпись, скорее похожая на паутину, которая гласит: «Веселого Рождества, Джесс. С любовью, тетя Рут».

— Господи, — шепчу я. — Что ты наделал?

Я на мгновение закрываю глаза и кричу: «Джейкоб!» Он вбегает в комнату и резко останавливается, когда видит у меня в руках рюкзак.

— Ой, — произносит он.

Похоже, как будто я поймала его «на горячем»: «Джейкоб, ты мыл руки перед едой?»

«Да, мама».

«Тогда почему мыло сухое?»

«Ой!»

Но это не невинная ложь, речь идет о пропавшей девушке. Девушке, которая, возможно, уже мертва. Девушке, чьи рюкзак и одежда по необъяснимой причине оказались у моего сына.

Джейкоб пытается убежать вниз, но я хватаю его за руку.

— Откуда у тебя это?

— Из ящика в доме Джесс, — выдавливает он из себя, крепко закрывая глаза, пока я не отпускаю руку.

— Объясни, как они сюда попали. Многие люди ищут Джесс, а ее вещи у тебя. Это плохо.

Рука сына, свисающая вдоль тела, начинает подергиваться.

— Я же говорил тебе, я пришел к ней во вторник, как и договаривались. Все было не так.

— Что ты имеешь в виду?

— В кухне перевернуты стулья, газеты и бумаги валяются на полу, все компакт-диски разбросаны на ковре. Это неправильно, неправильно…

— Джейкоб, — говорю я. — Не отвлекайся. Откуда у тебя этот рюкзак? Джесс знает, что он у тебя?

В глазах сына стоят слезы.

— Нет, она уже ушла. — Он начинает ходить кругами по комнате, продолжая размахивать рукой. — Я вошел, там беспорядок… я испугался. Я не знал, что произошло. Я звал ее, а она не отвечала. Я увидел рюкзак и остальные вещи и взял их.

Голос его напоминал скрежет «американских горок», сошедших с рельсов.

— «Хьюстон, у нас проблема».

— Все в порядке, — утешаю я, обнимая сына и крепко прижимая его к себе, как гончар прижимает глину к центру гончарного круга.

Но это неправда. Ничего не может быть в порядке, пока Джейкоб не поделится с детективом Метсоном этими новыми сведениями.

РИЧ

Сегодня я не в настроении.

Суббота, и хотя предполагается, что Саша на выходные останется у меня, я вынужден был отменить договоренность, потому что стало очевидным, что текущее расследование потребует полной отдачи. По сути, я буду есть, спать и дышать одной Джесс Огилви, до тех пор пока не найду ее, живую или мертвую. Тем не менее моя бывшая жена, похоже, не прониклась важностью моей работы и на четверть часа устроила мне настоящую головомойку об отцовских обязанностях. Как, скажите на милость, ей устраивать свою жизнь, если мои неотложные дела постоянно ломают ее планы? Не было смысла напоминать, что эти непредвиденные случаи, формально говоря, не моя прихоть, а исчезновение молодой женщины намного важнее ее планов провести ночь наедине со своим новый супругом, мистером Кофе. Я убеждаю себя, что пропустить одни выходные с Сашей стоит того, чтобы Клод Огилви мог провести следующие выходные уже с дочерью.

По пути к дому Джесс, где работает группа криминалистов, мне звонит местный агент ФБР, который пытается отследить сотовый телефон исчезнувшей девушки.

— Нет сигнала, — повторяю я. — Что это означает?

— Есть несколько объяснений, — отвечает он. — Система навигации и обнаружения местоположения работает только тогда, когда телефон включен. Сейчас он может покоиться на дне реке. Или девушка может быть жива и здорова, но сама выключила телефон.

— А мне откуда знать, какое из предположений верно?

— Полагаю, когда обнаружится тело, ответ будет очевиден, — говорит агент, и тут я въезжаю в одну из пресловутых «мертвых зон» Вермонта, связь обрывается.

Когда в очередной раз раздается телефонный звонок, я продолжаю ругать ФБР (которое годится и преуспело исключительно в одном: вставлять палки в колеса расследования, которое проводит местная полиция), поэтому можете представить мое изумление, когда на другом конце провода я услышал голос Эммы Хант. Вчера я на всякий случай оставил ей свою визитную карточку.

— Надеюсь, вы сможете к нам заехать, — говорит она. — Джейкоб кое-что должен вам рассказать.

Меня ждут люди: угрюмый жених, который может оказаться убийцей, и сенатор штата, который дышит в затылок моему начальству, требуя снять меня с должности, если я не найду его дочь. Но я ставлю на крышу мигалку и разворачиваюсь в неположенном месте.

— Буду через десять минут, — обещаю я ей.

Настроение заметно улучшается.

К счастью, до «Блюстителей порядка» еще целых три часа. Мы сидим в гостиной — Эмма с Джейкобом на диване, я рядом, в кресле.

— Джейкоб, расскажи детективу все, что рассказал мне, — велит Эмма.

Он закатывает глаза, как будто читает что-то написанное на потолке.

— В тот день я пришел к ней домой, как и договаривались. Все было не так. В кухне перевернуты стулья, газеты и бумаги валяются на полу, все компакт-диски разбросаны на ковре. Это неправильно, неправильно, — говорит он как заведенный, словно робот. — Она уже ушла. Я вошел, там беспорядок… я испугался. Я не знал, что произошло. Я звал ее, а она не отвечала. Я увидел рюкзак и остальные вещи и взял их. «Хьюстон, у нас проблема».

Он удовлетворенно кивает.

— Все.

— Почему ты соврал мне о своем визите к Джесс? — спрашиваю я.

— Я не врал, — отвечает он. — Я сказал, что занятия у нас не было.

— Ты и о рюкзаке ничего не упомянул, — указываю я на рюкзак, который лежит между нами на кофейном столике.

Джейкоб кивает.

— Вы не спрашивали.

«Умник!» — думаю я, и тут вклинивается Эмма.

— Дети с синдромом Аспергера, как Джейкоб, болезненно дотошны, — объясняет она.

— Значит, если я задам ему прямой вопрос, он даст прямой ответ?

— «Он», — раздраженно замечает Джейкоб, — сидит рядом и все слышит.

Его слова вызывают у меня улыбку.

— Прости, — извиняюсь я, обращаясь непосредственно к нему. — Как ты попал в дом к Джесс?

— В общежитии она оставляла дверь своей комнаты открытой, чтобы я мог войти. Когда я приехал к ее новому жилищу, дверь тоже оказалась открытой. Я вошел, чтобы подождать ее внутри.

— Что ты увидел, когда вошел в дом?

— В кухне был беспорядок. Стулья перевернуты, бумаги и газеты разбросаны по полу.

— А Джесс? Она была дома?

— Нет. Я окликнул ее. Но она не ответила.

— И что ты сделал?

Он пожимает плечами.

— Я все убрал.

Я вжимаюсь в кресло.

— Ты… убрал?

— Верно.

В моем воображении предстают сфальсифицированные благодаря обсессивно-компульсивным наклонностям Джейкоба Ханта улики.

— Тебе же известно о том, что улики на месте преступления трогать нельзя, — говорю я. — Что, черт побери, заставило тебя их все уничтожить?

В этот момент взвивается Эмма.

— Мой сын делает огромное одолжение, что разговаривает с вами, детектив. Мы не обязаны были звонить и делиться с вами этой информацией.

Я пытаюсь скрыть свое разочарование.

— Значит, ты убрал царящий внизу беспорядок?

— Именно, — подтверждает Джейкоб. — Поднял стулья, разложил бумаги и газеты на стойке. Расставил все компакт-диски, валявшиеся на ковре, в алфавитном порядке.

— В алфавитном порядке, — повторяю я, вспоминая звонок Марка Макгуайра и свою теорию о дотошном похитителе. — Ты шутишь?

— Так выглядит его комната, — говорит Эмма. — Джейкоб настоящий фанатик порядка. Все должно находиться на своих местах. Для него это осязаемый эквивалент незыблемости порядка вещей и в будущем.

— Когда ты забрал рюкзак?

— Когда все убрал.

На рюкзаке остались бирки, как и утверждал Макгуайр.

— Не возражаешь, если я приобщу его к делу?

Внезапно Джейкоб так и засиял.

— Вы обязаны это сделать. Понадобится провести анализ частиц ДНК, которые обнаружатся на ремнях, а на лежащем внутри белье можно провести пробу на кислую фосфатазу. Скорее всего, понадобится весь рюкзак обработать люминалем. А с открытки можно с помощью нингидрина снять отпечатки пальцев, но вы захотите сравнить их с отпечатками пальцев моей мамы, поскольку она обнаружила рюкзак и держала в руках открытку. Вы можете, если хотите, посмотреть на них прямо сейчас. У меня в комнате есть латексные перчатки. У вас же нет аллергии на латекс, правда? — Он уже направляется из гостиной, но на полпути оборачивается. — У нас где-то был пакет из бакалейного магазина. Тогда детектив Метсон мог бы отнести это в лабораторию.

Он убегает наверх, а я поворачиваюсь к Эмме.

— Он всегда такой?

— Это еще что! — Она поднимает на меня глаза. — Джейкоб вам помог?

— Дал пищу для размышлений, — признаюсь я.

— Если были следы борьбы, это в корне меняет дело, — подчеркивает она.

Я удивленно приподнимаю бровь.

— Вы тоже тайно увлекаетесь криминалистикой?

— Нет, несмотря на немалые усилия Джейкоба научить меня. — Она на мгновение отводит взгляд и смотрит в окно. — Я думаю о матери Джесс. Последний раз, когда она разговаривала с дочерью, они говорили о каких-нибудь глупостях. Вы понимаете, о чем я? Может, они ссорились, что она не звонит? Или забыла послать тете открытку со словами благодарности?

Эмма смотрит на меня.

— Раньше я каждую ночь перед сном говорила своим сыновьям «Я вас люблю». Но теперь они ложатся спать позже меня.

— Мой отец говорил: жить с чувством вины — все равно что сидеть за рулем машины, которая едет только задним ходом. — Я усмехаюсь уголками губ. — Несколько лет назад у него случился инсульт. До этого я частенько не отвечал на его звонки, потому что у меня не было времени вести беседы о том, выйдут ли бейсболисты «Сокс» в финальные игры чемпионата. Но после я сам начал звонить ему. Каждый раз я заканчивал разговор словами «Я люблю тебя». И мы оба знали почему. Но мои слова почему-то казались не к месту теперь, ведь раньше я их не говорил. Это как пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Он умер восемь месяцев назад.

— Примите мои соболезнования.

Я натянуто смеюсь.

— Не знаю, черт возьми, зачем я вам все это рассказываю.

В этот момент появляется Джейкоб с парой латексных перчаток. Я надеваю их и осторожно беру рюкзак, но в это время звонит мой сотовый.

— Метсон, — отвечаю я.

Звонит один из лейтенантов из управления, спрашивает, сколько меня еще ждать.

— Я вынужден бежать.

Я беру в руки пакет.

Джейкоб резко наклоняет голову.

— Естественно, было бы интересно узнать результаты экспертиз.

— Естественно, — отвечаю я, хотя и не намерен их разглашать. — Что сегодня показывают в «Блюстителях порядка»?

— Шестьдесят седьмую серию. Ту, в которой в тележке для покупок за книжным магазином найдена изуродованная женщина.

— Помню эту серию. Внимательно присмотрись…

—.. к управляющему магазином, — заканчивает за меня Джейкоб. — Я уже видел эту серию.

Он провожает меня до двери, его мать идет следом.

— Спасибо, Джейкоб. Да, Эмма… — Я жду, пока она поднимет на меня глаза. — Говорите это утром, когда они просыпаются.

Когда я подъезжаю, два детектива, осматривавшие дом Джесс Огилви, стоят на улице на собачьем холоде, пристально разглядывая изрезанную противомоскитную сетку.

— Есть отпечатки? — спрашиваю я, выпуская изо рта облачко пара.

Но ответ мне уже известен. Если уж на то пошло, и Джейкобу тоже. Шансы обнаружить отпечатки пальцев при такой низкой температуре ничтожно малы.

— Никаких, — отвечает один, Марси, красавчик со сногсшибательной фигурой, коэффициентом интеллектуального развития 155 и подружкой, которая может легко выбить мне зубы. — Но мы обнаружили окно, которое взломали, чтобы пробраться внутрь, и отвертку в кустах.

— Отлично. Вопрос лишь в том, был ли это взлом с проникновением. Или сетку порезали, чтобы пустить нас по ложному следу?

Бэзил, второй детектив, качает головой.

— Внутри никаких следов взлома.

— Да, но это ничего не значит. Я только что разговаривал со свидетелем, который утверждал обратное. Он сам… убрал в доме.

Марси смотрит на Бэзила.

— В таком случае он не свидетель, а подозреваемый.

— Нет. Он аутист. Долгая история. — Я смотрю на сетку. — Каким ножом резали?

— По всей видимости, кухонным. Мы обнаружили их несколько, отвезем в лабораторию, посмотрим, есть ли на каком-нибудь лезвии следы постороннего металла.

— Внутри дома остались отпечатки?

— Да. В ванной и на компьютере, плюс несколько неполных в кухне.

Но в таком случае отпечатки Марка Макгуайра ничего не доказывают — он сам признался, что жил у Джесс.

— Обнаружен также неполный след от обуви, — говорит Бэзил. — Нет худа без добра: на таком холоде не остается отпечатков, зато на снегу остаются отличные следы.

Внизу, под выступом водосточного желоба, я вижу красный след от воска, который он разбрызгал, чтобы снять отпечаток. Ему повезло найти сохранившийся след — со вторника все замело свежим снегом. Это след каблука, в центре — отпечаток звезды в окружении похожих на отметины на компасе черточек. Как только Бэзил сфотографирует, мы сможем внести снимок в базу данных, чтобы узнать, что это за обувь.

Слышится шум едущей по улице машины, хлопает дверца. Скрип снега, приближающиеся шаги.

— Если журналисты, — говорю я Марси, — открывай огонь без предупреждения.

Но это не журналисты. Это Марк Макгуайр. Похоже, он с нашей последней встречи глаз не сомкнул.

— Пришло время, черт возьми, полиция зашевелилась и начала искать мою девушку! — кричит он, и даже за несколько метров от него несет спиртным.

— Мистер Макгуайр, — говорю я, медленно приближаясь к нему. — Вы случайно не знаете, противомоскитная сетка была порезана?

Я пристально смотрю на него, ожидая реакции. Но правда в том, что у меня нет веских улик против Марка Макгуайра, нет повода для его ареста, пока не обнаружено тело.

Он косится на окно, но солнце бьет ему в глаза, вдобавок на земле ярко искрится снег. Когда он подходит ближе, Бэзил заходит ему за спину и распыляет воск на отпечаток следа от его ботинок.

Даже издали я могу различить звезду и «деления на компасе».

— Мистер Макгуайр, — заявляю я, — мы вынуждены изъять вашу обувь.

ДЖЕЙКОБ

Впервые я увидел мертвеца на дедушкиных похоронах.

После отпевания, когда священник вслух зачитал отрывки из Библии, хотя мой дед обычно не ходил в церковь и не считал себя набожным человеком. Чужие люди вставали и говорили о моем дедушке, называли Джозефом и рассказывали истории о тех сторонах его жизни, которые мне были в новинку: о его участии в войне в Корее, о его детстве в нищем Нижнем Ист-сайде, о том, как он в старших классах ухаживал за бабушкой на школьном балу и целовался с ней в укромном уголке. Все эти слова засели во мне, как шершни, я не мог избавиться от них, пока не увидел дедушку, которого знал и помнил, а не того самозванца, о котором гудела толпа.

Нельзя сказать, что мама захлебывалась слезами, хотя именно так ее и можно описать: слезы стали для нее настолько естественными, что было странно видеть ее щеки гладкими и сухими.

Следует заметить, что я не всегда понимаю язык тела. Это обычное явление для человека с синдромом Аспергера. Бессмысленно ожидать, что я при взгляде на маму пойму, что она чувствует, по одной вымученной улыбке, по тому, как она сгорбилась и обхватила себя руками, как бессмысленно ожидать от глухого, что он услышит речь. Поэтому не стоит обвинять меня в черствости, в том, что моя просьба открыть дедушкин гроб только еще больше огорчила маму.

Я всего лишь хотел посмотреть, является ли лежащее в гробу тело моим дедушкой, или оно превратилось в человека, которого знали все говорившие, или же стало чем-то совершенно иным. Я скептически отношусь к свету, туннелям и жизни после смерти, и открыть гроб казалось мне самым логичным способом подтвердить свои теории.

Вот что я узнал: дедушка не ангел и не привидение. Смерть — физическое состояние распада, изменение во всех атомах углерода, составляющих временное пристанище тела, а теперь имеющих возможность вернуться на самый элементарный уровень.

Не понимаю, чего страшатся люди, ведь это самый естественный кругооборот веществ на земле.

Тело в гробу выглядело как мой дедушка. Хотя, когда я коснулся морщинистой щеки, кожа на ощупь больше не напоминала кожу человека. Она была холодной, немного твердой, словно пудинг, который надолго оставили в холодильнике, так что он покрылся корочкой.

Я могу не понимать чувств, но я испытываю вину от этого непонимания. Поэтому когда я наконец припер маму к стенке — спустя несколько часов после того, как она с рыданиями убежала, увидев, как я тычу пальцем в Нечто-некогда-бывшее-щекой-моего-деда, — то попытался ей объяснить, что плакать не стоит.

— Это больше не дедушка, — сказал я. — Я проверил.

К моему удивлению, легче ей от этого не стало.

— Мне все равно его не хватает, — ответила она.

Чистая логика говорит: если существо в гробу по сути не тот человек, которого ты знал, тебе не может его не хватать. Потому что это не потеря, это изменение.

Мама тогда покачала головой.

— Мне не хватает его, Джейкоб. Мне грустно, потому что я больше никогда не услышу его голос. Больше не смогу с ним поговорить.

Это на самом деле не совсем правда. На старых видеозаписях, которые я люблю пересматривать, когда не спится по ночам, у нас записан дедушкин голос. Ей трудно принять не то, что она не сможет больше с ним поговорить, а то, что он ей больше никогда не сможет ответить.

Мама вздохнула.

— Когда-нибудь ты поймешь. Я надеюсь на это.

Я бы с радостью признался: да, я понял. Когда умирает человек, такое чувство, что у тебя выпал зуб. Ты можешь жевать, есть, у тебя во рту осталось много зубов, но языком ты постоянно трогаешь пустое место, где все еще немного побаливают нервы.

Я направляюсь на встречу с Джесс.

Опаздываю. Уже три ночи, уже фактически понедельник, а не воскресенье. Но в другое время мне не выбраться, мама не сводит с меня глаз. И хотя она станет утверждать, что я нарушил правило семьи, формально я его не нарушал. Я же сбежал не на место преступления. Место преступления в трехстах метрах от того места, куда я направляюсь.

В моем рюкзаке полно необходимых вещей; шины велосипеда шуршат по тротуару — я быстро кручу педали. На этот раз проще, чем идти пешком, тащить вес собственного тела да еще и вещи.

Прямо за двором того дома, куда переехала Джесс, растет небольшой жиденький лесок. А прямо за ним — шоссе 115. Упирается в мост, переброшенный над водоотводной трубой, через которую откачивают из леса воду во время весеннего половодья. Я заметил его в прошлый четверг, когда ехал на автобусе из школы к новому месту обитания Джесс.

У меня в памяти хранится много карт — от социальных алгоритмов (Человек хмурится —> Человек постоянно пытается перебить — > Человек отступает назад = Человек отчаянно пытается избежать этого разговора) до «решеток» относительности, как в интерактивной версии объемной карты мира. (Меня спрашивают: «Играешь в бейсбол? На какой позиции? С приветом?» — и весь класс громко смеется. Этот ученик — один из 6 миллиардов 792 миллионов людей, живущих на планете. Эта планета — одна из восьми в Солнечной системе, а Солнце — всего одна из двух миллиардов звезд во Млечном пути. Если так рассудить, то его комментарии теряют свою значимость.)

Мой разум также силен в географии и топографии, поэтому в любой момент я могу определить свое местонахождение (эта душевая кабинка находится на втором этаже в доме на Бердсай-лейн, 132, город Таунсенд, штат Вермонт, Соединенные Штаты Америки, Северная Америка, Западное полушарие, планета Земля). Поэтому к тому времени, когда я добрался в прошлый вторник до нового жилища Джесс, я на все сто процентов понимал, где он находится, — относительно тех мест, где я уже ранее бывал.

Джесс была именно там, где я ее и оставил пять дней назад, — сидела, прислонившись к сырой каменной стене.

Я ставлю велосипед у дальнего конца трубы, присаживаюсь на корточки, свечу ей в лицо фонариком.

Джесс мертва.

Когда я костяшками пальцев касаюсь ее щеки, она на ощупь как мрамор. Это выводит меня из задумчивости, и я открываю рюкзак, вытаскиваю одеяло. Знаю, это глупо, как и оставлять на могиле цветы, — однако, похоже, это имеет какой-то скрытый смысл. Укрываю одеялом плечи Джесс, подтыкаю его под ноги.

Потом сажусь рядом. Надеваю пару латексных перчаток и мгновение держу Джесс за руку, потом беру блокнот. Начинаю записывать в него вещественные доказательства.

Синяки под глазами.

Отсутствует зуб.

Ушиб на предплечье, которое сейчас, естественно, скрыто под толстовкой.

Покрытые коркой, пожелтевшие царапины на пояснице, которая тоже сейчас скрыта под толстовкой.

Честно признаться, я немного разочарован. Я ожидал, что полиция сможет расшифровать ключи, которые я оставил. Но Джесс они не нашли, поэтому я вынужден предпринять следующие шаги.

Ее телефон все еще у меня в кармане. Я повсюду ношу его с собой, хотя включал всего пять раз. К настоящему моменту детектив Метсон уже должен был бы получить распечатку телефонных звонков с сотового Джесс. Полиция обнаружит, что кто-то звонил ей домой, слушал автоответчик, но они могут решить, что звонила сама Джесс.

Детектив, вероятно, попытается запеленговать ее по Всемирной системе определения координат, которой оснащены практически все телефоны, ФБР с помощью компьютерной программы может определить местоположение включенного телефона с точностью до нескольких метров. Впервые это было испробовано в службах срочного вызова, а именно в службе 911. Как только диспетчер снимает трубку, телефон звонящего начинают отслеживать на случай, если понадобится полиция или машина «скорой помощи».

Я решаю упростить им задачу. Вновь опускаюсь рядом с Джесс, наши плечи соприкасаются.

— Ты мой лучший друг, — говорю я ей. — Жаль, что все так произошло.

Джесс, конечно же, не отвечает. Не могу сказать, умерла ли Джесс или умерло только ее тело — то, что раньше было Джесс, — а сама она куда-то ушла. Я вспоминаю свои приступы: видения комнаты без окон, без дверей, страны, где никто не разговаривает, пианино с одними черными клавишами. Возможно, поэтому панихиды всегда в минорных тонах; быть по ту сторону смерти — почти то же самое, что иметь синдром Аспергера.

Остаться понаблюдать — невиданное дело. Больше всего мне хотелось бы видеть, как полиция бросится спасать Джесс. Но это слишком рискованно, поэтому я понимаю, что нужно сесть на велосипед и оказаться в своей постели до восхода солнца, пока не проснулась мама.

Однако сначала я включаю ее розовую «Моторолу». Хочется что-нибудь произнести — молитву или слова восхищения. «Инопланетянин звонит домой», — наконец говорю я и набираю 911. Кладу маленький телефон на камень рядом с Джесс.

Через динамик я слышу голос диспетчера. «Что с вами произошло? Алло? Вы слышите?»

Я уже почти выехал из леса, когда вдалеке на шоссе 115 вижу фары автомобилей и всю обратную дорогу домой улыбаюсь себе под нос.

ДЕЛО 4: ЧТО-НИБУДЬ РЫБНОЕ

Страстью Стеллы Никелл были тропические рыбы. Она мечтала открыть собственный магазин.

Ненавидела Стелла Никелл собственного мужа, которого в 1986 году, чтобы получить за него страховку, отравила капсулами экседрина, средства от головной боли, приправленными цианистым калием.

Сперва она попыталась отравить Брюса Никелла болиголовом и наперстянкой, но не вышло. Поэтому она подсыпала яд в капсулы с экседрином, а чтобы скрыть следы преступления, подложила несколько упаковок отравленного экседрина в три разные аптеки, что привело к смерти Сью Сноу, которая, к несчастью, купила одну из этих упаковок. Фармацевтические компании обнародовали номер партии, чтобы предупредить покупателей. Тогда-то в полицию и обратилась Стелла Никелл, рассказав, что у нее две упаковки отравленных пилюль, которые она приобрела в двух разных аптеках. Это показалось подозрительным, поскольку из тысяч упаковок, проверенных в этом регионе, лишь пять содержали отравленные капсулы. Разве не было подозрительным то, что у Стеллы оказались две из них?

Исследуя капсулы экседрина, ФБР обнаружило основную улику: зеленые кристаллы были перемешаны с цианидом. Это оказался «Истребитель водорослей» — средство, которое используется для аквариумов. У Стеллы Никлл имелся аквариум, и она приобрела «Истребитель водорослей» в местном рыбном магазине. По словам полиции, Стелла растолкла в миске несколько таблеток для своих любимых рыб, а потом в той же посуде смешала их с цианидом. Позже в полицию пришла дочь Стеллы (проживающая отдельно от родителей) и заявила, что ее мать несколько лет планировала убийство Брюса Никелла.

Поговорим о мигрени — матери всех головных болей.

4

РИЧ

Иногда, черт побери, я приезжаю слишком поздно.

В прошлом году, после Рождества, тринадцатилетняя девочка по имени Грейси Чивер утром так и не вышла к завтраку. Ее обнаружили повешенной на вешалке в гардеробной. Когда мы с криминалистами прибыли на место преступления, первое, что бросилось в глаза, — ужасный беспорядок в комнате Грейси: повсюду груды немытых тарелок, на полу разбросаны бумаги и грязное белье. Никто даже не заставлял эту девочку убирать в комнате. Я пролистал ее дневник и понял, что Грейси — хрупкий, уязвимый подросток. Она ненавидела свою жизнь, себя, ненавидела свое лицо, считала себя толстой, записывала каждую съеденную калорию и постоянно соскакивала с диет. А потом на одной странице: «Я скучаю по маме». Я спросил у одного патрульного, неужели ее мать умерла, и он отрицательно покачал головой. «Она в кухне», — ответил он.

Грейси была старшей из двух дочерей. Младшая страдала синдромом Дауна, и, черт возьми, мать жила ради этой младшей. Она учила ее дома по школьной программе, занималась с ней гимнастикой на коврике в гостиной. И пока мать была занята тем, что изображала из себя святую, отец Грейси постоянно заигрывал с дочерью.

Я забрал дневник Грейси в участок и сделал две ксерокопии. Дневник был весь в крови, потому что она, пока писала, резала себе вены. Один экземпляр я отдал судмедэксперту. Второй отнес начальнику. «Кое-кто в этой семье должен узнать, что происходит вокруг», — заявил я.

После похорон Грейси я позвонил ее матери и попросил встретиться. Мы сидели в гостиной перед пылающим камином. Во время этой встречи я отдал ей копию дневника, сказал, что пометил те страницы, которые ей просто необходимо прочесть. Она подняла на меня безжизненные глаза и сказала, что ее семья начинает жизнь с нового листа. Поблагодарила и на моих глазах швырнула дневник в камин.

Я думаю о Грейси Чивер, когда осторожно обхожу трубу, где было обнаружено тело Джесс Огилви. Завернутое в одеяло, полностью одетое. Одежда и кожа чуть подернулись изморозью. Уэйн Нуссбаум стаскивает резиновые перчатки, в которых осматривал тело, и велит ассистентам подождать, пока криминалисты закончат фотографировать место преступления, а потом отвезти тело жертвы в морг, на вскрытие.

— Каковы первые впечатления? — спрашиваю я.

— Она умерла некоторое время назад. Возможно, несколько дней, хотя сейчас трудно сказать. Холодная погода сохраняет тела лучше морга. — Он засунул голые руки под мышки. — Непохоже, чтобы ее убили здесь. Царапины на спине свидетельствуют о том, что ее перетаскивали уже после наступления смерти. — Как будто что-то вспомнив, он спрашивает: — Твои люди нашли зуб?

— А что?

— У нее не хватает одного зуба.

Я мотаю на ус: попросить криминалистов поискать.

— Выбит ударом? Или вырван в качестве трофея после смерти?

Он качает головой.

— Рич, ты же знаешь, я не играю в догадки в четыре часа утра. Позвоню, когда будут готовы результаты вскрытия.

Когда он уходит, вспышки фотокамер криминалистов озаряют ночь.

В эту секунду мы все похожи на привидения.

Марк Макгуайр нервно сглатывает, когда видит рюкзак, который вернули из лаборатории.

— Этот рюкзак подарила ей тетя, — шепчет он.

Он не может прийти в себя от шока: ему не только сообщили о смерти его девушки, но и арестовали по подозрению в совершении убийства. Было семь утра, когда полиция нагрянула к нему домой и повязала. Сейчас, во время допроса, на нем все та же одежда, в которой он спал: тренировочные брюки и вылинявшая футболка. Временами его пробивает дрожь в довольно прохладном конференц-зале, но от этого я постоянно мысленно возвращаюсь к посиневшей Джесс Огилви.

В моем представлении все развивалось следующим образом: Макгуайр ссорится с Джесс, ударяет ее кулаком — выбивает зуб — и по неосторожности убивает. В панике он уничтожает все улики и пытается представить исчезновение девушки похищением: разрезанная сетка, перевернутая подставка с компакт-дисками, кухонные стулья, разбросанная почта, рюкзак с вещами Джесс.

Я достаю вещи из рюкзака — в основном большого размера, намного большего, чем носила миниатюрная Джесс.

— Дальновидный преступник, который хочет пустить полицию по ложному следу, подобрал бы более подходящую по размеру одежду, — задумчиво говорю я. — Но опять-таки, Марк, ты же не настолько дальновиден, верно?

— Я уже говорил вам, что не имею ничего общего…

— Ты выбил ей зуб в пылу ссоры? — спрашиваю я. — Так веселятся такие, как ты? Избивают подружек?

— Я не избивал ее…

— Марк, тебе не выкрутиться. У нас ее тело, и на нем ясно видны синяки. На руках и шее. Как ты считаешь, сколько нам понадобится времени, чтобы связать их с тобой?

Он вздрагивает.

— Я же говорил вам… мы повздорили, я и вправду схватил ее за руки. Прижал к стене. Я хотел… проучить ее.

— И урок зашел слишком далеко. Я не ошибаюсь?

— Я ее не убивал. Богом клянусь!

— Зачем ты оттащил ее тело в лес?

Он поднимает на меня глаза.

— Пожалуйста. Вы должны мне верить.

Я встаю и нависаю над ним.

— Я не должен верить тебе на слово, маленький гаденыш. Ты уже один раз солгал мне о вашей ссоре в воскресенье, а потом оказывается, что вы повздорили еще и во вторник. У меня есть следы от твоих ботинок у окна, разрезанная сетка, твои отпечатки пальцев у нее на горле и мертвая девушка, которую помыли, одели и передвинули. Спроси любой суд присяжных в этой стране — ты, черт возьми, очень похож на парня, убившего свою девушку и попытавшегося скрыть преступление!

— Я не резал сетку. Я не знаю, кто это сделал. Я не бил ее. Я взбесился, толкнул ее… и ушел.

— Правильно. А потом вернулся и убил.

Глаза Макгуайра наполнились слезами. Интересно, он на самом деле сожалеет о смерти Джесс Огилви или ему просто досадно, что его поймали?

— Нет, — говорит он хриплым голосом. — Я любил ее.

— А когда ты отмывал ее кровь в ванной, то тоже рыдал навзрыд? А когда смывал кровь с ее лица?

— Я хочу ее увидеть! — говорит Макгуайр. — Позвольте мне увидеть Джесс.

— Нужно было думать об этом до того, как убивать, — отвечаю я.

Я отхожу от него — хочу, чтобы он в одиночестве несколько минут поварился в котле самобичевания, прежде чем мы продолжим выбивать признательные показания. Макгуайр закрывает лицо ладонями. И тут я понимаю, что руки у него совершенно не повреждены: ни синяков, ни порезов, которые ожидаешь увидеть у человека, ударившего другого настолько сильно, что выбил зуб.

ТЕО

К тому времени, как мне исполнилось пять лет, я уже понял, что мы с Джейкобом разные.

Я должен был доедать все, что было у меня на тарелке, но Джейкобу разрешалось не есть, например, горох и помидоры, потому что ему не нравилась их консистенция во рту.

Любая кассета с детскими песнями, которые я слушал, когда мы ехали в машине, уступала места Бобу Марли, если на заднем сиденье был Джейкоб.

Я обязан был убрать после себя все игрушки, но почти двухметровой веренице игрушечных машинок, которую целый день, бампер к бамперу, выстраивал Джейкоб, позволено было змеиться по коридору целый месяц, пока брат от нее не устал.

Большую часть времени я чувствовал себя лишним. Как только у Джейкоба случался срыв — а это происходило постоянно — мама бросала все и бежала к нему. А чаще всего она бросала именно меня.

Однажды, когда мне было лет семь, мама пообещала, что в субботу поведет нас на «Дети-шпионы» в формате «стерео». Я всю неделю ждал этого похода в кино, потому что мы нечасто туда ходим, особенно на стереофильмы. У нас нет для этого лишних денег, но мне в пачке хлопьев попались бесплатно очки, и я принялся упрашивать маму, пока она наконец не согласилась. Однако — вот неожиданность! — унижаться не стоило. Джейкоб прочел все книги о динозаврах и начал размахивать руками и раскачиваться при одной мысли о том, что ему нечего почитать перед сном. И мама приняла ответственное решение: повела нас не в кино, а в библиотеку.

Может быть, я бы это и пережил, если бы в библиотеке не высился огромный пикающий стенд, связывающий кино и чтение вообще. «Будь ребенком-шпионом!» — гласил он, и на нем стояла масса книг, например «Шпионка Харриет» и рассказы о братьях Харди и Нэнси Дрю. Я вижу, как мама отводит Джейкоба из зала беллетристики — в зал 567, что по десятичной классификации Дьюи, который (даже я знаю) означает динозавров. Они садятся прямо в проходе, как будто им совершенно наплевать, что меня потянули в библиотеку и испортили весь день. Они начинают читать книгу о птицеподобных ящерах.

Внезапно я понимаю, как нужно поступить.

Если мама замечает только Джейкоба, тогда я должен стать им.

Вероятно, вскипело все разочарование за семь лет, иначе никак по-другому я не могу объяснить свой поступок. Имеется в виду, что я заблуждался.

Библиотека — это место, где ведут себя тихо.

Библиотечные книги священны, они тебе не принадлежат.

Минуту назад я сидел в детской комнате, в удобном зеленом кресле, которое сперва показалось мне гигантским, а в следующее мгновение я уже визжу как резаный, сбрасываю книги с полок, вырываю страницы, а когда библиотекарь спрашивает: «Чей это ребенок?» — ударяю ее ногой по голени.

Я оказался мастер закатывать истерики. Еще бы: всю жизнь перед глазами такой учитель!

Собралась толпа. Прибежали библиотекари из других залов, чтобы посмотреть на происходящее. Во время припадка я лишь на мгновение заколебался, когда увидел лицо матери, стоящей в толпе и не сводящей с меня глаз. Она стала белее мела.

Разумеется, ей пришлось вывести меня оттуда. И, разумеется, это означало, что Джейкоб не успел пересмотреть все книги, которые хотел взять домой. Она схватила его за руку, когда он сам начал биться в припадке, а меня подняла свободной рукой. Мы с братом кричали и брыкались все время, пока она тащила нас к стоянке.

Когда мы подошли к машине, она усадила меня. И я поступил так, как — я тысячу раз видел — поступал Джейкоб: обмяк, словно спагетти, и свалился на тротуар.

Внезапно я услышал то, что никогда раньше не слышал. Этот звук заглушил наши с Джейкобом вопли, и исходил он из маминого рта.

Она кричала и топала ногами. «А-а-а-а-а-а!» — кричала она, размахивала руками, вскидывала голову. На нее смотрели прохожие.

Я тут же перестал кривляться. Ужасно, когда весь мир смотрит, как я схожу с ума, но еще ужаснее, когда он видит, как сходит с ума моя мама. Я закрыл глаза, от всей души желая, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

Джейкоб продолжал визжать и закатывать истерику.

— Думаешь, мне не хочется рвать на себе волосы? — кричит мама, потом берет себя в руки и запихивает извивающегося Джейкоба на его место в машине. Поднимает меня с асфальта и тоже усаживает в машину.

Но к чему я это все вам рассказываю? Потому что тогда я впервые увидел, как мама плачет, а не пытается все держать внутри себя.

ЭММА

Из «Советов читателям»

Когда перестанут вкладывать игрушки в коробки с хлопьями?

Помню, в детстве я бродила между полок, заставленных коробками с хлопьями (что, несомненно, является американским феноменом, как и фейерверк четвертого июля), и выбирала себе завтрак исключительно из-за подарка внутри: коробку воздушной кукурузы «Фрисби» с изображением мордочки кролика Трикса. Голографические наклейки с лепреконом «Лаки Чармс». Таинственное колесо-дешифратор. Я целый месяц могла запихиваться хлопьями из пшеничных отрубей, если в итоге можно рассчитывать на волшебное кольцо.

Я не могу признаться в этом вслух. Прежде всего, теперь я обязана быть супермамой, а не признавать, что все имеют недостатки. Заманчиво думать, что все матери каждое утро просыпаются свежими как огурчик, никогда не повышают голоса, готовят только здоровую пищу и непринужденно чувствуют себя как в родительском комитете, так и в присутствии генерального директора.

В том-то и весь секрет: таких мам не существует. Большинство из нас — даже если мы никогда в этом не признаемся — давятся хлопьями в надежде получить волшебное кольцо.

На бумаге у меня все отлично. Есть семья, я веду колонку в газете. В реальной жизни мне приходится отдирать от ковра суперклей, я часто забываю разморозить полуфабрикаты на обед и хочу, чтобы на моей могильной плите были высечены слова: «Потому что я так сказала».

Реально существующие матери дивятся: почему специалисты, которые пишут для журналов «Хорошие родители» и «Домашний очаг» — полагаю, что и для «Берлингтон фри пресс» — похоже, постоянно держат себя в руках, когда в действительности они сами едва ли всегда могут справиться с непростой обязанностью быть родителями.

Реально существующие матери не станут с робким смущением слушать пожилую даму, раздающую добрые советы всем желающим, когда ребенок бьется в истерике. Мы возьмем этого ребенка, посадим к даме в тележку и скажем: «Отлично. Может, у вас лучше получится».

Реально существующие матери знают, что нет ничего страшного в том, чтобы съесть на завтрак холодную пиццу.

Реально существующие матери признают, что роль матери легче провалить, чем добиться успеха.

Если воспитание детей — коробка с хлопьями, тогда реально существующие матери знают, что никогда не угадаешь, какое количество хлопьев принесет радость. На каждое мгновение, когда ребенок доверяет вам, когда говорит, что любит, когда делает что-нибудь без вашей подсказки во благо брата (и вы становитесь невольным свидетелем этой заботы), найдется намного больше минут хаоса, ошибок и сомнений в собственных силах.

Реально существующие матери не станут признаваться в ереси, но они временами втайне жалеют, что не выбрали на завтрак что-нибудь другое, а не эти бесконечные сухие завтраки.

Реально существующие матери боятся, что другие матери сразу найдут это волшебное кольцо, а остальным придется искать его целую вечность.

Успокойтесь, реально существующие мамы. Уже сам факт того, что вы боитесь не стать хорошей матерью, говорит о том, что вы уже стали ею.

Во время непродолжительного творческого тупика я делаю себе бутерброд с тунцом и слушаю дневные новости. Местная станция вещает настолько отвратительно, что мне нравится смотреть местные новости развлечения ради. Если бы я до сих пор училась в колледже, я бы играла в игру и делала большой глоток пива каждый раз, когда корреспондент неправильно произносит слово или роняет свои записи. Мой любимый последний прокол местного канала — корреспондент делал репортаж о предложении сенатора от штата Вермонт пересмотреть программу медицинской помощи неимущим. Его комментарии сопровождались заставкой: белый медведь ныряет, а вокруг него толпа местных восьмидесятилетних стариков.

Сегодня новость дня совсем не смешная.

— В понедельник утром, — сообщает корреспондент, — в лесу за домом обнаружено тело Джессики Огилви. Двадцатитрехлетняя студентка вермонтского университета пропала на прошлой неделе во вторник.

Тарелка, которую я держу на коленях, падает на пол, когда я вскакиваю с места. На глаза наворачиваются слезы. Хотя я и не исключала подобную возможность — вполне вероятную, поскольку дни шли, а она не объявлялась, — от этого услышать о ее смерти ничуть не легче.

Я часто задумывалась над тем, каким стал бы мир, если бы в нем было больше таких людей, как Джесс: молодых мужчин и женщин, которые при встрече с такими, как Джейкоб, не смеялись бы над его странностями и недостатками, а радовались тому, что от этого он становится более интересным и значимым. Представляла мальчика, который когда-нибудь окажется в классе, где будет преподавать Джесс. Его самолюбие не будет задето, ему не придется терпеть издевательства, которые пришлось вынести Джейкобу в начальной школе. Но теперь эти мечты навсегда так и останутся мечтами.

Камера переходит на корреспондента, вещающего с места событий, неподалеку от того места, где было обнаружено тело. «События развивались самым печальным образом, — мрачно говорит он, — полиция выехала в ответ на звонок в службу 911. Звонили с сотового телефона Джесс. Полиция отследила звонок, который и привел сюда, к трубе за домом Огилви».

Снимали под утро, небо на востоке порозовело. На заднем плане видны криминалисты, которые оцепляют место преступления, что-то измеряют и фотографируют.

— Сразу после обнаружения тела, — продолжает репортер, — полиция арестовала приятеля Огилви, двадцатичетырехлетнего Марка Макгуайра. Результаты вскрытия пока неизвестны…

Если бы я моргнула, то, скорее всего, не заметила бы следующего кадра. Если бы корреспондент не убрал ногу, я бы тоже ничего не заметила. Изображение мелькнуло в углу экрана — лишь на долю секунды, потом исчезло.

Стеганое одеяло всех цветов радуги, лоскуты в определенном — как должно быть в радуге — порядке.

Я остановила картинку — новомодное свойство спутникового телевидения! — перемотала назад, включила еще раз. Возможно, на этот раз я увижу, что это всего лишь игра воображения, всего лишь развевающийся шарф корреспондента, который я приняла за одеяло.

Однако оно там было, поэтому я перемотала еще раз.

Однажды я видела симптомы сумасшествия: ты делаешь одно и то же снова и снова, но ожидаешь других результатов. Мое сердце колотится так неистово, что я ощущаю его в горле. Бегу наверх, к шкафу Джейкоба, где несколькими днями ранее нашла рюкзак, завернутый в «радужное» одеяло.

Одеяла нет.

Я опускаюсь на кровать и глажу подушку. Сейчас 12.45, у Джейкоба физика. Сегодня утром он говорил мне, что будет лабораторная работа по принципам Архимеда, они попытаются определить плотность двух неизвестных материалов. Какую массу, погруженную в жидкость, та выталкивает? Что останется на плаву, а что утонет?

Я поеду в школу и заберу сыновей под предлогом, что нужно идти к зубному врачу или к парикмахеру. Но поедем мы не домой, а будем ехать и ехать, пока не доберемся до канадской границы. Я соберу их чемоданы, сюда мы больше не вернемся.

Но даже тогда, когда я только думаю обо всем этом, я уже понимаю, что такое невозможно. Джейкоб не поймет, что значит «никогда не вернемся домой». И где-то в полицейском участке приятеля Джесс обвиняют в убийстве, хотя он, скорее всего, невиновен.

Онемевшими пальцами я перебираю кипу счетов, которые не успела разобрать. Знаю, это где-то здесь… И нахожу под повторным предупреждением от телефонной компании визитную карточку детектива Метсона, на обратной стороне которой он нацарапал свой сотовый телефон.

«На всякий случай», — сказал он тогда.

На всякий случай, если ты вдруг решишь, что твой сын замешан в убийстве. На случай, если столкнешься с неоспоримым доказательством того, что ты не справилась с ролью матери. На случай, если тебя будут раздирать желания и долг.

Детектив Метсон был со мною честен, и я буду честна с ним.

Его голосовая почта включилась, как только я набрала номер. Первый раз я повесила трубку, потому что все слова, которые я планировала произнести, застряли комом в горле. Второй раз я откашлялась.

— Это Эмма Хант, — говорю я, — мне… мне очень нужно с вами поговорить.

Держа телефон в руках, словно амулет, я иду в гостиную. Новости закончились, показывают какую-то «мыльную оперу». Я перемотала запись и нашла сюжет о Джесс Огилви. Я намеренно смотрела в другой угол экрана, но одеяло никуда не делось: словно знамя на поле, наносекунда правды всех цветов радуги.

Как я ни старалась, это чертово одеяло так и лезло в глаза.

ДЖЕЙКОБ

Джесс умерла.

Мама сообщает мне об этом после школы. Она не отрывает от меня взгляда, когда говорит об этом, как будто пытается понять что-то по моему лицу. Точно так же я пристально изучаю изгиб бровей собеседницы, уголки ее рта, размер зрачков и пытаюсь связать все это с эмоциями. На мгновение думаю: «Неужели она тоже больна синдромом Аспергера?» Но потом, пока она разглядывает мое лицо, ее выражение меняется, и я не понимаю, что она чувствует. Глаза прищурены, губы сжаты. Неужели она на меня злится? Или просто расстроена смертью Джесс? А может, она хочет, чтобы я отреагировал на новость, которая мне уже известна? Я мог бы сделать вид, что я шокирован (отвисшая челюсть, круглые глаза), но тогда это будет означать, что я лгу, а потом мое шокированное лицо предательски уступит место лживому (глаза, глядящие в потолок, зубы, покусывающие нижнюю губу). Кроме того, «не лги» стоит в самом начале «Семейных правил». Напоминаю:

1. Убирать за собой.

2. Говорить правду.

Относительно смерти Джесс: я не нарушил ни одного.

Представьте, что неожиданно вы вместо Америки окажетесь в Англии. Тут же «bloody» — «убийственный» — станет ругательством, а не описанием места совершения преступления. «Pissed» будет означать не «злой», а просто «пьяный». «Dear» — «дорогостоящий», а не «любимый». «Potty» — «слегка помешанный», а не «горшок»; «public school» («государственная школа») окажется «частной школой», a «fancy» («фантазия») — глаголом.

Если вы окажетесь в Великобритании, а сами будете, скажем, корейцем или португальцем, такое замешательство объяснимо. В конечном счете, язык вам не родной. Но если вы американец, формально английский — ваш родной. Поэтому разговоры, лишенные смысла, ставят вас в тупик, и вы просите собеседников повторять фразы еще и еще раз в надежде, что в конечном итоге незнакомые слова станут понятны.

Вот так и с синдромом Аспергера. Мне приходится усердно работать над тем, что для других людей кажется естественным, потому что я всего лишь турист в окружающем мире.

А это путешествие с билетом в один конец.

Я никогда не забуду о Джесс следующее:

1. На Рождество она подарила мне малахит размером с настоящее куриное яйцо и такой же по форме.

2. Она единственный знакомый мне человек, родившийся в Огайо.

3. В помещении и на улице ее волосы выглядели по-разному. Когда светило солнце, они не такие желтые и больше были похожи на пламя.

4. Она познакомила меня с «Принцессой-невестой» — величайшим фильмом в истории человечества.

5. Ее почтовый ящик в университете имел номер 5995.

6. Она теряла сознание от вида крови, тем не менее пришла этой осенью на мою презентацию на урок физики, когда я рассказывал о характере брызг, и слушала, повернувшись спиной к экрану компьютера.

7. Несмотря на то что бывали времена, когда она, скорее всего, уставала от моей болтовни, она никогда, ни разу не попросила меня замолчать.

Я первый, кто признается, что не понимает по-настоящему, что такое любовь. Как можно любить новую стрижку, свою работу, любить девушку — любить все и сразу? Понятно, что одно слово не может означать одно и то же в разных ситуациях, именно поэтому я так и не смог своей логикой постигнуть его смысл.

Честно признаться, физическая сторона любви страшит меня. Когда ты болезненно чувствителен ко всему, что касается твоей кожи, к людям, которые стоят настолько близко, так что могут до тебя дотронуться, сексуальные отношения — не тот опыт, который хочется изведать.

Я упоминаю об этом, чтобы подчеркнуть последнее, что запомню о Джесс:

8. Я мог бы ее полюбить. Возможно, уже полюбил.

Если бы я решил снимать научно-фантастический телевизионный сериал, он был бы посвящен эмпату — человеку, который способен видеть ауры людей, их эмоции, одним прикосновением ощутить то, что чувствуют другие. Как было бы просто: взглянуть на счастливого человека, прикоснуться к его руке и внезапно исполниться той же радости, которая бьет из него ключом, а не мучиться оттого, что неверно истолковал его поступки и реакцию.

Все, кто плачет в кино, — скрытые эмпаты. Происходящее на экране просачивается в зал, оно реально настолько, что может разбудить чувства. Как еще объяснить, что вы смеетесь над шутками и бурным весельем двух актеров, которые за кадром терпеть друг друга не могут? Или плачете над умершим актером, который, когда выключат камеру, отряхнет с себя пыль и схватит бутерброд, чтобы перекусить?

Когда я смотрю фильм, все немного по-другому. Каждая сцена в моем воображении становится каталожной карточкой возможного развития событий. «Если когда-нибудь придется спорить с женщиной, постарайся ее поцеловать, чтобы сломить сопротивление. Если оказался в самой гуще сражения и твоего товарища подстрелили, дружба обязывает тебя вернуться назад, под пули и вытащить его. Если хочешь быть „гвоздем“ вечеринки, нарядись в тогу».

Позже, когда я оказываюсь в необычной ситуации, я роюсь в своих карточках киношных сцен и мимики актеров и тут же знаю, как правильно себя повести.

Между прочим, в кино я никогда не плачу.

Однажды я рассказал Джесс все, что знал о собаках.

1. Они произошли от небольших млекопитающих, названных миацидами, — примитивных хищников, живших на деревьях 40 миллионов лет назад.

2. Их впервые одомашнили пещерные люди эпохи палеолита.

3. Собаки всех пород имеют 321 кость и 42 постоянных зуба.

4. Все далматинцы появляются на свет белыми.

5. Собаки сворачиваются клубком, прежде чем лечь, потому что, будучи еще дикими, они таким образом приминали длинную траву, устраивая на ней ложе.

6. Около одного миллиона собак стали главными наследниками в завещаниях своих хозяев.

7. Собаки потеют через подушечки на лапах.

8. Ученые обнаружили, что собаки могут учуять детей-аутистов.

«Ты все придумал», — сказала она.

«Нет. Это правда».

«Тогда почему у тебя нет собаки?»

На этот вопрос существовало множество ответов. Я на самом деле не знал, с какого начать. Во-первых, моя мама сказала, что человек, который забывает дважды в день чистить зубы, не обладает достаточной силой духа, чтобы ухаживать за другим живым существом. Во-вторых, у моего брата аллергия на всех, у кого растет шерсть. Именно поэтому собаки, которые стали моей страстью после динозавров и до того, как я увлекся криминалистикой, впали в немилость.

Правда в том, что по-настоящему я никогда и не хотел иметь собаку. Собаки похожи на детей в школе, которых я терпеть не могу: тех, что ошиваются повсюду, а потом уходят, когда понимают, что не получат желаемого от разговора. Они ходят стаями. Они ластятся к тебе, и ты думаешь, что ты им нравишься. Но вся причина в том, что твои пальцы все еще пахнут бутербродом с индейкой.

С другой стороны, я считаю, что у кошек синдром Аспергера.

Как и я, они очень умные.

И, как и я, временами они хотят, чтобы их оставили в покое.

РИЧ

Я оставляю Марка Макгуайра на несколько минут покопаться в собственной совести, беру в комнате отдыха чашечку кофе и проверяю голосовую почту. У меня три сообщения. Первое от моей бывшей жены, которая напоминает о том, что завтра у Саши в школе День открытых дверей — мероприятие, которое, судя по развивающимся событиям, я опять буду вынужден пропустить. Второе от моего стоматолога, он подтвердил предварительную договоренность. А третье от Эммы Хант.

— Эмма, — перезваниваю я ей. — Чем могу помочь?

— Я… я видела, что вы нашли Джесс. — У нее сиплый, полный слез голос.

— Да, мне очень жаль. Я знаю, вы были близко знакомы.

На другом конце провода раздаются рыдания.

— У вас все в порядке? — спрашиваю я. — Может быть, позвонить врачу?

— Она была завернута в стеганое одеяло. — Эмму душат слезы.

Иногда, если занимаешься такой работой, как у меня, после того, как дело закрыто, легко забываешь, что остаются люди, которые до конца жизни будут переживать последствия драмы. О жертве запомнится одна крохотная деталь: валяющаяся посреди дороги туфля, сжимающая Библию рука или, как в данном случае, с одной стороны, убийство, с другой — заботливо укутанное в одеяло тело. Но здесь я уже не в силах помочь Джесс Огилви, за исключением одного — призвать к ответу того, кто ее убил.

— Это одеяло, — всхлипывает Эмма, — принадлежит моему сыну.

Моя рука, размешивающая кофе со сливками, замирает.

— Джейкобу?

— Я не знаю… не понимаю, что все это значит…

— Эмма, послушайте… Возможно, это ничего еще не значит. Возможно, у Джейкоба найдется объяснение.

— Что мне делать? — плачет она.

— Ничего, — говорю я. — Позвольте уж мне. Можете привезти его в участок?

— Сейчас он в школе…

— Тогда после занятий, — говорю я. — И вот еще что, Эмма. Успокойтесь. Мы во всем разберемся.

Я, как только нажимаю отбой, беру чашку с кофе и выплескиваю его в раковину — настолько я сбит с толку. Джейкоб Хант признался в том, что заходил в дом. У него обнаружен рюкзак с вещами Джесс Огилви. Он последний, кто видел ее живой.

Возможно, Джейкоб и страдает синдромом Аспергера, но это не мешает ему быть убийцей.

Я вспоминаю о том, как Марк Макгуайр яростно утверждает, что не бил свою подружку, о его неповрежденных руках, о его слезах. Потом мои мысли обращаются к Джейкобу Ханту, который убрал дом Джесс, выглядевший так, будто подвергся налету вандалов. Неужели он умолчал о существенной детали: что именно он и разгромил весь дом?

С одной стороны, у меня есть убитый горем болван жених. И следы его ботинок у изрезанной противомоскитной сетки.

С другой стороны, есть парень, который увлекается криминалистическим анализом. Парень, который не любит Марка Макгуайра. Парень, который знает, как совершить убийство и повернуть улики против Марка Макгуайра, а потом попытаться скрыть свои следы.

У меня есть парень, который в прошлом ошивался на месте совершения преступлений.

Есть убийство и одеяло, которое связывает это убийство с Джейкобом Хантом.

Граница между наблюдателем и участником едва различима. Ее можно нарушить, не успев понять, что перешагнул черту.

ЭММА

По дороге из школы домой я так вцепилась в руль, что руки задрожали. Я постоянно смотрю в зеркало заднего вида на Джейкоба. С утра он ничуть не изменился — та же вылинявшая зеленая футболка, ремень безопасности аккуратно перекинут через грудь и пристегнут, темные волосы падают на глаза. Он не кипятится, не замыкается в себе, никаким иным образом не дает понять, что его что-то гнетет. Значит ли это, что он не причастен к смерти Джесс? Или причастен? Просто это не трогает его так, как тронуло бы другого?

Тео рассказывает о математике — он единственный в классе решил задачу. Я не понимаю ни слова из того, что он говорит.

— Нам с Джейкобом нужно заглянуть в полицейский участок, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Поэтому, Тео, мы сперва завезем тебя домой.

— Зачем? — спрашивает Джейкоб. — Он получил результаты экспертизы рюкзака?

— Он не сказал.

Тео смотрит на меня.

— Мама? Что-то не так?

На мгновение мне хочется рассмеяться: один сын совершенно меня не понимает, второй же видит меня насквозь. Я молча останавливаю машину у нашего почтового ящика.

— Тео, вылезай, проверь почту и иди в дом. Я вернусь, как только смогу.

Я оставляю младшего сына посреди дороги и уезжаю с Джейкобом.

Но вместо того чтобы ехать в участок, я притормаживаю у торгового центра и паркую машину.

— Перекусим? — спрашивает Джейкоб. — Потому что лично я очень голоден.

— Скорее всего, позже. — Я встаю с водительского сиденья и пересаживаюсь к нему назад, на пассажирское. — Я должна тебе кое-что сообщить. Очень плохие новости.

— Как о смерти дедушки?

— Да. Что-то вроде того. Ты же знаешь, что Джесс на какое-то время пропала, поэтому ваша встреча в воскресенье не состоялась. Полиция нашла ее тело. Джесс умерла.

Во время своего монолога я не свожу глаз с сына, надеясь заметить, как он моргнет, дернет рукой, что я могла бы воспринять как знак. Но Джейкоб абсолютно инертен, просто смотрит на подголовник перед собой.

— Ладно, — говорит он через мгновение.

— Ты ничего не хочешь спросить?

Джейкоб кивает.

— Теперь мы можем перекусить?

Я смотрю на сына, а вижу чудовище. И я не уверена, его ли это истинное лицо или маска синдрома Аспергера.

Но, честно признаться, я даже не уверена, а имеет ли это значение.

К тому времени как мы с Джейкобом добираемся до полицейского участка, мои нервы натянуты как струна. Я чувствую себя предательницей, притащившей собственного сына детективу Метсону. А есть ли выбор? Девушка мертва. Я не смогу жить спокойно с этой тайной, пока не узнаю, что Джейкоб непричастен.

Не успела я обратиться к дежурному с просьбой передать сообщение детективу Метсону, как он сам входит в приемную участка.

— Джейкоб, здравствуй, — говорит он, потом поворачивается ко мне. — Добрый день, Эмма. Спасибо, что привезли сына.

Я не знаю, что ответить, и отворачиваюсь.

Совсем как Джейкоб.

Детектив кладет руку мне на плечо.

— Я понимаю, это нелегко, но вы поступили совершенно правильно.

— Тогда почему же мне не по себе? — шепчу я.

— Доверьтесь мне, — успокаивает Метсон, и в знак согласия — потому что мне просто необходим человек, который взял бы на секунду бразды правления в свои руки, чтобы я могла отдышаться, — я киваю.

Он поворачивается к Джейкобу.

— Я попросил твою маму привезти тебя в участок, — объясняет Метсон, — потому что хотел с тобой поговорить. Ты бы мог мне здорово помочь в некоторых вопросах.

От удивления у меня отвисает челюсть. Какая вопиющая ложь!

Как и ожидалось, Джейкоба тут же переполняет гордость.

— Думаю, у меня найдется для этого время.

— Отлично, — отвечает Метсон, — потому что мы зашли в тупик. У нас есть несколько старых дел — и парочка незакрытых, — над которыми мы уже сломали головы. После того как ты пришел к выводу, что мужчина умер от переохлаждения, я понял, что ты невероятно подкован в криминалистике.

— Пытаюсь не отставать, — хвастается Джейкоб. — Выписываю три журнала.

— Неужели? Впечатляет. — Метсон открывает дверь, ведущую в недра участка. — Может, найдем для разговора место поспокойнее?

Воспользоваться страстью Джейкоба к криминалистике, чтобы обманом выудить показания о смерти Джесс, — все равно что размахивать шприцом с героином перед наркоманом. Я злюсь на Метсона за коварство, злюсь на себя за то, что не поняла: у него свои приоритеты, у меня свои.

Пылая от негодования, я направляюсь за ними, но детектив меня останавливает.

— Эмма, — говорит он, — вам придется подождать здесь.

— Я должна идти с ним. Джейкоб может не понять, о чем его будут спрашивать.

— С точки зрения закона он совершеннолетний, — улыбается Метсон, но глаза его остаются серьезными.

— Мама, ну действительно, — добавляет Джейкоб, в голосе которого сквозит самодовольство. — Все в порядке.

Детектив смотрит на меня.

— Вы являетесь его официальным опекуном?

— Я его мать.

— Это разные вещи, — отвечает Метсон. — Извините.

За что, интересно? За то, что заманил в свои сети Джейкоба, заставив поверить, будто он на его стороне? Или за то, что точно так же поступил со мной?

— Тогда мы уходим, — настаиваю я.

Метсон кивает.

— Джейкоб, тебе решать. Хочешь остаться со мной или отправиться домой с мамой?

— Вы шутите? — сияет Джейкоб. — Конечно же, стопроцентно хочу поговорить с вами.

Не успела за ними закрыться дверь, как я, не чувствуя под собою ног, уже неслась к стоянке.

РИЧ

В любви, на войне и на допросе все средства хороши. Я имею в виду, что если нужно убедить подозреваемого, что в меня переселилась душа его давно почившей в бозе бабушки и единственное средство спасения — во всем мне признаться, то так оно и будет. Тем не менее я не могу забыть лицо Эммы Хант в ту минуту, когда она поняла, что я предал ее и не позволю присутствовать при нашей беседе с ее сыном.

Я не могу привести Джейкоба в комнату для допросов, потому что там ожидает Марк Макгуайр. Я оставил его под присмотром сержанта, который в настоящее время отрабатывает положенные полгода, чтобы решить, хочет он сдавать экзамены и стать детективом или нет. Я не могу отпустить Марка, пока не буду на сто процентов уверен, что у меня появился новый подозреваемый.

Поэтому я провожаю Джейкоба к себе в кабинет размером со шкаф. Зато в нем повсюду громоздятся ящики с делами, а на пробковой плите за моей головой пришпилены несколько снимков с места преступления — все это должно добавить адреналина в его кровь.

— Хочешь колы? Воды? — спрашиваю я и указываю на единственное свободное в комнате кресло.

— Я не хочу пить, — говорит Джейкоб. — Однако не против перекусить.

Я шарю в ящиках письменного стола в поисках завалявшихся конфет: если я чему и научился на этой работе, так это тому, что когда все, похоже, летит в тартарары, пачка «Твизлерз» может круто повернуть дело. Я бросаю Джейкобу конфеты из своих запасов, оставшихся после минувшего Хеллоуина, но он хмурится.

— Они с глютеном.

— А это плохо?

— А «Скиттлз» нет?

Не могу поверить, что мы выбираем сорт конфет, но снова шарю в столе и нахожу пакетик «Скиттлз».

— Сладкое! — произносит Джейкоб, отрывает уголок и подносит пакет ко рту.

Я откидываюсь в кресле.

— Ты не против, если я буду записывать нашу беседу? В таком случае можно будет распечатать ее на компьютере — на тот случай, если нас посетят удивительные озарения.

— Разумеется, если это поможет.

— Обязательно, — заверяю я и нажимаю кнопку на магнитофоне. — Как ты понял, что тот человек умер от переохлаждения?

— Легко. На его руках не было следов борьбы — повсюду была кровь, но не было явной травмы. И, конечно же, его выдало то, что он был в одном белье.

Я качаю головой.

— Благодаря тебе я в глазах судмедэксперта выглядел настоящим гением, — признаюсь я.

— О каком самом немыслимом преступлении вам приходилось слышать?

Я на секунду задумываюсь.

— Молодой парень решает свести счеты с жизнью и спрыгивает с крыши здания, но пролетает перед открытым окном именно в тот момент, когда в этой комнате стреляют и пуля летит прямо в окно.

Джейкоб ухмыляется.

— Это из разряда легенд. В девяносто шестом году «Вашингтон пост» развеяла этот миф: бывший президент американской Академии судебных исследований упоминал об этом в своей речи, желая проиллюстрировать юридические сложности при проведении судебной экспертизы. Тем не менее пример отличный.

— А тебе?

— Убийца Глазное яблоко из Техаса. Чарлз Олбрайт, учитель естественных наук, убивал проституток и хирургическим путем извлекал у них в качестве трофеев глазные яблоки. — Джейкоб поджал губы. — Наверное, именно поэтому я всегда недолюбливал своего учителя биологии.

— Вокруг много людей, на которых никогда не подумаешь, что они убийцы, — говорю я, внимательно следя за реакцией Джейкоба. — А ты как считаешь?

Всего лишь на долю секунды его лицо омрачает тень.

— Вам лучше знать, — отвечает он.

— Джейкоб, я нахожусь в несколько затруднительном положении. Мне нужна твоя ясная голова, чтобы разобраться в одном деле.

— Деле Джесс, — констатирует он.

— Да. Сложность в том, что вы были знакомы. Поэтому если мы будем вести откровенный разговор, то ты будешь вынужден отказаться от своего права не давать показания. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Он кивает и начинает цитировать «права Миранды»:

— У меня есть право хранить молчание. Все, что я скажу, может быть использовано против меня в суде. Я имею право на допрос в присутствии своего адвоката. Если я не в состоянии сам оплатить услуги адвоката, адвокат будет назначен мне судом…

— Совершенно верно, — бормочу я. — У меня есть экземпляр со всеми перечисленными правами. Если ты поставишь здесь свою фамилию, а внизу подпись, я смогу доказать начальству, что ты не просто их помнишь, но и понимаешь, что они означают.

Джейкоб берет ручку и поспешно ставит фамилию на документе, который я заранее подготовил.

— Теперь мы можем разговаривать? — интересуется он. — Что вы обнаружили?

— Рюкзак ничего не дал.

— Ни одного отпечатка?

— Лишь те, что принадлежат самой Джесс, — говорю я. — Кое-что интересное обнаружили в доме — разрезана противомоскитная сетка и взломано окно.

— Думаете, преступник пробрался через окно?

— Нет, потому что дверь была не заперта. Однако мы все-таки обнаружили след от ботинка под окном. Он идентичен следам от ботинок приятеля Джесс.

— Когда-то показывали отличную серию «Блюстителей порядка», когда посторонние следы были обнаружены лишь после того, как выпал снег. — Джейкоб замолкает, переваривая информацию. — Значит, Марк убивает Джесс, потом пытается все представить таким образом, что кто-то вломился в дом. Порезал сетку, перевернул стулья, разбросал почту и компакт-диски?

— Что-то в этом роде. — Я смотрю на его руки: как и на руках Макгуайра, никаких повреждений. — Что скажешь? Трудно изменить место совершения преступления, чтобы пустить полицию по ложному следу?

Ответить он не успевает, звонит мой телефон. Узнаю номер: на проводе Бэзил, который поехал с судмедэкспертом в клинику.

— Извини, я на минутку, — говорю я Джейкобу и выхожу в коридор, не забывая плотно закрыть за собой дверь. Потом говорю в трубку: — Что нового?

— Помимо ссадин на спине и ушибов на шее и предплечье, есть еще в окологлазничной области…

— Бэзил, говори простым языком.

— Синяки под глазами, — отвечает он. — У нее сломан нос и трещина в черепе. Причина смерти — субдуральная гематома.

Я пытаюсь представить, как Джейкоб Хант наносит правой рукой Джесс Огилви удар такой силы, что у нее раскалывается голова.

— Отлично. Спасибо.

— Это еще не все, — продолжает Бэзил. — Белье надето наизнанку, но следов насилия не обнаружено. Лицо чисто вымыто, но вдоль линии роста волос обнаружены следы крови. И выбитый зуб! Мы нашли его.

— Где?

— Завернутый в туалетную бумагу, он лежал в переднем кармане ее спортивных штанов, — отвечает Безил. — Преступник не бросил Джесс Огилви просто так, он позаботился о ней.

Я нажимаю отбой и тут же вспоминаю о Саше, у которой всего месяц назад выпал зуб, когда она ночевала у меня. Мы завернули его в салфетку и положили в конверт, адресованный Зубной Фее, чтобы она обменяла его на денежку. Естественно, мне пришлось позвонить бывшей жене и узнать, почем нынче зубы. Пять долларов. Только представьте себе, весь мой рот стоит 160 долларов. После того как Саша заснула, я обменял конверт на новую хрустящую банкноту с изображением президента Линкольна, а потом стоял и думал, что теперь делать с детским зубом. Я представлял себе, как у Зубной Феи стоят пустые стеклянные лампы-сосуды, в которых хранят ракушки. Только у нее там должны храниться крошечные детские клыки. Поскольку я не сторонник подобных декоративных штучек, то решил просто выбросить чертов зуб, но в последний момент передумал. В заклеенном конверте лежит детство моей дочери. Сколько еще раз мне доведется подержать в руках частичку ее жизни?

Неужели Джейкоб Хант испытывал похожие чувства, когда держал зуб Джесс?

Глубокий вдох — и я возвращаюсь в свой кабинет. Хватит миндальничать.

— Ты когда-нибудь присутствовал при вскрытии, Джейкоб?

— Нет.

Я усаживаюсь за свой письменный стол.

— Первое, что делает судмедэксперт, — это берет огромную иглу и втыкает в глазное яблоко, чтобы вытащить стекловидное тело. Если провести токсикологический анализ, можно увидеть, какие вещества присутствовали в организме жертвы на момент смерти.

— Какого рода токсикологический анализ? — интересуется Джейкоб, даже не моргнув при описании этой чудовищной картины. — Алкоголь? Лекарства, отпускаемые по рецепту? Или наркотики?

— Потом судмедэксперт делает на теле У-образный надрез и раздвигает кожу. Потом распиливает грудную клетку, чтобы открыть ее, как крышку у чайника, и начинает доставать органы, один за другим… взвешивать… разрезать на части, чтобы исследовать под микроскопом.

— «Однажды меня попытался опросить агент по переписи населения. Я съел его печень с бобами и хорошим кьянти».

— Потом судмедэксперт берет пилу и отпиливает верхнюю часть черепа, с помощью стамески вскрывает черепную коробку. Лезет внутрь и достает мозг. Знаешь, какой звук издает мозг, когда его достают из черепной коробки, Джейкоб? — Я имитирую звук ломаемой печати.

— Потом его взвешивают, верно? — интересуется Джейкоб. — В среднем мозг человека весит около килограмма, но самый тяжелый известный науке мозг весил две тысячи восемьсот пятьдесят граммов.

— Все, что я сейчас описал, — говорю я, подаваясь вперед, — все это только что происходило с твоей подругой Джесс. Что ты об этом думаешь?

Джейкоб вжимается в кресло.

— Я не хочу думать об этом.

— Хочу рассказать тебе, что во время вскрытия Джесс было обнаружено кое-что еще. Возможно, ты сможешь найти этому объяснение.

Он заметно приободряется, готовый принять игру.

— На теле обнаружены синяки, указывающие на то, что ее тащили за руки. И следы удушения.

— Что ж, — бормочет Джейкоб, — следы от кончиков пальцев или от ладоней?

— Это ты мне скажи. Ведь это ты тащил Джесс за руки, верно?

Лицо Джейкоба, когда он понял, что его загнали в ловушку, в точности напоминает лицо его матери. Его руки впиваются в подлокотники кресла, он качает головой.

— Нет.

— А душил? Ты же не станешь мне врать, что не делал этого?

Он закрывает глаза и морщится, как будто от боли.

— Нет.

— Почему ты ее задушил?

— Я не душил!

— Вы повздорили? Она сказала что-то, что тебе не понравилось? — не отступаю я.

Джейкоб сдвигается на край кресла и начинает раскачиваться. Он не смотрит мне в глаза, как бы я ни повышал голос. Жаль, что я записываю наш разговор не на видео, а только на аудио. Если поведение этого парня — не типичная иллюстрация вины, откровенно признаюсь, я не знаю, что тогда может говорить красноречивее.

— Я не душил Джесс, — говорит Джейкоб.

Я совершенно не обращаю внимания на это заявление.

— Ты душил ее, пока она не умерла?

— Нет.

— Ты ударил ее по лицу?

— По лицу? Нет!

— Почему же тогда у нее выбит зуб?

Тут он поднимает глаза — его взгляд застает меня врасплох. Он смотрит в упор, прямо, с такой неприкрытой болью, что меня подмывает опустить глаза, как обычно делает он сам.

— Это был несчастный случай, — тихо признается Джейкоб, и лишь тогда я понимаю, что сижу, затаив дыхание.

ОЛИВЕР

Сегодня утром мне удалось научить Тора удерживать на кончике носа скрепку.

— Ладно, — удовлетворенно говорю я, — давай сделаем еще кружок.

Я рассуждаю так: если я научу его удерживать скрепку и делать еще что-нибудь — может быть, кружиться или лаять в такт «Дикси», мы могли бы поучаствовать в шоу Дэвида Леттермана.

Только я положил скрепку на кончик его носа, как в мою контору врывается сумасшедшая.

— Мне нужен адвокат, — задыхаясь, сообщает она.

Ей около сорока, вокруг рта наметились морщины, в темных волосах серебрится несколько седых прядей. Но глаза делают ее намного моложе. Они цвета карамели или ириса — и почему, черт возьми, когда я смотрю на потенциальную клиентку, мне в голову лезут мысли о наполнителях мороженого?

— Проходите! — Я встаю и предлагаю ей кресло. — Присаживайтесь, расскажите, что у вас за беда.

— На это нет времени. Вы должны прямо сейчас пойти со мной.

— Но я…

— Мой сын в полиции, его допрашивают, вы должны положить этому конец. Я нанимаю вас от его имени.

Тор роняет скрепку. Я поднимаю скрепку с пола, чтобы он не проглотил ее в мое отсутствие, и хватаю пальто.

Я знаю, что могу показаться корыстолюбцем, но надеюсь, что она подведет меня сейчас к припаркованному у пиццерии БМВ. Однако она поворачивает направо, к побитому «вольво», на спидометре которого уже намотано больше полумиллиона километров. Надо будет попросить клиентку расплатиться наличными. Я опускаюсь на пассажирское сидение и протягиваю руку:

— Оливер Бонд.

Она не пожимает протянутую руку, вместо этого вставляет ключ в замок зажигания и на бешеной скорости стартует со стоянки. У меня отвисает челюсть.

— Эмма Хант, — представляется она.

Она входит в поворот, машину заносит.

— Вы… могли бы… посвятить меня… в детали происходящего?

Затаив дыхание, я вижу, как она проскакивает на красный свет.

— Вы новости смотрите, мистер Бонд?

— Пожалуйста, зовите меня Оливер.

Я потуже затягиваю ремень безопасности. Полицейский участок всего в каких-то паре километров, но я хочу добраться туда живым.

— Вы следили за развитием истории о пропавшей студентке Вермонтского университета?

— Тело которой недавно обнаружила полиция?

«Вольво» с визгом останавливается у полицейского участка.

— Я думаю, к этому как-то причастен мой сын, — говорит она.

Однажды известного адвоката-еврея Алана Дершовица спросили, взялся бы он защищать Адольфа Гитлера.

— Конечно, — ответил он. — И выиграл бы дело.

Когда я заснул на занятиях по гражданскому праву, профессор, до тех пор монотонно вещавший, отчего учить законы было скучнее, чем наблюдать за сохнущей краской, вылил мне на голову бутылку воды.

— Мистер Бонд, — медленно произнес он, — я считаю вас одним из тех студентов, которым не следовало поступать на юридический.

Я выпрямился, весь мокрый, и сплюнул воду.

— Тогда, сэр, при всем уважении, вам нужно было лучше учиться считать, — заявил я, и одногруппники аплодировали мне стоя.

Я привожу этот довод уважаемым присяжным как пример того, что я никогда не боялся трудностей, не намерен и начинать.

— Идем! — Эмма Хант выключает зажигание.

Я кладу руку ей на плечо.

— Может быть, начнем с того, что вы скажете, как зовут вашего сына.

— Джейкоб.

— Сколько ему лет?

— Восемнадцать, — отвечает она. — У него синдром Аспергера.

Я слышал этот термин, но не стану строить из себя доку.

— Он аутист?

— Формально да, но не такой, как в «Человеке дождя». У него весьма высокий уровень развития. — Она нетерпеливо поглядывает на полицейский участок. — Мы можем обсудить это позже?

— Нет, если вы хотите, чтобы я представлял Джейкоба. Как он там оказался?

— Я привезла его. — Она глубоко, прерывисто вздыхает. — Сегодня я смотрела новости и, когда показывали место совершения преступления, увидела стеганое одеяло, которое принадлежит Джейкобу.

— Возможно, у кого-то еще есть подобное одеяло. Например, кто-то в прошлом сезоне тоже делал покупки в магазинах «Коль»…

— Нет. Это ручная работа. Оно лежало в шкафу в его спальне — по крайней мере, я так думала. А потом я услышала, что полиция по обвинению в убийстве арестовала парня Джесс.

— А Джейкоб ее парень?

— Нет. Арестовали некоего Марка. Я его не знаю, но не могу смириться с мыслью, что он отправится в тюрьму за то, чего не совершал. Я позвонила детективу, ведущему это дело. Он велел привезти Джейкоба в участок, якобы он с ним поговорит и все выяснит. — Она обхватила голову руками. — Я понятия не имела, что он заманит Джейкоба в ловушку. И не разрешит мне присутствовать при допросе.

— Если парню восемнадцать, все законно, — заверяю я ее. — Джейкоб дал согласие беседовать с ним?

— Он чуть ли не вприпрыжку побежал в участок, как только ему сказали, что он может помочь разобраться в преступлении.

— Почему?

— А если бы вам после нескольких лет занятия имущественными спорами предложили вести дело об убийстве мировой знаменитости?

Ого, это я понимаю!

— В полиции вам сообщили, что Джейкоб арестован?

— Нет.

— Значит, вы по собственной воле привезли сына в участок?

Она падает духом у меня на глазах.

— Я думала, что они просто с ним поговорят. Мне и в голову не могло прийти, что они тут же запишут его в подозреваемые.

Эмма Хант уже плачет, а я лучше знаю, что делать с жирным поросенком в Нью-Йоркской подземке, чем как вести себя с плачущей женщиной.

— Я просто хотела поступить, как полагается, — всхлипывает она.

Когда я работал кузнецом, мне довелось иметь дело с кобылой, у которой треснуло копыто. Недели покоя не пошли ей на пользу; владельцы уже подумывали ее усыпить. Я убедил их позволить мне «приварить» ей круглую подкову с замкнутыми ветвями, но не стал ее прибивать, а просто обернул вокруг копыта. Сперва кобыла ходить не хотела, но разве можно ее винить? Целая неделя ушла на то, чтобы выманить ее из стойла, а потом я каждый день занимался с ней по полчаса, пока через год не вывел в открытое поле и уже там наблюдал, как она носится, словно ветер.

Иногда, чтобы сделать первый шаг, нужна чья-то помощь.

Я кладу руку Эмме на плечо. Она вздрагивает от прикосновения и непонимающе смотрит на меня своими безумными воспаленными глазами.

— Посмотрим, что можно сделать, — говорю я, надеясь, что она не видит, как предательски дрожат у меня колени.

У конторки дежурного я откашливаюсь.

— Я ищу офицера…

— Какого? — лениво спрашивает сержант.

Кровь приливает мне к лицу.

— Который ведет допрос Джейкоба Ханта, — отвечаю я. Почему я не спросил у нее фамилию детектива?

— Вы имеете в виду детектива Метсона?

— Да. Я хочу, чтобы вы прервали допрос.

Сержант пожимает плечами.

— Я не буду прерывать допрос. Можете подождать. Когда он освободится, я сообщу ему, что вы здесь.

Эмма глуха ко всему. Она боком двигается от меня в сторону двери, ведущей вглубь полицейского участка. Дверь заперта, открывается с пульта дежурного.

— Он там, — бормочет она.

— Что ж, думаю, сейчас правильнее всего играть по их правилам…

Внезапно дверь жужжит и открывается. В зал ожидания выходит секретарь с курьерской почтой.

— Идем, — шепчет Эмма, хватает меня за руку и тащит в неожиданно открывшуюся дверь. Мы пускаемся бежать.

ДЖЕЙКОБ

Я — живое доказательство того, что мечты на самом деле сбываются.

1. Я сижу с детективом Метсоном, который порет чушь.

2. Он делится со мной подробностями еще не закрытого дела.

3. Он ни разу не зевнул, не посмотрел на часы и никаким другим способом не дал понять, что устал обсуждать со мной расследование преступления во всех деталях.

4. Он хочет поговорить со мной об уликах, связанных с исчезновением Джесс, — уликах, которые я сам подбирал.

А если серьезно, чего еще желать!

По крайней мере, я так полагал, пока он не стал забрасывать меня градом вопросов. Его губы скривились в полуулыбке, и я не мог вспомнить, что это означает: то ли он рад, то ли нет. И разговор из общей плоскости — о весе человеческого мозга, о природе посмертных токсикологических анализов — перешел в личную.

Восторг от возможности под микроскопом рассмотреть печень несколько блекнет, когда детектив Метсон напоминает мне, что вышеупомянутая печень принадлежит человеку, которого я знаю, с которым когда-то смеялся, встречи с которым нетерпеливо ждал. В большинстве случаев социальное взаимодействие не вызывает во мне подобных эмоций. В отличие от теоретического рассуждения о смерти, оказывается, в реальности смерть, как и блюдо, приправленное кукурузным сиропом и красителями, разительно отличается от исходного продукта. Умом я понимаю, что Джесс умерла, а значит, бессмысленно жалеть о ее кончине, поскольку она уже не в силах изменить ситуацию. И все же отчего-то я чувствую, как будто у меня внутри шарик, наполненный гелием, — он продолжает надуваться и может разорвать меня на части.

Когда я думаю, что хуже быть уже не может, детектив Метсон обвиняет меня в том, что я обидел Джесс.

— Ведь это ты тащил Джесс за руки, верно?

Я не тащил. Так ему и сказал.

— А душил? Ты же не станешь врать, что не делал этого?

Я, разумеется, знаю ответ, но он увяз в болоте синтаксиса. Представьте, что вас пригласили на обед. «Не желаете последний кусочек бифштекса?» — когда, конечно же, вы желаете. Если ответите «да» — это означает, что вы желаете последний кусочек бифштекса? Или что не желаете?

— Почему ты ее задушил? Вы повздорили? Она сказала что-то, что тебе не понравилось?

Если бы Джесс была сейчас рядом, она бы сказала: «Сделай глубокий вдох. Скажи собеседнику, чтобы он говорил помедленнее, — посоветовала бы она. — Скажи, что ты его не понимаешь».

Только Джесс сейчас рядом нет.

— Я не душил Джесс, — наконец удается произнести мне. Это истинная правда. Но лицо у меня горит, а изо рта как будто сыплются опилки.

Однажды в детстве, когда Тео обозвал меня моральным уродом, я бросил в него диванной подушкой, но вместо брата попал в лампу, которую мама получила еще от своей бабушки. «Как это произошло?» — спросила мама, когда вновь обрела способность разговаривать. «Подушка сбила ее со стола». Это была чистая правда, но мама замахнулась и отвесила мне оплеуху. Я не помню, было ли мне больно. Но я помню, что был настолько ошарашен, что подумал: «Моя кожа сейчас растает». И хотя позже она извинилась, внутри у меня что-то перемкнуло: говорить правду означает быть свободным, разве нет? Тогда почему я попал в переплет, когда сказал одной молодой мамаше, что ее ребенок похож на обезьянку? Или когда в знак «братской» помощи прочел доклад другого ученика и заявил, что он ужасен? Или когда признался маме, что чувствую себя пришельцем с другой планеты, которого послали на землю изучать семьи, поскольку я никогда не чувствовал себя по-настоящему членом семьи Хант?

А сейчас?

— Ты душил ее, пока она не умерла? Ты ударил ее по лицу?

Я вспоминаю Люси и Этель на кондитерской фабрике. О том случае, когда я вошел в океан и не смог увернуться от набегающих волн, а они, хлынув на берег, сбили меня с ног. В «Блюстителях порядка» детективы допрашивают подозреваемых и те, в конечном счете, всегда «раскалываются» перед весомыми, неопровержимыми уликами.

Все идет не так, как я планировал.

Или мой план сработал слишком хорошо?

Я никогда не желал зла Джесс, поэтому следующий вопрос — как нож в сердце.

— Почему же тогда у нее выбит зуб? — спрашивает детектив Метсон.

Перед моим внутренним взором тут же разворачивается ответ. Я тяну Джесс вниз по лестнице и роняю на последней ступеньке. «Прости!» — вскрикиваю я, хотя в этом нет необходимости: она меня больше не слышит.

Однако что бы я ни говорил — все без толку, потому что детектив Метсон меня не понимает. Поэтому я решаю применить драматургический прием и показать ему прямо здесь и сейчас изнанку своей души. Делаю глубокий вдох и смотрю ему прямо в глаза.

Как будто изнутри с меня сдирают полоски кожи. Как будто в каждый нервный центр моего мозга воткнули иголку.

Господи, как больно!

— Это был несчастный случай, — шепчу я. — Но я сохранил его. Положил ей в карман.

Еще одна правда, но она заставляет Метсона вскочить с места. Уверен, он слышит, как в моих жилах пульсирует кровь. Признак аритмии. Надеюсь, я не умру прямо сейчас, в кабинете детектива Метсона.

Я скашиваю глаза налево, направо, вверх — куда угодно, лишь бы больше не смотреть ему прямо в глаза. И тут я замечаю часы и понимаю: уже 16.17.

Если не будет пробок, понадобится шестнадцать минут, чтобы добраться от полицейского участка до дома. Это означает, что я попаду домой не раньше 16.33, а «Блюстители порядка» начинаются в 16.30. Я встаю, размахивая обеими руками перед собой, как колибри, но даже не пытаюсь сдержаться. Похоже на те моменты в сериале, когда преступник наконец сдается и падает на металлический стол, рыдая от чувства вины. Я хочу смотреть этот сериал, а не жить в нем.

— Мы закончили? — спрашиваю я. — Потому что мне на самом деле пора.

Детектив Метсон встает. Я решаю, что он хочет открыть дверь, но вместо этого он преграждает мне путь и наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание. Что, если я вдохну воздух, который он выдохнул?

— Ты знаешь, что разбил ей голову? — говорит он. — Это случилось тогда же, когда ты выбил ей зуб?

Я закрываю глаза.

— Не знаю.

— А ее белье? Это ты надел его наизнанку, да?

При этих словах я оживаю.

— А оно надето наизнанку?

Откуда мне было знать? Там не было ярлыков, как на моих трусах. Неужели изображение бабочки находится спереди, а не сзади?

— Ты и белье с нее снимал?

— Нет, вы только что сказали, что она была в белье…

— Ты пытался заняться с ней сексом, Джейкоб? — спрашивает детектив.

Я молчу, как немой. Просто думаю, отчего мой язык распухает, как узел «обезьянья лапа».

— Отвечай, черт побери! — кричит он.

Я пытаюсь найти слова, любые, потому что не хочу, чтобы он на меня орал. Я признаюсь, что восемьдесят раз занимался сексом с Джесс, если он хочет услышать именно это, лишь бы потом он открыл мне дверь.

— Ты передвигал ее тело после смерти, так ведь?

— Да. Конечно, передвигал.

Разве это не очевидно?

— Зачем?

— Мне было необходимо воссоздать место преступления. Тело должно было находиться именно там.

Должен же он, черт возьми, понять!

Детектив Метсон склоняет голову на бок.

— Вот почему ты это сделал! Хотел совершить преступление и посмотреть, удастся ли выбраться сухим из воды?

— Нет, не поэтому…

— Тогда зачем? — обрывает он.

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить все причины, по которым я поступил так, а не иначе. Но одно мне непонятно — ни умом, ни еще меньше сердцем: что нас связывает друг с другом.

— «Любовь — это когда ни о чем не нужно жалеть», — шепчу я.

— Для тебя это просто шутка? Ты не воспринимаешь происходящее всерьез? Мне это смешным не кажется. Девушка умерла, в этом нет ничего смешного.

Он подходит ближе, его рука касается моей руки. Я не могу сосредоточиться, потому что голова начинает гудеть.

— Признайся, Джейкоб, — говорит он. — Признайся, почему ты убил Джесс!

Внезапно, ударяя его по плечу, распахивается дверь.

— Не отвечай! — кричит незнакомец. За его спиной стоит моя мама, а за ней маячат еще двое полицейских, только что вбежавших в коридор.

— Кто вы, черт возьми, такой? — спрашивает детектив Метсон.

— Адвокат Джейкоба.

— Правда? — удивляется он. — Джейкоб, это твой адвокат?

Я бросаю взгляд на мужчину. На нем штаны цвета хаки и белая рубашка без галстука. Пшеничные волосы напоминают волосы Тео, и выглядит незнакомец слишком молодо для настоящего адвоката.

— Нет, — отвечаю я.

Детектив победно улыбается.

— Ему восемнадцать лет. Он говорит, что вы не его адвокат. Он не просил адвоката.

Я не идиот. Я достаточно насмотрелся «Блюстителей порядка», чтобы понимать, куда он клонит.

— Мне нужен адвокат, — заявляю я.

Детектив Метсон поднимает руки.

— Мы немедленно уходим!

Мама придвигается ближе. Я протягиваю руку за пальто, которое продолжает висеть на спинке кресла.

— Мистер… как вас зовут? — спрашивает детектив.

— Бонд, — отвечает мой только что обретенный адвокат. И улыбается мне. — Оливер Бонд.

— Мистер Бонд, ваш клиент обвиняется в убийстве Джессики Огилви, — заявляет детектив Метсон. — Он никуда не пойдет.

ДЕЛО 5: Не такой уж хороший врач

Кей Сиберс, пятидесяти двух лет, по всем меркам была болезненной женщиной. Она была заядлой курильщицей, имела избыточный вес. Но она не жаловалась на недомогания, пока однажды вечером в 1991 году (после ужина из превосходных ребрышек и «Шардоне») не начала задыхаться, а в ее левой руке не появилась стреляющая боль. Классические признаки инфаркта — уж их-то ее супруг Билл должен был распознать. В конце концов, он был врачом в штате Флорида и подрабатывал коронером. Вместо того чтобы вызвать «скорую помощь» или отвезти больную в пункт первой помощи, он попытался взять у нее из вены кровь. Как он сам объяснил, хотел сделать несколько анализов. Однако через несколько часов Кей скончалась. Решили, что она умерла от закупорки сосудов. Проводить вскрытие Билл Сиберс отказался.

На следующий день благодаря анонимному звонку недоверчивых доброжелателей было назначено вскрытие Кей Сиберс. Результаты токсикологической экспертизы ничего не дали, и Кей похоронили. Однако подозрения вновь возникли, когда стали ходить слухи о том, что Билл Сиберс спит со своей лаборанткой. Тело Кей эксгумировали, и судебный токсиколог Кевин Баллард принялся проверять его на наличие сукцинилхолина — вещества, способствующего высвобождению калия и парализующего мышцы тела, включая и диафрагму. В тканях он обнаружил сукцинилмонохолин — продукт распада сукцинилхолина и доказательство того, что в теле Кей присутствовал яд.

Как это ни смешно, но, хотя Билл Сиберс и спешил похоронить жену, чтобы скрыть улики, бальзамирование помогло сохранить сукцинилмонохолин в тканях и тем самым его обнаружить.

5

РИЧ

В ту секунду, когда я арестовываю Джейкоба Ханта, начинается настоящая свистопляска. Как только я кладу руку ему на плечо, чтобы отвести назад в кабинет, где фотографируют задержанных и берут у них отпечатки пальцев, его мать начинает рыдать и кричать. А сам парень дергается так, будто я проткнул его мечом. Он наносит мне удар, но тут же в дело вмешивается его адвокат, который (будучи адвокатом) уже, вне всякого сомнения, подумывает, как бы его клиенту не вменили в вину еще и сопротивление сотруднику полиции.

— Джейкоб! — пронзительно кричит Эмма Хант и хватает меня за руку. — Не прикасайтесь к нему! Он не любит, когда к нему прикасаются.

Я осторожно ощупываю челюсть в том месте, где он приложился.

— Неужели? Я тоже не люблю, когда меня бьют, — бормочу я, скручиваю руки Джейкоба за спиной и надеваю наручники. — Мне нужно оформить кое-какие бумаги на вашего сына. Потом мы доставим его в здание суда, где ему будет предъявлено обвинение.

— Он этого не вынесет, — возражает Эмма. — По крайней мере, позвольте мне остаться с ним, чтобы он знал, что все будет хорошо…

— Нельзя! — категорично заявляю я.

— Вы же не станете допрашивать глухого без сурдопереводчика!

— При всем уважении к вам, мадам, ваш сын не глухой. — Я выдерживаю ее взгляд. — Если вы не покинете помещение, я буду вынужден арестовать и вас.

— Эмма, — шепчет адвокат, беря ее под руку.

— Отпустите меня! — отбрасывает она его руку и делает шаг к бьющемуся в конвульсиях сыну, но один из полицейских ее останавливает.

— Выведите их отсюда! — приказываю я и волоку Джейкоба по коридору в фотолабораторию.

Легче усадить быка на заднее сиденье автомобиля.

— Послушай, — говорю я, — не напрягайся так!

Но он продолжает вырываться, пока я наконец не заталкиваю его в небольшой кабинет. Здесь находится машина для снятия отпечатков пальцев и камера, чтобы делать фотографии, — довольно дорогое оборудование, на мой взгляд, которое может пострадать от припадка Джейкоба.

— Встань здесь! — Я указываю на белую линию на полу. — Смотри в объектив.

Джейкоб поднимает лицо и закрывает глаза.

— Открой глаза! — велю я.

Он открывает, но закатывает их к потолку. Через минуту мне таки удается сделать этот чертов снимок анфас, потом я делаю несколько снимков в профиль.

И тут, повернувшись направо, он замечает машину для снятия отпечатков пальцев и застывает на месте.

— Это известный «Лайв Скан»? — бормочет Джейкоб, и это первые внятные слова, которые он произнес со времени ареста.

— Да. — Я становлюсь за пульт и внезапно понимаю, как намного проще снять у него отпечатки пальцев. — Хочешь посмотреть, как он работает?

Как будто щелкнул переключатель — безумный торнадо тут же обернулся любознательным ребенком. Джейкоб делает шаг вперед.

— Тут цифровая память, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься. — Я набираю имя. — Как тебя зовут? Джейкоб…

— Б. Хант.

— Дата рождения?

— Двадцать первое декабря одна тысяча девятьсот девяносто первого года, — отвечает он.

— Ты случайно не знаешь номер карточки социального страхования?

Он без запинки громко диктует ряд цифр, глядя поверх моего плеча на следующее поле.

— Вес: восемьдесят четыре килограмма, — говорит Джейкоб, все больше оживляясь. — Род занятий: учащийся. Место рождения: Берлингтон, штат Вермонт.

Я достаю бутыль с лосьоном «Корн Хаскерз», который мы используем для увлажнения подушечек пальцев, чтобы запечатлеть все изгибы линий на коже, и понимаю, что у Джейкоба до сих пор руки за спиной и в наручниках.

— Хочу показать тебе, как работает этот аппарат, — медленно говорю я, — но не могу этого сделать, потому что на тебе наручники.

— Правильно, я понимаю, — говорит Джейкоб и продолжает таращиться на экран сканера.

Думаю, если бы я сказал ему, что придется пожертвовать рукой или ногой ради того, чтобы увидеть, как работает этот аппарат, он бы с радостью согласился. Я снимаю с него наручники и обрабатываю подушечки пальцев лосьоном, потом беру его правую руку в свою.

— Сперва сделаем оттиски больших пальцев, — говорю я, надавливая попеременно пальцами Джейкоба на экран. — Потом остальные.

Остальные пальцы каждой руки одновременно прижимаются к стеклянной поверхности сканера.

— Как только отпечатки загрузятся в компьютер, их можно будет сравнивать. Покрути из стороны в сторону, большие пальцы внутрь, остальные наружу, — продолжаю я, проделывая это с одним пальцем, потом с остальными.

Когда аппарат признает один из прокатанных пальцев непригодным для идентификации, брови Джейкоба взлетают вверх.

— Удивительно! — восклицает он. — Она не воспринимает некачественные отпечатки?

— Нет. Машина дает знать: я слишком быстро убрал палец или отпечаток получается слишком темным. Значит, нужно отсканировать отпечатки заново.

Я заканчиваю с пальцами и прижимаю к стеклу всю ладонь — подобные отпечатки мы чаще всего находим на стеклах, если преступник заглядывал в окна. Наконец я сканирую «писательскую ладонь» — изогнутую руку, вдоль мизинца до запястья. К тому времени, когда я перехожу к левой руке Джейкоба, он уже практически все делает сам.

— Все предельно просто, — говорю я, когда изображения отпечатков выстраиваются на экране.

— И прямо отсюда можно переслать их в автоматическую систему распознавания отпечатков пальцев? — интересуется Джейкоб.

— Хотелось бы.

Иметь под рукой цифровой сканер, соединенный с АСРОП — настоящая мечта. Я уже не юнец и помню, что раньше все было куда сложнее, чем теперь. Отпечатки посылали в центральное хранилище штата, где они снабжались документами и отсылались в ФБР. Я, после того как запру Джейкоба в камере, вернусь сюда и посмотрю, не привлекался ли он ранее. Я не надеюсь на успех, но это совершенно не значит, что Джейкоб впервые преступает закон. Это всего лишь означает, что его впервые поймали.

Принтер выплевывает карточку с отпечатками, которую я прикреплю к делу Джейкоба вместе с его фотографиями. Вверху значатся все личные данные Джейкоба. Ниже десять маленьких квадратиков, в каждом отпечаток. Под ними, словно армия солдатиков, выстроились десять цифр.

В это мгновение я обращаю внимание на лицо Джейкоба. Глаза у него блестят, на губах улыбка. Его арестовали за убийство, а он на седьмом небе от счастья, потому что удалось собственными глазами увидеть цифровой сканер.

Я нажимаю кнопку, выезжает вторая карточка.

— Держи, — протягиваю ее ему.

Он начинает раскачиваться на носочках.

— Вы имеете в виду… что мне можно это взять?

— А почему нет, черт побери?! — отвечаю я.

Пока он пребывает в эйфории от распечатки, я хватаю его за локоть и веду в камеру. На этот раз он не взрывается от моего прикосновения. Даже не замечает.

Однажды меня вызвали на самоубийство. Парень перебрал снотворного, когда его сестра попросила посидеть с ее десятилетними сыновьями-близнецами. Настоящие чудовища! Когда они не смогли разбудить своего дядю, то решили над ним поиздеваться. Намазали лицо взбитыми сливками, водрузили на нос вишенку — это первое, что бросилось мне в глаза, когда я взглянул на тело, распростертое на диване в гостиной.

Эти мальчики так и не поняли, что их дядя умер.

Когда-нибудь им, конечно же, скажут. И, несмотря на то что мне там делать было нечего, я много думал об этих близнецах. Просто понимаешь: когда они узнают, то уже никогда не будут прежними. Я, похоже, был последним, кто видел этих мальчишек, когда они были просто детьми, когда смерть меньше всего занимала их умы.

Сегодня вечером это не давало мне покоя. Не мертвые, чьи тела я повидал, а живые, которые преследуют наяву.

Когда я запер Джейкоба в камере, он даже не отреагировал — и это напугало меня больше его недавнего приступа.

— Я приду за тобой, — обещаю я, — нужно закончить с бумагами, а потом мы пойдем в суд. Договорились?

Он молчит. В правой руке сжимает карточку с отпечатками пальцев. Левой бьет по ноге.

— Может, присядешь? — предлагаю я.

Вместо того чтобы сесть на койку, Джейкоб тут же усаживается на бетонный пол.

У нас в камерах установлены видеокамеры, поэтому преступники находятся под постоянным наблюдением. Мне нужно было заканчивать с бумажной волокитой, которой нет конца и края, но вместо этого я иду в дежурку и вглядываюсь в монитор. Десять минут Джейкоб Хант не шевелится, если не считать размахивания рукой. Потом очень медленно отодвигается назад, пока не упирается спиной в стену, вжимается в угол камеры. Его губы шевелятся.

— Что, черт побери, он шепчет? — спрашиваю я дежурного.

— Не могу знать!

Я выхожу из дежурки и приоткрываю дверь, ведущую в камеру предварительного содержания. Голос Джейкоба едва различим:

— «Все вокруг в моем родном городе пытаются выследить меня. Говорят, что хотят признать меня виновным в убийстве помощника шерифа».

Я распахиваю дверь и вхожу в камеру. Джейкоб продолжает петь, его голос становится то громче, то тише. Мои шаги эхом отдаются на бетонном полу, но он не замолкает. Не замолкает даже тогда, когда я стою уже по его сторону прутьев, прямо перед ним, скрестив руки на груди.

Он поет еще два раза, потом замолкает. На меня он не смотрит, но по его расправленным плечам я понимаю: он знает о моем присутствии.

Со вздохом понимаю, что больше не оставлю этого парня одного. И не смогу закончить оформлять документы, пока не удастся убедить его, что это очередной урок полицейских процедур.

— Что ж, — говорю я, отпирая дверь камеры, — ты когда-нибудь заполнял первичный бланк задержания в полиции?

ОЛИВЕР

Услышав, что детектив грозит арестовать Эмму Хант, если она не прекратит вопить, я выхожу из ступора, в который меня повергла его предыдущая фраза: «Потом мы доставим его в здание суда, где ему будет предъявлено обвинение».

Что, черт побери, я знаю о «предъявлении обвинения»?

Я выиграл парочку гражданских исков. Но предъявление обвинения по уголовному делу — совершенно иной коленкор.

Мы в машине Эммы, едем в суд, но я с трудом ее уломал. Она отказывалась покидать полицейский участок без Джейкоба. Мне удалось убедить ее покинуть участок единственным способом — пообещав показать, куда переведут ее сына.

— Я должна быть с ним, — заявляет она, проскакивая на красный сигнал светофора. — Я, черт побери, его мать! — Как будто внезапно вспомнив о чем-то, она ужасается. — Тео, боже мой, Тео… Он даже не знает, где мы.

Понятия не имею, кто такой Тео, но, честно признаться, у меня нет времени интересоваться. Все мои мысли заняты тем, где я должен стоять в зале судебного заседания.

Что я должен говорить?

Кому первому дают слово? Мне или обвинителю?

— Это совершеннейшее недоразумение, — настойчиво повторяет Эмма. — Джейкоб и мухи не обидит. Он не может быть виновен.

Откровенно признаться, я даже не знаю, в какой зал судебных заседаний надо идти.

— Вы вообще меня слушаете? — спрашивает Эмма, и в этот момент я понимаю, что она, по-видимому, задала мне вопрос.

— Да, — отвечаю я, полагая, что хотя бы на пятьдесят процентов не ошибся.

Она прищуривается.

— Налево или направо? — повторяет она.

Мы стоим у знака «стоп».

— Налево, — бормочу я.

— Что происходит, когда предъявляют обвинение? — спрашивает она. — Джейкоб не должен говорить, верно?

— Не должен. Говорить будет адвокат. То есть я. Суть предъявления обвинения заключается в том, чтобы зачитать обвиняемому, в чем его, собственно, обвиняют, и назначить сумму залога.

Это все, что я вспомнил из университетского курса.

Но сказал я об этом Эмме зря.

— Залог? — повторяет она. — Джейкоба посадят в тюрьму?

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Поживем увидим.

Эмма паркуется на стоянке перед зданием суда.

— Когда его привезут?

На этот вопрос у меня нет ответа. Единственное, что я знаю: рабочий день подходит к концу, и если детектив Метсон не поторопится, то Джейкобу придется провести ночь в окружной тюрьме. Но об этом я Эмме сообщать не буду.

Внутри здания суда царит тишина: большинство дел, назначенных на сегодня, уже рассмотрены. Однако наше дело еще только предстоит рассмотреть, поэтому мне просто необходим ускоренный курс обучения уголовному праву и процессу, пока мой клиент не понял, что я обычный самозванец.

— Подождите здесь, — предлагаю я, указывая на кресло в коридоре.

— А вы куда?

— Заполнить… кое-какие необходимые бумаги, пока не привезли Джейкоба, — отвечаю я, изо всех сил стараясь выглядеть уверенно, и стремглав бросаюсь в кабинет секретаря.

Как медсестры в больницах осведомлены лучше докторов, так и секретари в судах знают порой больше, чем сами судьи. Поэтому если действительно хотите что-то толком узнать о судебном процессе, то лучше потратить больше времени, умасливая секретарей, чем самих судей.

— Здравствуйте! — приветствую я невысокую темноволосую женщину, которая всматривается в экран компьютера. — Я здесь, чтобы выслушать предъявляемые обвинения.

Она отрывает глаза от экрана и равнодушно отвечает:

— Рада за вас.

Мой взгляд падает на табличку с именем на ее письменном столе.

— Интересно… Дороти, а вы не скажете, в каком зале это будет происходить?

— Держу пари, что в зале судебных заседаний по уголовным делам…

— Точно, — улыбаюсь я, как будто давно это знал. — А судья?

— Поскольку сегодня понедельник, председательствует судья Каттингс, — говорит она.

— Спасибо. Спасибо огромное, — благодарю я. — Приятно иметь с вами дело.

— А я как рада нашей встрече! — нараспев отвечает она.

Я уже собираюсь выйти, но в последнее мгновение оборачиваюсь.

— Последний вопрос…

— Да?

— Я… должен что-нибудь говорить?

Дороти отрывается от компьютера.

— Судья спросит, признаете ли вы себя виновным, — отвечает она.

— Понятно. Премного благодарен за помощь, — расшаркиваюсь я.

В коридоре я вижу, как Эмма нажимает отбой на своем сотовом.

— Ну? — спрашивает она.

Я опускаюсь в свободное кресло рядом с ней.

— Здесь проблем не будет, — успокаиваю я ее, надеясь, что смогу убедить в этом и себя самого.

Мы с Эммой присутствуем на трех судебных заседаниях, где предъявляются обвинения: одно — в хранении наркотиков, одно — в ограблении со взломом, еще одно — в оскорблении общественной нравственности. Потом в зал суда вводят Джейкоба. Со своего места на галерке я тут же по поведению Эммы замечаю, что привели ее сына: она сидит немного напряженнее, затаив дыхание.

Если посидеть в зале судебных заседаний, то станет ясно, что студенты, занимавшиеся в колледже футболом, — самые недалекие, без признаков шеи, — по окончании становятся судебными приставами. Два таких бегемота тащат Джейкоба, который изо всех сил пытается вырваться из их лап. Он беспрестанно вытягивает шею, вглядывается в лица находящихся в зале заседания людей, и, как только замечает Эмму, обмякает от облегчения.

Я встаю, спускаюсь с галерки, потому что пришло время для рассмотрения нашего дела, и слишком поздно замечаю, что за мной неотступно следует Эмма.

— Вы должны оставаться на месте, — бросаю я через плечо, занимая место за столом обвиняемого рядом со своим клиентом. — Привет! — шепчу я Джейкобу. — Меня зовут Оливер. Твоя мама наняла меня защищать тебя. Я все улажу. Ничего не говори судье. Говорить буду я.

Во время всей моей речи Джейкоб не сводит глаз со своих коленей. Как только я замолкаю, он поворачивается на стуле.

— Мама! — зовет он. — Что происходит?

— Адвокат, — предупреждает пристав повыше, — либо заставьте своего клиента молчать, либо его отправят назад в камеру.

— Я же только что сказал тебе: ни с кем не разговаривай, — укоряю я Джейкоба.

— Вы сказали ничего не говорить судье.

— Разговаривать нельзя ни с кем, — разъясняю я. — Понятно?

Джейкоб смотрит в стол.

— Джейкоб? Ты меня слышишь?

— Вы сказали ни с кем не разговаривать, — шепчет он. — Уже передумали?

Судья Каттингс, лишенный всякой сентиментальности животновод, в свободное от работы время разводит на ферме лам, да и сам, на мой взгляд, немного похож на ламу. Не успел он произнести имя Джейкоба, как из боковой двери появляется секретарша Дороти и передает ему записку. Судья засовывает в записку свой длинный нос и вздыхает.

— Мне необходимо в другом зале предъявить обвинение клиентам мистера Робишо. Поскольку он уже находится там с подсудимыми, я закончу с ним, а потом рассмотрю дело этого обвиняемого.

Как только он произносит слово «обвиняемого», Джейкоб вскакивает с места.

— Мне необходим перерыв, — заявляет он.

— Заткнись, — шепчу я.

— Мне необходим перерыв!

В моем мозгу проносятся тысячи мыслей: «Как заставить этого мальчишку заткнуться? Как заставить судью забыть разворачивающуюся на его глазах сцену? Как бы урегулировал подобную ситуацию опытный адвокат? Когда клиент становится пустозвоном? Когда же я наконец стану прожженным адвокатом и перестану заниматься самоедством?»

В ту секунду, как Джейкоб делает шаг, на него наваливаются два пристава. Он начинает кричать, высоко, пронзительно.

— Отпустите его! — разрывается за моей спиной Эмма. — Он не понимает! В школе ему разрешают выходить из класса, когда возникает непредвиденная ситуация…

— У нас не школа! — гремит судья. — Это зал судебных заседаний! А вас, мадам, сейчас выведут отсюда.

Второй пристав отпускает Джейкоба и выходит в проход, чтобы вывести Эмму.

— Я могу объяснить! — кричит она, но голос становится все глуше: ее силой выводят из зала.

Я смотрю на своего клиента, чье обмякшее тело тянут к другой двери.

— «Убери от меня свои вонючие лапы, ты, чертова грязная обезьяна!» — орет Джейкоб.

Судья пристально смотрит на меня.

— Это из фильма «Планета обезьян», — бормочу я.

— «Я зол как черт и больше не намерен это терпеть», — отвечает он. — Это из «Телесети». Настоятельно рекомендую посмотреть этот фильм, когда успокоите своего клиента.

Я втягиваю голову в плечи и спешу по проходу. За дверью зала заседаний стоит Эмма, разгневанная и багровая. Ее глаза мечут в пристава молнии.

— Ваш парень подождет, пока зал освободится, — говорит мне пристав. — Тогда ему предъявят обвинение. Его матери входить в зал впредь запрещено.

Пристав возвращается в зал, дверь со стоном закрывается. Мы с Эммой остаемся в коридоре одни. Она хватает меня за руку и тянет к лестнице.

— Что… что вы делаете?

— Он же внизу, верно? Идем!

— Постойте. — Я упираюсь и скрещиваю руки на груди. — Что все это значит?

— Я не хотела вам говорить, но вынуждена. У него синдром Аспергера. Временами Джейкоб кажется абсолютно нормальным, даже замечательным, но иногда сущий пустяк может вызвать настоящий приступ.

— В зале суда нельзя так вести себя. Я думал, он разбирается в криминалистике, все знает о копах и законах. Джейкоб должен вести себя почтительно и тихо, в противном случае ему не позавидуешь.

— Он пытается, — настаивает Эмма. — Именно поэтому и просил перерыв.

— Что?

— Перерыв — чтобы убежать от шума и замешательства туда, где он мог бы успокоиться. В школе для этих целей есть специально оборудованный кабинет… Послушайте, давайте поговорим об этом позднее, а сейчас просто пойдем к нему.

Джейкоб получил свой перерыв… в камере.

— Вас туда не пустят.

Она вздрагивает, как от удара.

— Да? — произносит Эмма. — А вас?

Честно признаться, не уверен. Я заглядываю в зал заседаний. Пристав, скрестив руки на груди, стоит у самой двери.

— Я могу поговорить со своим клиентом? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он. — Идите.

Я ожидаю, что он проводит меня к Джейкобу, но пристав даже не пошевелился.

— Спасибо, — благодарю я и иду мимо Эммы вниз по лестнице.

Надеюсь, камеры находятся именно там.

После пятиминутных поисков — сперва я попал в туалет и котельную — я таки нашел то, что искал. Джейкоб сидит в углу камеры, размахивая одной рукой, как птица крылом, плечи сгорблены, и писклявым голосом распевает песни Боба Марли.

— Почему ты поешь эту песню? — спрашиваю я, останавливаясь перед решеткой.

Он замолкает на середине куплета.

— От нее мне становится лучше.

Я раздумываю над сказанным.

— А песни Дилана знаешь? — Он молчит, и я делаю шаг вперед. — Послушай, Джейкоб… Я знаю, что ты не понимаешь, что происходит вокруг. Если уж начистоту, я и сам не понимаю. Я раньше никогда этим не занимался. Но вместе мы разгадаем. Только пообещай мне одно: говорить буду я. — Я жду, пока Джейкоб кивнет в знак того, что понял меня, но ничего не происходит. — Ты мне веришь?

— Нет, — отвечает он. — Не верю. — Он встает. — Передадите маме кое-что?

— Конечно.

Он обхватывает прутья пальцами. Они у него длинные, изящные.

— «Жизнь похожа на коробку шоколадных конфет, — шепчет он. — Никогда не знаешь, что попадется».

Я смеюсь, полагая, что парню не так уж плохо, если он в состоянии шутить. Но потом понимаю, что он абсолютно серьезен.

— Я ей передам, — обещаю ему.

Когда я возвращаюсь, Эмма меряет шагами коридор.

— Как он? — спрашивает она, как только я показываюсь из-за угла. — Он в состоянии отвечать?

— Да, да, — заверяю я. — Похоже, Джейкоб крепче, чем вы считаете.

— Вы поняли это за те пять минут, что провели рядом с ним? — Она закатывает глаза. — Он обедает в шесть. Если он не…

— Я принесу ему что-нибудь перекусить из автомата.

— Пища не должна содержать казеина и глютена.

Я, черт побери, понятия не имею, что это значит!

— Эмма, вам необходимо успокоиться.

Она начинает меня распекать.

— Мой старший сын — аутист! — арестован по подозрению в убийстве. Его бросили в камеру где-то в подвале. Ради всего святого, не смейте меня успокаивать!

— Если в зале суда вы опять сорветесь, Джейкобу это не поможет. — Она продолжает хранить молчание, и я сажусь на скамейку напротив. — Он просил вам кое-что передать.

На ее лице вспыхивает такая отчаянная надежда, что мне приходится отвести взгляд.

— «Жизнь похожа на коробку шоколадных конфет», — цитирую я.

Эмма со вздохом опускается рядом со мной на скамью.

— «Форрест Гамп». Один из его любимых.

— Любитель кино?

— Ревностный. Может показаться, что он готовится к экзамену, который позже придется сдавать. — Она бросает на меня взгляд. — Когда его переполняют чувства, он не всегда может подобрать нужные слова, поэтому цитирует чужие.

Я вспоминаю, как Джейкоб выплюнул слова Чарлтона Хестона, когда пристав схватил его за руку, и широко улыбаюсь.

— Он «подстраивает» для меня места совершения преступлений, — негромко признается Эмма. — Чтобы я, взглянув на улики, смогла воссоздать картину преступления. Но мне следовало развить эту тему дальше. Мы с ним никогда не говорили о том, что происходит потом. Что происходит сейчас.

— Я понимаю, что вы расстроены, но у нас будет время все выяснить. Сегодняшнее заседание — для «галочки».

Она удивленно смотрит на меня. Я, когда учился в колледже, всегда восхищался девушками, у которых на подбородке остаются следы зубной пасты или теми, которые засовывали карандаши в спутанные волосы, чтобы они не падали на лицо. Девушки, которыми я был сражен наповал, так мало заботились о своем внешнем виде, что возвращались к естественной, безыскусной красоте. Эмма Хант, вероятно, лет на десять старше меня, но до сих пор настоящая красавица.

— Сколько вам лет? — через секунду спрашивает она.

— Не думаю, что биологический возраст подходящее мерило…

— Двадцать четыре? — пытается угадать она.

— Двадцать восемь.

Она прикрывает глаза и качает головой.

— Мне было двадцать восемь уже тысячу лет назад.

— В таком случае вы отлично выглядите для своего возраста, — замечаю я.

Прищурившись, она пристально смотрит мне в глаза.

— Обещайте, — велит она, — обещайте, что вытащите моего сына отсюда!

Я киваю, и в этот момент мне хочется быть белым рыцарем, хочется иметь право сказать ей, что я знаю закон так же хорошо, как умею подковать норовистую кобылу. И я не хочу при этом выглядеть лжецом. В этот момент из-за угла выглядывает пристав.

— Мы готовы, — сообщает он.

Как бы я хотел сказать то же самое о себе!

Пустынный зал судебных заседаний выглядит совершенно по-другому. В воздухе висят пылинки, а звуки моих шагов по паркету похожи на выстрелы. Мы с Эммой подходим к первым рядам скамеек. Я усаживаю ее прямо за перилами, а сам занимаю место за столиком подсудимого.

Дежа вю.

Джейкоба вводят приставы. Он в наручниках, и я слышу, как Эмма у меня за спиной громко вздыхает, когда видит их на сыне. Но опять-таки его выводили из зала суда силой, и есть причины полагать, что он выкинет такой же фортель еще раз. Джейкоб садится рядом со мной, и наручники звякают у него на коленях. Он плотно сжимает губы — они превратились в ровную полоску, — как будто давая понять, что помнит мои инструкции.

— Встать! Суд идет! — объявляет пристав.

Я встаю и дергаю Джейкоба за рукав, чтобы он тоже поднялся.

Входит судья Каттингс. Он тяжело опускается в кресло, и его одежды надуваются, словно на ветру.

— Надеюсь, вы поговорили со своим клиентом о поведении в зале суда, господин адвокат?

— Да, Ваша честь, — отвечаю я. — Прошу прощения за этот приступ. Джейкоб аутист.

Судья хмурится.

— Вы гарантируете его адекватность?

— Да, — отвечаю я.

— Отлично. Мистер Бонд, вашему клиенту предъявляется обвинение в убийстве первой степени согласно статье 13, пункт 2301, Уголовного кодекса штата Вермонт. Есть необходимость сейчас зачитывать его права?

— Нет, Ваша честь.

Он кивает.

— В таком случае, я должен убедиться в его недееспособности, чтобы признать его невиновным.

Мгновение я медлю в нерешительности. Если судья должен убедиться в недееспособности, означает ли это, что мне тоже необходимо в этом убедиться?

— У подсудимого на данном этапе есть вопросы, требующие судебного решения, господин адвокат?

— Не думаю, Ваша честь…

— Отлично. Тогда слушание по делу назначается через две недели, в девять утра. Увидимся в суде, мистер Бонд.

Пристав покрупнее приближается к скамье обвиняемого и рывком ставит Джейкоба на ноги. Он взвизгивает, но потом вспоминает правила поведения в суде и замолкает.

— Минутку… — возражаю я. — Ваше честь, разве вы только что не разрешили нам уйти?

— Я разрешил идти вам, господин адвокат. Ваш клиент, с другой стороны, обвиняется в убийстве и будет содержаться под стражей в ожидании слушания по делу о его недееспособности по вашему же собственному требованию.

Он покидает скамью и возвращается в кулуары, а Джейкоба опять выводят из зала суда — на этот раз он молчит, — чтобы на две недели отправить в тюрьму. Я набираюсь храбрости и поворачиваюсь к Эмме Хант, чтобы признаться: только что я поступил так, как обещал не поступать.

ТЕО

Мама редко плачет. Первый раз, как я уже рассказывал, она расплакалась в библиотеке, когда истерику устроил я, а не Джейкоб. Второй раз это случилось, когда мне было десять, а Джейкобу тринадцать и ему задали на дом задание по навыкам безопасной жизнедеятельности — дополнительному предмету, который он терпеть не мог. Дело в том, что кроме него в классе учился только один ребенок-аутист. Но у того был не синдром Аспергера, он был более отсталым и на уроках большую часть времени выкладывал непрерывную цепочку из карандашей. Еще у троих был сидром Дауна либо нарушения в развитии. Поэтому на этих занятиях отводилось много времени на гигиену — элементарные вещи, которые Джейкоб уже давно усвоил, и лишь крохи — на социальные навыки. Однажды учитель велел им завести друга к следующему занятию.

— Нельзя «завести» друга, — нахмурился Джейкоб. — Нельзя подружиться с человеком по указке, как приготовить макароны с сыром, следуя инструкции на пачке.

— Тебе лишь необходимо запомнить шаги, о которых рассказывала миссис Лафо, — заметила мама. — Посмотри человеку в глаза, назови его по имени, спроси, не хочет ли он поиграть.

Даже в десять лет я понимал, что подобные «правила» обязательно закончатся тем, что тебе надерут зад, но Джейкобу этого объяснять не собирался.

Мы все трое потащились на ближайшую детскую площадку. Я сел с мамой на скамейку, а Джейкоб пошел заводить друга. Трудность заключалась еще и в том, что на площадке не было его ровесников. Самому старшему ребенку было лет десять, как и мне, он висел головой вниз на «шведской стенке». Джейкоб подошел и наклонился вбок, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Меня зовут Джейкоб, — произнес он своим обычным голосом, к которому я-то уже привык, но посторонним он мог показаться странным — ровный, как лист алюминия, даже в тех местах, где должно звучать восклицание. — Хочешь поиграть?

Мальчик ловко спрыгнул на землю.

— Ты, это… отсталый, что ли?

Джейкоб задумался над его словами.

— Нет.

— Спешу сообщить, — сказал мальчик, — ты он и есть.

Мальчишка убежал, оставив Джейкоба одного у спортивного снаряда. Я собрался было прийти брату на выручку, но он вдруг начал медленно поворачиваться. Я не мог понять, что он делает, пока до меня не дошло: ему нравится звук сухого листа, шуршащего под обутыми в кроссовки ногами.

Джейкоб на цыпочках, намеренно наступая на листья, направился к песочнице. Там две крошки — одна белокурая, вторая рыжая с двумя косичками — «пекли» из песка пиццу.

— Вот еще одна, — сказала первая девочка и шлепнула пригоршню песка на деревянный бортик, чтобы подружка могла украсить ее пеперони из камешков и моцареллой из травы.

— Привет, я Джейкоб, — представился мой брат.

— Меня зовут Анника. Когда я вырасту, то стану единорогом, — сказала белокурая малышка.

«Косички» не отрывали глаз от ряда готовых пицц.

— Моего младшего брата стошнило в ванной, он поскользнулся и упал на задницу.

— Хотите поиграть? — спросил Джейкоб. — Мы могли бы раскапывать динозавров.

— В песочнице нет динозавров, только пицца, — возразила Анника. — Мэгги украшает пиццу сыром и колбасой, а ты можешь быть официантом.

Рядом с этими девочками Джейкоб смотрится в песочнице настоящим великаном. Какая-то женщина бросает на него сердитые взгляды, и я мог бы поспорить на пятьдесят баксов, что это мама Анники или Мэгги, которая не может понять, чего ждать от тринадцатилетнего лба, играющего рядом с ее драгоценной доченькой. Джейкоб поднимает палочку и начинает рисовать на песке скелет динозавра.

— Аллозавры имели вилочки, как и остальные хищные динозавры, — говорит он. — Совсем как у куриц.

— Вот еще одна, — возвещает Анника, плюхая кучку песка перед Мэгги.

Между ними и Джейкобом существовала хорошо заметная граница. Они играли не вместе, они играли рядом друг с другом.

В этот момент Джейкоб поднимает голову и улыбается мне. Потом кивает на девочек, как будто говоря: «Эй, смотри, я завел двух друзей».

Я смотрю на маму и тут замечаю, что она плачет. Слезы катятся по ее щекам, а она даже не пытается их вытереть. Такое впечатление, что она не понимает, что плачет.

В ее жизни случались моменты, когда действительно было из-за чего плакать. Когда, например, ее вызывали к директору школы, чтобы сообщить о том, что натворил Джейкоб. Или когда у него случался приступ в людном месте — как, например, в прошлом году перед павильоном Санта-Клауса в торговом центре, и тысячи детей с родителями стали свидетелями припадка. Однако тогда моя мать даже слезинки не проронила, ее лицо оставалось непроницаемым. По правде говоря, в такие моменты мама замыкается в себе, совсем как Джейкоб.

Не знаю, почему вид брата, играющего в песочнице с двумя крошками, стал для нее каплей, переполнившей чашу. Одно я знаю: в то мгновение я почувствовал, как мир для меня перевернулся. Плакать должны дети, а мамы их успокаивать — не наоборот. Именно поэтому матери горы сворачивают, чтобы дети не видели их слез.

И тогда я решил: если мама плачет из-за Джейкоба, успокоить ее должен я.

Разумеется, мне известно, где они: мама звонила из суда. Но я не могу сосредоточиться на геометрии или основах права, пока они не вернутся домой.

Интересно, как примут мои учителя такое оправдание: «Простите, я не сделал домашнее задание, потому что мой брат был в суде в качестве обвиняемого». Учитель геометрии, конечно, тут же ответит: «Я уже тысячу раз слышал аналогичные отговорки».

Услышав звук открывающейся двери, я выбегаю в прихожую, чтобы узнать, что произошло. Входит мама, одна, и опускается на скамейку, куда мы обычно бросаем рюкзаки.

— Где Джейкоб? — спрашиваю я.

Мама медленно поднимает голову.

— В тюрьме, — шепчет она. — Боже мой, он в тюрьме!

Она все клонится и клонится, пока не складывается пополам.

— Мама?

Я трогаю ее за плечо, но она даже не шевелится. Я пугаюсь до смерти — жутко знакомое состояние. Через секунду я понимаю: этот взгляд в никуда, нежелание отвечать… Именно так на прошлой неделе выглядел Джейкоб, когда мы не могли до него «достучаться».

— Мама, перестань!

Я обхватываю ее за талию и приподнимаю. Кожа да кости. Веду ее наверх. Почему, черт побери, Джейкоб оказался в тюрьме? Неужели человеку не гарантировано право безотлагательного судебного разбирательства? Или же суд был слишком безотлагателен? Если бы я выполнил домашнее задание по основам права, то наверняка бы понял, что произошло. Одно я знаю точно: маму расспрашивать нельзя.

Я усаживаю ее на кровать, опускаюсь рядом на колени, снимаю с нее туфли.

— Ложись, — советую я. Скорее всего, именно так сказала бы она, окажись я на ее месте. — Я принесу тебе чашечку чаю, договорились?

В кухне я ставлю чайник на огонь, и меня охватывает дежавю: в последний раз, когда я это проделывал — ставил чайник, доставал пакетик чая, перебрасывал бумажный ярлычок через край кружки, — я находился в доме Джесс Огилви. То, что сейчас в тюрьме сидит Джейкоб, а я дома, — простое везение. С легкостью все могло быть и наоборот.

Одна часть меня облегченно вздыхает, отчего я чувствую себя полным ничтожеством.

Интересно, что детектив сказал Джейкобу? Зачем мама сама повезла его в участок? Возможно, именно поэтому она не в себе: это не сожаление, а чувство вины. Я ее прекрасно понимаю. Если бы я поехал к копам и рассказал, что видел в тот день Джесс Огилви живой и обнаженной, навредили бы мои слова Джейкобу или помогли?

Я, по правде сказать, не знаю, какой чай пьет мама, поэтому добавляю в него и молоко, и сахар. Несу наверх. Она сидит на постели, опираясь спиной на груду подушек. Видит меня и тут же вскакивает.

— Мальчик мой… — говорит она, когда я присаживаюсь рядом, и гладит меня по щеке. — Мой прекрасный мальчик…

Обо мне она говорит или о Джейкобе — сейчас это неважно.

— Мама, — спрашиваю я, — что происходит?

— Джейкобу пришлось остаться в тюрьме… на две недели. Он снова предстанет перед судом, когда будет решаться вопрос о его дееспособности.

Что ж, возможно, я и не семи пядей во лбу, но держать за решеткой человека, который вполне может оказаться вообще не подлежащим суду, — не лучшее, на мой взгляд, решение. Если он не в состоянии предстать перед судом, то как же он может сидеть за решеткой сейчас?

— Но… он не сделал ничего противозаконного, — говорю я и выжидающе смотрю на маму. Быть может, ей известно больше, чем мне.

Если и так, то виду она не показывает.

— Похоже, это не имеет никакого значения.

Сегодня на уроке мы обсуждали краеугольный камень нашего судопроизводства: человек невиновен, пока не доказано обратное. Бросить человека за решетку, а уже потом выяснять, что делать дальше… Это вовсе не похоже на то, что его собираются оправдать за недостатком улик. Больше смахивает на то, что его уже осудили, поэтому пусть привыкает к новому месту жительства.

Мама рассказывает, как детектив обманом заставил Джейкоба давать показания. Как она побежала за адвокатом. Как прямо у нее на глазах Джейкоба арестовали. Как он бросился на судебных приставов, когда те попытались взять его под руки.

Я не понимаю, почему этот адвокат не смог освободить Джейкоба и привезти его домой. Я прочел достаточно романов Гришема,[16] чтобы знать: так делается сплошь и рядом, особенно когда человек ранее не привлекался.

— И что теперь? — спрашиваю я.

Я имею в виду не только Джейкоба. Нас тоже. Все эти годы я жалел, что Джейкоб появился на свет, но теперь, когда его нет дома, образовалась пустота. Как я могу есть суп, зная, что мой брат где-то в камере? Как мне просыпаться по утрам? Ходить в школу? Делать вид, что в жизни ничего не изменилось?

— Оливер, так зовут адвоката, говорит, что людей чаще всего освобождают из-под ареста. Полиция находит новые улики, и первоначального подозреваемого отпускают.

Она цепляется за эту надежду, как за соломинку, за амулет, за талисман. Джейкоба освободят, и мы сможем вернуться к своей размеренной жизни. И неважно, что наша размеренная жизнь не такая уж увлекательная, и «освободят» не значит, что все случившееся забудется. Каково провести в тюрьме двадцать лет за преступление, которого не совершал, прежде чем тебя оправдают благодаря анализу ДНК. Разумеется, сейчас ты свободен, но тех прожитых двадцати лет не вернуть. Ты навсегда останешься человеком, «когда-то сидевшим в тюрьме».

Я не знаю, как все это объяснить маме, но уверен, что она в любом случае не захочет этого слышать, поэтому протягиваю руку за пультом на ее ночном столике и включаю телевизор, который стоит на комоде у противоположной стены. Передают последние известия, метеоролог обещает на следующей неделе местами грозы.

— Спасибо, Норм, — благодарит диктор. — Сообщаем последние новости по делу об убийстве Джессики Огилви… По подозрению в совершении преступления полиция арестовала восемнадцатилетнего Джейкоба Ханта из Таунсенда, штат Вермонт.

Сидящая рядом со мной мама замирает. На весь экран показывают школьную фотографию Джейкоба. На снимке он в полосатой голубой рубашке и, как обычно, не смотрит в объектив.

— Джейкоб учится в выпускном классе местной школы, жертва была его наставником.

Черт побери!

— Мы будем следить за развитием событий, — обещает диктор.

Мама берет пульт. Я подумал, что она хочет выключить телевизор, но вместо этого она швыряет пульт прямо в экран. Пульт разбивается, на экране телевизора появляется трещина. Мама заваливается на бок.

— Пойду принесу веник, — говорю я.

Посреди ночи я слышу в кухне какой-то шум. Крадучись спускаюсь вниз и вижу маму, которая роется в ящике в поисках телефонной книжки. Волосы у нее распущены, ноги босые, на рубашке пятно от зубной пасты.

— Почему оно не записано на букву «У» — Управление? — бормочет она.

— Что ты ищешь?

— Я должна позвонить в тюрьму, — отвечает она. — Он не любит, когда темно. Я могла бы привезти ему ночник. Я хочу им сообщить, что, если нужно, могу привезти ночник.

— Мама! — окликаю я.

Она снимает телефонную трубку.

— Мама, тебе нужно лечь.

— Нет, — противится она. — Мне нужно позвонить в тюрьму…

— Сейчас три часа ночи. Все спят. — Я смотрю на нее. — Джейкоб тоже спит.

Она поворачивается ко мне лицом.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — заверяю я, с трудом выдавливая слова из горла, в котором стоит ком. — Правда.

Я боюсь следующего:

1. Хобби Джейкоба из невинного увлечения превратилось в навязчивую идею. Поэтому он и оказался в тюрьме.

2. Во время их последней встречи с Джесс что-то напугало его или загнало в тупик, поэтому он дал сдачи.

3. Человека можно любить и ненавидеть одновременно.

4. Возраст не имеет значения, когда речь идет о старшем брате.

Если Джейкоб со своим синдромом Аспергера сделал меня изгоем, представьте, каково иметь брата, сидящего за решеткой. Чем дальше — тем больше: куда бы я ни пошел в школе, повсюду слышу шепоток: «Я слышал, он отрезал ей ножом палец и взял на память. А я слышал, что он ударил ее бейсбольной битой. У меня всегда от него мурашки по коже».

Единственная причина, по которой я сегодня занимаю место в классе, — и уж поверьте, только занимаю, потому что мой мозг занят лишь тем, чтобы отгородиться от шепота за спиной, — потому что мама решила, что так будет лучше всего.

— Я поеду в тюрьму, — сказала она, как я и предполагал. — Ты не можешь целых две недели сидеть дома. Когда-то нужно будет вернуться в школу.

Я знаю, что она права, но разве она не понимает, что окружающие начнут расспрашивать о Джейкобе? Выдвигать предположения? И не только ученики. Учителя будут подходить ко мне с напускным сочувствием, хотя на самом деле просто хотят узнать скандальные подробности, чтобы потом обсудить их в учительской. От происходящего у меня засосало под ложечкой.

— Что мне отвечать, когда спросят?

Мама помедлила.

— Скажи, что адвокат твоего брата запретил обсуждать эту тему.

— Так и есть?

— Понятия не имею.

Я глубоко вздохнул. Хотел признаться в том, что залез в дом Джесс.

— Мам, мне нужно с тобой кое о чем поговорить…

— Может быть, в другой раз? — попросила она. — Я хочу быть там к открытию, к девяти часам. На завтрак — хлопья, в школу поедешь на автобусе.

Сейчас, сидя на уроке биологии рядом с Эллис Говат, — она отличный товарищ для лабораторных, несмотря на то что девочка, — я получаю от нее записку: «Сочувствую, что так вышло с твоим братом».

Я хочу поблагодарить ее за доброту. За то, что она оказалась единственной, кому не наплевать на Джейкоба. Она не стала, как средства массовой информации и безголовый суд, выставлять его на всеобщее посмешище за то, что он сделал.

За то, что сделал…

Я хватаю рюкзак и выбегаю из класса, наплевав на несущего вздор мистера Дженнисона. Учитель даже не комментирует мой поступок (что лишний раз красноречиво свидетельствует: это не моя жизнь, а параллельный мир). Иду по коридору без разрешения учителя, и никто меня не останавливает. Даже когда я миную кабинет директора и административное крыло. Даже когда кулаком открываю двойные двери возле спортзала и выхожу на слепящее полуденное солнце. Даже когда иду прочь от школы.

Похоже на то, что в частных школах, когда твоего родственника арестовывают за убийство, администрация и учителя делают вид, что ты невидимка.

Что, положа руку на сердце, мало отличается от их прежнего ко мне отношения.

Жаль, что я не взял скейтборд. Тогда бы я мог двигаться быстрее, мог бы отвлечься от мыслей, роящихся в голове.

Я видел Джесс Огилви живой и здоровой. Почти сразу после моего ухода к ней пришел Джейкоб.

Теперь она мертва.

Я наблюдал, как брат разбил о стену стул, как рукой выдавил оконное стекло. Иногда во время припадка я оказывался у него на пути, о чем свидетельствуют оставшиеся на мне шрамы.

Сложите два и два.

«Мой брат — убийца». Я произношу эти слова вполголоса и тут же чувствую резкую боль в груди. Нельзя произносить это так же просто, как «мой брат высокий» или «мой брат любит яичницу-глазунью», даже если этот вывод является истинной правдой. Но Джейкоб, которого я знал неделю назад, ничем не отличается от Джейкоба, которого я видел утром. Неужели это означает, что я непроходимый тупица и не заметил в своем брате главного изъяна? Что любой человек — даже Джейкоб — может стать тем, кем и представить было нельзя?

Да, с этим не поспоришь!

Я всю жизнь считал, что между мною и Джейкобом нет ничего общего, — оказывается, мы оба преступники.

«Но ты никого не убивал».

Внутренний голос звучит как оправдание. Насколько я знаю, у Джейкоба тоже были свои причины.

Эта мысль меня подгоняет. Впрочем, я могу мчаться, черт возьми, быстрее ветра, однако от грустного факта не убежишь — я ничем не лучше тех козлов в школе: я уже решил, что мой брат виновен.

За школой, если углубиться подальше, раскинулся пруд. Зимой здесь оживленно: по выходным разжигают костры и готовят конфеты-суфле, а несколько деятельных папаш-хоккеистов убирают широкими лопатами снег, чтобы импровизированный матч можно было проводить на всей поверхности замерзшего пруда. Я ступаю на лед, хотя у меня нет с собой коньков.

В будний день здесь малолюдно. Несколько мамаш с малышами толкают ящики из-под молока — учат детей кататься на коньках. Старик в черных коньках для фигуристов, которые всегда напоминают мне о Голландии или об Олимпиадах, выписывает на льду «восьмерки». Я бросаю рюкзак на снег и перемещаюсь небольшими шажками, пока не оказываюсь в самом центре.

Ежегодно в Таунсенде проводится пари: кто угадает, когда лед растает полностью. В лед втыкается шест, к нему подключают цифровые часы. Когда лед растает настолько, что шест накреняется, часы запускают и засекают время. Люди ставят на день и час, когда растает лед. Чье предположение окажется ближе всего к истине, тот и срывает джек-пот. В прошлом году он, кажется, составлял четыре тысячи пятьсот долларов.

А что, если лед растает прямо сейчас?

И я провалюсь?

Кто-нибудь из ребят, катающихся неподалеку, услышит всплеск? Бросится ли старик меня спасать?

Учитель английского утверждает, что риторический вопрос — это вопрос, на который не ждешь ответа: «Папа Римский католик?» или «Медведи гадят в лесу?»

Я считаю, что риторический вопрос ответ имеет, но слышать этот ответ никому не хочется.

«Это платье меня полнит?»

«Неужели ты и вправду такой тупой?»

«Если лед растает и я уйду под воду, существовал ли я когда-нибудь вообще?»

«Если бы в тюрьме оказался я, неужели Джейкоб поверил бы в худшее?»

Ни с того ни с сего я сажусь на лед прямо посреди пруда. В джинсах сидеть холодно. Я представляю, как все у меня внутри замерзает. Меня найдут, а я превращусь в сосульку, в статую.

— Эй, парень, с тобой все в порядке? — подъезжает ко мне старик. — Помощь нужна?

Как я и говорил: этот ответ никто слышать не хочет.

Прошлой ночью я спал плохо, но, когда заснул, видел сон. Привиделось, что я вытаскиваю Джейкоба из тюрьмы. Мне удалось это, когда я прочел все его блокноты с записями о «Блюстителях порядка» и сымитировал поведение воров-домушников. Не успел я завернуть за угол тюрьмы, в которой держали Джейкоба, как он уже готов. «Джейкоб, — велю я, — ты должен в точности следовать моим указаниям». И он в точности их выполняет — потому-то я и понимаю, что это всего лишь сон. Он молчит, не задает вопросов. Мы на цыпочках минуем надзирателя и запрыгиваем в огромный мусорный бак, скрываясь под ворохом бумаги и другого хлама. Наконец приходит сторож и вывозит контейнер, где мы сидим, — раздается зуммер, створки запертых ворот разъезжаются в стороны. Только сторож собирается опустошить гигантский бак в мусорный контейнер, как я кричу «Давай!», мы с Джейкобом выпрыгиваем из бака и пускаемся наутек. Бежим без оглядки несколько часов, пока единственными нашими преследователями не остаются падающие звезды. В конце концов мы останавливаемся в поле, где трава по пояс, и ложимся прямо в нее.

«Я не делал этого», — говорит мне Джейкоб.

«Я тебе верю», — отвечаю я чистую правду.

В тот день, когда Джейкобу было дано задание завести друга, две малышки, с которыми он познакомился в песочнице, убежали домой, даже не попрощавшись, и оставили моего тринадцатилетнего брата одного ковыряться в песке.

Я боялся смотреть на маму, поэтому подошел к песочнице и присел на бортик. Колени доставали мне до подбородка. Я оказался слишком большим для песочницы, а зрелище того, как брат скрючился в ней, было просто ненормальным. Я поднял с земли камень и принялся швырять его в песок.

— Что ты ищешь? — спросил я.

— Аллозавра, — ответил Джейкоб.

— А как мы его узнаем, когда найдем?

Лицо Джейкоба просияло.

— У него позвонки и череп не такие тяжелые, как у остальных динозавров. Само название «аллозавр» указывает на это: буквально — «другая ящерица».

Я представил себе сверстника Джейкоба, который бы наблюдал за тем, как мой брат играет в песочнице в палеонтологов. А сможет ли он вообще завести друга?

— Тео, — внезапно шепчет он мне, — знаешь, на самом деле здесь мы динозавров не найдем.

— Да, — засмеялся я. — Но если бы нашли, вот была бы история, согласен?

— Понаехали бы журналисты, — сказал Джейкоб.

— Нас бы показали в новостях, пригласили в шоу Опры, — продолжаю фантазировать я. — Двух братьев, которые нашли в песочнице скелет динозавра. Может быть, наши изображения появились бы на сухих завтраках «Уитиз».

— Легендарные братья Хант, — усмехнулся Джейкоб. — Так бы нас называли.

— Легендарные братья Хант, — повторил я, наблюдая, как Джейкоб пытается добраться лопаткой до дна песочницы. Интересно, скоро ли я перерасту его?

ДЖЕЙКОБ

Я и в самом деле не понимаю, что происходит.

Сперва я решил, что таковы правила. Сродни тому, как маму вывезли на коляске, после того как она родила Тео, хотя она и сама прекрасно могла бы идти и нести Тео на руках. Может, такова процедура, и именно поэтому приставы вывели меня из зала заседаний (на этот раз они поостереглись ко мне прикасаться). Я решил, что меня отведут к выходу из здания или некоему «отгрузочному доку», откуда обвиняемых забирают домой.

Вместо этого меня запихнули на заднее сиденье полицейской машины и два часа тридцать восемь минут везли в тюрьму.

Я не хочу находиться в тюрьме.

Здесь меня встретили совсем другие полицейские, не те, что привезли. Новые носили другую форму и задавали те же вопросы, что и детектив Метсон в участке. На потолке горели флуоресцентные лампы, как в однотипных универсальных магазинах «Уолмарт». Именно из-за освещения я не люблю ходить в эти магазины: свет мигает, иногда лампочки из-за трансформаторов шипят, и я боюсь, что на меня обрушится потолок. Даже сейчас я не могу разговаривать и каждые несколько секунд поглядываю на потолок.

— Я хотел бы позвонить маме, — обращаюсь я к тюремщику.

— А я — выиграть в лотерею, но что-то подсказывает мне, что ни один из нас не получит желаемого.

— Я не могу здесь оставаться, — говорю я.

Он продолжает печатать на компьютере.

— Не помню, чтобы я спрашивал твое мнение.

Неужели этот полицейский такой тупоголовый? Или он просто пытается действовать мне на нервы?

— Я учащийся, — объясняю я тем же тоном, как объяснял бы масс-спектрометрию человеку, который ни сном ни духом не слышал об анализе трассологических доказательств. — Мне нужно в семь сорок семь быть в школе, в противном случае я не успею заглянуть в свой шкафчик до начала занятий.

— Считай, что ты на зимних каникулах, — отвечает полицейский.

— Зимние каникулы начинаются с пятнадцатого февраля.

Он ударяет по клавише.

— Ладно. Вставай! — велит он, и я подчиняюсь. — Что у тебя в карманах?

Я смотрю вниз на пиджак.

— Руки.

— Умник, да? — интересуется офицер. — Давай выворачивай их, живо!

Сбитый с толку, я протягиваю раскрытые ладони. У меня в руках ничего нет.

— Карманы.

Я достаю пачку жевательной резинки, зеленый камешек, стеклышко, найденное на берегу моря, ленту с нашими с мамой фотографиями, бумажник. Офицер все забирает.

— Эй…

— Деньги запишут на твой счет, — объясняет он.

Я вижу, как он делает пометку на клочке бумаги, потом открывает мой бумажник, достает деньги и снимок доктора Генри Ли. Начинает пересчитывать деньги и случайно роняет пачку. Когда он снова собирает купюры, они уже сложены не по порядку.

Меня бросает в пот.

— Деньги… — говорю я.

— Я ни цента не взял, если ты об этом беспокоишься.

Я вижу, что «двадцатка» оказалась рядом с долларовой купюрой, «пятерка» перевернута, президент Линкольн лежит лицом вниз.

Я всегда слежу за тем, чтобы в бумажнике был порядок: банкноты лежат по возрастанию, лицевой частью вверх. Я никогда не брал деньги из маминой сумочки без разрешения, но иногда, когда она не видит, я лезу к ней в кошелек и раскладываю деньги по номиналам. Мне неприятна даже мысль о беспорядке; хватит того, что мелочь валяется в кармашке как зря.

— Тебе плохо? — спрашивает офицер, и я понимаю, что он пристально меня разглядывает.

— Не могли бы вы… — Я едва в силах говорить, в горле стоит комок. — Не могли бы вы разложить банкноты по порядку?

— Зачем, черт возьми?

Прижимая руку к груди, я указываю на пачку купюр.

— Пожалуйста… — шепчу я. — Сверху должен лежать один доллар.

Если хотя бы деньги будут лежать правильно, значит, есть вещи неизменные.

— Не могу поверить… — бормочет офицер, но выполняет мою просьбу.

Как только «двадцатка» оказывается внизу стопки, я с облегчением вздыхаю.

— Спасибо, — благодарю я, хотя уже заметил, что по крайней мере две банкноты лежат вверх ногами.

«Джейкоб, — уговариваю я себя, — ты можешь. И неважно, что спать придется не в своей постели. Неважно, что тебе не дали почистить зубы. Если мыслить глобально, Земля не прекратила вращаться». (Именно так любит говорить мама, когда я начинаю нервничать из-за изменений в размеренной жизни.)

Тюремщик ведет меня в другую комнату, размером не больше шкафа.

— Раздевайся, — командует он, скрещивая руки на груди.

— Как?

— Донага. И белье тоже.

Когда я понимаю, что он хочет, чтобы я снял одежду, у меня от удивления отвисает челюсть.

— Я не буду переодеваться в вашем присутствии, — говорю я, все еще до конца не веря. Я даже в раздевалке не переодеваюсь, когда иду на физкультуру. У меня есть справка от доктора Мун, в которой говорится, что я могу посещать занятия физкультурой в своей обычной одежде.

— Опять двадцать пять! — возмущается надзиратель. — Я тебя не спрашиваю.

По телевизору я видел, что заключенные носят тюремную одежду, но никогда раньше не задумывался, куда деваются их собственные вещи. Но то, что я вспомнил, грозит неприятностями. Большими Неприятностями — с прописной буквы. По телевизору тюремная роба всегда оранжевая. Иногда этого достаточно, чтобы я переключил канал.

Я чувствую, как учащается пульс при одной мысли о том, что эта оранжевая роба коснется моей кожи. Что остальные заключенные тоже носят робы такого же цвета. Мы станем похожи на море, предупреждающее об угрозе, на целый океан опасности.

— Если не разденешься, — говорит тюремщик, — я раздену тебя сам.

Я поворачиваюсь к нему спиной, снимаю пиджак. Стаскиваю через голову рубашку. Кожа у меня белая, как рыбье брюхо, у меня нет бугрящихся мышц, как у ребят-спортсменов, носящих «Аберкромби-энд-Фитч», и мне становится неловко. Расстегиваю молнию на джинсах, стаскиваю трусы, потом вспоминаю о носках. Сжимаюсь клубочком и аккуратно раскладываю свою одежду: внизу штаны цвета хаки, потом зеленая рубашка, наконец зеленые спортивные трусы и носки.

Надзиратель берет мои вещи и начинает их перетряхивать.

— Руки по швам! — командует он.

Я закрываю глаза и делаю, как он приказывает, даже когда он заставляет меня повернуться, нагнуться, и я чувствую, как он раздвигает мне ягодицы. Мне в грудь тыкается мягкий куль с одеждой.

— Одевайся.

Внутри одежда, но не моя. Там три пары носков, три пары трусов, три футболки, теплые брюки, теплая футболка, три пары синих штанов и в тон им сорочки, резиновые сандалии, куртка, шапка, перчатки и полотенце.

Какое облегчение! В конце концов оранжевое я носить не буду.

Я всего один раз в жизни ночевал не дома. Остался ночевать у мальчика по фамилии Маршалл, который с тех пор переехал в Сан-Франциско. У Маршалла очень плохое зрение, поэтому он, как и я, часто являлся объектом плоских шуточек одноклассников. Ночевку устроили наши мамы, когда я узнал, что Маршалл может выговорить без запинки названия многих динозавров вплоть до мелового периода.

Мы с мамой две недели обговаривали, что делать, если я проснусь среди ночи и захочу домой (тогда я позвоню). Что делать, если мама Маршалла подаст на завтрак блюдо, которое я не люблю (я скажу: «Спасибо, не надо»). Мы обсудили, что у Маршалла, скорее всего, одежда в шкафу разложена не так, как у меня. У него есть собака, а с собак иногда сыплется на пол шерсть.

В тот вечер мама привезла меня к Маршаллам после ужина. Маршалл предложил посмотреть «Парк Юрского периода», я согласился. Но когда во время просмотра я стал рассказывать ему, что является анахронизмом, а что чистейшей выдумкой, он разозлился и велел мне заткнуться. Я отправился играть с его собакой.

У Маршалла был йоркширский терьер, кобель, однако с розовым бантиком на голове. У него был крошечный розовый язычок, и он лизнул мне руку — я думал, что мне понравится, но почему-то захотелось ее немедленно вымыть.

Ночью, когда мы пошли спать, мама Маршалла положила между нами скрученное во всю длину одеяло. Поцеловала сына в лоб, потом поцеловала меня, что было странно, ведь она же не моя мама. Маршалл сказал, что утром мы, если встанем рано, сможем посмотреть телевизор, пока мама не проснулась. Потом он уснул, а я не смог. Я не спал и слышал, как в комнату зашел йорк и забрался под одеяло, оцарапав меня своими черными когтями. Не спал я и тогда, когда Маршалл во сне описал кровать.

Я встал и позвонил маме. На часах было 4.24 утра.

Когда она приехала и постучала в дверь, мама Маршалла открыла ей в халате. Моя мама от моего имени поблагодарила Маршаллов.

— Похоже, мой Джейкоб ранняя пташка, — сказала она. — Очень ранняя.

Она хотела засмеяться, но смех ее прозвучал как-то надтреснуто.

Когда мы сели в машину, она сказала:

— Прости.

Я чувствовал ее взгляд, даже не поворачиваясь к ней.

— Никогда больше так со мной не поступай, — ответил я.

Я должен заполнить форму для посетителей. Не могу представить, кто захочет ко мне прийти, поэтому вписываю имена мамы и брата, наш адрес, даты рождения. Дописываю и Джесс, хотя понимаю, что она уж точно не придет, но готов держать пари, что она захотела бы.

Потом меня осматривает медсестра, измеряет температуру, пульс — точно как на обычном приеме у врача. Когда она спрашивает, принимаю ли я лекарства, я отвечаю, что принимаю. Но она злится, когда я не могу вспомнить названий, а могу только назвать цвет таблеток или сказать, что лекарство вводят шприцом.

В конце концов меня отправляют туда, где я буду в ближайшее время пребывать. Надзиратель ведет меня по коридору до будки. Внутри нее другой надзиратель нажимает кнопку, железные двери перед нами расходятся. Мне дают еще один мешок — с постельным бельем: две простыни, два одеяла и подушку.

Камеры расположены слева по коридору, пол которого представляет собой металлическую решетку. В каждой камере по две кровати, раковина, унитаз, телевизор. В каждой камере по двое мужчин. Это обычные люди, которых можно каждый день встретить на улице, если не считать, разумеется, того, что они совершили какое-то правонарушение.

А может быть, и нет. Я ведь тоже здесь.

— Неделю посидишь пока здесь, а там посмотрим, — говорит надзиратель. — В зависимости от поведения можно будет перевести тебя на менее строгий режим.

Он кивает на камеру, в которой, в отличие от остальных, есть маленькое окошко.

— Там душ, — говорит он.

«Как мне принимать душ, когда вокруг столько людей?»

«Как мне почистить зубы, если нет зубной щетки?»

«Кто утром сделает мне укол и даст таблетки?»

Размышляя над этими мелочами, я чувствую, что начинаю терять над собой контроль.

Это не цунами, хотя со стороны очень на него похоже. Это скорее напоминает связку писем, перетянутую несколько раз резинкой. Когда резинка трескается, то все же остается на месте — в силу привычки, или, не знаю, мышечной памяти. Но сдвинь связку хоть на миллиметр, и резинка начнет разматываться. Не успеешь и глазом моргнуть, как ничто уже не держит письма вместе.

Моя рука начинает двигаться, пальцы барабанят по бедру.

Джесс мертва, а я в тюрьме, сегодня пропустил серию «Блюстителей порядка», правый глаз у меня дергается, и я ничего не могу с этим поделать.

Мы останавливаемся у камеры в конце коридора.

— Дом, милый дом, — говорит надзиратель, открывает дверь и ждет, пока я войду.

Как только он запирает за мной дверь, я хватаюсь за прутья решетки. Не могу выносить жужжание лампы над головой.

Буч Кэссиди и Сандэнс Кид не пошли в тюрьму, вместо этого они спрыгнули со скалы.

«Кид, в следующий раз, когда я скажу: „Поехали куда-нибудь вроде Боливии“, мы поедем куда-нибудь вроде Боливии».

Голова раскалывается, я начинаю терять самообладание. Я закрываю глаза, но звуки никуда не исчезают, руки кажутся слишком большими для моего тела. Кожа натягивается. Мне кажется, что она настолько растянулась, что вот-вот лопнет.

— Не волнуйся, — раздается голос. — Скоро привыкнешь.

Я оборачиваюсь и растопыриваю перед собой пальцы — иногда я раньше так ходил, когда не старался выглядеть, как все. Я решил, что надзиратель поместил меня в специальную камеру, где сидят люди, которым не место в тюрьме. Я не мог подумать, что у меня, как и у всех остальных, будет сосед по камере.

На нем тюремная роба и куртка, на голове — шапка, надвинутая на глаза.

— Как тебя зовут?

Я изучающе разглядываю его лицо, избегая смотреть в глаза. На левой щеке у него бородавка, терпеть не могу людей с бородавками.

— «Я Спартак».

— Без балды? Тогда, скорее всего, ты здесь за то, что убил своих родителей. — Сокамерник поднимается со шконки и обходит меня за спиной. — Может, лучше звать тебя Сучка?

Мои руки еще крепче сжимают прутья решетки.

— Давай сразу кое-что обсудим, чтобы мы, ты и я, поладили. Моя шконка — нижняя, во дворе я гуляю первым. Я выбираю канал. Не задавай глупых вопросов, и я не буду лезть к тебе.

Обычное поведение собак, помещенных в ограниченное пространство. Один рявкает на другого, пока бета-пес не понимает, что должен подчиниться альфа-псу.

Я не собака. И этот человек тоже. Он ниже меня ростом. Бородавка на его щеке вздулась и стала похожа на улей.

Если бы здесь находилась доктор Мун, она бы спросила: «Твоя оценка?»

Шестнадцать. По десятибалльной шкале моя тревога заслуживает шестнадцати баллов — худшего из чисел. Потому что оно: а) четное; б) имеет четный квадратный корень; в) даже этот квадратный корень имеет четный квадратный корень.

Если бы здесь была моя мама, она начала бы петь: «Я убил шерифа». Засовываю в уши пальцы, чтобы не слышать голос сокамерника, закрываю глаза, чтобы его не видеть, и начинаю повторять припев, не делая пауз между словами, — просто цепочка звуков, которая окружает меня, словно силовое поле.

Внезапно он хватает меня за плечо.

— Эй! — окликает он.

Я начинаю кричать.

Его шапка упала, и я вижу, что сокамерник рыжий, а каждому известно, что рыжих волос не бывает, на самом деле они оранжевые. И хуже того, они длинные. Ниспадают на лицо и плечи, а если он наклонится, то они коснутся меня.

Я издаю высокий пронзительный крик, перекрывая голоса всех, кто велит мне: «Заткнись, черт возьми!» Перекрикивая надзирателя, который обещает пожаловаться начальству, если я не замолчу. Но я не могу замолчать, потому что звук просачивается через мои поры, — даже если я замкну рот на замок, мое тело кричать не перестанет. Я хватаюсь за прутья решетки — «ушибы вызваны разрывом кровеносных сосудов в результате удара» — и бьюсь об нее головой — «черепно-мозговая травма, вызванная субдуральной гематомой в лобной доле, привела к летальному исходу» — и еще раз — «каждый эритроцит на одну треть состоит из гемоглобина». И тут, как я и предвидел, моя кожа не может сдержать того, что происходит внутри меня, и лопается. Кровь течет по лицу, заливает глаза, рот.

Я слышу:

— Уберите этого чертова дебила из моей камеры!

И

— Если у него СПИД, я затаскаю вас по судам!

Моя кровь на вкус как монета, как медь, как железо. «Кровь составляет 7 % от общей массы тела…»

— На счет три, — слышу я.

Двое хватают меня за руки, я куда-то перемещаюсь, но ноги меня не слушаются, свет слишком желтый, во рту вкус металла, на запястьях металл — потом я уже ничего не вижу, не слышу, не чувствую.

Наверное, я умер.

Я пришел к этим выводам, руководствуясь следующим:

1. Помещение, в котором я нахожусь, однотонное; пол, стены, потолок — все бледно-розового цвета.

2. Помещение мягкое. Когда я хожу, такое впечатление, что хожу по языку. Когда прислоняюсь к стенам, они окутывают меня. До потолка я не дотянусь, но вполне вероятно, что он тоже мягкий. Здесь одна дверь, никаких окон или ручек.

3. Здесь слышно только мое дыхание.

4. Здесь нет мебели. Только подстилка, тоже бледно-розовая и мягкая.

5. Посреди пола решетка, но когда я туда заглядываю, ничего не вижу. Возможно это туннель, который ведет назад на землю.

Опять-таки есть факторы, которые позволяют предполагать, что я совсем не умер:

1. Если я умер, почему дышу?

2. Разве вокруг не должны находиться другие умершие?

3. У мертвых не может раскалываться от боли голова, верно?

4. На небесах не бывает двери без дверной ручки.

Я ощупываю голову и обнаруживаю повязку в форме бабочки. На рубашке засохшая коричневая кровь. Глаза опухли, на руках мелкие царапины.

Я обхожу решетку, держась от нее как можно дальше. Потом ложусь на подстилку, скрестив руки на груди.

Именно так лежал в гробу дедушка.

Джесс выглядела по-другому.

Может быть, она по ту сторону решетки. Может быть, по ту сторону двери. Обрадуется ли она мне? Или разозлится? Смогу ли я, глядя на нее, понять ее чувства?

Жаль, что я не умею плакать, как другие люди.

ЭММА

Лекарства Джейкоба и остальные вещи уместились в две большие сумки на змейках. Некоторые лекарства по рецепту — например, седативные препараты, которые выписала доктор Мурано, — остальные, к примеру глутатион, я заказываю по Интернету. Я жду у тюрьмы, у входа для посетителей, держу в руках сумки. Двери открываются.

Мама, бывало, рассказывала мне, как у нее в детстве лопнул аппендицит. Это случилось до того, как родителям разрешили оставаться с детьми в больницах, поэтому бабушке приходилось за четыре часа до начала посещений приезжать в больницу и выстаивать длиннющую очередь, чтобы моя мама смогла увидеть ее с больничной койки. Бабушка стояла и улыбалась, пока посетителей не пускали внутрь.

Если Джейкоб будет знать, что я жду его, если привыкнет, что мы будем видеться каждый день в девять часов, — вот тот порядок, за который он может цепляться.

Я ожидала, что у ворот тюрьмы будет больше людей, но, скорее всего, для остальных матерей, которые приходили в тюрьму на свидание с сыновьями, это уже стало хорошо знакомым ритуалом. Возможно, они уже привыкли к заведенному порядку. У ворот со мной ждет только один человек — мужчина в костюме. В руках у него портфель. Должно быть, адвокат. Он переминается с ноги на ногу.

— Холодно, — говорит он, натянуто улыбаясь.

Я улыбаюсь в ответ.

— Холодно. — Скорее всего, он адвокат подсудимого и пришел на встречу со своим клиентом. — Вы знаете… как все происходит?

— Вы впервые? — интересуется он. — Пара пустяков. Входите внутрь, предъявляете водительские права, проходите через металлоискатель. Вроде тех, что в аэропорту.

— Только отсюда никуда не улететь, — задумчиво говорю я.

Он бросает на меня взгляд и смеется.

— Это уж будьте уверены!

По ту сторону стеклянной двери появляется сотрудник тюрьмы и отпирает замок.

— Доброе утро, Джо! — приветствует его адвокат, и надзиратель что-то бормочет в ответ. — Смотрел вчера игру «Брюинз»?

— Еще бы! Вот скажите мне, как «Патриоты» и «Сокс» могут выиграть чемпионат, если «Брюинз» катаются на льду точно коровы?

Я следую за ними до пропускного пункта. Надзиратель заходит внутрь, адвокат предъявляет ему водительское удостоверение. Адвокат что-то царапает на планшете и передает свои ключи надзирателю. Потом проходит через металлоискатель, направляется дальше по коридору и исчезает из виду.

— Чем могу помочь, мадам? — спрашивает надзиратель.

— Я пришла на свидание с сыном, Джейкобом Хантом.

— Хант. — Он проверяет по списку. — А-а, Хант. Есть такой. Поступил вчера вечером.

— Да.

— Еще не разрешено.

— Что?

— Свидание. К субботе, вероятно, выяснится. В любом случае, все свидания по субботам.

— По субботам? — переспрашиваю я. — Вы хотите, чтобы я ждала до субботы?

— Мне очень жаль, мадам. Пока вам не разрешат свидания, ничем помочь не могу.

— Мой сын аутист. Ему необходимо меня видеть. Когда меняется заведенный порядок вещей, он может разволноваться. Даже впасть в буйство.

— Тогда, полагаю, хорошо, что он за решеткой, — отвечает надзиратель.

— Но ему необходимы лекарства…

Я поднимаю две огромные сумки и ставлю их на край конторки.

— Наши врачи снабдят его всеми необходимыми медикаментами, — заверяет надзиратель. — Я могу дать вам заполнить необходимые бумаги.

— Это диетические добавки. Он не может есть продукты с глютеном или казеином…

— Пусть его лечащий врач свяжется с начальником тюрьмы.

Однако диету Джейкобу и пищевые добавки выписывал не врач.

Это просто подсказки, как и сотни других, которым за многие годы научились матери детей-аутистов, а потом передали свой опыт другим матерям, плывущим в той же лодке: «может, сработает».

— Если Джейкоб не соблюдает диету, его поведение становится намного хуже…

— В таком случае нам следует посадить на эту диету остальных заключенных, — отвечает надзиратель. — Послушайте, я сожалею, но без указания врача мы ничего заключенным не передаем.

Неужели я виновата в том, что медицинское сообщество не может одобрить лечение, к которому постоянно обращаются родители аутистов? Что денег на исследование проблем аутизма выделяется такой мизер, что многие терапевты, хотя и согласятся с пользой добавок, которые помогают Джейкобу держать себя в руках, не в силах обосновать это научно? Если бы я ждала, пока доктора и ученые в конце концов скажут, как помочь моему сыну, он бы до сих пор находился в своем собственном мирке, как в то время, когда ему было три, — ни на что не реагирующий, одинокий.

«Совсем как в тюремной камере», — пришло мне на ум.

Мои глаза наполнились слезами.

— Я не знаю, что делать.

Должно быть со стороны казалось, что я вот-вот упаду духом, потому что голос надзирателя стал мягче.

— У вашего сына есть адвокат? — спросил он.

Я кивнула.

— Отсюда и надо плясать, — посоветовал он.

Из «Советов читателям»

Что я хотела бы знать до того, как у меня появились дети:

1. Если кусок хлеба засунуть в видеомагнитофон, целым его не вынуть.

2. Мешки для мусора нельзя использовать в качестве парашютов.

3. «Недоступный для детей» — относительное понятие.

4. Приступ гнева у ребенка, как магнит: когда он случается, окружающие не могут отвести взгляда от вас и вашего малыша.

5. Части конструктора не перевариваются в желудочно-кишечном тракте.

6. Снег можно есть.

7. Дети чувствуют, когда на них не обращают внимания.

8. Брюссельская капуста даже в сырной панировке остается брюссельской капустой.

9. Уютнее всего поплакать на плече у мамы.

10. Хорошей матерью, как мечтаешь, не станешь никогда.

Сидя в машине, я звоню Оливеру Бонду.

— Меня не пустили на свидание к Джейкобу, — сообщаю я.

И слышу, как где-то в отдалении лает собака.

— Ладно.

— Ладно? Я не могу увидеться с сыном, а вы говорите «ладно»?

— Я сказал «ладно», имея в виду «Я слушаю дальше». А не «ладно» в смысле… Просто расскажите, что они сказали.

— Меня не внесли в список лиц, которым разрешены свидания! — кричу я. — Неужели вы думаете, что Джейкоб имеет хоть малейшее понятие, что нужно сообщить надзирателям, кого к нему пускать, кого нет?

— Эмма, — успокаивает меня адвокат, — сделайте глубокий вдох.

— Я не могу глубоко дышать. Джейкобу не место в тюрьме!

— Знаю. Мне очень жаль…

— Не нужно жалеть, — отрезаю я, — действуйте! Проведите меня внутрь, чтобы я увиделась с сыном.

Секунду он молчит.

— Хорошо, — наконец говорит Оливер. — Посмотрим, что я смогу сделать.

Не могу сказать, что удивляюсь, застав Тео дома, но я настолько душевно опустошена, что у меня нет сил спрашивать, почему он не в школе.

— Меня к Джейкобу не пустили, — говорю я.

— Почему?

Вместо ответа я качаю головой. В кремовом свете наступившего дня я могу разглядеть легкий пушок на подбородке и щеках Тео. Он напоминает мне о том, как я впервые увидела, что у Джейкоба под руками начали расти волосы, и занервничала. Одно дело, когда в тебе отчаянно нуждается ребенок, совсем другое — когда взрослый мужчина.

— Мама? — нерешительно окликает Тео. — Как считаешь, он это сделал?

Не думая, я отвешиваю ему оплеуху. Тео, покачнувшись, отшатывается, прижимая руку к щеке. Потом бежит к входной двери.

— Тео! — кричу я вслед. — Тео!

Но он уже пронесся полквартала.

Нужно бежать за ним, извиниться. Признаться, что я ударила его не из-за вопроса, а потому что он высказал вслух все сомнения, подспудно роящиеся в моей голове.

Верю ли я, что Джейкоб способен на убийство?

Нет.

Простой ответ, «коленный рефлекс». Мы же говорим о моем сыне. О сыне, который до сих пор просит укутать его на ночь одеялом.

Но я также помню Джейкоба, который сбросил с детского стульчика Тео, когда я сказала, что нельзя пить еще один стакан соевого молока. Помню случай, когда он задушил хомяка.

Считается, что матери должны во всем поддерживать своих детей. Считается, что матери должны верить в своих детей несмотря ни на что. Если нужно, матери будут лгать самим себе.

Я выхожу на улицу и иду по подъездной аллее в том направлении, куда убежал Тео.

— Тео! — зову я.

Мой голос звучит как совершенно чужой.

Сегодня на машине я намотала километров четыреста — сперва в Спрингфилд, потом домой, потом опять в Спрингфилд. В половине шестого я снова стою около комнаты свиданий, рядом со мной Оливер Бонд. Он оставил мне сообщение на телефоне, велел ждать его здесь, объяснив, что пока добился для меня специального свидания, а позже решит вопрос о дальнейших.

Я так обрадовалась, услышав эти новости, что даже не обратила внимания на слово «дальнейших».

Сперва я едва узнаю Оливера. Он не в костюме, как вчера, а в джинсах и фланелевой рубашке. В них он кажется еще моложе. Я оглядываю собственную одежду — похоже на то, как я одеваюсь на встречу в издательство. С чего я решила, что в тюрьму нужно наряжаться?

Оливер подводит меня к пропускнику.

— Имя? — спрашивает надзиратель.

— Эмма Хант, — отвечаю я.

Он поднимает глаза.

— Не ваше. Имя человека, к которому вы пришли на свидание.

— Джейкоб Хант, — вмешивается Оливер. — Начальник тюрьмы разрешил нам специальное свидание.

Надзиратель кивает и протягивает мне планшет — подписать. Спрашивает удостоверение личности.

— Отдайте ключи, — велит Оливер. — Они побудут у него, пока вы внутри.

Я отдаю ключи надзирателю и делаю шаг к металлоискателю.

— Вы идете?

Оливер качает головой.

— Подожду вас здесь.

Появляется второй надзиратель. Он ведет меня по коридору. Но поворачивает не в комнату, где стоят стулья и столы, а за угол в небольшой кабинет. Сперва мне кажется, что это шкаф, но потом я понимаю: кабинка для свиданий. Под окном стоит стул. В окне — зеркальное отражение такой же комнаты.

— Думаю, тут какая-то ошибка, — говорю я.

— Никакой ошибки, — объясняет надзиратель. — Свидания с заключенными до решения судьи только бесконтактные.

Он оставляет меня в комнатушке. Неужели Оливер не знал, что я не смогу увидеть Джейкоба лицом к лицу? И не предупредил меня, потому что не хотел расстраивать или потому что сам не знал? И что значит «до решения суда»?

Дверь по ту сторону стекла открывается, и внезапно в комнате оказывается Джейкоб. Надзиратель, который его привел, указывает на телефон на стене, но Джейкоб видит через стекло меня и прижимает к стеклу ладонь.

На рубашке и волосах у него кровь. На лбу несколько синяков. Костяшки пальцев содраны, вид безумный — рука прижата к боку, а вес тела он переносит на носочки.

— Малыш… — шепчу я.

Показываю на телефон в своей руке, потом киваю на место, где у него должна висеть трубка.

Он не снимает ее, только бьет по стеклу, которое нас разъединяет.

— Возьми трубку! — кричу я, хотя он не может меня слышать. — Джейкоб, возьми трубку!

Но он закрывает глаза, подается вперед, прижимается щекой к стеклу и как можно шире расставляет руки.

Я понимаю, что он пытается меня обнять.

Кладу трубку и подхожу к стеклу. Принимаю ту же позу, что и он. Мы — зеркальное отражение друг друга, а между нами стеклянная стена.

Наверное, такова вся жизнь Джейкоба: он пытается общаться с людьми, только не всегда знает как. Возможно, перегородка между человеком с синдромом Аспергера и остальным миром — не постоянно движущиеся невидимые глазу цепочки электронов, а некая прозрачная линия, которая позволяет испытывать лишь иллюзорные, а не истинные эмоции.

Джейкоб отходит от стекла и садится на стул. Я беру телефонную трубку, надеясь, что он последует моему примеру, но он отводит взгляд. В конце концов он протягивает руку к трубке, и на секунду его лицо озаряет радость, как обычно бывало, когда он обнаруживал нечто удивительное и приходил поделиться со мной открытием. Он крутит трубку в руках и подносит к уху.

— Я видел такое в «Блюстителях порядка». В той серии, когда подозреваемый оказался каннибалом.

— Привет, дорогой! — выдавливаю я улыбку.

Он раскачивается на стуле. Делает взмахи свободной рукой, как будто играет на невидимом пианино.

— Кто тебя ударил?

Он осторожно прикасается пальцами ко лбу.

— Мамочка! Теперь мы можем идти домой?

Я отлично помню тот день, когда Джейкоб в последний раз назвал меня «мамочка». Это случилось после окончания восьмого класса, ему исполнилось четырнадцать. Он получил аттестат. «Мамочка!» — позвал он, подбегая, чтобы показать его мне. Дети вокруг услышали и начали смеяться. «Джейкоб, — дразнили они, — твоя мамочка приехала. Сейчас отвезет тебя домой». Он слишком поздно узнал: когда тебе четырнадцать, чтобы выглядеть «крутым» перед сверстниками, не стоит выказывать неподдельную радость.

— Скоро, — отвечаю я, но в моем ответе скорее звучит вопрос.

Джейкоб не плачет. Не кричит. Он просто выпускает трубку из рук и опускает голову.

Я инстинктивно бросаюсь к нему, но моя рука упирается в оргстекло.

Голова Джейкоба поднимается на несколько сантиметров, потом опускается. Он ударяется лбом о металлический стол. Еще и еще раз.

— Джейкоб, перестань!

Но, разумеется, он меня не слышит. Трубка, как он ее уронил, так и болтается на металлическом проводе.

Он продолжает биться головой, снова и снова. Я рывком распахиваю дверь кабинки. Надзиратель, который меня сюда привел, стоит за дверью, прислонившись к стене.

— Помогите! — кричу я.

Он поверх моего плеча видит, что делает Джейкоб, и бежит по коридору, чтобы вмешаться.

Через стекло в кабинке для свиданий я смотрю, как они с другим надзирателем хватают Джейкоба под руки и оттаскивают от стекла. Рот Джейкоба перекошен, но я не могу понять, то ли он кричит, то ли плачет. Руки ему заломили за спину, чтобы надеть наручники. Потом один из надзирателей толкает его в спину, чтобы он шел вперед.

Это мой сын, а с ним обращаются как с преступником.

Через минуту появляется надзиратель и провожает меня назад в вестибюль.

— С ним все будет в порядке, — заверяют меня. — Медсестра ввела ему успокоительное.

Когда Джейкоб был младше и чаще подвержен приступам, доктор выписал ему оланзапин — нейролептический препарат. Лекарство купировало приступы. Но в то же время стирало его личность. Точка. Я заставала сына сидящим на полу спальни с одной туфлей на ноге, а вторая валялась рядом на полу. Он, ни на что не реагируя, смотрел в стену. Когда стали случаться припадки, мы отказались от лекарства и больше не экспериментировали.

Я представляю, как Джейкоб лежит на полу камеры: зрачки расширены, взгляд блуждающий, когда он впадает и выходит из забытья.

Только я выхожу в вестибюль, как ко мне с широкой улыбкой подходит Оливер.

— Как прошло? — спрашивает он.

Я открываю рот и захлебываюсь рыданиями.

Я выбиваю Джейкобу индивидуальную программу обучения, я прижимаю его к земле своим телом, когда он слетает с катушек в людном месте. Я всю жизнь посвятила тому, чтобы делать, что должно… Можно подняться до небес, но, когда доберешься, все равно окажешься в том же самом положении. Именно ради Джейкоба я должна быть сильной.

— Эмма… — окликает Оливер.

Представляю: он, как и я, сбит с толку тем, что я перед ним разрыдалась. К моему удивлению, он обнимает меня и гладит по голове. И что еще удивительнее… на какую-то секунду я позволяю себя утешить.

Матери, у которой нет ребенка-аутиста, этого не объяснить. Разумеется, я люблю своего сына. Разумеется, я не могу представить жизни без него. Но это совсем не значит, что каждую минуту я крепка духом. Что не тревожусь о его будущем и об отсутствии оного у себя самой. Что временами не ловлю себя на мысли, как бы сложилась моя жизнь, если бы у Джейкоба не было синдрома Аспергера. Что не хочу, чтобы хотя бы раз кто-нибудь другой, словно атлант, вместо меня взвалил бы на свои плечи груз ответственности за мою семью.

На пять секунд этим человеком становится Оливер Бонд.

— Прошу прощения! — извиняюсь я, отстраняясь от него. — Намочила вам рубашку.

— Да уж, фланелевая рубашка «Вулрич» вещь деликатная. Я включу счет за химчистку в сумму гонорара. — Он подходит к пропускнику и получает назад мои права и ключи, потом выводит меня на улицу. — Ну-ка, рассказывайте, что там произошло?

— Джейкоб покалечил себя. Должно быть, ударился обо что-то головой. Не лоб, а сплошной синяк, голова забинтована, на ней запекшаяся кровь. Он стал биться головой прямо в кабинке для свиданий, ему ввели успокоительное. Его добавки не взяли, и я не знаю, чем он питается и ест ли вообще. И… — Я осеклась, встретившись с ним взглядом. — У вас есть дети?

Адвокат вспыхивает.

— У меня? Дети? Я… Нет.

— Оливер, я однажды наблюдала, как сын ускользает от меня. Я так боролась за его возращение, что не могу позволить этому случиться еще раз. Если Джейкоб сейчас способен и может предстать перед судом, то через две недели он утратит дееспособность. Пожалуйста, — умоляю я, — неужели вы ничего не можете сделать, чтобы вытащить его оттуда?

Оливер смотрит на меня. На морозе его дыхание клубится между нами.

— Не могу, — отвечает он. — Но, кажется, вы можете.

ДЖЕЙКОБ

1

1

2

3

5

8

13

И так далее.

Это последовательность Фибоначчи. Ее можно описать детальнее:

Ее можно объяснить также рекурсивно:

Это означает, что каждое последующее число является суммой двух предыдущих.

Я заставляю себя думать о цифрах, потому что, похоже, никто не понимает меня, когда я говорю человеческим языком. Это похоже на серию «Сумеречной зоны», когда слова внезапно изменили свой смысл: Я говорю «хватит», а они не унимаются; прошу отпустить меня, а они запирают меня в камере. Из этого я делаю два вывода:

1. Из меня делают преступника. Однако я не думаю, что мама позволила бы шутке затянуться так надолго, из чего заключаю:

2. Что бы я ни сказал, как бы ясно ни выразился, меня никто не понимает. А значит, я должен найти для общения способ получше.

Числа универсальны, язык чисел не знает географических и временных границ. Такое испытание: если кто-нибудь — хотя бы один человек — поймет меня, тогда есть надежда, что он поймет, что случилось в доме Джесс.

Можно наблюдать последовательность Фибоначчи на цветках артишока и на сосновой шишке. Можно воспользоваться этой последовательностью, чтобы объяснить, как размножаются кролики. Когда n стремится к бесконечности, отношение а(n) к а(n-1) приближается к числу Фи, золотому сечению, — 1,618033989, — которое использовалось при возведении Парфенона и проявляется в произведениях венгерского композитора Бартока и его французского коллеги Дебюсси.

Я меряю шагами камеру, и с каждым шагом в моей голове вспыхивает новое число Фибоначчи. Я все сужаю круги, пока не останавливаюсь посредине камеры и не начинаю все сначала.

1

1

2

3

5

8

13

21

34

55

89

144

Входит надзиратель с подносом. За ним идет медсестра.

— Привет, парень! — говорит он, размахивая передо мной рукой. — Скажи что-нибудь.

— Один, — отвечаю я.

— Что?

— Один.

— Что один?

— Два, — говорю я.

— Время ужинать! — объявляет надзиратель.

— Три.

— Будешь есть или опять выбрасывать?

— Пять.

— Сегодня пудинг, — продолжает он, снимая крышку с подноса.

— Восемь.

Надзиратель втягивает носом воздух.

— Н-да…

— Тринадцать.

Наконец он сдается.

— Я же говорил тебе. Он как с другой планеты.

— Двадцать один, — говорю я.

Медсестра пожимает плечами и поднимает шприц.

— «Очко», — отвечает она и погружает иглу мне в ягодицу, пока надзиратель держит, чтобы я не дергался.

Когда они уходят, я ложусь на пол и пальцем пишу в воздухе числа Фибоначчи. Продолжаю лежать, пока не начинает рябить в глазах, а палец не становится тяжелым, как гиря.

Последнее, что я помню, перед тем как исчезнуть: числа имеют смысл. О людях такого не скажешь.

ОЛИВЕР

В Вермонте контора, где работают адвокаты штата, называется не просто адвокатской конторой, а своим названием скорее напоминает нечто сошедшее со страниц романов Диккенса: «контора генерального защитника». Тем не менее, как во всех государственных конторах, там за гроши люди работают с утра до ночи. Именно поэтому, отправив Эмму Хант делать свое дело, я поспешил в свою контору-квартиру, чтобы заняться своим делом.

Тор прыгает от радости и бросается мне прямо на живот.

— Спасибо, приятель! — хриплю я, отталкивая пса.

Он голоден. Я кормлю его остатками макарон с сухим собачьим кормом, а сам отыскиваю в Интернете необходимую информацию и звоню.

Хотя уже семь вечера и рабочий день давно закончился, какая-то женщина снимает трубку.

— Здравствуйте! — говорю я. — Меня зовут Оливер Бонд. Я новый адвокат из Таунсенда.

— Мы уже закрыты…

— Знаю, но я друг Дженис Рот и пытаюсь ее разыскать.

— Она здесь больше не работает.

Я знаю об этом. Честно признаться, я также знаю, что Дженис Рот недавно вышла замуж за парня по имени Говард Вурц и они переехали в Техас, где Говарду предложили должность в НАСА. Лучшие друзья адвоката — записи из государственного архива.

— Вот черт! Досадно, правда? Я ее университетский приятель.

— Она вышла замуж, — сообщает женщина.

— Да? За Говарда, наверное?

— Вы знакомы?

— Нет, но я знаю, что она от него без ума, — отвечаю я. — Да что там… А вы тоже работаете адвокатом штата?

— К сожалению, да, — вздыхает она. — А вы занимаетесь частной практикой? Поверьте, вы ничего не потеряли.

— Нет? Зато у вас больше шансов попасть в рай! — засмеялся я. — Послушайте, у меня есть маленький вопросик. Я только начал практиковать криминальное право в Вермонте, до сих пор не знаю всех ходов и выходов.

Я только начал практиковать криминальное право. Точка. Но этого я говорить не стану.

— И в чем дело?

— Мой клиент — восемнадцатилетний подросток, он аутист. Во время предъявления обвинения в суде он вышел из себя. Сейчас он за решеткой, пока не решится вопрос о его дееспособности. Но тюрьмы ему не вынести. Он постоянно пытается себя изувечить. Нельзя ли каким-то образом ускорить отправление правосудия?

— Штат Вермонт, когда дело заходит о психическом состоянии заключенных, ведет себя по-свински. Раньше тех, чья дееспособность была под вопросом, помещали в изолятор местной больницы, но теперь финансирование урезали, поэтому большинство дел отправляют в Спрингфилд, поскольку там медицинское обслуживание лучше, — объясняет она. — Однажды у меня был клиент из больницы, чья дееспособность была под вопросом, так он любил лосниться, с головы до пят, — в первую же ночь обмазался куском масла, которое получил на ужин, а перед встречей со мной намазался дезодорантом.

— Свидание тет-а-тет?

— Да. Надзирателям было наплевать. Думаю, они полагали: худшее, что он может сделать, — чем-нибудь меня натереть. Как бы там ни было, я подала ходатайство о назначении залога, — продолжала адвокатесса. — Вам снова придется предстать перед судьей. Пригласите на заседание психиатра или другого защитника, чтобы не быть голословным. Но сделайте это не в присутствии клиента, если не хотите, чтобы судью привел в ярость спектакль в зале. Главная ваша забота — убедить судью, что ваш клиент не представляет на воле опасности. А если он будет как ненормальный бегать по залу суда, то испортит все дело.

«Ходатайство о залоге», — записываю я в блокнот.

— Спасибо, — говорю я. — Да, зрелище ужасное.

— Не за что. Алло, вам дать электронный адрес Дженис?

— Разумеется! — лгу я.

Она диктует адрес, а я делаю вид, что записываю.

Вешаю трубку, подхожу к холодильнику, достаю бутылочку воды и выливаю половину в миску Тора. Потом поднимаю бутылку и произношу тост:

— За Дженис и Говарда!

— Мистер Бонд, — говорит на следующий день судья Каттингс, — разве мы не будем ждать, пока по вашему делу примут решение о дееспособности?

— Ваша честь, — отвечаю я, — мы не можем ждать.

В зале суда только мы с судьей, Эмма, доктор Мурано и прокурор — женщина по имени Хелен Шарп. У нее очень короткие рыжие волосы и заостренные клыки, из-за чего мне на ум сразу приходят вампиры или питбули. Судья бросает на нее взгляд.

— Мисс Шарп? Что скажете?

— Я не знакома с этим делом, Ваша честь, — отвечает она. — Я только утром о нем узнала. Подсудимого обвиняют в убийстве, вы назначили экспертизу о степени дееспособности. Обвинение считает, что пока он должен оставаться под стражей.

— Со всем уважением, Ваша честь, — возражаю я, — полагаю, что суд должен выслушать мать моего подзащитного и его психиатра.

Судья жестом просит меня продолжать, и я приглашаю Эмму занять свидетельское место. У нее под глазами залегли тени, руки дрожат. Я вижу, как она то хватается за перила, то украдкой, чтобы не заметил судья, мнет краешек своей одежды.

— Пожалуйста, назовите свою фамилию и адрес, — говорю я.

— Эмма Хант. Таунсенд, Бердсай-лейн, 132.

— Джейкоб Хант, обвиняемый по этому делу, является вашим сыном?

— Да.

— Сколько Джейкобу лет?

Эмма откашливается.

— В декабре исполнилось восемнадцать.

— Где он живет?

— Со мной, в Таунсенде.

— Он ходит в школу? — продолжаю я задавать вопросы.

— Он ходит в местную школу, учится в выпускном классе.

Я смотрю прямо на Эмму.

— Миссис Хант, имеются ли какие-либо медицинские показания, которые заставляют вас беспокоиться о здоровье Джейкоба в тюрьме?

— Есть. Джейкобу поставили диагноз «синдром Аспергера». Это высокофункциональный аутизм.

— Как синдром Аспергера сказывается на поведении Джейкоба?

Она на мгновение замолкает и опускает глаза.

— Если что-то не по нему, он становится очень возбужденным. Он никогда не выказывает чувств — ни радости, ни печали, не умеет поддерживать разговоры со сверстниками. Он буквально воспринимает значение слов. Если, например, сказать: «Ешь с закрытым ртом», он ответит, что это невозможно. Он слишком чувствителен: яркий свет, громкие звуки, легкие прикосновения — все это может заставить его сорваться. Он не любит быть в центре внимания. Он должен точно знать, что и когда произойдет, а если привычный порядок меняется, то чрезвычайно тревожится и ведет себя так, что еще больше привлекает внимание: начинает размахивать руками, разговаривать сам с собой или снова и снова повторять фразы из фильмов. Когда окружающий мир по-настоящему начинает его подавлять, он куда-нибудь прячется — в шкаф, под кровать — и перестает разговаривать.

— Понятно, — резюмирует судья Каттингс. — Ваш сын человек настроения, педант и желает, чтобы все и всегда происходило так, как он хочет. Очень похоже на подростка.

Эмма качает головой.

— Я плохо объяснила. Дело не только в педантизме и следовании установленному порядку. Обычный подросток сам принимает решение не разговаривать, а у Джейкоба выбора нет.

— Какие изменения вы заметили с тех пор, как вашего сына взяли под стражу? — задаю я вопрос.

Глаза Эммы наполняются слезами.

— Это не Джейкоб, — плачет она. — Он намеренно себя калечит. Он стал хуже разговаривать. Он начинает терять контроль над собой: размахивает руками, раскачивается на пальцах, ходит кругами. Я пятнадцать лет потратила на то, чтобы Джейкоб стал частью этого мира, не позволяя ему замкнуться в собственном мирке… а один день в тюрьме — и все насмарку! — Она поднимает взгляд на судью. — Я просто хочу, чтобы мой сын вернулся, пока еще не поздно до него достучаться.

— Благодарю, — произношу я. — Больше вопросов нет.

Встает Хелен Шарп. Она довольно высокая, метр восемьдесят с лишним. Почему я не заметил, когда она входила в зал?

— Ваш сын… ранее привлекался?

— Нет! — пугается Эмма.

— Его раньше арестовывали?

— Нет.

— Раньше вы замечали по поведению сына, что он возвращается в прежнее состояние?

— Да, — отвечает Эмма. — Когда в последнюю минуту меняются планы. Или когда он расстроен, но не может выразить это словами.

— В таком случае можно предположить, что его нынешнее состояния никак не связано с ограничением свободы, а может быть вызвано чувством вины за совершение ужасного преступления?

Эмму бросает в жар.

— Он бы никогда не совершил того, в чем его обвиняют.

— Возможно, мадам, но сейчас вашего сына обвиняют в убийстве первой степени. Вы это понимаете?

— Да, — с трудом признается Эмма.

— Ваш сын находится в превентивном заключении, поэтому здесь его безопасность не обсуждается…

— Если речь о его безопасности не идет, почему он оказался в камере, обитой войлоком? — парирует Эмма.

Мне хочется подбежать к ней и дать «пять».

— Больше вопросов нет, — заявляет прокурор.

Снова встаю я.

— Защита вызывает доктора Мун Мурано.

По имени психиатра можно решить, что она выросла в национальной общине, но там выросли ее родители. Она, должно быть, взбунтовалась и вступила в ряды молодежной организации республиканской партии. Во всяком случае, в зал суда она явилась в строгом костюме, в туфлях на высоченной шпильке, а волосы ее собраны в такой тугой пучок, что и подтяжка лица не нужна. Я устанавливаю ее личность и спрашиваю, откуда она знает Джейкоба.

— Я работаю с ним уже пятнадцать лет, — отвечает она. — В связи с его болезнью.

— Скажите несколько слов о синдроме Аспергера, пожалуйста.

— Этот синдром был описан доктором Гансом Аспергером в тысяча девятьсот сорок четвертом году, но в англоязычном мире о нем не слышали до конца восьмидесятых, а до девяносто четвертого года он не считался психическим заболеванием. Строго говоря, это нейробиологическое нарушение, оказывающее влияние на некоторые области развития. В отличие от остальных детей-аутистов, дети с синдромом Аспергера очень умны, способны беседовать и страстно желают общественного признания… только не знают, как его получить. Их беседы однобоки. Эти дети сосредоточивают свой интерес на очень узком предмете, они многословны, говорят монотонно. Они не в состоянии понимать социальные нормы, язык телодвижений и мимику — следовательно, не могут понять, что чувствуют окружающие их люди. Именно поэтому людей с синдромом Аспергера часто считают чудаковатыми и эксцентричными, что в дальнейшем приводит к социальной изоляции.

— Но, доктор, в мире много чудаковатых и эксцентричных людей, однако им не ставят диагноз «синдром Аспергера», верно?

— Разумеется.

— Тогда как вы смогли диагностировать эту болезнь?

— Все дело в модели сознания. Сравните: ребенок, сознательно ищущий уединения, или ребенок, который хочет, но не умеет общаться. Отчаянно хочет, но не может поставить себя на место другого, чтобы лучше понять, как помочь общению. — Она бросает взгляд на судью. — Синдром Аспергера — следствие порока развития, но в скрытой форме. В отличие, например, от умственно отсталых больных ребенок с синдромом Аспергера может выглядеть нормальным, разумно говорить, казаться невероятно осведомленным, тем не менее он испытывает деструктивные сложности в общении и социальной адаптации.

— Часто ли вы встречаетесь с Джейкобом, доктор? — интересуюсь я.

— Когда он был младше, мы встречались раз в неделю, теперь раз в месяц.

— Он учится в последнем классе школы?

— Верно.

— У него есть задержка в развитии из-за синдрома Аспергера?

— Нет, — отвечает Мурано. — По правде говоря, коэффициент умственного развития у Джейкоба выше, чем у вас, мистер Бонд.

— Не сомневаюсь, — бормочет себе под нос Хелен Шарп.

— В школе для Джейкоба созданы какие-нибудь особые условия?

— У него есть индивидуальный план обучения согласно закону о детях с ограниченными возможностями. Мы с миссис Хант встречаемся с директором и учителями четыре раза в год, чтобы выработать стратегию, которая помогает Джейкобу на данном этапе успешно учиться. Вещи, которые обычные старшеклассники воспринимают естественно, могут вогнать Джейкоба в ступор.

— Например?

— Шум и гам в классе могут оказаться для Джейкоба невыносимыми. Вспышки света. Прикосновения. Шуршание бумаги. Нечто неожиданное с точки зрения восприятия — например, темнота перед началом фильма: Джейкоб тяжело переносит, когда не знает заранее, что произойдет, — объясняет Мурано.

— Значит, эти особые условия направлены на то, чтобы он не перевозбудился?

— Именно.

— Какие в этом году у него отметки?

— За первое полугодие — одна «Б», остальные «А», — отвечает психиатр.

— До того как Джейкоба взяли под стражу, — спрашиваю я, — когда вы последний раз его видели?

— Три недели назад, во время обычного визита.

— Как Джейкоб себя чувствовал?

— Очень хорошо, очень, — заверяет Мурано. — Честно признаться, я не преминула заметить миссис Хант, что Джейкоб завел беседу первым, а не наоборот.

— А сегодня утром?

— Сегодня утром, когда я увидела Джейкоба, то пришла в ужас. Я не видела его в таком состоянии, с тех пор как ему исполнилось три года. Вы должны понять: в мозгу происходит некая химическая реакция, нечто сродни отравлению ртутью — как результат прививок…

Черт!

— …только благодаря упорному биомедицинскому лечению и стараниям Эммы Хант социально адаптировать сына, Джейкоб достиг того состояния, в котором находился до ареста. Знаете, кого действительно нужно бросать за решетку? Фармацевтические компании, разбогатевшие на вакцинах, вызвавших в девяностых годох волну аутизма…

— Протестую! — ору я.

— Мистер Бонд, — замечает судья, — вы не можете протестовать против слов вашего свидетеля.

Я улыбаюсь, но улыбка больше похожа на гримасу.

— Доктор Мурано, благодарю за ваши политические взгляды, но полагаю, что сейчас они не имеют отношения к делу.

— Еще как имеют! Я наблюдаю одну и ту же картину: милый, общительный ребенок внезапно ищет уединения, дистанцируется от раздражителей, перестает общаться с окружающими. Нам мало что известно о мозге аутиста, чтобы разобраться, почему эти дети к нам возвращаются и почему возвращаются не все. Но медицина понимает, что сильное травматическое переживание — как, например, арест — может привести к регрессу.

— У вас есть причины полагать, что Джейкоб будет представлять угрозу для себя и окружающих, если отпустить его на попечение матери?

— Никаких, — отвечает Мурано. — Он дотошно следует установленным правилам. Это одна из характерных особенностей синдрома Аспергера.

— Благодарю, доктор, — заканчиваю я.

Хелен Шарп постукивает карандашом по столу.

— Доктор Мурано, вы только что говорили о Джейкобе как о ребенке, я не ослышалась?

— Нет.

— На самом деле ему уже восемнадцать лет.

— Верно.

— По закону он взрослый человек, — говорит Хелен. — И способен отвечать за свои поступки, верно?

— Как известно, между юридической ответственностью и эмоциональной готовностью отвечать большая разница.

— У Джейкоба есть опекун? — интересуется Хелен.

— Нет, у него есть мать.

— Его мать подавала прошение назначить ее официальным опекуном сына?

— Нет, — отвечает психиатр.

— А вы подавали прошение назначить вас его официальным опекуном?

— Джейкобу исполнилось восемнадцать только месяц назад.

Прокурор встает.

— Вы упомянули, что для Джейкоба очень важно придерживаться заведенного распорядка?

— Жизненно важно, — подчеркивает психиатр. — Если он не знает, что его ожидает, приступа, подобного нынешнему, не избежать.

— Значит, Джейкобу необходимо заранее знать свое расписание, чтобы чувствовать себя защищенным?

— Именно.

— А если я сообщу вам, доктор, что в исправительном учреждении Джейкоб каждый день встает в одно и то же время, ест в одно и то же время, принимает душ в одно и то же время, ходит в библиотеку в одно и то же время и так далее. Разве это как-то расходится с тем, к чему привык Джейкоб?

— Но он привык не к этому. Это отклонение от его обычного распорядка, сродни незапланированной перемене, и я боюсь, что оно приведет к необратимым изменениям в психике Джейкоба.

Хелен как-то неприятно улыбается.

— Доктор Мурано, вы отдаете себе отчет в том, что Джейкоба обвиняют в убийстве первой степени? В убийстве наставницы по социальной адаптации?

— Отдаю, — отвечает психиатр. — И с трудом могу в это поверить.

— Вам известно, какие улики против Джейкоба имеются у полиции?

— Нет.

— Значит, ваше предположение о виновности или невиновности Джейкоба основывается исключительно на том, что вам о нем известно, а не на фактах?

Доктор Мурано удивленно приподнимает бровь.

— А вы строите свое предположение на фактах, даже не видя Джейкоба.

«Получи!» — с улыбкой думаю я.

— Больше вопросов не имею, — бормочет Хелен.

Судья Каттингс следит за тем, как доктор Мурано уходит со свидетельского места.

— У обвинения есть свидетели?

— Ваша честь, нам бы хотелось попросить отсрочку, учитывая, что слишком короткий срок…

— Если хотите подать ходатайство, мисс Шарп, отлично. Предположим, что вы его уже подали. Стороны, я готов выслушать доводы.

Я встаю.

— Ваша честь, я хочу просить признать подсудимого недееспособным, а после вынесения вердикта по этому вопросу суд может пересмотреть сумму залога. Но на данном этапе есть юноша, психическое состояние которого с каждой минутой ухудшается. Прошу суд наложить ограничения на него, на его мать, на психиатра и даже на меня. Хотите, чтобы он каждый день являлся в суд и отмечался? Отлично, я буду его привозить. Джейкоб Хант обладает конституционным правом быть отпущенным под залог, но есть у него, Ваша честь, и права человека. Если продолжать держать его за решеткой, тюрьма его раздавит. Я прошу — нет, умоляю! — уважаемый суд назначить разумную сумму залога и отпустить моего клиента на свободу до слушания по вопросу дееспособности.

Хелен смотрит на меня и закатывает глаза.

— Ваша честь, Джейкоб Хант обвиняется в убийстве первой степени. В убийстве молодой женщины, которую он знал и которая, по-видимому, ему нравилась. Она была его учителем, они вместе проводили досуг, и факты по этому делу — если не вдаваться в подробности — включают в себя и изобличающие показания, которые дал подсудимый в полиции, и улики, связывающие его с местом преступления. Обвинение уверено, что у него имеются очень веские улики. Ваша честь, раз обвиняемый столь прискорбно ведет себя еще до решения вопроса об освобождения под залог, то представьте, сколько изобретательности он проявит, чтобы избежать правосудия, если вы позволите ему выйти из тюрьмы. Родители несчастной и так сломлены потерей дочери, но они будут просто в ужасе, если освободить этого юношу, который даже в камере ведет себя агрессивно и не понимает разницы между «хорошо» и «плохо». Обвинение выступает против того, чтобы выпустить подсудимого под залог до слушания вопроса о его дееспособности.

Судья смотрит на галерку, где сидит Эмма.

— Миссис Хант, — говорит он, — у вас есть еще дети?

— Да, Ваша честь. Пятнадцатилетний сын.

— Полагаю, он требует внимания, не говоря уже о еде и необходимости отвозить его в школу?

— Да.

— Вы отдаете себе отчет в том, что если подсудимого отпустят на поруки, то вы должны будете отвечать за него двадцать четыре часа в сутки, а это существенным образом скажется на вашей свободе передвижения, равно как и на заботе о младшем сыне?

— Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы забрать Джейкоба домой, — отвечает Эмма.

Судья Каттингс снимает очки.

— Мистер Бонд, я готов отпустить вашего клиента на определенных условиях. Во-первых, в качестве залога послужит дом семьи Хант. Во-вторых, я потребую, чтобы в доме велось видеонаблюдение; подсудимому запрещено посещать школу, ему не разрешено покидать дом; либо его мать, либо другой взрослый старше двадцати пяти лет должен постоянно находиться рядом с ним. Ему запрещено покидать пределы штата. Он должен подписать отказ от экстрадиции, он обязан встречаться с доктором Мурано и следовать всем ее рекомендациям, включая медикаментозное лечение. И наконец, как и предполагалось ранее, будет проведена экспертиза на предмет определения его дееспособности. Защита и обвинение должны договориться между собой о месте и времени. Обвинению нет необходимости подавать ходатайство; суд вернется к рассмотрению данного дела в тот день, когда будут получены результаты экспертизы.

Хелен собирает свои вещи.

— Наслаждайтесь отсрочкой, — желает она мне. — Счет будет в мою пользу.

— Только благодаря вашему росту, — шепчу я.

— Прошу прощения?

— Я сказал, вы не знакомы с моим клиентом.

Она щурится и, величаво ступая, удаляется из зала суда.

За моей спиной Эмма заключает в объятия доктора Мурано, потом отыскивает взглядом меня.

— Огромное спасибо, — благодарит она. Голос ее подводит, разбиваясь о слоги, как волна.

Я пожимаю плечами, как будто это пара пустяков. На самом деле я весь мокрый под рубашкой.

— Не за что, — отвечаю я.

Я веду Эмму в кабинет секретаря — заполнить необходимые бумаги и забрать документы, которые должен подписать Джейкоб.

— Встретимся в вестибюле, — говорю я.

Хотя Джейкоб не присутствовал на заседании, его должны были привезти в здание суда на время, пока решалась его судьба. Теперь ему необходимо подписать условия освобождения и отказ от экстрадиции.

Я его еще не видел. И если быть до конца честным, немножко побаиваюсь нашей встречи. Со слов его матери и доктора Мурано выходило, что он — «овощ».

Когда я подхожу к камере, он лежит на полу, подтянув колени к подбородку. Голова забинтована. Под глазами синяки, волосы спутаны.

Господи, если бы он предстал перед судьей в таком виде, его бы освободили из тюрьмы ровно через десять секунд!

— Джейкоб, — тихонько зову я. — Джейкоб, это я, Оливер. Твой адвокат.

Он не шевелится. Глаза широко открыты, но он даже не моргает, когда я подхожу ближе. Я делаю знак надзирателю, чтобы открыл камеру, и опускаюсь на корточки рядом с ним.

— Ты должен подписать кое-какие бумаги, — говорю я ему.

Он что-то шепчет. Я наклоняюсь ближе.

— Одну? — переспрашиваю я. — По правде сказать, несколько. Но послушай, приятель, тебе больше не надо возвращаться в тюрьму. Это хорошая новость.

«По крайней мере, в данный момент».

Джейкоб что-то хрипит. Похоже на «один, два, три, пять».

— Считаешь. Готовишься считать?

Я пристально смотрю на него. Это как играть в шарады с человеком, у которого нет ни рук, ни ног.

— Вас съем, — произносит Джейкоб громко и четко.

Так оголодал? Или все-таки шутит?

— Джейкоб! — Мой голос становится тверже. — Перестань.

Я протягиваю руку и вижу, как напрягается его тело.

Поэтому руку отдергиваю. Сажусь рядом с ним на пол.

— Один, — произношу я.

Его ресницы вздрагивают один раз.

— Два.

Он трижды моргает.

И тут я понимаю, что мы разговариваем. Просто говорим не языком слов.

Один, один, два, три. Почему пять, а не четыре?

Я достаю из кармана ручку и пишу на ладони числа, пока не замечаю последовательность. Это было не «съем», а «восемь».

— Тринадцать, — говорю я, поднимая глаза на Джейкоба. — Двадцать один.

Он шевелится.

— Подпиши, — прошу я, — и я отведу тебя к маме.

Кладу бумаги на пол и подталкиваю к нему. Потом подкатываю ручку.

Сперва Джейкоб не шевелится.

А потом — очень медленно — подписывает документы.

ДЖЕЙКОБ

Однажды Тео спросил: «Если бы существовало лекарство от синдрома Аспергера, стал бы ты его принимать?» Я ответил, что нет.

Я не уверен, насколько глубоко увяз в синдроме. А если я, например, поглупею или утрачу свой сарказм? Если начну на Хэллоуин бояться привидений, а не цвета самой тыквы? Дело в том, что я не помню, кем был без синдрома, и кто знает, что от меня останется? Для сравнения возьмите бутерброд с ореховым маслом и вареньем и попробуйте отделить одно от другого. Нельзя убрать все масло, не затронув варенья, так ведь?

Я вижу маму — как будто, находясь под водой, вижу солнце, если хватает смелости открыть глаза. Ее образ размыт, текуч и слишком ярок — невозможно разглядеть. Я так глубоко под водой…

От громких криков у меня разболелось горло; обширные — до самой кости — синяки. Несколько раз я пытался заснуть, но просыпался в слезах. Единственным моим желанием было встретить человека, который бы понял, что я совершил и зачем. Человека, которому, как и мне, не наплевать.

Когда в тюрьме мне сделали укол, мне приснилось, что у меня из груди вырезали сердце. Доктора и надзиратели передавали его по кругу, как в игре «Горячая картошка», а потом попытались пришить на место, но от этого я стал похож на чудовище Франкенштейна. «Видишь, — восклицали все вокруг, — ты даже говорить не можешь!» Но поскольку это была ложь, я больше не верил ни одному их слову.

Нельзя съесть одно варенье без орехового масла, но временами я думаю: почему бы мне не пообедать мясом, которое все любят?

Раньше существовала теория, что мозг аутиста функционирует неправильно из-за пробелов между нейронами, из-за недостаточной связанности. Сейчас появилась другая теория: что мозг аутиста функционирует слишком хорошо. В моей голове столько всего происходит, что мне нужно «работать» сверхурочно, чтобы все охватить. Иногда повседневная жизнь становится тем младенцем, которого вместе с водой выплеснули из купели.

Оливер, который утверждает, что является моим адвокатом, говорит со мной на языке природы. Именно к этому я всегда стремился: быть таким же органичным, как семечки в подсолнухе или спираль ракушки. Когда ты вынужден пытаться быть нормальным, это доказывает, что ты ненормален.

Мама идет мне навстречу. Она плачет, но на лице играет улыбка. Господи боже, чего уж тут удивляться, что я никогда не могу понять, что чувствуют окружающие?

Обычно когда я замыкаюсь в себе, то оказываюсь в комнате без окон и дверей. Но в тюрьме так и есть, поэтому я вынужден был идти в другое место. Прятаться в металлической капсуле, затонувшей на дне моря. Если за мной придут, — с ножом ли, стамеской ли, лучиком надежды, — океан почувствует изменение и металл взорвется.

Суть в том, что те же правила применимы и ко мне, когда до меня пытаются «достучаться».

Мама в пяти шагах от меня. В четырех. В трех.

Когда я был совсем крохой, то смотрел по христианскому каналу воскресную утреннюю программу для детей. В ней рассказывалось о мальчике с особыми потребностями, который играл с другими детьми во дворе в прятки. Дети забыли о нем, и на следующий день полиция обнаружила его тело: мальчик задохнулся в старом холодильнике. Религиозного подтекста этой истории я не уловил — никакого «золотого правила» или вечного спасения. Я понял одно: «Не прячься в старых холодильниках».

На этот раз, когда я ушел в себя, я подумал, что ушел слишком далеко. Тут не было боли и ничто не имело значения. Меня бы никто не нашел, и в конце концов перестали бы искать.

Однако сейчас у меня опять разболелась голова, заломили плечи. Я чувствую мамин запах: ванили, фрезии и шампуня из зеленой бутылки. Чувствую исходящий от нее жар, как летом от асфальта. Минуту спустя она заключает меня в объятия.

— Джейкоб… — говорит она, чуть не рыдая.

Мои колени подкашиваются от облегчения и осознания того, что я, в конечном счете, не исчез.

ДЕЛО 6: Укуси меня

Вам наверняка знакомо имя Теда Банди — известного серийного убийцы, которого обвинили в убийстве тридцати шести человек, однако многие эксперты полагают, что число его жертв достигает сотни. Он подходил к женщине в общественном месте, втирался в доверие, симулируя телесные повреждения или играя роль полицейского, а потом похищал ее. Как только жертва оказывалась в машине, бил ее ломом по голове. Всех женщин, за исключением одной, он задушил. Тела многих отвозил за много километров от места похищения. В камере смертников Банди признался, что обезглавил более десятка человек, а потом некоторое время хранил их головы. Он навещал тела, накладывал макияж и совершал с ними половые акты. Оставлял себе сувениры: фотографии, женские вещи. И по сей день имена многих его жертв остаются неизвестными.

Широко известно, что Банди признали виновным и в конечном счете казнили благодаря свидетельским показаниям доктора Ричарда Сувирона, судебного дантиста. На ягодицах одной из жертв, Лайзы Леви, были обнаружены следы укусов. Один — след от всех зубов. Второй оставлен таким образом, что видны следы от двух нижних зубов. На основании сделанных снимков полиция смогла произвести сравнительный анализ, который почти полностью совпал с имевшимися в стоматологической карточке Банди данными. Провести подобный анализ оказалось возможным только благодаря необычайно смышленому криминалисту, который делал снимки на месте происшествия и догадался поднести линейку к следу от укуса, чтобы показать размер. Без этих фотографий убийцу могли бы оправдать. К тому времени, когда дело рассматривалось в суде, след от укуса стал неразличим, поэтому единственным веским доказательством его первоначального размера и формы стала фотография.

6

РИЧ

— Желаете удостоиться чести? — спрашивает меня Бэзил.

Мы топчемся в ванной комнате Джессики Огилви — я и еще двое криминалистов, которые прочесывали дом в поисках улик. Марси закрыла окна черной бумагой и стоит с фотоаппаратом наизготовку. Бэзил приготовился распылять люминал по ванне, полу и стенам. Я щелкаю выключателем, и мы погружаемся во тьму.

Бэзил распыляет раствор, и внезапно ванная комната начинает светиться, как рождественская елка, — раствор между плитками светится ярким, флуоресцентным светом.

— Святые угодники! — шепчет Марси. — Люблю, когда мы не ошибаемся.

Люминал начинает светиться, когда соединяется с определенными кристаллами. В нашем случае — с железом, входящим в состав гемоглобина. Возможно, Джейкоб Хант настолько хитер, что уничтожил все улики, после того как убил Джесс Огилви, но в ванной остались следы крови — достаточно весомый аргумент, чтобы убедить присяжных в его виновности.

— Отличная работа! — хвалю я, пока Марси вовсю щелкает фотоаппаратом.

Если кровь в ванной совпадет с кровью жертвы — это последний кусочек головоломки, который поможет воссоздать картину преступления.

— Джейкоб Хант пришел на встречу со своей жертвой, — вслух размышляю я, — они повздорили, возможно, перевернули стойку с компакт-дисками, несколько стульев и разбросали почту. Он загнал ее в угол — по-видимому, сюда — и ударил, а следствием удара стал смертельный исход.

Когда люминал перестает мерцать, я зажигаю свет.

— Он вымыл ванную комнату, потом жертву, одел ее и оттащил к трубе.

Я взглянул на пол. При ярком свете реактива не видно, как не видно и следов крови.

— Но Джейкоб страстный поклонник мест происшествия… — говорю я.

Бэзил усмехается.

— Я читал статью в «Эсквайре», что женщины считают нас сексуальнее пожарных…

— Не все женщины, — замечает Марси.

— И тем не менее, — продолжаю я, не обращая на них внимания, — он возвращается на место происшествия и решает замести следы. Дело в том, что он хитер: он хочет повесить это дело на Марка Макгуайра. Следовательно, он думает: «Если бы это сделал Марк, как бы он заметал следы?» Представил бы все как похищение. Поэтому он надевает ботинки Марка Макгуайра и оставляет на улице следы, а потом режет противомоскитную сетку. Ставит на место диски и стулья, убирает почту. Но ему также известно, что Марк довольно проницателен, поэтому Хант решает немного запутать следствие. Он печатает записку для почтальона, собирает в рюкзак вещи жертвы и забирает его с собой. И записка, и исчезнувший рюкзак должны свидетельствовать о том, что Джесс покинула дом добровольно.

— Я что-то не очень понимаю, — говорит Марси.

— Джейкоб Хант «подправляет» место происшествия таким образом, чтобы все выглядело так, будто преступление совершил кто-то другой, — человек, пытавшийся скрыть следы своего преступления. Черт возьми, гениально! — вздыхаю я.

— Значит, вы думаете, это любовная ссора? — спрашивает Бэзил.

Я качаю головой.

— Не знаю.

Пока.

Марси пожимает плечами.

— Плохо, что преступники никогда не хотят сознаваться.

— К счастью, жертвы не молчат, — возражаю я.

Руки Уэйна Нуссбаума по локоть в грудной клетке трупа из Суонтона, когда я, натянув маску и бахилы, вхожу в прозекторскую.

— Больше не могу ждать, — говорю я. Последние сорок пять минут я сидел в кабинете Уэйна.

— Он тоже, — отвечает патологоанатом, и я замечаю вокруг шеи трупа странгуляционную борозду. — Послушай, я же не мог предположить, что убийство-самоубийство выбьет меня из графика.

Он держит на ладони блестящий красный орган, и в глазах его скачут бесики.

— Ну же, детектив, поимейте сердце.

Я остаюсь серьезным.

— Таким штучкам вас учили в цирковом училище?

— Да. Этот номер идет сразу после метания пирога.

Он поворачивается к лаборанту-препаратору — молодой женщине, которая ассистирует ему во время вскрытия. Ее зовут Лайла, и однажды она попыталась за мной приударить, пригласив на вечеринку в Южный Берлингтон. Там, вместо того чтобы чувствовать себя польщенным, я ощутил себя стариком.

— Лайла, — говорит патологоанатом, — дай мне пятнадцать минут.

Он стаскивает перчатки, халат и бахилы. Мы выходим из стерильной операционной и направляемся по коридору в его кабинет. Он перебирает на столе папки с делами, пока я не замечаю на одной из них имя Джесс Огилви.

— Не знаю, что я еще могу добавить. Я все предельно четко указал в своем заключении, — заявил Уэйн, присаживаясь за стол. — Причиной смерти явилась субдуральная гематома, вызванная базилярной (у основания головного мозга) трещиной черепа. Он так сильно ее ударил, что вмял твердую оболочку черепа ей в мозг, — это и вызвало смерть.

Это было мне известно. Но умерла Джесс Огилви не поэтому. Она погибла, потому что сказала нечто, взбесившее Джейкоба Ханта. Или, наоборот, отказалась что-то ему говорить. Например: «Я испытываю к тебе те же чувства».

Довольно легко представить, что мальчик, влюбленный в свою наставницу и отвергнутый ею, мог накинуться на обидчицу.

Уэйн проглядывает свое заключение.

— Царапины на спине — следы перетаскивания по земле — получены уже после смерти. По всей видимости, тело передвигали. Однако на теле имеются синяки, полученные еще при жизни. На лице. И несколько на предплечье и шее.

— Следы спермы?

Уэйн отрицательно качает головой.

— Никаких.

— Мог он надеть презерватив?

— Маловероятно, — заявляет судмедэксперт. — Не обнаружено лобковых волос или иных вещественных доказательств, свидетельствующих об изнасиловании.

— Однако белье надето наизнанку.

— Да, но это лишь доказывает, что преступник не разбирается в белье. А не то, что он насильник.

— А синяки? — интересуюсь я. — Можно сказать, когда они появились?

— Приблизительно за день до смерти, — отвечает Уэйн. — Не существует достоверной методики, позволяющей определить по цвету или иммуногистохимическим анализом, как давно появился синяк. Ведь проходят они у людей по-разному. И хотя, глядя на два синяка, я могу сказать, что один получен на неделю раньше другого, но нельзя, глядя на них, сказать, что один получен в девять вечера, а второй в полдень.

— Значит, теоретически существует вероятность того, что следы удушения на шее — и синяки на предплечьях — могли быть получены за несколько минут до смерти?

— Или часов. — Уэйн бросает папку на кучу других на письменном столе. — Он мог ей угрожать, а потом пришел и забил до смерти.

— Или это могли быть два разных человека, в разное время.

Мы встречаемся взглядами.

— Тогда у Джессики Огилви был самый паршивый день в жизни, — заметил патологоанатом. — Думаю, можно привлечь ее жениха за нанесение телесных повреждений. Хотя зачем лишние сложности, если твой преступник уже признался, что передвигал тело?

— Да, знаю. — Я просто не понимаю, почему это настолько меня беспокоит. — Можно вопрос?

— Разумеется.

— Почему ты бросил профессию клоуна?

— Стало не смешно. Дети кричали мне в лицо, блевали на колени праздничным тортом… — Уэйн пожимает плечами. — Теперь мои клиенты намного более предсказуемые.

— Не сомневаюсь.

Патологоанатом долго смотрит на меня.

— Знаешь, каким у меня был самый сложный случай? Дорожно-транспортное происшествие. Женщина ехала на джипе по автостраде, ее ребенок выпал из автомобильного кресла, получил тяжелую спинномозговую травму и умер. В морг привезли целое кресло. Мне пришлось усаживать в него труп ребенка и показывать, что мать неправильно пристегнула малыша, именно поэтому он и выпал. — Уэйн встает. — Иногда приходится напоминать себе, что занимаешься этим ради несчастных жертв.

Я киваю. Интересно, почему в этот момент я думаю не о Джесс Огилви, а о Джейкобе Ханте?

Мальчик, открывший мне дверь у Хантов, является полной противоположностью своему брату, но как только я показываю свой значок, кровь отливает у него от лица.

— Я детектив Метсон, — представляюсь я. — Мама дома?

— Я… я воспользуюсь Пятой поправкой, — заявляет подросток.

— Отлично! — говорю я. — Но я задал вопрос не для того, чтобы «прощупать».

— Кто там? — слышу я, и тут в поле моего зрения появляется Эмма Хант. Узнав меня, она прищуривается. — Пришли нас проверить? Что ж, я дома, с сыновьями, как и велел суд. Тео, закрой дверь. А вы, — заявляет она, — свяжитесь с нашим адвокатом!

Я едва успеваю подставить ногу, прежде чем дверь захлопнется.

— У меня ордер на обыск.

Я достаю бумагу, которая дает мне право обыскать комнату Джейкоба и изъять все, что может пригодиться в качестве улик.

Она берет у меня из рук документ, внимательно изучает, потом распахивает дверь и, не говоря ни слова, поворачивается ко мне спиной. Я следую за ней в дом и останавливаюсь, когда в кухне она снимает телефонную трубку и звонит своему сосунку-адвокату.

— Да, он сейчас рядом, — говорит она, прикрыв трубку рукой. — Он показал мне ордер. — Минуту спустя она вешает трубку. — По всей видимости, у меня нет выбора.

— Я бы и сам мог вам об этом сказать, — весело говорю я, но она отворачивается и идет наверх.

Я стараюсь от нее не отставать. Она открывает дверь.

— Джейкоб, дорогой…

Я остаюсь в коридоре, пока она воркует с сыном. До меня долетают слова «необходимо» и «законно», потом она выходит в коридор вместе с Джейкобом.

Я в недоумении. Все лицо у подростка синее, на голове повязка.

— Здравствуй, Джейкоб, — говорю я. — Как дела?

— А как вы думаете? — бросает Эмма.

Хелен Шарп сообщила мне, что Джейкоба отпустили на поруки матери до рассмотрения вопроса о его дееспособности. Она сказала, что, по всей видимости, Джейкоб не может перенести пребывание в тюрьме. Тогда мы посмеялись: а кому в тюрьме хорошо?

Моя работа как детектива — пойти за кулисы и посмотреть, кто дергает марионетки за ниточки. Иногда в мои обязанности входит сбор улик, получение ордеров на арест, отработка связей или проведение допросов. Но в то же время это означает, что я пропускаю то, что происходит на сцене. Одно дело — арестовать Джейкоба и привести в суд для предъявления обвинения. И совсем другое — видеть его в таком ужасном состоянии.

Он совершенно не похож на подростка, которого я допрашивал неделю назад. Не удивительно, что его мать требует моей крови.

Она берет Джейкоба за руку, но останавливается при звуке тонкого, слабого голоса.

— Подождите, — шепчет Джейкоб.

Эмма поворачивается. Она просто сияет.

— Джейкоб? Ты что-то сказал?

Я понимаю так: если он и разговаривал, то редко. Он кивает, шевелит губами, прежде чем произнести:

— Я хочу…

— Что ты хочешь, дорогой? Я сделаю.

— Я хочу посмотреть.

Эмма поворачивается ко мне, вопросительно приподняв брови.

— Нельзя! — решительно возражаю я. — Он может оставаться в доме, но к комнате приближаться не должен.

— Можно вас на минутку? — невозмутимо произносит она и входит в комнату Джейкоба, оставляя его в коридоре. — Вы хотя бы представляете, какая мука наблюдать, как твой ребенок перестает реагировать на происходящее вокруг?

— Нет, но…

— А я с этим сталкиваюсь уже второй раз. Мне даже из постели не удавалось его вытащить, — признается она. — Насколько я помню, ваши последние слова были о том, что я могу вам доверять. Я и поверила! А вы нанесли мне удар в спину и арестовали моего сына, после того как я принесла вам его на блюдечке. Если бы не вы, мой сын не стал бы сейчас хвататься за соломинку. Поэтому если наблюдение за тем, как вы укладываете в свои чертовы коробки его личные вещи, вернет Джейкоба в мир живых, я надеюсь, что из элементарной порядочности вы позволите ему присутствовать при обыске.

К концу этой пламенной речи у нее сверкают глаза и пылают щеки. Я открываю рот, чтобы поразглагольствовать о необоснованных обысках и аресте имущества, о постановлениях Верховного Суда, но потом передумываю.

— Джейкоб! — выглядываю я в коридор. — Входи.

Он садится на кровать. Эмма опирается о косяк двери и скрещивает руки на груди.

— Я просто… осмотрюсь, — говорю я.

Джейкоб Хант чертовски аккуратный чудак. Один выходной день с Сашей, и я нахожу крошечные носочки в подушках дивана, или кукурузные хлопья на кухонном полу, или книги, разбросанные по ковру в гостиной. Но что-то подсказывает мне, что Джейкоб — совсем другое дело. Его кровать застелена по-армейски опрятно. В шкафу такой порядок — хоть в рекламу вставляй. Я уж было решил, что тут налицо обсессивно-компульсивный синдром, если бы не несколько деталей, выбивающихся из общей картины. На раскрытую тетрадь по математике страшно смотреть: отрывные листы засунуты как попало и выпадают, почерк настолько неразборчивый, что напоминает современную живопись. То же можно сказать о доске на одной из стен. На ней висит огромное количество бумажек, картинок, фотографий. Одна перекрывает другую. На письменном столе — грязная посуда.

Прямо напротив письменного стола стоит журнальный столик, а на нем перевернутый аквариум, приспособленный под вытяжной шкаф. Джейкоб замечает мой взгляд.

— Откуда ты снимаешь отпечатки пальцев? — интересуюсь я.

— Не отвечай, Джейкоб, — вмешивается Эмма.

— С зубных щеток, — говорит он. — С кружек. Однажды я получил удачный частичный отпечаток с папки из манильской пеньки при помощи магнитного порошка.

Мы изумленно смотрим на него: Эмма — потому что за последние секунды он произнес больше, чем за минувшие три дня; я — потому что есть криминалисты, которые не знают, как получить отпечатки пальцев с пористой поверхности.

Я беру мусорную корзину, стоящую у письменного стола, и начинаю просматривать ее содержимое. Несколько черновиков сочинений. Обертка от жевательной резинки. Удивительно не само содержимое корзины, а его вид: каждая бумажка не просто смята и выброшена, а свернута в восемь раз. Даже крошечная обертка от жвачки. Мусор сложен, как постельное белье.

Первым делом я забираю радиоприемник Джейкоба. Теперь понятно, каким образом он оказался на месте происшествия, когда жертва умерла от переохлаждения.

Джейкоб чуть сильнее начинает размахивать рукой.

— Это… это мое.

Эмма кладет руку ему на плечо.

— Помнишь, что я говорила?

Я рассматриваю предметы из вытяжного шкафа: кружку, зеркало, непосредственно сам аквариум. Заглядываю под кровать. Там только пара комнатных тапочек и два пластмассовых ящика: один со старыми номерами журнала «Вопросы криминалистики», второй — с конструктором «Лего». С книжной полки я достаю полное собрание «Блюстителей порядка», потом замечаю блокноты. Парень говорил, что у него их больше сотни. И не соврал. Я достаю с полки один.

— Это забирать нельзя! — выкрикивает Джейкоб.

— Прости, Джейкоб.

«74 серия, — читаю я. — „Молчаливый свидетель“ 4 декабря 2008 года. Двое подростков, решив с ветерком покататься на угнанной машине, сбивают глухого, который уже, оказывается, был мертв». Затем следует перечень улик. «Раскрыто, — гласит надпись далее, — 0,36».

Теперь Эмма сидит, наклонившись к Джейкобу. Что-то шепчет, но слов не разобрать. Поворачиваюсь к ним спиной и пролистываю блокноты. В некоторых серии повторяются: похоже, Джейкоб делал записи каждый раз, когда серию показывали по телевизору, даже если уже видел ее раньше. Некоторые содержали пометки о том, что Джейкоб не смог раскрыть преступление до того, как его раскрыли телевизионные детективы.

Тут были похищения. Удары ножом. Ритуальные убийства. Одна серия привлекла мое внимание: «Джеффри надевает ботинки ее жениха и оставляет вокруг дома следы, чтобы сбить с толку полицию».

Между страницами лежит розовая учетная карточка. Пробежав ее глазами, я понимаю, что это памятка, которую Джейкоб сделал себе самому:

«Я жалок. Больше не могу терпеть.

Людей, которым якобы не наплевать на все, — не существует.

Только забрезжит надежда, как люди снова меня подводят. Я наконец понял, что со мной не так, — это вы не такие. Вы все, кто считает меня просто аутистом. Кому из вас не наплевать? Я ненавижу вас. Вас всех. Ненавижу слезы, которые проливаю из-за вас ночами. Но вы всего лишь люди. ВСЕГО ЛИШЬ ЛЮДИ.

Тогда почему вы заставляете меня унижаться?»

Когда это было написано? Неделю назад? Месяц? Год? В ответ на издевательства в школе? В ответ на критику учителя? В ответ на слова Джесс Огилви?

Это могло бы указать на мотив. Я быстро закрываю блокнот и кладу его в ящик. Учетной карточки не видно, но я-то знаю, что она там, — запись слишком личная, слишком откровенная, чтобы рассматривать ее как обычную улику. Внезапно перед глазами у меня возникает Джейкоб Хант, который свернулся калачиком в своей спальне после целого дня утомительных и бесполезных попыток слиться с многосотенной толпой школьников. Кто бы из нас не почувствовал себя обделенным? Кто бы не почувствовал себя чужим?

Кто не пытался… и не проигрывал?

В детстве я был упитанным мальчиком, поэтому на физкультуре всегда стоял на воротах, а в школьных пьесах исполнял роль горы. Меня обзывали Пончиком, Жиртрестом, Салом. В восьмом классе после выпускного ко мне подошел один мальчик. «Я не знал, что тебя на самом деле зовут Рич», — признался он.

Когда моего отца уволили и нам пришлось переехать в Вермонт на его новое место работы, я целое лето работал над собой. Бегал: в первый день километр, потом два, дальше — больше. Питался только зеленью. Каждое утро, еще не успев почистить зубы, делал по пятьсот приседаний. Когда я пошел в новую школу, то был уже совершенно другим человеком. Больше я никогда не оглядывался назад.

Джейкоб Хант не может развиться в другую личность. Он не может сменить школу и начать все заново. Он навсегда останется ребенком с синдромом Аспергера.

Пока не станет подростком, убившим Джесс Огилви.

— Я закончил, — сообщаю я, складывая ящики. — Необходимо, чтобы вы подписали опись вещей, чтобы потом могли получить их обратно.

— А когда это случится?

— Когда все посмотрит окружной прокурор.

Я поворачиваюсь, чтобы попрощаться с Джейкобом, и вижу, что парень не сводит глаз с того места, где стоял его вытяжной шкаф.

Эмма провожает меня до двери.

— Вы только теряете время, — заверяет она. — Мой сын не убийца.

Я молча протягиваю ей опись.

— На месте родителей Джесс я бы потребовала, чтобы полиция искала настоящего убийцу, лишившего меня дочери, а не строила обвинение на смешном предположении, что ребенок-аутист без криминального прошлого — ребенок, любивший Джесс! — убил ее. — Эмма подписывает опись, которую я ей протягиваю, и открывает входную дверь. — Вы меня даже не слушаете? — Она повышает голос. — Вы арестовали не того человека!

Временами — хотя, следует признать, чрезвычайно редко — я хотел бы, чтобы так оно и было. Когда, например, защелкивал наручники на запястьях несчастной избитой женщины, которая бросилась на мужа с ножом. Или когда арестовал парня, вломившегося в бакалею и укравшего для своего ребенка молочную смесь, потому что не мог ее купить. Но, как и в тех случаях, с уликами, которые у меня на руках, не поспоришь. Мне жаль человека, совершившего преступление, но это не означает, что от этого он становится невиновен.

Я беру ящики и в последнее мгновение оборачиваюсь.

— Сожалею, — говорю я. — Все, что я могу сказать: мне очень жаль.

Она сверкает глазами.

— Сожалеете? О чем именно? О том, что обманули меня? О том, что обманули Джейкоба? Бросили его за решетку, даже не подумав о том, что он нуждается в особых условиях…

— Формально говоря, это сделал судья.

— Как вы смеете! — кричит она. — Как вы смеете… Прийти сюда и делать вид, что вы на нашей стороне, а потом повернуться на сто восемьдесят градусов и так поступить с моим сыном!

— Здесь нет сторон! — кричу я в ответ. — Есть девушка, которая умирала в одиночестве, испуганная до смерти, чье тело нашли окоченевшим неделю спустя. У меня тоже есть дочь. А если бы это была она?

Теперь у меня пылают щеки. Я стою от Эммы на расстоянии вытянутой руки.

— Я сделал это не против вашего сына, — говорю я уже тише, — я сделал это ради своей дочери.

Последнее, что я вижу, — как Эмма Хант изменилась в лице. Она молчит, а я крепче хватаюсь за ящики и иду по подъездной аллее. В том, что все люди разные, нет ничего удивительного. Удивительно то, что, несмотря на различия, у всех нас есть нечто общее.

ДЖЕЙКОБ

Мы с мамой едем в кабинет государственного психиатра, который, как оказалось, принимает в больнице. Я очень нервничаю перед предстоящим визитом, потому что не люблю больницы. Был в них дважды: один раз, когда упал с дерева и сломал руку, второй — когда покалечился Тео (я перевернул его стульчик для кормления). Единственное, что мне запомнилось в больнице, — это запах, белый и затхлый, и слишком яркий свет. И каждый раз, когда я там оказывался, у меня либо что-то болело, либо мне было стыдно, либо и то и другое вместе.

От этого мои пальцы, лежащие на ноге, начали подрагивать. Я пристально смотрю на них, как будто они живут отдельно от остального тела. За минувшие три дня мне стало лучше. Я вновь принимаю добавки, делаю уколы, и мне уже реже кажется, что я плыву в водяном пузыре, из-за которого сложнее понять, что говорят окружающие, сосредоточиться на них.

Можете поверить, я понимаю, что ненормально размахивать руками, «наматывать» круги или повторять одно и то же снова и снова, но иногда от этого мне становится лучше. Честно признаться, это сродни паровому двигателю: размахивание перед лицом руками или постукивание по ноге — мой вытяжной вентиль. Это может показаться странным, но опять-таки — просто сравните это с поведением людей, которые, чтобы снять стресс, обращаются к алкоголю или наркотикам.

С тех пор как меня выпустили из тюрьмы, дом я не покидал. Даже школа пока под запретом, поэтому мама достала учебники и обучает нас на дому, меня и Тео. По правде сказать, приятно, когда не боишься, что в следующий раз к тебе обратится другой ученик и придется с ним общаться, или учитель что-то объяснит, а ты не поймешь, или придется попроситься на перерыв и выглядеть в глазах сверстников полным неудачником. Интересно, почему мы никогда раньше не думали о том, чтобы учиться на дому? Мечта любого аутиста.

Мама время от времени поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

— Ты же помнишь, что сейчас произойдет, верно? — спрашивает она. — Доктор Кон будет задавать тебе вопросы. Единственное, что ты должен делать, — говорить правду.

Вот еще одна причина, по которой я нервничаю: в последний раз, когда я стал отвечать на вопросы без мамы, я очутился в тюрьме.

— Джейкоб, — говорит мама, — ты злишься.

Я ударил второй рукой по той, которой начал размахивать.

Когда мы приезжаем в больницу, я иду, втянув голову в плечи, чтобы не видеть больных. Меня не рвало с шести лет, но от одной мысли о рвоте меня бросает в пот. Однажды, когда Тео подхватил грипп, мне пришлось взять спальный мешок и одеяло и остаться спать в гараже, потому что я боялся заразиться. А что, если эта глупая экспертиза на дееспособность окажется намного хуже, чем можно ожидать?

— Не понимаю, почему он не мог приехать к нам, — шепчу я.

— Потому что он не на нашей стороне, — объясняет мама.

Для определения дееспособности человека:

1. Штат Вермонт нанимает психиатра, который побеседует со мной и скажет судье все, что хочет услышать окружной прокурор.

2. Оппонировать ему будут мой адвокат и доктор Мун, мой лечащий психиатр, которая готова сообщить суду все, что хочет услышать Оливер Бонд.

Положа руку на сердце, я не вижу смысла в этой процедуре, раз всем и так известно, как будут разворачиваться события.

В кабинете у доктора Мартина Кона не так уютно, как у доктора Мурано. У доктора Мун все в голубых тонах — доказано, что голубой способствует релаксации. В кабинете доктора Мартина Кона доминирует серый. Письменный стол его секретарши похож на стол моего учителя математики.

— Чем могу помочь? — спрашивает она.

Мама выступает вперед.

— Джейкоб Хант записан к доктору Кону.

— Проходите, — указывает секретарша на вторую дверь.

У доктора Мун тоже так. Я вхожу к ней в кабинет через одну дверь, а выхожу через другую, чтобы в приемной никто меня не увидел. Я знаю, это делается для сохранения врачебной тайны, но, по-моему, психиатры сами попались на удочку глупого мнения, что психотерапия — нечто постыдное.

Я кладу руку на дверную ручку и делаю глубокий вдох. «На этот раз ты вернешься», — обещаю я себе.

Анекдот:

Человек летит на воздушном шаре и сбивается с курса. Он снижает высоту над кукурузным полем и обращается к женщине:

— Не скажете, где я и куда меня уносит?

— Разумеется, — отвечает женщина. — Вы на 41 градусе, 2 минутах и 14 секундах северной широты и 144 градусах, 4 минутах и 19 секундах восточной долготы; в 762 метрах над уровнем моря; в данный момент вы парите, ваш курс — 234 градуса, скорость 12 метров в секунду.

— Отлично! Благодарю! Кстати, у вас синдром Аспергера?

— Верно! — отвечает женщина. — А как вы узнали?

— Потому что все сказанное вами — истинная правда, намного подробнее, чем нужно, и все это не несет никакой полезной для меня информации.

Женщина хмурится.

— Вы психиатр?

— Да, — отвечает мужчина. — Но как, черт побери, вы догадались?

— Вы не знаете, где вы. Не знаете, куда направляетесь. Вас принесло сюда горячим ветром. Вы навешиваете на людей ярлыки, перекинувшись с ними парой слов, вы находитесь на том же самом месте, что и пять минут назад, но теперь в этом почему-то виновата я!

Доктор Мартин Кон ниже меня ростом. У него борода. Он носит очки без оправы. Как только я вхожу в кабинет, он направляется ко мне.

— Здравствуйте! — говорит он. — Я доктор Кон. Присаживайтесь.

Стулья металлические, обитые кожзаменителем. Один оранжевый — абсолютно не подходящий. Второй серый, посредине впадина, как будто сиденье просто вырвали.

Когда я был меньше и мне предлагали присесть, я присаживался на корточки. Теперь я знаю, что означает эта фраза: я должен сесть на стул. Существует много фраз, которые нельзя воспринимать буквально: «помяни мое слово», «заруби себе на носу», «одну секундочку», «не грузи меня», «будешь у меня на подхвате».

Психиатр достает из кармана авторучку. Садится и кладет на колени желтый блокнот.

— Как тебя зовут?

— Джейкоб Томас Хант, — отвечаю я.

— Сколько тебе лет, Джейкоб?

— Восемнадцать.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— А вы нет?

Он что-то записывает в блокнот.

— Ты знаешь, в чем тебя обвиняют?

— Да. Статья тринадцать, пункт двадцать три ноль один. «Убийство, совершенное путем отравления, неоказания помощи или иное умышленное убийство, а равно сопряженное с совершением поджога либо намерением совершить таковой, с изнасилованием при отягчающих обстоятельствах или без таковых, либо с ограблением или кражей со взломом — классифицируется как убийство первой степени. Остальные убийства классифицируются как убийства второй степени».

Я подумал, что цитирование целой статьи закона произведет на психиатра впечатление, но он не выказывает никаких эмоций.

Возможно, у него тоже синдром Аспергера.

— Ты понимаешь, насколько серьезно это обвинение, Джейкоб?

— За подобное преступление предусмотрено минимальное наказание тридцать пять лет лишения свободы, максимальное — пожизненное заключение.

Доктор Кон смотрит поверх очков.

— А как насчет условно-досрочного освобождения? — спрашивает он. — Ты знаешь, что это значит?

— Когда определенный период времени человек обязан отмечаться у судебного пристава, — отвечаю я. — Должен соблюдать определенные правила и отчитываться в том, что делает, должен найти работу, постоянное место жительства, не попадать в неприятности, не пить…

— Правильно, — говорит доктор Кон. — Скажи мне, Джейкоб, на чем должен сосредоточить защиту твой адвокат?

Я пожимаю плечами.

— На моей невиновности.

— Ты понимаешь, что означает «признавать или не признавать себя виновным»?

— Да. «Признавать себя виновным» означает, что ты признаешь, что совершил преступление и должен понести за это наказание. «Признавать себя невиновным» значит, что ты не признаешься в совершении преступления и не должен нести наказание. Но это не значит «быть невинным», потому что в нашей судебной системе человека признают либо виновным, либо невиновным. Нельзя признать человека невинным, даже если он, как я, таковым является.

Доктор Кон пристально разглядывает меня.

— Что означает «сделка о признании вины»?

— Когда прокурор договаривается с адвокатом о мере наказания, они оба предстают перед судьей, чтобы суд тоже с ними согласился. Это означает, что тебе самому не нужно представать перед судом, потому что ты признаешься в совершении преступления, идя на эту сделку.

Все вопросы очень легкие, потому что в конце каждой серии «Блюстителей порядка» показывают суд, где судье и присяжным представляют улики. Если бы я знал, что вопросы будут такими простыми, я бы не так нервничал. Я побаивался, что доктор Кон будет расспрашивать меня о Джесс. О том, что произошло в тот день.

Я, разумеется, не смог бы ему этого рассказать. Значит, мне пришлось бы лгать, а это нарушение правил.

— Что означает «ссылка на невменяемость»?

— Когда подсудимый утверждает, что невиновен, потому что в момент совершения преступления не осознавал значения своих действий и поэтому не может отвечать за них перед законом. Например, как Эдвард Нортон в «Первобытном страхе».

— Отличный фильм, — соглашается психиатр. — Джейкоб, если твой адвокат решит, что ты должен давать показания, ты согласишься?

— А почему я должен отказываться давать показания? Я буду говорить правду.

— Когда ты сможешь говорить в зале суда?

— Мне не разрешает адвокат.

— Каковы, на твой взгляд, шансы, что тебя признают невиновным?

— Стопроцентные, — заверяю я, — ведь я этого не делал.

— Тебе известно, насколько серьезны улики против тебя?

— Понятно, нет, потому что я не видел предъявленных доказательств…

— Ты знаешь, что такое «предъявление доказательств»? — удивляется доктор Кон.

Я закатываю глаза.

— Согласно статье шестнадцать «Порядка предъявления доказательств в штате Вермонт» и «Регламенту судебных заседаний в суде по уголовным делам» обвинение обязано представить все улики по делу, включая фотографии, документы, показания, протоколы медицинских осмотров и другие материалы, которые намерено использовать в суде. В противном случае меня отпустят.

— Ты понимаешь разницу между защитой, обвинением, судьей, присяжными, свидетелями?

Я киваю.

— Защита — на моей стороне. Это мой адвокат, мои свидетели и я сам, потому что мы защищаем меня от предъявленных прокуратурой обвинений в совершении преступления. Судья, мужчина или женщина, — главное лицо в зале суда. Судья руководит ходом процесса, заслушивает показания, принимает решения согласно закону. Но судья, с которым я встретился несколько дней назад, был не очень добр и отправил меня за решетку. — Я перевожу дыхание. — Присяжные — группа из двенадцати человек, которые выслушивают факты и показания, доводы сторон, а потом идут в совещательную комнату, где их никто не видит и не слышит, и принимают решение по делу. — Как будто что-то вспомнив, я добавляю: — Считается, что в жюри присяжных должны входить двенадцать человек, равных обвиняемому, но формально это значило бы, что каждый присяжный должен иметь синдром Аспергера, потому что только в таком случае они по-настоящему смогут меня понять.

Доктор Кон делает очередную пометку.

— Ты доверяешь своему адвокату, Джейкоб?

— Нет, — отвечаю я. — Не успели мы познакомиться, как я на три дня угодил в тюрьму.

— Ты одобряешь его манеру вести дело?

— Конечно же, нет. Он должен рассказать правду, тогда все обвинения будут сняты.

— Все не так просто, — говорит доктор Кон.

— В «Моем кузене Винни» это сработало, — возражаю я. — Когда Джо Пеши сообщил суду, что машина не та, которую опознал свидетель, потому что у этой машины другие шины. И так же случилось в «Блюстителях порядка», в восемьдесят восьмой серии. Хотите, расскажу?

— Нет, спасибо, — говорит доктор Кон. — Джейкоб, как бы ты отнесся к тому, что свидетель солгал под присягой?

Я почувствовал, как начинают подрагивать пальцы, поэтому накрыл их второй рукой, чтобы успокоиться.

— А как бы я узнал, что он солгал? — отвечаю я. — Только сам лжец знает, что говорит неправду.

ОЛИВЕР

По бумагам выходит, что Джейкоб Хант не только способен предстать перед судом, но и производит, черт возьми, впечатление слушателя подготовительного курса юрфака, который, по всей видимости, более компетентен, чем я, и мог бы защищать себя сам.

«Только сам лжец знает, что говорит неправду».

Я уже в третий раз перечитываю ответы Джейкоба на вопросы государственного психиатра доктора Кона, и в третий раз у меня возникает вопрос: неужели Джейкоб Хант — гений с фотографической памятью, которая так пригодилась бы мне во время обучения на юридическом? Или он просто пудрит мозги матери… и всем остальным тоже?

Как бы там ни было, последний раз прочитав отчет, я понял, что у меня, черт возьми, нет ни единого шанса высказать сомнения в его дееспособности, — особенно в таком штате, как Вермонт. Нет, кто сейчас чувствует себя недееспособным, так это я, потому что обязан сказать Эмме, что не стану даже «бодаться» с обвинением по этому вопросу.

Еду к Хантам. Поскольку Эмма с Джейкобом находятся фактически под домашним арестом, я не могу требовать, чтобы они приехали ко мне в контору. Тор сидит у меня на коленях, засунув голову под руль.

Я поворачиваю на подъездную аллею и выключаю зажигание, но остаюсь сидеть в машине.

— Если она взбеленится, — говорю я псу, — надеюсь, ты меня защитишь.

Я засовываю Тора за пазуху, потому что на улице холодно, около нуля, и направляюсь к входной двери. Я даже не успеваю постучать, как Эмма открывает дверь.

— Привет! — говорит она. — Рада встрече. — Она даже пытается улыбнуться: улыбка придает ей кротость. — Должна сказать, когда безвылазно сидишь в четырех стенах, даже приход электрика кажется знаменательным событием.

— А я-то думал, что вы мне начали симпатизировать. — Тор просовывает голову между пуговиц моего пальто. — Ничего, что я принес собаку? В машине слишком холодно.

Она осторожно разглядывает пса.

— А он не написает мне на ковер?

— Только в том случае, если вы будете и дальше разглядывать его так укоризненно.

Я опускаю Тора на пол прихожей и смотрю, как он стремглав уносится прочь.

— Не люблю собак, — бормочет Эмма.

— В таком случае вам повезло, что вы не родились спаниелем. — Снимаю пальто и перебрасываю его через руку. — Я получил результаты экспертизы.

— И? — В мгновение ока Эмма сосредотачивается, напрягается.

— Джейкоб признан способным предстать перед судом.

Она качает головой, как будто не расслышала.

— Вы же видели, что произошло во время предъявления обвинения!

— Да, но существует юридическое определение дееспособности, а по мнению государственного психиатра…

— Плевать мне на государственного психиатра! Разумеется, всегда можно найти того, кто во всем поддержит прокуратуру. Неужели вы даже не попытаетесь оспорить заключение?

— Вы не понимаете, — говорю я ей. — В Вермонте, будь вы хоть Чарли Мэнсоном, вас все равно бы признали дееспособным. — Я сажусь на скамейку в прихожей. — Вы когда-нибудь слышали о Джоне Бине?

— Нет.

— В тысяча девятьсот девяносто третьем году он связал мать и соорудил для нее погребальный костер из обломков мебели, которую сам же разнес на куски. Он плеснул ей в глаза отбеливающей жидкостью, но матери удалось убежать. Впервые представ перед судом, Бин заявил, что является воплощением Иисуса Христа. Судья ответил, что его показания — вымысел, и указывают на то, что подсудимый не отдает себе отчета в происходящем. Когда ему предъявили обвинение в похищении, он отказался от адвоката. Он хотел признать себя виновным, но суд не принял его заявления, поэтому ему назначили государственного защитника — женщину. Бин заявил врачу, вынесшему заключение: он верит в то, что является отцом детей государственного защитника, а она, в свою очередь, — автор комиксов и нечто среднее между Жанет Рено и Джанет Джексон. За все восемь лет, пока длился суд, он никогда не обсуждал свое дело с адвокатом, а та поставила вопрос о признании подсудимого недееспособным.

— Я не понимаю, каким образом это…

— Я еще не закончил, — отвечаю я. — Психиатр со стороны защиты сказал, что, по словам Бина, у него внутри встроен чип, который дает возможность его программировать. Государственный психиатр признал его психически неполноценным. Во время судебного заседания Бин вырвал из стены батарею, швырнул в зале суда телевизор, выхватил у одного из приставов пистолет. Он заявил адвокату, что видит, как у присутствующих из голов выползают змеи, а свидетелями управляют ангелы. Его осудили, но перед вынесением приговора он заявил суду, что в парке Риверсайд возвели мемориальную стелу от имени фонда памяти Фредди Меркьюри в честь того, что Фредди Меркьюри убил католического священника. После этого Фредди сказал Тони Куртису, что приходится Бину отцом и пользуется великой силой Саймона из «Повелителя мух» — той же силой, что привела к власти нацистов, — чтобы привести его в дом и накормить человеческим мясом. Да, и еще кот общался с ним телепатически.

Эмма недоуменно смотрит на меня.

— К Джейкобу это не имеет никакого отношения.

— Имеет, — уверяю я, — потому что в штате Вермонт, несмотря на все, о чем я вам рассказал, Джона Бина признали дееспособным, и он предстал перед судом. Таков юридический прецедент.

Эмма опускается на скамью рядом со мной.

— Боже! — шепчет она. — Что же нам делать?

— Я… считаю, нужно добиться, чтобы Джейкоба признали невменяемым.

Она вскидывает голову.

— Что? О чем вы говорите? Джейкоб не сумасшедший…

— Вы только что уверяли меня, что он не может предстать перед судом, а теперь утверждаете, что он слишком дееспособен, чтобы использовать в качестве защиты невменяемость. Либо одно, либо другое! — возражаю я. — Можем ознакомиться с уликами… Но, судя по вашему рассказу, улики против Джейкоба очень весомые, включая его признательные показания. Я действительно полагаю, что это лучший способ уберечь его от суда.

Эмма меряет коридор шагами. Луч света падает ей на волосы и щеку, и внезапно я вспоминаю курс по истории живописи, который прослушал в колледже: на «Пьете» Микеланджело, «Мадонне с младенцем» Рафаэля и «Мадонне в гроте» Леонардо да Винчи Мария не улыбается. Неужели потому, что знает, что находится на острие копья?

— Если получится с невменяемостью, он вернется домой? — спрашивает Эмма.

— В зависимости от обстоятельств. Судья имеет право направить его на принудительное стационарное лечение, пока не удостоверится, что Джейкоб не представляет опасности для окружающих.

— Что вы подразумеваете под принудительным стационаром? Вы говорите о психбольнице?

— Такое вполне может быть, — признаюсь я.

— Значит, у моего сына два пути — либо в тюрьму, либо в психушку? Третьего не дано?

— Третий — это что?

— Его отпускают, — отвечает Эмма. — Признают невиновным.

Я открываю рот, чтобы сказать ей: это дело маловероятное, легче научить Тора вязать на спицах, — но вместо этого просто делаю глубокий вдох.

— Почему бы нам не спросить самого Джейкоба?

— Ни в коем случае! — отвечает Эмма.

— К сожалению, решать не вам.

Я встаю и иду в кухню. Джейкоб перебирает в миске чернику и дает ягодки помельче Тору.

— Вы знали, что он любит ягоды? — спрашивает Джейкоб.

— Он ест все, что не прибито гвоздями, — отвечаю я. — Приятель, нужно поговорить о твоем деле.

— Приятель?

Эмма заходит в комнату и, скрестив руки на груди, становится за моей спиной.

Я не обращаю на нее внимания и подхожу к Джейкобу.

— Тебя признали дееспособным. Ты прошел тест.

— Правда? — радуется он. — Я на самом деле хорошо отвечал?

Эмма делает шаг вперед.

— Просто отлично, дорогой.

— Нужно продумать линию защиты, — говорю я.

Джейкоб отставляет миску с черникой.

— У меня есть несколько превосходных идей. В «Блюстителях порядка» показывали серию, когда…

— Это не телевизионный сериал, Джейкоб, — возражаю я. — Это на самом деле очень важно. Это твоя жизнь.

Он садится за стол и берет Тора на колени.

— Вы знаете, что человеку, который изобрел «липучку», идею подсказала его собака, когда он прогуливался с ней в Альпах? Когда в шерсти запутались колючки, он подумал о том, как нечто с крючками может цепляться за что-то с петлями.

Я сажусь напротив.

— Тебе известно такое понятие, как «положительное основание для защиты»?

Он кивает и выдает в ответ юридическое определение: «Причина, по которой подсудимого признают невиновным, — например, самооборона, защита третьего лица, а равно пребывание обвиняемого в состоянии невменяемости. Обвиняемый обязан в установленный срок, до начала судебного процесса, подать ходатайство, обычно в письменной форме».

— Я думаю, Джейкоб, что самые высокие шансы выиграть этот процесс — представить положительные основания для защиты.

Его лицо так и сияет.

— Правильно! Разумеется! Защита третьего лица…

— Кого ты защищал? — перебиваю я.

Джейкоб опускает взгляд на Тора и играет кончиком его ошейника.

— «Вы же это несерьезно? — говорит он. — Очень серьезно… и называйте меня Док».

— Ты полагаешь, что в твоем положении есть время для шуток?

— Это из «Аэроплана»! — восклицает Джейкоб.

— Не смешно. У обвинения против тебя веские улики, Джейкоб, именно поэтому я считаю, что нужно заявлять о невменяемости.

Джейкоб вскидывает голову.

— Я не сумасшедший!

— Я не это имел в виду.

— Знаю я, что это значит, — возражает он. — Это означает, что человек не отвечает за свое противоправное поведение, если в результате психических заболеваний или расстройств на момент совершения преступления не был способен отличить «плохо» от «хорошо». — Джейкоб вскакивает, сбрасывая Тора на пол. — У меня нет психических заболеваний или расстройств. У меня просто причуды. Правда, мама?

Я бросаю взгляд на Эмму.

— Вы, должно быть, меня разыгрываете.

Она вздернула подбородок.

— Мы всегда говорили, что синдром Аспергера не инвалидность, а просто… иная дееспособность.

— Отлично! — восклицаю я. — Джейкоб, либо я подаю ходатайство о признании тебя невменяемым, либо возвращайся со своими причудами назад в тюрьму.

— Нет, как ни странно, в штате Вермонт нельзя подавать такое ходатайство, если я запрещаю это делать, — отвечает Джейкоб. — Все дела рассматривались в Верховном суде штата: штат против Бина, 1–70–1; «Вермонт Рипортс» 2–90, 7–60–2; «Атлантик Рипортс»-бис 12–59, 2000.

— Господи боже! Ты слышал об этом деле?

— А вы нет? — Он удивленно поднимает брови. — Почему просто не рассказать правду?

— Хорошо, Джейкоб. Какую правду?

Только задав вопрос, я понимаю, какую совершаю ошибку. Любой адвокат знает, что необходимо быть очень осторожным с вопросами, когда представляешь клиента в уголовном процессе, поскольку все сказанное им может быть использовано против него. Если он будет давать показания позже и станет отрицать все то, что говорил раньше, ты окажешься в затруднительном положении, тебе придется отказаться представлять его интересы (что сформирует предвзятое мнение) или сообщить суду, что подсудимый нечестен (что еще больше восстановит суд против него). Вместо вопроса «Что произошло?» нужно плясать вокруг правды и фактов. Ты спрашиваешь клиента, как бы он ответил на определенные вопросы.

Или, другими словами, я только что не на шутку облажался. Теперь, когда я спросил его о правде, ему нельзя позволять давать показания и свидетельствовать против себя.

Поэтому я перебиваю его, не давая ответа.

— Подожди! Не отвечай, не хочу слышать, — говорю я.

— Как это «не хочу слышать»! Считается, что вы мой адвокат!

— Причина, по которой я не могу сказать в суде правду, состоит в том, что факты говорят убедительнее слов.

— «Тебе не нужна правда!» — визжит Джейкоб. — Я невиновен. И уж точно не безумен!

Я хватаю Тора в охапку и направляюсь в прихожую. Эмма идет за мной.

— Он прав, — говорит она. — Зачем нам ходатайствовать о невменяемости? Если Джейкоб невиновен, должен же судья это услышать?

Я оборачиваюсь так резко, что она чуть не падает.

— Я хочу, чтобы вы кое о чем подумали. Представьте, что вы сидите в жюри присяжных. Только что вы выслушали длинный перечень фактов, которые связывают Джейкоба с убийством Джесс Огилви. Потом вам придется наблюдать, как Джейкоб садится в свидетельское кресло и преподносит свою версию правды. Кому вы поверите?

Она молча сглатывает, потому что здесь (хоть здесь!) спорить не приходится: Эмма отлично знает, каким Джейкоба видят окружающие, даже если сам Джейкоб не отдает себе в этом отчета.

— Послушайте, — говорю я, — Джейкоб должен принять предложение о ходатайстве относительно признания его невменяемым как лучшее, что у нас есть.

— Как вы его в этом убедите?

— Не я, — возражаю я Эмме, — а вы этим займетесь.

РИЧ

Все учителя местной средней школы отлично знали Джейкоба Ханта, даже если он учился и не в их классе. Отчасти благодаря его дурной славе. Но мне показалось, что до убийства он принадлежал к тем детям, на которых постоянно натыкаешься в школьных коридорах, — потому что они как бельмо на глазу. После нескольких часов опроса преподавателей и сотрудников, наслушавшись, как Джейкоб в одиночестве сидел во время обеда, как переходил из класса в класс в своих огромных наушниках, чтобы не слышать окружающего шума (и грубых насмешек одноклассников), я стал задаваться вопросом: как ему удалось дожить до восемнадцати лет и не убить кого-нибудь раньше?

Все, что мне удалось узнать, — это то, что у Джейкоба обучение в школе тесно переплеталось со страстью к криминалистике. На английском, когда задали прочитать биографию и сделать устный доклад, он выбрал биографию «отца криминалистики» Эдмонда Локарда. На математике, проводя независимое исследование, он использовал угол столкновения соударяющихся тел Герберта Макдональда, беря за начало координат брызги крови.

Его школьным психологом была Френсис Гренвилл, худая бледная женщина, при взгляде на которую вспоминалась застиранная тряпка, застиранная настолько, что первоначальный цвет вылинял.

— Джейкоб делал все, чтобы адаптироваться к своему окружению, — говорит она, пока я сижу в ее кабинете, листая личное дело Джейкоба. — Нередко это приводило к тому, что он становился предметом насмешек. В известном смысле он был обречен, независимо от своих попыток «попасть в струю». — Она неловко поерзала. — Я стала побаиваться, что когда-нибудь он принесет в школу оружие. Чтобы свести счеты. Как несколько лет назад тот школьник из Стерлинга, штат Нью-Гемпшир.

— А Джейкоб когда-нибудь так поступал? Я имею в виду, пытался свести счеты?

— Нет. Откровенно говоря, он милейший мальчик. Иногда он захаживал сюда на переменках и делал в соседнем кабинете домашнее задание. Когда у меня «полетел» компьютер, он его починил. И даже восстановил файл, с которым я работала. Многие учителя его любят.

— А остальные?

— Одни относятся к детям с особыми потребностями более терпимо, другие менее, но я вам этого не говорила. Такой ученик, как Джейкоб, мягко говоря, может доставить слишком много хлопот. В школе есть несколько старперов, понимаете? Когда такой ученик, как Джейкоб, оспаривает услышанное на уроке (а вам за последние двадцать лет было лень обновлять план урока) и оказывается, что он прав, — такое не каждому придется по нраву. — Она пожимает плечами. — Но можете поспрашивать учителей. В общем и целом Джейкоб общался с учителями более непринужденно, чем со сверстниками. Он не участвовал в обычных школьных подростковых трагедиях — вместо этого рассуждал о политике, о научных открытиях, о том, действительно ли «Евгений Онегин» принадлежит перу Пушкина. Во многих смыслах, когда говоришь с Джейкобом, кажется, что беседуешь с учителем. — Она помолчала. — Нет, откровенно признаться, эти разговоры больше походили на беседы с маститым ученым, стать которым мечтает любой учитель, прежде чем ему перегородят путь счета, кредит на автомобиль и визиты к ортодонту.

— Если Джейкоб так отчаянно пытался влиться в ряды школьников, что же он делал в учительской? — спрашиваю я.

Миссис Гренвилл качает головой.

— Думаю, когда человека так часто отторгают, ему необходимо самоутвердиться, — отвечает она.

— Что вам известно о его отношениях с Джесс Огилви?

— Ему нравилось проводить с ней время. Он считал ее своим другом.

Я отрываю глаза от бумаг.

— А может, своей девушкой?

— Об этом мне неизвестно.

— У Джейкоба в школе была девушка?

— Не думаю. В прошлом году он пригласил одну девушку на школьный бал, но больше он рассказывал о Джесс, которая подвигла его на этот шаг, чем о самом свидании.

— С кем еще общался Джейкоб? — спрашиваю я.

Миссис Гренвилл хмурится.

— Дело вот в чем, — говорит она. — Если вы попросите Джейкоба назвать своих друзей, он, скорее всего, назовет их. Но если вы этот же вопрос зададите упомянутым людям, в их списках друзей Джейкоба не окажется. Его болезнь приводит к тому, что он ошибочно принимает пребывание по соседству за эмоциональную связь. Например, Джейкоб мог бы сказать, что дружит с девочкой, с которой делал лабораторную работу по физике, хотя это чувство вряд ли будет взаимным.

— Значит, он не являлся проблемным учеником с точки зрения дисциплины?

Миссис Гренвилл поджимает губы.

— Нет.

Я кладу раскрытое личное дело ей на письменный стол и указываю на запись.

— Тогда почему в прошлом году Джейкоба Ханта отстранили за оскорбление действием?

Мими Шек напомнила мне о той девочке, по которой я пускал слюнки в старших классах, хотя она и понятия не имела, что мы четыре года живем в одном доме. У Мими длинные черные волосы и божественная фигура, умело упакованная в одежды, открывавшие узенькую полоску кожи над поясом джинсов, когда она тянулась вверх или наклонялась. Она так нервничает, что, кажется, дала бы деру, если бы миссис Гренвилл не закрыла дверь в свой кабинет.

— Здравствуй, Мими, — улыбаюсь я. — Как дела?

Она переводит взгляд с меня на школьного психолога, ее губы крепко сжаты. Потом она со страдальческим выражением на лице опускается на диван.

— Клянусь, я понятия не имела о водке, пока не пришла к Эме.

— Да? Очень интересно… Но сегодня я хотел бы поговорить не об этом.

— Не об этом? — шепчет Мими. — Черт!

— Я хотел спросить тебя о Джейкобе Ханте.

Ее лицо становится пунцовым.

— Я с ним едва знакома.

— В прошлом году именно из-за тебя его отстранили от занятий, верно?

— Это была просто шутка, — закатывает она глаза. — Откуда мне было знать, что он даже шуток не понимает?

— Что произошло?

Она вжимается в диван.

— Он постоянно околачивался поблизости. От него бросало в дрожь, понимаете? Я, например, болтала с подружками, а он стоял развесив уши. А потом я получила сорок баллов по математике, потому что мистер Лаблан — настоящее ничтожество. Я разозлилась и попросилась выйти в туалет. Но туда я не пошла, а завернула за угол и расплакалась, потому что если я опять завалю математику, то родители отберут у меня телефон и заблокируют мой аккаунт в социальной сети «Фейсбук». Ко мне подошел Джейкоб. Думаю, он вышел из класса на свой дебильный перерыв, а теперь шел назад. Он молча смотрел на меня, и я велела ему убираться. Но он сказал, что останется со мной, потому что так поступают настоящие друзья. А я сказала, что если он на самом деле хочет быть моим другом, то пусть идет в класс математики и скажет мистеру Лаблану, чтобы тот поимел себя в зад. — Мими помолчала. — Джейкоб и пошел.

Я бросаю взгляд на школьного психолога.

— И поэтому его отстранили?

— Нет. Его оставили после уроков.

— А потом? — интересуюсь я.

Мими отводит взгляд.

— На следующий день мы с подружками сидели в столовой, когда появился Джейкоб. По-видимому, я не обратила на него внимания. Я ведь не нарочно подложила ему подлянку. А он как с цепи сорвался и погнался за мной.

— Он ударил тебя?

Она качает головой.

— Он схватил меня и толкнул к шкафчику. Он бы убил меня, понимаете, если бы его не остановил учитель.

— Можешь показать, как он тебя схватил?

Мими смотрит на миссис Гренвилл, та кивает в знак поддержки. Мы оба встаем, Мими делает шаг вперед, потом еще, пока я не оказываюсь прижатым к стене. Ей приходится тянуться вверх, потому что я выше, а потом она правой рукой нерешительно хватает меня за горло.

— Вот так, — говорит она. — Синяки не сходили целую неделю.

Ну да, такие же синяки были обнаружены во время вскрытия на теле Джесс Огилви.

ЭММА

Словно чтобы еще раз напомнить, что после визита Оливера Бонда моя жизнь никогда уже не будет прежней, позвонила мой редактор.

— Я надеялась, что ты сегодня заглянешь, — сказала Таня. — Нужно кое-что обсудить.

— Я не могу.

— А завтра утром?

— Таня, — говорю я, — Джейкоб под домашним арестом. Мне нельзя выходить из дома.

— Именно поэтому я и хотела встретиться… Мы решили, что будет лучше для всех, если ты возьмешь отпуск.

— Лучше для всех? — повторяю я. — Каким образом потеря работы — лучший выход для меня?

— На время, Эмма. Пока… все не закончится. Ты, конечно же, понимаешь… — объясняет Таня. — Мы не можем печатать советы, которые дает…

— Человек, сына которого обвиняют в убийстве? — заканчиваю я за нее. — Я же пишу под вымышленным именем. Никто не знает обо мне, и уж точно никто не знает о Джейкобе.

— Думаешь, это надолго? Мы занимаемся новостями. Кто-нибудь разнюхает правду, и тогда уже мы будем выглядеть полными идиотами.

— Мы никоим образом, — горячо заверяю я, — не хотим выставить вас идиотами!

— Мы тебя не увольняем. Боб согласился перевести тебя на полставки, если ты будешь редактировать воскресный выпуск.

— В этом месте я должна пасть ниц в знак благодарности? — интересуюсь я.

Мгновение она молчит.

— За что купила, за то и продаю, — говорит Таня. — Ты меньше всего заслуживаешь этого. Ты и так уже тащишь непосильный крест.

— Джейкоб — не непосильный крест. Он мой сын. — Моя рука, сжимающая трубку, дрожит. — Редактируйте сами свой чертов воскресный выпуск! — заявляю я и вешаю трубку.

По щеке катится одинокая слезинка, когда я осознаю чудовищность своего поступка. Я мать-одиночка, я и так едва свожу концы с концами, сейчас мне запрещено покидать дом — как мне жить без работы? Я могла бы позвонить своему бывшему начальнику из издательства и молить о работе на дому, но прошло уже двадцать лет с тех пор, как я там работала. Мы могли бы как-то перебиться на наши сбережения, пока все не закончится.

Но когда это закончится?

Признаю, я воспринимала наше законодательство как должное. Считала, что невинного оправдают, а виновный получит по заслугам. Но оказывается, что все не так просто. Нельзя просто заявить «Я невиновен», если ты ни в чем не виноват. Как сказал Оливер Бонд, присяжных необходимо убеждать. А слабое место Джейкоба — общение с незнакомыми людьми.

Я постоянно жду, что вот-вот проснусь. Что мне скажут: вас снимает скрытая камера, а все происходящее — просто шутка. Разумеется, Джейкоб может быть свободен, разумеется, произошла чудовищная ошибка. Но никто не выскакивает «из-за кустов», и каждое утро я просыпаюсь, а ничего не меняется.

Хуже всего, если Джейкобу опять придется отправиться в тюрьму, — там его не понимают. С другой стороны, если его положат в клинику, рядом будут врачи. Оливер сказал, что его будут принудительно лечить, пока судья не удостоверится, что он не представляет угрозы для окружающих. Значит, у него есть шанс, хоть и крошечный, когда-нибудь оттуда выйти.

Ноги как свинец, я тяжело поднимаюсь по лестнице. Стучу в дверь спальни Джейкоба. Он сидит на кровати, прижимает к груди «Цветы для Элджернона».

— Уже прочел, — сообщает он.

Один из пунктов наших новых правил обучения на дому — я обязана удостовериться, что Джейкоб не отстает от школьной программы. И этот рассказ — первое задание по английскому.

— И?

— Глупая история.

— Я всегда считала, что грустная.

— Глупая, — повторяет Джейкоб, — потому что ему не следовало доводить эксперимент до конца.

Я сажусь рядом с ним. В романе Чарли Гордон, умственно отсталый мойщик машин, в результате хирургического вмешательства начинает умнеть. Коэффициент его умственного развития увеличивается в три раза, но в конечном итоге эксперимент проваливается и уровень интеллекта Чарли падает ниже первоначального.

— Почему? Ему привелось понять, чего он лишен.

— Но если бы он не согласился на эксперимент, то никогда бы и не узнал, что чего-то лишен.

Когда Джейкоб говорит подобные вещи — режет правду-матку, в которой не каждый может признаться самому себе, не говоря уж о том, чтобы произнести вслух, — он кажется мне более рассудительным, чем любой из моих знакомых. Я не верю, что мой сын сумасшедший. Я не верю и в то, что его синдром Аспергера — недееспособность. Если бы не синдром, Джейкоб не был бы тем ребенком, которого я так неистово люблю. Ребенком, который смотрит со мной «Касабланку» и может наизусть прочесть все диалоги Боги. Ребенком, который помнит список покупок, если я нечаянно забуду его на кухонном столе. Ребенком, который никогда не игнорирует мои просьбы, если я прошу принести из сумочки кошелек или сбегать наверх и взять бумагу для принтера. Хотела бы я иметь ребенка, который бы не так боролся и прокладывал в жизни дорогу, встречая меньшее сопротивление? Нет, тогда этот ребенок не был бы Джейкобом. Когда речь заходит о Джейкобе, прежде всего вспоминаются его срывы, но мгновения между приступами я не променяла бы ни на что на свете.

Тем не менее я понимаю, почему Чарли Гордон согласился на эксперимент. И я понимаю, зачем начну с Джейкобом разговор, от которого сердце рвется на части. Потому что люди всегда надеются, сколько бы раз ни обманывались в своих надеждах.

— Я должна поговорить с тобой о предложении Оливера, — начала я.

Джейкоб садится прямо.

— Я не сумасшедший. Я не разрешаю ему заявлять обо мне подобное.

— Просто выслушай меня…

— Это неправда, — возражает Джейкоб. — А нужно всегда говорить правду. Семейные правила.

— Ты прав. Но иногда можно немножко солгать, если в дальнейшем это будет способствовать торжеству правды.

Он недоуменно моргает.

— Заявить, что я сумасшедший, — это не маленькая ложь.

Я смотрю на сына.

— Я знаю, что ты не убивал Джесс. Я тебе верю. Но ты должен заставить поверить в это еще двенадцать чужих людей в коллегии присяжных. Как ты собираешься это сделать?

— Расскажу правду.

— Ладно. Представим, что мы в суде. Убеждай меня.

Он бросает мимолетный взгляд на мое лицо, потом упирается взглядом в окно за моей спиной.

— «Первое правило „Бойцовского клуба“ — никому не рассказывать о „Бойцовском клубе“».

— Я так и знала! В зале суда нельзя говорить цитатами из фильмов, когда рассказываешь, что произошло… Но можно воспользоваться услугами адвоката. — Я беру его за руку. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что позволишь Оливеру говорить то, что он посчитает нужным, — только бы мы выиграли это дело.

Он резко опускает подбородок на грудь.

— «Один мартини, пожалуйста, — бормочет он. — Взболтать, но не смешивать».

— Я принимаю это как твое согласие, — говорю я.

ТЕО

Если школьный день тянется семь часов, шесть из них съедает всякая ерунда: учителя орут на вечно отвлекающихся учеников, школьники сплетничают у своих шкафчиков, преподаватель математики еще раз повторяет доказательство, которое ты понял с первого раза. Обучение на дому в первую очередь научило меня понимать, как бездарно тратится время в старших классах.

Когда за кухонным столом сидим только мы с Джейкобом, я справляюсь с заданиями за час, а чтение оставляю на вечер, на сон грядущий. Помогает то, что мама во многом предугадывает учебный план. («Мы пропустим эту часть. Если необходимо изучать мнимые числа, они станут реальными» или «Господи боже, сколько раз можно изучать пуритан? Сто? Вы учите их с первого класса! Перейдем сразу к Реформации».) Как бы там ни было, мне нравится учиться дома. По определению, ты — изгой, тебе не нужно бояться выглядеть глупо, если ответишь неправильно или когда эта «горячая штучка», с которой ты сидишь на английском, проверяет тебя; когда идешь к доске, чтобы написать уравнение из домашнего задания по математике. Я имею в виду, у нас даже нет доски.

Поскольку у нас с Джейкобом разные программы, он погружен в учебу на одном конце стола, я — на другом. Я заканчиваю раньше него, но опять-таки так было всегда, даже когда мы ходили в школу. Возможно, он чертовски умен, но временами кашу в его мозгах нельзя перенести на страницу. Похоже, так же происходит с самым сверхскоростным пассажирским экспрессом, если его колеса не соответствуют железнодорожной колее.

Как только я заканчиваю делать французский (Que fait ton frère? Il va à la prison![17]), закрываю учебник. Мама смотрит поверх своей чашки с кофе. Обычно она печатает на компьютере, но сегодня не в состоянии сосредоточиться.

— Готово! — сообщаю я.

Она растягивает губы, и я понимаю: это подобие улыбки.

— Молодец.

— Я тебе нужен? — спрашиваю я.

— Нужен. Поверни время вспять.

— Я говорил о том, что в магазин надо идти, — объясняю я. — Похоже, у нас есть нечего.

Это правда, и она это знает. Ей нельзя выходить из дому, пока Джейкоб под арестом, а значит, мы обречены на мучительную голодную смерть, если не вмешаюсь я.

— Тебе нельзя за руль, — говорит она.

— Поеду на скейте.

Она удивленно приподнимает бровь.

— Тео, с продуктами на скейте не поездишь.

— Почему? Я возьму зеленые сумки, переброшу их через плечо. К тому же не буду покупать ничего тяжелого.

Ее не нужно долго убеждать, но тут мы сталкиваемся с очередной неприятностью: у мамы в кошельке только десять долларов, а я не смогу правдоподобно изобразить из себя Эмму Хант, если буду расплачиваться кредитной карточкой.

— Эй, Джейкоб! — окликаю я. — Займи немного денег.

Он не отрывает взгляда от учебника по истории.

— Я похож на банк?

— Ты шутишь?

Мой брат, я готов поклясться, не потратил ни гроша из тех денег, что ему дарили на дни рождения, Рождество и другие праздники. Я лишь однажды видел, как он что-то покупал: пачку жевательной резинки за тридцать пять центов.

— Не нужно, — шепчет мама. — Не зли его. — Она шарит в кошельке и достает карточку для банкомата. — Остановишься у банка возле торгового центра и снимешь деньги. Мой код — сорок пять пятьдесят.

— Серьезно? — радуюсь я. — Ты только что назвала свой код?

— Да, и не заставляй меня сожалеть о сделанном.

Я хватаю карточку и направляюсь из кухни.

— Похоже, это пароль и для входа в твой компьютер?

— Соевое молоко, — перечисляет она, — хлеб без глютена, несоленая ветчина. И еще что-нибудь, что сам захочешь.

Я принимаю волевое решение не брать скейт, а пойти в банк пешком. Он от нас всего в трех с небольшим километрах. Я иду, втянув голову в плечи, и уверяю себя, что это из-за ветра, но на самом деле я не хочу наткнуться на знакомых. Я миную двух лыжников, пересекающих поле для гольфа, и пару бегунов. Когда я добираюсь до банка, то понимаю, что он закрыт, а я не знаю, как попасть в небольшой холл, где расположен банкомат. Вместо этого я обхожу здание с тыльной стороны, иду туда, где обслуживают клиентов на автомобилях, и становлюсь в очередь за «хондой».

«ВВЕДИТЕ СУММУ» — вспыхивает на экране. Я ввожу «$200», а потом, поколебавшись, отменяю операцию. Вместо снятия денег со счета проверяю баланс.

Неужели у нас на счету всего три тысячи триста пятьдесят шесть долларов? Я пытаюсь вспомнить, есть у мамы счета в других банках или только в этом. И есть ли в доме сейф, где она хранит сбережения?

Мне известно, что в местной гостинице принимают на работу пятнадцатилетних парней — убирать в ресторане посуду. И я почти уверен, что если добраться до Берлингтона, то можно было бы устроиться работать в «Макдоналдс». Ясно как день — если кому-то и нужно искать работу, так это мне, потому что маме пока нельзя выходить из дома, а Джейкоб уже доказал свою патологическую неспособность удержаться на работе.

Он трижды устраивался на работу. Сначала в зоомагазин — в то время, когда увлекался собаками. Его уволили за то, что он сказал директрисе: глупо хранить собачий корм в глубине магазина, потому что мешки с кормом очень тяжелые. Второй раз он устроился упаковщиком в продовольственную фирму, где кассиры постоянно велели ему «внимательно СМОТРЕТЬ, как сложены утки», когда тушки сходят с конвейерной ленты, а потом злились, что он стоит и ничего не делает. Хотя на самом деле Джейкоб просто не понимал смысла этих распоряжений. Третий раз он устроился летом торговать на лотке в закусочной у городского бассейна. Думаю, около часа все шло отлично, но когда пришло время обеда и к нему подбежали шестеро орущих детей, требующих коктейли, хот-доги и начо, — все и сразу, он снял фартук и просто ушел.

Сзади подъехала машина, и я тут же почувствовал себя идиотом. Стал переминаться с ноги на ногу и нажал кнопку «Снять со счета», а потом ввел сумму в двести долларов. Когда из прорези банкомата появляются наличные, я хватаю деньги и запихиваю в карман. И тут слышу, как меня окликают по имени.

— Тео? Тео Хант, это ты?

Я чувствую себя виноватым, как будто меня застукали за чем-то противозаконным. Но это не так. Разве противозаконно подходить к банкомату с той стороны, где обслуживаются клиенты на автомобилях? Противозаконно?

Дверца стоящей за моей спиной машины открывается, и выходит учитель биологии, мистер Дженнисон.

— Как дела? — спрашивает он.

Я вспоминаю, как однажды мама пристала к Джейкобу, когда он отказался поддерживать светскую беседу на свадьбе троюродной сестры. Он ответил, что спросил бы у тетушки Мари, как у нее дела, если бы ему было по-настоящему интересно… но ему не интересно, а если он станет разыгрывать интерес, то окажется отъявленным лжецом.

Временами мир Джейкоба кажется мне намного более разумным, чем тот, в котором живет большинство из нас. Зачем спрашивать у человека, как дела, когда ты плевать хотел на ответ? Разве мистер Дженнисон задает этот вопрос, потому что беспокоится обо мне, а не просто затем, чтобы сотрясать воздух?

— У меня все в порядке, — отвечаю я по старой привычке, от которой тяжело избавиться. Если бы я был таким, как Джейкоб, то ответил бы прямо: «Я не могу спать по ночам. И иногда, когда бегу слишком быстро, задыхаюсь». Но в действительности человек, задавший этот вопрос, не хочет слышать правду. Он ожидает стандартного ответа, чтобы сразу вернуться к своим делам.

— Тебя подвезти? Сегодня холодно.

Есть учителя, которых я по-настоящему люблю, и те, которых я ненавижу, но мистера Дженнисона нельзя отнести ни к первым, ни ко вторым. Он человек неопределенного вида, начиная от жиденьких волосенок и заканчивая его уроками; он из тех учителей, чью фамилию забываешь, как только закончишь школу. Я стопроцентно уверен, что до настоящего момента то же самое он мог бы сказать и обо мне: я был посредственным учеником в его классе, который ни звезд с неба не хватает, ни плетется в хвосте, чтобы оставить хоть какое-то впечатление. До того, разумеется, пока не произошло все это.

Сейчас-то я оказался в самом центре теории шести рукопожатий: «О да, моя тетя была у Тео учительницей в третьем классе». Или: «Однажды я сидела за ним на школьном собрании». Я тот, чье имя будет обсасываться на коктейльных вечеринках еще много лет: «А, тот убийца-аутист? Я училась с его братом в старших классах».

— Мама припарковалась на той стороне улицы, — бормочу я, слишком поздно понимая, что если бы мы приехали на машине, то она бы сейчас, скорее всего, стояла у банкомата. — Все равно, спасибо за предложение, — благодарю я и так поспешно ухожу, что чуть не забываю забрать квитанцию.

Я бегом добираюсь до продовольственного магазина, как будто боюсь, что мистер Дженнисон будет преследовать меня на машине и уличит во лжи. Лишь один раз мне на ум приходит мысль забрать двести долларов, вскочить в автобус и уехать навсегда. Я представляю, как сижу на заднем сиденье рядом с красивой девочкой, которая делится со мной бутербродами, или со старушкой, которая вяжет чепчик для своего новорожденного внука и спрашивает меня, куда я еду.

Представляю, как рассказываю ей, что еду проведать старшего брата, который учится в колледже. Что мы очень дружны и я скучаю по нему, когда он на занятиях.

Представляю, как было бы клево, если бы эти разговоры не были враньем.

Когда я собираюсь ложиться спать, замечаю, что нет моей зубной щетки. Вне себя от гнева — это происходит уже не в первый раз, можете мне поверить! — я направляюсь в комнату Джейкоба. У брата есть аудиокассета с Эбботом и Костелло «Кто на первой?», которую он постоянно проигрывает на стареньком магнитофоне.

— Куда ты, черт возьми, подевал мою зубную щетку? — спрашиваю я.

— Не трогал я твою идиотскую щетку!

Но я ему не верю. Бросаю взгляд на старый аквариум, который он использует в качестве вытяжного шкафа, но того нет на месте — его же конфисковали как вещественное доказательство.

Голоса Эббота и Костелло едва слышны, я не могу разобрать слова.

— Тебе что-нибудь слышно? — интересуюсь я.

— И так достаточно громко.

Я помню, как однажды на Рождество мама подарила Джейкобу часы. Ей пришлось их вернуть, потому что они слишком громко тикали, чем сводили его с ума.

— Я не сумасшедший, — заявляет Джейкоб, и на секунду я теряюсь: неужели я произнес вслух?

— Я такого не говорил!

— Нет, говорил, — возражает Джейкоб.

Скорее всего, он прав. Память у него, как стальной капкан.

— Учитывая, сколько вещей ты украл из моей комнаты для своего вытяжного шкафа и мест происшествий, думаю, мы квиты.

«Как зовут парня на первой базе?

Нет, кто на второй?

Я не спрашивал тебя, кто на второй.

Кто на первой?

Я не знаю.

Он на третьей, но мы не о нем говорим».

Ладно, я знаю, что некоторым людям эта комедийная сценка кажется смешной, но я не из их числа. По всей видимости, Джейкоб так любит эту сценку, потому что она для него абсолютно понятна, ведь имена игроков воспринимаются буквально.

— Может быть, ее выбросили, — говорит Джейкоб, и сперва мне кажется, что это реплика Костелло, но потом я понимаю, что речь о моей зубной щетке.

— Твоих рук дело? — спрашиваю я.

Джейкоб пристально смотрит на меня. Для меня всегда бывает неожиданным, когда такое случается, ведь чаще всего он избегает смотреть в глаза.

— Твоих? — отвечает он.

Внезапно я понимаю, о чем мы говорим, — похоже, не о гигиене полости рта. Я не успеваю ответить, как в комнату заглядывает мама.

— Кому из вас это принадлежит? — спрашивает она, показывая мою зубную щетку. — Лежала в моей ванной.

Я хватаю щетку. На кассете Эббот и Костелло жуют все те же старые шутки:

«Сейчас ты впервые не ошибся».

«Я даже не знаю, о чем ты говоришь!»

— Я же сказал тебе, — говорит Джейкоб.

ДЖЕЙКОБ

В детстве я убедил брата, что обладаю суперспособностями. Как бы еще я мог слышать, что мама делает наверху, если мы сами сидим внизу? Уже не говоря о том, что от флуоресцентных ламп у меня кружится голова — настолько я чувствителен к яркому свету. Когда я не отвечал на заданный Тео вопрос, то уверял его, что могу одновременно слышать столько разговоров и посторонних шумов, что иногда мне трудно сосредоточиться на чем-то одном.

Когда у тебя синдром Аспергера, кажется, что жизнь постоянно включена на полную громкость. Это сродни постоянному похмелью (хотя следует признать, что я напился только один раз, когда попробовал водку «Грей Гус», чтобы выяснить, какой эффект она на меня окажет, и с ужасом понял: вместо глупого хихиканья и дезориентации окружающий мир стал лишь еще туманнее и расплывчатее). Вы видели детей-аутистов, которые бьются головой о стены? Они делают это не потому, что психически ненормальные. Они поступают так, потому что окружающий мир громкий настолько, что причиняет им боль, и они пытаются заставить эту боль отступить.

И давят не только звуки и образы. Моя кожа настолько чувствительна, что я могу почувствовать по температуре ткани, которая касается моей спины, из чего сделана рубашка, из хлопка или полиэфирного волокна. Мне приходится срезать все ярлыки с одежды, чтобы не натирали, потому что они для меня словно грубая наждачная бумага. От неожиданного прикосновения я вскрикиваю — не от страха, а потому что мои нервные окончания находятся снаружи, а не внутри.

И гиперчувствительно не только мое тело: мозг часто тоже переутомляется. Я всегда удивляюсь, если меня считают роботом или занудой, потому что, если уж на то пошло, я постоянно от чего-нибудь впадаю в панику. Мне не нравится общаться с людьми, если я не могу предвидеть их ответной реакции. Мне неинтересно, что обо мне думают окружающие, как я выгляжу со стороны, — мне подобная мысль никогда бы не пришла в голову, если бы мама не обратила на это мое внимание.

Если я делаю комплимент, то не потому что так положено, а потому что говорю правду. Даже на бытовом уровне мне сложно общаться. Если мне скажут «спасибо», то придется порыться в своих мозгах, чтобы произнести «пожалуйста». Я не могу разговаривать о погоде только для того, чтобы заполнить паузу. Я постоянно думаю: «Это обман». Если вы ошибетесь, я поправлю — не потому что хочу «уесть» (откровенно признаться, мне это даже в голову не приходит), а потому что факты для меня очень важны, намного важнее людей.

Никто никогда не спрашивал у Супермена, не является ли его рентгеновское зрение обузой; не надоело ли ему смотреть на кирпичные здания и видеть, как мужья избивают жен, или как напиваются одинокие женщины, как неудачники бродят по порносайтам. Никто никогда не спрашивал Человека-паука, не кружится ли у него голова. Если их дар и мой из «одного теста», неудивительно, что они постоянно попадают в неприятности. Скорее всего, они надеются на быструю смерть.

РИЧ

Мама Спатакопулус не станет разговаривать со мной, если я не соглашусь чего-нибудь отведать, поэтому, пока я расспрашиваю ее о Джесс Огилви, передо мной появляется полная тарелка спагетти и тефтельки.

— Вы помните эту девушку? — задаю я вопрос, показывая фотографию Джесс.

— Да. Бедняжка! Я слышала в новостях о случившемся.

— Как я понимаю, она приходила сюда за несколько дней до гибели?

Женщина кивает.

— Со своим парнем и еще одним юношей.

— Вы имеете в виду Джейкоба Ханта?

Я показываю ей снимок Джейкоба.

— Да, с ним.

— У вас есть камеры наблюдения?

Она недоуменно пожимает плечами.

— Нет. А зачем? Неужели тут неспокойный район?

— Я просто подумал, что мог бы просмотреть запись того вечера, — отвечаю я.

— О, я могу сама вам рассказать! — восклицает Мама Спатакопулус. — Произошла крупная ссора.

— Что случилось?

— Эта девушка… она очень расстроилась. Плакала, а потом убежала. Она оставила этого Ханта оплачивать счет и доедать нетронутую пиццу.

— Вы знаете, почему она расстроилась? — спрашиваю я. — Почему они ругались?

— Видите ли, — говорит женщина, — я не слышала подробностей, но похоже, что он приревновал.

— Миссис Спатакопулус, — подаюсь я вперед, — это очень важно: вы слышали, что именно сказал Джейкоб, когда угрожал Джесс? Может быть, вы видели, что его угрозы носили характер физического насилия?

Она округляет глаза.

— Нет, это не Джейкоб приревновал, — возражает она. — А тот, второй. Ее парень.

Я перехватываю Марка Макгуайра, когда он с двумя приятелями выходит из студенческого центра.

— Как пообедал, Марк? — интересуюсь я, «отлипая» от фонарного столба, о который опирался. — Пиццу заказывал? Такая же вкусная, как у Мамы Спатакопулус?

— Вы? — удивляется он. — Я не буду с вами разговаривать!

— Полагаю, как убитый горем жених ты захочешь со мной поговорить.

— Знаете, чего я хочу? Подать на вас, черт возьми, в суд за то, что вы со мною сделали!

— Я тебя отпустил, — пожимаю я плечами. — Такое случается сплошь и рядом. — Я иду за ним. — Я только что имел очень познавательную беседу с одной владелицей пиццерии. Она, похоже, помнит, как вы ссорились с Джесс в этой самой пиццерии.

Марк ускоряет шаг, я не отстаю.

— Ну и что? Да, мы поссорились. Я уже об этом рассказывал.

— Из-за чего возникла ссора?

— Из-за Джейкоба Ханта. Джесс считала его беспомощным идиотом, а он все время что-то строил из себя, чтобы заинтересовать ее.

— Заинтересовать? Каким образом?

— Он хотел ее, — говорит Марк. — Он строил из себя убогого, чтобы заманить ее в свои сети. В пиццерии у него хватило наглости пригласить Джесс на свидание. В моем присутствии! Как будто я пустое место! Я, естественно, поставил Ханта на место: напомнил, что его мамочка платит Джесс за то, чтобы она встречалась с ее сыном.

— Как отреагировала Джесс?

— Разозлилась. — Он останавливается и поворачивается ко мне лицом. — Послушайте, может быть, я и не самый ранимый человек…

— Вот как? Я не заметил.

Марк бросает на меня злобный взгляд.

— Давайте внесем ясность: я говорил и вел себя так, что теперь мне стыдно за свои поступки. Я ревнив: хотел быть для Джесс первым и единственным. Возможно, несколько раз я перешел границы дозволенного, пытаясь удостовериться в этом. Но я бы никогда не причинил ей вреда. Я начал ссору в пиццерии по одной причине — хотел защитить ее. Она слишком доверчива, видит в людях только хорошее. Я же видел Ханта насквозь.

— Что ты имеешь в виду?

Он скрещивает руки на груди.

— На первом курсе мой сосед по комнате продолжал собирать картинки с покемонами. Он никогда не мылся и подолгу жил в компьютерной лаборатории. За весь год мы едва обменялись десятком фраз. Он был чертовски умен — экстерном закончил университет и стал разрабатывать ракетные системы для Пентагона или еще какого-то военного ведомства. Скорее всего, он страдал синдромом Аспергера, но никто и никогда не навешивал на него ярлыков, кроме «ботаник». Я это к чему говорю: быть умственно отсталым и социально не адаптированным — большая разница. Первое — умственный недостаток. Второе — «пропуск из тюрьмы».

— Похоже, современной психиатрии есть чем крыть, Марк. Большая разница — не уметь общаться и иметь клинический диагноз «синдром Аспергера».

— Да. — Он смотрит мне в глаза. — Так и Джесс говорила. А теперь она мертва.

ОЛИВЕР

Когда я второй день подряд захожу к Хантам на кухню, Эмма опять что-то готовит у плиты, а Джейкоб сидит за обеденным столом. Я перевожу взгляд с него — он склонился над книгой с отвратительной коллекцией снимков с мест происшествий, разложенной на столе, — на его мать.

— Проходите, — приглашает Эмма.

— «Закон о защите прав инвалидов и людей с ограниченными возможностями запрещает их дискриминацию федеральными и местными властями, включая суды, — цитирует Джейкоб своим монотонным голосом. — Под действие этого закона подпадают сами инвалиды и их близкие родственники. Человек признается инвалидом, если имеет ухудшения физического или умственного состояния, которые существенно ограничивают один или несколько основных видов жизнедеятельности… например, общение… или если окружающие воспринимают его таковым».

Он перелистывает страницу; теперь на снимке трупы в морге. Кто, черт побери, печатает подобные книги?

— Доктор Мун и мама считают, что у меня есть причуды, но окружающие, например мои учителя, одноклассники и судья, могут решить, что я инвалид, — добавляет Джейкоб.

Я качаю головой.

— Я не очень понимаю.

— Вот логичное и законное основание для вас говорить от моего имени, — поясняет Джейкоб. — Вы можете воспользоваться защитой на основании невменяемости, если полагаете, что так будет лучше на суде. — Он встает и засовывает книгу под мышку. — Для протокола, лично я присоединяюсь к мнению, что нормальность — это просто насадки на влагопоглотителе.

Я киваю, размышляя над его словами.

— Из какого это фильма?

Джейкоб закатывает глаза.

— Не все, что я говорю, — цитаты из фильмов, — отвечает он и уходит.

— Ого! — Я подхожу к Эмме. — Не знаю, как вы этого добились, но спасибо.

— Не стоит меня недооценивать, — укоряет она, лопаткой переворачивая рыбу, которую жарит на сковороде.

— Вы просили меня приехать только поэтому?

— Я думала, вы этого добиваетесь, — отвечает Эмма.

— Так и было. Пока я не унюхал то, что вы готовите. — Улыбаюсь. — Я бы вычел десять долларов из своего будущего гонорара, если бы вы накормили меня обедом.

— Разве на первом этаже здания, где ваша контора, нет пиццерии?

— Человек время от времени устает от красного соуса, — говорю я. — Ну же. Вы заслужили немного поболтать со взрослым человеком после сидения дома, взаперти.

Эмма делает вид, что оглядывает кухню.

— Разумеется. Но где вы видите взрослого человека?

— Я на десять лет старше Джейкоба, — напоминаю я. — Что у нас на обед?

— Каменный окунь с чесноком.

Я усаживаюсь на один из табуретов и наблюдаю за тем, как она несет горячую кастрюлю к раковине и откидывает содержимое на дуршлаг. Вокруг ее головы поднимается облачко пара.

— Мое любимое, — говорю я. — Я так рад, что вы меня пригласили.

— Прекрасно, — вздыхает она. — Оставайтесь уж.

— Ладно, но только в том случае, если вы попридержите язычок.

Она качает головой.

— Лучше помогите накрыть на стол.

Эти доверительные отношения на чужой кухне навевают на меня тоску по дому — не по моей съемной квартире над пиццерией, а по дому моего детства. Я был самым младшим сыном в большой семье из Буффало, иногда даже сейчас мне не хватает звуков хаоса.

— Моя мама по пятницам готовила рыбу, — признаюсь я, открывая и закрывая ящики буфета в попытке найти столовые приборы.

— Вы католик?

— Нет, норвежец. Рыба — скандинавский афродизиак.

Щеки Эммы вспыхивают.

— И как? Работает?

— У моих родителей пятеро детей, — отвечаю я, кивая на окуня. — Прелюдия на блюде.

— Думаю, я могу согласиться с метафорой, — бормочет Эмма. — Стряпню моего бывшего мужа можно было считать контрацепцией.

— С моей стороны будет невежливо спросить, как давно вы мать-одиночка?

— Невежливо, — говорит Эмма. — Но если говорить коротко, с тех пор как Джейкобу поставили диагноз. — Она достает из холодильника молоко и наливает в кастрюлю, потом взбивает содержимое венчиком. — Он не принимает участие в жизни сыновей, только ежемесячно высылает алименты.

— Тогда вы можете гордиться, что вырастили их одна.

— Да, я горжусь. Моего сына обвиняют в убийстве. Какая мать после этого будет считать воспитание своим великим достижением?

Я поднимаю на нее глаза.

— Обвиняют, — повторяю я. — Но не осудили.

Она долго смотрит на меня, как будто боится поверить, что находятся еще люди, готовые поверить в невиновность Джейкоба. Потом начинает накладывать на тарелки.

— Джейкоб! Тео! — зовет она.

Джейкоб хватает свою тарелку и тут же возвращается в гостиную к телевизору. Тео сбегает по лестнице, замечает меня за столом и хмурится.

— Разве мы должны кормить его бесплатно? — спрашивает он.

— Я тоже рад тебя видеть, — отвечаю я.

Он смотрит на меня.

— Подумаешь!

Он не спеша уходит с едой к себе в комнату. Эмма наполняет наши тарелки.

— Обычно мы обедаем вместе, — объясняет она. — Но иногда приятно отдохнуть друг от друга.

— Могу представить, как это трудно, если находишься под домашним арестом.

— Очень печально, что самое яркое событие для меня — сходить к почтовому ящику в конце подъездной аллеи.

Она наклоняется и ставит передо мной тарелку.

На ней кусок белой рыбы, кремово-белое картофельное пюре и горстка белого риса.

— На десерт меренга? — предполагаю я.

— Белый бисквитный торт.

Я ковыряю вилкой в тарелке.

Она хмурится.

— Рыба сырая?

— Нет, рыба великолепная. Просто я никогда не видел, чтобы еда готовилась по цвету.

— Сегодня первое февраля, — отвечает она, как будто это все объясняет. — Первое число каждого месяца — День белой пищи. Я так давно готовлю по дням, что забыла, что это необычно.

Я пробую картофель, это что-то неземное.

— А что вы готовите тридцать первого числа? Сжигаете все до углей?

— Не подбрасывайте эту идею Джейкобу, — просит она. — Хотите молока?

Она наливает молоко в стакан, я протягиваю за ним руку.

— Я не понимаю. Почему для него так важен цвет пищи?

— А почему текстура бархата вызывает у него панику? Почему он не может выносить жужжание кофеварки? Существует миллион вопросов, на которые у меня нет ответа, — говорит Эмма, — поэтому проще приспосабливаться и оберегать его от приступов.

— Наподобие того, что случился с ним в суде? — уточняю я. — И в тюрьме?

— Именно. Поэтому по понедельникам пища зеленая, по вторникам — красная, по средам — желтая… Теперь понятно?

Я на мгновение задумываюсь.

— Не поймите меня превратно, но иногда кажется, что Джейкоб взрослее нас с вами, — а временами он просто потрясает.

— Он такой. Я искренне полагаю, что он умнее всех, кого мне доводилось встречать, но более упрямый. Он каждый пустяк принимает близко к сердцу, потому что сам является центром своей вселенной.

— И вашей, — добавляю я. — Он центр и вашей вселенной.

Она втягивает голову в плечи.

— Наверное.

Вероятно, мои родители-скандинавы знали, что делали, потому что из-за рыбы ли, из-за того ли, как выглядела Эмма — удивленной и немного взволнованной, но я, к своему изумлению, понял, что хотел бы ее поцеловать. Однако не могу, потому что она мать моего клиента и, скорее всего, тут же выгонит меня пинком под зад.

— Полагаю, у вас есть план наступления, — говорит она.

Мои глаза расширились: неужели ее снедают те же чувства? Перед мысленным взором проносится картинка, как я валю ее на стол.

— Чем быстрее, тем лучше, — заявляет Эмма, и мой пульс учащается в три раза. Она оборачивается и через плечо смотрит в гостиную, где Джейкоб неспешно запихивает в рот рис. — Я просто хочу, чтобы весь этот кошмар быстрее закончился.

С этими ее словами мои мечты разбиваются о печальную действительность. Я откашливаюсь вполне профессионально.

— Больше всего дискредитирует признание Джейкоба. Необходимо попытаться исключить признание из материалов дела.

— Я думала, что мне разрешат присутствовать при допросе. Если бы я была там, так далеко никогда бы не зашло! Ему задавали вопросы, смысла которых он не понимал, или задавали их слишком быстро.

— У нас есть протокол. Вопросы довольно простые. Вы говорили Метсону, что Джейкоб страдает синдромом Аспергера, прежде чем они начали беседу?

— Да, когда он приходил допрашивать Джейкоба первый раз.

— Первый раз?

Эмма кивает.

— Он просматривал дневник деловых встреч Джесс, там была запись о занятии по социальной адаптации, поэтому детектив приехал задать несколько вопросов.

— Вы присутствовали при этом, чтобы помочь толковать вопросы?

— За этим кухонным столом, — отвечает Эмма. — Метсон вел себя так, будто в полной мере понимал Джейкоба. Именно поэтому, когда он попросил меня привезти сына в участок, я решила, что этот допрос ничем не будет отличаться от беседы, при которой я присутствовала.

— Как ни странно, — говорю я ей, — но мы можем подать ходатайство об исключении признания из материалов дела.

— Что за ходатайство?

Но я не успеваю ответить. В кухню с пустой тарелкой входит Джейкоб. Он ставит тарелку в раковину и наливает себе стакан кока-колы.

— «Согласно Пятой поправке к Конституции США, у человека есть право хранить молчание, если он сам не отказывается от этого права. В определенных обстоятельствах, если полиция не зачитала вам ваши права — „все, что вы скажете, может быть использовано против вас“ — либо надлежащим образом не просила вас от них отказаться, адвокат может подать ходатайство об изъятии этих показаний из материалов дела». — Он возвращается в гостиную.

— Чистая бессмыслица, — бормочу я.

— Правда?

— Да, — отвечаю я. — Почему он пьет колу в День белой пищи?

Проходит секунда, и впервые я слышу, как заразительно смеется Эмма Хант.

ЭММА

Я не собиралась кормить адвоката Джейкоба обедом.

И не ожидала, что получу удовольствие от его компании. Но когда он отпускает шутку насчет Дня белой пищи — что само по себе, давайте смотреть правде в глаза, так же смешно, как и в сказке о голом короле, когда все делают вид, что на государе прекрасные одежды, а ведь он абсолютно голый, — я не в силах сдержаться. Начинаю хихикать. И прежде чем отдаю себе в этом отчет, уже смеюсь до слез.

Потому что, если уж на то пошло, забавно ведь, если я спрашиваю сына: «Как ты спал?», а он отвечает мне: «На животе».

Смешно, когда я говорю Джейкобу, что буду через минуту, а он начинает считать до шестидесяти.

Смешно, когда Джейкоб в детстве изображал стрелки часов каждый раз, когда я приходила домой, — его интерпретация «стрелканемся позже».

Смешно, когда он умоляет купить ему учебник по криминалистике на сайте Amazon.com, я прошу его назвать приблизительную цену, а он приносит лупу.

Смешно, когда я горы сворачиваю, чтобы добыть к первому числу для Джейкоба белую еду, а он беззаботно наливает себе колу.

Истинная правда, когда говорят, что синдром Аспергера поражает всю семью. Я так давно это делаю, что перестала считаться с мнением окружающих о нашем бледном рисе и рыбе, о нашем давно устоявшемся режиме — совсем как Джейкоб, который не может поставить себя на место другого человека. И совсем как Джейкоб может воспринять зараз только что-то одно, то, что кажется жалким под одним углом, под другим кажется смешным.

— Жизнь несправедлива, — говорю я Оливеру.

— Именно поэтому и существуют адвокаты, — отвечает он. — А Джейкоб точен в юридической терминологии, Я собираюсь подать ходатайство об исключении материалов из дела, потому что полиция не приняла во внимание, что имеет дело с человеком, не способным понимать истинный смысл своих прав…

— Я знаю свои права! — кричит Джейкоб из другой комнаты. — У вас есть право хранить молчание! Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде…

— Я понял, Джейкоб, отлично понял! — откликается Оливер. Он встает и ставит тарелку возле раковины. — Благодарю за обед. Я сообщу вам, как продвигаются дела.

Я провожаю его до двери, наблюдаю, как он отпирает машину. Вместо того чтобы сесть, он лезет на заднее сиденье, а потом с серьезным лицом возвращается ко мне.

— Кое-что забыл, — говорит Оливер, тянется за моей рукой и вкладывает в нее миниатюрный батончик «Милки Вей». — На тот случай, если вам захочется полакомиться тайком перед Коричневым вторником, — шепчет он, и второй раз за день заставляет меня улыбнуться.

ДЕЛО 7: Кровь гуще воды

Сестра Эрнеста Брэндела не поверила приятелю своего брата, который сообщил ей, что Эрнеста похитили. Похитили вместе с женой Элис и малолетней дочерью Эмили, и это результат мафиозных разборок. Кристофер Хайтауэр настаивал на том, что необходимо собрать деньги для выкупа. В качестве доказательства он отвел сестру Эрнеста к «тойоте» — машине, на которой приехал. Указал на заднее сиденье, пропитанное кровью. Кровь обнаружили и в багажнике. Полиция определила, что кровь принадлежит Эрнесту Брэнделу. Но полиция доказала и то, что именно Хайтауэр, а не мафия, повинен в смерти Брэнделов.

Крис Хайтауэр был товарным брокером со связями в небольшом городке в штате Род-Айленд. Он преподавал в воскресной школе и занимался с «трудными» подростками. Оказавшись в затруднительном положении после развода с женой, Хайтауэр решился на убийство своего друга Эрнеста Брэндела и его семьи. Он приобрел арбалет и направился к их дому. Спрятался в гараже и пустил стрелу в грудь Брэндела, когда тот вернулся домой. Брэндел попытался бежать и был ранен еще дважды. Ему удалось заползти во вторую машину, стоящую в гараже — «тойоту», и тут Хайтауэр обрушил арбалет ему на голову.

Хайтауэр забрал Эмили с занятий из центра Организации молодых христиан, заявив, что является другом семьи и ему можно доверить отвезти девочку домой, и предъявил водительские права Брэндела. Когда вечером вернулась Элис Брэндел, ее и Эмили отравили снотворным. Больше живыми Брэнделов никто не видел.

На следующий день Хайтауэр купил соляную кислоту, щетку и шланг, чтобы смыть кровь. Салон машины он обработал пищевой содой.

Шесть недель спустя женщина, гуляющая с собачкой, наткнулась на две неглубокие могилы. В одной оказались останки Эрнеста Брэндела. Во второй лежали Элис Брэндел, шея ее была обмотана шарфом, и Эмили, которую, по всей видимости, закопали живьем. В могиле нашли мешок из-под извести. В «тойоте», на которой ездил Хайтауэр, полиция обнаружила оторванный уголок от мешка, а также рецепт строительного раствора из извести и соляной кислоты.

Хайтауэра осудили и дали три пожизненных срока. С такими друзьями и враги не нужны!

7

ТЕО

Я прикинул: придет время, и я должен буду заботиться о брате.

Не поймите меня превратно. Я не такой ублюдок, что плюну на брата, когда мы вырастем и (я даже представить этого не могу) мамы не будет рядом. Что меня бесит, так это молчаливая уверенность в том, что, когда мама больше не сможет убирать за Джейкобом, — угадайте, чей придет черед?

Однажды во Всемирной паутине я прочел о женщине, живущей в Англии и имеющей слабоумного сына, — «матерого» слабоумного, не такого, как Джейкоб, а из тех, кто не в состоянии сам почистить зубы или сходить по нужде в туалет. (Скажу откровенно: если Джейкоб однажды проснется и ему понадобятся подгузники для взрослых, мне плевать, будь я хоть последний человек на земле — я их менять не буду!) Как бы там ни было, у женщины была эмфизема, она медленно умирала, и настал момент, когда она сама едва могла сидеть в инвалидной коляске, не говоря уже о том, чтобы выводить сына на прогулку. Рядом помещалось фото: она с сыном. Хотя я ожидал увидеть своего сверстника, Ронни оказалось за пятьдесят. У него была густая борода, а из-под футболки «Могучие рейнджеры» выпячивается огромный живот. Он улыбался широкой идиотской улыбкой и обнимал мать, сидящую в инвалидной коляске со вставленными в нос трубочками.

Я не мог отвести глаз от Ронни. Как будто внезапно понял, что со временем я женюсь, создам семью и в моем доме будет полно детишек, а Джейкоб, скорее всего, так и будет смотреть своих дурацких «Блюстителей порядка» и есть по средам желтую пищу. Мама и доктор Мун (психиатр Джейкоба) всегда говорят об этом абстрактно, как о доказательствах того, что профилактические прививки каким-то образом связаны с аутизмом. И почему аутизм относительно новое явление («Если аутизм существовал всегда, то где же все аутичные дети, которые выросли и стали взрослыми аутистами? Потому что — поверьте мне — даже если бы им в детстве поставили другой диагноз, сейчас мы бы поняли, кто они такие».) Но до той секунды я не связывал это с тем, что однажды Джейкоб превратится в одного из таких взрослых аутистов. Конечно, возможно, что ему повезет и он получит работу, как все эти «аспергеры» из Силиконовой долины, но когда с ним случится приступ и он начнет крушить перегородки на вышеупомянутой работе, — догадайтесь, кому они позвонят?

Ронни как не повзрослел, так уже никогда и не повзрослеет, именно поэтому о его матери появилась статья в газете «Гардиан»: она разместила объявление с просьбой после ее смерти забрать Ронни в семью и относиться к нему, как к собственному ребенку. Она утверждала, что он милый мальчик, несмотря на то что до сих пор писает в постель.

«Желаю чертовой удачи!» — подумал я. Кто добровольно взвалит на себя чужого идиота? Интересно, кто ответит на просьбу матери Ронни? Скорее всего, такие как мать Тереза. Или те семьи, чьи фотографии постоянно печатают на последних страницах журнала «Пипл», — которые усыновили двадцать детей с особыми потребностями и каким-то образом им удалось создать подобие семьи. Или хуже того, какой-нибудь одинокий старый извращенец, который думает, что такой, как Ронни не поймет, если его иногда полапать. Мать Ронни утверждала, что групповой дом тоже не выход, поскольку он никогда не жил в подобных условиях и уже не сможет к ним адаптироваться. Единственное ее желание — найти человека, который смог бы полюбить ее сына, как она сама.

Тем не менее статья заставила меня задуматься о Джейкобе. Вероятно, он мог бы жить в групповом доме, если ему будет позволено первым принимать душ по утрам. Но если бы я запихнул его в подобное заведение (и не спрашивайте меня, как я могу даже думать об этом!), что бы обо мне говорили? Что я настоящий эгоист и не смог стать ангелом-хранителем для брата, что я его никогда не любил.

«Однако, — возражает мой внутренний голос, — ты и не взваливал на себя эту ношу».

Потом я понял: мама тоже на это не подписывалась, но от этого она любит Джейкоба не меньше.

Поэтому дело обстоит так: я понимаю, что в конце концов ответственность за Джейкоба ляжет на меня. Когда я встречу девушку, на которой захочу жениться, мне придется делать ей предложение, учитывая и это обстоятельство, — мы с Джейкобом идем в комплекте. Когда я меньше всего буду ожидать, мне придется извиняться за него или успокаивать, как сейчас делает мама, если он возбудится.

Я не говорю об этом вслух, но в глубине души думаю: если Джейкоба осудят за убийство, если приговорят к пожизненному заключению, то мне жить станет немного легче.

Я ненавижу себя за одну мысль об этом, но не хочу вас обманывать.

И, думаю, неважно, из-за чувства вины или из любви я стану в будущем заботиться о Джейкобе, потому что заботиться я буду в любом случае.

Просто приятно, если бы кто-нибудь поинтересовался!

ОЛИВЕР

Мама Спатакопулус стоит в дверях моей конторы-жилища с блюдом дня.

— У нас осталось чуточка ригатони, — говорит она. — А вы так много работаете, что худеете с каждым днем.

Я смеюсь и принимаю из ее рук контейнер. Пахнет невероятно, и Тор начинает прыгать у моих ног, чтобы я не забыл и ему дать положенный от щедрот кусочек.

— Спасибо, миссис С., — благодарю я, а когда она разворачивается, чтобы уйти, окликаю ее. — Послушайте, какую вы знаете еду желтого цвета?

Я думал о том, что Эмма кормит Джейкоба по цветовой схеме. Черт! Я думал об Эмме. Точка.

— Вы имеете в виду, например, омлет?

Я щелкаю пальцами.

— Именно! — восклицаю я. — Омлет со швейцарским сыром.

Она хмурится.

— Хотите, чтобы я приготовила вам омлет?

— Нет, черт возьми! Я обожаю ригатони.

Не успеваю я закончить, как звонит мой телефон. Я извиняюсь и спешу внутрь, чтобы снять трубку.

— Контора Оливера Бонда, — говорю я.

— Возьмите на заметку, — отвечает Хелен Шарп, — что эта фраза звучит более эффектно, если нанять человека, который бы ее произносил.

— Секретарша… только-только отошла в уборную.

Моя собеседница хмыкает.

— Конечно, а я — мисс Америка.

— Мои поздравления. — Мой голос сочится сарказмом. — И какой у вас талант? Жонглируете головами адвокатов?

Она пропускает мои слова мимо ушей.

— Я звоню по поводу слушания о мере пресечения. Вы вызвали в суд Рича Метсона?

— Детектива? Я… да.

Кого еще я должен был вызвать в суд, когда подавал ходатайство об исключении из материалов дела признания Джейкоба, которое он сделал в полицейском участке?

— Вам нет необходимости вызывать его. Мне тоже нужен Метсон, и я была первой.

— Что значит «первой»? Это мой иск.

— Знаю, но это одно из тех запутанных дел, когда, даже если ходатайство подает защита, бремя доказательств все равно лежит на обвинении, и мы обязаны предоставить все улики, чтобы доказать, что признание имеет законную силу.

Почти при любом другом ходатайстве действует обратный порядок: если я хочу получить судебное решение, нужно из кожи вон лезть, чтобы доказать, что я его заслуживаю. Откуда, черт возьми, мне знать, что есть исключение из правила?

Я рад, что Хелен меня сейчас не видит, потому что лицо у меня пунцовое.

— Здорово! — восклицаю я, напуская на себя беззаботный вид. — Мне это известно. Я просто хотел узнать, начеку ли обвинение.

— Пока вы не положили трубку, Оливер, я должна сказать… Не думаю, что вам удастся разыграть обе карты.

— Вы о чем?

— Нельзя заявлять о невменяемости подзащитного и о том, что он не понимал своих прав. Господи боже, да он цитировал их наизусть!

— И в чем противоречие? — интересуюсь я. — Кто, черт побери, знает наизусть свои права? — Торн начинает покусывать меня за ноги, и я делюсь с ним ригатони, отливаю его порцию в собачью миску. — Послушайте, Хелен. Джейкоб в тюрьме и трех дней не протянет, какие там тридцать пять лет! Я в любом случае буду вести это дело, чтобы удостовериться, что его не бросят опять за решетку. — Я замолкаю. — Не думаю, что вы готовы отпустить Джейкоба к матери. Отпустить на поруки пожизненно.

— Разумеется, нет. Вернемся к этому разговору после дождичка в четверг, — говорит Хелен. — Речь идет об убийстве, вы забыли? Может быть, ваш клиент и аутист, но у меня есть труп, есть убитые горем родители, а это перевешивает все остальное. Можно развесить повсюду ярлыки «специальные потребности», чтобы получить дополнительное финансирование в школах или особые условия проживания, но это не умаляет вины. Увидимся в суде, Оливер.

Я швыряю телефон, опускаю глаза и вижу лежащего на боку в сытом блаженстве Тора. Когда телефон звонит снова, я хватаю трубку.

— Да? — выкрикиваю я. — Есть еще какие-то процессуальные нормы, где я умудрился напортачить? Вы хотите мне сообщить, что намерены посплетничать с судьей?

— Нет, — нерешительно говорит Эмма. — А о каких процессуальных нормах вы говорили?

— Простите. Я принял вас за… другого человека.

— Заметно. — Повисает молчание. — Как все обстоит с делом Джейкоба?

— Лучше не придумаешь, — заверяю я ее. — Обвинение даже выполняет за меня мою работу. — Я хочу как можно скорее сменить тему разговора, поэтому интересуюсь: — А как сегодня дела в доме Хантов?

— Знаете, поэтому я и звоню. Не могли бы вы оказать мне услугу?

Десятки услуг проносятся у меня в голове, большей частью услуги, из которых я могу извлечь пользу для себя, компенсируя отсутствие половой жизни в настоящее время.

— Какого рода?

— Нужно, чтобы кто-нибудь побыл с Джейкобом дома, пока я отъеду по поручению.

— Какому поручению?

— Это личное. — Она вздыхает. — Пожалуйста!

Для такого занятия больше подошел бы кто-то из соседей или родственников. Но опять-таки — вероятно, Эмме не к кому обратиться. Из того, что я узнал за последние несколько дней, это чертовски одинокая семья. Тем не менее я не могу удержаться от вопроса.

— А почему я?

— Судья сказал: любой взрослый старше двадцати пяти лет.

Я усмехаюсь.

— Значит, я вдруг стал для вас взрослым?

— Забудьте о моей просьбе! — отрезает Эмма.

— Буду через пятнадцать минут, — обещаю я.

ЭММА

Можете поверить, обращаться за помощью мне нелегко. Если уж я о чем-то прошу, значит, другие возможности исчерпались. Именно поэтому я чувствую себя паршиво из-за того, что приходится обращаться к Оливеру Бонду (и еще больше — быть ему обязанной) с просьбой посидеть с Джейкобом, пока я смотаюсь на эту встречу. Хуже всего, что встреча запланирована, — похоже на вещественное доказательство признанного поражения.

По средам в банке тихо. Несколько пенсионеров педантично заполняют бланки на депозит, один кассир рассказывает другому о том, почему в Кабо лучше отдыхать, чем в Мексике, в Канкуне. Я стою посреди банка, разглядывая плакат, где рекламируются годовые депозиты, и столик, где лежат разные предметы с логотипами банка — одеяло, кружка, зонтик, которые могут стать моими, если я открою счет.

— Чем могу помочь? — спрашивает какая-то женщина.

— У меня назначена встреча, — отвечаю я. — С Абигэйл Легри.

— Присаживайтесь, — предлагает она, указывая на череду кресел по ту сторону от конторки. — Я ей передам, что вы пришли.

Я никогда не была богата и никогда к богатству не стремилась. Нам с сыновьями как-то удавалось латать дыры в бюджете чеками, которые каждый месяц честно присылал Генри, и заработком, который я получала за ведение колонки и занятия редактурой. Нам немного надо. Мы живем в скромном доме, редко ходим по ресторанам и другим злачным местам, не ездим в отпуск. Я делаю покупки в «Маршалле» и местном секонд-хэнде, который стал не так давно популярным среди подростков. Деньги в основном уходят на Джейкоба — на его добавки и лечение, которое не покрывает медицинская страховка. Похоже, я настолько привыкла к этим тратам, что перестала считать их тратами, а воспринимаю как норму. Но, как уже говорилось, иногда я лежу ночью без сна и размышляю: а если — не дай бог! — случится авария и придется оплачивать стремительно растущие счета? Если для Джейкоба появится чудодейственное лечение и потребуются деньги, которых у нас нет?

В свой перечень непредвиденных обстоятельств я никогда бы не подумала включить судебные сборы, которые несет сторона обвиняемого, если твоего сына обвиняют в убийстве.

Из-за конторки вышла женщина с выкрашенными в иссиня-черный цвет волосами, в костюме, который, казалось, нес свою обладательницу, а не наоборот. У нее был нос-кнопочка, и на вид не дашь больше двадцати. Вероятно, именно так происходит с девушками-сноубордистками, чьи колени скрутил артрит. Или готками, чья подводка лишь подчеркивает синдром сухих глаз, — их принуждают взрослеть вместе с остальными.

— Я Эбби Легри, — представляется она.

Когда она пожимает мою руку, воротничок рубашки распахивается, и я вижу у нее на шее фрагмент кельтской татуировки.

Она проводит меня в свой уголок и жестом предлагает садиться.

— Что ж, — произносит она, — чем я могу вам помочь?

— Я хотела поговорить о том, чтобы перезаложить дом. Мне… видите ли… нужны наличные.

Я произношу эти слова и думаю, что сейчас она спросит меня: зачем? А ложь банку в подобных случаях карается законом.

— По сути, вам нужна кредитная линия, — отвечает Абигэйл. — Это означает, что вы будете расплачиваться с банком только за ту сумму, которую выбрали.

Что ж, звучит приемлемо.

— Давно вы живете в своем доме? — спрашивает она.

— Девятнадцать лет.

— Вам известно, какую сумму по закладной вы должны на текущий момент?

— Не совсем, — признаюсь я. — Но ссуду я брала в вашем банке.

— Давайте посмотрим, — говорит Абигэйл и просит меня четко произнести фамилию, чтобы найти в банковской базе данных. — Ваш дом оценен в триста тысяч долларов, первую ссуду вы получили на двести двадцать тысяч. Правильно?

Я не помню. Единственное, что я помню, — это как мы с Генри весь вечер бродили босиком по дому, который теперь принадлежал нам, и звуки наших шагов эхом по деревянному полу.

— Обычная практика следующая: банк дает ссуду под залог недвижимости примерно в восемьдесят процентов от ее стоимости. В вашем случае это двести сорок тысяч долларов. Если вычесть сумму первого займа, то… — она поднимает взгляд от калькулятора, — речь идет о кредитной линии в двадцать тысяч долларов.

Я недоуменно смотрю на нее.

— И это все?

— На сегодняшнем рынке важно, чтобы клиент имел закрепленные законом права на недвижимость. Меньше вероятность невыполнения обязательств по погашению ссуды, — улыбается она. — Давайте заполним необходимые бумаги? Начнем с вашего места работы.

По статистике, насколько я читала, поручительства проверяются только в половине случаев, но банки принадлежат именно к этой половине. Как только они позвонят Тане и узнают, что я уволилась, то зададут вопрос, как я намерена расплачиваться по первой закладной, не говоря уже о второй. Сказать, что я вот-вот найду работу? Не поможет. Я уже давно работаю внештатным редактором и понимаю, что для таких организаций, как банк, равно как и для будущих работодателей, понятие «самозанятый» толкуется как «практически безработный, но сводящий концы с концами».

— Временно безработная, — негромко произношу я.

Абигэйл откидывается на спинку стула.

— Понятно, — говорит она. — У вас имеются другие источники дохода? Арендная плата? Дивиденды?

— Алименты на детей, — выдавливаю я.

— Буду с вами предельно откровенна, — говорит она. — Без дополнительных источников дохода получить ссуду маловероятно.

Я даже глаз не могу на нее поднять.

— Мне очень, очень нужны деньги.

— Есть другие источники для получения кредита, — поясняет Абигэйл. — Ссуда под залог автомобиля, краткосрочные кредиты, кредитные карточки… но в будущем вас убьют проценты. Лучше занять у кого-то из близких. У вас есть родственники, которые могли бы помочь?

Мои родители умерли, и помочь я пытаюсь именно своему родственнику. Именно я — всегда я! — забочусь о Джейкобе, когда жизнь рушится.

— К сожалению, ничем не могу помочь, — извиняется Абигэйл. — Может быть, когда найдете новую работу…

Я бормочу слова благодарности и выхожу из ее уголка, даже не дослушав. На стоянке я минуту просто сижу в машине. Пар изо рта клубится, словно облачка с моими невысказанными Абигэйл Легри тревогами.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь, — повторяю я вслух.

Хотя это и нечестно по отношению к Джейкобу и Оливеру, но я не еду домой. Проезжаю мимо начальной школы. Я давно тут не была — в конце концов, мои сыновья уже выросли. Зимой здесь заливают перед входом каток и дети катаются на коньках. На каникулах девочки кружатся на льду, а мальчики гоняют по катку шайбу.

Я останавливаюсь напротив катка и наблюдаю. Дети, играющие на льду, — совсем крошки, я бы сказала первый-второй класс. Неужели и Джейкоб был таким маленьким? Когда он ходил в младшую школу, нянечка привела его на каток, взяв пару коньков напрокат, и заставила Джейкоба толкать два ящика из-под молока. Именно так большинство детей училось кататься на коньках: они быстро осваивали метод треноги, где хоккейная клюшка играет для равновесия роль третьей ноги, а потом чувствовали себя достаточно уверенно и скользили по льду уже без всякой поддержки. Но Джейкоб так и не перерос стадию «молочных ящиков». На коньках — как и во многих физических упражнениях — он словно корова на льду. Помню, я, придя посмотреть на него, увидела, как у него подвернулась нога и он упал. «Если бы не было так скользко, я бы не падал», — сказал он мне, раскрасневшийся и запыхавшийся после перемены, как будто наличие виновного в корне меняло дело.

Меня пугает неожиданный стук в окно. Я открываю окно и вижу полицейского.

— Мадам, я могу вам чем-нибудь помочь? — спрашивает он.

— Я просто… у меня что-то в глаз попало, — говорю я неправду.

— Если уже все в порядке, вынужден попросить вас отъехать. Здесь автобусная остановка, стоянка запрещена.

Я еще раз бросаю взгляд на детей на катке. Они похожи на соударяющиеся молекулы.

— Да, — негромко повторяю я, — запрещена.

Когда я возвращаюсь домой и открываю дверь, то слышу, как бьют по чему-то мягкому. «У-у… Ай! Ой!» А потом, к своему ужасу, — смех Джейкоба.

— Джейкоб! — окликаю я. Тишина.

Не снимая пальто, я бросаюсь на звук борьбы.

В гостиной, перед телевизором стоит Джейкоб, живой и здоровый, и держит предмет, похожий на белый пульт дистанционного управления. Рядом с ним Оливер с таким же пультом в руках. Тео развалился за их спиной на диване.

— Уже тошнит от вас, — говорит он. — От вас обоих.

— Что тут происходит?

Я вхожу в комнату, но их взгляды прикованы к телевизору. На экране боксируют два рисованных объемных персонажа. Я вижу, как Джейкоб делает что-то со своим пультом, и персонаж на экране ударом правой сбивает противника с ног.

— Привет! — восклицает Джейкоб. — Я послал вас в нокаут.

— Нет еще, — отвечает Оливер, размахивается и нечаянно цепляет меня.

— Ой! — вскрикиваю я, потирая ушибленное плечо.

— Боже мой, извините! — Оливер опускает свой пульт. — Я вас не заметил.

— Я так и поняла.

— Мама, — говорит Джейкоб, и такой радости на лице у сына я не видела уже много недель, — это так круто! Можно играть в гольф, в теннис, в боу…

— И бить людей, — заканчиваю я.

— Формально говоря, это бокс, — вмешивается Оливер.

— Откуда это?

— Я принес. Я имею в виду, все любят играть на приставке.

Я пристально смотрю на него.

— Следовательно, вы не видите ничего плохого в том, чтобы принести в дом игровую приставку, обучающую жестокости, даже не спросив моего разрешения?

Оливер пожимает плечами.

— А вы бы разрешили?

— Нет!

— Отложим слушание дела. — Он улыбается. — Кроме того, мы не играем в «Чувство долга», Эмма. Мы просто боксируем. А это спорт.

— Олимпийский вид спорта, — добавляет Джейкоб.

Оливер бросает Тео свой пульт.

— Побоксируй за меня, — велит он и тащит меня в кухню. — Как прошла встреча?

— Прошла… — открываю я рот и тут же замечаю царящий в кухне беспорядок.

Я не обратила на это внимания, когда вбежала в дом, пытаясь определить источник стонов и вздохов, но теперь вижу, что кастрюли и сковородки свалены в раковину, а почти все миски грудой высятся на кухонном столе. Одна сковорода стоит на включенной плите.

— Что здесь происходит?

— Я все уберу, — обещает Оливер. — Просто увлекся, играя с Тео и Джейком.

— Джейкобом, — автоматически поправляю я. — Он не любит уменьшительных имен.

— А когда я его так назвал, он не возражал, — отвечает Оливер.

Он успевает раньше меня к плите, выключает ее и хватает разноцветную прихватку, которую Тео сшил для меня на Рождество, когда был маленьким.

— Присаживайтесь. Я оставил для вас обед.

Я опускаюсь на стул — не потому что Оливер так сказал, а потому что не могу вспомнить, когда в последний раз меня кормили обедом. Всегда наоборот: готовлю я. Оливер наклоняется, чтобы поставить передо мной тарелку, и я чувствую запах его шампуня — пахнет свежескошенной травой и сосной.

На обед омлет со швейцарским сыром. Ананас. Кукурузный хлеб. На отдельном блюде — желтый кекс.

Я поднимаю на него глаза.

— Что это?

— Это из ваших припасов, — отвечает он. — Без глютена. Но сахарную пудру мы с Джейком сделали сами.

— Я не о кексе.

Оливер присаживается за стол и протягивает руку за кружочком ананаса.

— Сегодня же Желтая среда, я прав? — говорит он. — Ешьте, пока омлет не остыл.

Я беру кусочек, потом еще. Съедаю весь хлеб и только тут понимаю, как проголодалась. Оливер с улыбкой смотрит на меня и внезапно вскакивает, как только что сделало его воплощение на экране, когда Джейкоб сбил его с ног. Открывает холодильник.

— Лимонад? — предлагает он.

Я откладываю вилку.

— Оливер, послушайте…

— Не нужно меня благодарить, — отвечает он. — Честно. Для меня готовка оказалась веселее, чем ознакомление с делом.

— Я кое-что должна вам сказать. — Я жду, пока он снова сядет. — Я не знаю, откуда взять денег, чтобы вам заплатить.

— Не волнуйтесь. Мои услуги няни стоят сущие гроши.

— Я говорю не об этом.

Он отводит взгляд.

— Что-нибудь придумаем.

— Каким образом? — спрашиваю я.

— Не знаю. Давайте переживем суд, а потом решим…

— Нет! — Мой голос напоминает удар топора. — Мне не нужна благотворительность.

— Вот и отлично, потому что я не могу себе ее позволить, — отвечает Оливер. — Ну, может, вы станете моим помощником или редактором?

— Я ничего не смыслю в юриспруденции.

— Это нас и объединяет, — отвечает он и улыбается. — Шутка!

— Я не шучу: я не позволю вам вести это дело, пока мы не составим что-то вроде графика расчетов.

— Вот в этом вы мне и поможете, — соглашается Оливер.

Он похож на кота, который проглотил целый пакет молока со сливками. Или на человека, который лежит под одеялом и наблюдает, как женщина раздевается.

Почему, черт побери, у меня возникли подобные мысли?

Я вспыхиваю.

— Надеюсь, вы не предполагаете, что мы…

— Сыграем партию в виртуальный теннис? — перебивает меня Оливер и достает из кармана небольшой картридж с электронной игрой. — А вы о чем подумали?

Он широко распахивает глаза — сама невинность!

— Просто чтобы вы знали, — отвечаю я, выхватывая у него картридж, — я отвратительно подаю.

ОЛИВЕР

В полицейском участке Джейкоб признался, что зуб Джесс Огилви был выбит случайно. Что он передвигал тело и воссоздавал место происшествия.

Любой суд присяжных сделает простое и логичное предположение, что он признался в убийстве. В конечном итоге, повсюду же не валяются трупы, чтобы дети-аутисты, увлекающиеся криминалистикой, удовлетворили свою страсть.

Именно поэтому больше всего я надеюсь на то, что уберегу Джейкоба от пожизненного, если исключу весь протокол допроса в полицейском участке, пока суд не принял его в качестве улики. Чтобы этого добиться, нам необходимо пройти процедуру слушания об исключении признания из дела, а это означает, что Эмма, Джейкоб и я снова обязаны явиться в суд.

Одна проблема: последний раз, когда Джейкоб находился в суде, дела шли не слишком гладко.

Сидя рядом с клиентом, я чувствую, что мои нервы натянуты как струна, пока Хелен Шарп проводит прямой допрос детектива.

— Когда вы впервые занялись этим делом? — спрашивает она.

— В среду утром, тринадцатого января, я получил информацию о пропаже человека. В полицию обратился Марк Макгуайр, жених Джесс Огилви. Я начал расследование, и восемнадцатого января в результате всесторонних поисков в трубе было обнаружено тело мисс Огилви. Она умерла от внутреннего кровоизлияния, возникшего в результате черепно-мозговой травмы, многочисленных ушибов и ссадин. Тело было завернуто в одеяло, которое принадлежит подсудимому.

Джейкоб что-то яростно пишет в блокноте, который я положил перед ним на стол, и показывает мне написанное. «Он ошибается».

Я беру у него блокнот. У меня затеплилась надежда. Вероятно, подобные оплошности в неверно истолкованных показаниях являются упущенными деталями, о которых Джейкоб никому не сказал. «Одеяло не твое?»

«На самом деле она умерла не от внутреннего кровоизлияния, — пишет он. — Произошло кровоизлияние между твердой мозговой оболочкой, защищающей мозг, и паутинной оболочкой мозга, являющейся средним слоем оболочек мозга».

Я закатываю глаза. «Благодарю вас, доктор Хант», — отвечаю я.

Джейкоб хмурится. «Я не доктор», — пишет он.

— Давайте вернемся назад, — предлагает Хелен. — Вы разговаривали с подсудимым до того, как обнаружили тело мисс Огилви?

— Да. Когда мы просматривали ежедневник жертвы, я допрашивал всех, с кем она в тот день встречалась и с кем встреча была только назначена. Джейкоб Хант должен был в день исчезновения, в 14.35, встретиться с мисс Огилви, своей наставницей. Я беседовал с ним, чтобы выяснить, состоялась ли в тот день встреча.

— Где вы беседовали?

— В доме подсудимого.

— Кто был дома в тот день? — спрашивает Хелен.

— Джейкоб Хант с матерью. Думаю, что младший брат сидел наверху.

— До того момента вы раньше видели Джейкоба?

— Один раз видел, — признается детектив. — Он оказался на месте происшествия, которое я расследовал за несколько дней до этого.

— Вы подумали, что он к нему причастен?

— Нет. Другие полицейские видели этого парня на местах преступлений. Ему нравилось оказываться на месте происшествия и раздавать советы при его анализе. — Он пожимает плечами. — Я решил, что он просто хочет поиграть в полицейского.

— При вашей первой встрече с Джейкобом кто-нибудь упоминал о том, что у него синдром Аспергера?

— Да, — отвечает Метсон. — Его мать. Она сказала, что Джейкобу с трудом дается общение и сторонний наблюдатель может принять симптомы аутизма за поведение виновного человека.

— Она запретила вам разговаривать с сыном?

— Нет, — ответил Метсон.

— Подсудимый заявлял, что не будет с вами разговаривать?

— Нет.

— Он каким-то образом продемонстрировал, что не понимает ваши слова? Не понимает, кто вы?

— Он точно знал, кто я, — заверяет Метсон. — Он жаждал поговорить о криминалистике.

— О чем вы говорили во время первой беседы?

— Я спросил, виделся ли он с Джесс в назначенное время. Он ответил: «Нет». Он также сообщил, что знаком с парнем Джесс, Марком. Вот, собственно, и все. Я оставил его матери визитную карточку, попросив звонить в любое время: на всякий непредвиденный случай или если Джейкоб что-нибудь вспомнит.

— Как долго длилась беседа?

— Не знаю, от силы минут пять, — отвечает Метсон.

Прокурор кивает.

— Когда вы в следующий раз узнали, что Джейкоб Хант обладает информацией по этому делу?

— Позвонила его мать и сказала, что у Джейкоба есть новости о Джесс Огилви. По-видимому, он забыл сообщить, что был в доме Огилви и, пока ждал ее, убрал разбросанные вещи и расставил диски в алфавитном порядке. Жених жертвы упоминал, что кто-то переставлял диски, и я решил побеседовать с Джейкобом еще раз.

— Мать Джейкоба предупреждала вас, что он может не понять адресованный ему вопрос?

— Она упомянула, что он может не понять вопросы, сформулированные определенным образом.

— Во время второй беседы Джейкоб говорил, что не желает с вами беседовать? Что он не понимает поставленных вопросов?

— Нет.

— Матери подсудимого пришлось истолковывать или перефразировать ваши вопросы?

— Нет.

— Сколько времени продлилась вторая беседа?

— От силы минут десять.

— Вы еще раз беседовали с Джейкобом Хантом? — спрашивает Хелен.

— Да, в тот день, когда обнаружили тело Джесс Огилви.

— Где состоялась ваша беседа с подсудимым?

— В участке.

— Зачем Джейкобу вновь понадобилось с вами встречаться?

— Позвонила его мать, — поясняет Метсон, — она была очень расстроена, потому что полагала: ее сын имеет какое-то отношение к убийству Джесс Огилви.

Внезапно Джейкоб встает и поворачивается к залу, чтобы увидеть Эмму.

— Ты так подумала? — восклицает он, сжимая кулаки.

У Эммы такой вид, как будто ей дали под дых. Она взглядом просит у меня помощи, но я не успеваю ничего ответить, как судья стучит молотком.

— Мистер Бонд, следите за своим клиентом.

Джейкоб начинает размахивать левой рукой.

— Мне нужен перерыв!

Я тут же киваю.

— Ваша честь, нам нужен перерыв.

— Хорошо. Пять минут, — объявляет судья и покидает свое место.

Как только судья уходит, к скамье подсудимых подходит Эмма.

— Джейкоб, послушай меня…

Но Джейкоб ее не слушает. Он так пронзительно жужжит, что Хелен Шарп закрывает уши ладонями.

— Джейкоб, — повторяет Эмма и обхватывает голову сына руками, заставляя его посмотреть ей в глаза.

Он отводит взгляд.

— «Я убил шерифа, — поет Эмма, — но не стрелял в его помощника. Я убил шерифа, но не стрелял в помощника. Рефлексы взяли свое. Чему быть — того не миновать».

Судебный пристав, оставшийся в зале суда, бросает на нее недовольный взгляд, но из Джейкоба уходит напряжение.

— «Даже у самого хорошего ведра однажды провалится дно», — поет он своим монотонным голосом.

— В том-то и дело, дорогой, — шепчет Эмма.

Хелен с приоткрытым ртом следит за каждым ее движением.

— Вот здорово! — говорит она. — Мой ребенок знает только слова песни «Сахарный человечек».

— Чертовски «удачная» песня, когда тебя обвиняют в убийстве, — шепчет пристав.

— Не слушай его, — говорит Эмма. — Слушай меня. Я тебе верю. Я верю, что ты этого не делал.

Удивительно, но при этих словах она отводит взгляд. Однако он этого и так бы не заметил, потому что сам не смотрит матери в глаза. Но, судя по словам самой Эммы во время беседы с детективом, если человек отводит взгляд, он либо лжец, либо аутист. Поскольку Эмма не аутист, какие выводы напрашиваются?

Мои умозаключения прерывает возвращение судьи. Хелен с Метсоном занимают свои места.

— Твоя единственная задача в зале суда — не терять хладнокровия, — шепчу я Джейкобу, ведя его к скамье подсудимых. И тут же вижу, как он сворачивает лист бумаги и начинает обмахиваться.

— Каким образом Джейкоб оказался в полицейском участке? — спрашивает Хелен.

— Его привезла мать.

Джейкоб начинает обмахиваться импровизированным веером сильнее.

— Его арестовали?

— Нет, — отвечает детектив.

— Его доставили на патрульной машине?

— Нет.

— Его мать пришла в участок в сопровождении сотрудника полиции?

— Нет. Она привезла к нам сына добровольно.

— Что вы сказали, когда увидели его в участке?

— Я попросил его помочь мне кое в чем.

— Что он ответил?

— Он очень оживился и с радостью отправился со мной, — говорит Метсон.

— Он каким-то образом дал понять, что хочет, чтобы при вашей беседе присутствовала его мать, что ему без нее неловко?

— Наоборот. Он сказал, что с радостью мне поможет.

— Где состоялся допрос?

— В моем кабинете. Я стал расспрашивать его о месте происшествия, где он оказался неделю назад. Когда от переохлаждения умер мужчина. Потом я сказал, что хотел бы выслушать его мнение о деле Джесс Огилви, но с этим — поскольку расследование еще ведется — несколько сложнее. Я сообщил, что ему придется отказаться от права хранить молчание, и Джейкоб процитировал мне «права Миранды». Пока он цитировал их наизусть, я читал права по бумажке, потом попросил его еще раз прочитать свои права, поставить фамилию, инициалы и подпись внизу каждой страницы, чтобы было видно: он понимает свои права, а не просто выучил какой-то набор слов.

— Он мог вразумительно давать ответы на поставленные вопросы? — спрашивает Хелен.

— Да.

Хелен прилагает подписанные «права Миранды» к вещественным доказательствам.

— Больше нет вопросов, Ваша честь, — заявляет она.

Я встаю и застегиваю пиджак.

— Детектив, во время вашей первой встречи с Джейкобом с ним была мать, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Она присутствовала во время всей беседы?

— Да, всей.

— Отлично! — восклицаю я. — А когда вы второй раз видели Джейкоба, его мать была рядом?

— Да.

— Ведь это именно она привезла его в участок по вашей просьбе, верно?

— Да, так и было.

— Но когда она спросила, можно ли ей остаться, вы отказали?

— Да, отказал, — отвечает Метсон. — Поскольку ее сын уже совершеннолетний.

— Так-то оно так, но вам было известно, что Джейкоб аутист, я прав?

— Было, но ничего из ранее сказанного Джейкобом не наводило меня на мысль, что его нельзя допрашивать.

— Тем не менее его мать предупреждала вас, что вопросы ставят его в затруднительное положение. Что под давлением он теряется и фактически не понимает тонкостей языка, — настаиваю я.

— Она что-то объясняла о синдроме Аспергера, но я не слишком обращал на это внимание. На мой взгляд, парень казался вполне рассудительным. Он знал все юридические термины, да что там — был просто счастлив поговорить.

— Детектив, когда вы рассказывали Джейкобу, что происходит во время вскрытия, разве он не цитировал вам «Молчание ягнят»?

Метсон ерзает на стуле.

— Цитировал.

— Неужели это служит признаком того, что он в действительности понимал, что делал?

— Я решил, что он пытается острить.

— Джейкоб ведь не впервые отвечал на ваши вопросы цитатами из фильмов, верно?

— Не помню.

— Тогда позвольте вам напомнить, — говорю я: спасибо феноменальной памяти Джейкоба, который дословно передал их беседу. — Когда вы спросили его, ссорилась ли Джесс со своим парнем, Марком, он ответил: «Hasta la vista, крошка». Так было?

— Похоже на то.

— Во время допроса он в третий раз процитировал фильм, не так ли, детектив?

— Да.

— Когда именно?

— Я спросил его, зачем он это сделал.

— И что он ответил?

— «Любовь — это когда ни о чем не нужно жалеть».

— Единственное преступление, которое совершил Джейкоб Хант, — заметил я, — состоит в том, что он процитировал такой слащавый фильм, как «История любви».

— Протестую! — заявляет Хелен. — Разве произносится заключительное слово? Я не получала уведомления об этом.

— Протест принят, — отвечает судья. — Мистер Бонд, оставьте свои комментарии при себе.

Я поворачиваюсь к Метсону.

— Как закончилась ваша третья беседа, уже в участке?

— Внезапно, — отвечает детектив.

— Когда миссис Хант прибыла со мной, заявив, что ее сыну необходим адвокат, не так ли?

— Именно так.

— Как только она сделала это заявление, что сказал Джейкоб?

— Что ему нужен адвокат, — ответил Метсон. — Тогда я прекратил допрос.

— Больше вопросов нет, — заявляю я и сажусь на скамью рядом с Джейкобом.

Фредди Сото, у которого старший сын страдал тяжелой степенью аутизма, когда-то служил в полиции штата Северная Каролина. После нескольких лет службы он вернулся в университет и получил диплом магистра психологии. Теперь его специальность — учить работников правоохранительных органов, что такое аутизм. Он пишет статьи для «Бюллетень ФБР» и журнала «Шериф», его приглашали консультантом на канал «Эй-би-си ньюз» в выпуск журнала новостей «20/20», посвященный вопросам аутизма, самооговора и соблюдения законности. Он помог в 2001 году властям Северной Каролины разработать программу, которая помогала бы правоохранительным органам распознать аутиста. Теперь эта программа широко используется полицией по всему земному шару.

Его гонорар за выступление в суде в качестве эксперта составляет пятнадцать тысяч долларов плюс перелет первым классом. Когда он узнал, что я раньше был кузнецом и подковывал лошадей, то тут же рассказал, что владеет на паях беговой лошадью, у которой развилось плоскостопие. Эта лошадь много значит для его сына, поэтому он изо всех сил пытается сохранить животному жизнь. Когда я посоветовал мягкие прокладки, чтобы уберечь подошвы от ушибов, и клинья на копыта с поддержкой стрелки, и мягкие фильца под них, чтобы заново выровнять путовую кость, уменьшив нагрузку на копыта, не стесывая копытный рог и не деформируя сами копыта, он сказал, что выступит в суде бесплатно, если я соглашусь после оглашения приговора прилететь в Северную Каролину и осмотреть его лошадь.

— Мистер Сото, расскажите нам, пожалуйста, может ли человек с синдромом Аспергера испытывать такие же трудности, как любой аутист, столкнувшись с блюстителями порядка? — спрашиваю я.

— Естественно, поскольку синдром Аспергера — одно из проявлений аутизма. Например, человек с синдромом Аспергера может молчать. Не уметь толковать язык жестов и телодвижений, например повелительную позу или оборонительную стойку. У него может случиться приступ от вспышек света или воя сирен. Привычка прятать глаза может заставить полицейского думать, что собеседник не слушает его. Такой человек может казаться упрямым или рассерженным. Вместо ответа на заданный полицейским вопрос он может повторять слова самого полицейского. Он не может поставить себя на место другого человека. И он всегда говорит правду — прямо в глаза.

— Вы знакомы с Джейкобом, мистер Сото?

— Нет.

— Вы имели возможность ознакомиться с медицинскими заключениями доктора Мурано?

— Да, за период в пятнадцать лет, — ответил он.

— Что в этих заключениях соответствует возможным симптомам синдрома Аспергера?

— Насколько я понимаю, — отвечает Сото, — Джейкоб чрезвычайно одаренный молодой человек, который избегает встречаться с собеседником взглядом, не умеет должным образом общаться, временами говорит цитатами из фильмов, демонстрирует возбуждение, например размахивает руками, поет определенные песни для того, чтобы успокоиться. Он не понимает сложных вопросов, неверно истолковывает понятие личного пространства и язык телодвижений. И чрезвычайно честен.

— Мистер Сото, — спрашиваю я, — у вас была также возможность ознакомиться с полицейскими отчетами и протоколом допроса Джейкоба, который проводил детектив Метсон?

— Да.

— По вашему мнению, Джейкоб понял смысл зачитанных им «прав Миранды»?

— Протестую! — заявляет Хелен. — Ваша честь, «права Миранды» направлены на то, чтобы исключить преднамеренное нарушение со стороны полиции прав человека, гарантированных Пятой поправкой. Однако полиция никоим образом не может знать, что творится в душе отдельно взятого задержанного. Сейчас рассматривается вопрос о том, исполнил ли сотрудник полиции свой долг, — и не стоит топтаться вокруг да около и спрашивать, страдает ли Джейкоб Хант неким неизвестным расстройством, которое полицейский должен был распознать.

Кто-то потянул меня за полу пиджака — это Джейкоб передает мне записку.

— Ваша честь, — отвечаю я на протест прокурора и зачитываю то, что написал Джейкоб, слово в слово: — «Существенно, согласно постановлению о „правах Миранды“, сознательно и добровольно ли подсудимый отказался от своего права хранить молчание».

— Протест отклонен, — говорит судья и смотрит на улыбающегося Джейкоба.

— Весьма сомнительно, что Джейкоб на самом деле понимает «права Миранды» применительно к себе, если учесть, как повел себя детектив. Существует ряд определенных действий, которые выполняют правоохранительные органы, чтобы удостовериться, понимают ли аутисты свои права в подобных ситуациях. Эти шаги не были предприняты, — отвечает Сото.

— Какие шаги, например?

— Когда я прихожу в управление и работаю с полицейскими, то рекомендую им говорить очень короткими, простыми фразами, оставляя собеседнику время на обдумывание. Рекомендую избегать фигуральных выражений типа «Не тяни кота за хвост!» или «Думаешь, это смешно?». Советую избегать угроз — как словесных, так и угроз действием, советую дождаться ответа либо встретиться взглядом. Не стоит считать привычку прятать глаза признаком неуважения или вины. Я учу их не прикасаться к подозреваемым, предугадывать их возможную повышенную чувствительность к свету, звукам, даже к собакам.

— Еще раз уточним, мистер Сото: по-вашему, выполнялись ли эти рекомендации?

— Ни одна.

— Благодарю, — отвечаю я и опускаюсь на скамью рядом с Джейкобом.

Хелен поднимается, чтобы допросить свидетеля. Я взволнован — нет, я в восторге. Я только что выбил их из седла. Честно признаться, большая удача найти подобного эксперта, да еще в области, о которой никто никогда даже не слышал! И который поможет удовлетворить твое ходатайство.

— Какие раздражители в кабинете детектива Метсона могли вывести Джейкоба из себя? — спрашивает Хелен.

— Я не знаю. Меня там не было.

— Следовательно, вам неизвестно, были ли там громкие звуки и яркий свет, так?

— Да, однако я не видел еще ни одного полицейского участка, который можно было бы считать уютным, тихим местечком, — говорит Сото.

— По вашему мнению, мистер Сото, чтобы эффективно провести допрос подозреваемого с синдромом Аспергера, стоит отвести его в закусочную и угостить кофе со сливками?

— Разумеется, нет. Я говорю только о том, что нужно было предпринять определенные шаги, чтобы Джейкоб чувствовал себя более спокойно. Тогда он мог бы отдавать отчет в своих действиях, а не поддаваться внушению и говорить и делать что угодно, лишь бы выбраться оттуда как можно скорее. Дети с синдромом Аспергера особенно склонны к самооговорам, если считают, что представители власти именно это и хотят услышать.

Мне захотелось обнять Фредди Сото. Захотелось вылечить его скакуна.

— Например, — продолжает он, — когда Джейкоб говорит: «Теперь мы закончили? Мне на самом деле нужно идти» — это классический признак тревоги. Человек, знакомый с синдромом Аспергера, тут же все понял бы и «снизил обороты». Но согласно протоколу детектив Метсон, наоборот, принялся забрасывать Джейкоба вопросами, которые того еще больше смутили.

— Вы считаете, что полицейским нужно знать сдвиги каждого подозреваемого, чтобы эффективно их допрашивать?

— Уж точно не повредит.

— Вы понимаете, мистер Сото, что когда детектив Метсон спросил у Джейкоба, знает ли он свои права, тот процитировал их вслух, а не стал ждать, пока их зачитает сам детектив?

— Отлично понимаю, — отвечает Сото. — С таким же успехом Джейкоб мог бы процитировать всего «Крестного отца-2». Но это не означает, что он на самом деле понимает события этого фильма и сопереживает им.

Я вижу, как Джейкоб открывает рот, чтобы возразить, тут же хватаю его за руку и кладу ее на стол. Он испуганно поворачивается ко мне, и я решительно трясу головой.

— Но откуда вам знать, что он не понимает своих прав? — спрашивает Хелен. — Вы же сами отметили, что он умен. И детективу он сказал, что понимает свои права. Я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — отвечает Сото.

— И, судя по вашим собственным показаниям, разве вы только что не утверждали, что Джейкоб предельно честен?

— Утверждал, — признает Сото.

Мой выдающийся свидетель, моя звезда, открывает и закрывает рот, не зная, что ответить.

— Больше вопросов нет, — заявляет Хелен.

Я уже готов сообщить судье, что есть вопросы у защиты, когда с моих губ слетают совершенно иные слова.

— Мистер Сото, — говорю я, поднимаясь, — вы согласны, что существует разница между истинным пониманием закона и феноменальной способностью воспроизвести наизусть его текст?

— Естественно. В этом и заключается разница между человеком с синдромом Аспергера и тем, кто по-настоящему понимает «права Миранды».

— Благодарю, мистер Сото, можете занять свое место, — говорю я и поворачиваюсь к судье. — Я хотел бы вызвать Джейкоба Ханта.

Мною все недовольны.

Во время перерыва, который я попросил объявить перед тем, как будет давать показания Джейкоб, я сообщил ему, что придется ответить на несколько вопросов. Можно говорить, когда я буду задавать вопросы или когда их будет задавать судья и Хелен Шарп. Но ничего, кроме ответов на вопросы, он произносить не должен.

А тем временем Эмма Хант наматывает вокруг нас круги, решая, куда бы лучше воткнуть мне нож.

— Нельзя вызывать Джейкоба на место свидетеля, — протестует она. — Это травмирует его. А если он сорвется? Как это будет выглядеть?

— Это будет лучшее, — возражаю я, — что может случиться.

Она тут же прикусила язык.

Джейкоб заметно нервничает. Наклонив голову под странным углом, он раскачивается на стуле.

— Можешь себя назвать? — спрашиваю я.

Джейкоб кивает.

— Джейкоб, необходимо отвечать вслух. Стенографистка записывает твои слова, она должна их слышать. Ты можешь назвать свое имя?

— Да, — отвечает он. — Могу.

Я вздыхаю.

— Как тебя зовут?

— Джейкоб Хант.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Джейкоб, тебе известно, о чем говорится в «правах Миранды»?

— Да.

— Можешь мне сказать?

— «У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на допрос в присутствии своего адвоката. Если вы не в состоянии сами оплатить услуги адвоката, адвокат будет назначен вам судом».

— А теперь, Джейкоб, — прошу я, — объясни, что они означают.

— Протестую! — восклицает Хелен, и тут Джейкоб начинает стучать кулаком по боковине кафедры на месте свидетеля.

— Я перефразирую вопрос, — говорю я. — Джейкоб, можешь сказать, о чем говорится во Второй поправке к Конституции?

— «Поскольку хорошо организованный вооруженный народ необходим для безопасности свободного государства, право граждан хранить и носить оружие не должно ограничиваться», — цитирует Джейкоб.

«Молодец!» — думаю я.

— Что она означает, Джейкоб?

Он колеблется.

— «Я прострелю тебе глаз, парень!»

Судья хмурится.

— Разве это не из «Рождественской истории»?

— Оттуда, — отвечает Джейкоб.

— Джейкоб, ты же знаешь, что на самом деле означает Вторая поправка, верно?

— Да, знаю: «Поскольку хорошо организованный вооруженный народ необходим для безопасности свободного государства, право граждан хранить и носить оружие не должно ограничиваться».

Я смотрю на судью.

— Ваша честь, больше у меня нет вопросов.

Тут же подходит Хелен. Я вижу, как Джейкоб вжимается в стул.

— Вы знали, что детектив Метсон хочет поговорить с вами о том, что случилось с Джесс?

— Да.

— Вы добровольно согласились на эту беседу?

— Да.

— Можете мне объяснить, что означает «отказаться от своих прав»?

Я затаил дыхание. Джейкоб медлит с ответом. А затем правый кулак, которым он стучал по кафедре, медленно раскрывается. Джейкоб поднимает руку над головой и раскачивает ею взад-вперед, как метроном.

ЭММА

Я пришла в ярость, когда Оливер выкинул свой фортель. Разве не он утверждал, что вызов Джейкоба к свидетельской трибуне пагубно скажется на ходе судебного разбирательства? Даже если будет присутствовать только судья, а не все двенадцать присяжных, Джейкоб обязательно пострадает. Ставить его в положение, которое, несомненно, повлечет за собой срыв, только ради того, чтобы иметь возможность сказать судье: «Видите, я же вам говорил», — жестоко и бессмысленно. С таким же успехом можно спрыгнуть с крыши, чтобы привлечь внимание, которым после случившегося насладиться не успеешь, потому что будешь уже мертв. Но Джейкоб оказался на высоте — не считая самостимуляции и судорог. Он не запаниковал, даже когда за него взялась Драконша-прокурорша. Я еще никогда так не гордилась сыном.

— Я выслушал все показания, — сказал судья Каттингс, — видел подсудимого и не считаю, что он по собственной воле отказался от своих прав. Я также считаю, что детектив Метсон, будучи уведомлен о расстройстве умственного развития у обвиняемого, не счел нужным принять это расстройство во внимание. Я удовлетворяю ходатайство об исключении из материалов дела показаний, которые дал подсудимый в полицейском участке.

Как только судья выходит, Оливер поворачивается ко мне и показывает большой палец. Хелен Шарп собирает свой портфель.

— Уверена, мы скоро свяжемся, — обещает Хелен Оливеру.

— Что это означает? — удивляюсь я.

— Она будет строить обвинение без признательных показаний Джейкоба. А это означает, что у прокурора прибавилось работы.

— Вот и хорошо.

— Очень хорошо, — соглашается Оливер. — Джейкоб, ты держался молодцом.

— Мы можем идти? — спрашивает он. — Я ужасно проголодался.

— Разумеется.

Джейкоб встает и идет по проходу.

— Спасибо, — благодарю я Оливера и тороплюсь вслед за сыном.

На полпути к двери я оборачиваюсь. Оливер что-то насвистывает себе под нос, натягивая пальто.

— Если завтра хотите с нами пообедать… Пятница у нас синяя, — говорю я ему.

Он поднимает на меня глаза.

— Синяя? Непростая задачка. Если исключить йогурт с черникой и синее желе, что же остается?

— Синие хлопья. Голубой картофель. Синее мороженое на палочке. Луфарь — голубая рыба.

— В действительности она не голубая, — замечает Оливер.

— Ваша правда, — отвечаю я, — но она допускается.

— Синие овсяные хлопья «Гаторейд» всегда были моими любимыми, — говорит он.

По пути домой Джейкоб, сидя на заднем сиденье, читает вслух газету.

— В центре города строят новый банк, и здание займет сорок парковочных мест, — читает он. — Мотоциклиста, который заехал в сугроб, доставили в клинику Флетчера Аллена. — Он перелистывает страницу. — Какой сегодня день?

— Четверг.

В его голосе сквозит волнение.

— Завтра в три часа доктор Генри Ли будет выступать с лекцией в университете Нью-Гемпшира. Приглашаются все желающие!

— Откуда мне знакома эта фамилия?

— Мама, — укоряет Джейкоб, — это самый известный в мире криминалист. Он работал с тысячами дел, например, занимался делом о самоубийстве сотрудника Белого дома Винса Фостера, убийством шестилетней ДжонБеннет Рэмси, выступал на суде знаменитого О. Дж. Симпсона. Вот и номер телефона для справок.

Он начинает копаться в моем портмоне в поисках сотового телефона.

— Что ты делаешь?

— Звоню заказать билеты.

Я бросаю на него взгляд в зеркало заднего вида.

— Джейкоб, мы не можем поехать на встречу с доктором Ли. Тебе запрещено выходить из дому, тем более покидать пределы штата.

— Сегодня же я вышел из дому!

— Это совсем другое дело. Ты ездил в суд.

— Ты не понимаешь! Это же сам Генри Ли! Такой шанс выпадает раз в жизни. Я же не в кино тебя приглашаю. Оливер должен что-нибудь придумать, какую-нибудь увольнительную на этот день.

— Я так не думаю, дорогой.

— Ты даже не попытаешься ничего сделать? Ты просто принимаешь отказ?

— Именно, — отвечаю я. — Поскольку альтернатива такова: либо ты находишься под домашним арестом, либо тебя сажают назад в тюрьму. И я на сто процентов уверена, что начальник тюрьмы не выдал бы тебе «увольнительную», чтобы послушать выступление Генри Ли.

— Держу пари, что дал бы, если бы ты ему сказала, кто такой Генри Ли.

— Джейкоб, тема закрыта, — говорю я.

— Ты же вчера выходила из дому.

— Это совершенно другое дело.

— Почему? Судья велел тебе неотлучно находиться рядом со мной.

— Я или любой другой взрослый…

— Вот видишь! Для тебя сделали исключение…

— Потому что не меня… — Поняв, какие слова сейчас сорвутся с языка, я замолчала.

— Не тебя — что? — голос Джейкоба звучал натянуто. — Обвиняют в убийстве?

Я поворачиваю к нашему дому.

— Я не это хотела сказать, Джейкоб.

Он смотрит в окно.

— И говорить ничего не нужно.

Я не успеваю его остановить, и он выпрыгивает из машины практически на ходу. Пробегает мимо Тео, который скрестив руки стоит у входной двери. На подъездной аллее припаркована незнакомая машина, за рулем мужчина.

— Я пытался заставить его уехать, — сказал Тео, — но он заявил, что будет тебя ждать.

С этими словами он возвращается в дом, оставляя меня наедине с невысоким лысеющим мужчиной с раздвоенной козлиной бородкой.

— Миссис Хант? — говорит он. — Я Фарли Макдафф, основатель Нации неврологического разнообразия. Вероятно, вы о нас слышали?

— К сожалению, нет…

— Это блог для людей, которые считают, что нетипичное неврологическое развитие — просто отличительная особенность человека, а раз так, то ее необходимо превозносить, а не лечить.

— Послушайте, сейчас не самое удачное время…

— Для аутистов, которые борются за заслуженное уважение, миссис Хант, существует только здесь и сейчас. Вместо того чтобы позволять невротипичным представителям стереть различия между нами, мы верим в новый мир — мир, где приемлют все неврологическое разнообразие.

— Невротипичным… — повторяю я.

— Другое название тех, кого в быту называют нормальными, — объясняет он. — Таких, как вы.

Он улыбается, но не может и секунды выдержать моего взгляда. Он сует мне в руку буклет.

«МАЖОРИТИЗМ — непризнанное состояние.

Мажоритизм — инвалидизирующее состояние развития, которое поражает 99 % населения в области умственного развития, включая самоанализ, внимание, эмоциональные способности и органолептическое развитие. Симптомы возникают с рождения и не поддаются лечению. К счастью, количество людей, страдающих мажоритизмом, снижается, люди начинают лучше понимать аутизм».

— Вы, должно быть, шутите, — говорю я и обхожу его, намереваясь войти в дом.

— Почему мы считаем бредовым состояние человека, чувствующего боль других и сопереживающего несчастью ближнего, почему мы заключаем, что он страдает от переизбытка эмоций? Почему подражать другим, чтобы слиться с толпой, более приемлемо, чем делать то, что в настоящий момент интересно тебе самому? Почему не считается грубым и невежливым прямой взгляд в глаза незнакомцу при первой вашей встрече или вторжение рукопожатием в его личное пространство? Почему считается пороком желание человека развивать первоначальную тему разговора, а не отвлекаться на комментарии своего собеседника? Почему мы считаем рассеянным того, кто теряется, если изменяется привычная обстановка, например предмет одежды оказывается не в ящике, а в гардеробе?

Я тут же вспоминаю о Джейкобе.

— Мне на самом деле нужно идти…

— Миссис Хант, мы полагаем, что можем помочь вашему сыну.

Я колеблюсь.

— Правда?

— Вам знакомо имя Дариуса Макколлума?

— Нет.

— Это парень из Нью-Йорка, из района Куинс, который питает настоящую страсть ко всему, что связано с поездами. Он был чуть старше Джейкоба, когда впервые захватил электропоезд, следовавший от Всемирного торгового центра до Геральд-сквер. Он брал покататься городские автобусы. Он сорвал стоп-кран в электропоезде и переоделся в работника городского транспорта, чтобы устранить неполадку. Он выдавал себя за консультанта по технике безопасности на железной дороге. Его привлекали более девятнадцати раз. У него тоже диагностировали синдром Аспергера.

По спине пробежал солодок, но не потому, что я замерзла.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— А о Джоне Одгрене вы слышали? В возрасте шестнадцати лет он зарезал старшеклассника школы в Садбери, штат Массачусетс. До этого у него уже конфисковали ножи и игрушечный пистолет, но за ним не наблюдалось агрессивного поведения. У него тоже синдром Аспергера, и он увлекается оружием. Но в результате нападения с ножом был поднят вопрос о связи синдрома Аспергера с насилием — хотя медицина, по сути, отрицает такую связь, в действительности дети, которым ставят подобный диагноз, скорее являются жертвами насмешек, чем преступниками. — Он делает шаг вперед. — Мы можем вам помочь. Мы можем сплотить аутистов по всему миру. Представьте себе всех матерей, которые выступят в вашу поддержку, как только поймут, что их собственные дети-аутисты вновь могут стать объектами насмешек невротипичных индивидов — и на этот раз ситуацию придется не просто «улаживать», их чад могут обвинить в убийстве, хотя при других обстоятельствах их поведение можно было бы принять за простое недоразумение.

Я хотела заявить, что Джейкоб невиновен, но — Господи помоги! — не могла вымолвить ни слова. Не хочу, чтобы мой сын был чьим-то символом. Я просто хочу, чтобы моя жизнь вернулась на круги своя.

— Мистер Макдафф, будьте любезны убраться с моей территории либо я вызову полицию!

— Очень удобно, ведь полиция уже протоптала сюда дорожку, — ерничает он, но отступает к своей машине. У двери он останавливается, в уголках губ играет грустная усмешка. — Это мир невротипичных людей, миссис Хант. Мы просто боремся за свое место в нем.

Джейкоба я застаю за компьютером.

— Билеты по тридцать пять долларов, — сообщает он, не поворачиваясь ко мне.

— Ты слышал об организации под названием «Нация неврологического разнообразия»?

— Нет. А что?

Я качаю головой и присаживаюсь на его кровать.

— Ничего.

— Геоинформационный портал «Мэпквэст» сообщает, что добраться можно за три часа восемнадцать минут.

— Куда добраться?

— До университета Нью-Гемпшира. Забыла? Доктор Генри Ли! — Он поворачивается на стуле.

— Джейкоб, ты не поедешь. Мне очень жаль, но я уверена, что доктор Ли когда-нибудь будет еще где-то выступать.

«Неужели ты тогда будешь в тюрьме?»

Мысли роятся в моей голове, как осы над одеялом для пикника. И такие же надоедливые и незваные. Я подхожу к письменному столу и смотрю на сына.

— Я должна кое-что у тебя спросить, — негромко говорю я. — Я должна задать вопрос, который не задала раньше. Мне нужно услышать твой ответ. Джейкоб, Джесс умерла. Это ты ее убил?

Он насупился.

— Я не убивал.

Воздух — я и не заметила, что затаила дыхание, — вырвался из моих легких. Я заключила Джейкоба в объятия. От неожиданности он напрягся.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо.

Джейкоб никогда мне не врет. Не умеет. Он пытается, но ложь настолько заметна, что мне нужно лишь выдержать паузу, как он сдается и выкладывает правду.

— Ты понимаешь, что держать меня дома взаперти недели, месяцы можно расценить как преступное поведение? Хорошие родители не относятся к своим детям, как к животным в клетке.

— А ты понимаешь, что даже если Оливер обратится к судье, чтобы тот сделал для тебя исключение, доктор Ли выступит раньше, чем судья назначит слушание? — замечаю я. — Уверена, что выступление будут записывать. Мы сможем прослушать запись.

— Это разные вещи! — кричит Джейкоб.

Жилы у него на шее вздуваются, он вот-вот может вновь потерять контроль над собой. Размеренным голосом, напоминающим бальзам, я говорю:

— Сделай глубокий вдох. Заметен твой синдром Аспергера.

— Я ненавижу тебя, — отвечает Джейкоб. — Тут дело не в синдроме. Дело в том, что меня делают рабом в собственном доме.

Он отталкивает меня и бросается в коридор.

Я изо всех сил пытаюсь его удержать. Мне известно: иногда Джейкоб слишком заносится, и тогда я не могу уйти от перепалки.

— Ты выйдешь в эту дверь и окажешься в тюрьме уже сегодня. И на этот раз, клянусь, я и пальцем не пошевелю, чтобы тебя вытянуть, — говорю я. — Может, я на голову ниже тебя и на двадцать килограммов легче, но я все-таки твоя мать. «Нет» значит «нет».

Несколько секунд Джейкоб пытается вырваться из моих рук, а потом его пыл проходит. Без сопротивления он опускается на кровать и кладет подушку себе на голову.

Не говоря ни слова, я выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь. Стою, прижавшись к стене, обмякнув под тяжестью облегчения, которое принесло его признание. Я уверяла себя, что раньше не спросила у Джейкоба прямо, он ли убил Джесс, только по одной причине: боялась, что он разочаруется, что я могла даже допустить подобную возможность. Но истинная причина в другом: я так долго ждала, потому что боялась услышать его ответ. Как часто, в конце концов, я задавала Джейкобу вопрос с единственной надеждой услышать явную ложь?

«У меня много морщин?»

«Я только что испекла по новому рецепту. Нравится?»

«Я понимаю, что ты злишься, но ты же на самом деле не жалеешь, что твой брат родился, верно?»

Даже сегодня с места для дачи свидетельских показаний специалист, которого откопал Оливер, сказал, что дети с синдромом Аспергера не умеют лгать.

И все же…

Джейкоб сказал, что в тот вторник, когда у них была назначена встреча, Джесс с ним не разговаривала. Но он не сказал, что она умерла.

Джейкоб признался, что был у Джесс дома, но забыл рассказать, что обнаружил там полный беспорядок.

И он никогда не упоминал, что брал свое «радужное» одеяло.

Формально он говорил правду. И в то же время врал, потому что недоговаривал.

— Мама! — кричит Тео. — Кажется, я спалил тостер…

Спешу вниз. К тому времени, как я заканчиваю двумя ножами вытаскивать обгорелые сухари, успеваю убедить себя, что Джейкоб недоговаривает по упущению — типичный побочный эффект синдрома Аспергера: слишком много информации, часть ее теряется либо забывается.

Я убедила себя, что он не мог бы соврать намеренно.

ДЖЕЙКОБ

Понятие «stir-crazy» — «свихнулся от пребывания в тюрьме» — появилось в начале девяностых годов. «Stir» на жаргоне — «тюрьма», от цыганского слова «stariben». «Stir-crazy», по сути, — вариация старого выражения «stir-buds», которое применяется к заключенному, повредившемуся в уме из-за длительного заточения.

Можете списать мои последующие действия на тот факт, что я «запсиховал в тюрьме», или на истинный раздражитель: то, что доктор Ли, мой идол, будет всего в трехстах трех километрах от меня, а я не смогу с ним встретиться. Хотя мама убеждала меня, что если продолжать образование, то следует выбирать колледж неподалеку, чтобы я мог жить дома, где она помогала бы мне и обустраивала быт, я уже давно решил, что когда-нибудь поступлю в университет Нью-Хейвена, штат Коннектикут (и неважно, что в этом году я уже на месяц опоздал с подачей документов). Я буду учиться на факультете криминалистики, основанном там доктором Ли, он выделит меня из студенческой массы, заметив мое внимание к деталям и равнодушие к девушкам, студенческим вечеринкам и громкой музыке, которая звучит из окон общежития. Он пригласит меня помочь ему в расследовании реального преступления и будет считать своим протеже.

Сейчас, разумеется, у меня есть более важные причины для встречи с ним.

«Представьте, доктор Ли, — начну я, — что вы воссоздали место преступления так, чтобы все следы указывали на другого, а сами оказались подозреваемым». А потом мы вместе проанализируем, что пошло не так, чтобы в следующий раз не допустить подобной ошибки.

Мы с мамой постоянно спорим об одних и тех же вещах: например, почему она отказывается относиться ко мне, как к обычному человеку? Вот классический пример: она воспринимает мое желание увидеть доктора Ли как неразумное желание аутиста, а не настоятельную необходимость.

Существует множество примеров, когда я хочу делать то, что делают мои сверстники:

1. Получить права и водить машину.

2. Самостоятельно жить в колледже.

3. Ходить в гости к друзьям без предварительного звонка их родителям и объяснения моих причуд (разумеется, это следует относить к тому времени, когда у меня появятся друзья).

4. Найти работу, чтобы заработать деньги на вышеперечисленное. Следует отметить, что мама позволяла мне устроиться на работу, но, к сожалению, те, кто хотел меня нанять, оказывались полнейшими неразумными ослами, не способными увидеть всей картины (как будто опоздание на пять минут к началу смены может вызвать глобальную катастрофу!).

Я вижу, как из дома выплывает Тео. Мама машет ему на прощание. В отличие от меня, он рано или поздно получит водительские права. Представьте, как унизительно будет для меня сидеть на пассажирском сиденье машины, за рулем которой младший брат, — тот мальчишка, который однажды в детстве решил собственным говном разрисовать стены гаража.

Мама уверяет, что нельзя усидеть на двух стульях одновременно. Нельзя требовать, чтобы к тебе относились как к обычному восемнадцатилетнему подростку, и в то же время отрезать от одежды ярлыки или отказываться пить апельсиновый сок из-за его названия. Может быть, я чувствую, что смогу усидеть, — иногда быть инвалидом, а временами нормальным, почему не попытаться? Скажем, Тео ненавидит выращивать овощи, но отлично играет в боулинг. Мама вынуждена была обращаться с ним, как со слегка отсталым, когда учила его выращивать брюкву, но перестала замедлять темп речи, когда они вместе разбивали газоны. Не все следуют стандарту, почему же ему должен следовать я?

В любом случае, то ли я просто слишком долго находился взаперти, то ли действительно страдаю от острого умственного расстройства, вызванного грядущей возможностью упустить встречу с доктором Ли, но я совершаю единственный оправданный на тот момент поступок.

Звоню в 911 и сообщаю о жестоком обращении со стороны матери.

РИЧ

«Найди отличия» — как на тех снимках в журналах о знаменитостях, которые я листаю в кабинете у стоматолога. На первом снимке Джесс Огилви с улыбкой во весь рот и Марк Макгуайр, обнимающий ее за плечи. Эту фотографию мы изъяли с ночного столика у девушки.

Второй сделан моими криминалистами. На нем Джесс с закрытыми глазами и синяками под глазами, кожа заледенела и посинела. Она укутана в одеяло с изображением марок, которое похоже на цветовой круг художника.

По иронии судьбы на Джесс та же трикотажная рубашка, что и на первой фотографии.

Отличие очевидно: механическая травма, несовместимая с жизнью. Но что-то в девушке неуловимо изменилось. Она похудела? Да нет. Может быть, дело в макияже? Нет, она на обоих снимках не накрашена.

Дело в волосах.

Не в самой прическе, это было бы слишком очевидно. На фото с Марком волосы прямые. А на снимке с места происшествия волосы вьющиеся — такое облако, обрамляющее избитое лицо.

Я беру снимок и изучаю его более внимательно. Вероятно, кудряшки — естественное состоянии ее волос, учитывая, что она, скорее всего, постаралась бы сделать прическу, когда выходила со своим приятелем. А это значит, что ее волосы намокли, когда тело находилось на улице, — так решил бы любой. Однако от дождя и снега ее защищала бетонная канава, куда ее бросили.

Значит, у Джесс были влажные волосы, когда ее убили.

А в ванной кровь…

Неужели Джейкоб — любопытный Том?

— Капитан?

Я поднимаю глаза и вижу одного из патрульных.

— Диспетчеру только что позвонил мальчик, который говорит, что подвергается насилию со стороны родителей.

— Неужели для этого нужно вызывать детектива?

— Никак нет, капитан. Просто мальчишка… Это тот, которого вы арестовали за убийство.

Снимок выскальзывает у меня из рук и падает на пол.

— Ты, наверное, шутишь? — бормочу я и хватаю пальто. — Я разберусь.

ДЖЕЙКОБ

Я тут же понимаю, что совершил роковую ошибку.

Начинаю прятать вещи: свой компьютер, картотеку… Уничтожаю бумаги, которые лежат на письменном столе, прячу подшивку журналов по криминалистике в ванной. Мне кажется, что эти предметы можно использовать против меня, а полиция и так уже забрала много моих вещей.

Я не думаю, что меня опять арестуют, но стопроцентно в этом не уверен. За одно преступление дважды не привлекают, но только после того как вынесен оправдательный приговор.

К чести парней в форме следует сказать, что они отреагировали мгновенно. Не прошло и десяти минут после моего звонка в 911, как в дверь постучали. Мама с Тео, которые до сих пор внизу пытаются переустановить пожарную тревогу, сработавшую в результате неудачной попытки Тео приготовить перекусить, совершенно сбиты с толку.

Знаю, что это глупо, но я прячусь под кроватью.

РИЧ

— Что вам здесь нужно? — спрашивает Эмма Хант.

— Как ни странно, нам поступил звонок по 911.

— Я не звонила в по… Джейкоб! — восклицает она, разворачивается и взлетает по лестнице.

Я вхожу в дом и вижу Тео, который недоуменно смотрит на меня.

— Мы не собираемся делать пожертвования в профсоюз полицейских, — саркастически замечает он.

— Спасибо. — Я киваю на лестницу. — Я… мне… можно войти?

И, не ожидая его ответа, направляюсь в комнату Джейкоба.

— Жестоко с тобой обращаюсь? — слышу я крик Эммы, когда подхожу к двери. — Да тебя за всю жизнь и пальцем никто не тронул!

— Есть физическое насилие, а есть моральное, — возражает Джейкоб.

Эмма кивает на меня.

— Я никогда не поднимала на сына руку. Хотя сейчас они так и чешутся.

— У меня для тебя три слова, — говорит Джейкоб. — Доктор! Генри! Ли!

— Криминалист? — Я абсолютно ничего не понимаю.

— Завтра он выступает в университете Нью-Гемпшира, а она говорит, что мне нельзя туда поехать.

Эмма смотрит на меня.

— Теперь вы видите, с чем мне приходится иметь дело?

Я поджимаю губы, размышляя.

— Позвольте мне минутку поговорить с ним наедине.

— Серьезно? — Она смотрит на меня в упор. — Разве три часа назад вы не присутствовали в зале суда, когда судья разъяснял, какие шаги следует предпринимать при ведении допроса Джейкоба?

— Это не допрос, — заверяю я ее. — Я буду разговаривать не как полицейский.

Она машет рукой.

— Мне плевать. Делайте, что хотите. Оба.

Когда на лестнице стихают ее шаги, я сажусь рядом с Джейкобом.

— Тебе известно, что нельзя звонить в 911, если только ты не попал в настоящую беду?

Он хмыкает.

— Тогда арестуйте меня. Ой, постойте-ка, я и так уже под арестом!

— Ты слышал о мальчике, который постоянно кричал «Волк! Волк!»?

— Я ни слова не сказал о волках, — отвечает Джейкоб. — Я сказал, что со мной жестоко обращаются, — так оно и есть. Мне представился единственный шанс встретиться с доктором Ли, а она даже не стала в это вдумываться. Если я достаточно взрослый, чтобы допрашивать меня без опекуна, почему я не могу пойти на автобусную остановку и самостоятельно отправиться в Нью-Гемпшир?

— Ты достаточно взрослый. Просто ты опять окажешься в тюрьме. Ты этого хочешь? — Краешком глаза я замечаю выглядывающий из-под подушки ноутбук. — Почему твой компьютер под одеялом?

Он достает его и обхватывает двумя руками.

— Я подумал, что вы украдете его, как забрали остальные мои вещи.

— Я их не крал. У меня был ордер на обыск. В свое время ты все получишь назад. — Я смотрю на него. — Знаешь, Джейкоб, мама просто тебя защищает.

— Заперев дома?

— Нет, это сделал судья. Чтобы ты не нарушил условия выхода под залог.

Мы секунду молчим, потом Джейкоб бросает на меня косой взгляд.

— Я не понимаю ваш голос.

— Ты о чем?

— Вы должны злиться, потому что я заставил вас приехать. Но вы не злитесь. И в полицейском участке, когда мы беседовали, вы тоже не злились. Вы относились ко мне, как к старому приятелю, но в конце концов все же арестовали. А друзей не арестовывают. — Он хлопает руками между коленями. — Честно сказать, люди для меня загадка.

Я киваю в знак согласия.

— Откровенно говоря, и для меня тоже, — признаюсь я.

ТЕО

Что ж это копы так зачастили в наш идиотский дом?

Я хочу сказать: арестовали Джейкоба — ну и пусть дальше все идет по закону!

Ладно, я понимаю, что на этот раз их вызвал сам Джейкоб. Но могли бы просто позвонить и заставить отменить вызов. Тем не менее полиция — в частности, вот этот коп — так и маячит у нас на пороге. Он только что говорил с мамой, а сейчас я слышу, как он болтает с Джейкобом о личинках, которые заводятся на теле через десять минут после смерти.

А теперь объясните, какое именно отношение это имеет к звонку в 911, а?

Вот что я думаю: детектив Метсон пришел к нам не для того, чтобы поговорить с Джейкобом.

И уж точно не для того, чтобы поболтать с мамой.

Он пришел, потому что знает: чтобы попасть в комнату Джейкоба, ему нужно пройти мимо моей спальни, значит, он может заглянуть ко мне, по крайней мере, дважды.

Может быть, кто-нибудь заявил о пропаже компьютерной игры?

Может быть, он просто ждет, что я дам слабину, упаду к его ногам и признаюсь, что это я был в доме Джесс Огилви незадолго до прихода брата. А потом он посоветует этой сучке-прокурорше вызвать меня в качестве свидетеля обвинения. И заставить давать показания против Джейкоба.

По этим причинам и еще по десятку других, которые я еще не придумал, я закрываю дверь и запираюсь изнутри, поэтому, когда детектив Метсон снова проходит мимо моей комнаты, мне не нужно встречаться с ним взглядом.

ДЖЕЙКОБ

Никогда бы не подумал, что Рич Метсон окажется не полным идиотом.

Например, он рассказал мне, что можно по форме черепа определить пол, потому что у мужчин подбородок квадратный, а у женщин — закругленный. Он рассказал мне, как ездил на «Ферму трупов» в Ноксвилл, штат Теннесси, где на целом акре земли находятся трупы на разных стадиях разложения — и судебные антропологи могут отслеживать воздействие окружающей среды и насекомых на процесс гниения.

Это, конечно, не доктор Генри Ли, но достойный утешительный приз.

Я узнаю, что у него есть дочь, которая, как и Джесс, теряет сознание от вида крови. Когда я рассказал ему об этой особенности Джесс, его лицо перекосилось, как будто он учуял нечто ужасное.

Через некоторое время я обещаю, что больше не буду звонить в полицию и жаловаться на маму, если только она не станет наносить мне тяжкие телесные повреждения. А он убеждает меня, что главное сейчас — извиниться перед ней.

Когда я провожаю его вниз, мама меряет шагами кухню.

— Джейкоб хочет вам кое-что сказать, — сообщает он.

— Детектив Метсон пришлет мне снимки разлагающихся трупов, — говорю я.

— Не это. Другое.

Я выпячиваю губы, потом закусываю. Делаю так дважды, как будто растворяя слова во рту.

— Я не должен был звонить в полицию. Это все импульсивность Аспергера.

Лицо мамы застывает, как и лицо детектива. Лишь произнеся эти слова, я понимаю, что они, вероятно, списывают смерть Джесс на импульсивность, присущую человеку с синдромом Аспергера.

Другими словами, заговаривать об импульсивности как следствии моего заболевания — немного необдуманно.

— Полагаю, мы все уладили, — говорит детектив. — Приятного вам вечера.

Мама касается его рукава.

— Спасибо вам.

Он смотрит на нее, как будто собирается сказать нечто важное, но вместо этого произносит:

— Не за что меня благодарить.

Когда он уходит, поток холодного уличного воздуха окутывает мои лодыжки.

— Тебе что-нибудь приготовить? — спрашивает мама. — Ты так и не обедал.

— Нет, спасибо. Пойду прилягу, — говорю я, хотя на самом деле просто хочу побыть один. Я понял: когда вам что-то предлагают, а вы не хотите, собеседник в действительности не хочет слышать правду.

Она пробегает глазами по моему лицу.

— Ты заболел?

— Нет, со мной все в порядке, — отвечаю я. — Правда.

Я чувствую ее пристальный взгляд, когда поднимаюсь по лестнице.

Я не собирался ложиться, но все-таки ложусь. И, похоже, засыпаю, потому что внезапно рядом со мной оказывается доктор Генри Ли. Мы склонились над телом Джесс. Он разглядывает зуб, лежащий в ее кармане, ссадины на спине. Заглядывает в ноздри.

«Да, — говорит он, — понимаю. Я вижу, почему тебе пришлось сделать то, что ты сделал».

ДЕЛО 8: Один на шесть миллиардов

В восьмидесятых и девяностых годах в районе городов Сиэтл и Такома, штат Вашингтон, были обнаружены тела более пятидесяти женщин. Жертвы в большинстве своем были проститутками или сбежавшими из дому подростками. Тела находили либо в реке Грин-ривер, либо неподалеку. Преступник получил прозвище «Убийца с Грин-ривер». Имя преступника оставалось неизвестным, пока на помощь не пришла наука.

В начале восьмидесятых годов при вскрытии патологоанатомам и судмедэкспертам удалось извлечь ДНК из небольшого количества спермы, которую оставил убийца. Результаты анализа подшили в дело, но в то время этот научный метод был малоэффективен: не хватало материала для сравнения.

Гэри Риджуэй, арестованный в 1982 году по обвинению одной проститутки, являлся подозреваемым по делу об убийствах на Грин-ривер, однако у полиции не было улик, чтобы формально связать его с этими преступлениями. В 1984 году он прошел тест на полиграфе. В 1987 году при обыске его дома полицейские из графства Кинг взяли у Риджуэя образец слюны для анализа.

К марту 2001 года наука совершила прорыв в области анализа ДНК — была идентифицирована сперма, найденная на телах жертв. В сентябре 2001 года пришли результаты: ДНК спермы и ДНК слюны Риджуэя — идентичны. Был выдан ордер на арест Риджуэя.

По результатам анализа ДНК Риджуэй был признан причастным к трем из четырех убийств, в которых его обвиняли. Образцы спермы, взятые у одной из его жертв, Кэрол Энн Кристенсен, явились определяющими: они не могли принадлежать никакому другому человеку на земле, исключая однояйцевых близнецов. Риджуэю было предъявлено обвинение еще в трех убийствах, после того как на телах жертв под микроскопом были обнаружены частички краски, идентичной той, что находилась на его рабочем месте. В обмен на признание в остальных убийствах на Грин-ривер Риджуэй вместо смертной казни отделался сорока восемью годами заключения, которое в настоящий момент и отбывает без права на досрочное освобождение.

8

ОЛИВЕР

Месяц спустя я сижу, развалившись на диване в гостиной у Хантов, и меня посещает странное дежавю: я изучаю копию материалов дела, в частности записи Джейкоба по «Блюстителям порядка», а он сам сидит передо мной на полу и смотрит по телевизору ту самую серию, о которой я читаю.

— Хочешь, скажу, чем закончится? — спрашиваю я.

— Я и так знаю.

Однако это не мешает ему делать записи в дневнике — на этот раз в совершенно новой школьной тетради.

«Серия 49: Секс, любовь и программа для нелинейного монтажа видеоматериалов.

Сюжет: После того как в списке участников кинофестиваля была случайно обнаружена предсмертная записка, на заднем сиденье машины находят тело режиссера второсортных фильмов, но полиция подозревает, что это убийство, а не самоубийство.

Улики:

Жилой автоприцеп с фестиваля

„Нарезка“ из монтажной — кто эта блондинка? Она на самом деле мертва или просто играет роль?

Жесткий диск режиссерского компьютера

Коллекция редких бабочек, которую собирал режиссер, — отвлекающий маневр, энтомология ни при чем

Кислота в дыхательных путях

Раскрыто: МНОЮ! 0.24».

— Ты раскрыл дело за двадцать минут?

— Да.

— Во всем виноват дворецкий, — говорю я.

— Нет, на самом деле виноват водопроводчик, — поправляет меня Джейкоб.

Шутки в сторону.

Приступаем к работе: чтобы не сидеть целый день в конторе, я готовлюсь к слушанию у Хантов. Я всегда могу присмотреть за Джейкобом, если Эмме нужно выбежать на минутку, к тому же мой подзащитный всегда под рукой и может ответить на все мои вопросы. Тор тоже доволен, потому что весь день проводит, свернувшись калачиком у Джейкоба на коленях. Джейкоб рад, потому что я приношу с собой приставку. Тео доволен, потому что в Зеленый понедельник для его брата я приношу соус гуакомоле — пюре из авокадо с помидорами и перцем чили, а для него незаметно засовываю в холодильник отнюдь не зеленую пиццу с колбасой по индивидуальному заказу.

Не знаю, как к моему приходу относится Эмма.

Тео проходит мимо нас и направляется к картотечному шкафу в глубине гостиной.

— Ты до сих пор делаешь уроки? — спрашивает Джейкоб.

В его тоне нет и намека на злой сарказм — голос ровный, как обычно говорит Джейкоб, — но Тео показывает ему средний палец. Обычно первым заканчивает делать уроки Тео, но сегодня, по-видимому, он плетется в хвосте.

Я жду, что Джейкоб ответит: «Сам пошел в жопу». Но вместо этого он просто отворачивается к телевизору.

— Эй! — окликаю я, подходя к Тео.

Он вздрагивает и засовывает клочок бумаги, которую читал, в карман джинсов.

— Прекрати подкрадываться ко мне.

— Что ты здесь забыл? Это же мамин шкаф.

— А твое какое дело? — огрызается Тео.

— Никакого. Речь о Джейкобе. Ты должен извиниться.

— Я и питаться должен пять раз в день, но это редко случается, — отвечает он и направляется назад в кухню, заканчивать делать уроки.

К настоящему моменту я уже довольно хорошо знаю Джейкоба, чтобы по его поведению понять, что он чувствует. То, что он начал раскачиваться взад-вперед, свидетельствует о том, что слова брата задели его больше, чем он хочет показать.

— Если ты расскажешь маме о поведении Тео, — говорю я, — могу поспорить, что он прекратит так себя вести.

— Нельзя ябедничать на брата, нужно о нем заботиться. Он единственный, кто у тебя есть, — цитирует Джейкоб. — Это правило.

Если бы присяжные могли видеть, как живет Джейкоб от одного закона до другого; если бы я мог провести параллель между ребенком, который никогда не нарушает установленных матерью правил, не говоря уже о законах штата; если бы я смог каким-то образом доказать, что синдром Аспергера фактически исключает для него возможность перешагнуть эту границу между добром и злом, — что ж, я бы выиграл дело.

— Слушай, после обеда я хочу обсудить с тобой то, что случится в конце этой недели, когда мы…

— Тсс, — цыкает Джейкоб, — реклама закончилась.

Я перелистываю страницу и вижу дело, где не помечен номер серии.

Начинаю читать, и челюсть у меня отвисает.

— Вот черт! — восклицаю я.

Месяц назад, после слушания ходатайства об исключении материалов из дела, я позвонил Хелен Шарп.

— Думаю, вам нужно сдаться, — посоветовал я ей. — Вы не сможете доказать это дело. Мы согласны на пять лет условно.

— Я выиграю это дело и без признательных показаний в полицейском участке, — ответила она. — У меня есть протоколы всех бесед, которые проходили в доме у Хантов до ареста Джейкоба. Есть улики с места преступления и показания очевидцев, указывающие на мотив. Есть отчеты о прежних проявлениях жестокости, есть дневники самого подсудимого.

Тогда я не придал этому значения. Дневники Джейкоба написаны по шаблону, а всем остальным перечисленным уликам я мог бы дать объяснение на перекрестном допросе.

— Работаем дальше, — сказала тогда Хелен, а я подумал: «Удачи, черт тебя возьми!»

Вот что написано в дневнике:

«В ее доме. 12.01.10

Сюжет: пропала девушка.

Улики:

Кипа одежды на кровати

Пропавшая зубная щетка, блеск для губ

Кошелек и пальто девушки остались на месте

Пропал сотовый телефон… изрезана противомоскитная сетка… следы под окном, идентичные следам от ботинок ее жениха».

— Господи боже, Джейкоб! — говорю я, да так громко, что из прачечной выбегает Эмма. — Ты написал о Джесс в своем дневнике «Блюстители порядка»?

Он не отвечает, поэтому я встаю и выключаю телевизор.

— Ты о чем? — спрашивает Эмма. Мы уже перешли с ней на «ты».

Я передаю ей копию дневника.

— О чем ты думал? — вопрошаю я.

Джейкоб пожимает плечами.

— Это место происшествия, — просто отвечает он.

— Ты хотя бы представляешь, что с этим сделает Хелен Шарп?

— Нет, и мне плевать, — отвечает Эмма. — Я хочу знать, что ты намерен с этим делать.

Она скрещивает руки на груди и делает шаг к Джейкобу.

— Честно признаться, не знаю. Потому что после всех наших усилий изъять признательные показания, сделанные в участке, дневник все возвращает на круги своя.

Джейкоб повторяет мои слова, потом еще раз. «Возвращает на круги своя. Возвращает на круги своя». Впервые столкнувшись с таким поведением, я подумал, что он меня передразнивает. Теперь я знаю — это эхофразия. Эмма объяснила мне, что это простое повторение звуков. Иногда Джейкоб цитирует фильмы, иногда тут же повторяет кем-то произнесенную реплику.

Я лишь надеюсь, что в суде подобного не произойдет, в противном случае все посчитают, что он умничает.

— Возвращается на круги своя, — опять повторяет Джейкоб. — Что возвращается?

— Улика, которая убедит присяжных в твоей виновности.

— Но это место происшествия, — упрямо твердит Джейкоб. — Я, как обычно, записал улики.

— Это не вымышленное место происшествия, — возражаю я.

— Разве? — удивляется Джейкоб. — Но я сам его создал.

— Боже! — восклицает Эмма. — Присяжные решат, что ты чудовище.

Мне хочется положить руку ей на плечо и пообещать, что подобного не произойдет, но таких обещаний я раздавать не могу. Даже после целого месяца, проведенного бок о бок с Джейкобом, он не перестает меня пугать, как, например, сейчас, когда его мать на грани истерики, а он без всяких угрызений совести отворачивается и врубает на всю громкость свой сериал. Присяжные, которые должны слушаться разума, на самом деле слушают свое сердце. Присяжная, которая увидит, как Джейкоб безучастно просматривает вещественные доказательства смерти Джесс Огилви, будет в дальнейшем неизменно связывать его с образом, который запечатлелся у нее в памяти, и это впечатление о Джейкобе не сможет не повлиять на ее решение.

Джейкоба не изменишь, а это значит, что я должен изменить систему. Поэтому я и подал ходатайство, поэтому завтра мы едем в суд, хотя об этом я Эмме еще не сообщил.

— Я должен кое-что тебе сказать, — говорю я, когда часы на руке у Эммы подают звуковой сигнал.

— Подожди, — отвечает она, — я засекаю время, пока Тео делает тест по математике. — Она поворачивается к кухне лицом. — Тео? Отложи карандаш. Джейкоб, сделай тише. Тео, ты меня слышишь?

Не получив ответа, Эмма заходит в кухню. Снова окликает сына, потом я слышу ее шаги наверху, в комнате у Тео. Через секунду она возвращается в гостиную.

— Он не сделал математику. Исчезли его пальто, кроссовки и рюкзак, — перечисляет она в ужасе. — Тео ушел.

ТЕО

Давайте просто скажем, что чистое безумие пятнадцатилетнему подростку, такому как я, совершить перелет в другой конец страны одному, без родителей. Самое сложное — достать билет, что в конечном счете оказалось совсем плевым делом. Мама не делала тайны из того, где хранит в своей картотеке кредитную карту на всякий пожарный случай, — а если быть откровенным, разве этот случай не наступил? Мне необходимо было лишь достать карточку, ввести номер с лицевой части карты и код с оборотной стороны и зарезервировать себе билет на сайте Orbitz.com.

Паспорт у меня был (однажды на каникулах мы поехали в Канаду, путешествие длилась почти шесть часов, пока Джейкоб не отказался спать в номере мотеля из-за того, что там лежал оранжевый ковер), он хранился тут же (через одну папку от той, где лежала карточка). А добраться до аэропорта вообще оказалось парой пустяков: два раза поймал попутку, и вот я на месте.

Жаль, что я не могу похвастаться наличием плана. Я знаю одно: прямо ли, косвенно, но во всем виноват я. Джесс Огилви я не убивал, но видел ее в день смерти и не сообщил об этом ни полиции, ни маме, никому. А теперь Джейкоба судят за убийство. На мой взгляд, все это напоминает цепную реакцию. Если бы я тогда не вломился в дом, если бы в доме не жила Джесс, если бы я не встретился с ней взглядом — вероятно, это «недостающее звено» разорвало бы цепь последовавших событий. Не секрет, что мама вся издергалась, не зная, где раздобыть деньги на оплату судебных издержек. Я решил: если я собираюсь отдавать кармические долги, то с успехом могу начать с решения этой проблемы.

Следовательно, нужно ехать к отцу.

В самолете я сижу между предпринимателем, который пытается заснуть, и женщиной, похожей на мою бабушку. У нее короткие седые волосы, и одета она в ярко-фиолетовую рубашку с изображением кота.

Предприниматель ерзает, потому что за ним сидит ребенок, постоянно лягающий спинку этого кресла.

— Господи всемилостивый! — то и дело восклицает он.

Я всегда удивлялся, почему люди поминают Господа? Почему всемилостивый? Я имею в виду, что если его второе имя — Стенли?

— Застряла на последнем, — говорит старушка.

Я вытаскиваю из ушей наушники новенького плеера.

— Простите?

— Нет, не подходит.

Она склонилась над кроссвордом, напечатанным на последней странице журнала «Американские Авиалинии». Кроссворд наполовину разгадан. Терпеть этого не могу: неужели сопляк, сидевший на этом месте до меня, полагал, что кто-то захочет разгадать его до конца?

— Человек, которому сопутствует удача.

«Тео», — думаю я.

— Восемь букв.

Внезапно предприниматель встает и наклоняется через спинку.

— Мадам, — говорит он матери мальчика, — не могли бы вы унять своего невероятно балованного ребенка?

— Верно, — восклицает старушка. — Баловень!

Я наблюдаю, как она пишет карандашом.

— По-моему, это слово пишется не так, — вмешиваюсь я. — Б-А-Л-О-В-И-Н-Ь.

— Точно, — соглашается она и стирает написанное, чтобы исправить. — Признаюсь, с орфографией у меня беда. — Она улыбается мне. — Что заставило тебя отправиться в солнечную Калифорнию?

— Еду в гости.

— Я тоже. К человеку, которого еще не видела, к первому внуку.

— Класс! — восклицаю я. — Наверное, у вас башню снесло?

— Если это означает «восторг», то да, снесло. Меня зовут Эдит.

— А меня Пол.

Не знаю, почему я солгал. А чему удивляться? В конце концов, я скрыл от всех факт, что замешан в том кошмаре, который случился месяц назад. Я поднаторел в притворстве. Я уже не тот мальчик, каким был раньше. Стоило назваться чужим именем, как меня стало не унять. Я на каникулах. Единственный ребенок в семье. Мои родители в разводе. (Ха! Это правда!) Я еду к своему отцу. Мы собираемся познакомиться с колледжами в Стэнфорде.

Дома мы не говорим об отце. На уроках истории мы изучали культуры разных народностей, которые не упоминают имена умерших, — что ж, а мы не вспоминаем человека, который нас бросил в трудную минуту. Подробности разрыва между родителями мне неизвестны — я был еще младенцем, поэтому, разумеется, в глубине души считаю, что это я стал последней каплей. Но я точно знаю, что он пытается загладить свою вину, высылая маме каждый месяц алименты. Мне также известно, что вместо нас с Джейкобом он воспитывает двух девочек, похожих на фарфоровых куколок. Они-то уж точно никогда за свою недолгую жизни не вторгались в чужие дома и не раскачивались целый день из стороны в сторону, чтобы успокоиться. Откуда я знаю? Он каждый год присылает нам рождественскую открытку, которую я, если успеваю просмотреть почту раньше мамы, тут же выбрасываю.

— У тебя есть братья или сестры? — спрашивает Эдит.

Я делаю глоток напитка «Севен-ап», который купил за три доллара.

— Нет, — отвечаю. — Я единственный ребенок в семье.

— Хватит уже! — вскрикивает предприниматель, и на одну ужасную секунду мне кажется, что сейчас он расскажет всю правду обо мне. Но он поворачивается в кресле и обращается к матери ребенка: — Ради всего святого…

— Пол, — продолжает Эдит, — что ты хочешь изучать в Стэнфорде?

Мне пятнадцать. Я понятия не имею, чем хочу заниматься. У меня единственное желание — исправить то, что я натворил.

Вместо ответа я киваю на ее кроссворд.

— Кито, — говорю я, — сорок два по вертикали.

Она вдохновенно читает следующие вопросы вслух, а я думаю о том, как она обрадуется, если мы разгадаем весь кроссворд. Она сойдет с трапа и расскажет своему зятю — или кто там будет ее встречать — о приятном молодом человеке, с которым познакомилась в самолете. О том, как я ей помог. Мои родители могут мною гордиться.

ДЖЕЙКОБ

Мой брат не так умен, как я.

Говорю это не из вредности, а просто констатирую факт. Например, чтобы хорошо написать контрольную, ему необходимо выучить все слова из словаря, я же могу один раз взглянуть на страницу и потом с легкостью восстановить их по памяти. Он уходит из комнаты, если начинают обсуждать взрослые вещи, например новости, я же придвигаю стул и присоединяюсь к общему разговору. Он не заботится о том, чтобы накапливать информацию, как белка, делающая запасы орехов на зиму, — Тео интересует только то, что можно использовать в реальной жизни прямо сейчас.

Однако интуиция у меня развита хуже, чем у брата. Именно поэтому, когда накопленная информация льется из меня потоком — например, как Стив Джобс и Стив Возняк 1 апреля 1976 года представили компьютер «Эппл» первого поколения, — и мой собеседник начинает с остекленевшим взглядом искать предлог, чтобы уйти, я буду продолжать говорить, хотя Тео тут же поймет намек и заткнется.

Быть детективом — значит, обладать развитой интуицией. Тем не менее быть хорошим криминалистом означает быть предельно скрупулезным и умным. Именно поэтому, когда мама застыла неподвижно, обнаружив исчезновение Тео, а Оливер не придумал ничего глупее, чем похлопать ее по плечу, я иду в спальню Тео и влезаю в его компьютер.

В компьютерах я дока. Однажды я разобрал ноутбук школьного психолога, а потом собрал заново: материнскую плату и все остальное. Даже во сне я смог бы задать конфигурацию беспроводной сети. Именно поэтому я и люблю компьютеры: когда общаешься с человеком в сети, не нужно читать выражение его лица или следить за интонациями. Имеешь то, что видишь. А это означает, что мне не приходится сильно напрягаться, когда я общаюсь. Существуют чаты и форумы для таких аутистов, как я, но там я редкий гость. Одно из правил нашей семьи: не заходить на веб-сайты, благонадежность которых не проверила мама. Когда я спросил «почему?», она усадила меня рядом с собой и мы вместе посмотрели телепередачу о сексуальных извращенцах. Я попытался ей объяснить, что веб-сайты, где я хотел бы общаться, совершенно другое дело: это всего лишь группа таких, как я, людей, пытающихся общаться без наносной шелухи, которая является составной частью встреч тет-а-тет. Мама не вняла моим доводам. «Я не знаю, что это за люди, Джейкоб», — возразила она. На поверку, знал я. Не понимал я людей, живущих в реальном мире.

Несколько кликов, чтобы порыться в его компьютере — хотя Тео кажется, что он все удалил, в компьютере всегда остаются следы — и узнать, где он в последний раз бродил в Интернете. Obritz.com, рейс до Сан-Хосе.

Я приношу вниз распечатку с веб-страницы со сведениями о билете, и Оливер пытается убедить маму сообщить в полицию.

— Не могу, — говорит она. — Полиция не станет мне помогать.

— Полиция не вправе отказывать в помощи.

— Мама… — вклиниваюсь я.

— Джейкоб, не сейчас, — одергивает меня Оливер.

— Но…

Мама бросает на меня взгляд и начинает плакать. Я вижу, как слезинка скользит по ее щеке, «рисуя» букву S.

— Я хочу с тобой поговорить, — настаиваю я.

— Я беру трубку и звоню в 911, — говорит Оливер.

— Я знаю, где Тео, — сообщаю я.

Мама недоуменно моргает.

— Знаешь?

— Это было в его компьютере. — Я передаю им распечатанный лист.

— Бог мой! — прижимает мама ладони ко рту. — Он направляется к Генри!

— Кто такой Генри? — спрашивает Оливер.

— Мой отец, — отвечаю я. — Он нас бросил.

Оливер отступает назад и потирает подбородок.

— В Чикаго он делает пересадку, — добавляю я. — Через пятнадцать минут вылет его самолета.

— Ты не сможешь снять его с самолета, — говорит Оливер. — А Генри знает? О Джейкобе?

— Разумеется, знает. Каждый год на день рождения и на Рождество он присылает мне чеки.

— Я имел в виду, знает ли Генри, что Джейкоба обвиняют в убийстве?

Мама опускает глаза на подушки дивана.

— Не знаю. Может быть, прочел в газетах, но я ему ничего не говорила, — признается она. — Не знала, как сообщить.

Оливер протягивает ей телефон.

— Настало время найти слова, — говорит он.

Мне не нравится мысль о Тео в самолете — не люблю самолеты. Понимаю закон Бернулли, но, ради всего святого, неважно, какие физические силы оказывают давление на крылья, чтобы поднять самолет, эта махина весит несколько тысяч тонн. Как ни крути, а она должна падать с неба.

Мама берет телефон и начинает набирать длинный междугородный номер. Похоже на мелодию какого-то игрового шоу, но не могу вспомнить какого.

— Боже! — восклицает Оливер и смотрит на меня.

Не знаю, что я должен ответить.

— «У нас всегда будет Париж», — отвечаю я словами Брэдбери.

Когда Тео было восемь лет, он был уверен, что под нашим домом живет чудовище. Он узнал об этом, потому что каждую ночь слышал его дыхание, когда просыпался из-за гула батарей в спальне. Мне было одиннадцать, я в тот период увлекался динозаврами, и мне нравилось делать вид, что под фундамент нашего дома делает подкоп зауропод, хотя я знал, что это маловероятно:

1. Наш дом построен в 1973 году.

2. Чтобы возвести дом, рыли котлован.

3. Вероятность того, что единственный из давно вымерших динозавров выжил при рытье котлована и поселился в подвале нашего дома, практически равна нулю.

4. Даже если он и выжил, чем, черт побери, он питается?

— Скошенной травой, — ответил Тео, когда я привел ему вышеперечисленные доводы. — Тоже мне новость!

Одна из причин, по которой я рад, что у меня синдром Аспергера, — мне не хватает воображения. Многие — учителя и школьные психологи, даже психиатры — считают это дефектом. Я же считают отсутствие живого воображения счастьем. Логическое мышление не позволяет тратить время впустую на тревоги или надежды. Оно уберегает от разочарований. С другой стороны, воображение заставляет человека волноваться о том, чего в реальной жизни может никогда и не случиться.

Например, неожиданно столкнуться с гадрозавром по дороге в ванную в три часа ночи.

Тео две недели просыпался по ночам от гудящих батарей. Мама перепробовала все: от теплого молока перед сном и наглядной диаграммы отопительной системы дома до ударной дозы детского бенадрила по ночам, чтобы Тео отключился. Но он продолжал кричать по ночам, выбегать из своей комнаты, будить и маму, и меня.

Честно признаться, это стало надоедать, поэтому я и поступил так, а не иначе.

После того как мама пожелала мне спокойной ночи, я не стал засыпать, а читал при свете фонарика, который прятал под подушкой, пока мама не легла спать. Потом я взял подушку, одеяло, спальный мешок и расположился на полу у двери спальни брата. Той ночью Тео, когда с криком проснулся и бросился в мамину спальню, чтобы разбудить ее, споткнулся о меня.

Секунду он непонимающе хлопал глазами, пытаясь понять, неужели это слон.

— Возвращайся в кровать, — сказал я. — Здесь нет никаких дурацких динозавров.

И это сработало! Тео лег в кровать, мы оба заснули. На следующее утро мама обнаружила меня на полу.

Она всполошилась. Решила, что со мной случился приступ, принялась меня тормошить.

— Мама, перестань! — не вытерпел я. — Со мной все в порядке!

— Что ты здесь делаешь?

— Спал…

— В коридоре?

— Не в коридоре, — уточняю я, — а перед спальней Тео.

— Боже, Джейкоб, ты пытаешься внушить ему чувство защищенности, верно? — Она заключила меня в объятия и прижала так крепко, что я подумал, что со мной в конечном итоге случится приступ. — Я так и знала! Так и знала! Все эти книги, все эти глупые доктора, которые утверждают, что люди с синдромом Аспергера не мыслят предположениями, не могут сочувствовать… Ты все-таки любишь своего брата. Ты хотел его защитить.

Я позволил ей меня обнять, потому что именно этого, похоже, она и жаждала. Я услышал, как за дверью заворочался Тео.

Домыслы мамы нельзя назвать абсолютно ошибочными. То, что говорят доктора и пишут в книгах о том, что такие, как я, аутисты не могут поставить себя на место другого человека, — совершеннейшая ерунда. Мы понимаем, когда другому больно, просто относимся к этому иначе, не как остальные люди. Я считаю это новым шагом эволюции: не могу развеять твою печаль, зачем тогда мне знать о ней?

К тому же я спал перед дверью в спальню Тео не потому, что хотел его защитить. Я спал там потому, что устал от ночного крика и просто хотел как следует выспаться. Действовал в собственных корыстных интересах.

Как ни удивительно, это явилось стимулом в том, что случилось с Джесс.

ОЛИВЕР

Эмма хочет позвонить в «Американские авиалинии» и заставить задержать рейс, но там вся система автоматизирована. Когда нам наконец удается пообщаться с живым оператором, самолет уже в Шарлотте, штат Северная Каролина, и нет возможности связаться с аэропортом Берлингтона.

— Вот оно! — восклицаю я. — Ты можешь перехватить его, если полетишь прямо в Сан-Франциско. Из аэропорта Сан-Хосе до Пало-Альто — почти то же расстояние.

Она смотрит поверх моего плеча на экран компьютера, где высвечен рейс, который я нашел.

— Учитывая задержку рейса в Чикаго, ты прилетишь на час раньше Тео.

Она подается вперед, и я чувствую запах шампуня от ее волос. Она с надеждой пробегает глазами информацию о рейсе, потом смотрит вниз, на цену.

— Тысяча восемьдесят долларов? Это просто смешно!

— Срочные билеты дорогие.

— Для меня слишком дорогие, — признается Эмма.

Я щелкаю по кнопке «купить билеты».

— А для меня нет, — вру я.

— Что ты делаешь? Я не могу заплатить…

— Уже поздно, — пожимаю я плечами.

Дело в том, что с финансами у меня сейчас не ахти. У меня одна клиентка, и она не может со мной расплатиться, но хуже того — меня это устраивает. Я точно пропустил в университете курс «Выпей из клиента кровь», поскольку все улики указывают на то, что я являюсь образчиком «Разорившегося адвоката». Но я думаю о том, что могу продать седло, у меня есть отличное английское седло в кладовке под пиццерией. Зачем мне седло, если нет лошади?

— Я включу это в счет, — говорю я, но мы оба знаем, что я шучу.

Эмма на мгновение закрывает глаза.

— Не знаю, что сказать.

— Тогда просто промолчи.

— Я не должна была тебя во все это втягивать.

— Тебе повезло, что на сегодня у меня одно дело: разложить в ящике носки, — шучу я, но она не смеется.

— Прости, — говорит Эмма. — Мне просто… больше не к кому обратиться.

Очень медленно, очень неторопливо, чтобы она не испугалась и не отпрянула, я переплетаю ее пальцы со своими и пожимаю ей руку.

— У тебя есть я, — говорю я.

Если бы я был порядочнее, то не стал бы подслушивать разговор Эммы с бывшим супругом.

— Генри, — сказала она. — Это Эмма.

…

— На самом деле, нет. Я не могу перезвонить позже. Речь о Тео.

…

— С ним все в порядке. Я имею в виду, он думает, что в порядке. Он сбежал из дома.

…

— Разумеется, знаю. Он направляется к тебе.

…

— Да, в Калифорнию. Если только ты никуда не переехал.

…

— Нет, извини. Это не упрек…

…

— Я не знаю почему. Он просто сбежал.

…

— Воспользовался моей кредитной карточкой. Послушай, может быть, поговорим обо всем, когда я прилечу?

…

— Ой, разве я не сказала?

…

— Если ничего не случится, я приземлюсь раньше Тео.

…

— Мы оба летим «Американскими авиалиниями». Встретишь нас в аэропорту? Отлично!

Потом пауза.

— Джейкоб? — переспрашивает она. — Нет, он не летит со мной.

Решено, что я остаюсь на ночь в качестве взрослого старше двадцати пяти лет, чтобы присматривать за Джейкобом, пока Эмма притащит назад с другого конца страны задницу Тео. Сначала, после ее отъезда, задачка кажется ерундовой — мы можем поиграть в приставку. Можем посмотреть телевизор. И, слава богу, сегодня Коричневый четверг, что относительно легко: можно на обед приготовить Джейкобу гамбургер. Час спустя после отъезда Эммы я вспоминаю о завтрашнем слушании — о том, о котором не успел ей сказать, о том, куда я повезу Джейкоба один.

— Джейкоб, — отвлекаю я его от просмотра передачи о том, как делают шоколад «Милки Вей». — Мне нужно с тобой секунду поговорить.

Он молчит. Глаза от экрана не отрывает, поэтому я становлюсь перед ним и выключаю телевизор.

— Я просто хочу с тобой немного поболтать. — Джейкоб не отвечает, и я продолжаю: — Знаешь, через месяц у тебя суд.

— Через месяц и шесть дней.

— Верно. Я думал над тем, как… тяжело тебе будет целый день провести в суде, поэтому придумал, как помочь делу.

— Да? — Джейкоб качает головой. — Я не могу целый день провести в суде, мне нужно делать уроки. И к половине пятого я должен быть дома, чтобы смотреть «Блюстителей порядка».

— Похоже, ты не понял. От тебя это не зависит. Ты являешься в суд, когда тебе скажет судья, и возвращаешься домой, когда он готов тебя отпустить.

Джейкоб пережевывает полученную информацию.

— Мне так не подходит.

— Именно поэтому мы завтра с тобою поедем в суд.

— Но мама уехала.

— Знаю, Джейкоб. Я не хотел, чтобы она уезжала. Суть в том, что причина, по которой мы едем, заключается в твоих словах.

— В моих?

— Да. Помнишь, что ты мне сказал, когда решил, что я могу строить защиту на факте невменяемости?

Джейкоб кивает.

— «Закон о защите прав инвалидов и людей с ограниченными возможностями запрещает дискриминацию инвалидов федеральными и местными властями, включая суды», — цитирует Джейкоб. — Некоторые считают аутизм инвалидностью, хотя я так не считаю.

— Верно. Но если бы ты считал синдром Аспергера инвалидностью, тогда, согласно этому закону, ты мог бы претендовать на особые условия, которые облегчили бы для тебя сам процесс судебного разбирательства. — Я медленно растягиваю губы в улыбке, словно открывая карту, которую прижимал к груди. — Вот завтра и удостоверимся, получишь ли ты их.

ЭММА

Из архива «Советов читателям»

Дорогая тетушка Эм!

Последнее время мне снится бывший муж. Мне следует расценивать это как знак свыше и позвонить? Сказать «привет»?

Неспящая в Страффорде

Дорогая Неспящая!

Позвони, но не говори, что звонишь, потому что он тебе приснился, если только он сам вдруг не скажет: «Боже, удивительно, что ты позвонила именно сегодня! Прошлой ночью ты мне приснилась».

Тетушка Эм

Я сама пригласила Генри на первое свидание, потому что он, казалось, не понимал намеков, что я не против куда-нибудь с ним пойти. Мы смотрели фильм «Призрак», а потом поужинали в ресторане, где Генри сказал мне, что с точки зрения науки привидений не существует.

— Фундаментальная физика и математика, — объяснял он. — Патрик Суэйзи не мог проходить сквозь стены и следовать по пятам за Деми Мур. Если бы привидения могли кого-то преследовать, это означало бы, что ноги прикладывают силу к полу. Если же они могут проходить сквозь стены, то они — бестелесные субстанции. Они либо материальны, либо нет — но никак не то и другое одновременно. Это противоречит закону Ньютона.

На нем была футболка с надписью «Абсолютно тупой лоб», шелковистые русые волосы постоянно падали на глаза.

— Неужели тебе не хотелось бы, чтобы это было правдой? — спросила я. — Разве ты не мечтал, чтобы любовь была настолько сильной, что смогла вернуться и найти тебя?

Я рассказала ему о своей маме, которая однажды проснулась в 3.14 ночи: ей казалось, что рот набит лепестками фиалок, а аромат роз был таким удушливым, что она едва не задохнулась. Через час ее разбудил телефонный звонок: ее мама, продавщица цветов, умерла от сердечного приступа в 3.14 ночи.

— Наука не всему может дать объяснение, — сказала я Генри. — Она не объясняет любовь.

— В действительности объясняет, — возразил он. — Было проведено множество исследований. Например, наиболее привлекательны люди с симметричными чертами лица. Мужчины с такими лицами, на взгляд женщин, лучше пахнут. Люди с похожими генетическими особенностями притягиваются. Скорее всего, дело в эволюции.

Я рассмеялась.

— Это просто чудовищно! Самое неромантичное объяснение, которое я слышала.

— Я так не думаю.

— Правда? Тогда скажи что-нибудь, что сразит меня наповал, — потребовала я.

Генри так долго и пристально разглядывал меня, что я почувствовала легкое головокружение.

— Я считаю, что у тебя невероятно симметричное лицо, — признался он.

На второе свидание Генри повез меня в Бостон. Мы поужинали в ресторане старинного фешенебельного отеля «Паркер-хаус», потом он нанял симпатичный экипаж, на котором мы совершили экскурсию по парку «Бостон Коммон». Стояла глубокая осень, голые ветки заиндевели; когда мы сели в экипаж, возница дал нам тяжелое шерстяное одеяло, чтобы мы накрыли ноги. Лошадь оказалась горячей, била копытом и фыркала.

Генри загадывал мне загадки.

— Отношение окружности эскимосской хижины к ее диаметру?

— Сдаюсь.

— Эскимосское пи, — ответил он. — А как разделить толстую кишку?

— Не знаю.

— Точкой с запятой.

— Это не математика? Не научная шутка?

— Я человек эпохи Возрождения, — смеется Генри. — Восемь четвертей и восемь четвертаков?

Я качаю головой.

— Две новые парадигмы, — говорит он.

Игра слов была несмешной. Но в устах Генри они звучали забавно. Уголки его губ чуть изогнуты, отчего создавалось впечатление, что ему стыдно улыбаться, — губы, которые уже на первом свидании поцеловали меня на прощание неожиданно настойчиво и сильно.

Я не сводила глаз с этих губ, когда лошадь упала как подкошенная.

В действительности лошадь не умерла. Она просто поскользнулась на черном льду, и ее передние ноги подогнулись. Я услышала треск.

Мы медленно выкатились из симпатичного экипажа. Генри изогнулся таким образом, чтобы смягчить мое падение.

— Ты как? — спросил он и помог мне подняться.

Я стояла, закутанная в грубое одеяло, пока не приехала полиция. Потом все осмотрели лошадь.

— Отвернись, — прошептал Генри, когда полицейский достал пистолет.

Я попыталась сосредоточиться на надписи на футболке Генри, которая виднелась под расстегнутым пальто: «НЕУЖЕЛИ ИЗ-ЗА ЭТОГО ПРОТОНА Я ВЫГЛЯЖУ ТОЛСТЫМ?» Но звук был таким, что мир, казалось, раскололся надвое. Последнее, что я помню, — это недоумение: кто же носит футболки зимой? Неужели у него всегда теплая кожа? Смогу ли я к ней прижаться?

Я проснулась в чужой постели. Кремовые стены и комод темного дерева. На комоде телевизор. Очень чисто и… безлико. «Я потеряла сознание», — вспомнила я.

— Лошадь… — сказала я.

— М-да… — тихо произнес голос. — Она сейчас скачет в большой карусели на небесах.

Я перевернулась на бок и увидела у дальней стены Генри. Он все еще был в пальто.

— Ты не веришь в небеса, — пробормотала я.

— Я — нет. Но я решил, что ты веришь. Ты как?

Я осторожно кивнула, прислушиваясь к себе.

— А что не так? Разве женщины не падают в обморок постоянно?

Он усмехнулся.

— С твоей стороны это было немного старомодно.

— Где мы?

— Я снял номер в гостинице. Подумал, что тебе нужно будет немножко полежать. — Он покраснел. — Я… не хочу… чтобы ты превратно меня поняла.

Я приподнялась на локте.

— Не хочешь?

— Ну… если только ты сама не против, — запинаясь, проговорил он.

— А это уже смахивает на готику, — сказала я. — Генри, можно задать тебе вопрос?

— Конечно!

— Что ты делал по дороге сюда?

Я протянула руку и почувствовала, как матрас просел под тяжестью Генри. Почувствовала его губы на своих губах и поняла, что отношения развиваются не так, как я представляла, отводя себе роль учительницы молодого, скромного, помешенного на компьютерах ученого. Видя, как Генри ведет себя на работе, мне следовало бы сообразить: программисты двигаются медленно и неторопливо, а потом ждут ответной реакции. И если с первого раза не получается, они будут пытаться снова и снова, пока не пробьются сквозь пятое измерение и не добьются своего.

Позже я сидела в футболке Генри, а он сжимал меня в объятиях. Мы включили телевизор и без звука смотрели программу о приматах из Конго. Генри кормил меня кусочками куриной грудки в панировке (из детского меню), а я думала, каким мудрым было мое решение узнать Генри получше. Глупые футболки, ящики с картинками из «Звездных войн», в которых он хранил кофе, его манера отводить взгляд от женщины — под этой оболочкой скрывался человек, который прикасался ко мне так, будто я сделана из хрусталя. Который иногда с такой силой сосредоточивался на мне, что приходилось ему напоминать: занимаясь любовью, нужно еще и дышать. В то время я подумать не могла, что Генри сможет полюбить кого-нибудь, кроме меня, — даже собственного ребенка. Я никогда и представить не могла, что страсть между нами сплетется в замысловатые нити генетического кода Джейкоба и превратится в бурю, в ураган, который сломает его корни и превратит в аутиста.

Когда я схожу с самолета, Генри уже ждет меня. Подхожу к нему и неловко останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки. Я подаюсь вперед, чтобы обнять его, но он как раз отворачивается к табло, и мне остается обнимать воздух.

— Он приземляется через двадцать минут, — сообщает Генри.

— Отлично, — отвечаю я. — Это отлично. — И смотрю на бывшего мужа. — Мне на самом деле очень неловко.

Генри не сводит взгляда с пустого коридора за защитным барьером.

— Эмма, ты мне наконец объяснишь, что происходит?

Целых пять минут я рассказываю ему о Джесс Огилви, об обвинении в убийстве. С уверенностью утверждаю, что бегство Тео как-то связано с этим. Закончив, я слушаю объявление для пассажира, чей самолет вот-вот взлетит, потом набираюсь смелости и смотрю Генри в глаза.

— Джейкоба судят за убийство? — дрожащим голосом спрашивает он. — И ты ничего не сказала?

— А что бы ты сделал? — огрызаюсь я. — Прилетел бы в Вермонт, чтобы стать нашим рыцарем-заступником? Что-то я в этом сомневаюсь, Генри.

— А если это появится в местных газетах? Как я должен объяснить дочерям, семи лет и четырех, что их сводный брат убийца?

Я отшатываюсь, как будто он отвесил мне оплеуху.

— Сделаю вид, что просто не слышала твоих последних слов, — бормочу я. — И если бы ты на самом деле знал своего сына, если бы проводил с ним время, а не просто каждый месяц отделывался чеками, пытаясь успокоить совесть, ты бы верил в его невиновность.

На скулах у Генри заиграли желваки.

— А ты помнишь, что случилось в нашу пятую годовщину?

Для меня то время, когда мы опробовали все способы лечения и все лекарства, чтобы заставить Джейкоба вновь контактировать с внешним миром, — темное пятно.

— Мы пошли в кино. За долгие месяцы мы впервые остались одни. И вдруг по проходу подошел какой-то человек, нагнулся и заговорил с тобой. Через минуту ты ушла с ним. Я сидел и думал: «Кто, черт побери, этот парень? И почему моя жена ушла с ним?» Я пошел за тобой в фойе. Оказалось, что это отец нашей няни, он работал еще и в группе спасателей. Перепуганная Ливви позвонила ему, потому что Тео истекал кровью. Он примчался, наложил на рану малыша повязку, а потом пришел за нами.

Я уставилась на Генри.

— Я совершенно этого не помню.

— Тео наложили на бровь десять швов, — продолжал Генри, — потому что Джейкоб разозлился и, когда Ливви на секунду отвернулась, перевернул стульчик для кормления.

Теперь я вспомнила. Мы в панике прибегаем домой. У Джейкоба приступ, а Тео истерически плачет. Над левым глазом шишка размером с его кулачок. Генри отправляется в больницу, я остаюсь успокаивать Джейкоба. Неужели можно вычеркнуть что-то из памяти, переписать историю?

— Поверить не могу, что забыла об этом случае, — едва слышно говорю я.

Генри отворачивается.

— Ты всегда видела лишь то, что хотела видеть, — отвечает он.

А потом мы оба видим нашего сына.

— Что за черт? — восклицает Тео.

Я скрещиваю руки на груди.

— Именно это я и хотела спросить.

Странно находиться в аэропорту и не отмечать встречу или отъезд. Еще удивительнее сидеть на заднем сиденье машины Генри и слушать, как он болтает с Тео, будто тот не понимает, что в некотором смысле вот-вот разорвется бомба.

Когда Тео пошел в аэропорту в туалет, у Генри возник план.

— Дай-ка я с ним поговорю, — попросил он.

— Он не станет тебя слушать.

— Он убежал от тебя ко мне, — возразил Генри.

Автострады здесь белые, как кость, и чистые. Ни одной трещины от замерзших вздутий, как в Вермонте. Блестящие, радостные и новые. Неудивительно, что Генри здесь нравится.

— Тео, — спрашиваю я, — о чем ты думал?

Он поворачивается ко мне.

— Хотел поговорить с папой.

В зеркале заднего вида мы с Генри встречаемся взглядом. «Я же тебе говорил!».

— Ты не знаешь о существовании телефона?

Но сын не успевает ответить. Генри тормозит на подъездной аллее. Крыша его дома покрыта испанской черепицей, на лужайке перед ним — пластмассовый детский домик для принцесс. В груди у меня защемило.

В двери показывается Мэг, новая жена Генри.

— Слава богу! — восклицает она, когда замечает на переднем сиденье Тео, и хлопает в ладоши.

Это миниатюрная блондинка с жемчужными зубами и крошечным конским хвостом. Генри подходит к жене, и мне приходится самой вытаскивать сумку из багажника. Они стоят рядом, голубоглазые и русоволосые, образчик типичной арийской семьи.

— Тео, — по-отцовски (хотя слишком поздно) зовет Генри, — идем в библиотеку, поговорим.

Я хотела бы ненавидеть Мэг, но не могу. Она снова удивляет меня: берет под руку и заводит в дом.

— Ты, должно быть, ужасно переволновалась, — говорит она. — Я бы точно с ума сошла от волнения.

Она предлагает мне кофе и кусок лимонного пирога с маком. Тем временем Тео с Генри скрылись в недрах дома. Интересно: у них всегда есть пирог? Она из тех матерей, которые считают, что на кухонном столе всегда должен лежать домашний пирог? Или она просто засунула его в духовку, после того как Генри сообщил о моем приезде? Не знаю, что меня огорчает больше.

Ее — ну и Генри, конечно, — дочери врываются в гостиную, чтобы взглянуть на меня. Они настоящие феи, маленькие белокурые волшебницы. На одной розовая балетная пачка с блестками.

— Девочки, — говорит Мэг. — Познакомьтесь с миссис Хант.

— Эммой, — автоматически поправляю я. Интересно, что эти малышки подумают о незнакомке с такой же, как у них, фамилией? Как Генри им это объяснил?

— Это Изабелла, — представляет Мэг, едва прикасаясь к макушке той, что повыше. — А это Грейс.

— Добрый день, — в унисон говорят они. Грейс засовывает палец в рот.

— Привет, — отвечаю я, не зная, что еще сказать.

Чувствовал ли Генри, что в его второй жизни наступил некий баланс, раз вместо двух сыновей у него родилось двое дочерей? Грейс тянет маму за рубашку и что-то шепчет ей на ухо.

— Она хочет показать, как умеет танцевать балет, — извиняющимся голосом говорит Мэг.

— Балет я люблю, — отвечаю я.

Грейс поднимает руки вверх и смыкает кончики пальцев. Потом начинает вращаться, слегка покачиваясь. Я награждаю ее аплодисментами.

Раньше Джейкоб тоже крутился. Когда он был маленьким, это было одним из способов самостимуляции. Он вращался все быстрее и быстрее, пока на что-нибудь не натыкался, обычно на вазу либо другой бьющийся предмет.

Глядя на нее, я понимаю, что такого не случится, но если бы маленькая Грейс оказалась аутисткой, неужели Генри снова сбежал бы?

Как по мановению волшебной палочки в комнату заглядывает Генри.

— Ты была права, — говорит он. — Со мной он тоже не хочет разговаривать.

Крошечное удовлетворение от собственной правоты у меня тут же исчезает, когда Грейс видит отца. Она прекращает крутиться и бросается к нему с силой тропического шторма. Он поднимает дочь на руки и ерошит волосы Изабеллы. Раньше я не замечала в Генри такую непринужденность, спокойную уверенность, что именно здесь его место. Я вижу, как эта уверенность наложила отпечаток на его лицо: в виде крошечных морщинок, лучиками расходящихся от глаз. Морщинок, которых не было, когда я его любила.

Мэг сажает Грейс к себе на колени и берет за руку Изабеллу.

— Пусть папочка поговорит со своими друзьями, — говорит она.

Друзьями… Я любила его, родила от него детей, а мы остались всего лишь друзьями.

Я иду за Генри по коридору в комнату, где нас ждет Тео.

— Семья у тебя, — признаюсь я, — идеальная.

Но между строк нужно читать: «Почему же я с тобой этого не заслужила?»

ОЛИВЕР

— А, мистер Бонд! — восклицает судья. — Снова вы.

— Никак от меня не избавиться.

Мы с Джейкобом снова в суде. На этот раз без Эммы. Она позвонила вчера поздно вечером и оставила сообщение, что они с Тео сегодня летят домой. Я надеюсь, что к ее приезду появятся хорошие новости: одному Богу известно, как они ей сейчас нужны.

Он смотрит поверх очков.

— В суд поступило ходатайство о предоставлении Джейкобу Ханту удобств во время судебного слушания. Что вы имеете в виду, адвокат?

Сочувствие к подсудимому, который сам на сочувствие не способен… Но этого я сказать не могу. После последнего припадка Джейкоба в зале суда я подумывал о том, чтобы просить судью разрешить подсудимому наблюдать за процессом из отдельного помещения, но для успешного ведения защиты мне необходимо, чтобы присяжные видели Джейкоба во всей красе. Если я разыгрываю карту недееспособности, присяжные должны видеть яркие проявления синдрома Аспергера.

— Во-первых, Ваша честь, — перечисляю я, — Джейкобу необходимы перерывы. Вы видели, как он возбуждается во время судебной процедуры. Он должен иметь возможность встать и покинуть зал суда, когда почувствует в этом необходимость. Во-вторых, он хотел бы, чтобы рядом с ним на скамье подсудимых сидела мать. В-третьих, из-за гиперчувствительности Джейкоба к раздражителям защита просила бы Вашу честь не использовать во время заседаний молоток. И приглушить свет к зале суда. В-четвертых, обвинение должно формулировать вопросы предельно прямо и буквально…

— Еще что? — вздыхает Хелен Шарп.

Я бросаю на нее взгляд, но продолжаю:

— В-пятых, мы просим сократить длительность каждого заседания.

Судья качает головой.

— Мисс Шарп, я должен понимать, что вы возражаете против данных требований?

— Да, Ваша честь. Ничего не имею против пунктов один, три и пять, но остальные — это уже предубежденное отправление правосудия.

— Мистер Бонд, — спрашивает судья, — почему вы просите, чтобы мать обвиняемого сидела рядом с ним на скамье подсудимых?

— Ваша честь, я видел приступы Джейкоба. Для него Эмма Хант — сдерживающий механизм. Я полагаю, учитывая стресс, перенесенный в зале суда, что присутствие матери Джейкоба рядом с сыном будет выгодно всем заинтересованным сторонам.

— Тем не менее миссис Хант с нами сегодня нет, — возражает судья, — а подсудимый, похоже, преспокойно без нее обходится.

— Миссис Хант хотела присутствовать, но возникли… неотложные семейные дела, — говорю я. — Явиться в суд с ходатайством либо на суд по обвинению в убийстве — разница, с точки зрения психики, огромная.

— Мисс Шарп, — обращается к прокурору судья, — какова основная причина, по которой вы возражаете против присутствия матери подсудимого рядом с ним на скамье?

— Ваша честь, причин две. Во-первых, как объяснить присяжным присутствие миссис Хант? Она проходит по делу как свидетель, поэтому к ней явно будут относиться как к матери обвиняемого, а суду отлично известно, что протокол не позволяет никому, кроме адвоката и клиентов, сидеть на скамье подсудимых. Позволить ей занять место рядом с подсудимым — значит, в глазах присяжных придать ей большую значимость, а это явится необъяснимым прецедентом, который негативно скажется в масштабах всего штата. Более того, мы не раз слышали, что мать обвиняемого выступает в роли переводчика. Она разбирается с учителями, с незнакомыми людьми, с полицией. Именно она врывается в участок и говорит детективу, что должна присутствовать при допросе. Ваша честь, что ей помешает написать для Джейкоба целую речь, передать ему написанное или прошептать на ухо во время судебного заседания, чтобы подтолкнуть его к чему-то незаконному и пагубному?

Я мгновение не свожу с нее взгляда. А она на самом деле профи.

— Мистер Бонд? Что вы на это возразите? — спрашивает судья.

— Уважаемый суд, присутствие матери Джейкоба на скамье подсудимых так же жизненно необходимо, как собака-поводырь для слепого подсудимого. Присяжные с пониманием отнесутся к ситуации, если им сообщить, что это не просто животное в зале суда, это необходимость, одно из условий, созданных для подсудимого-инвалида. Мать Джейкоба, вернее ее пребывание рядом с моим клиентом во время процесса, можно объяснить этими же словами, — говорю я. — Сегодня, Ваша честь, вы рассматриваете вопрос о создании необходимых условий для того, чтобы над моим клиентом вершился справедливый суд. Это право и эти условия гарантирует ему Закон о защите прав инвалидов, и, что еще более важно, Пятая, Шестая и Седьмая поправки к Конституции Соединенных Штатов Америки. Разве из этого не следует, что необходимо пойти на некоторые незначительные уступки для Джейкоба, которых лишены в суде другие подсудимые? Следует, потому что остальным подсудимым не приходится, как Джейкобу, сталкиваться с ущербной неспособностью эффективно общаться и взаимодействовать с другими людьми. Для них суд не является гигантской горой, стоящей между ними и свободой, горой, на которую они начинают карабкаться, даже не имея самого простенького инвентаря.

Я украдкой смотрю на судью и внезапно принимаю решение понизить голос.

— Как объяснить присяжным место матери Джейкоба на скамье подсудимых? Просто. Мы сообщаем, что суд дал ей право сидеть рядом с адвокатом. Мы оговорим, что это не является обычной практикой, но в данном процессе она имеет такое право. Что касается ее роли в процессе, Ваша честь, то я согласен на то, чтобы не давать ей права разговаривать с Джейкобом, а позволить общаться только письменно. Все записи в конце дня или во время перерыва следует передавать суду, чтобы мисс Шарп видела, какой именно диалог ведут мать и сын.

Судья снимает очки и потирает переносицу.

— Дело необычное, необычные обстоятельства. Передо мной прошло много подсудимых, у которых имелись проблемы с общением… Но сейчас мы имеем молодого человека, которому предъявлены очень серьезные обвинения, и он вполне может провести остаток дней за решеткой. Нам известно, что у него диагностировали неспособность общаться так, как это делают другие люди… следовательно, было бы ошибкой считать, что в зале суда он будет вести себя, как другие. — Он смотрит на Джейкоба, который — еще бы! — прячет глаза. — Справедливый суд для этого клиента не похож на справедливые суды над другими подсудимыми, но такова Америка: здесь найдется место для каждого, найдется оно и для мистера Ханта. — Он смотрит в ходатайство. — Хорошо. Я разрешаю делать перерывы. Суд попросит приставов оборудовать специальную комнату позади зала суда. Как только подсудимый почувствует необходимость покинуть зал, он должен передать вам, мистер Бонд, записку. Удовлетворены?

— Да, Ваша честь, — отвечаю я.

— После этого, господин адвокат, вы можете подойти ко мне и попросить объявить перерыв. Вы обязаны объяснить своему клиенту, что ему нельзя покидать зал, пока перерыв не объявлен и он не получил позволение суда.

— Понятно, Ваша честь, — отвечаю я.

— Касательно третьего пункта… Во время данного судебного процесса я не буду пользоваться молотком, однако приглушать свет, создавая помехи безопасности, не позволю. Надеюсь, перерывы это компенсируют: суд не возражает, если подсудимый в комнате для отдыха выключит свет.

Джейкоб дергает меня за полу пиджака.

— Можно мне надеть солнцезащитные очки?

— Нет, — резко бросаю я.

— В-третьих, я сокращу время заседаний. Мы разобьем слушание на три сорокапятиминутных заседания утром, два после обеда — с пятнадцатиминутными перерывами. Ежедневно заседание будет закрываться в 16.00. Вы удовлетворены, мистер Бонд?

— Да, Ваша честь.

— Я разрешаю матери обвиняемого занять место рядом с ним на скамье подсудимых, однако общаться они могут лишь в письменной форме. Эти записки во время перерыва должны быть представлены суду. И наконец. Вашу просьбу к обвинению формулировать вопросы просто и прямо, — продолжает судья, — я отклоняю. Вы, мистер Бонд, можете задавать любые короткие и буквальные вопросы, как хотите, но у подсудимого нет конституционного права указывать мисс Шарп, как обвинению представлять дело.

Он кладет мое ходатайство в папку.

— Полагаю, мистер Бонд, вы удовлетворены?

— Разумеется, — отвечаю я, но внутри все поет. Потому что все эти причуды и уступки в сумме дают больше, чем поодиночке: присяжные обязательно увидят, что Джейкоб отличается от обычного подсудимого, от всех нас.

Следовательно, и судить его необходимо соответственно.

ТЕО

Я просыпаюсь оттого, что чихаю, и открываю глаза. Я нахожусь в розовой комнате, а нос мне щекочут перья. Сажусь на узкой кровати и вспоминаю, где я: в спальне одной из девочек. Тут повсюду висят мобили с блестящими звездочками и лежат горы мягких игрушек, на полу — розовый пятнистый коврик.

Еще раз чихаю, и только тут понимаю, что на мне розовое боа из перьев.

— Что за черт! — ругаюсь я, срывая боа с шеи, и слышу хихиканье. Заглядываю под кровать и вижу, что там прячется младшая дочь моего отца, кажется, Грейс.

— Ты произнес плохое слово, — говорит она мне.

— Что ты тут делаешь?

— Это ты что тут делаешь? — в свою очередь спрашивает она. — В моей комнате?

Я плюхаюсь назад на матрас. Между прилетом и беседой мне удалось поспать каких-то четыре часа. Неудивительно, что я дерьмово себя чувствую.

Девочка выползает из-под кровати и садится рядом со мной. Она на самом деле еще крошка — хотя я не очень разбираюсь в детях. Ногти на ногах у нее накрашены розовым лаком, а на голове пластмассовая тиара.

— Почему ты не в школе?

— Потому что сегодня пятница, глупый, — отвечает Грейс, хотя ее ответ ничего мне не проясняет. — У тебя такие большие ноги! Больше, чем у Леона.

Кто такой Леон? Но она хватает плюшевую свинью и прижимает ступню игрушки к моей голой ступне.

Мои часы лежат на туалетном столике, рядом с книгой о мышонке, который был настолько робким, что стеснялся назвать свое имя. Я прочел эту сказку вчера, когда ложился спать. На часах 6.42, но мы рано уезжаем. Нужно еще успеть на самолет.

— Ты мой брат? — спрашивает Грейс.

Я смотрю на нее. Пытаюсь изо всех сил, но не могу обнаружить в нас ничего общего. Вот это действительно странно, потому что мама всегда говорила, что я напоминаю ей отца. (Для протокола: сам я этого сходства не замечаю. Я светловолосый, а у остальных членов моей семьи волосы темные.)

— Похоже на то, — отвечаю я.

— Тогда почему ты с нами не живешь?

Я оглядываюсь на стену, где висит плакат с принцессой, а в углу на столике стоит фарфоровый чайный сервиз.

— Не знаю, — отвечаю я, хотя истинный ответ: «Потому что у меня есть еще один брат».

Вот что произошло вчера вечером.

Я спустился с самолета и увидел, что родители — и мама, и папа — ждут меня за стойкой службы безопасности аэропорта.

— Что за черт! — воскликнул я.

— Именно это я и хотела спросить, Тео! — заявляет мама.

Но прежде чем она успевает бросить мне обвинение, отец говорит, мы поедем к нему домой, чтобы все обсудить.

Все двадцать минут по дороге к дому он вел глупые разговоры, а я чувствовал, как мама взглядом прожигает мне в темени дырку. Когда мы подъезжаем, я замечаю настоящую красавицу, которая, должно быть, и есть его жена. Потом он провел меня в библиотеку.

У него современный дом, совершенно не похожий на наш. В нем есть окна во всю стену и черный кожаный диван с прямыми углами. Библиотека напоминает комнату, сошедшую с журнальных иллюстраций врачебных кабинетов, — жить тут не захотел бы никто. У нас диван обит какой-то красной тканью с защитой от пятен, тем не менее на нем осталось пятно в том месте, где я однажды пролил виноградный сок. «Молнии» на двух подушках сломаны. Но когда хочется плюхнуться на диван и посмотреть телевизор — нет лучше нашего дивана.

— Знаешь, — говорит отец, жестом приглашая меня садиться, — все это немного странно.

— Ага.

— Я имею в виду, у меня нет морального права упрекать тебя в побеге из дома. Рассказывать, что ты до смерти напугал маму. Я не стану тебе говорить, что она жаждет крови…

— Так и не говори!

Он опустил руки между колен и хлопнул в ладоши.

— Как бы там ни было, я много думал, но не стану делиться своими размышлениями. — Он смотрит на меня. — Я полагаю, ты проделал весь этот путь, чтобы я тебя выслушал.

Я молчу. Он кажется мне таким знакомым, но это сумасшествие, поскольку я лишь дважды в год разговариваю с ним по телефону: на Рождество и в свой день рождения. Однако в этом, вероятно, и проявляются родственные связи. Они возобновляются с того места, где прервались, даже через пятнадцать лет.

Я хочу рассказать, зачем прилетел к нему: о том, как арестовали Джейкоба, о своем проникновении в чужие дома, о телефонном сообщении, которое я так и не передал маме (банк отказывает ей во втором займе), — но все слова застряли у меня в горле. Я давлюсь ими, пока не начинаю задыхаться, пока слезы не брызгают из глаз, и ничего из вышеперечисленного не говорю.

— Почему всем на меня плевать? — спрашиваю я.

Не это я хотел сказать. Я хотел, чтобы он видел, каким я стал ответственным юношей, который пытается спасти свою семью. Хотел, чтобы он покачал головой и подумал: «На меня нашло помутнение. Я должен был с ним остаться, узнать его получше. Он вырос таким молодцом!» А вместо этого я, рыдая, несу какую-то чушь, из носа текут сопли, волосы падают на глаза… Я внезапно ощущаю чудовищную усталость. Я так устал!

Когда очень сильно чего-то ждешь, обязательно будешь разочарован. Я уже давно познал эту истину. Но если бы рядом сидела мама, она бы тут же меня обняла. Погладила бы по спине, попросила успокоиться, а я бы позволил себе поплакаться ей в жилетку, пока мне не стало бы лучше.

Отец откашлялся, но и пальцем ко мне не прикоснулся.

— Я… не очень… смыслю в таких вещах, — сказал он и встал.

Я вытер глаза, думая, что он хочет меня обнять, но вместо этого он достал из заднего кармана свой бумажник.

— Вот, возьми! — протянул он мне несколько двадцаток.

Я смотрю на него, и помимо воли из моего горла вырывается смех. Моего брата судят за убийство, мама хочет получить мою голову на блюде, будущее настолько туманно (может быть, я погибну в угольной шахте), а отец даже не может похлопать меня по спине, успокоить, сказать, что все будет в порядке. Вместо этого он протягивает мне деньги и думает, что шестьдесят баксов смогут исправить ситуацию.

— Прости, — извиняюсь я, уже веселясь от души. — Прости, пожалуйста.

Внезапно меня озаряет: не мне следует просить прощения!

Не знаю, о чем я думал, когда направлялся сюда. В жизни не существует серебряных пуль, человек должен сам выкарабкиваться из глубокой грязной ямы, которую себе выкопал.

— Лучше сходи и приведи маму, — говорю я.

Он определенно считает меня сумасшедшим: я смеюсь как ненормальный, хотя еще минуту назад рыдал. Когда отец встает — с облегчением, как мне кажется, и готовый убраться подальше, — я понимаю, почему он кажется мне таким знакомым. Дело не в том, что мы похожи, не говоря уже о том, что имеем один генокод. А потому что его явный дискомфорт, желание отвести взгляд и избежать физического контакта так сильно напомнили мне брата.

Мы с мамой не разговариваем всю дорогу, пока отец везет нас в аэропорт. Я и слова не произношу, когда отец передает ей чек, а она смотрит на цифру и немеет.

— Просто возьми, — говорит он. — Жаль… жаль, что я не могу быть рядом с ним.

Он это не всерьез. На самом деле он хотел бы хотеть остаться с Джейкобом, но мама, похоже, все отлично понимает, сейчас ей деньги не помешают. Она порывисто обнимает его на прощание. А я… я протягиваю ему руку. Дважды я одних и тех же ошибок не совершаю.

Мы молчим в зале отлета, молчим, когда садимся в самолет, молчим, когда самолет взлетает. Лишь когда командир экипажа по громкоговорителю объявляет, на какой высоте проходит полет, я поворачиваюсь к маме и прошу прощения.

Она листает какой-то журнал, предлагаемый пассажирам на борту самолета.

— Да ладно, — отвечает она.

— Мне на самом деле очень жаль.

— Не сомневаюсь.

— Прости, что подсмотрел номер твоей кредитной карты. И за все остальное.

— Именно поэтому ты отработаешь мне эти билеты — туда и обратно — даже если работать тебе придется до пятидесяти шести лет, — говорит она.

По проходу идет стюардесса, спрашивая, не желают ли пассажиры напитки. Мама касается ее руки.

— Ты что будешь? — спрашивает она, и я отвечаю: «Томатный сок». — А мне джин с тоником, — обращается она к стюардессе.

— Шутишь? — Я удивлен: не знал, что мама пьет джин.

Она вздыхает.

— Чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных мер, Тео. — Потом она смотрит на меня и хмурится. — Когда в последний раз мы оставались вдвоем?

— Гм… — задумался я. — Никогда?

— Никогда, — подумав, отвечает мама.

Возвращается стюардесса с нашими напитками.

— Пожалуйста! — щебечет она. — Вы выходите в Лос-Анджелесе или летите дальше на Гавайи?

— Хотелось бы! — вздыхает мама, потом откручивает пробку на бутылке с джином, и та открывается со звуком, напоминающим вздох.

— Всем хотелось бы, — смеется стюардесса и идет дальше по проходу.

В журнале мама остановилась на странице о том, насколько развит туризм на Гавайях и в других похожих тропических странах.

— А может, нам не выходить из самолета и отправиться на Гавайи? — предлагаю я.

Она смеется.

— Самозахват. Простите, сэр, но мы не будем освобождать места 15а и 15б.

— В обед уже валялись бы на пляже.

— Загорали, — фантазирует мама.

— Пили коктейль «пинаколада», — продолжаю я.

Мама приподнимает бровь.

— Тебе безалкогольный.

Повисает молчание. Мы представляем себе жизнь, которой у нас никогда не будет.

— Может быть, — после паузы говорю я, — мы и Джейкоба с собой возьмем. Он любит кокосы.

Этому не бывать. Брат никогда не поднимется на самолет: с ним случится припадок всех припадков. А до Гавайев по морю не доплывешь. Не говоря уже о том, что у нас абсолютно нет денег. Но тем не менее.

Мама кладет голову мне на плечо. Странное чувство, как будто я должен о ней заботиться, а не наоборот. Однако я уже выше мамы и продолжаю расти.

— Так и сделаем, — соглашается мама, произнося это как молитву.

ДЖЕЙКОБ

Я знаю анекдот:

Два маффина сидят в печи.

Один другому говорит: «Ух, здесь по-настоящему жарко».

Второй подскакивает и кричит: «Черт! Говорящий маффин!»

Анекдот смешной, потому что:

1. Маффины не разговаривают.

2. Я достаточно разумен, чтобы это понимать. Несмотря на то что думает моя мама, Оливер и практически все психиатры в Вермонте, я никогда в жизни не разговаривал с маффином.

3. Этот анекдот с «бородой».

4. Ты тоже понял шутку, верно?

Мама сказала, что полчаса поговорит с доктором Ньюкомб, однако прошло уже сорок две минуты, а она до сих пор не вернулась в приемную.

Мы здесь, потому что так сказал Оливер. Несмотря на то что ему удалось добиться для меня всех этих уступок, несмотря на то что эти уступки помогут доказать присяжным мою невменяемость (не спрашивайте меня чем, но умопомешательство и недееспособность, равно как и чудаковатость, — не одно и то же), мы должны встретиться с психиатром, в чьи обязанности входит убедить присяжных отпустить меня из-за синдрома Аспергера, которым я страдаю.

Наконец — на шестнадцать минут позже, чем обещала мама, когда я уже начал потеть и во рту пересохло, потому что я подумал: «Мама забыла обо мне, и я навсегда останусь в этой крошечной приемной!» — доктор Ньюкомб открывает дверь.

— Джейкоб, — улыбается психиатр, — может, войдешь?

Это очень высокая женщина с большой прической и гладкой бархатистой кожей цвета темного шоколада. Зубы ее блестят, как фары, и я невольно на них таращусь. Мамы в кабинете нет. Я чувствую, как к горлу подступает мотив.

— Где моя мама? — спрашиваю я. — Она сказала, что вернется через полчаса, а прошло уже сорок семь минут.

— Беседа длилась чуть дольше, чем ожидалось. Мама ушла через запасной выход, она ждет тебя на улице, — говорит доктор Ньюкомб, как будто читая мои мысли. — Только что, Джейкоб, мы очень мило побеседовали с твоей мамой. И с доктором Мурано.

Психиатр садится и предлагает мне сесть напротив. Кресло обито полосатой тканью, как зебра, а зебры мне не очень нравятся. Узоры вообще вызывают у меня неловкость. Каждый раз, глядя на зебру, я не могу решить, то ли она черная с белыми полосками, то ли белая с черными. От этого я теряюсь.

— Моя задача — обследовать тебя, — говорит доктор Ньюкомб. — Я должна предоставить в суде отчет, поэтому все, что ты скажешь, не является конфиденциальным. Ты понимаешь, что это означает?

— Конфиденциальный — значит, намеренно сохраняемый в тайне, — отбарабанил я и нахмурился. — Но вы же врач?

— Да, психиатр, как доктор Мурано.

— Тогда все сказанное мною охраняется особым правом, — возражаю я. — Врачебной тайной.

— Нет, тут особый случай. Я сообщу другим людям все, что ты скажешь, потому что идет судебное заседание.

Эта процедура начинает нравиться мне все меньше: я не только вынужден беседовать с незнакомым психиатром, но она еще и намерена разболтать всем о нашей беседе.

— В таком случае, я лучше поговорю с доктором Мун. Она никому не выдает мои секреты.

— Боюсь, у тебя нет выбора, — отвечает доктор Ньюкомб, потом внимательно смотрит на меня. — А у тебя есть секреты?

— У каждого есть секреты.

— От этого тебе иногда становится неуютно?

Я сажусь на краешек кресла, чтобы не касаться спиной этой безумной зигзагообразной ткани.

— Иногда, возможно.

Она закидывает ногу на ногу. Они у нее очень длинные, как у жирафа. Жирафы и зебры. А я слон, который не может забыть.

— Джейкоб, ты отдаешь себе отчет в том, что в глазах закона ты поступил неправильно?

— У закона нет глаз, — отвечаю я. — Есть суды и судьи, свидетели и присяжные, но глаз нет.

Интересно, где Оливер откопал этого психиатра, если уж говорить начистоту?

— Ты понимаешь, что поступил неправильно?

Я качаю головой.

— Я все сделал правильно.

— Почему ты так думаешь?

— Я следовал правилам.

— Каким правилам?

Я бы рассказал ей больше, но она поделится с остальными, а это значит, что неприятности будут не только у меня. Я понимаю, она ждет от меня объяснений, она даже подалась вперед. Я вжимаюсь в кресло. Это означает коснуться изображения зебры, но я выбираю меньшее из двух зол.

— «Я вижу мертвых».

Доктор Ньюкомб не сводит с меня глаз.

— Это из «Шестого чувства», — говорю я.

— Я знаю, — отвечает она и склоняет голову набок. — Ты веришь в бога, Джейкоб?

— Мы не ходим в церковь. Мама говорит: в ней корень зла.

— Я не спрашиваю, что твоя мама говорит о религии. Меня интересует, что ты о ней думаешь.

— Я о ней не думаю.

— А правила, о которых ты упомянул? — спрашивает доктор Ньюкомб.

Мы сменили тему разговора?

— Ты знаешь, что существует закон: нельзя убивать людей?

— Да.

— Как ты думаешь, убить человека неправильно? — задает вопрос доктор Ньюкомб.

Разумеется, но я не могу это сказать. Не могу сказать, потому что признать это правило — значит, нарушить другое. Я встаю и начинаю ходить по кабинету, переваливаясь с носка на пятку, потому что иногда это помогает синхронизировать работу остальной части мозга и тела.

Но я молчу.

Тем не менее доктор Ньюкомб сдаваться не намерена.

— Когда ты находился в доме Джесс в день ее смерти, ты понимал, что нехорошо убивать людей?

— «Я не плохой, — цитирую я, — просто судьба такая».

— Мне необходимо знать ответ на этот вопрос, Джейкоб. В тот день, когда ты находился в доме у Джесс, ты понимал, что поступаешь неправильно?

— Нет, — тут же отвечаю я. — Я следовал правилам.

— Ты передвигал тело Джесс? — спрашивает психиатр.

— Я воссоздавал место происшествия.

— Зачем ты уничтожил улики в доме?

— Потому что человек должен за собою убирать.

Доктор Ньюкомб делает пометки для себя.

— За пару дней до смерти Джесс у вас вспыхнула ссора во время занятия, верно?

— Да.

— Что она тебе сказала?

— «Исчезни».

— Тем не менее ты пришел к ней во вторник?

Я кивнул.

— Да. У нас была назначена встреча.

— Джесс явно была тобой недовольна. Зачем ты пришел?

— Люди всегда говорят не то, что думают, — пожимаю я плечами. — Например, когда Тео велит мне «взять себя в руки», это не значит, что мне нужно обхватить себя руками, а просто успокоиться. Я решил, что так же поступила и Джесс.

— Как ты отреагировал на слова жертвы?

Я качаю головой.

— Не понимаю, о чем вы говорите?

— Когда ты пришел к Джесс, ты кричал на нее?

В ту секунду я наклонился над ее лицом и крикнул, чтобы она проснулась.

— Кричал, — признаюсь я, — но она не ответила.

— Ты понимаешь, что Джесс больше не вернешь?

Разумеется, понимаю. Я бы мог порассказать доктору Ньюкомб о разложении тела.

— Да.

— Думаешь, в тот день Джесс испугалась?

— Не знаю.

— Как бы ты чувствовал себя на месте жертвы?

На мгновение я задумываюсь.

— Мертвым, — отвечаю я.

ОЛИВЕР

За три недели до суда мы начинаем отбирать присяжных. Могло бы показаться, что воспользоваться «расцветом» аутизма, найти присяжного для Джейкоба — по крайней мере, родителя, чей ребенок болен аутизмом, — не так уж сложно. Но двух присяжных, единственных в нашем предварительном списке, кто имел детей-аутистов, вычеркнула Хелен, пользуясь своим правом отвода.

Работая в суде, я получаю заключения доктора Ньюкомб и доктора Кона — двух психиатров, обследовавших Джейкоба. Государственный психиатр доктор Кон признал Джейкоба совершенно вменяемым и заявил: «Стопроцентно вменяем». А доктор Ньюкомб пришла к заключению, что во время совершения преступления Джейкоб был невменяем.

Впрочем, от заключения доктора Ньюкомб мало проку. В нем Джейкоб похож на робота. Суть в том, что присяжные хотят судить здраво, но чаще всего вердикт зависит от их внутренних ощущений. А значит, лучше всего побеспокоиться о том, чтобы Джейкоб вызывал как можно более горячее сочувствие, поскольку я не имею ни малейшего намерения позволять ему давать показания. С его монотонным голосом, бегающими глазами и нервными тиками это будет настоящей бедой.

За неделю до суда я переключаюсь на то, чтобы подготовить к заседанию Джейкоба. Когда я подъезжаю к дому Хантов, Тор выскакивает из машины и бежит на крыльцо, виляя хвостом. Он по-настоящему привязался к Тео, настолько, что иногда мне кажется: следует оставить его на ночь понежиться в кровати мальчика, он и так там почти уже живет. А только Господь Бог знает, как Тео нужны друзья: в отместку за побег через всю страну он наказан и должен до тридцати лет сидеть дома — хотя я постоянно уверяю его, что найду причину, чтобы подать апелляцию.

Стучу в дверь, никто не открывает. Я уже привык входить без приглашения, поэтому вхожу и вижу, как Тор мчится наверх.

— Привет! — кричу я.

Выходит улыбающаяся Эмма.

— Ты вовремя, — говорит она.

— Для чего?

— Джейкоб получил сто баллов за контрольную по математике, и в награду я разрешила ему воссоздать место происшествия.

— Жуть!

— Просто еще один день в моей жизни, — отвечает она.

— Готово! — зовет сверху Джейкоб.

Я следую за Эммой, но мы направляемся не в спальню к Джейкобу, а в ванную комнату. Когда дверь распахивается, к горлу подступает тошнота, я зажимаю ладонью рот.

— Что… что это такое? — выдавливаю я.

Все в крови. Как будто я оказался в берлоге серийного убийцы. Один длинный кровоподтек идет через всю белую стену, где висит душ. Напротив, на зеркале, несколько капель разной величины и вытянутой формы.

Но что еще удивительнее, Эмма, похоже, ни капли не расстроена тем, что стены ванной комнаты, зеркало и умывальник испачканы кровью. Она бросает взгляд на мое лицо и начинает смеяться.

— Оливер, успокойся, — говорит она. — Это всего лишь кукурузный сироп.

Она протягивает руку к зеркалу, тычет пальцем в субстанцию и подносит к моим губам.

Я не могу преодолеть искушение и пробую на вкус. Так и есть, кукурузный сироп с красителем, как я понимаю.

— Мама, так ты испортишь место происшествия, — бормочет Джейкоб. — Ты же помнишь, что по форме пятна обычно можно определить, откуда брызнула кровь…

Внезапно перед моим взором предстает Джесс Огилви: она принимает душ, а напротив нее, там, где сейчас находится Эмма, стоит Джейкоб.

— Даю подсказку, — говорит Джейкоб Эмме. — Жертва лежала прямо тут.

Он указывает на коврик между душевой кабинкой и зеркалом, висящим над умывальником.

Я легко могу себе представить Джейкоба, который отбеливателем моет зеркало и ванну в доме Джесс.

— Почему именно ванная? — интересуюсь я. — Что подтолкнуло тебя организовать место происшествия именно здесь, Джейкоб?

Моего вопроса оказывается достаточно, чтобы Эмма поняла, почему меня бьет дрожь.

— О господи! — вскрикивает она, поворачиваясь. — Я не подумала… Не поняла.

— Разбрызгивать кровь — разводить грязь, — смущенно отвечает Джейкоб. — Я подумал, что мама не так будет на меня кричать, если я сделаю это в ванной.

Мне на ум пришла строчка из заключения доктора Ньюкомб: «Я следовал правилам».

— Убери здесь все, — говорю я и выхожу.

— Новые правила, — объявляю я, когда мы втроем сидим за кухонным столом. — Первое и самое главное: больше никаких инсценировок мест происшествия.

— Почему? — взвивается Джейкоб.

— Ты еще спрашиваешь? Джейк, тебя судят за убийство! Ты полагаешь, что очень остроумно воссоздавать убийство за неделю до суда? Ты не знаешь, что из-за занавесок наблюдают соседи…

— а) Наши соседи живут слишком далеко, чтобы что-то увидеть через окно и б) место происшествия наверху не имело ничего общего с преступлением, совершенным в доме Джесс. Данное место происшествия иллюстрирует артериальное кровотечение в душе, и следы крови на зеркале оставлены движущимся объектом — ножом, который воткнули в жертву со спины. А в доме Джесс…

— Я не хочу этого слушать, — перебиваю я, затыкая уши.

Каждый раз, когда у меня появляется шанс выручить Джейкоба, он выкидывает подобный фортель. К сожалению, я в нерешительности: служит ли подобное поведение, свидетелем которого я только что стал, доказательством моей позиции (разве его можно признать вменяемым?) или же оно способно настроить присяжных против обвиняемого? В конце концов, Джейкоб не говорит о воображаемых гигантских кроликах, он показывает, что совершил убийство. И убийство, на мой взгляд, чертовски хорошо продуманное. Похоже на тренировку, чтобы в реальной жизни совершить убийство идеальное.

— Правило номер два: в суде ты должен вести себя так, как я тебе велю.

— Я был в суде уже десять раз, — отвечает Джейкоб. — И думаю, что уже уразумел это правило.

Эмма качает головой.

— Слушай его, — тихо говорит она. — Сейчас Оливер главный.

— Каждый раз перед входом в зал заседаний я буду давать тебе пачку бумаги для записей, — объясняю я ему. — Если тебе нужен перерыв, передай мне записку.

— Какую записку? — спрашивает Джейкоб.

— Любую. Но ты будешь так делать, если тебе понадобится перерыв. Я буду также давать тебе блокнот и ручку. Хочу, чтобы ты все записывал, как делаешь, когда смотришь «Блюстителей порядка».

— Но в зале суда ничего интересного не происходит…

— Джейкоб, — решительно заявляю я, — там решается твоя судьба. Правило номер три: нельзя ни с кем разговаривать. Даже с мамой. А тебе, — я поворачиваюсь к Эмме, — нельзя подсказывать сыну, как себя чувствовать, как реагировать. Что сказать, что сделать. Все записки, которыми вы будете обмениваться, будут читать прокурор и судья. Я не хочу, чтобы вы осуждали даже погоду, потому что ваше общение, если вы поведете себя подозрительно, тут же пресекут. И тебя удалят с места на скамье подсудимых. Хочешь написать «Дыши» — хорошо, пиши. Или «Все отлично, не волнуйся». Но ничего лишнего.

Эмма касается руки Джейкоба.

— Ты понимаешь?

— Да, — отвечает он. — Теперь я могу идти? Вы хотя бы понимаете, как сложно отмыть со стен кукурузный сироп, если он высохнет?

Я совершенно не обращаю на его слова внимания.

— Правило номер четыре: ты будешь надевать костюм с галстуком. Я не желаю слушать, что у вас нет на это денег. Эмма, это не обсуждается…

— Никаких пуговиц, — безапелляционным тоном заявляет Джейкоб.

— Почему?

— Потому что они колют мне грудь.

— Ладно, — иду я на уступки. — Как насчет водолазки?

— Почему я не могу надеть свою счастливую зеленую трикотажную рубашку? — удивляется Джейкоб. — Я надевал ее, когда сдавал тест на проверку академических способностей и набрал восемьсот баллов по математике.

— Может быть, подойдем к твоему шкафу и что-нибудь выберем? — предлагает Эмма.

Мы опять тащимся наверх, на этот раз в комнату Джейкоба. Когда мы проходим мимо ванной, я намеренно избегаю смотреть в ту сторону.

Хотя полиция оставила вытяжной шкаф у себя в качестве улики, Джейкоб соорудил новый, перевернув кашпо. Новый шкаф не прозрачный, как аквариум, но, должно быть, работает, потому что я чувствую запах клея. Эмма распахивает платяной шкаф.

Если бы я не видел это собственными глазами, никогда бы не поверил. Одежда Джейкоба аккуратно развешана согласно цветовой палитре, вещи не соприкасаются. В голубой зоне висели джинсы и брюки из твида, разноцветные футболки с длинными и короткими рукавами. И, согласно цветовой последовательности, та самая счастливая зеленая рубашка. Тут она выглядела, как святыня гея.

Есть четкая граница между невменяемостью и неуважением к суду. Я делаю глубокий вдох, не зная, как объяснить это клиенту, которого заботят только собственные ощущения от планки с пуговицами на груди.

— Джейкоб, — говорю я, — ты должен надеть рубашку с воротником. И галстук. Мне очень жаль, но из этого ничего не подходит.

— Какое отношение мой внешний вид имеет к тому, чтобы говорить суду правду?

— Потому что ты предстанешь перед присяжными, — отвечаю я. — Поэтому необходимо произвести хорошее первое впечатление.

Он отворачивается.

— Я все равно им не понравлюсь. Меня никто не любит.

И по его тону слышно, что он не испытывает сожаления по этому поводу. Просто констатирует факт — вот так устроен мир.

После того как Джейкоб уходит убирать беспорядок, я вспоминаю, что в комнате со мной находится еще и Эмма.

— Там в ванной… не знаю, что сказать. — Она опускается на кровать сына. — Он постоянно этим занимается, инсценирует для меня места происшествий, чтобы я разгадывала. Это доставляет ему радость.

— Знаешь, вылить бутылку кукурузного сиропа, чтобы доставить радость, и ставить эксперименты на человеке — большая разница. Не нужно быть присяжным, чтобы задуматься над тем, а далеко ли от одного до другого.

— Нервничаешь? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне лицом.

Я киваю. Возможно, и не нужно было бы ей в этом признаваться, но я не могу устоять.

— Можно задать вопрос?

— Конечно, — отвечаю я. — Любой.

— Ты веришь, что он убил Джесс?

— Я уже говорил тебе, для присяжных это не имеет значения, мы будем «давить»…

— Я спрашиваю тебя не как адвоката Джейкоба, — перебивает Эмма. — Спрашиваю тебя как друга.

Я втягиваю носом воздух.

— Не знаю. Если и убил, то неумышленно.

Она скрещивает руки на груди.

— Меня не покидает мысль о том, что нужно заставить полицию возобновить расследование и пристальнее присмотреться к приятелю Джесс.

— Полиция, — отвечаю я, — полагает, что нашла убийцу. Улики на руках. В противном случае мы бы не ехали в среду в суд. Обвинение считает, что располагает достаточно вескими доказательствами, чтобы склонить присяжных на свою сторону. Эмма, я сделаю все от меня зависящее, чтобы этого не случилось.

— Я должна кое в чем признаться, — произносит Эмма. — Когда мы встречались с доктором Ньюкомб, наша встреча должна была длиться полчаса. Я обещала Джейкобу, что вернусь через тридцать минут. А потом намеренно задержалась еще на пятнадцать. Я хотела, чтобы Джейкоб испугался из-за моего опоздания. Хотела, чтобы он занялся самостимуляцией к моменту встречи с психиатром, чтобы она могла описать его поведение в своем заключении. — Глаза Эммы потемнели и сузились. — Какая мать на такое способна?

Я смотрю на нее.

— Мать, которая пытается уберечь своего сына от тюрьмы.

Она вздрагивает. Потом подходит к окну, потирая плечи, хотя в комнате жарко.

— Я найду рубашку с воротником, — обещает она. — Но надевать ее на Джейкоба придется тебе.

ДЕЛО 9: Пижамная игра

Рано утром 17 февраля 1970 года офицеры военно-воздушной базы Форт-Брэгг, штат Северная Каролина, выехали на вызов военного врача Джеффри Макдоналда. Они приехали и обнаружили тела его беременной жены, Колетт, и двух маленьких дочерей. Они скончались от множественных колотых ран. Колетт тридцать семь раз ударили ножом и пестиком для колки льда, тело ее было завернуто в порванную пижамную рубашку Макдоналда. В изголовье кровати кровью было написано слово «СВИНЬЯ». Самого Макдоналда, с менее тяжелыми травмами, обнаружили рядом с телом жены. Он заявил, что на них напали трое мужчин и женщина в белой шляпе, которая распевала: «ЛСД — клевая штука, режь свиней». Макдоналд утверждал, что, когда на него напали, он натянул на голову пижаму, чтобы отражать удары пестиком. В конце концов он потерял сознание.

Военные не поверили Макдоналду. Например, в гостиной не было заметно следов борьбы — только перевернутый стол и цветок. Волокна порванной пижамы были обнаружены не там, где ее порвали, а в спальнях дочерей. Военные выдвинули предположение, что Макдоналд убил свою жену и детей, а потом попытался все свалить на убийц семьи Мэнсонов, о которых узнал из журнала, обнаруженного в гостиной. Расследование, однако, пришлось прекратить из-за скудости доступных тогда криминалистических методов. Макдоналду дали почетную отставку.

В 1979 году Макдоналд предстал перед гражданским судом. Криминалисты изучили пижаму доктора, которую, по его утверждениям, он использовал для смягчения ударов. На ней были обнаружены сорок восемь аккуратных дырочек, слишком ровных, если говорить об ожесточенном нападении. Чтобы получить дыры подобной формы, пижама должна была оставаться неподвижной — что практически невероятно, если Макдоналд защищался от человека, напавшего на него с ножом. Эксперт также показал, каким образом можно было получить эти сорок восемь дырочек, если свернуть пижаму определенным образом и сделать двадцать один прокол — именно столько ударов пестиком получила Колетт Макдоналд. Расположение дыр совпадало с расположением ран на ее теле. А это указывало на то, что пижамная рубашка находилась на ней в момент нанесения ударов и Макдоналд не мог использовать ее для самообороны. За тройное убийство его приговорили к пожизненному заключению, тем не менее он продолжает утверждать, что невиновен.

9

ТЕО

Уже не в первый раз я «запихиваю» брата в пиджак и галстук.

— Господи, Джейкоб, прекрати, иначе ты поставишь мне синяк, — бурчу я, прижимая его руки к голове и перешагивая через тело, которое извивается, как уж на сковородке.

Мама изо всех сил пыталась завязать галстук, но Джейкоб дергался так сильно, что галстук напоминал аркан.

— Неужели нужно застегивать на все пуговицы? — кричу я, но сомневаюсь, что она меня слышит.

Крик Джейкоба переходит в ультразвук. Бьюсь об заклад, его слышат соседи. Представляю, что они думают! Скорее всего, что мы загоняем ему иголки под ногти.

Едва маме удается застегнуть крохотную пуговичку на воротничке хлопчатобумажной рубашки, как Джейкоб кусает маму за руку. Она вскрикивает и отдергивает руку от его шеи, вторая пуговичка так и остается незастегнутой.

— И так сойдет, — говорит мама, когда приезжает Оливер, чтобы отвезти нас в суд. Сегодня первое слушание.

— Я стучал, — говорит он, но мы явно его не слышали.

— Ты рано, — отвечает мама. Она все еще в халате.

— Ну же, покажите, что мы имеем, — говорит Оливер, и мы с мамой отходим от Джейкоба.

Оливер целую минуту его рассматривает.

— А это, черт побери, что такое?

Хорошо, признаю, Джейкобу не видать наград на показе мод, но он в пиджаке и галстуке, как и было оговорено. На нем костюм из полиэфирного волокна цвета яичного желтка — мама откопала его в секонд-хэнде. Бледно-желтая рубашка, к ней — эластичный золотистый галстук.

— Он похож на гомика! — заявляет Оливер.

Мама поджимает губы.

— Сегодня Желтая среда.

— Да хоть воскресенье в горошек! — отвечает Оливер. — Присяжным на это плевать. Эмма, такой костюм может напялить Элтон Джон. Но не подсудимый на судебное заседание.

— Мы пошли на компромисс, — настаивает она.

Оливер проводит рукой по лицу.

— Разве речь шла не о синем блейзере?

— Синяя у нас пятница, — говорит Джейкоб. — Тогда синий и надену.

— Так уж случилось, что ты наденешь его сегодня, — отвечает Оливер. Он бросает взгляд на меня. — Мне нужна твоя помощь, пока мама будет переодеваться.

— Но…

— Эмма, у меня нет времени на пререкания! — не допускающим возражений тоном заявляет Оливер.

Мама собирается надеть очень простую темно-серую юбку и синий свитер. Я присутствовал, когда Оливер просматривал весь ее гардероб, воображая перед собой Хайди Клум, и выбрал, как он сам сказал, темное и консервативное.

Мама, злая как черт, выбегает из комнаты Джейкоба. Я скрещиваю руки на груди.

— Я едва натянул на него этот костюм. Обратно его не снять.

Оливер пожимает плечами.

— Джейкоб, снимай костюм.

— С радостью! — отвечает Джейкоб и ровно за секунду срывает с себя одежду.

Оливер принимается раздавать указания.

— Надевай рубашку в полоску, блейзер и красный галстук! — приказывает он, прищурившись и изучая открытый платяной шкаф Джейкоба.

Я заглядываю в шкаф, Джейкоб бросает взгляд на одежду — мало того, что он ненавидит галстуки и костюмы, к тому же они не того цвета — и издает леденящий душу крик.

— Тьфу ты, черт… — бормочет Оливер.

Я хватаю Джейкоба за руки и прижимаю их к его голове.

— Ты пока ничего не видел, — говорю я.

В последний раз, когда мне пришлось облачать брата в костюм с галстуком, мы собирались на похороны дедушки. В тот день мама была сама не своя — вероятно, поэтому Джейкоб не слишком сопротивлялся, в отличие от сегодняшнего дня. Ни у меня, ни у брата не было пиджака с галстуком, поэтому мама взяла их напрокат у мужа соседки. Тогда мы были меньше, и пиджаки соседа были нам великоваты. Мы сидели сбоку в зале прощания, где стоял гроб, в болтающихся одеждах, как будто высохли от горя.

В действительности я плохо знал деда. После смерти бабушки он жил в доме престарелых, мама дважды в год возила нас его проведывать. Там воняло мочой, и старики в инвалидных креслах наводили на меня ужас. Их кожа, казалось, натянулась и лоснилась на костлявых пальцах и коленях. Единственное приятное воспоминание о дедушке — это как я еще совсем крошкой сидел у него на коленях, а он вытаскивал из моего уха монетку в двадцать пять центов. От него пахло виски, а седые волосы, когда я их трогал, были жесткими, как мочалка.

Но как бы там ни было, он умер, и я должен был что-то почувствовать. А если нет, то я ничем не лучше Джейкоба.

Маме пришлось большую часть времени принимать соболезнования от людей, которых она даже не знала, а мы были предоставлены самим себе. Я сидел рядом с Джейкобом, который не отрываясь смотрел на гроб. Гроб был черный и стоял на импровизированных козлах, задрапированных красным бархатом.

— Джейкоб, — шепотом позвал я. — А что, по-твоему, происходит после?

— После чего?

— Ну… после… ты понимаешь. Когда умираешь. Думаешь, можно попасть в рай, даже если никогда не ходил в церковь? — Я на мгновение задумался. — Как думаешь, на небесах ты узнаешь знакомых? Или это как начать с нового листа, перевестись в другую школу?

Джейкоб посмотрел на меня.

— После смерти человек разлагается. Через несколько минут после смерти на тело слетаются мясные мухи. Они откладывают яйца на открытые раны и в естественные отверстия даже еще до смерти, их личинки вылупливаются через сутки. И хотя личинки не живут под землей, куколки могут быть закопаны живыми вместе с телом и продолжать разъедать тело и в гробу.

У меня отвисла челюсть.

— Что? — с вызовом восклицает Джейкоб. — Неужели ты думал, что бальзамирование сохраняет тело навсегда?

Больше я вопросов не задавал.

Как только на Джейкоба в очередной раз натянут костюм, я оставляю Оливера утрясать последствия, а сам направляюсь в мамину спальню. На стук она не отвечает, поэтому я чуть приоткрываю дверь и заглядываю в комнату.

— Я тут, — откликается она, стоя у платяного шкафа.

— Мама…

Я присаживаюсь на кровать.

— Джейкоба одели?

Она пытается выглянуть в дверь.

— Почти.

Я убираю нитку с ее стеганого одеяла.

Все годы, что мы живем здесь, мама спит на левой стороне кровати. Думаете, она спит, разметавшись по всей кровати? Вот и нет. Похоже, она до сих пор ждет мужчину, который бы занял вторую половину.

— Мама, — повторяю я, — нам нужно поговорить.

— Конечно, дорогой. Начинай, — говорит она и без паузы добавляет: — Куда, черт возьми, подевались мои черные туфли на каблуках?

— Это очень важно. Речь идет о Джейкобе.

Она подходит к кровати, садится рядом.

— Тео, — вздыхает она, — мне тоже страшно.

— Дело не в этом…

— Мы пройдем через это, как всегда, когда речь идет о Джейкобе, — обещает она. — Вместе.

Она крепко обнимает меня, отчего я чувствую себя еще более жалким, потому что понимаю: я не смогу сказать то, что собирался. То, что должен сказать.

— Как я выгляжу? — спрашивает она, отстраняясь.

Впервые я замечаю, что на ней надето. Не консервативная юбка, синий свитер и жемчуг, которые подобрал Оливер, а наоборот — совершенно не подходящее по сезону ярко-желтое летнее платье. Она улыбается.

— Сегодня Желтая среда, — говорит она.

ДЖЕЙКОБ

Первый раз меня уволили из зоомагазина. Не стану упоминать названия сети магазинов, потому что не уверен, что оно достойно упоминания, а неприятностей с законом у меня и так выше крыши — хватит на пожизненное. Скажем так — объективно — я был их лучшим работником, но, несмотря на это, меня все же уволили.

Хотя человеку, который покупал щенка корги, я рассказывал о собаках, предлагая корм для собак. (Эти собаки произошли от таксы! Название породы в переводе с валлийского означает «карликовая собака»!)

Несмотря на то что я не крал наличку из кассы, как один из моих сменщиков.

Несмотря на то что я не нажаловался на этого сменщика.

Несмотря на то что я не грубил покупателям и не возмущался, когда приходила моя очередь мыть общественные туалеты.

Мой начальник (Алан, которому было всего девятнадцать и который являлся подходящим кандидатом для тестирования средств для проблемной кожи «Проактив») сказал мне, что покупатели жалуются на мою внешность.

Нет, у меня из носа не текут сопли. Я не пускаю слюни. Я не ношу штаны приспущенными до колен, как тот сменщик, о котором я уже упоминал. Единственная моя провинность, дамы и господа присяжные, — я отказался носить фирменную одежду. Она состояла из синей рубашки на пуговицах. Я носил ее только по пятницам, но, честно признаться, ужас заключался в том, что мне приходилось застегивать пуговицы, — неужели я должен смириться еще и с тем, чтобы надевать цвета в неположенный день?

Кстати сказать, никто не жаловался. Во мне легко можно было узнать работника магазина, потому что я, хотя и не носил форму, прицепил на грудь табличку размером с голову новорожденного. Надпись на ней гласила: «Здравствуйте, меня зовут Джейкоб. Чем могу помочь?»

Причиной моего увольнения послужило то, что после нескольких недель оправданий из-за отсутствия униформы, которую я не надевал, если не выпадало работать в пятницу, я признался, что аутист. Что у меня «пунктик» насчет цвета одежды, не говоря уже о пуговицах. И вот, несмотря на то что щенки интуитивно любили меня, несмотря на то что я продал их больше, чем любой другой работник магазина, даже несмотря на то что в момент моего увольнения одна из работниц отправляла сообщение своему приятелю, а не пробивала чек покупателю, а вторая кокетничала со Стивом из отдела амфибий — несмотря на все перечисленное выше, козлом отпущения стал именно я, из-за своего синдрома.

Да, я разыгрываю карту синдрома Аспергера.

Единственное, что я знаю: пока я не сказал Алану о синдроме Аспергера, он с удовольствием глотал мои отговорки, а после просто решил от меня избавиться.

Такова история моей жизни.

Мы едем в суд на машине Оливера. Мама впереди, мы с Тео сзади. Большую часть пути я смотрю на вещи, которые воспринимал как должное, на достопримечательности, которые не видел, пока сидел под домашним арестом. Забегаловка «Колони динер» со сломанной неоновой вывеской, на которой значится «Пообедайте в „Колон“». Витрина зоомагазина, где я когда-то работал, со сбившимися в кучку щенками. Кинотеатр, где выпал мой первый зуб, и крест на обочине дороги, где по дороге в школу однажды во время бурана погиб подросток. Рекламный щит Рествудской церкви, на котором написано: «Бесплатный кофе! Вечная жизнь! Постоянным прихожанам предоставляются привилегии».

— Ну, — говорит Оливер, паркуясь на стоянке и выключая двигатель, — приехали.

Я открываю дверцу, выхожу из машины, и внезапно тысячи звуков жалят меня, будто стрелы. И такой яркий свет, что я чуть не ослеп. Я не могу одновременно закрыть руками глаза и заткнуть уши, и каким-то образом между криками я слышу свое имя, голос мамы и Оливера. Они двоятся у меня перед глазами, микрофоны похожи на раковые клетки, и они все ближе и ближе.

«Оливер: Черт, я должен был предвидеть…

Мама: Закрой глаза, дорогой. Ты меня слышишь? Тео! Можешь его придержать?»

Мне на предплечье ложится рука, но я не знаю, кому она принадлежит: моему брату или незнакомцу. Кому-то, кто жаждет перерезать мне вены и оставить умирать от потери крови. Людям с глазами-прожекторами и искривленными губами, которые собираются отрывать от меня по кусочку и запихивать себе в карманы, пока от меня совсем ничего не останется.

Я сделал то, что делает обычный человек, когда сталкивается лицом к лицу со стаей диких зверей, которые скрежещут зубами и размахивают микрофонами, — побежал.

Фантастическое чувство.

Не стоит забывать, что я был в клетке шесть на двенадцать метров, двухэтажной. И я не так быстр, как хотелось бы, потому что на мне парадный костюм и тесные туфли, а я по природе неуклюж, но мне удается отбежать достаточно далеко, чтобы не слышать больше голосов. По правде сказать, я ничего не слышу. В ушах шумит ветер, дыхание со свистом вырывается из груди.

Внезапно меня сбивают с ног.

— Черт! — с присвистом выдыхает Оливер. — Стар я уже для этого.

Я едва могу говорить, потому что он лежит у меня на спине.

— Ты… двадцать восемь, — ворчу я.

Он скатывается с меня, и на мгновение мы оба растягиваемся на асфальте под вывеской на заправке «НЕЭТИЛИРОВАННЫЙ $2.69».

— Прости, — тут же извиняется Оливер. — Я должен был подумать об этом.

Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на него.

— Оказывается, многие хотят посмотреть, чем закончится твое дело, — говорит он. — Мне следовало тебя к этому подготовить.

— Я не хочу туда возвращаться! — заявляю я.

— Джейк, если не вернешься, судья снова упечет тебя за решетку.

Я мысленно пробегаю список правил, тех, что определил Оливер для поведения в зале суда. Почему он и для журналистов не установил определенные правила, ведь привычку тыкать микрофон мне в нос хорошими манерами вряд ли назовешь?

— Мне нужен перерыв, — возвещаю я.

Это одна из подходящих к случаю реплик — согласно правилам поведения, установленным Оливером на суде.

Он садится рядом и подтягивает колени к груди. В нескольких метрах от нас к автозаправке подъезжает машина. Из нее выбирается водитель, с недоумением разглядывает нас, потом протягивает в окошко свою кредитную карточку.

— В таком случае мы попросим судью объявить перерыв, как только войдем в зал судебных заседаний. — Он склоняет голову набок. — Что скажешь, Джейк? Ты готов вместе со мной дать им отпор?

Я сжимаю и разжимаю пальцы ног, обутых в выходные туфли. Проделываю это трижды, на удачу.

— «Люблю запах напалма по утрам», — отвечаю я цитатой из «Апокалипсиса сегодня».

Оливер отводит глаза.

— Я нервничаю, — признается он.

Не очень-то приятно услышать подобное признание от собственного адвоката перед самым началом процесса, но мне нравится, что он не врет.

— Ты говоришь правду, — констатирую я.

Это комплимент, но Оливер воспринимает его как руководство к действию. Он колеблется.

— Я скажу им, что ты невиновен. — Потом встает и отряхивает брюки. — Ну, что скажешь?

Это фраза с подвохом. Большей частью люди произносят ее, когда ты еще ничего не сказал, но, разумеется, как только ты укажешь на тот факт, что еще ничего не говорил, — ты уже произнес слова.

— Неужели мне придется еще раз идти мимо этих людей? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Оливер. — Но у меня появилась идея.

Он ведет меня к краю парковки, где нас ждут встревоженные мама с Тео. Я хочу кое-что сказать Оливеру, но это желание блекнет перед более насущными проблемами.

— Закрой глаза, — велит он.

Я закрываю. Потом чувствую, как он берет меня за правую руку, а мама за левую. Мои глаза все еще закрыты, но я слышу гул голосов и непроизвольно начинаю издавать похожий звук.

— А сейчас… запевай!

— «Я убил шерифа, но не стрелял в его помощника…» — Я замолкаю. — Я до сих пор их слышу.

Песню подхватывает Тео, потом Оливер и мама. Поем все вчетвером — не спетый квартет, импровизированный, — да так и поднимаемся по лестнице в здание суда.

Сработало! Вероятно, музыкальный номер удивил зевак — море журналистов расступилось, и мы прошли прямо посредине.

Я настолько поражен, что не сразу соображаю, что за кость засела в моем горле еще до того, как мы поднялись по ступенькам.

1. Я сказал Оливеру устное равенство, которое назовем «пи»: «Ты говоришь правду».

2. Он ответил «эр»: «Я скажу им, что ты невиновен».

3. В логическом равенстве этого разговора я допускаю, что «пи» равно «эр».

4. Теперь я понимаю, что это необязательно правда.

До того как мы стали заниматься с Джесс, мне приходилось посещать занятия по социальной адаптации в школе. Туда в основном ходили дети, которые, в отличие от меня, были не слишком заинтересованы в том, чтобы влиться в общество. Робби был неизлечимым аутистом и чаще всего занимался тем, что перекладывал карандаши из одного угла комнаты в другой. Джордан и Ниа имели психические отклонения и занимались по специальной программе, а не с остальной группой. Вероятно, больше всего мы были похожи с Серафимой, несмотря на то что у нее диагностировали синдром Дауна. Она так отчаянно хотела принимать участие в происходящем, что забиралась на колени к незнакомому человеку и обхватывала его лицо ладонями. Это умиляло, когда ей было шесть лет, но когда исполнилось шестнадцать — настораживало.

Луа, учительница, придумывала различные интерактивные игры, в которых нам приходилось принимать участие. У нас была ролевая игра, когда мы должны были здороваться друг с другом, как будто и не сидели в одной комнате целых полчаса. Устраивали соревнования, как долго сможем не отводить в сторону взгляд. Однажды она использовала таймер в форме яйца, чтобы показать нам, когда стоит прекращать разговор на одну тему, чтобы дать возможность другому поучаствовать в беседе, но игру спешно пришлось прекратить, потому что Робби вышел из себя, как только раздался сигнал таймера.

Каждый урок заканчивался тем, что мы становились в круг и говорили соседу комплименты. Робби всегда говорил одно и то же, независимо от того, с кем рядом стоял: «Я люблю водяных черепах».

(Он на самом деле их любил. Он знал о черепахах больше, чем кто бы то ни было из моих знакомых, и, вероятно, таким уникумом и останется. Если бы не он, я бы до сих пор путал водяных черепах с коробчатыми.)

Джордан и Ниа всегда говорили комплименты о внешности: «Мне нравится твоя прическа. Мне нравится, что у тебя красная юбка».

Однажды Серафима сказала, что ей нравятся мои рассказы о митохондриальной ДНК. Я повернулся к ней и ответил, что мне не нравится, что она лжет, поскольку именно в этот день она воспользовалась жестом, который был принят в классе: поднятые вверх в форме буквы «V» два пальца, когда мы хотим сказать Луа, что устали от обсуждаемой темы, несмотря на то что даже не дошли до того, как именно это нас всех касается.

Именно тогда Луа позвонила маме, и мама нашла Джесс.

Я учился выказывать восхищение и с Джесс, но с ней все было по-другому. С одной стороны, мне нравилось делать ей комплименты. Мне на самом деле нравились ее волосы — похожие на волоски кукурузы, от которых очищаешь кочан, прежде чем погрузить его в кипящую воду. Нравилось, что она нарисовала смешные рожицы на белых резиновых подошвах своих кроссовок. А когда я без устали говорил о криминалистике, она не складывала пальцы в букву «V», наоборот, задавала наводящие вопросы.

Казалось, таким образом она познает меня, познает, как работает мой мозг. Он похож на лабиринт: нужно следовать за всеми поворотами и изгибами, чтобы понять, откуда я начал. И я радовался, что Джесс с охотой уделяет этому время. Полагаю, я по-настоящему и не задумывался над тем, что мама, вероятно, платит ей. По крайней мере, до тех пор, пока этот идиот Марк Макгуайр не заявил об этом в пиццерии. Но все же было непохоже, чтобы она сидела и считала минуты, сколько ей еще придется мучиться в моем обществе. Вы бы это сразу поняли, если бы ее увидели.

Мой любимый урок с Джесс — когда мы отрабатывали приглашение на танец. Мы сидели «У Венди», потому что попали под чертов ливень. Пока шел дождь, Джесс решила перекусить, хотя выбор еды без глютена и казеина был невелик. Я заказал две печеные картофелины, к ним салат без заправки, а Джесс выбрала чизбургер.

— Тебе даже картошку фри нельзя?

— Нет, — ответил я. — Все дело в масле, на котором ее жарят. Только в «Хутерз» продается картофель фри без глютена.

Джесс засмеялась.

— Да, больше я тебя сюда не приведу. — Она смотрит на мой картофель, на салат без заправки. — Ты даже маленький кусочек масла съесть не можешь?

— Нет, только соевое, — пожимаю я плечами. — Привыкаешь.

— Значит, — произносит она, вертя в руках чизбургер, — для тебя это поцелуй смерти?

Я чувствую, как вспыхиваю. Я не понимаю, о чем она говорит, но одного слова «поцелуй» в ее устах довольно, чтобы я почувствовал, что только что съел бабочку вместо огурца.

— Дело не в аллергии.

— А что случится, если съешь?

— Не знаю. Думаю, меня легче будет расстроить. Диета просто помогает, хотя никто не знает почему.

Она смотрит на чизбургер и отковыривает с него семечко.

— Может быть, и мне сесть на диету?

— Тебя же ничего не расстраивает, — говорю я.

— Много ты знаешь! — восклицает Джесс, потом качает головой и возвращается к теме дня. — Давай. Приглашай.

— Гм… — Я смотрю на картофель. — Хотите со мной потанцевать?

— Нет, — решительно возражает Джесс. — Нужно уламывать партнершу, Джейкоб.

— Я просто… собирался потанцевать и подумал, поскольку ты тоже здесь…

— Продолжай в том же духе, — говорит она.

Я заставляю себя взглянуть Джесс в глаза.

— Похоже, ты единственный человек, который меня понимает. — Я с трудом сглотнул. — Когда ты рядом, окружающий мир не кажется неприступным. Пожалуйста, потанцуй со мной, — произнес я, — потому что ты — моя музыка.

У Джесс рот приоткрылся.

— Да, Джейкоб, да! — закричала она, внезапно сорвалась с места, рывком подняла меня и обняла.

Я ощутил запах дождя в ее волосах и совершенно не возражал, что она посягнула на мое личное пространство и находилась слишком близко. Мне понравилось. Мне понравилось настолько, что вы понимаете, что произошло, — пришлось отстраниться, прежде чем она заметит или (хуже того) почувствует это.

Пожилая пара, сидящая напротив, улыбнулась. Я понятия не имел, что они о нас думали, но явно не предполагали, что перед ними ребенок-аутист и его педагог по социальной адаптации. Пожилая женщина подмигнула Джесс.

— Похоже, этот чизбургер ты никогда не забудешь.

Я многое помню о Джесс. Как она в тот день накрасила ногти блестящим алым лаком. Как ей не понравился соус для барбекю. А когда она смеялась, ее смех не напоминал деликатное хихиканье, а шел из глубины.

Большую часть времени проводишь с людьми не вплотную. Помнишь, как было весело, но ничего конкретного.

О Джесс я буду помнить каждую мелочь.

ОЛИВЕР

Когда мы с Джейкобом и Эммой заняли места на скамье подсудимых, в зале заседаний уже было полно народу, а Хелен Шарп просматривала свои записи.

— Отличная комната смеха, — говорит она, бросая на меня косой взгляд. — Вы уж и мне такую выпросите.

Под комнатой смеха она имеет в виду комнату для перерыва, которую оборудовали позади зала заседаний. Там повесили тяжелые звуконепроницаемые шторы, которые отделяют комнату от коридора и остальных помещений. В комнате всевозможные резиновые мячи с шипами и вибрирующие подушки, светильник с гелием и нечто, напоминающее мне длинные шланги на автомойке. Эмма клянется, что все эти приспособления способствуют релаксации, но, по-моему, их с таким же успехом можно использовать в качестве декораций-фетишей в порнографическом фильме.

— Хелен, если хотите задать вопрос узкому специалисту, — советую я представительнице обвинения, — начните с сердца.

Пристав призывает к тишине, и мы встаем, когда появляется судья Каттингс. Он бросает взгляд на четыре камеры, установленные в глубине зала.

— Я хотел бы напомнить репортерам, что они находятся здесь только с моего разрешения, а я могу в любую минуту его отменить, если они станут слишком навязчивыми. Это же касается и галерки: во время суда я не потерплю никаких комментариев и смешков. Представители сторон, пожалуйста, подойдите ко мне.

Мы с Хелен подходим к судье.

— Учитывая опыт предшествующих закрытых слушаний, — говорит судья, — я решил заблаговременно, до начала заседания, узнать, как обстоят дела. Мистер Бонд, как чувствует себя сегодня утром ваш клиент?

«Его судят за убийство, — думаю я. — Но в остальном — превосходно!»

Мне пришлось усесться Джейкобу на грудь, чтобы застегнуть его рубашку, а он бросился бежать через автостраду.

— Отлично как никогда, Ваша честь, — отвечаю я.

— Возникли ли еще проблемы, о которых мы должны знать? — спрашивает судья.

Я отрицательно качаю головой, радуясь тому факту, что судья, по-видимому, искренне печется о благополучии Джейкоба.

— Хорошо. Потому что за процессом наблюдает много народу, и я, черт побери, не желаю выглядеть идиотом, — бросает судья.

Вот оно — человеческое милосердие!

— А вы, мисс Шарп? Вы готовы?

— На все сто процентов, Ваша честь, — уверяет Хелен.

Судья кивает.

— В таком случае, начинаем. Первое слово предоставляется обвинению.

Эмма посылает мне подбадривающую улыбку, когда я сажусь по другую сторону от Джейкоба. Она оборачивается, чтобы увидеть Тео, который забился на галерку, и поворачивается к суду, когда Хелен начинает речь.

— Четыре месяца назад Джесс Огилви была умной, красивой девушкой, исполненной надежд и грез. Студентка выпускного курса Вермонтского университета, она должна была получить диплом магистра по детской психологии. Учебу она совмещала с работой: например, не так давно она устроилась присматривать за домом профессора по адресу: Таунсенд, улица Серендипити-уэй, шестьдесят семь, обучала студентов и работала наставницей детей с особыми потребностями. Одним из ее подопечных был молодой человек с синдромом Аспергера — этот молодой человек, Джейкоб Хант, сейчас сидит перед вами на скамье подсудимых. Джесс в особенности помогала Джейкобу с социальной адаптацией: учила его завязывать беседу, заводить друзей, общаться на публике — всему, с чем у него возникали определенные трудности. Но во вторник, двенадцатого января, Джесс Огилви не провела с Джейкобом Хантом урок. Наоборот, этот молодой человек — тот самый, к которому она относилась с теплотой и сочувствием, — жестоко и бесчеловечно лишил ее жизни.

Недалеко от стола прокурора какая-то женщина тихонько заплакала. Мать, даже поворачиваться не нужно, чтобы понять. Но Джейкоб повернул голову, и его лицо исказилось, когда он заметил знакомые черты: вероятно, овал лица или цвет волос.

— За два дня до смерти Джесс повела Джейкоба в пиццерию на Мейн-стрит в Таунсенде. Вы услышите показания Калисты Спатакопулус, владелицы пиццерии, о том, что между Джейкобом и Джесс возник горячий спор, который закончился тем, что Джесс велела Джейкобу «убраться с глаз». Услышите показания Марка Макгуайра, жениха Джесс. По его словам, вечером в воскресенье и в ночь на понедельник он видел Джесс, она была жива и здорова — но во вторник днем она исчезла. Услышите показания детектива Рича Метсона из полицейского управления Таунсенда, который расскажет о том, как полиция целых пять дней искала следы Джесс, отрабатывая версию о похищении девушки. Наконец отследили сигнал ее сотового телефона и обнаружили ее искалеченное, безжизненное тело в водопропускной трубе всего в сотне метров от дома. Услышите показания судмедэксперта, который засвидетельствует, что на спине Джесс Огилви имелись ссадины, а на шее — следы удушения, у нее был разбит нос, синяки на лице, выбит зуб… а ее белье вывернуто наизнанку.

Я смотрю на лица присяжных. Наверное, они думают: «Что за чудовище могло сотворить подобное с невинной девушкой?» — а потом украдкой бросаю взгляд на Джейкоба.

— И, леди и джентльмены, вам будет представлено одеяло, в которое было завернуто тело Джесс Огилви. Одеяло это принадлежит Джейкобу Ханту.

Сидящий рядом со мной Джейкоб начинает качать головой. Эмма кладет руку ему на плечо, но он сбрасывает ее. Одним пальцем я подталкиваю чуть ближе к нему блокнот с самоклеющимися листами. Снимаю колпачок с ручки, которую приготовил для него, надеясь, что он изольет свое раздражение на бумаге, а не забьется в припадке.

— Улики, которые представит обвинение, вне всякого сомнения указывают на то, что Джейкоб Хант совершил преднамеренное убийство Джесс Огилви. В конце слушания по данному делу, когда судья попросит вас решить, кто виновен, обвинение уверено, что вы вынесете вердикт о виновности Джейкоба Ханта, который убил Джесс Огилви — жизнерадостную молодую женщину, считавшую себя его учителем, наставником и другом, а потом…

Она подходит к своему столу и вырывает лист из блокнота.

Внезапно я понимаю, что она сейчас сделает.

Хелен Шарп комкает бумагу в кулаке и бросает на пол.

— Выбросил ее, как мусор, — заканчивает она, но к этому времени Джейкоб уже зашелся в крике.

ЭММА

Как только прокурор потянулась к блокноту, я поняла, чем закончится ее обличительная речь. Я начала было вставать, но слишком поздно — Джейкоб уже утратил контроль над собой, и судья, у которого не было молотка, стучит по столу кулаком.

— Ваша честь, можно сделать короткий перерыв? — орет Оливер, пытаясь перекричать вопящего Джейкоба.

— «Никаких… плечиков из проволоки… никогда!» — кричит Джейкоб.

— Перерыв на десять минут! — объявляет судья, и тут же один из приставов подходит к присяжным, чтобы вывести их из зала суда, а второй к нам — чтобы отвести в комнату сенсорной релаксации. — Адвокат, подойдите ко мне.

Пристав выше Джейкоба, похож на колокол, с крупными ляжками. Он крепко берет Джейкоба под руку.

— Идем, приятель, — говорит он, но Джейкоб пытается вырваться из его рук, а потом начинает пинаться.

Он резко и довольно сильно бьет пристава, тот ухает от боли, а через секунду Джейкоб обмякает и все его восемьдесят с лишним килограммов тяжело падают на пол.

Пристав протягивает руку, чтобы его поднять, но я бросаюсь сверху на сына.

— Не трогайте его! — велю я, прекрасно сознавая, что присяжные напряглись, чтобы увидеть, что происходит, и даже если их удастся выпроводить, все объективы наверняка направлены в этот момент именно на меня.

Джейкоб плачет у меня на плече, коротко посапывая, как будто пытается отдышаться.

— Все хорошо, милый, — шепчу ему на ухо. — Мама рядом, мы вместе пройдем через это.

Я тяну Джейкоба на себя, пока он не принимает сидячее положение. Потом я обнимаю его и едва не сгибаюсь под тяжестью его тела, когда мы встаем с пола. Пристав открывает решетку и ведет нас по проходу к комнате сенсорной релаксации. Когда мы проходим мимо, все присутствующие в зале суда замирают. Наконец мы скрываемся за черными занавесками, и до меня доносится лишь отдаленный шум голосов: «Что это было? Никогда ничего подобного не видела… Судья не потерпит фиглярства… Держу пари, выходка направлена на то, чтобы вызвать сочувствие…»

Джейкоб забирается под тяжелое одеяло.

— Мама, — зовет он меня оттуда, — она скомкала бумагу.

— Знаю.

— Мы должны расправить.

— Это не наша бумага. Это бумага прокурора. Придется смириться.

— Она скомкала бумагу, — повторяет Джейкоб. — Мы должны расправить.

Я вспоминаю женщину-присяжную, которая с жалостью взглянула на меня за мгновение до того, как ее выпроводили из зала суда. «Хороший знак» — сказал бы Оливер, но он — не я. Я никогда не хотела, чтобы меня жалели из-за того, что у меня такой ребенок, как Джейкоб. Мне жаль женщин, которые дарят свою любовь детям впопыхах и всего на восемьдесят процентов или даже и того меньше, а не посвящают им каждую минуту.

Но моего сына судят за убийство. Сына, который в тот день, когда умерла Джесс Огилви, повел себя так же, как несколько минут назад, когда был вырван лист бумаги.

Если Джейкоб убийца, я буду продолжать его любить. Но стану ненавидеть женщину, в которую он меня превратил, — женщину, о которой шепчутся за спиной, женщину, которую жалеют. И хотя я никогда не страдала от этого, будучи матерью ребенка с синдромом Аспергера, я буду страдать, будучи матерью, чей сын отнял жизнь у чужого ребенка.

Голос Джейкоба стучит, словно молоток.

— Мы должны расправить, — повторяет он.

— Да, — шепчу я. — Должны.

ОЛИВЕР

— Должно быть, это рекорд, мистер Бонд, — нараспев произносит судья. — Мы продержались без приступа целых три минуты и двадцать секунд.

— Ваша честь, — импровизирую я на лету, — я не могу предсказать всего, что может вывести из себя этого юношу. Именно поэтому вы и разрешили присутствовать его матери. Но знаете, при всем уважении к суду, Джейкоб заслуживает не просто десяти часов правосудия. Его должны судить столько, сколько потребуется. В этом и заключается основная цель конституционной системы.

— Отлично, Оливер! Не хочу вмешиваться, — говорит Хелен, — но вы не забыли пригласить оркестр с парада и поднять знамя, которое должно вот-вот сорваться с древка?

Я не обращаю на ее выпад внимания.

— Мне очень жаль, Ваша честь. Заранее прошу прощения, если Джейкоб поставит вас или меня в глупое положение. Или… — Я смотрю на Хелен. — Как уже говорилось, я, естественно, не хочу, чтобы у моего клиента случались припадки перед присяжными, — это не пойдет защите на пользу.

Судья смотрит поверх очков.

— У вас есть десять минут, чтобы успокоить подсудимого, — предупреждает он. — Мы вернемся в зал суда, и прокурор будет иметь возможность закончить свою речь.

— Нельзя комкать бумагу, — говорю я.

— Боюсь, об этом в ходатайстве речь не шла, — отвечает Хелен.

— Прокурор права. Если каждый раз, когда мисс Шарп захочет скомкать бумагу, ваш клиент будет выходить из себя, — это ваша проблема.

— Обещаю, господин судья, — говорит Хелен, — больше бумагу не комкать. С этого момента я буду сворачивать листы.

Она наклоняется, поднимает комок бумаги, от которого взорвался Джейкоб, и бросает его в корзину у стола стенографистки.

Я смотрю на часы. Получается, у меня остается четыре минуты и пятнадцать секунд, чтобы усадить совершенно спокойного, как индийский божок, Джейкоба рядом с собой на скамью подсудимых. Иду по проходу и проскальзываю между черными занавесками в комнату релаксации. Джейкоб прячется под одеялом, Эмма согнулась над вибрирующей подушкой.

— О чем еще вы не упомянули? — спрашиваю я. — Что еще выводит Джейкоба из себя? Когда часы бьют без четверти двенадцать? Ради бога, Эмма, у нас только один шанс убедить присяжных, что Джейкоб не вспылил и не убил Джесс Огилви в приступе ярости! Как прикажете мне это сделать, если он и десяти минут не может высидеть спокойно?

Я так кричу, что меня, по всей видимости, слышно за этими дурацкими занавесками. Неужели телевизионные камеры, настроив свои микрофоны, все записывают?

Эмма поднимает голову, и я вижу ее заплаканные глаза.

— Я попытаюсь сделать так, чтобы он вел себя спокойнее.

— Черт! — Мою злость как ветром сдуло. — Ты плачешь?

Она качает головой.

— Нет. Со мной все в порядке.

— Правда? Тогда я — Кларенс Томас.[18] — Я лезу в карман, достаю салфетку и вкладываю ей в руку. — Мне лгать не нужно. Мы в одной лодке.

Она отворачивается и сморкается, потом складывает — складывает, не комкает! — салфетку и засовывает ее в карман своего желтого платья.

Я убираю с головы Джейкоба одеяло.

— Пора идти, — говорю я.

На мгновение мне кажется, что он соглашается, но потом он отворачивается от меня.

— Мама, — шепчет он, — расправь ее.

Я поворачиваюсь к Эмме, которая, откашлявшись, сообщает:

— Он хочет, чтобы сначала Хелен Шарп расправила бумагу.

— Бумага уже в мусорной корзине.

— Ты обещала! — Голос Джейкоба звучит уже громче.

— Господи! — бормочу я себе под нос. — Хорошо.

Возвращаюсь в зал заседаний и роюсь в мусорной корзине у ног стенографистки. Она смотрит на меня как на умалишенного, что недалеко от истины.

— Что вы делаете?

— Лучше не спрашивайте.

Скомканный лист обнаруживается под оберткой от конфеты и номером газеты «Бостон Глоб». Я кладу его в карман пиджака и возвращаюсь в комнату сенсорной релаксации, где достаю комок из кармана и разглаживаю на глазах у Джейкоба.

— Лучше я не смогу, — говорю я ему. — А ты… сможешь лучше?

Джейкоб смотрит на листок.

— «Я твой с первого взгляда», — говорит он.

ДЖЕЙКОБ

Марка Макгуайра я стал ненавидеть еще до личного знакомства. Джесс изменилась: вместо того чтобы сосредоточиться во время наших занятий исключительно на мне одном, она отвечала на телефонные звонки и отправляла сообщения. И при этом каждый раз улыбалась. Я решил, что причина ее невнимательности кроется во мне самом. В конечном счете, похоже, все вокруг довольно быстро уставали от общения со мной, когда мы едва начинали разговор. То же должно было случиться и с Джесс, хотя этого я боялся больше всего. Но однажды она сказала, что хочет открыть мне тайну.

— Мне кажется, я влюбилась, — призналась она, и, клянусь вам, на секунду мое сердце перестало биться.

— Я тоже, — выпалил я.

РАССМОТРИМ ПРИМЕР 1: Давайте на минутку остановимся и поговорим о степных мышах. Они являются всего лишь крошечной частью огромного животного мира, где развита моногамия. Самец с самкой спариваются двадцать четыре часа, а после спаривания живут вместе до конца жизни. Однако горную мышь — ближайшую родственницу степной, их генетическое сходство достигает 99 %, — интересует лишь «трах-бах и в дамки, спасибо, мадам», связь на одну ночь. Как подобное возможно? В период спаривания степных мышей в их мозг поступают гормоны окситоцин и адиуретин. Если эти гормоны блокировать, степные мыши, вполне вероятно, будут вести себя так, как эти распутные горные мыши. Но что еще интереснее, если степным мышам ввести эти гормоны, а потом изолировать от партнеров, они все равно останутся рабски преданными своим будущим партнерам. Другими словами: степную мышь можно заставить влюбиться.

Хотя, с другой стороны, такое утверждение ложно. Нельзя ввести эти же гормоны горной мыши и заставить ее томиться от любви. У них в мозгу просто отсутствуют необходимые рецепторы. Тем не менее во время спаривания в мозг поступает допамин — гормональный эквивалент «мужчины, которому хорошо». Но у них отсутствуют остальные два гормона, те самые, которые помогают связать экстаз с конкретным индивидуумом. Без сомнения, мыши с измененными генами, если лишить их рецепторов, на которые воздействуют окситоцин или адиуретин, не узнают своих бывших партнеров.

Я — степная мышь, запертая в теле горной. Если я думаю, что влюбился, то лишь потому, что пришел к этому выводу аналитически. (Учащенное сердцебиение? Есть. Ощущение уюта в ее компании? Есть). Это мне кажется наиболее приемлемым объяснением моих чувств, хотя я не могу понять разницу между романтическим увлечением и близкой дружбой. А в моем случае речь идет о чувствах к моему единственному другу.

Именно поэтому, когда Джесс призналась, что влюбилась, я ответил ей тем же.

От удивления у нее расширились глаза, а губы растянулись в улыбке.

— Боже мой, Джейкоб! — воскликнула она. — Мы можем устроить двойное свидание!

Вот тогда я и понял, что мы говорим о разных вещах.

— Я знаю, что ты любишь, когда мы занимаемся только вдвоем, но тебе знакомство с новыми людьми пойдет на пользу. А Марк искренне хочет с тобой познакомиться. Он подрабатывает лыжным инструктором в Стоу и предложил дать тебе бесплатный урок.

— Да я и кататься-то не умею.

Это один из признаков синдрома Аспергера: мы с трудом можем идти и одновременно жевать резинку. У меня постоянно путаются ноги, я спотыкаюсь о бордюр, а поэтому легко могу представить, как падаю с подъемника или кубарем качусь с горы.

— Я же буду там, чтобы прийти к тебе на помощь, — обещает Джесс.

Именно поэтому в следующее воскресенье Джесс повезла меня в Стоу и заставила натянуть взятые напрокат лыжи, ботинки и шлем. Мы поковыляли на улице и принялись ждать под вывеской лыжной школы. Наконец на горе заклубилось черное облако, и нас обдало цунами из мелкого снега.

— Привет, крошка! — сказал Марк, снимая шлем, чтобы иметь возможность обнять и поцеловать Джесс.

С одного взгляда было понятно, что Марк Макгуайр моя полная противоположность. Он в отличие от меня:

1. С хорошей координацией движений.

2. Красивый (я имею в виду, с точки зрения девушек).

3. Популярный.

4. Мускулистый.

5. Уверенный в себе.

Я понял также, что Марк Макгуайр, в отличие от меня, обладает одним недостатком:

1. Он не умен.

— Марк, познакомься, это мой друг Джейкоб.

Он наклонился к моему лицу и заорал:

— Привет, старина, рад знакомству!

Я прокричал в ответ:

— Я не глухой!

Он улыбнулся Джесс. У него великолепные белые зубы.

— Ты права, с ним весело.

Неужели Джесс говорила ему, что со мною весело? Это означает, что со мной она смеется, потому что я остроумный шутник или потому что я сам — предмет насмешек?

В этот момент я интуитивно возненавидел Марка, потому что его слова заставили меня усомниться в Джесс, а раньше я определенно знал, что мы с ней друзья.

— Как ты отнесешься к тому, чтобы начать со спуска для новичков? — спросил Марк и протянул лыжную палку, чтобы оттащить меня к бугельному подъемнику. — Вот так, — сказал он, показывая, как хвататься за движущуюся веревку.

Мне показалось, что я ухватился, но моя левая рука перепуталась с правой, в результате я отлетел назад и упал на маленького ребенка, стоявшего за мной. Парню на подъемнике пришлось его остановить, а Марк рывком поставил меня на ноги.

— Ты как, Джейкоб? — спросила Джесс, но Марк от нее отмахнулся.

— У него отлично получается, — заверил он. — Расслабься, Джейк. Я часто учу кататься умственно отсталых детей.

— Джейкоб аутист, — поправляет его Джесс, а я, забыв, что стою на лыжах, резко поворачиваюсь и снова валюсь на снег.

— Я не умственно отсталый! — выкрикиваю я, но данное утверждение не слишком убедительно, когда человек не может распутать собственные ноги.

Нужно отдать должное Марку Макгуайру: он научил меня стоять на лыжах, и я даже дважды спустился с горы для новичков. Один. Потом он спросил Джесс, не хочет ли она съехать с большой горы, пока я тренируюсь. Они уехали, оставив меня в компании семилетних детей в розовых лыжных комбинезонах.

РАССМОТРИМ ПРИМЕР 2: В ходе экспериментов ученые обнаружили, что, когда дело касается любви, в работу включается лишь крохотная часть мозга. Например, дружба задействует рецепторы по всей коре головного мозга, но с любовью это не срабатывает. Любовь активирует те части головного мозга, которые обычно ассоциируются с эмоциональными реакциями, такими как страх и гнев. Мозг влюбленного человека будет проявлять активность в области гипоталамуса, которая ассоциируется с инстинктом, и в прилежащем ядре — области, отвечающей за так называемый «центр удовольствия», который активизируется и при употреблении наркотиков. Итак, подведем итог: мозг влюбленного человека отличается от мозга человека, в котором кипят сильные чувства. Он похож на мозг человека, который нюхает кокаин.

В тот день в Стоу я дважды спустился с горы с помощью одного паренька, который учился кататься на сноуборде, а потом заковылял в сторону основного подъемника. Оперся о подставку, где народ ставит свои лыжи, пока попивает в закусочной горячий шоколад и перекусывает курочкой в панировке, и стал ждать Джесс.

Марк Макгуайр в строгом костюме. Под глазами у него круги, и мне становится даже жаль его, потому что, по всей видимости, ему тоже не хватает Джесс. Но тут я вспоминаю, как он ее бил.

— Назовите для протокола свое имя и фамилию, — требует прокурор.

— Марк Макгуайр.

— Где вы проживаете, мистер Макгуайр?

— Берлингтон, Грин-стрит, 44.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять, — отвечает он.

— Где вы работаете?

— Я студент последнего курса Вермонтского университета, подрабатываю лыжным инструктором в Стоу.

— Вы были знакомы с Джесс Огилви, мистер Макгуайр?

— Мы пять месяцев с ней встречались.

— Где вы были в воскресенье, десятого января две тысячи десятого года? — спрашивает Хелен Шарп.

— В Таунсенде, в пиццерии «Мамочкина пицца». У Джесс был урок с Джейкобом Хантом, а мне иногда хотелось присутствовать на этих уроках.

Это ложь. Ему просто не нравилось, что она проводит время со мной и не станет из-за него отменять наши встречи.

— Значит, вы знакомы с Джейкобом?

— Да.

— Сегодня вы видите его в зале суда?

Я опускаю глаза и неотрывно смотрю на стол, чтобы не чувствовать колючий взгляд Марка.

— Он сидит вон там.

— Занесите в протокол, что свидетель опознал подсудимого, — говорит прокурор. — Сколько раз до десятого января вы видели Джейкоба?

— Не знаю. Раз пять-шесть.

Прокурор подходит к свидетельской трибуне.

— Какие между вами были отношения?

Я чувствую, как Марк вновь бросает на меня взгляд.

— Честно признаться, я не обращал на него внимания.

«Мы в комнате Джесс смотрим фильм об убийстве ДжонБеннет Рэмси, в расследовании которого, разумеется, принимал участие доктор Генри Ли. Я рассказываю Джесс, что правда, а что — голливудский вымысел. Она продолжает проверять свою голосовую почту, но сообщений там нет. Я настолько поглощен фильмом, что не сразу понимаю, что она плачет. „Ты плачешь“, — констатирую я очевидное, но не понимаю, почему, ведь она не была знакома с ДжонБеннет, а люди обычно не плачут, если умирают незнакомые им люди. „Похоже, сегодня не мой день“, — отвечает Джесс и встает. При этом она издает такой звук, как побитая собака. Когда она становится на стул, чтобы достать с верхней полки, где хранит туалетную бумагу, пластиковые пакеты „Эплок“ и салфетки „Клинэкс“, упаковку последних, ее свитер задирается, и я их замечаю — красные, фиолетовые и желтые, смахивающие на татуировку, но я насмотрелся „Блюстителей порядка“, чтобы сразу узнать синяки.

„Что с тобой случилось?“ — спрашиваю я, а она отвечает, что упала.

Я насмотрелся „Блюстителей порядка“, чтобы понять — девушки всегда так отвечают, когда не хотят, чтобы окружающие узнали, что их избивают».

— Мы заказали пиццу, — рассказывает Марк, — ту, которую ест Джейкоб, без пшеничной муки. Пока мы ожидали заказ, Джейкоб пригласил Джесс в кино. Рассчитывал на свидание. Мне это показалось смешным, но, когда я засмеялся, Джесс на меня разозлилась. Я не собирался сидеть и молча выслушивать оскорбления, поэтому ушел.

Оказывается, еще тяжелее, чем взгляд Марка, выдерживать взгляд моей мамы.

— Вы после этого случая разговаривали с Джесс? — спрашивает Хелен.

— Да, в понедельник. Она позвонила и попросила зайти. Я и зашел.

— В каком она была настроении?

— Она думала, что я злюсь на нее…

— Возражаю, — вмешивается Оливер, — это только предположение.

— Поддерживаю, — кивает судья.

Марк, похоже, сбит с толку.

— Каково было ее эмоциональное состояние? — спрашивает Хелен.

— Она была расстроена.

— Вы продолжили препирательства?

— Нет, — отвечает Марк. — Мы поцеловались и помирились. Ну, вы понимаете…

— Значит, вы провели с ней ночь?

— Да.

— Что произошло во вторник утром?

— За завтраком между нами снова вспыхнула ссора.

— Что явилось причиной? — задает вопрос Хелен Шарп.

— Я даже не помню. Но я вспылил и… толкнул ее.

— Вы имеете в виду, что ваша перепалка перешла в рукоприкладство?

Марк опускает глаза на свои руки.

— Я не хотел. Но мы кричали друг на друга, я схватил ее и толкнул к стене. Я тут же остановился, извинился. Она велела мне уйти, поэтому я ушел. Я лишь на мгновение дотронулся до нее.

Я вскидываю голову. Хватаю лежащую передо мной ручку и начинаю писать, нажимая на ручку так сильно, что она рвет блокнот. «Он лжет», — пишу я и подталкиваю блокнот к Оливеру.

Он смотрит на написанное и пишет в ответ: «?»

«Синяки на шее».

Оливер вырывает лист бумаги и прячет его в карман. А тем временем Марк прикрывает глаза, его голос дрожит.

— Я звонил ей целый день, чтобы еще раз извиниться, но она не отвечала. Я решил, что она намеренно игнорирует мои звонки. И поделом мне. Но в среду утром я заволновался. Пришел к ней домой, решив, что застану ее перед занятиями, но дома ее не оказалось.

— Вы заметили что-нибудь необычное?

— Дверь была открыта. Я вошел. Ее пальто висело на вешалке, кошелек лежал на столе, но когда я позвал ее — в ответ тишина. Я искал по всему дому, но Джесс не было. В спальне разбросаны вещи, постель разобрана.

— Что вы подумали?

— Сначала я решил, что она уехала. Но тогда бы она меня предупредила, к тому же в тот день у нее был экзамен. Я позвонил ей на сотовый, но она не ответила. Я позвонил ее родителям и подругам, но никто ее не видел. Она никого не предупредила, что куда-то уезжает. Тогда я обратился в полицию.

— Что произошло дальше?

— Детектив Метсон сказал мне, что заявления о пропавших людях принимаются по истечении тридцати шести часов, но все же поехал со мной к дому Джесс. Откровенно говоря, мне показалось, что он не воспринимает меня всерьез. — Марк смотрит на присяжных. — Я не пошел на занятия, а остался ждать в доме Джесс, на случай ее возращения. Но она так и не вернулась. Я сидел в гостиной, когда понял, что кто-то расставил все диски в алфавитном порядке, о чем тут же сообщил полиции.

— Когда полиция начала официальное расследование, — продолжает допрос Хелен Шарп, — вы оказывали ей содействие в предоставлении вещей на экспертизу?

— Я дал им свои ботинки, — отвечает Марк.

Прокурор поворачивается к присяжным.

— Мистер Макгуайр, откуда вы узнали о том, что случилось с Джесс?

Он сжал зубы.

— Ко мне в квартиру пришла парочка копов и арестовала меня. Меня допрашивал детектив Метсон, он и сообщил, что Джесс… умерла.

— Вас вскоре освободили из-под стражи?

— Да. Когда арестовали Джейкоба Ханта.

— Мистер Макгуайр, вы каким-либо образом причастны к смерти Джесс Огилви?

— Естественно, нет.

— Вам известно, что у нее был сломан нос?

— Нет, — отвечает Марк.

— Вам известно, что у нее был выбит зуб?

— Нет.

— Вам известно, что у нее на спине обнаружены ссадины?

— Нет.

— Вы когда-нибудь били ее по лицу?

— Нет.

Голос Марка звучит глухо, как будто через вату. Он смотрит в пол, но когда поднимает глаза, все видят, что в них стоят слезы. Он тяжело сглатывает.

— Когда я уходил, она была похожа на ангела.

Когда Хелен Шарп заканчивает, встает Оливер. Застегивает пиджак. Почему адвокаты всегда застегивают пиджаки? В «Блюстителях порядка» актеры, играющие адвокатов, тоже всегда застегивают пиджаки. Вероятно, чтобы выглядеть настоящими профессионалами. Или же они просто не знают, куда девать руки.

— Мистер Макгуайр, вы только что сказали, что вас арестовали по подозрению в убийстве Джесс Огилви?

— Да, но полиция ошиблась.

— Тем не менее… некоторое время полиция считала вас виновным в этом преступлении, не так ли?

— По-видимому.

— Вы также не отрицали, что во время ссоры схватили и толкнули Джесс Огилви?

— Не отрицал.

— За что именно схватили?

— За плечи. — Он касается своих бицепсов. — Вот так.

— Вы ведь душили ее, не так ли?

Он становится пунцовым.

— Нет.

— Вам известно, мистер Макгуайр, что во время вскрытия на теле Джесс Огилви обнаружены синяки не только на плечах, но и на шее?

— Протестую! — восклицает прокурор. — Показания с чужих слов.

— Поддерживаю.

— Вы отдаете себе отчет в том, что сегодня даете показания под присягой?

— Да.

— В таком случае позвольте мне еще раз задать этот вопрос: вы душили Джесс Огилви?

— Не душил я ее! — утверждает Марк. — Я всего лишь… положил руки ей на шею. Всего на секунду!

— Во время ссоры?

— Да, — отвечает Марк.

Оливер вопросительно приподнимает бровь.

— Больше нет вопросов, — заявляет он и садится рядом со мной.

Я же втягиваю голову в плечи и улыбаюсь.

ТЕО

Мне было девять лет, когда мама записала меня в группу к психотерапевту на занятия для братьев и сестер аутистов. Нас было всего четверо: две девочки с лицами, напоминающими землю вокруг слива (у них была младшая сестра, которая кричала не переставая), и мальчик, чей брат-близнец был законченным аутистом. И я. Мы все должны были становиться в круг и говорить по очереди, что нам нравится в наших родных братьях-сестрах, а чего мы терпеть не можем.

Первыми говорили девочки. Они признались, что терпеть не могут, что малышка постоянно будит их по ночам, но им нравится, что первым словом, которое она произнесла, было не «мама» или «папа», а «Сиси». Потом настал мой черед. Я признался, что терпеть не могу, когда Джейкоб без разрешения берет мои вещи, и я совсем не против, когда он перебивает меня, чтобы сообщить никому не нужные сведения о динозаврах, но когда перебивают его, он злится и с ним случается припадок. Мне нравится, как он разговаривает, — иногда это кажется смешным, хотя речь идет о серьезных вещах. Например, психолог в лагере сказал ему, что научиться плавать «плевое дело», и с Джейкобом тут же случился припадок, потому что он подумал, что ему придется плеваться под водой и он обязательно утонет. Потом наступила очередь второго мальчика. Не успел он и рта раскрыть, как распахнулась дверь, влетел его брат-близнец и уселся ему на колени. Мальчишка перднул — да-да, перднул. Тут в дверь просунула голову их мама. «Прошу прощения, — извинилась она, — Гарри любит, чтобы подгузники ему менял Стивен».

«Не везет Стивену!», — подумал я. Но он абсолютно не смутился, как смутился бы я, и совершенно не разозлился, как разозлился бы я на его месте. Стивен только засмеялся и обнял брата. «Идем», — сказал он, взял брата за руку и вывел из комнаты.

Мы еще чем-то занимались в тот день, но я не мог сосредоточиться. Из головы не шел образ девятилетнего Гарри в огромном памперсе и Стивена, который его меняет. Вот еще одно, за что я люблю своего брата-аутиста: он умеет ходить на горшок.

Во время обеденного перерыва ноги непроизвольно привели меня к Стивену. Он сидел один, ел яблоки, которые лежали нарезанными в пластмассовом контейнере.

— Привет! — поздоровался я, забираясь на соседний стул.

— Привет!

Я оторвал соломинку и вставил ее в пакетик сока. Выглянул в окно, пытаясь разглядеть, что он там увидел.

— Ну и как тебе? — спустя минуту спросил я.

Он не стал делать вид, что не понял моего вопроса. Достал кусочек яблока, пожевал, проглотил.

— На его месте мог оказаться я, — ответил он.

Мама Спатакопулос не вмещается за свидетельской трибуной. Ей приходится протискиваться на место свидетеля, и судья в конце концов просит пристава принести более удобное кресло. Если бы я оказался на ее месте, то уже спрятался бы под этим дурацким стулом, но она, похоже, даже рада. Вероятно, она считает себя лучшим подтверждением того, насколько вкусная у нее еда.

— Миссис Спатакопулос, ваше место работы? — спрашивает Драконша, известная и под именем Хелен Шарп.

— Называйте меня Мамаша.

Прокурорша смотрит на судью, тот пожимает плечами.

— В таком случае, Мамаша, где вы работаете?

— Я хозяйка пиццерии «У Мамаши Си» на главной улице в Таунсенде.

— Как долго вы владеете этой пиццерией?

— В июне этого года будет пятнадцать лет. Лучшая пицца в Вермонте. Приходите, я вас угощу.

— Очень любезно с вашей стороны… Мамаша, вы работали днем десятого января две тысячи десятого года?

— Я работаю каждый день, — гордо заявляет она.

— Вы знали Джесс Огилви?

— Да. Она частенько ко мне наведывалась. Хорошая девочка, умная головка на плечах. Однажды после снежной бури она помогла мне посыпать дорожку солью — не хотела, чтобы я шлепнулась.

— Вы разговаривали с ней десятого января?

— Я помахала ей, когда она вошла, но в тот день был сумасшедший дом.

— Она была одна?

— Нет. Она пришла со своим женихом и мальчиком, с которым занимается.

— Вы видите сегодня в зале суда этого мальчика?

Мамаша С. посылает моему брату воздушный поцелуй.

— Пару раз он приходил с мамой за пиццей. У него проблемы с усвоением глютена, как у моего отца, царство ему небесное.

— Вы разговаривали в тот день с Джейкобом Хантом? — спрашивает прокурор.

— Да. Когда я принесла их заказ, он уже сидел за столом один.

— Вам известно, почему Джейкоб Хант остался за столом один? — спрашивает Хелен Шарп.

— Они все перессорились. Жених разозлился на Джейкоба, Джесс на своего жениха за то, что тот разозлился на Джейкоба, а потом жених ушел. — Она качает головой. — Потом Джесс разозлилась на Джейкоба и сама ушла.

— Вы слышали, почему они ссорились?

— У меня было восемнадцать заказов, я не прислушивалась. Слышала только последнюю фразу Джесс перед уходом.

— Какую именно, Мамаша С.?

Женщина поджимает губы.

— Она велела ему проваливать.

Прокурор возвращается на свое место, наступает черед Оливера. Я не смотрю полицейские сериалы, я практически не смотрю телевизор, за исключением «Блюстителей порядка», с тех пор как Джейкоб прибрал к рукам пульт. Но находиться в зале суда — сродни тому, как наблюдать за игрой в баскетбол: одна команда забивает мяч, потом мяч переходит к противнику, который уравнивает счет. И так по кругу. И совсем как в баскетболе, держу пари, все решают последние пять минут.

— Значит, вы не слышали, что стало причиной ссоры, — констатирует Оливер.

— Не слышала. — Она подается вперед. — Оливер, ты настоящий красавчик в этом модном костюме.

Он улыбается, но немного вымученно.

— Спасибо, Мамаша. Вы по-настоящему внимательны к своим клиентам.

— Нужно же зарабатывать на жизнь, верно? — говорит она, потом качает головой. — Похоже, ты похудел. Слишком часто питаешься вне дома. Мы с Константином беспокоимся за тебя…

— Мамаша, нужно покончить с заданным вопросом, — шепчет он.

— Ладно. — Она поворачивается к присяжным. — Ссоры я не слышала.

— Вы стояли за стойкой?

— Да.

— Возле печи?

— Да.

— Вокруг вас работали другие люди?

— В тот день еще трое.

— И было шумно?

— Звонил телефон, играли в пинболл, работал музыкальный автомат.

— Значит, вы не знаете, почему расстроилась Джесс?

— Нет.

Оливер кивает.

— Когда Джейкоб остался один, вы с ним разговаривали?

— Попыталась. Но он не очень-то разговорчив.

— Он когда-нибудь смотрел вам в глаза?

— Нет.

— Он делал что-нибудь угрожающее?

Мамаша С. качает головой.

— Нет, он хороший мальчик. Я просто оставила его в покое. Похоже, именно этого он и хотел.

Сколько я себя помню, Джейкоб всегда хотел быть частью компании. Именно поэтому я никогда не приглашал друзей домой. Мама стала бы настаивать, чтобы мы взяли играть и Джейкоба, а это стопроцентная гарантия того, что дружбе пришел бы конец. (Вторая причина моего нежелания — стыд. Я не хотел, чтобы посторонние знали, как я живу. Я не хотел объяснять все заморочки Джейкоба: несмотря на то что мама продолжает утверждать, что это всего лишь причуды, окружающим они покажутся чертовски смешными.)

Однако временами Джейкобу удавалось проникать в мою обособленную жизнь, отчего становилось еще хуже. Однажды я построил из пятидесяти двух карт домик, а Джейкоб решил, что будет смешно, если он потыкает его вилкой, — вот так и с жизнью.

В начальной школе я был из-за Джейкоба настоящим изгоем. Но когда мы перешли в средние классы, приехали ребята из других городков, которые не знали о синдроме Аспергера. Каким-то чудом мне удалось подружиться с двумя мальчиками, Тайлером и Уолли, которые жили в Южном Берлингтоне и играли последней моделью «летающей тарелки». После занятий они пригласили поиграть и меня. Я тут же согласился, даже не стал звонить маме и спрашивать разрешения. От этого я казался себе еще «круче». Я не стал объяснять, что не позвонил, потому что меня и так часто не бывает дома. Мама уже привыкла, что я возвращаюсь домой, когда темнеет, а в половине случаев даже не замечает, что меня нет.

Это был, говорю без преувеличения, лучший день в моей жизни. Мы пускали «летающую тарелку» по полю для игры с мячом, и несколько школьниц, которые остались, чтобы поиграть в хоккей на траве, пришли в своих коротких юбочках на нас посмотреть. А в волосах у них играли солнечные зайчики. Я прыгал выше головы, рисуясь перед зрительницами, а когда вспотел, одна из девочек дала мне попить из своей бутылки. Я прижался губами к тому месту, где еще минуту назад прикасались ее губы, — считайте, поцеловал ее, если говорить откровенно.

А потом появился Джейкоб.

Не знаю, что он там делал, — наверное, проходил какой-то тест не в своей, а моей школе, а теперь ждал со своим психологом, пока мама приедет и заберет его. Как только он меня увидел, тут же окликнул. Я понял, что «попал». Сперва я сделал вид, что не слышу, но он подбежал прямо к полю. «Твой приятель, Хант?» — спросил Тайлер. Я в ответ только рассмеялся. Метнул тарелку в Джейкоба, сильно метнул.

К моему удивлению, Джейкоб, который, даже если захочет, и простуду не подхватывает, поймал тарелку и побежал с ней. Я замер, но Тайлер бросился за ним. «Эй, „тормоз“! — крикнул он Джейкобу. — Сейчас ты у меня получишь!»

Он оказался проворнее и повалил Джейкоба на землю. Замахнулся, чтобы стукнуть, но я уже сидел у Тайлера на спине, оттаскивая его от брата. Тарелка покатилась на улицу. «Не смей, черт возьми, его трогать! — выкрикнул я Тайлеру прямо в лицо. — Если кто-нибудь посмеет обидеть моего брата, будет иметь дело со мной».

Я оставил кашляющего Тайлера в грязи, взял Джейкоба за руку и повел к входу в школу, где не слышно, как за моей спиной и спиной моего придурковатого братца перешептываются девочки, где ходят учителя, которые не дадут Тайлеру и Уолли отомстить мне.

«Я хотел поиграть», — сказал Джейкоб.

«Они не хотели играть с тобой», — ответил я ему.

Он топнул по грязи. «Жаль, что я не старший брат!»

Фактически он старше, но говорил он не о возрасте. Он просто не мог выразить свои чувства словами. «Сначала перестань забирать чертовы чужие „летающие тарелки“», — сказал я.

Потом подъехала мама, опустила окно. Она широко улыбалась. «Я думала, что заберу одного Джейкоба, но посмотрите на это! Вы двое нашли друг друга».

ОЛИВЕР

Я уверен, что присяжные не все понимают из того, что вещает Марси Алстон, эксперт-криминалист. Она настолько сногсшибательно красива, что я с легкостью представляю себе, как трупы, на которые она натыкается, садятся и начинают хватать ртом воздух.

— Первый раз, когда мы прибыли на место, мы осмотрели дом с целью обнаружения отпечатков пальцев и нашли таковые на компьютере и в ванной комнате.

— Можете объяснить нам сам процесс? — просит Хелен.

— Кожа на пальцах, ладонях и подошвах не гладкая — она состоит из папиллярных линий различной длины и формы. Между этими линиями находятся отверстия потовых канальцев, которые, забиваясь потом, кровью, грязью, пылью и так далее, оставляют отпечаток этих линий на твердых поверхностях. Моя задача состоит в том, чтобы выявить эти отпечатки. Иногда требуется увеличительное стекло, иногда источник света. Как только отпечаток становится видимым, его можно сфотографировать, а если его сфотографировать, то можно сохранить и сравнить с уже имеющимися образцами.

— Откуда вы берете эти образцы?

— Снимаем отпечатки пальцев у жертвы, у подозреваемых. Из базы автоматической системы дактилоскопической идентификации. Сравниваем с отпечатками пальцев преступников, понесших наказание в США.

— Каким образом вы проводите сравнение?

— Мы смотрим на определенные области и находим узоры — дельты, изгибы, спирали, петли — и ядро (пункт, локализованный в середине отпечатка). Мы визуально сравниваем известный отпечаток с неизвестным, смотрим на общие сходные формы, а потом на более специфические детали — окончание линии дактилоскопического узора либо на раздвоение папиллярной линии. В случае совпадения десяти из двенадцати признаков опытный криминалист может сказать, принадлежат ли эти отпечатки одному и тому же человеку.

Прокурор показывает изображения двух отпечатков пальцев. Джейкоб тут же выпрямляет спину.

— Отпечаток справа был обнаружен на кухонном столе. Отпечаток слева — принадлежит Джейкобу Ханту.

Пока она указывает на десять красных флажков, которыми отмечены совпадения этих отпечатков, я смотрю на Джейкоба. У него на губах играет идиотская улыбка.

— Основываясь на результатах сравнения, к какому выводу вы пришли? — спрашивает Хелен.

— Отпечатки пальцев, обнаруженные в кухне, принадлежат Джейкобу Ханту.

— Полиция обнаружила что-нибудь еще во время осмотра дома?

Марси кивает.

— Мы обнаружили, что противомоскитная сетка на кухне разрезана снаружи, оконная рана взломана и выдавлена. Под окном обнаружена отвертка.

— Были обнаружены отпечатки пальцев на оконной раме или на отвертке?

— Нет, но в тот день на улице было очень холодно, а это часто мешает снять отпечатки.

— Еще что-нибудь было обнаружено?

— Под окном — след от ботинка. Мы сделали оттиск и сравнили с ботинками, обнаруженными в доме.

— Вам известно, кому принадлежат эти ботинки?

— Марку Макгуайру, жениху жертвы, — отвечает Марси. — Мы решили, что он оставил их в доме, потому что часто оставался там ночевать.

— Еще что-нибудь было обнаружено в доме?

— Да. С помощью химиката под названием люминол мы обнаружили в ванной комнате следы крови.

Джейкоб что-то пишет в блокноте и передает мне: «Отбеливатель + люминол = искажение теста на следы крови».

— В полицию поступил по линии 911 звонок с мобильного жертвы? — спрашивает Хелен.

— Да. Утром одиннадцатого января мы приехали к дренажной штольне метрах в трехстах от дома, где временно жила Джесс Огилви, и обнаружили тело.

— В какой позе находилась погибшая?

— Она сидела, опершись спиной о цементную стену, руки скрещены на коленях. Она была полностью одета.

— Что еще примечательного обнаружила полиция в положении тела?

— Жертва была закутана в приметное самодельное стеганое одеяло, — отвечает Марси.

— Это одеяло было обнаружено на теле жертвы? — спрашивает прокурор и демонстрирует Марси громоздкий сверток всех цветов радуги, на котором запеклась кровь.

— Именно это, — отвечает Марки, и когда одеяло приобщают к уликам, я слышу, что Эмма затаила дыхание.

Хелен благодарит свидетельницу, и я встаю, чтобы начать перекрестный допрос.

— Как долго вы служите в отделе криминалистики?

— Четыре года, — отвечает Марси.

— Не так и давно.

Она удивленно приподнимает бровь.

— А вы сами давно работаете адвокатом?

— Вам пришлось повидать много трупов на местах преступлений?

— К счастью, не так много, как если бы я работала в Бостоне или Нашуа, — отвечает Марси, — но достаточно, чтобы набраться опыта.

— Вы сказали, что отпечаток пальца, обнаруженный в доме Джесс Огилви, в кухне, принадлежит Джейкобу.

— Верно.

— Вы можете утверждать, что наличие этого отпечатка указывает на него как на убийцу?

— Нет. Отпечаток лишь является подтверждением того, что он был на месте происшествия.

— Существует вероятность того, что Джейкоб оставил этот отпечаток в какой-нибудь другой день?

— Разумеется.

— Вы обнаружили также след от ботинка Марка Макгуайра под окном, где была выдавлена оконная рама, — говорю я. — Верно?

— Да, верно.

— Следы ботинок Джейкоба были обнаружены?

— Нет, — отвечает Марси.

Я делаю глубокий вдох. «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь», — думаю я про себя, бросая взгляд на Джейкоба.

— А кровь в комнате… Вы смогли определить, что кровь принадлежит жертве?

— Нет. Мы попытались провести экспертизу ДНК, но результаты не оказались убедительными. Во взятых образцах присутствовали следы отбеливателя, а он часто искажает результаты экспертизы.

— Мисс Алстон, а это правда, что если разбрызгать люминол на отбеливатель, тоже получишь позитивный результат?

— Да, случается.

— Значит, обнаруженные вами следы крови могли быть следами отбеливателя?

— Это возможно, — признает она.

— А так называемая кровь в ванной может оказаться всего лишь отбеливателем, которым Джесс мыла плитку?

— Может быть и так, — возражает Марси, — что ваш клиент замыл следы крови отбеливателем, после того как убил девушку.

Я морщусь и тут же сдаю назад.

— Мисс Алстон, положение тела может многое сказать криминалисту, не так ли?

— Да.

— Вас ничего не удивило в положении тела Джесс Огилви?

Марси колеблется.

— От тела не избавились. Кто-то позаботился о том, чтобы посадить ее и завернуть в одеяло, а не просто вышвырнуть.

— То есть кто-то проявил о ней заботу?

— Возражаю! — вмешивается Хелен, и ее, как и следовало ожидать, поддерживает судья.

— Вы знакомы с моим клиентом, мисс Алстон?

— Честно признаться, знакома.

— Откуда?

— Он увлекается криминалистикой. Он присутствовал на нескольких местах происшествия, куда меня вызывали, и начинал давать нам советы, о которых никто не просил.

— Вы когда-нибудь позволяли ему помочь на месте происшествия?

— Разумеется, нет. Но совершенно очевидно, что его завораживает криминалистика. — Она качает головой. — На месте происшествия появляются только два типа людей: серийные убийцы, которые проверяют проделанную ими работу, и сумасшедшие, которые считают, что работа полиции похожа на телевизионный сериал, и поэтому хотят помочь в расследовании преступления.

Отлично! Теперь она заставляет присяжных задуматься, под какую из этих двух категорий подпадает Джейкоб. Я решаю свести потери к минимуму, пока окончательно не провалился.

— Больше вопросов не имею, — заявляю я.

Хелен встает, чтобы продолжить допрос свидетеля.

— Мисс Алстон, Джейкоб Хант появился у штольни, когда полиция осматривала тело?

— Нет, — отвечает она. — Мы его не видели.

Хелен пожимает плечами.

— Похоже, на этот раз загадок для него не осталось.

ДЖЕЙКОБ

Если я не стану известным криминалистом, как доктор Генри Ли, то стану судмедэкспертом. По сути, работа одна и та же, только более узкая специализация. Вместо того чтобы обследовать целый дом или отрезок леса, чтобы понять, что произошло, ты вытягиваешь историю из трупа, лежащего на столе в прозекторской.

Существует много причин, по которым иметь дело с трупами проще, чем с живыми людьми:

1. Они ничего не выражают мимикой, поэтому не нужно опасаться, что примешь улыбку за насмешку, и тому подобной ерунды.

2. Они никогда не устанут тебя слушать.

3. Им плевать, насколько близко ты стоишь.

4. Они не обсуждают тебя, когда ты выходишь из комнаты, не жалуются своим друзьям, как ты их раздражаешь.

Глядя на труп, можно предположить, как развивались события: вызвал ли выстрел в живот перитонит и сепсис, явились ли эти осложнения причиной смерти или к смерти привел синдром дыхательной недостаточности. Можно узнать, где умер человек: в поле или в багажнике автомобиля. Можно узнать, застрелили ли человека до того, как сжечь, или наоборот. (Когда трепанируют череп, можно увидеть кровь, которая подтекает в результате закипания мозга, — тепловое повреждение. Если кровоподтеков не видно, это обычно означает, что причиной смерти явился выстрел, а не пламя. Согласитесь, вам это тоже интересно.)

По всем вышеизложенным причинам я очень внимательно слушаю свидетельские показания доктора Уэйна Нусбаума. Я знаю его; видел раньше на местах происшествий. Однажды я написал ему письмо и получил автограф.

Он перечисляет свои титулы. Медицинский факультет Йельского университета — сначала по кафедре патологии, затем реаниматологии. Далее — помощник главного судмедэксперта штата Нью-Йорк. И наконец, уже двадцать лет на должности главного судмедэксперта штата Вермонт.

— Вы проводили вскрытие тела Джесс Огилви? — спросила Хелен Шарп.

— Я. Одиннадцатого января, — ответил он. — Тело доставили ко мне еще утром, но оно должно было оттаять.

— Какая температура была на улице, когда обнаружили тело?

— Двенадцать градусов ниже нуля, поэтому тело так отлично сохранилось.

— Во что она была одета?

— В спортивные брюки, футболку и легкую куртку. На ней был лифчик, но белье надето наизнанку. В маленьком переднем кармашке брюк, завернутый в туалетную бумагу, лежал зуб, а сотовый телефон — в застегнутом на «молнию» кармане куртки.

Обычно в «Блюстителях порядка», когда для дачи показаний приглашают судмедэксперта, он выступает от силы пять минут. Тем не менее Хелен Шарп трижды возвращалась к вопросу о результатах вскрытия: первый раз устно; второй раз показала графическое изображение тела, на котором доктор Нусбаум красным маркером отметил то, что считал важным; наконец она продемонстрировала снимки, сделанные во время вскрытия. Я наслаждаюсь каждой минутой. Не понимаю одну из присяжных, которую, кажется, вот-вот стошнит.

— Вы сказали, доктор, что взяли образцы мочи Джесс Огилви, крови и стекловидное тело для токсикологической экспертизы?

— Правильно.

— Какова цель этих экспертиз?

— Они позволяют узнать, присутствовали ли в крови погибшей чужеродные вещества. В случае с кровью и стекловидным телом — установить также время смерти.

— И каковы результаты?

— В крови Джесс Огилви не обнаружено следов наркотиков или алкоголя на момент смерти.

— Вы делали снимки во время вскрытия?

— Разумеется, — отвечает он, — это обычная процедура.

— Вы отметили необычные синяки или ссадины на теле?

— Да. Синяки на шее жертвы свидетельствуют о том, что жертву душили, а синяки на плечах — о том, что ее удерживали силой. Синяки были ярко-фиолетовые, с хорошо очерченными краями, а значит, они появились не ранее чем за сутки до смерти. К тому же на коже спины имелись царапины, нанесенные уже после смерти, — вероятно, тело перетаскивали. На этих снимках можно увидеть разницу между синяками. Те, что нанесены после смерти, желтоватые и твердые. — Он указывает еще на одну фотографию, на которой изображено лицо Джесс. — Жертву жестоко избили. У нее перелом основания черепа, синяки вокруг глаз, сломан нос. И не хватало переднего зуба.

— Вы смогли определить, получены эти повреждения до или после смерти?

— Сам факт появления кровоподтека указывает на то, что возник он еще при жизни. Зуб… Не могу сказать с уверенностью, но, похоже, именно этот зуб лежал у нее в кармане.

— Можно настолько сильно ударить человека в лицо, что у него выпадет зуб?

— Да, можно, — допускает доктор Нусбаум.

— Были ли повреждения на теле жертвы сходны с повреждениями на теле человека, которому нанесли сильный удар в лицо?

— Да, были.

— Доктор, — спрашивает Хелен Шарп, — после проведенного вскрытия и изучения результатов токсикологической экспертизы вы смогли с высокой долей вероятности назвать характер смерти?

— Да, это убийство.

— Что явилось причиной смерти Джесс Огилви?

— Черепно-мозговая травма, приведшая к субдуральному кровоизлиянию, то есть кровоизлиянию в мозг, вызванному ударом или падением.

— Как быстро погибает человек от кровоизлияния в мозг?

— Возможно, сразу, возможно, в течение нескольких часов. В данном случае жертва относительно быстро скончалась от полученной травмы.

— А синяки, обнаруженные на теле Джесс Огилви, каким-то образом связаны с ее смертью?

— Нет.

— А выбитый зуб?

— Нет.

— В ее крови не было обнаружено следов наркотиков и алкоголя?

— Нет, не было.

— Значит, доктор Нусбаум, — подводит итог Хелен Шарп, — единственной причиной смерти Джесс Огилви, по результатам вскрытия, стала черепно-мозговая травма, которая вызвала кровоизлияние в мозг?

— Совершенно верно.

— Свидетель ваш, — говорит прокурор, и тут встает Оливер.

— Известно ли вам происхождение всех повреждений, — спрашивает он, — которые обнаружены на теле Джесс Огилви?

— Нет.

— Вы также сказали, что кровоизлияние в мозг мог вызвать либо удар, либо падение.

— Совершенно верно.

— А существует вероятность того, доктор, — спрашивает Оливер, — что Джесс Огилви оступилась, упала и в результате получила кровоизлияние?

Судмедэксперт поднимает голову и усмехается.

Я ненавижу подобные ухмылочки: они означают «Ты умнее всех, да?», на самом же деле подразумевается «Ты идиот!».

— Существует. Может, Джесс Огилви оступилась, упала и пострадала от субдуральной гематомы, — отвечает доктор Нусбаум. — Но я сильно сомневаюсь, что она пыталась себя задушить или выбить себе зуб, надела навыворот белье, оттащила себя за три сотни метров и села в штольне, закутавшись в одеяло.

Я громко смеюсь. Речь настолько едкая, что ее следует использовать в «Блюстителях порядка». Оба — и мама, и Оливер — смотрят на меня. Их чувства понять легко. Злые как черт.

— Вероятно, настало время объявить перерыв? — спрашивает судья.

— Перерыв! — восклицает Оливер. — Подлечить нервишки!

Судья Каттингс откашливается.

— Принимаю за выражение согласия.

В комнате чувственной релаксации я ложусь под тяжелое одеяло. Мама в уборной; Тео положил голову на вибрирующую подушку. Он бормочет сквозь зубы и напоминает робота.

— Пощекочи меня, Элмо, — говорит он.

— Джейкоб, — после полутора минут молчания заявляет Оливер, — твое поведение в зале суда очень рассердило меня.

— Что ж, твое поведение в зале суда меня тоже злит, — отвечаю я. — Ты до сих пор не сказал им правду.

— Ты же знаешь, пока еще не настал твой черед. Ты видел процедуру суда по телевизору. Сначала дают слово обвинению, потом мы будем исправлять то, что натворила Хелен Шарп. Но, Джейкоб, ради бога… Каждый раз когда ты взрываешься или смеешься над словами свидетеля, ты бьешь по своим воротам. — Он смотрит на меня. — Представь себя на месте присяжного, у которого есть дочь — ровесница Джесс, и тут подсудимый громко смеется, когда судмедэксперт рассказывает об ужасной смерти Джесс. Что, по-твоему, думает про себя присяжный?

— Я не присяжный, — отвечаю я. — Поэтому понятия не имею.

— Последнее замечание судмедэксперта на самом деле было смешным, — добавляет Тео.

Оливер хмурится.

— Я что, спрашивал твое мнение?

— Твоего тоже никто не спрашивал! — отвечает Тео и швыряет мне подушку. — Не слушай его, — говорит мне Тео и выскальзывает из комнаты.

Я вижу, что Оливер не сводит с меня глаз.

— Ты скучаешь по Джесс?

— Да. Она была моим другом.

— Тогда почему ты этого не показываешь?

— Кому я должен показывать? — интересуюсь я, садясь. — Я же знаю, что чувствую, — вот что главное. Неужели ты никогда, глядя на истерику, устроенную на людях, не задавался вопросом: людям на самом деле так плохо или они просто хотят, чтобы другие видели, насколько им плохо? Выставлять чувства напоказ — значит, обесценивать их. Делать менее искренними.

— Что ж, большинство так не думает. Большинство людей, увидев снимки со вскрытия тела любимого человека, обязательно расстроились бы. Даже всплакнули.

— Всплакнуть? Ты шутишь? — Я цитирую фразу, услышанную в школе: — Да, я готов убить, лишь бы присутствовать на этом вскрытии.

Оливер отворачивается. Я абсолютно уверен, что он меня неправильно понял.

А вы?

РИЧ

Между участниками процесса тут же стала притчей во языцех шутка о комнате сенсорной релаксации. Если подсудимому предоставляются определенные привилегии, почему их нет у свидетелей? Я, например, хочу, чтобы для меня обустроили филиал китайского ресторанчика. Я делюсь своими мыслями с Хелен Шарп, когда она подходит ко мне, — сказать, что настал мой черед давать показания.

— Клецки, — говорю я, — очень помогли бы свидетелю сосредоточиться. А кусочки курочки под пряным соусом сузили бы артерии ровно настолько, чтобы кровь прилила к мозгу…

— До настоящего момента мне казалось, что твой дефект — это куцый…

— Поосторожней!

— …объем внимания, — заканчивает Хелен. Она улыбается. — У тебя пять минут.

В моей шутке есть и доля истины: если суд пошел на уступки Джейкобу Ханту с его синдромом Аспергера, недалеко до того, что этот прецедент использует какой-нибудь рецидивист, который будет настаивать на том, что сидение в тюрьме разовьет у него клаустрофобию! Я за равенство, но только не в ущерб системе.

Я решаю отлить, пока не возобновилось заседание, и только поворачиваю за угол в коридор, где расположены уборные, как натыкаюсь на женщину, которая идет мне навстречу.

— Ох! — восклицаю я, разглядывая ее. — Прошу прощения.

Эмма Хант смотрит на меня своими невероятными глазищами.

— Еще бы! — отвечает она.

В другой жизни — если бы у меня была другая работа, а у нее другой ребенок — мы бы могли поговорить за бутылочкой вина, и она, возможно, улыбнулась бы мне, а не смотрела так, как будто столкнулась наяву со своим самым страшным кошмаром.

— Как вы, держитесь?

— Вы не имеете права задавать мне этот вопрос.

Она пытается обойти меня, но я преграждаю ей путь, вытянув руку.

— Эмма, я просто выполнял свой долг.

— Я должна возвращаться к Джейкобу…

— Послушайте, я очень сожалею, что это случилось именно с вами, вам и так уже досталось. Но в день, когда умерла Джесс, другая мать потеряла своего ребенка…

— А теперь вы хотите, — продолжает Эмма, — чтобы я потеряла своего.

Она отталкивает мою руку. На этот раз я ее не удерживаю.

Хелен понадобилось десять минут, чтобы озвучить мой послужной список: мое капитанское звание; обучение в Таунсенде на детектива; тот факт, что я с незапамятных времен служу в полиции, и тому подобное — все, что нужно знать присяжным, чтобы понять, что свидетель перед ними надежный.

— Как вы подключились к расследованию смерти Джесс Огилви? — начинает Хелен.

— Ее жених, Марк Макгуайр, тринадцатого января обратился в полицию и заявил о ее исчезновении. Он не видел ее с утра двенадцатого января и никак не мог с ней связаться. Уезжать она не планировала, и ни родители, ни подруги не знали, где она. Кошелек и пальто остались в доме, но исчезли другие личные вещи.

— Какие, например?

— Зубная щетка, сотовый телефон… — Я бросаю взгляд на Джейкоба, который выжидающе приподнял брови. — И еще кое-какие вещи вместе с рюкзаком, — заканчиваю я, а он улыбается и втягивает голову в плечи, утвердительно кивая.

— И что вы предприняли?

— Я отправился с мистером Макгуайром к девушке домой и составил список пропавших вещей. Я также забрал обнаруженную в почтовом ящике записку, в которой почтальона просили сохранить почту, — записку я отправил в лабораторию, чтобы проверить возможное наличие отпечатков пальцев. Потом я сообщил мистеру Макгуайру, что нужно подождать, не объявится ли мисс Огилви.

— Почему вы отправили записку на экспертизу? — спрашивает Хелен.

— Потому что мне показалось странным, что записку для почтальона человек отпечатал на принтере.

— Вы получили результаты экспертизы?

— Да. Неутешительные. На бумаге отпечатков пальцев обнаружено не было. Это натолкнуло меня на мысль о том, что записку напечатал человек, достаточно сообразительный, который надел перчатки, прежде чем положить ее в почтовый ящик. Ложный след — чтобы заставить нас подумать, что Джесс скрылась по собственной воле.

— Что случилось дальше?

— На следующий день мне позвонил мистер Макгуайр и сообщил, что кто-то перевернул стойку с компакт-дисками, а потом расставил все диски в алфавитном порядке. На мой взгляд, это не являлось доказательством того, что совершено преступление, — в конечном счете, диски могла расставить и сама Джесс. По своему опыту знаю, что преступники не являются аккуратистами. Тем не менее мы официально начали расследование по факту исчезновения Джесс Огилви. Группа криминалистов осмотрела ее дом в поисках улик. Из сумочки, обнаруженной в кухне, я достал ее ежедневник и начал просматривать, с кем она встречалась до момента своего исчезновения и с кем планировала встретиться после вторника.

— Вы пытались связаться с Джесс Огилви во время проведения расследования?

— Множество раз. Мы звонили ей на сотовый, но включалась голосовая почта, хотя вскоре и та перестала отвечать. С помощью ФБР мы попытались запеленговать ее телефон.

— Что значит «запеленговать»?

— В ФБР есть программа, которая способна определять координаты предмета с погрешностью в один метр, используя встроенный в телефонный аппарат локатор глобальной навигационной системы. Но в данном случае результат был отрицательным. Чтобы программа работала, телефон должен быть включен, а, по всей видимости, сотовый Джесс Огилви был выключен, — объясняю я. — Мы проверили и сообщения на домашнем автоответчике. Одно от мистера Макгуайра. Одно от продавца, одно от матери подсудимого. И три раза вешали трубку, хотя звонили с сотового телефона Джесс Огилви. Основываясь на времени, которое зафиксировал автоответчик, было выдвинуто предположение, что мисс Огилви была еще жива, когда поступили эти звонки, — или к этой мысли нас подталкивал человек, у которого был ее сотовый.

— Детектив, когда вы познакомились с подсудимым?

— Пятнадцатого января.

— А раньше вы его видели?

— Да, за неделю до этого, когда выезжал на место происшествия. Он вмешался в ход следствия.

— Где вы встречались с мистером Хантом пятнадцатого января?

— У него дома.

— Еще кто-нибудь присутствовал при этом?

— Его мать.

— В тот раз вы арестовали подсудимого?

— Нет, он не являлся подозреваемым. Я задал ему несколько вопросов о его встрече с Джесс. Он сообщил, что пришел к ней в 14.35, как и было оговорено, но ее не застал. Он утверждает, что вернулся домой. Он также показал, что Марка Макгуайра тоже не было в доме Огилви. Когда я задал ему вопрос, присутствовал ли он когда-нибудь при ссоре Джесс с женихом, он ответил: «Hasta la vista, крошка».

— Вы узнали эту цитату?

— Кажется, она принадлежала губернатору Калифорнии, — отвечаю я. — Еще до того как он занялся политикой.

— В ту встречу вы задавали другие вопросы подсудимому?

— Нет. Меня… попросили. Была половина пятого, а в это время он смотрит сериал.

— Вы еще встречались с подсудимым?

— Да. Мне позвонила Эмма Хант, его мать, и сказала, что Джейкоб хочет мне что-то сообщить.

— Что сообщил Джейкоб во время вашей второй встречи?

— Он отдал мне пропавший рюкзак Джесс Огилви с ее вещами. Признался, что когда пришел в дом, то обнаружил признаки борьбы и все убрал.

— Убрал?

— Да. Поставил перевернутые стулья, сложил почту, которая валялась на полу, поднял стойку с компакт-дисками и расставил их в алфавитном порядке. Он забрал рюкзак, потому что решил, что рюкзак может ей понадобиться. А потом показал мне рюкзак и его содержимое.

— В тот раз вы арестовали Джейкоба?

— Нет, не арестовал.

— Вы забрали рюкзак и вещи?

— Да. Мы провели экспертизу, результат оказался негативным. На вещах не было ни отпечатков пальцев, ни крови, ни ДНК.

— Что произошло потом? — спрашивает Хелен.

— Я встретился с криминалистами в доме Джесс Огилви. В ванной комнате были найдены следы крови, разрезана противомоскитная сетка и сломана оконная рама. На улице был обнаружен след, который совпал со следом от ботинок, принадлежащих Марку Макгуайру.

— Что произошло потом?

Я обернулся к присяжным.

— Ранним утром в понедельник восемнадцатого января в начале четвертого утра на пульт диспетчера 911 поступил звонок. Все звонки на пульт 911 отслеживаются, поэтому мы всегда знаем, откуда поступил звонок. Этот звонок поступил из штольни метрах в трехстах от дома, где проживала Джесс Огилви. Я выехал на вызов. Там было обнаружено тело жертвы, равно как и ее телефон. Тело было завернуто в одеяло. В обед в новостях на местном телевидении показали ролик…

Я помолчал, ожидая, пока Хелен возьмет кассету, представит ее в качестве улики и придвинет монитор ближе к присяжным.

В абсолютной тишине на экране вспыхнуло лицо женщины-репортера. Ее глаза слезились от холода, а за спиной копошились криминалисты. Репортер переступила с ноги на ногу, Хелен нажала на паузу.

— Вы узнаете это одеяло, детектив? — спрашивает она.

Разноцветное стеганое одеяло, явно самодельное.

— Да. Именно в него было завернуто тело Джесс Огилви.

— Это одеяло?

Она разворачивает одеяло, узор на котором местами портят пятна крови.

— Это, — отвечаю я.

— Что произошло после этого?

— После обнаружения тела я отправил полицейских арестовать Марка Макгуайра по подозрению в убийстве Джесс Огилви. Я как раз проводил допрос подозреваемого, когда мне позвонили.

— Звонивший назвал себя?

— Да. Звонила мать Джейкоба Ханта, Эмма.

— В каком она была состоянии? — спрашивает Хелен.

— Сама не своя. Очень расстроена.

— Что она вам сказала?

Адвокат, похожий на студента, возражает.

— Показания с чужих слов! — заявляет он.

— Представитель обвинения, подойдите, — требует судья.

Хелен шепотом говорит:

— Ваша честь, я пытаюсь представить доказательство, что мать позвонила в полицию, после того как увидела сюжет в новостях и связала увиденное одеяло со своим сыном. Следовательно, Ваша честь, это заявление, сделанное под влиянием момента.

— Протест отклоняется, — говорит судья, и Хелен вновь подходит ко мне.

— Что вам сказала мать подсудимого? — повторяет она вопрос.

Я не смотрю на Эмму. Но чувствую ее испепеляющий взгляд, а в нем упрек.

— Она сказала, что одеяло принадлежит ее сыну.

— Что вы предприняли исходя из результатов беседы?

— Я попросил миссис Хант привезти Джейкоба в участок, чтобы мы могли продолжить разговор.

— Вы арестовали Джейкоба Ханта по подозрению в убийстве Джесс Огилви?

— Да.

— Что произошло потом?

— Я снял все обвинения с мистера Макгуайра. И выдал ордер на обыск в доме подсудимого.

— Что вы там обнаружили?

— Радио, настроенное на частоту полиции, самодельный вытяжной шкаф для выявления отпечатков пальцев, сотни черно-белых блокнотов.

— И что в этих блокнотах?

— Джейкоб записывал в них подробности той серии из сериала «Блюстители порядка», которую смотрел. Ставил дату, когда показывали серию, записывал улики, потом отмечал, смог или не смог распутать дело раньше телевизионных детективов. Я видел, как он это делает, в одну из первых наших встреч, когда пришел к нему домой поговорить.

— Сколько блокнотов вы обнаружили?

— Сто шестнадцать.

Прокурор показывает улику.

— Вы узнаете это, детектив?

— Это один из тех блокнотов. В нем самые свежие записи.

— Можете открыть страницу четырнадцать и сказать, что там написано?

Я читаю вслух следующее:

«В ее доме. 12.01.10

Сюжет: От жениха поступает сообщение о пропаже его девушки.

Улики:

Кипа одежды на кровати

Пропавшая зубная щетка, блеск для губ

Кошелек и пальто девушки остались на месте

Пропавший сотовый телефон

Люминол в ванной комнате — обнаружена кровь

Взятый рюкзак с одеждой и записка в почтовой ящике — похищение — ложный след

Разрезанная противомоскитная сетка… следы под окном, идентичные следам от ботинок ее жениха

Отслеживание звонка на 911 — обнаружение трупа в дренажной штольне».

— Вам ничего не кажется странным в этой записи?

— Не знаю, существует ли такая серия в «Блюстителях порядка», но здесь точно описано место происшествия в доме Джесс Огилви. И именно так мы обнаружили ее тело. И вся эта информация была известна только полиции… — говорю я. — И убийце.

ОЛИВЕР

Я знал, что Джейкобу не позавидуешь, когда в качестве доказательств будут представлены эти его блокноты. Не хотел бы я, чтобы нечто вроде моего дневника читали присяжные. Да я и не веду дневник, а если бы и вел, то не записывал бы туда улики с места происшествия. Как я и ожидал, он начинает раскачиваться, когда Хелен представляет в качестве улик его записи. Я чувствую, как он напрягся, как тяжело дышит, как не мигая смотрит перед собой.

Когда Джейкоб склоняется над столом, я поверх его головы встречаюсь взглядом с Эммой. «Сейчас», — произносит она одними губами, и тут же Джейкоб сует мне в руку клочок бумаги.

«F#»,[19] — гласит послание.

В ту же секунду я понимаю, что он, как я и велел, дает мне знать, что ему необходим перерыв.

— Ваша честь, — встаю я. — Можно объявить короткий перерыв?

— У нас только что был перерыв, мистер Бонд, — отвечает судья, потом смотрит на Джейкоба, чье лицо становится пунцовым. — Пять минут, — объявляет судья.

Мы с Эммой — я с одной стороны, она с другой — тащим Джейкоба по проходу в комнату сенсорной релаксации.

— Продержись еще тридцать секунд, — успокаивает Эмма. — Еще десять шагов. Девять… восемь…

Джейкоб ныряет за занавеску и оборачивается к нам лицом.

— Бог мой! — вопит он, на его лице блуждает улыбка. — Разве не грандиозно?

Я изумленно таращусь на него.

— Да ведь в этом же и была вся соль. Они наконец-то поняли. Я инсценировал место происшествия, а копы все поняли, даже ложные следы. — Он тычет мне пальцем в грудь. — Отличная работа!

За моей спиной рыдает Эмма.

Я не смотрю на нее. Не могу.

— Я все улажу, — обещаю я.

В тот момент, когда я встаю для перекрестного допроса детектива Метсона, мне кажется, что между нами происходит своего рода состязание. Он смотрит на Эмму — у нее до сих пор заплаканные глаза и опухшее лицо, — а потом, прищурившись, на меня, как будто всему виной я, а не он. От этого мне еще больше хочется его задушить.

— В вашу первую встречу с Джейкобом у него дома, детектив, — начинаю я, — он цитировал вам «Терминатора», верно?

— Да.

— В вашу вторую встречу с Джейкобом… он предложил вам провести ряд экспертиз рюкзака?

— Да.

— Сколько именно?

— Несколько.

Я хватаю блокнот, лежащий перед Джейкобом.

— Он предлагал провести анализ ДНК на ремнях рюкзака?

— Да.

— И анализ на наличие спермы на белье?

— По-видимому.

— Использовать люминол?

— Вроде да.

— А нингидрин на открытке в рюкзаке?

— Послушайте, я всего не помню, но вполне вероятно.

— По-видимому, детектив, — замечаю я, — Джейкоб лучше разбирается в работе полиции, чем вы.

Он прищуривается.

— С местом преступления он точно был знаком лучше меня.

— Эти блокноты для заметок, которые вы обнаружили… Вы их все прочли?

— Да.

— Что в остальных ста пятнадцати блокнотах?

— Краткий обзор серий «Блюстителей порядка», — отвечает он.

— Вы знаете, что такое «Блюстители порядка», детектив?

— А кто сейчас этого не знает? Это телевизионный сериал о работе полиции — его, наверное, уже и на Марсе смотрят.

— Вы его когда-нибудь смотрели?

Он смеется.

— Стараюсь не смотреть. Не слишком похоже на правду.

— Значит, там преступления ненастоящие?

— Да.

— Тогда будет ли соответствовать истине утверждение, что сто шестнадцать блокнотов, которые вы изъяли в комнате Джейкоба, исписаны вымышленными преступлениями?

— Да, — отвечает Метсон, — но я считаю, что преступление, описанное в сто шестнадцатом блокноте, совсем не вымышленное.

— Откуда вы знаете? — Я подхожу к нему ближе. — Ведь если разобраться, детектив, в новостях сообщили об исчезновении Джесс Огилви еще до того, как к вам попали эти блокноты, не так ли?

— Да.

— Ее имя упоминалось в новостях, ее родители просили помочь в расследовании преступления?

— Да.

— Вы заявили, что Джейкоб появлялся на местах происшествий с желанием помочь, я правильно понял?

— Да, но…

— Он когда-либо огорошивал вас своими познаниями?

Метсон колеблется.

— Да.

— Следовательно, допустимо предположить, особенно принимая во внимание его личное знакомство с жертвой, что он воспользовался блокнотом не для того, чтобы похвастаться совершенным убийством… а скорее для того, как он поступал со всеми сериями «Блюстителей порядка», чтобы помочь раскрыть дело? — Не давая ему времени ответить, я поворачиваюсь к присяжным. — Больше вопросов не имею, — говорю я.

Со своего места встает Хелен.

— Детектив Метсон, — начинает она, — вы не могли бы прочесть примечание внизу первой страницы этого блокнота?

— Тут написано: «Раскрыто: мной, двадцать четыре минуты».

— А примечание на странице шесть?

— «Раскрыто: полицией, сорок пять минут… Хорошая работа!»

Она подходит к Метсону.

— У вас есть какие-либо предположения о том, что означают эти примечания?

— Джейкоб мне сам рассказывал, когда я первый раз увидел, как он делает записи в блокноте. Он отмечает, смог он или не смог раскрыть дело, до того как его раскрыли телевизионные детективы, и сколько это заняло времени.

— Детектив, — просит Хелен, — прочтите примечание на странице четырнадцать, под заголовком «В ее доме», которое вы уже читали для нас раньше?

Он бросает взгляд на страницу.

— Тут написано: «Раскрыто: мною».

— Есть что-нибудь примечательное в этой записи?

Метсон смотрит на присяжных.

— Она подчеркнута. Десять раз.

ТЕО

За обедом именно я замечаю, как мой брат припрятывает нож.

Сперва я молчу. Но все отлично вижу: как он замирает над своим желтым рисом и омлетом, отковыривает зернышки от початка кукурузы, а потом большим пальцем толкает нож к краю стола, и тот падает ему на колени.

Мама без умолку говорит о суде: жалуется на кофейный автомат, который готовит холодный кофе; обсуждает завтрашний костюм Джейкоба; вспоминает защиту, которая завтра утром должна представить свои доказательства. Похоже, никто ее не слушает: Джейкоб пытается не дергать плечами, а сам заворачивает в салфетку нож, я же стараюсь следить за каждым его движением.

Когда он встает из-за стола, а мама прерывает этот процесс резким, натужным кашлем, я не сомневаюсь, что сейчас она задаст ему за украденную кухонную утварь. Но вместо этого она говорит:

— Ты ничего не забыл?

— Прошу прощения, — бормочет Джейкоб, через минуту моет тарелку и несется наверх.

— В чем, собственно, дело? — удивляется мама. — Он почти ничего не ел.

Я запихиваю остатки еды в рот и бормочу извинения. Я спешу наверх, но Джейкоба в спальне нет. Дверь ванной комнаты широко открыта. Такое впечатление, что он просто исчез.

Вхожу в собственную спальню и внезапно оказываюсь прижатым к стене с ножом у горла.

Ладно, я просто хочу признаться, что тягостно уже не в первый раз оказываться вовлеченным в инсценировку брата. Я делаю то, что наверняка сработает: я кусаю его за запястье.

Думаете, он понимает, что я хочу его укусить? Нет. Нож падает на пол, я бью его локтем в живот, он сгибается пополам и мычит.

— Что, черт побери, ты делаешь? — кричу я.

— Тренируюсь.

Я хватаю нож и бросаю его в ящик своего письменного стола — тот, который я стал держать на замке, когда научился прятать вещи от Джейкоба.

— Тренируешься убивать? — воплю я. — Ты чокнутый дебил! Поэтому тебя и судят за убийство.

— Я не хотел причинить тебе вред, — Джейкоб тяжело опускается на мою кровать. — Кое-кто подозрительно на меня сегодня смотрел.

— Думаю, многие в зале суда смотрели на тебя с подозрением.

— Но этот тип пошел за мной в уборную. Я должен себя защитить.

— Верно. И что, по-твоему, произойдет завтра, когда ты войдешь в здание суда и начнет звенеть металлодетектор? И на глазах у идиотов-репортеров из твоего носка достанут нож?

Он хмурится. Один из его безрассудных планов — планов, которые он никогда тщательно не продумывает. Например, как два месяца назад он вызвал полицию, чтобы нажаловаться на маму. Для Джейкоба, я уверен, все совершенно логично. Для остальных — не очень.

— А если бы я был нормальным? — спрашивает Джейкоб. — А что, если причина моего поведения и причина моего мировоззрения кроется в том, что на меня постоянно не обращают внимания? Если бы у меня были друзья, ну, ты понимаешь, то я, возможно, не совершал бы поступки, которые кажутся окружающим странными. Это подобно бактерии, которая развивается только в вакууме. Может быть, нет никакого синдрома Аспергера. Может быть, так происходит с человеком, когда он не такой, как все.

— Не говори это своему адвокату. Ему для победы необходим синдром Аспергера.

Я смотрю на руки Джейкоба. Пальцы все изгрызены, часто до крови. Раньше, до школы, мама заматывала ему пальцы лейкопластырем. Однажды в коридоре я услышал, как две девчонки называли его «мамочкин сынок».

— Слушай, Джейкоб, — тихо говорю я. — Я сейчас тебе кое-что скажу, только об этом никто не должен знать, ладно?

Его рука, опущенная вдоль тела, дернулась.

— Секрет?

— Да. Только маме не говори.

Я хочу ему рассказать. Я так долго хочу хоть кому-нибудь рассказать. Но, возможно, Джейкоб прав: если не находишь места в этом мире, то, о чем забываешь, становится больше и еще непонятнее. В горле стоит ком, из-за него мне кажется, что в комнате нечем дышать. И внезапно я громко плачу как ребенок; утираю глаза рукавом и пытаюсь сделать вид, что мой брат не стоит перед судом; что моего брата не должны посадить в тюрьму, — разве не кармическая расплата за все мои дурные поступки и мысли?

— Я был там, — бросаю я. — Я был там в тот день, когда умерла Джесс.

Джейкоб не смотрит на меня — может, оно и к лучшему. Он начинает чуть быстрее размахивать рукой, потом подносит ее к горлу.

— Я знаю, — признается он.

Мои глаза расширяются от изумления.

— Знаешь?

— Конечно, знаю. Я видел твои следы. — Он смотрит поверх моего плеча. — Именно поэтому я так и поступил.

О боже! Она рассказала Джейкобу, что я шпионил за ней голой, сказала, что пойдет в полицию, а он заткнул ей рот. Теперь я всхлипываю: не могу отдышаться.

— Прости.

Он не касается меня, не обнимает, чтобы успокоить, как сделала бы мама. Как поступил бы любой другой человек. Джейкоб продолжает вертеть рукой, как вентилятор, а потом повторяет мои слова: «Прости. Прости» — словно эхо, лишенное своей музыки, словно дождь по жестяной банке.

Это просодия. Особенность больных синдромом Аспергера. Когда Джейкоб был маленьким, он повторял вопросы, которые я ему задавал, и бросал их в меня, словно бейсбольный мяч, вместо того чтобы ответить. Мама сказала, что это сродни его цитатам из фильмов — вербальной самостимуляции. Так Джейкоб смакует во рту слова, когда не знает, что сказать в ответ.

Тем не менее я позволил себя убедить, что этим своим механическим, монотонным голосом он просил и моего прощения.

ДЖЕЙКОБ

В тот день, когда мы вернулись домой после суда, я вместо «Блюстителей порядка» решил посмотреть другое видео. Это домашняя видеосъемка, когда я был еще крошкой, мне всего один год. Должно быть, праздновали мой день рождения, потому что наличествовал торт, а я улыбался и хлопал в ладоши, что-то лепетал, похожее на «мама», «папа» и «молоко». Каждый раз, когда меня окликали по имени, я смотрел прямо в объектив.

Я выгляжу нормальным.

Мои родители счастливы. Папа рядом, его нет ни на одном видео, где мы с Тео. У мамы еще не залегла морщинка между глаз. В конце концов, многие снимают домашнее видео, чтобы запомнить счастливые мгновения, а не для того, чтобы что-то забыть.

Далее на видео записаны отнюдь не счастливые мгновения. Внезапно, вместо того чтобы засунуть пальцы в торт и широко улыбнуться, я сижу, раскачиваясь, перед стиральной машинкой и наблюдаю, как крутится одежда. Лежу перед телевизором и, вместо того чтобы смотреть программу, выстраиваю части конструктора «Лего». Больше в фильме папа не появляется; вместо него мелькают другие, незнакомые мне люди: какая-то женщина с вьющимися желтыми волосами и футболке с изображением кота. Она садится со мной на пол и удерживает мою голову, чтобы я сосредоточился на головоломке, которую она предлагает. Дама с ярко-голубыми глазами о чем-то беседует со мной, если это можно назвать беседой.

Дама: Джейкоб, хочешь пойти в цирк?

Я: Хочу.

Дама: Что ты хочешь увидеть в цирке?

Я молчу.

Дама: Скажи: «В цирке я хочу увидеть…»

Я: В цирке я хочу увидеть клоунов.

Дама (угощая меня драже «М&М»): Я люблю клоунов. Тебе нравится цирк?

Я: Да. Я хочу увидеть клоунов.

Дама (угощая меня тремя драже): Джейкоб, это просто отлично!

Я запихиваю драже себе в рот.

Эти фильмы мама снимает как доказательство того, что я стал другим, не таким, как раньше. Не знаю, о чем она думала, когда записывала. Разумеется, она не собиралась сидеть и пересматривать снова и снова эти фильмы — зрительный эквивалент пощечины. Может быть, в ней живет надежда, что однажды на ужин пожалуют фармацевты, просмотрят кассеты и выпишут ей чек за «моральный вред».

Внезапно на экране вспыхивает серебристая полоска, я тут же зажимаю уши, а потом начинается другой отрезок фильма. Его случайно записали на оскароносный фильм о малыше-аутисте. Здесь я уже намного старше. Снимали всего год назад, когда я собирался на школьный бал.

Снимала Джесс. Она заглянула в тот день, когда я готовился к балу, чтобы увидеть окончательный результат наших подготовок. Я даже слышу ее голос: «Джейкоб, ради бога, подойди к ней. Она тебя не укусит». Изображение качнулось, словно аттракцион в парке, и я вновь слышу голос Джесс: «Вот так, вот так!».

Мама берет фотоаппарат и снимает меня с моей спутницей. Девушку зовут Аманда, она учится со мной в одной школе. На ней оранжевое платье — вероятно, именно поэтому я отказываюсь близко к ней подходить, хотя обычно делаю то, что велит Джесс.

В телевизоре, как будто я смотрю реалити-шоу, и Джейкоб не я, он — персонаж. Это не я закрываю глаза, когда мама пытается сфотографировать меня на лужайке. Это не я подхожу к машине Аманды и забираюсь, как всегда, на заднее сиденье. «Ой, нет!» — раздается мамин голос, а Джесс начинает смеяться. «Совершенно вылетело из головы», — признается она.

Внезапно камера быстро поворачивается, и лицо Джесс ужасно близко.

— Привет всем! — восклицает она и делает вид, что хочет проглотить камеру. Джесс улыбается.

Потом бежит красная полоска, которая словно штора опускается на экран. Внезапно мне опять три года, я ставлю зеленый кубик на голубой, венчает это все желтый, как показывала мне психотерапевт. «Джейкоб! Молодец!» — восклицает она и в качестве награды сует мне игрушечный трактор. Я переворачиваю его и верчу колеса.

Я хочу, чтобы на экране опять показалась Джесс.

— «Хотел бы я знать, как тебя потерять».

Внезапно внутри у меня все съеживается — как будто я стою с группой ребят в школе и понимаю, что я один не понял смысл шутки. Или что я сам — предмет насмешек.

Я начинаю думать, что сделал что-то дурное. По-настоящему дурное.

Не зная, как с этим справиться, я беру пульт и перематываю кассету прямо на начало, к тому времени, когда я был таким, как все.

ЭММА

Из архива «Советов читателям»

Дорогая тетушка Эм!

Как привлечь внимание парня? Я совершенно не умею флиртовать, а вокруг столько девушек намного красивее и умнее меня. Но я уже устала оттого, что на меня не обращают внимания. Может быть, мне как-то измениться? Что мне делать?

Растерянная из Беннингтона

Дорогая Растерянная!

Не нужно быть никем иным, а только самой собой. Нужно просто заставить парня посмотреть на тебя еще раз. Для этого существует два пути:

1. Перестань ждать, возьми инициативу в свои руки и заговори с ним. Спроси, знает ли он ответ на задачу под номером 7 в твоем домашнем задании по математике. Скажи, что он был великолепен на школьном смотре талантов.

2. Начни повсюду ходить голой.

Выбор за тобой.

С любовью, Тетушка Эм

Когда мне не спится, я натягиваю поверх пижамы кардиган, сажусь на крыльце и представляю, как могла бы сложиться моя жизнь.

Мы с Генри и Джейкобом ждали бы ответа из приемных комиссий колледжей. Я бы откупорила бутылку шампанского и разрешила сыну выпить стаканчик, когда он принял бы окончательное решение, куда поступать. Тео не прятался бы в своей комнате и не старался изо всех сил сделать вид, что он не член нашей семьи. Наоборот, он сидел бы за кухонным столом и разгадывал кроссворды в газете. «Три буквы, — сообщал бы он и читал вопрос: — Там часто обретают надежду». Мы все стали бы отгадывать. Бог? Небо? Арканзас? Но правильно угадывает Джейкоб: ДОМ.

Наши сыновья каждую четверть попадали бы в перечень «Наша гордость». И люди в магазине смотрели бы мне вслед не потому, что у меня ребенок-аутист, или еще хуже, убийца, а потому что завидовали бы моему счастью.

Я не верю в жалость к себе. Думаю, что жалеют себя те, у кого много свободного времени. Вместо того чтобы мечтать о чуде, надо учиться делать чудеса своими руками. Но Вселенная знает способ наказать за потаенные секреты и желания; и чем сильнее я люблю своего сына — чем больше Джейкоб становится звездой, вокруг которой вращается моя жизнь, — тем чаще представляю себе, кем могла бы стать, представляю себе женщину, которая как-то затерялась в рутине воспитания ребенка-аутиста.

Будьте осторожны в своих желаниях.

Вот представлю свою жизнь без Джейкоба, и желание может исполниться.

Сегодня я слушала показания свидетелей. И, как и говорил Оливер, наш черед еще не настал. Но я видела лица присяжных, когда они смотрели на Джейкоба, — такое выражение я видела и тысячу раз до этого. То же мысленное дистанцирование, то же едва уловимое понимание, что «с этим парнем что-то не так».

Потому что он общается не так, как они.

Потому что он горюет не так, как они.

Потому что он говорит и двигается не так, как они.

Я изо всех сил боролась за то, чтобы Джейкоб учился в обычной школе, — не только для того чтобы он видел, как общаются другие дети, а для того чтобы дети видели его и понимали, что «другой» не значит «плохой». Но, говоря откровенно, не могу сказать, что его одноклассники усвоили урок. Они часто ставили его в сложные социальные ситуации — «Заставь дурака богу молиться…» — а потом всю вину возлагали исключительно на его плечи.

И сейчас, после всей проделанной мною работы в обычной школе, он в зале суда «погряз» под уступками, на которые пошел суд, чтобы удовлетворить его особые потребности. Его шанс на оправдание — диагноз «аутизм». Настаивать в данный момент на том, что он такой, как все, — значит, своими руками засадить его за решетку.

Много лет я отказывалась делать скидку на синдром Аспергера, теперь же это единственный шанс Джейкоба.

И внезапно я бегу, как будто от этого зависит моя жизнь.

Начало третьего ночи, на двери пиццерии табличка «Закрыто», но светится крошечное окошко наверху. Я открываю дверь, ведущую на узкую лестницу, взбираюсь по ступенькам к конторе адвоката и стучу.

Открывает Оливер, одетый в тренировочные брюки и старую футболку с вылинявшей картинкой, на которой человек с волосатыми медвежьими руками. «Поддержи вторую поправку» — гласит надпись. У Оливера красные глаза, на пальцах следы чернил.

— Эмма? — удивляется он. — Что-то случилось?

— Нет, — отвечаю я, протискиваясь мимо него.

На полу коробки из-под еды и пустая двухлитровая баклажка «Горной росы». Пес Тор спит, положив морду на зеленую пластмассовую бутылку.

— Нет, все в порядке. — Я поворачиваюсь к нему лицом и начинаю сбивчиво объяснять: — Сейчас два часа ночи. Я в пижаме. Я просто бежала сюда…

— Бежала?

— …моего сына посадят в тюрьму. Нет, Оливер, ничего не в порядке.

— Джейкоба оправдают.

— Оливер, — требую я, — скажи мне правду.

Он убирает стопку бумаг с дивана и тяжело присаживается.

— Ты знаешь, почему я не сплю в два часа ночи? Пытаюсь написать вступительную речь. Хочешь послушать начало? — Он поднимает лист бумаги, который держал в руке. — «Дамы и господа! Джейкоб Хант…»

Он замолкает.

— Что?

— Не знаю, — отвечает Оливер.

Он комкает лист, и я знаю, что сейчас он, как и я, думает о случившемся с Джейкобом припадке.

— Не знаю, черт возьми! «Джейкоб Хант выбрал себе адвоката, которому лучше было бы остаться кузнецом» — вот как. Не стоило мне соглашаться на твое предложение. Не стоило ехать в полицейский участок. Нужно было посоветовать тебе опытного адвоката, который криминальные дела щелкает как семечки, а не делать вид, что у такого новичка, как я, есть хотя бы полшанса выиграть это дело.

— Если ты таким образом пытаешься меня приободрить, то у тебя плохо получается, — говорю я.

— Я сказал тебе, что меня уже тошнит…

— Что ж, по крайней мере, честно. — Я сажусь рядом с ним на диван.

— Хочешь откровенно? — спрашивает Оливер. — Я понятия не имею, прислушаются ли присяжные к защите. Я боюсь. Боюсь проиграть. Боюсь, что судья сочтет меня мошенником.

— Я постоянно боюсь, — признаюсь я. — Все считают, что я мать, которая никогда не сдается. Что я оттащу Джейкоба от края пропасти сотню раз, если придется. Но иногда по утрам мне просто хочется натянуть на голову одеяло и остаться в постели.

— И мне частенько этого хочется, — говорит Оливер, и я прячу улыбку.

Мы сидим, откинувшись на спинку дивана. Голубоватый свет уличных фонарей превращает нас в привидения. Нас в этом мире больше нет, одна оболочка.

— Хочешь услышать по-настоящему печальное признание? — шепчу я. — Ты мой лучший друг.

— Ты права. Это действительно печально, — усмехается Оливер.

— Я не об этом.

— Мы продолжаем играть в «Откровенность»? — спрашивает он.

— А мы этим занимаемся?

Он протягивает руку и пропускает прядь моих волос между пальцами.

— Я считаю тебя настоящей красавицей, — говорит он. — И внешне, и душевно.

Он едва заметно подается вперед, делает вдох, закрывает глаза, а потом отпускает мои волосы, которые падают мне на щеку. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела, как будто меня ударили.

Но я не отстраняюсь.

Я не хочу отстраняться.

— Я… я не знаю, что сказать, — бормочу я.

Глаза Оливера вспыхивают.

— «Из всех силков, расставленных в городах, расставленных по всему миру, она идет прямо в мои», — цитирует он.

Он не спешит, чтобы я понимала, что произойдет дальше. Он целует меня.

По решению суда я должна быть с Джейкобом. Я уже нарушила правила. Почему не нарушить еще одно?

Он прикусывает мою губу. Губы у него сладкие.

— Драже «Желе-бобы», — шепчет он мне на ухо. — Мой самый большой порок. После этого.

Я запускаю пальцы в его волосы. Они густые и золотистые, непокорные.

— Оливер… — выдыхаю я, когда он забирается мне под рубашку. Его пальцы пробегают по моим ребрам. — Я абсолютно уверена, что нельзя спать с клиентами.

— Ты не мой клиент, — отвечает он. — К Джейкобу я подобных чувств не питаю.

Он распахивает кардиган. Моя кожа пылает. Не помню, когда в последний раз ко мне относились как к священной музейной реликвии, которую разрешили потрогать.

Моя голова свесилась с дивана, мои лучшие намерения развеялись, когда его губы сомкнулись у меня на груди. Я поймала себя на том, что смотрю прямо в глаза Тору.

— Собака…

Оливер поднимает голову.

— Господи! — восклицает он, подскакивает, словно футбольный мяч, и одной рукой хватает Тора. — На твоей улице праздник!

Он открывает чулан, кладет на лежащую внутри подушку горку сахарных косточек, сажает туда Тора и закрывает дверь.

Он поворачивается ко мне. Я жду, затаив дыхание. Каким-то образом его футболка оказалась между подушек. У него широкие, сильные плечи, узкая талия, тело покрыто испариной. Он красив юношеской красотой, которую принимает как должное, даже не понимая, как ему повезло.

Я же, с другой стороны, лежу на жалком диване в тесной комнате с запертой в чулане ревнивой собакой, со всеми этими морщинками и веснушками и пятью лишними килограммами, от которых нужно избавиться…

— Не надо, — мягко просит Оливер, когда я пытаюсь прикрыться полами кардигана. Он садится на край дивана рядом со мной. — Иначе мне придется убить Тора.

— Оливер, ты мог бы иметь любую девушку, какую захотел. Твою ровесницу.

— Ты знаешь, что такое молодое вино? Виноградный сок. Есть вещи, которых необходимо дожидаться.

— Это заявление звучало бы более убедительно, если бы не исходило из уст человека, который только что опорожнил баклажку с безалкогольным напитком…

Он целует меня еще раз.

— Эмма, заткнись, черт побери! — по-дружески советует он и кладет свои руки на мои, которые держат полы жакета.

— Прошла целая вечность… — шепчу я, уткнувшись ему в плечо.

— Потому что ты ждала меня, — говорит Оливер. Он стаскивает с меня пижаму и целует мои ключицы. — Эмма. Что-то не так? — спрашивает он второй раз за ночь.

Только на этот раз я отвечаю отрицательно.

Наверное, я отвыкла от кровати огромных размеров. Когда каждое утро заправляешь лишь одну половину кровати, потому что вторая половина всегда остается нетронутой, — это ужасно давит на психику. Я никогда не пересекаю линию Мэйсона-Диксона[20] своего брака и никогда не сплю, даже изредка, на стороне Генри. Я оставляю эту половину для него — или того, кто занял бы его место.

Этим человеком во время грозы оказывался Тео, когда боялся. Или Джейкоб, когда болел и я не хотела оставлять его ни на минуту. Я убеждаю себя, что мне нравится свобода. Что я могу растянуться, если захочется, пусть даже я всегда сплю, свернувшись калачиком.

Именно поэтому я почувствовала себя спокойно и уютно, когда розовые пальцы утра коснулись простыни, которую ночью набросил на нас Оливер, и увидела, что он, прижавшись ко мне, свернулся калачиком: колени прижаты к моим ногам, рукой он обнимает меня за талию.

Я начинаю ворочаться, но, вместо того чтобы отпустить, Оливер лишь крепче обнимает меня.

— Который час? — бормочет он.

— Половина шестого.

Я поворачиваюсь к нему лицом, он не выпускает меня из объятий. На щеках и подбородке у него щетина.

— Оливер, послушай…

Он, прищурившись, открывает глаза.

— Нет.

— «Нет» означает, что ты не будешь слушать? Или ты не Оливер?

— Не хочу слышать, — отвечает он. — Это не было ни ошибкой, ни минутной слабостью — так это называется? И если ты станешь упорствовать, я дам тебе почитать особые условия нашего договора, набранные мелким шрифтом. Договора, который ты, кстати, подписала. Там прямо указано, что в гонорар входит оказание сексуальных услуг адвокату.

— Я собиралась пригласить тебя на завтрак, — сухо говорю я.

Оливер непонимающе смотрит на меня.

— Ой!

— Сегодня четверг. Коричневый четверг. Любишь рогалики без глютена?

— Я все люблю, — отвечает он и вспыхивает. — Кажется, я недвусмысленно дал это понять сегодня ночью.

Раньше я просыпалась по утрам, лежала в постели, и первые тридцать секунд казалось, что мои мечты могут осуществиться, но потом я вспоминала, что нужно вставать и готовить завтрак в соответствии с цветовым кодом, и гадала, удастся ли прожить день без перемен, шума и социальных головоломок, которые спровоцируют приступ. У меня было тридцать секунд, когда будущего я ждала с предвкушением, а не боялась.

Я обхватываю Оливера за шею и целую. Пусть даже через четыре с половиной часа начнется судебное заседание, пусть я должна торопиться домой, пока Джейкоб не обнаружил моего отсутствия; и пусть я еще сильнее запутала все своим поступком… Я решила растянуть эти тридцать секунд блаженства в одно долгое прекрасное мгновение.

Четыре слова: место, где живет надежда

Дом

Там

Где

Он

Если это случилось… может быть, и остальное сбудется.

Он кладет руки мне на плечи и нежно отстраняется.

— Ты даже представить не можешь, как мне трудно от тебя оторваться, — говорит Оливер. — Но мне нужно написать вступительную речь, а мать моего клиента… невероятно требовательная особа.

— Я не шучу, — отвечаю я.

Он садится, достает мою пижаму, на которой лежал, и помогает мне натянуть ее через голову.

— Мне тоже не до шуток, — замечает он.

Мы одеваемся, потом Оливер освобождает Тора из заточения и пристегивает поводок к его ошейнику, предлагая проводить меня домой. В этот утренний час на улице мы одни.

— Я глупо себя чувствую, — признаюсь я, бросая взгляд на свои тапочки и пижамные штаны.

— Ты похожа на студентку.

Я закатываю глаза.

— Ты лжец.

— Ты хочешь сказать, адвокат.

— А разве это не одно и то же?

Я останавливаюсь и смотрю на него.

— Джейкобу ни слова, — предупреждаю я.

Оливер не начинает делать вид, что не понимает, о чем я. Он продолжает идти, таща на поводке Тора.

— Хорошо.

Мы прощаемся у парка, где катаются на скейтбордах. Я спешу к дому, сжавшись от холодного ветра. Мимо проезжают редкие машины. Временами меня переполняет хорошее настроение, на лице появляется улыбка. Чем ближе я подхожу к дому, тем она все более неуместна. Как будто я что-то скрываю, как будто имею дерзость быть просто женщиной, а не матерью, которой должна быть.

В шесть пятнадцать я с облегчением поворачиваю за угол на свою улицу. Джейкоб просыпается ровно в шесть тридцать, он ни о чем не узнает.

Но, подходя ближе, вижу свет в окнах, и мое сердце обрывается. В панике я начинаю бежать. А если с Джейкобом ночью что-нибудь случилось? Какая я была дура, что оставила его одного! Даже записки не написала, даже телефон с собой не взяла. Я распахиваю входную дверь, сгибаясь от тяжести ужасных предположений.

Джейкоб стоит у кухонного стола и готовит коричневый завтрак. Стол накрыт на двоих.

— Мама, — радостно выкрикивает он, — ты ни за что не догадаешься, кто у нас!

Однако я не успеваю даже предположить, как слышу, что внизу кто-то смывает унитаз, потом льется вода из крана и раздаются шаги гостя, который входит на кухню, смущенно улыбаясь.

— Генри? — изумляюсь я.

ДЕЛО 10: Неужели вы думаете, что убийство сойдет вам с рук?

19 ноября 1986 года исчезла Хелле Крафтс, стюардесса «Пан-Американ» из Коннектикута. Вскоре после исчезновения подозрения пали на ее мужа: Ричард Крафтс заверил полицию, что 19 ноября не выходил из дому, но было установлено, что он покупал по кредитной карточке новое постельное белье. Незадолго до исчезновения жены он также приобрел большой холодильник и взял в аренду дробилку для древесных отходов.

Когда один из свидетелей вспомнил, что видел дробилку неподалеку от реки Хьюсатоник, полиция обыскала дом Крафтсов. Кровь, обнаруженная на матрасе, принадлежала Хелле. Возле реки нашли письмо, адресованное Хелле, а в самой реке водолазы обнаружили цепную пилу и полотна, на которых остались человеческие волосы и частички ткани. На основании этих находок начали более тщательное расследование.

В результате были обнаружены:

2660 волосков.

Ноготь с пальца руки.

Ноготь с пальца ноги.

Зубная коронка.

Пять капель крови.

(На ногте с пальца руки, найденном в пикапе, который Крафтс арендовал, был обнаружен лак по химическому составу совпадающий с лаком в ванной комнате Хелле, но суд не принял во внимание эту улику, потому что она была добыта без ордера на обыск.)

На основании всех этих улик Крафтс был в 1989 году признан виновным в убийстве жены и приговорен к 99 годам тюремного заключения.

Это дело прославило доктора Генри Ли. Благодаря ему, герою криминалистики, доказали, что было совершено убийство… хотя тело так и не обнаружили.

10

ЭММА

На одно мгновение мне показалось, что я брежу. Мой бывший муж не может стоять на моей кухне, не может наклоняться, чтобы неловко поцеловать меня в щеку.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю я.

Он смотрит на Джейкоба, который наливает шоколадное соевое молоко в стакан.

— Хотя бы раз в жизни я решил поступить правильно, — отвечает Генри.

Я скрещиваю руки на груди.

— Не льсти себе, Генри. Дело не в Джейкобе, а в твоем чувстве вины.

— Н-да… — протягивает он. — Есть вещи неизменные.

— Ты на что намекаешь?

— Никому не позволено быть лучшей матерью, чем ты. Ты должна быть золотым образчиком, а если нет, то ты отсекаешь всех остальных, чтобы таковой казаться.

— Смешно слышать это от человека, который столько лет не видел своего сына.

— Три года, шесть месяцев и четыре дня, — подсказывает Джейкоб. Я и забыла, что он находится в комнате. — Мы ходили ужинать в ресторан в Бостоне, когда ты прилетал в командировку. Ты заказал говяжью вырезку и отослал ее назад, потому что вначале она показалась тебе сырой.

Мы с Генри обмениваемся взглядом.

— Джейкоб, — говорю я, — почему бы тебе не подняться наверх и не принять душ?

— А как же завтрак?

— Позавтракаешь, когда спустишься.

Джейкоб спешит наверх, оставляя нас с Генри наедине.

— Ты, должно быть, шутишь, — напускаюсь я на него. — Думаешь, можешь вот так однажды появиться, как прекрасный рыцарь, и спасти положение?

— Учитывая то, что именно я выписал чек адвокату, — отвечает Генри, — я имею право удостовериться, что он не зря ест свой хлеб.

Я тут же вспоминаю об Оливере. О том, что произошло между нами и не имеет к работе никакого отношения.

— Послушай, — начинает Генри, и бахвальство слетает с него, как снег с дерева, — я приехал сюда не для того, чтобы еще больше усложнить твою жизнь, Эмма. Я приехал помочь.

— Ты не можешь быть их отцом только потому, что тебя заела совесть. Ты либо отец двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, либо вообще не отец.

— Может быть, спросим у наших детей, что хотят они: чтобы я остался или уехал?

— Ладно. Это как помахать перед их носом новой видеоигрой. Ты для них новинка, Генри.

Он едва заметно улыбается.

— Уже и не помню, когда в подобном в последний раз меня упрекали.

Раздается шум — по лестнице, гулко топая, спускается Тео.

— Ура, ты приехал! — восклицает он. — Фантастика!

— Все благодаря тебе, — отвечает Генри. — После того как ты проделал такой путь, чтобы увидеться со мной, я понял, что не могу сидеть дома и делать вид, что ничего не происходит.

Тео громко смеется.

— А почему бы и нет? Я так поступаю постоянно.

— Я не собираюсь это слушать, — говорю я. — В половине десятого мы должны быть в суде.

— Я тоже поеду, — говорит Генри. — Для моральной поддержки.

— Спасибо тебе большое, — сухо благодарю я. — Не знаю, как бы я пережила этот день, если бы не ты. Подожди. Я уже пережила без тебя пять тысяч дней.

Тео просачивается между нами и открывает холодильник. Достает грейпфрутовый сок и пьет прямо из пакета.

— Боже, какая милая семейка! — Он смотрит наверх, когда в трубах перестает шуметь вода. — Я следующий в душ, — возвещает он и уходит.

Я опускаюсь на стул.

— И как ты это себе представляешь? Ты сидишь в суде и изображаешь беспокойство, пока твоя нынешняя семья ждет, когда откроется аварийный люк?

— Эмма, это несправедливо…

— Жизнь вообще несправедлива.

— Я буду здесь столько, сколько потребуется. Мэг понимает, что я в ответе за Джейкоба.

— Понятно. В ответе. Но почему-то она забыла пригласить его в солнечную Калифорнию, чтобы познакомить со сводными сестрами…

— Джейкоб не сядет в самолет, и ты это прекрасно знаешь.

— Значит, ты планируешь войти в его жизнь, а сразу после суда исчезнуть?

— Я ничего не планирую.

— А что потом?

— За этим я и приехал. — Он делает шаг ко мне. — Если… если случится худшее и Джейкоб не вернется домой… я знаю, что он сможет всегда на тебя рассчитывать, — говорит Генри. — Но я подумал, что тебе нужен человек, на которого могла бы рассчитывать ты сама.

В моей голове проносятся сотни язвительных ответов — большей частью заключающихся в том, как я могу ему доверять, если однажды он меня уже предал. Но вместо этого я качаю головой.

— Джейкоб вернется домой, — заверяю я.

— Эмма, ты должна…

Я поднимаю руку, как будто могу остановить поток его слов.

— Приготовь себе завтрак. Мне нужно переодеться.

Я оставляю его в кухне, а сама иду наверх, в спальню. Через стену я слышу, как в душе поет Тео. Сажусь на кровать, свесив руки между коленями.

Когда мальчики были маленькими, мы установили семейные правила. Я написала их на зеркале в ванной комнате, когда мальчики купались. И в следующий раз, когда ванная наполнялась паром, они мистическим образом появлялись на зеркале: заповеди для малыша и его болезненно щепетильного брата-аутиста, законы, которые нельзя нарушать.

1. Убирать за собой.

2. Говорить правду.

3. Чистить зубы дважды в день.

4. Не опаздывать в школу.

5. Заботиться о брате; он единственный, кто у тебя есть.

Однажды вечером Джейкоб спросил меня, а должна ли я следовать этим правилам. Я ответила утвердительно. «Но, — возразил он, — у тебя нет брата». — «Тогда я буду заботиться о тебе», — пообещала я.

Но не смогла.

Сегодня, возможно, и завтра, и послезавтра Оливер будет выступать в суде и пытаться завершить то, что я безуспешно делала все эти восемнадцать лет: уговаривать посторонних людей поставить себя на место моего сына. Заставить их проявить сочувствие к ребенку, который сам сочувствия испытывать не способен.

Когда Тео заканчивает мыться, в душ отправляюсь я. Воздух все еще тяжелый от пара и жары; зеркало запотело. Я не вижу слез в своих глазах, но это и к лучшему. Потому что я знаю своего сына и всем сердцем верю, что он не убийца. Но шансы на то, что присяжные солидарны со мной, — минимальные. Потому что, как бы я ни храбрилась перед Генри — и перед собой самой, я знаю, что Джейкоб домой не вернется.

ДЖЕЙКОБ

Тео еще не одет, когда я стучу в его комнату.

— Какого черта, чувак? — восклицает он, прикрываясь полотенцем.

Я закрываю глаза и жду, пока он не разрешает мне их открыть, а потом вхожу в его комнату.

— Помоги мне с галстуком, — прошу я.

Я очень горд тем, что сегодня оделся без всяких проблем. Я немного встревожился из-за пуговиц на рубашке, которые казались мне горячими углями на груди, но я надел вниз футболку, и теперь это не так мучительно.

Тео стоит передо мной в джинсах и толстовке. Жаль, что я не могу отправиться в таком виде в суд. Он поправляет мне воротничок и начинает продевать концы галстука в петлю, чтобы завязать узел, а не то безобразие, какое получилось у меня дважды. Галстук похож на длинный, узкий вязаный шарф; он нравится мне намного больше, чем тот полосатый, который вчера повязал на меня Оливер.

— Вот так, — говорит Тео и сутулится. — Что ты думаешь о папе?

— Я не думаю о нем, — отвечаю я.

— Я имею в виду, о его приезде.

— А-а, хорошо, что приехал.

На самом деле я не знаю, хорошо это или плохо. В конце концов, какая разница, приехал он или нет? Но, похоже, так реагируют обычные люди на появление близкого родственника. К тому же, надо отдать ему должное, он пролетел четыре тысячи восемьсот километров.

— Я думал, мама взорвется.

Не знаю, что он имеет в виду, но киваю и улыбаюсь. Вы бы удивились, куда может завести в разговоре подобный ответ, когда вы совершенно сбиты с толку.

— Ты помнишь его? — спрашивает Тео.

— Он звонил и поздравлял меня с днем рождения. Это было всего три с половиной месяца назад…

— Нет, — перебивает Тео, — я имею в виду, ты помнишь его в детстве? Когда он еще жил с нами?

На самом деле я помню. Помню, как лежал в кровати между мамой и папой и прижимал руку к его щеке, пока он спал. Она колючая из-за растущей бороды, раньше меня очень интересовала ее текстура, к тому же мне нравился звук, когда папа чесал щетину. Помню его портфель. Там лежали дискеты различных цветов — мне нравилось перекладывать их по цвету — и скрепки в маленьких коробочках, которые я раскладывал на полу в его кабинете, пока он работал. Однако временами, когда папа писал программы, оказывался в тупике или радовался, он кричал, отчего обычно начинал вопить и я, и ему приходилось звать маму, чтобы она забрала меня, а он смог доделать работу.

— Однажды он взял меня собирать яблоки, — говорю я. — Нес меня на плечах и показывал, как собирают яблоки в корзины, чтобы не подавить.

Какое-то время я записывал интересные факты о яблоках, потому что, насколько я помню отца, он, по крайней мере поверхностно, увлекался помологией — наукой о плодоводстве. Настолько, что однажды повел меня в сад на целый день. Например, мне известно, что:

1. Больше всего яблок в мире выращивают в Китае, Соединенных Штатах Америки, Турции, Польше и Италии.

2. Чтобы получить галлон сидра (около 4 литров) требуется тридцать шесть яблок.

3. В США больше всего произрастает яблок сорта «Рэд Делишиоз».

4. Чтобы завязалось одно яблоко, необходима энергия 50 листьев.

5. Самое крупное яблоко весило около килограмма.

6. Яблоки не тонут, потому что на четверть состоят из воздуха.

7. Яблони относятся к семейству роз.

8. Археологи обнаружили доказательство того, что яблоки употребляли в пищу еще в 6500 году до н. э.

— Класс! — вздыхает Тео. — А я его вообще не помню.

Я знаю почему: Тео было всего несколько месяцев от роду, когда отец нас бросил. Я не помню тот день, когда это случилось, но помню многое из того, что к этому привело. Мама с папой часто ссорились в моем присутствии. Я был рядом и меня с ними не было — в те дни я всецело был поглощен помехами на телеэкране или рычажком тостера. Родители полагали, что я не обращаю внимания, но дело обстояло совсем по-другому. Я все слышал, видел, чувствовал и осязал, даже сидя спиной к ним, именно поэтому я изо всех сил старался сосредоточиться только на одном раздражителе. Мне это напоминало кино: представьте себе камеру, которая может записывать весь окружающий мир — каждый звук, каждый взгляд. Производит сильное впечатление, но совершенно бессмысленно, если хочешь специально послушать разговор двух людей или увидеть, как мяч летит прямо на тебя, когда стоишь под корзиной. Тем не менее я не в силах изменить мозг, с которым родился, поэтому научился сужать окружающий мир с помощью самодельных шор, до тех пор пока в поле моего зрения не оставалось только то, что я хотел замечать. Такова природа аутизма с точки зрения тех, кто никогда сам аутистом не был.

Как бы там ни было, несмотря на то что родители считали, что мое внимание поглощено другим, я помню все их ссоры дословно.

— Ты забыла обо мне, Эмма? Я тоже здесь живу…

— Ради бога, Генри. Ты ревнуешь, что я все время посвящаю нашему с тобой сыну?

И

— Мне плевать, как мы будем расплачиваться. Я не стану отказываться от лечения Джейкоба только потому…

— Почему? Скажи. Ты считаешь, я мало зарабатываю?

— Ты сам сказал, не я.

И

— Я хочу возвращаться домой с чертовой работы и не видеть, черт побери, как десять посторонних людей толпятся у меня в гостиной. Разве я много прошу?

— Эти десять посторонних — люди, которые вернут нам Джейкоба…

— Эмма, очнись! Он таков, каков есть. Внутри него не скрыто чудо, которое только и ждет, как бы вырваться наружу.

И

— На этой неделе ты слишком поздно приходишь с работы.

— А зачем, скажи, мне спешить домой?

И

— Как это ты беременна? Мы решили, что больше детей у нас не будет. С нас и одного довольно…

— Знаешь, я не сама сделала себе ребенка.

— Знаешь, ведь это ты пила таблетки.

— Думаешь, я тебя водила за нос? Господи, Генри, я рада, что ты такого «высокого» обо мне мнения. Убирайся. Пошел вон!

И однажды он так и сделал.

Неожиданно отец стучит в дверь спальни Тео и просовывает голову в комнату.

— Мальчики, — говорит он, — как дела?

Мы оба молчим.

— Джейкоб, мы можем поговорить? — спрашивает он.

Мы сидим у меня в спальне: я на кровати, а отец за письменным столом.

— Ты не против… что я приехал?

Я оглядываюсь. Он ничего не трогает у меня на столе, поэтому я киваю.

Я вижу, что ему становится легче от моего молчаливого ответа, его плечи расслабляются.

— Я должен перед тобой извиниться, — говорит он, — только не могу подобрать слова.

— Со мной такое тоже случается, — успокаиваю я его.

Он улыбается и качает головой. Тео так похож на отца — я всю жизнь слышал это от мамы, но сейчас вижу, что отец во многом напоминает меня самого. То, как он втягивает голову в плечи, прежде чем начать говорить. То, как барабанит пальцами по ноге.

— Я хотел извиниться перед тобой, Джейкоб, — говорит он. — Есть люди — такие, как твоя мама, — которые никогда не сдаются. Я не из таких. Это не оправдание, а констатация факта. Я хорошо знаю себя, и тогда знал и понимал: с этой ситуацией мне не справиться.

— Под «этой ситуацией» ты имеешь в виду меня? — уточняю я.

Он колеблется, потом кивает.

— Я, в отличие от мамы, мало знаю о синдроме Аспергера. Но, думаю, в каждом человеке скрыто нечто, что не дает нам общаться с людьми, даже когда мы очень этого хотим.

Мне нравится сама идея: синдром Аспергера — сродни «приправе», что добавляют к человеку, и, несмотря на то что во мне «приправа» более концентрированная, если разобраться, то у каждого можно найти черты синдрома.

Я заставляю себя взглянуть отцу в глаза.

— Ты знаешь, что яблоки подвергаются коррозии? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает он, и его голос становится мягче. — Не знал.

Помимо фактов о яблоках, я составил еще список вопросов, которые задам отцу, когда представится шанс:

1. Если бы не я, он бы остался?

2. Он когда-нибудь жалел о том, что ушел?

3. Мы могли бы когда-нибудь стать друзьями?

4. Если я пообещаю исправиться, он подумает над тем, чтобы вернуться?

Стоит отметить, что мы, пока сидели в моей спальне, успели обсудить яблоки, вчерашние свидетельские показания судмедэксперта, статью из журнала «Уаирд» о возросшем количестве детей с синдромом Аспергера в Силиконовой долине — результат преобладания в этой географической области генетической склонности к математике и точным наукам. Однако я пока не задал ни одного из перечисленных выше вопросов, которые написаны на листе бумаги и хранятся в глубине левого нижнего ящика моего письменного стола.

Мы все едем в суд на машине, которую отец взял напрокат. Она серебристого цвета и пахнет сосной. Я сижу на своем обычном месте, на заднем сиденье за водителем. Папа за рулем, мама рядом с ним, Тео рядом со мной. Пока мы едем, я смотрю на просветы между линиями электропередач на столбах: у концов они сужаются, а к середине расширяются, словно гигантское каноэ.

Мы в пяти минутах от здания суда, когда звонит мамин сотовый телефон. Она чуть не роняет его, прежде чем подносит к уху.

— У меня все в порядке, — отвечает она, но лицо ее становится пунцовым. — Встретимся на стоянке.

Наверное, я должен нервничать, но я радуюсь. Наконец настал день, когда Оливер скажет всем правду о том, что я сделал.

— Джейкоб, — говорит мама, — помнишь правила?

— Говорить будет Оливер, — бормочу я. — Передать ему записку, если будет необходим перерыв. Мама, я не тупой.

— Это как посмотреть, — вмешивается Тео.

Мама оборачивается назад. Зрачки у нее огромные и темные, на шее бьется пульс.

— Сегодня тебе будет намного тяжелее, — тихо говорит она. — Ты услышишь о себе то, что можешь посчитать глупостью. Даже неправдой. Но помни: Оливер знает, что делает.

— Джейкоб будет давать показания? — спрашивает отец.

Мама поворачивается к нему.

— А ты как думаешь?

— Господи боже, я только спросил!

— Знаешь, нельзя приехать к третьему действию и рассчитывать на то, что я буду пересказывать, что было в предыдущих, — отрезает она, и в машине, словно отравляющий газ, повисает тишина.

Я начинаю себе под нос нашептывать последовательность Фибоначчи, чтобы успокоиться. Наверное, Тео тоже неловко, потому что он спрашивает:

— Мы что… уже приехали? — а потом истерически смеется, как будто рассказал по-настоящему смешную шутку.

Когда мы въезжаем на стоянку, Оливер уже стоит, прислонившись к своему автомобилю. У него старенький пикап, который, по его словам, больше пристало иметь кузнецу, а не адвокату. Но он до сих пор доставляет его из пункта А в пункт Б. Мы паркуемся с тыльной стороны здания суда, подальше от камер и фургончиков с телевизионщиками. Он смотрит, как мы подъезжаем, но, поскольку это не мамина машина, не понимает, что это приехали мы. Лишь когда мы останавливаемся и выбираемся из взятой напрокат машины, Оливер видит маму и с широкой улыбкой идет к нам.

И тут он замечает моего отца.

— Оливер, это мой бывший муж Генри, — представляет она.

— Шутишь? — Оливер смотрит на маму.

Отец протягивает для пожатия руку.

— Приятно познакомиться.

— М-да… Действительно. Приятно. — Оливер поворачивается ко мне. — Боже, ради всего святого, Эмма… Я не могу пустить его в зал суда в таком виде.

Я опускаю глаза. На мне коричневые вельветовые штаны и коричневая сорочка, коричневый твидовый блейзер и растягивающийся коричневый галстук, который повязал мне Тео.

— Сегодня четверг, он в пиджаке и галстуке, — сухо отвечает мама. — Сегодня утром мне было не до одежды.

Оливер поворачивается к моему отцу.

— Кого он вам напоминает?

— Водителя-посыльного? — делает предположение отец.

— Мне пришли в голову фашисты. — Оливер качает головой. — У нас нет времени возвращаться домой и переодеваться, мои вещи тебе малы… — Внезапно он замолкает и меряет отца взглядом. — Идите в туалет и поменяйтесь с ним рубашками.

— Но она белая, — замечаю я.

— Именно. Ты не должен напоминать современного серийного убийцу, Джейк.

Папа смотрит на маму.

— Вот видишь! А ты не рада, что я приехал, — говорит он.

Когда я впервые встретился с Джесс для занятий по социальной адаптации, так случилось, что я опасался за свою жизнь. В тот год английский мне преподавала миссис Уиклоу. Предмет был не очень-то занимательным, а у миссис Уиклоу, к несчастью, было лицо, напоминающее батат — вытянутое и узкое, на подбородке росли несколько волосинок, и она пользовалась оранжевым автозагаром. Но она всегда разрешала мне читать вслух, когда мы ставили пьесы, хотя иной раз я и сбивался. А когда я забыл принести тетрадь на экзамен «с открытой книжкой», она разрешила сдавать его в другой день. Однажды она заболела гриппом, а мальчик по имени Сойер Тригг (которого однажды отстранили от занятий за то, что он принес в школу таблетки с амфетамином и продавал их в столовой), не обращая внимания на учителя, которого прислали на замену, стал отрывать листья от паучника и приклеивать их жевательной резинкой к подбородку. Он подложил себе под рубашку скомканную бумагу и начал скакать по проходам между партами.

— Я миссис Уиклоу! — приговаривал он, и все смеялись.

Я тоже смеялся, только чтобы не выделяться из класса. Потому что учителей нужно уважать, даже если их нет в классе. Поэтому когда вернулась миссис Уиклоу, я рассказал ей о выходке Сойера, а она отвела его к директору. Позже в тот же день Сойер прижал меня к ящичку и сказал: «Я убью тебя, чертов Хант!»

Остаток дня я провел в панике, опасаясь, что он на самом деле может меня убить, — в чем я не сомневался. И когда в школу приехала Джесс, чтобы познакомиться со мной, в кармане у меня лежал нож, который я украл из столовой — лучшее, что я смог придумать за короткий срок, — на случай, если Сойер Тригг притаился в темном коридоре.

Она заверила, что все сказанное мною останется между нами и она ничего не скажет моей маме, если я захочу сохранить секрет. Мне понравилось ее предложение — похоже на слова лучшего друга, по крайней мере, так дружбу показывают по телевизору, — но я был слишком расстроен, чтобы ответить.

— Эй, Джейкоб! — окликнула Джесс, когда заметила, что я восьмой раз оглядываюсь через плечо. — Что-то случилось?

Вот тогда я и рассказал ей о миссис Уиклоу и Сойере Тригге.

Она покачала головой.

— Он тебя не убьет.

— Но он сказал…

— Таким способом он пытается показать, что злится на тебя за то, что ты наябедничал.

— Нельзя смеяться над учителями…

— Но ябедничать на одноклассников тоже не годится, — возразила Джесс. — Особенно если хочешь им понравиться. Миссис Уиклоу обязана быть с тобой добра — работа у нее такая. Но доверие одноклассников нужно заслужить. А здесь ты проиграл. — Она наклонилась ко мне. — Есть определенные правила, Джейкоб. Некоторые из них не подлежат сомнению: например, нельзя смеяться над учителями. Но остальные сродни секретам. Предполагается, что человек их знает, даже если о них ему никто не говорил.

Вот чего мне не понять никогда, так это неписаные правила, которые другие люди, похоже, улавливают интуитивно, как будто обладают неким социальным радаром — устройством, которое в моем мозгу отсутствует.

— Ты смеялся, когда Сойер передразнивал миссис Уиклоу?

— Да.

— Он решил, что ты с ним заодно, что тебе нравится его представление. Только представь, как он разозлился, когда узнал, что ты наябедничал на него.

Я непонимающе смотрю на Джесс. Я не Сойер, я четко придерживался правил, в то время как он намеренно нарушил их.

— Не могу, — признался я.

Через несколько минут за мной заехала мама.

— Привет! — улыбнулась она Джесс. — Как прошло знакомство?

Джесс посмотрела на меня, убедилась, что я не отвожу взгляд, и повернулась к маме.

— Джейкоб наябедничал на другого мальчика. И украл в столовой нож.

Я почувствовал, как сердце в груди превратилось в камень, во рту пересохло. Я-то думал, что эта девушка станет моим другом, будет хранить мои секреты. Но первое, что она сделала, — отвернулась от меня и обо всем рассказала моей маме.

Я разозлился: больше никогда не хочу ее видеть! Почувствовал, как в животе начинает бурлить, как будто я только что сошел с аттракциона «Веселые горки», — мама обязательно по дороге домой захочет продолжить беседу на эту тему.

Джесс коснулась моей руки, чтобы привлечь внимание.

— Вот так чувствовал себя Сойер, — сказала она. — Я больше никогда так с тобой не поступлю. А ты?

На следующий день я пришел в школу и стал ждать Сойера у его ящичка.

— Что ты тут забыл, придурок? — спросил он.

— Прости меня, — искренне, от всей души извинился я.

Наверное, его удивило что-то в выражении моего лица, или в голосе, или просто сам факт того, что я его разыскивал, но он секунду стоял у открытого шкафчика, а потом пожал плечами.

— Да ладно! — сказал Сойер.

Я решил, что таким образом он извиняет меня.

— Ты до сих пор хочешь меня убить?

Он покачал головой и засмеялся:

— Не хочу.

Уверяю вас, Джесс Огилви была моим самым лучшим учителем. И она бы поняла лучше, чем кто бы то ни было, почему я сделал то, что сделал.

ОЛИВЕР

То, что случилось прошлой ночью, было самым запоминающимся событием в моей сексуальной жизни, если не считать того раза, когда на втором курсе мое письмо напечатали в «Пентхаусе». Разумеется, это не то же самое (письмо — беллетристика, а вчерашняя ночь — реальность).

Я думал об этом (положим, ни о чем другом я и не мог думать). Как только мы с Эммой признались друг другу в своих самых больших опасениях, мы оказались на равных. Уязвимость взяла верх над возрастом. Когда ты обнажил душу, уже не так сложно обнажить тело.

Сегодня утром я проснулся, а ее волосы разметались у меня на руке, ее теплое тело прижималось к моему, и я решил, что мне все равно, почему она переспала со мной, — с отчаяния, от разочарования или просто чтобы отвлечься. В любом случае я ее не отпущу. Вчера ночью я изучил каждый сантиметр ее тела и хочу возвращаться на эту территорию, пока не узнаю ее как свои пять пальцев.

А это означает, что я должен добиться освобождения ее сына, потому что в противном случае она не захочет меня видеть.

С этой целью я сегодня явился в суд, чтобы обеспечить Джейкобу блестящую защиту, какой еще не слыхивал штат Вермонт. Я был сосредоточен и решителен, пока не увидел, как она выходит из машины постороннего мужчины.

Из машины своего бывшего мужа.

Наверное, он имеет право быть здесь, он же отец Джейкоба, но Эмма заставила меня поверить, что он не в счет.

Мне не нравится, как он придерживал ее за руку, когда мы поднимались по лестнице в здание суда. Мне не нравится то, что он выше меня. Мне не нравится, что когда я один раз коснулся руки Эммы, уже входя в зал суда, то это увидел Тео и брови у него поползли на лоб, поэтому мне пришлось тут же сделать вид, что наши руки соприкоснулись случайно.

Мне действительно не нравится то, что меня больше заботит Эмма, когда я должен сосредоточиться исключительно на ее сыне.

Когда входят присяжные, я занимаю свое место рядом с Джейкобом. У него такой вид, как будто он выпил шестьдесят чашек кофе. Он подпрыгивает на месте, хотя находится на скамье подсудимых. Эмма сидит справа от него, и, клянусь, я чувствую жар ее тела, несмотря на то что между нами сидит ее сын.

— Мне так не нравится, — бормочет Джейкоб.

«Мне тоже, парень», — думаю я.

— Что тебе не нравится?

— Ее волосы.

— Чьи?

— Ее. — Джейкоб не глядя кивает в сторону Хелен Шарп.

Сегодня прокурор распустила волосы, и ее золотисто-каштановые локоны падают на плечи. От этого она выглядела так, словно способна на сочувствие, хотя мне-то лучше знать.

— Что ж, могло быть и хуже.

— Почему?

— Они могли быть длиннее.

При этих словах я вспоминаю Эмму, какой она была сегодня ночью, с распущенными волосами, ниспадающими на спину. Я никогда не видел, чтобы она носила волосы распущенными, — все из-за Джейкоба.

— Это плохой знак, — говорит Джейкоб, и его пальцы начинают подрагивать.

— Сегодня много плохих знаков, — говорю я и поворачиваюсь к Эмме. — Что здесь делает Генри?

Она качает головой.

— Он приехал сегодня утром, когда я была на пробежке. — Она делает ударение на последнем слове и отводит глаза. Тема закрыта.

— Следи за тем, чтобы говорить правду, — заявляет Джейкоб, и мы с Эммой поворачиваемся к нему. Неужели у Джейкоба интуиция развита намного сильнее, чем мы полагаем?

— Всем встать! — возвещает пристав.

Из своего кабинета выходит судья.

— Если защита готова к вступительной речи, — говорит судья Каттингс, — можно начинать.

Я бы предпочел выступать с речью вчера, когда говорила Хелен, чтобы во время выступления прокурора присяжные следили за поведением Джейкоба и у них сложилось впечатление, что виной его неадекватных реакций — синдром Аспергера, а не то, что он убийца-социопат. Но судья лишил меня такой возможности, поэтому теперь мне придется постараться вдвойне.

— Правду, — снова шепчет Джейкоб. — Ты же расскажешь им, что случилось, расскажешь?

Он имеет в виду присяжных. И говорит он об убийстве Джесс. И так много поставлено на карту, что я не знаю, как ответить на этот вопрос и не солгать. Я колеблюсь, потом собираюсь с духом.

— «Привет. Меня зовут Иниго Монтойя, — шепчу я Джейкобу. — Ты убил моего отца. Готовься к смерти».

Я знаю, что он улыбается, когда я встаю и поворачиваюсь лицом к присяжным.

— Во время процесса адвокаты просят присяжных увидеть все в сером свете. Вы должны смотреть на дело объективно. Не решать ничего без предварительного разбирательства. Подождать с вынесением решения, пока не услышите всех показаний. Судья уже разъяснял вам ваши обязанности и еще раз напомнит о них в конце процесса. — Я приближаюсь к присяжным. — Но Джейкобу Ханту не дано различать оттенки серого. Для него весь мир состоит только из черного и белого. Например, если вы попросите Джейкоба разбить палатку, он сломает ее. Одним из симптомов синдрома Аспергера является неспособность понимать суть метафор. Джейкоб весь мир воспринимает буквально. — Я бросаю через плечо взгляд на Джейкоба, который опустил глаза в стол. — Вы могли также заметить, что во время вчерашнего слушания Джейкоб не смотрел свидетелям в глаза. И никак не реагировал, когда прокурор перечисляла ужасные подробности с места убийства. От вас не мог ускользнуть тот факт, что он не в состоянии высиживать длинные промежутки времени, ему необходим перерыв в комнате в глубине здания суда. Вероятно, во время процесса часто возникали моменты, когда вам казалось, что Джейкоб ведет себя неуважительно, или по-детски, или же как человек, признающий свою вину. Но, дамы и господа, Джейкоб ничего не может с собой поделать. Такое поведение присуще людям с синдромом Аспергера — неврологическим расстройством аутического спектра. Таков диагноз, поставленный Джейкобу. Люди с синдромом Аспергера могут иметь средний и даже высокий уровень интеллектуального развития, но демонстрируют совершеннейшее неумение общаться и слаборазвитые социальные навыки. Они очень привязаны к рутине и всегда следуют правилам, часто концентрируются на одном предмете. Они не умеют читать по лицам, не понимают язык жестов. Они очень чувствительны к свету, текстурам, запахам и звукам. Вы услышите из уст врачей Джейкоба и его матери об определенных ограничениях и о том, как они стараются помочь Джейкобу их преодолеть. Отчасти эти ограничения связаны с конкретными представлениями Джейкоба о том, что хорошо и что плохо. В его мире правила не только важны, они нерушимы. Тем не менее он не понимает, что кроется за этими правилами. Он не может сказать, как его поведение отразится на другом человеке, потому что не может поставить себя на место другого человека в переносном смысле этого выражения. Он мог бы дословно пересказать вам сорок четвертую серию «Блюстителей порядка», но не сможет объяснить, почему в седьмой сцене мать плачет и как потеря ребенка повлияла на родителей. Если вы спросите Джейкоба, он не сможет этого объяснить. Не потому что не хочет, не потому что социопат, а потому что его мозг просто устроен иначе.

Я подхожу к скамье подсудимых и кладу руку Джейкобу на плечо. Он тут же вздрагивает, как я и ожидал, под пристальными взглядами присяжных.

— Если бы вы некоторое время пообщались с Джейкобом, — продолжаю я, — то подумали бы, что он… какой-то не такой. Иногда сложно объяснить словами. Он может показаться странным или необычным… но вы бы точно не приняли его за сумасшедшего. В конце концов, он способен поддержать беседу; об определенных вещах он знает больше, чем я; он не бегает туда-сюда, прислушиваясь к голосам у себя в голове, не поджигает мелких животных. Но невменяемость как юридическое понятие сильно отличается от бытового представления о невменяемости. В определении говорится: в момент совершения деяния обвиняемый — в результате серьезного умственного или психического расстройства — не мог адекватно оценивать противоправность содеянного. Это означает, что человек с неврологическими нарушениями типа синдрома Аспергера — такой, как Джейкоб, — если он совершает преступление, не может быть призван к ответу, как я или вы. То, что вы услышите из показаний свидетелей защиты, — доказательство того, что Джейкоб, страдающий синдромом Аспергера, не в состоянии понять, как его действия могут причинить вред другому человеку. Вы услышите, что человек с синдромом Аспергера имеет специфическое хобби, которое захватывает его и превращается в навязчивую идею. Вы увидите, дамы и господа, что синдром Аспергера мешает Джейкобу понять, что в отношении Джесс Огилви он поступил неправильно.

За спиной я слышу шепот, краем глаза вижу десяток записок, которые громоздятся на моем столе. Джейкоб раскачивается взад-вперед, его губы плотно сжаты. Через минуту он начинает писать записки и Эмме.

— Никто не отрицает, что с Джесс Огилви произошла настоящая трагедия, мы искренне соболезнуем ее родным. Но не нужно усугублять трагедию и порождать вторую жертву.

Я киваю и возвращаюсь на свое место. Записки краткие и злые.

«Нет».

«Ты должен им рассказать».

«Я поступил правильно».

Я наклоняюсь к своему подзащитному.

— Просто доверься мне, — прошу я.

ТЕО

Вчера я сидел один в зале суда, зажатый между женщиной, которая вязала младенцу чепчик, и мужчиной в твидовом пиджаке, который постоянно отправлял по телефону сообщения во время свидетельских показаний. Никто не знал, кто я, — и я был этому рад. После первого перерыва по требованию Джейкоба я прошел в небольшую комнату за занавеской, пристав пропустил меня внутрь, и мое инкогнито было раскрыто. Я заметил, что женщина с вязанием пересела в другой конец зала, как будто я был болен проказой, а не носил ту же фамилию, что и подсудимый. А мужчина в твидовом костюме перестал отправлять сообщения. Он засыпал меня вопросами: «А раньше Джейкоб выходил из себя? Он хотел переспать с Джесс Огилви? Она его отшила?» Я почти сразу понял, что это какой-то репортер, и в конце концов просто встал рядом с одним из приставов.

Сегодня я сижу рядом с отцом — человеком, которого совершенно не знаю.

Когда Оливер начинает свою речь, папа наклоняется ко мне.

— Что ты знаешь об этом парне?

— Он любит бродить по пляжу, у него «Форд-Скорпио», — отвечаю я.

А вот что мне на самом деле известно: Оливер сегодня погладил маму по руке. Не так «ой-вы-чуть-не-упали-я-вас-поддержал», а «моя-дорогая-девочка». Что, черт побери, все это означает? Он должен выручать моего брата, а не приударять за мамой.

Я понимаю, что должен был бы испытать облегчение оттого, что приехал отец, но, по правде говоря, ничего такого не испытываю. А размышляю, почему мы все сидим и слушаем дело об убийстве, вместо того чтобы сидеть в первых рядах в Фенуэй и болеть за «Сокс». Я удивляюсь тому, откуда научился завязывать галстук (как завязал его сегодня Джейкобу), учитывая, что отец меня этому не учил. Размышляю над тем, что сходство ДНК автоматически не делает людей ближе.

Как только Оливер заканчивает свою речь, я поворачиваюсь к отцу.

— Я не умею ловить рыбу, — говорю я. — То есть я не знаю, как насадить червяка на крючок, как пользоваться багром и всякое такое.

Он, нахмурившись, смотрит на меня.

— Было бы круто, если бы мы поехали на рыбалку, — продолжаю я. — Ну, знаешь, на тот пруд за школой.

Это, разумеется, совершеннейшая глупость. Мне было полгода, когда отец нас бросил. Я едва научился сидеть, о каком багре могла идти речь.

Отец как-то сутулится.

— У меня морская болезнь, — признается он. — Не могу стоять даже на пристани. Всегда боялся.

В конечном итоге разговора не получилось.

Однажды я ходил к доктору Мун. Мама решила, что у нее родилась отличная идея отправить меня к психиатру, чтобы побеседовать о моих чувствах, принимая во внимание тот факт, что мой брат высасывает всю энергию и время, словно гигантский кармический пылесос «Гувер». Не могу сказать, что многое запомнилось после этой встречи, за исключением того, что от доктора Мун пахло ладаном и она велела мне снять туфли, потому что сама гораздо лучше думает разутая. Может, и мне станет легче думать.

С другой стороны, я помню наш разговор. Она сказала, что иногда мне будет трудно справляться с ролью младшего брата, потому что придется взвалить на себя обязанности старшего. Она сказала, что я могу расстроить и даже рассердить Джейкоба, а в результате он вообще поведет себя как ребенок. В этом она являлась психологическим эквивалентом прогноза погоды: с большой долей вероятности она могла предвидеть, что случится, но совершенно не способна помочь справиться с бурей.

На месте свидетеля она выглядит иначе, чем у себя в кабинете. Например, сейчас на ней деловой костюм, а непослушные длинные волосы собраны в пучок. И на ногах туфли.

— Сначала Джейкобу был поставлен общий диагноз аутизм. Позже мы уточнили диагноз: глубокое умственное расстройство. И лишь в шестом классе ему был поставлен окончательный диагноз — синдром Аспергера, исходя из его неспособности интерпретировать социальные намеки и общаться со сверстниками, несмотря на высокий интеллектуальный уровень и умение разговаривать. Для сверстников Джейкоба такое уточнение диагноза не редкость. Это не означает, что раньше у него не было этого синдрома, он был, это просто означает, что мы не знали, как правильно назвать.

— Вы не могли бы дать определение синдрома Аспергера для тех, кому это словосочетание незнакомо, доктор? — просит Оливер.

— Это психическое расстройство, влияющее на процесс обработки мозгом информации. Синдром находится в верхней части аутичного спектра. Люди, страдающие синдромом Аспергера, обычно очень умны и сведущи — этим они отличаются от собственно аутистов, которые совершенно не умеют общаться, — однако они абсолютно не приспособлены в социальном отношении.

— Значит, люди с синдромом Аспергера могут быть умными?

— Некоторые с этим синдромом обладают интеллектом гениев. Но когда дело доходит до светской беседы, они совершенно теряются. Их необходимо обучать социальному взаимодействию, как иностранному языку, как мы бы с вами обучались фарси.

— Иногда и адвокатам трудно завести друзей, — говорит Оливер, чем вызывает смех у присяжных. — Значит ли это, что у нас синдром Аспергера?

— Нет, — отвечает доктор Мун. — Человек с синдромом Аспергера отчаянно хочет быть как все, но просто не может понять социального поведения, о котором мы знаем на интуитивном уровне. Он не понимает язык жестов, не может по выражению лица определить настроение собеседника. Он не в состоянии интерпретировать невербальные намеки, например зевоту как признак скуки, когда ведет разговор. Он не в состоянии понять, что думает или чувствует другой человек; ему несвойственно сочувствие. Он искренне считает себя центром своей вселенной, и все его реакции основаны на этом принципе. Например, у меня был пациент, который поймал свою сестру на том, что она подворовывает в магазинах, и донес на нее, — не из моральных принципов сообщил о правонарушении сестры, а потому что не хотел прослыть человеком, сестра которого совершает преступления. Как бы ни поступил ребенок с синдромом Аспергера — он поступает исходя из собственных интересов, а не интересов другого человека.

— Существуют ли признаки этого расстройства?

— Разумеется. У человека с синдромом Аспергера возникают сложности с организацией и выделением главного в правилах и задачах. Он склонен сосредоточиваться на мелочах в ущерб общей картине, он часто месяцами и даже годами увлечен одним каким-то специфическим предметом. Он может безостановочно говорить об этом предмете — даже если это очень сложный предмет. По этой причине такое расстройство иногда называют синдромом «маленького профессора». Дети с синдромом Аспергера разговаривают так по-взрослому, что легче ладят с приятелями родителей, чем со сверстниками.

— У Джейкоба имелось такое навязчивое увлечение?

— Да. За эти годы оно у него было не одно — собаки, динозавры, в последнее время криминалистика.

— На что еще можно обратить внимание, когда речь идет о человеке с синдромом Аспергера?

— Он будет истово придерживаться рутины и следовать правилам. Он болезненно честен. Избегает смотреть в глаза. Может быть гиперчувствительным к свету, шуму, прикосновениям или вкусовым ощущениям. Например, сейчас Джейкоб изо всех сил старается отгородиться от жужжания ламп дневного света, которые висят в этом зале и на которые мы с вами даже не обращаем внимания. Ребенок с синдромом Аспергера может казаться очень умным, только странным, а в следующее мгновение, когда нарушен привычный для него ход вещей, с ним случается приступ, который длится от нескольких минут до нескольких часов.

— Как приступ гнева у ребенка?

— Именно. Только эта истерика выматывает намного сильнее, когда ребенку уже восемнадцать лет и весит он больше восьмидесяти килограммов, — говорит доктор Мун.

Я чувствую на себе взгляд отца, поэтому поворачиваюсь к нему.

— Такое часто случается? — шепчет он. — Приступы гнева?

— Привыкнешь, — отвечаю я, хотя не уверен, что сказал правду. Нельзя же противостоять урагану, ты просто учишься не попадаться ему на пути.

Оливер подходит к присяжным.

— Джейкоба лечили по поводу синдрома Аспергера?

— В настоящее время, — отвечает психиатр, — нет лекарства от аутизма. Нельзя его и перерасти — в таком состоянии человек остается навсегда.

— Доктор Мурано, какие из вышеперечисленных симптомов наблюдались за эти годы у Джейкоба?

— Все, — отвечает она.

— Даже в возрасте восемнадцати лет?

— Джейкоб стал намного лучше приспосабливаться к обстоятельствам, когда нарушается привычный ход вещей. Хотя он все равно расстраивается, но он выработал механизм, который можно запустить в действие. Вместо криков, как он поступал в четырехлетнем возрасте, он вспоминает песню или фильм и снова и снова повторяет слова или цитирует героев.

— Доктор, суд позволил Джейкобу брать перерывы для сенсорной релаксации. Могли бы вы объяснить, в чем их суть?

— Таким образом Джейкоб пытается уйти от перевозбуждения, которое его гнетет. Когда он чувствует, что вот-вот потеряет контроль, он может пойти туда, где тихо и спокойно. В школе есть кабинет, где он может снова взять себя в руки, в суде у него есть такого же типа помещение. Внутри разного рода вещи, которые Джейкоб использует для самоуспокоения: от тяжелых одеял до веревочной качели и волоконно-оптических ламп.

— Вы сказали, что дети с синдромом Аспергера неукоснительно придерживаются правил. Это относится к Джейкобу?

— Да. Например, Джейкоб знает, что уроки начинаются в восемь двенадцать, и, поскольку это закон, всегда вовремя приходит в школу. Однажды мама сказала ему, что он опоздает в школу, потому что должен посетить стоматолога. У него случился приступ, он пробил рукой стену в спальне, его так и не смогли успокоить, чтобы отвести к врачу. В понимании Джейкоба его попросили нарушить правило.

— Он ударил кулаком в стену? Дети с синдромом Аспергера склонны к насилию? — спрашивает Оливер.

— Это миф. В действительности дети с синдромом Аспергера менее склонны к неповиновению, чем невротипичный ребенок, просто потому что знают: закон есть закон. Однако у детей с синдромом Аспергера очень низкий порог реакции «драться или бежать». Если он чувствует, что загнан в угол — вербально, физически, эмоционально, то либо бежит, либо слепо наносит удар.

— Вы когда-нибудь замечали подобное за Джейкобом?

— Да, — признается доктор Мун. — В прошлом году его оставили после уроков за то, что он оскорбил учителя. Оказалось, что на непристойное поведение его подтолкнула молодая особа, пообещав стать его другом, если он обругает учителя. Позже он отомстил ей, за что его отстранили от занятий.

— Что послужило причиной такого жестокого ответа со стороны Джейкоба?

— Полагаю, унижение.

— Вы говорили с ним об этом случае? — спрашивает Оливер.

— Говорила.

— Вы объяснили, что его жестокий ответ неуместен?

— Объяснила.

— Думаете, он понял, что поступил неправильно?

Она мгновение колеблется.

— Для Джейкоба понятия «правильно» и «неправильно» основываются не на общепринятых нравственных нормах. А на том, что ему разрешали делать и что делать запрещали. Если спросить его, хорошо ли бить других, он ответит отрицательно. Однако он тут же скажет, что нельзя смеяться над людьми, — по его мнению, девочка первой нарушила правило. Когда Джейкоб ударил ее, он думал не о том, что может сделать ей больно, и даже не о том, что его действия противоречат нормам поведения. Он думал о том, как она его обидела. И просто… дал сдачи.

Оливер подходит к свидетелю.

— Доктор Мурано, если я скажу, что за два дня до смерти Джесс Огилви поссорилась с Джейкобом и велела ему исчезнуть, по-вашему, как это могло повлиять на его поведение?

Она качает головой.

— Джесс была очень важна для Джейкоба: если бы они повздорили, он бы необычайно расстроился. Своим приходом к ней он недвусмысленно дал понять, что не знает, как поступить. Он следует заведенному порядку, а не позволяет раздуться ссоре. Вполне вероятно, что мозг Джейкоба расценил ссору следующим образом: «Джесс велела мне исчезнуть. Я не могу исчезнуть, потому что всегда знаю, где нахожусь. Это означает, что она на самом деле не это имела в виду, поэтому я буду продолжать жить, как будто она этих слов и не говорила». Джейкоб из слов Джесс не понял, что она не хочет его видеть. Это и отличает Джейкоба от сверстников — неспособность поставить себя на место Джесс. И когда другой ребенок может просто вести себя странно, Джейкобу совершенно чуждо сопереживание, его поступки и ощущения вращаются вокруг его собственных нужд. Он никогда не задумывался над чувствами Джесс. Единственное, что он понимает, — как сильно она обидела его, поссорившись.

— Джейкоб знает, что незаконно убивать человека?

— Совершенно точно. С его пристрастием к криминалистике он, скорее всего, может процитировать правовой статус с такой же легкостью, как и вы, мистер Бонд. Но для Джейкоба самосохранение — единственный нерушимый закон, который перевешивает остальные. Поэтому, как и в том случае с девочкой в школе, когда он вышел из себя из-за того, что она его унизила, — и искренне не понимал, в чем проблема, ведь она первая начала, — я лишь могу предположить, что так произошло и с Джесс.

Внезапно вскакивает Джейкоб.

— Я не выходил из себя! — кричит он, когда Эмма хватает его за руку, чтобы усадить на место.

Разумеется, тот факт, что он вспылил, тут же сводит его заверения на нет.

— Мистер Бонд, следите за своим клиентом, — предупреждает судья.

Оливер поворачивается. Сейчас он похож на солдат из фильмов, когда те достигают вершины холма, видят армию противника внизу и понимают: как бы там ни было, молиться некогда.

— Джейкоб, — вздыхает он. — Сядь.

— Мне нужен перерыв! — кричит Джейкоб.

Оливер смотрит на судью.

— Ваша честь?

Поспешно выводят присяжных, а Джейкоб чуть ли не бегом мчится в комнату сенсорной релаксации.

Отец выглядит абсолютно потерянным.

— И что теперь?

— Подождем пятнадцать минут.

— Может, мне… Ты пойдешь с ними?

До этого я ходил. Болтался в углу, развлекаясь резиновыми мячиками, пока Джейкоб разыгрывал свою партию. Но сейчас я смотрю на отца.

— Делай, как знаешь. Я останусь здесь.

Одно из моих первых воспоминаний: я болен и плачу не переставая. Джейкобу лет шесть-семь, и он без остановки просит маму, которая не спала из-за меня всю ночь, приготовить завтрак. Еще рано, солнце даже не появилось над горизонтом.

«Я есть хочу», — говорит Джейкоб.

«Знаю, но мне нужно сейчас позаботиться о Тео».

«А что с Тео?»

«У него болит горло, очень сильно».

Минуту Джейкоб переваривает полученную информацию.

«Держу пари, если Тео съест мороженое, его горлу полегчает».

«Джейкоб, — удивляется мама, — ты беспокоишься о здоровье Тео?»

«Я не хочу, чтобы у него болело горло», — отвечает Джейкоб.

«Мороженое! Мороженое!» — кричу я. И прошу не настоящее мороженое, а соевое, как и все остальные продукты в нашем холодильнике. Тем не менее это сладкое, а не завтрак.

Мама уступает.

«Хорошо, мороженое», — соглашается она.

Усаживает меня в стульчик и ставит тарелку. Она ставит тарелку и перед Джейкобом и гладит его по голове.

«Я скажу доктору Мун, что ты заботишься о брате», — говорит она.

Джейкоб ест мороженое.

«Наконец-то, — говорит он, — тишина и порядок».

Мама воспринимает его слова как попытку преодолеть синдром Аспергера и выразить сочувствие бедному, больному младшему брату.

Но я все понимаю, когда становлюсь старше: Джейкоб получил на завтрак мороженое, и ему даже не пришлось об этом просить.

Джейкоб заставил меня прекратить истерику.

В тот день брат не пытался помочь мне. Он пытался помочь себе.

ДЖЕЙКОБ

Я лежу под тяжелым одеялом, и мне кажется, что сотни рук прижимают меня к полу, кажется, что я глубоко на дне моря и не вижу солнца, не слышу, что происходит на берегу.

Я не терял над собой контроль.

Не знаю, почему доктор Мун так решила.

Не знаю, почему мама не встала и не начала возражать. Не знаю, почему Оливер не говорит правды.

Раньше мне снились кошмары, в которых солнце очень близко подходило к земле. Знал об этом только я один, потому что моя кожа, в отличие от остальных людей, чувствительна к малейшему изменению температуры. Несмотря на все мои попытки предупредить человечество, меня никто не слушал. В конечном итоге начали, словно факелы, возгораться деревья и мои родные сгорели заживо. Я просыпался, видел, как солнце встает из-за горизонта, и срывался, потому что откуда я мог знать наверняка, что мой кошмар — всего лишь сон, а не настоящее предостережение?

Думаю, сейчас происходит нечто подобное. После долгих лет, когда я воображал себя инопланетянином на этой земле — с чувствами более обостренными, чем у обычных людей, речевыми оборотами, которые им непонятны, и поведением, которое кажется странным на этой планете, но на моей родной планете, должно быть, считается вполне приемлемым, — как ни удивительно, мои фантазии начали сбываться. Правда — ложь, а ложь оказывается правдой. Присяжные верят тому, что слышат, а не тому, что у них перед глазами. И никто не слышит, как бы громко я ни кричал про себя.

ЭММА

Кажется, сердцебиение слышится даже из-под одеяла. Я нахожу руку Джейкоба и сжимаю ее.

— Дорогой, — говорю я, — нужно идти.

Он поворачивается ко мне. В темноте я вижу, как свет отражается в его глазах.

— Я не выходил из себя с Джесс, — бормочет он.

— Поговорим об этом позже…

— Я не причинял ей вреда, — говорит Джейкоб.

Я останавливаюсь и пристально смотрю на него. Я хочу ему верить. Господи, как я хочу ему верить! Но потом я представляю стеганое одеяло (которое для него сшила моя мама), и в него было завернуто тело мертвой девушки.

— Я не хотел ее обидеть, — поправляется Джейкоб.

Родители, глядя в лицо новорожденного сына, не думают обо всех несчастьях, которые подстерегают его в жизни. Вместо этого видятся только открывающиеся возможности: его первая улыбка, первые шаги, окончание института, свадебный танец, его лицо, когда он держит на руках собственного ребенка. С Джейкобом я постоянно сверяюсь с указателями: когда он по собственному желанию посмотрел мне в глаза, когда он воспринял изменения в планах без истерики, когда он носит рубашку, предварительно педантично не срезав сзади ярлычок. Мы любим детей не за их поступки, мы любим их за то, кем они есть.

И даже если он убийца, по неосторожности или преднамеренно, он остается моим сыном.

— Не общается со сверстниками, — говорит Хелен Шарп. — Является центром собственной вселенной. Самосохранение — одно незыблемое правило. Приступы гнева и неумение владеть собой… Как по мне, доктор Мурано, синдром Аспергера — это новое определение эгоизма.

— Нет. Речь не идет о нежелании учитывать чувства других людей, мы говорим о неспособности к этому.

— Тем не менее подобный диагноз начали ставить относительно недавно, верно?

— Впервые синдром получил определение в «Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств» в тысяча девятьсот девяносто четвертом году, но само заболевание было не новым. Многим людям, страдающим синдромом Аспергера, просто не был поставлен диагноз.

— Например?

— Режиссеру Стивену Спилбергу. Писателю Джону Элдеру Робинсону. Сатоси Тадзири — создателю феномена Покемона. Питеру Торку — музыканту из группы «Monkees». Им всем официально уже во взрослом возрасте был поставлен диагноз — синдром Аспергера.

— Они все очень успешные люди, не так ли? — спрашивает Хелен.

— Похоже на то.

— Они ведут очень насыщенную жизнь, часто общаются с людьми?

— По-видимому.

— Неужели вы полагаете, что кто-то из них испытывает трудности в социальном плане?

— Да, полагаю.

— Вы думаете, что у них случались моменты, когда их дразнили? Когда они чувствовали себя обособленно?

— Я не знаю, мисс Шарп.

— Правда? Вы видели старую стрижку Питера Торка? Рискну предположить, что в детстве у них не обходилось без насмешек. Однако ни одного из этих людей с синдромом Аспергера не судили за убийство, ведь так?

— Не судили. Как я уже говорила, не существует прямой связи между насилием и синдромом Аспергера.

— Если не синдром Аспергера вызывает вспышку насилия, в таком случае, почему этот синдром может служить оправданием Джейкобу, который совершил ужасный поступок?

— Возражаю! — кричит Оливер. — Предвзятое отношение.

— Поддерживаю, — отвечает судья.

Прокурорша пожимает плечами.

— Вопрос снят. Доктор Мурано, как формально был поставлен диагноз Джейкобу?

— Я провела проверку умственных способностей, оценила навыки адаптации, изучила, как Джейкоб ведет себя в различных социальных ситуациях. Поговорила с Эммой Хант и его учителями, изучила историю поведения Джейкоба. Синдром не проявляется за одну ночь. Я просмотрела его видеозаписи до двухлетнего возраста, когда его развитие еще ничем не отличалось от развития обычных детей, а затем последовало ухудшение в поведении и общении с людьми. Я наблюдала за ним на протяжении нескольких сеансов — как в своем кабинете, так и в школе, в социальных условиях.

— Значит, не существует никаких анализов крови и других научных исследований, по результатам которых можно определить, есть у ребенка синдром Аспергера или нет?

— Не существует. Постановка диагноза основывается на наблюдении за повторяющимся поведением, изучением интересов. Плюс дефицит в коммуникации, который негативно сказывается на повседневной жизни, без значительного отставания в речевом развитии.

— Таким образом… суждение является оценочным?

— Да, — соглашается доктор Мурано. — И оценивает его специалист.

— Если Джейкоба осмотрит другой психиатр, существует вероятность того, что у него не диагностируют синдром Аспергера?

— Сильно сомневаюсь. Часто синдром Аспергера путают с синдромом дефицита внимания и гиперактивности, но когда детям-аутистам приписывают лечение для детей с синдромом дефицита внимания и гиперактивности, а результата нет, то становится понятно, что диагноз необходимо пересмотреть.

— Следовательно, основным критерием постановки диагноза служит неумение Джейкоба общаться с окружающими, его неспособность читать «между строк», его пристрастие к рутине и порядку, его зацикленность на определенных темах?

— Да, все правильно, — соглашается психиатр.

— Скажем, если мой семилетний ребенок днем и ночью смотрит «Могучих спасателей», отказывается засыпать без молока с печеньем, не может рассказать мне, что происходит в школе, не умеет делиться игрушками с младшим братом… Значит ли это, что у моего ребенка синдром Аспергера?

— Не обязательно. Представим, что у нас в песочнице сидят два трехлетних малыша. Один говорит: «Посмотри на мой грузовик». Второй отвечает: «А у меня есть кукла». Они играют параллельно — в этом возрасте это считается нормой. Но если посмотрим на этих же детей в восьмилетнем возрасте, на заявление «Посмотри на мой грузовик» уместно будет ответить «Отличный грузовик!» или «Можно потрогать?» либо любое другое предложение, что явилось бы продолжением общения с ребенком, который начал разговор. Тем не менее ребенок с синдромом Аспергера в ответ может все равно сказать: «А у меня есть кукла». Когда товарищи по играм уходят, дети с синдромом Аспергера не понимают почему. В его представлении он ответил на слова собеседника и продолжил беседу. Он не понимает, что его ответ не к месту.

— Либо, — выдвигает предположение Хелен Шарп, — ребенок с куклой просто зациклен на себе самом, верно?

— С детьми-аутистами это обычная история.

— Но и для обычных детей это не редкость. По моему мнению, доктор, поставленный вами диагноз и ваши предположения основываются исключительно на личном мнении. Вы не проводите токсикологические анализы, не делаете электроэнцефалограмму…

— Существует множество психических расстройств, при которых клиническое наблюдение — единственный метод диагностирования, мисс Шарп. И этот случай не исключение. Любой психиатр вам скажет, что синдром Аспергера — клинический диагноз. Возможно, сложно описать его несведущему человеку, но когда встречаешь это расстройство, то сразу понимаешь, с чем имеешь дело.

— И чтобы не возникло вопросов. Вы чувствуете, что заболевание Джейкоба каким-то образом повлияло на него в день убийства Джесс Огилви?

— Именно так.

— Потому что Джейкоб не в состоянии справляться с социальными ситуациями. И он не может поставить себя на место другого человека. И чувство разочарования иногда приводит к вспышкам гнева.

— Именно так, — подтверждает доктор Мурано.

— И эти черты характерны для человека с синдромом Аспергера?

— Да.

— Какое совпадение! — восклицает прокурорша, скрещивая руки на груди. — Эти же черты прослеживаются в портретах хладнокровных убийц.

Однажды Джейкоб признался мне, что слышит, как умирают растения. «Они кричат», — уверял он. Я, разумеется, считала это заявление смешным, пока не поговорила с доктором Мурано. Она заверила, что дети с синдромом Аспергера обладают такими чувствами, о которых мы даже не подозреваем. Мы отгораживаемся от звуков и образов, которые постоянно атакуют наш мозг, именно поэтому иногда кажется, что дети-аутисты закрылись в своем собственном мирке. «Это не так», — уверила меня психиатр. Они в нашем мире, но поглощены им больше, чем мы.

В тот день я пришла домой и нашла в Интернете сведения о том, как погибают растения. Оказалось, растения в состоянии стресса выпускают газ — этилен, а ученые в Германии создали прибор, который фиксирует энергию высвобождаемых молекул как вибрацию… или звук.

Теперь я задаюсь вопросом: а не тяжело ли быть свидетелем последнего вздоха природы? А вдруг мой сын слышит не только растения, но и как «скрипит зубами» бушующий океан. Как застенчиво восходит солнце. Как разбивается сердце.

ОЛИВЕР

Однажды в старшей школе школьный психолог, миссис Инверхолл, дала мне тест на выявление способностей, чтобы определить мое будущее. Первой в списке рекомендуемых мест работы, учитывая мои способности, была должность следователя по расследованию несчастных случаев на воздушном транспорте — таких во всем мире меньше пятидесяти человек. Номером два стояла должность хранителя музея китайско-американских учений. Номер три — клоун в цирке.

Я абсолютно уверен, что «адвоката» в перечне не было.

Спустя некоторое время после окончания школы до меня дошли слухи, что этот школьный психолог рано вышла на пенсию и переехала в Айдахо в коммуну утопистов, где нарекла себя Благословенной и сейчас разводит альпак.

По виду Френсис Гренвилл непохоже, что она в скором времени будет разводить лам на ферме. На ней блуза, застегнутая на все пуговицы, крепко сцепленные руки лежат на коленях — мне кажется, что на ладонях останутся отпечатки ее ногтей.

— Миссис Гренвилл, — начинаю я, — назовите свое место работы.

— Старшая школа Таунсенда.

— Как давно вы работаете там школьным психологом?

— Десятый год.

— Что входит в ваши обязанности? — спрашиваю я.

— Я помогаю ученикам с поиском колледжа, помогаю пройти отбор. Пишу рекомендации тем, кто поступает в колледж. Занимаюсь с учениками, которые сталкиваются с поведенческими трудностями во время обучения в школе.

— Вы знакомы с Джейкобом?

— Знакома. Поскольку он занимается по ИУП, я непосредственно участвовала в организации его школьного дня, чтобы обеспечить его особые потребности.

— Вы можете пояснить суду, что значит ИУП?

— Индивидуальный учебный план, — объясняет она. — Это учебная программа, направленная, согласно федеральному закону, на улучшение качества образования для детей с ограниченными возможностями. Каждый учебный план уникален и учитывает особенности определенного ребенка. Например, для Джейкоба был составлен перечень правил, которых необходимо придерживаться в школе, потому что он лучше воспринимает структурированную информацию и определенный режим.

— Вы встречались с Джейкобом помимо вопросов, связанных с обучением?

— Да, — отвечает миссис Гренвилл. — Случалось, что на него жаловались учителя за позерство перед классом.

— Как это?

— В одном случае он продолжал утверждать, что учитель биологии ошибается, после того как последний привел на уроке некие факты. — Она замолкает. — Мистер Хаббард объяснял структуру ДНК. Он расположил аденин в паре с аденином вместо тимина. Когда Джейкоб указал ему на ошибку, мистер Хаббард рассердился. Джейкоб не понял, что учитель раздражен, и продолжал указывать на неточность. Мистер Хаббард отправил его к директору школы за срыв урока.

— Джейкоб объяснил, почему он не понял, что учитель сердится?

— Да. Он сказал, что злое лицо мистера Хаббарда больше напоминает лица людей, когда они радуются.

— Это соответствует действительности?

Миссис Гренвилл поджимает губы.

— Я замечала, что мистер Хаббард ухмыляется, когда сердится.

— Вы случайно не знаете, правильно ли располагать в паре аденин с аденином?

— Как оказалось, прав был Джейкоб.

Я смотрю на скамью подсудимых. У Джейкоба улыбка до ушей.

— Случались еще инциденты, когда вам приходилось приходить Джейкобу на помощь?

— В прошлом году он попал в неприятность из-за девушки. Она очень расстроилась из-за плохой оценки и каким-то образом убедила Джейкоба в том, что если он на самом деле хочет быть ее другом, то должен подойти к учителю математики и послать его… — Она опускает взгляд. — На три буквы. В наказание Джейкоба оставили после уроков, а позже он встретил эту девушку и схватил ее за горло.

— А что произошло потом?

— Их увидел учитель и оттащил его от девушки. Джейкоба на две недели отстранили от занятий. Если бы не индивидуальный учебный план и не понимание того, что его спровоцировали, Джейкоба наверняка бы отчислили.

— Каким образом вы пытались внести коррективы в социальное поведение Джейкоба в школе?

— Он посещал занятия по социальной адаптации, но потом мы с Эммой Хант решили пригласить для Джейкоба частного наставника. Мы подумали, что лучше моделировать особые ситуации, которые обычно его расстраивают, чтобы он учился более конструктивно с ними справляться.

— Вы нашли наставника?

— Да. Я позвонила в университет, там прозондировали почву в учебной части. — Она смотрит на присяжных. — Джесс Огилви первая откликнулась на нашу просьбу.

— Джейкоб с ней встречался?

— Да, с осени.

— Миссис Гренвилл, с тех пор как Джесс Огилви стала наставником Джейкоба, бывали случаи, что он выходил из себя?

Она качает головой.

— Нет, ни разу.

— Свидетель ваш, — говорю я Хелен.

Встает прокурор.

— Мистер Хаббард, учитель биологии, рассердился, а Джейкоб этого не понял?

— Именно.

— Вы хотите сказать, что у Джейкоба с этим проблемы? С пониманием того, когда на него сердятся?

— Да, исходя из того, что мне известно о синдроме Аспергера.

— Во втором упомянутом вами случае Джейкоб на спор обругал учителя, а потом напал на девушку, которая спровоцировала его, верно?

— Да.

— Разве Джейкобу не говорили, что нельзя использовать физическую силу при разрешении проблем?

— Разумеется, говорили, — отвечает психолог. — Он знал, что это школьное правило.

— Тем не менее нарушил его? — уточняет Хелен.

— Нарушил.

— Несмотря на то что, согласно вашим собственным показаниям, для Джейкоба чрезвычайно важно следовать правилам?

— Несмотря на это, — подтверждает миссис Гренвилл.

— Он вам объяснил, почему нарушил это правило?

Миссис Гренвилл медленно качает головой.

— Он сказал, что просто дал сдачи.

Хелен размышляет над сказанным.

— Вы также показали, миссис Гренвилл, что с тех пор как Джейкоб стал заниматься с наставником, в школе он не выходил из себя.

— Верно.

— По-видимому, он изливал свой гнев после школы, — говорит Хелен. — Вопросов больше нет.

Сегодня слушания по делу отложили рано, потому что у судьи Каттингса был запланирован визит к доктору. Когда последние зрители покидают зал, я собираю свои бумаги и запихиваю их в портфель.

— Что ж, — обращаюсь я к Эмме, — я бы хотел заглянуть к вам и обсудить, что ты будешь говорить в суде.

Краем глаза я замечаю, как к нам направляются Тео с Генри.

— Мне казалось, мы уже все обсудили, — многозначительно ответила Эмма.

Это правда. Но будь я проклят, если вернусь в свою контору, когда знаю, что Генри с ней под одной крышей!

— Никогда не мешает повторить, — замечаю я. — У нас две машины. Зачем вам всем тесниться в одной. Может быть, поедешь со мной?

Я смотрю Эмме прямо в глаза.

— Отличная идея! — отвечает она. — Джейкоб, может быть, и ты поедешь?

Вот так и получилось, что я плетусь в хвосте у арендованной Генри машины, рядом со мной, на пассажирском сиденье, Джейкоб — его удалось усадить сюда после небольшой истерики, потому что он предпочитает ездить на заднем сиденье, а в моем грузовичке такового не имеется. Он крутит радио, которое ловит только станции АМ-диапазона, потому что мой автомобиль настолько древний, что его, наверное, собрали еще при Моисее.

— Ты знаешь, почему станции АМ-диапазона лучше ловятся ночью? — спрашивает Джейкоб. — Потому что верхние слои атмосферы лучше отражают радиосигналы, когда солнце меньше разогревает своими лучами верхние слои атмосферы.

— Спасибо, — отвечаю я, — без этого я бы не заснул.

Джейкоб удивленно смотрит на меня.

— Правда?

— Нет, я шучу.

Он скрещивает руки на груди.

— Слышал бы ты себя в суде! Я не «догоняю» сарказм. Я сосредоточен только на самом себе. В любой момент я могу совершенно потерять голову, становлюсь сумасшедшим.

— Ты не сумасшедший, — возражаю я. — Просто я хочу, чтобы присяжные признали тебя с точки зрения закона невменяемым.

Джейкоб резко откидывается на спинку сиденья.

— Я не большой любитель навешивать ярлыки.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда мне впервые поставили диагноз, мама испытала облегчение, потому что решила, что это как-то может помочь. Я вот о чем: учителя считают, что детям, которые читают книги, предназначенные ученикам на восемь классов старше, и делают сложные математические вычисления уже в третьем классе, не нужна специальная помощь, несмотря на то что они являются предметом постоянных насмешек. Диагноз помог мне получить ИУП, что по-своему хорошо, однако произошли изменения и в худшую сторону. — Джейкоб пожимает плечами. — Наверное, я ожидал, что со мной произойдет то же, что и с моей одноклассницей, у которой огромное красное пятно на пол-лица. К ней подходят и прямо спрашивают, что это такое, а она объясняет, что это родимое пятно и оно не болит. Точка. Никто не спрашивает, можно ли заразиться родимым пятном, как вирусом, никто не прекращает с ней играть из-за пятна. Но как только ты признаешься, что аутист, собеседник начинает говорить громче, как будто ты глухой. И то, за что раньше хвалили — необычайно острый ум или по-настоящему отличная память, — внезапно становится чертами, которые делают тебя еще более странным. — На мгновение он замолкает, потом поворачивается ко мне. — Не я аутист. У меня аутизм, а еще у меня каштановые волосы и плоскостопие. Поэтому я не понимаю, почему меня всегда называют «ребенок с синдромом Аспергера».

Я не отрываю взгляда от дороги.

— Потому что лучше быть ребенком с синдромом Аспергера, чем человеком, который убил Джесс Огилви, — отвечаю я.

Остаток пути мы молчим.

Символично, что Генри появился в тот день, когда еда не была исключительно «по Аспергеру». Эмма приготовила бифштекс с печеным картофелем и подливкой и безглютеновые шоколадные пирожные. Если Генри и заметил отсутствие зеленых овощей — или, в данном случае, пищи не коричневого цвета, — он ничего не сказал.

— Значит, Генри, вы занимаетесь программированием? — начинаю я разговор.

Он кивает.

— Сейчас я занимаюсь тем, что интерпретирую расширяемый язык разметки для веб-приложений «укажи и щелкни» для Ай-пи-фона, что оживит четыре сотни современных американских этнических блюд, придаст им остроту китайских трав и специй.

Он начинает пятнадцатиминутную лекцию о компьютерном программировании, понятную лишь посвященным. Никто из нас его не слушает.

— Похоже, яблоко от яблони недалеко упало, — замечаю я.

— На самом деле я работаю на компанию «Эдоби»,[21] — замечает Генри.

Смеемся только мы с Тео. Интересно, а Генри кто-нибудь ставил диагноз?

— Вы женились второй раз, не так ли?

Я смотрю на Эмму.

— Да. У меня две дочери, — отвечает он и тут же добавляет: — Вдобавок, разумеется, к двум сыновьям.

— Разумеется, — подтверждаю я и разламываю пирожное пополам. — Когда вы уезжаете?

— Оливер! — одергивает меня Эмма.

Генри смеется.

— Все зависит от того, как долго продлится суд. — Он откидывается на стуле. — Эмма, ужин был великолепен.

«Подожди до Синей пятницы!» — думаю я.

— Мне стоит подыскать гостиницу. Я не спал целых тридцать шесть часов и валюсь с ног от усталости, — признается Генри.

— Оставайся здесь, — приглашает Эмма, и мы оба — и я, и Генри — удивленно смотрим на нее. — Глупо заставлять тебя тащиться бог знает куда, если завтра утром мы вместе едем в суд, ведь так? Тео, отец будет спать у тебя в комнате, а ты ляжешь на диване.

— Что? — возмущается Тео. — Почему это я должен уступить свою комнату? Почему не Джейкоб?

— Поставлю вопрос по-другому, — отвечает Эмма. — Ты станешь спать на диване или будешь помогать мне успокаивать Джейкоба после очередного приступа?

Тео, разозлившись, вскакивает из-за стола.

— Где взять чертовы подушки?

— Я никого не хочу… — начинает Генри.

— Эмма, — вмешиваюсь я, — можно тебя на минутку?

— Сейчас. Ты хотел поговорить о свидетельских показаниях? — Она поворачивается к Джейкобу. — Дорогой, ты не мог бы убрать со стола и загрузить посудомоечную машину?

Джейкоб встает и начинает убирать посуду, а я тяну Эмму наверх.

— Нужно найти спокойное место, — говорю я и веду женщину в ее собственную спальню.

Раньше я никогда не заходил сюда. Тут тихо, все в прохладных зеленых и бирюзовых тонах. На комоде дзэн-сад с грабелькой и тремя черными камнями. На песке кто-то написал «НА ПОМОЩЬ!».

— Я волнуюсь только о перекрестном допросе, — признается Эмма.

И это единственное, что она успевает сказать, прежде чем я хватаю ее в охапку и целую. И тоже не слишком нежно. Как будто изливаю на нее переполняющие меня чувства, которые не могу выразить словами.

Когда она высвобождается из моих объятий, губы у нее розовые и припухшие, и я тут же снова бросаюсь к ней, но она кладет руку мне на грудь, чтобы сдержать мой порыв.

— Боже мой! — На ее лице появляется улыбка. — Ты ревнуешь!

— А к чему, черт побери, все эти экивоки? «Глупо заставлять тебя тащиться…»

— Так и есть. Он отец мальчиков, а не просто посторонний с улицы.

— Значит, он будет спать здесь, прямо за этой стеной?

— «Спать» — ключевое слово в этом предложении, — говорит Эмма. — Он здесь ради Джейкоба. Поверь мне, у Генри нет скрытых мотивов.

— Но раньше ты его любила.

Она удивленно приподнимает брови.

— Неужели ты думаешь, что я все пятнадцать лет сидела и тосковала по нему? Ждала момента, когда он опять войдет в эти двери, чтобы я могла спрятать его наверху в спальне и соблазнить?

— Нет, — отвечаю я. — Но я бы не стал сбрасывать его со счетов.

Она секунду пристально смотрит на меня и заливается смехом.

— Ты не видел его идеальную маленькую женушку и идеальных дочурок. Поверь мне, Оливер, я не являюсь любовью всей его жизни, той, что он не может забыть.

— Ты моя любовь, — признаюсь я.

Улыбка сползает с ее лица. Она встает на цыпочки и целует меня в ответ.

— Разве это тебе не нужно?

Мы оба вздрагивает от голоса Джейкоба и отстраняемся друг от друга. Он стоит в дверях, одна рука лежит на ручке двери, в другой он держит мой портфель.

— Ты только что… — Он подыскивает слова. — Вы двое…

Не говоря больше ни слова, он с такой силой швыряет в меня портфель, что я охаю, когда его ловлю. Он бежит по коридору в свою комнату и хлопает дверью.

— Что он видел? — лихорадочно спрашивает Эмма. — Когда он вошел?

Внезапно в дверях появляется Генри. Он озадаченно смотрит в ту сторону, где скрылся Джейкоб, потом переводит взгляд на Эмму.

— У вас все в порядке?

Эмма поворачивается ко мне.

— Думаю, тебе лучше поехать домой, — говорит она.

ЭММА

Когда я вхожу в комнату Джейкоба, он согнулся над столом, мурлычет себе под нос песню Боба Марли и яростно пишет поперек зеленой книги для записей:

1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89, 144, 233

Я беру из его рук карандаш, и он поворачивается на своем вращающемся стуле.

— «Я сделала тебя рогоносцем, милый?» — с горечью произносит он.

— Никаких цитат из фильмов, — говорю я Джейкобу. — Особенно из «Остина Пауэрса». Я знаю, что ты расстроен.

— Еще бы! Я-то думаю, что мама обсуждает с моим адвокатом свидетельские показания, которые будет давать в суде, а вместо этого она засовывает ему в горло свой язык! Да, есть от чего расстроиться.

Я усмиряю вспыхнувшую внутри злость.

— Во-первых, я абсолютно готова давать показания. Во-вторых, я не собиралась его целовать. Само собой получилось.

— Такие вещи сами собой не случаются, — возражает Джейкоб. — Ты либо хочешь, чтобы это произошло, либо нет.

— Что ж, тогда ладно: думаю, за пятнадцать лет одиночества я заслужила, чтобы кто-то обратил на меня внимание.

— Не «кто-то», — говорит он, — а мой адвокат.

— Он всецело поглощен твоим делом, Джейкоб.

— Да плевать на него! Если он не будет справляться, я всегда могу его уволить. Но ты, — вопит он, — как ты могла так со мной поступить? Ты моя мать!

Я встаю лицом к нему, так близко, что наши пальцы ног соприкасаются.

— Мать, которая положила на алтарь всю свою жизнь, чтобы заботиться о тебе, — отвечаю я. — Мать, которая настолько тебя любит, что не задумываясь поменялась бы с тобой местами. Но это не означает, что я не заслуживаю счастья.

— Что ж, надеюсь, ты будешь на седьмом небе, когда я проиграю этот суд из-за того, что ты была слишком занята развратом.

И вдруг я отвешиваю ему пощечину.

Не знаю, кто из нас больше удивлен. Я никогда в жизни не била Джейкоба. Он прижимает ладонь к щеке, где алеет отпечаток моей ладони.

— Прости! Боже мой, Джейкоб, прости меня! — извиняюсь я, и слова наскакивают друг на друга. Я убираю его руку, чтобы посмотреть на дело рук своих. — Сейчас принесу льда, — говорю я, а он смотрит на меня так, как будто никогда раньше не видел.

Поэтому, вместо того чтобы уйти, я сажусь на кровать и прижимаю его к себе, как делала в детстве, когда он был еще маленьким, а окружающий мир слишком огромным для него. Я раскачиваюсь из стороны в сторону, чтобы не пришлось ему.

Постепенно он обмякает.

— Джейкоб! — окликаю я. — Я не хотела тебя обидеть.

И лишь после того как он кивает, я понимаю, что повторила те же самые слова, которые Джейкоб сказал мне о Джесс Огилви.

За годы приступов, припадков и истерик я сдерживала Джейкоба, сидела на нем, держала, как вазу, — но никогда раньше не била. Я знаю неписаные правила: «Хорошие родители никогда не поднимают руку. Поощрение действеннее наказания». Однако одного-единственного мгновения разочарования хватило, чтобы понять: я не могу одновременно быть матерью, в которой он нуждается, и женщиной, которой хочу быть, — и как отрезало.

Неужели с Джейкобом произошло нечто подобное?

Вечером Оливер звонил четыре раза, но я не отвечала, когда на определителе высвечивался его номер телефона. Может быть, так я себя наказывала, а может, просто не знала, что сказать.

В начале третьего ночи дверь моей спальни приоткрылась. Я тут же села на постели, ожидая появления Джейкоба. Но вошел Генри. На нем были штаны от пижамы и футболка с надписью «Другого места как 127.0.0.1 не найдешь».

— Я заметил, что у тебя горит свет, — сказал он.

— Не спится?

Генри покачал головой.

— А тебе?

— Нет.

Он указал на край кровати.

— Можно?

Я подвинулась. Он присел, но не отводил взгляда от подушки за моей спиной.

— Знаю, — начала я, — это может показаться немного странным…

— Нет, просто теперь я сплю на левой стороне, как и ты. Интересно, как так получилось?

Я откидываюсь на изголовье кровати.

— Существует много вопросов, на которые у меня нет ответа.

— Я… не понял, из-за чего, собственно, весь сыр-бор, — деликатничает Генри. — Но слышал крики.

— Да. Бывали ночки и поспокойнее.

— Я должен извиниться перед тобой, Эмма. Во-первых, за то, что свалился как снег на голову. По крайней мере, я должен был спросить разрешения приехать. У тебя и без меня забот хватает. Похоже, я думаю исключительно о себе.

— К счастью, у меня большой опыт общения именно с такими людьми.

— Это второе, за что я хотел извиниться, — продолжает Генри. — Я должен был быть рядом все те ночи, когда раздавались крики, когда случались… приступы и все остальное, что является частью жизни Джейкоба. Сегодня в зале суда я узнал о нем больше, чем за все эти восемнадцать лет. Я должен был быть рядом, чтобы помочь в трудную минуту.

Я улыбаюсь.

— В этом мы не похожи. Я бы хотела, чтобы ты был здесь в радости. — Я смотрю поверх его плеча в коридор. — Джейкоб милый, смешной, такой умный, что иногда ставит меня в тупик. И очень жаль, что тебе не довелось узнать его таким.

Он протягивает руку поверх одеяла и пожимает мою.

— Ты хорошая мать, Эмма, — говорит он, и мне приходится прятать глаза, потому что я тут же вспоминаю о нашей ссоре с Джейкобом. Потом Генри спрашивает: — Убил он?

Я медленно поворачиваюсь к нему.

— А разве это имеет значение?

Я могу припомнить единственный случай, когда отругала Джейкоба. Ему тогда исполнилось двенадцать, и он не поздравил меня с днем рождения. Не подарил открытку, не приготовил подарка, даже не обнял, хотя всю неделю я усиленно ему намекала. Поэтому в тот вечер, приготовив ужин, я резче, чем обычно, поставила перед ним тарелку и стала напрасно ждать — как всегда! — что Джейкоб скажет «спасибо».

— А как насчет небольшой благодарности? — взорвалась я. — Почему не оценить то, что я для тебя делаю?

Сбитый с толку Джейкоб посмотрел в тарелку, потом на меня.

— Я готовлю тебе ужин. Складываю белье. Вожу тебя в школу и забираю оттуда. Ты когда-нибудь задумывался, зачем я это делаю?

— Потому что это твоя работа?

— Нет, потому что я люблю тебя, а когда любишь, делаешь для человека все, не ожидая благодарности.

— Но ты же ждешь благодарности, — упрекнул он.

Именно тогда я поняла, что Джейкобу никогда не постичь, что такое любовь. Он бы поздравил меня с днем рождения, если бы я прямо попросила об этом, но сделал бы это не от сердца. Нельзя заставить человека любить; любовь идет изнутри, а Джейкоб устроен по-другому.

Я помню, как выскочила из кухни и какое-то время сидела на крыльце при свете луны, который в действительности и светом-то не является, — так, слабое отражение солнца.

ОЛИВЕР

— Джейкоб, — говорю я, как только вижу парня на следующее утро, — нам нужно поговорить.

Я иду за ним через стоянку, чуть поотстав от остальных, чтобы поговорить с глазу на глаз.

— Вам известно, что нет специального термина для мужчины-шлюхи? — спрашивает Джейкоб. — Я имею в виду, есть жигало, но подразумевается, что он получает деньги в обмен…

— Довольно, послушай, — вздыхаю я. — Мне очень жаль, что ты нас застал. Но я не собираюсь извиняться за то, что мне нравится твоя мама.

— Я мог бы вас уволить, — говорит Джейкоб.

— Попробуй. Но все зависит от судьи, поскольку слушания по делу уже начались.

— А если он узнает о вашем непристойном поведении с клиентом?

— Она не мой клиент, — отвечаю я. — Мой клиент ты. В любом случае, мои чувства к твоей матери лишь придают мне решимости выиграть дело.

Он молчит.

— Я больше не буду с вами разговаривать, — бормочет Джейкоб и ускоряет шаг, пока почти бегом не пускается вверх по ступенькам в здание суда.

Ава Ньюкомб, судебный психиатр, ключевая фигура моей защиты. Если ей не удастся убедить присяжных, что из-за некоторых особенностей синдрома Аспергера Джейкоб мог убить Джесс Огилви, на самом деле не понимая, что поступает неправильно, — тогда Джейкобу грозит тюрьма.

— Доктор Ньюкомб, дайте юридическое определение невменяемости.

Она высокая, уверенная в себе, отличный профессионал — так и притягивает взгляд. «Пока, — думаю я, — все идет хорошо».

— Определение гласит: во время совершения деяния подсудимый не понимал, что хорошо, что плохо, вследствие серьезного умственного дефекта или заболевания.

— Вы не могли бы привести нам пример такого умственного дефекта или заболевания?

— Заболевания, связанные с психотической оторванностью от реальности, например шизофрения.

— Это единственное психическое заболевание, когда вступает в силу закон о невменяемости?

— Нет.

— Синдром Аспергера приводит к психотической оторванности от реальности?

— Нет. Но здесь можно говорить о других симптомах, которые могут помешать человеку с синдромом Аспергера в определенный период времени провести грань между «хорошо» и «плохо».

— Например?

— Всепоглощающее сосредоточение на определенном предмете, настолько, что у человека с синдромом Аспергера может развиться навязчивая идея, которая является помехой в обыденной жизни и даже переходит границы закона. Один раз у меня был пациент, который настолько зациклился на лошадях, что его постоянно арестовывали за незаконное проникновение в местные конюшни. В настоящее время Джейкоб увлечен криминалистикой и расследованием происшествий. Это стало очевидно в процессе нашей беседы, как и то, что он зациклен на телевизионном сериале «Блюстители порядка»: он ведет подробные записи о содержании каждой серии.

— Каким образом подобной зацикленностью можно объяснить показания, которые мы уже слышали в суде?

— Мы слышали, что Джейкоб все чаще и чаще появлялся на месте происшествия благодаря своему радио, настроенному на полицейскую частоту, — говорит психиатр. — А смерть Джесс Огилви — часть детально продуманного преступления. Улики были сфабрикованы таким образом, чтобы указывать на похищение и в конечном итоге привести к обнаружению жертвы. Существует вероятность того, что представившаяся возможность самому воссоздать место происшествия, а не просто наблюдать со стороны за вымышленными преступлениями, привела Джейкоба к тому, что он пошел против правил, законов и морали. Он думал только о том, что творит настоящее место преступления, которое будут расследовать правоохранительные органы. В данном случае зацикленность на криминалистическом анализе привела Джейкоба к иллюзорному убеждению, что в тот момент смерть Джесс Огилви была неотъемлемой частью его изучения криминалистики. Как бы дико это для нас ни звучало, но жертва становится «побочными потерями» на пути достижения высшей цели.

— Но разве Джейкоб не понимал, что убийство карается законом?

— Абсолютно не понимал. Он образец послушания, когда речь идет о соблюдении правил, он понимает разницу между добром и злом, не учитывая обстоятельства. Тем не менее в тот момент Джейкоб не мог себя контролировать. Он не понимал природу и последствия своих деяний и не сумел бы остановиться, даже если бы захотел.

Я едва заметно хмурюсь.

— Но мы так же слышали, что Джесс Огилви и Джейкоб были невероятно близки. Это как-то на него повлияло?

— Есть еще одна причина, которая указывает на то, что в случившемся с Джесс сыграл свою роль синдром Аспергера. Люди, страдающие этим синдромом, имеют искаженное мышление и не могут поставить себя на место другого человека, чтобы представить, что этот человек может думать или чувствовать. Поясню для неспециалистов: они не умеют сочувствовать. Например, если бы Джесс заплакала, Джейкоб не стал бы ее утешать. Он может знать, что когда у людей на глазах слезы, то они обычно грустят. Но он доходит до этого вывода логическим путем, а не на эмоциональном уровне. Для людей с синдромом Аспергера отсутствие сочувствия — нейробиологический дефицит, который оказывает влияние на поведение. В случае с Джейкобом он умалил и без того неспособность юноши понять, как его действия отразятся на Джесс.

— Но все же, доктор, — возражаю я из любви к искусству, — одно дело не подать носовой платок, когда девушка плачет, а совсем другое убить ее, чтобы она сыграла роль жертвы в сценарии преступления.

— Разумеется. — Психиатр поворачивается к присяжным. — И, по-видимому, именно это сложнее всего понять неспециалисту. Мы ищем мотив этого ужасного преступления. Принимая во внимание мою беседу с Джейкобом и доктором Мурано, я полагаю, что ответ лежит в ссоре, которая случилась в воскресенье между Джейкобом и Джесс. «Визитная карточка» синдрома Аспергера — слабое социальное взаимодействие. Поэтому человек с синдромом Аспергера обладает наивным и очень ограниченным представлением об отношениях, что заставляет его выходить на контакт в неприемлемой форме. Это приводит к разочарованию и даже вспышкам гнева, если отношения складываются не так, как он себе представлял. — Она смотрит на Джейкоба. — Не знаю, что произошло между Джейкобом и Джесс перед ее смертью, однако полагаю, что Джейкоб обожал свою наставницу. Но по иронии судьбы его стойкая вера в то, что хорошо и что плохо, которая должна бы удержать от преступного поведения, на самом деле неожиданно привела к обратным результатам. Если Джесс отклонила ухаживания Джейкоба, он мог решить, что она поступила неправильно по отношению к нему, что жертва — он.

— И что потом? — спрашиваю я.

— Он дал сдачи. Ударил, не понимая, что совершает.

— Больше вопросов не имею, — говорю я и сажусь. Смотрю на Джейкоба, который посылает мне разгневанные взгляды. Эмма смотрит прямо перед собой. Похоже, сегодня она решила не замечать моего существования.

Встает Хелен Шарп.

— Диагноз «синдром Аспергера» был поставлен многим детям. Из ваших слов следует, что в мире полным-полно бомб с часовым механизмом? Что в любой момент, если мы не так взглянем на одного из этих детей, он может броситься на нас с ножом?

— Нет, на самом деле все обстоит как раз наоборот. Люди с синдромом Аспергера не склонны к насилию. Поскольку у них отсутствует живое воображение, они не нацелены на причинение вреда другому человеку. Честно говоря, они вообще не задумываются над чувствами других людей. Если человек с синдромом Аспергера все-таки становится агрессивным, то лишь бесхитростно преследуя определенный интерес, в состоянии паники либо в момент, когда совершенно несведущ в подобающем социальном взаимодействии.

— Правда ли, доктор, что большинство подсудимых признаны невменяемыми на основании психотической оторванности от реальности?

— Да.

— Но синдром Аспергера не психотическое расстройство? — уточняет Хелен.

— Нет. Он больше напоминает расстройство личности, характеризуемое перцепционными и межличностными искажениями.

— С точки зрения закона, разве отсутствие психотического фактора не указывает на то, что человек несет личную — и криминальную — ответственность за свои деяния?

Психиатр ерзает в кресле.

— Да, но для синдрома Аспергера есть «лазейка». Научно нельзя доказать, что люди с синдромом Аспергера по-другому воспринимают субъективную действительность, но с другой стороны, гиперчувствительность к свету, звуку, вкусу и текстуре недвусмысленно указывает именно на это. Если их соизмерять, то можно было бы провести четкие параллели между психозом и синдромом Аспергера.

Мне в бок тычется локоть Джейкоба. Он передает мне чистый лист бумаги.

— Если это правда, — продолжает допрос Хелен, — значит ли это, что человек с синдромом Аспергера не понимает свое место в мире? Не осознает действительность?

— Именно так. Вот поэтому он и подпадает под юридическое определение невменяемости, мисс Шарп.

— Разве это не ваши слова, что зацикленность Джейкоба на криминалистике привела к тому, что он воспользовался смертью Джесс Огилви, чтобы создать собственное место преступления?

— Мои.

— Но разве эта преднамеренность и тонкий расчет не свидетельствуют о том, что в тот момент он прекрасно понимал, что делает?

Доктор Ньюкомб пожимает плечами.

— Это всего лишь предположение.

— Вы также упомянули неспособность к сочувствию. — Хелен подходит к месту для дачи свидетельских показаний. — Вы назвали это одной из характерных черт синдрома Аспергера.

— Верно.

— Это эмоциональная плоскость или когнитивная?

— Эмоциональная.

— Неспособность сопереживать указывает на невменяемость, доктор?

— Нет.

— Верно ли утверждение, что подсудимый признается невменяемым, если в момент совершения деяния он не понимал, что хорошо, а что плохо?

— Да.

— Это эмоциональная плоскость или когнитивная?

— Когнитивная.

— Таким образом, неспособность сопереживать просто говорит о том, что человек холоден, бессердечен, не чувствует сожаления, — делает вывод Хелен, — но из этого не следует, что он не понимал природу и последствия своих действий.

— Обычно эти понятия идут рука об руку, — возражает доктор Ньюкомб.

— Правда? — удивляется Хелен. — Наемный убийца мафии тоже не испытывает сочувствия, когда убивает свои жертвы, но от этого он не признается невменяемым, а просто психопатом.

Джейкоб снова толкает меня локтем, но я уже на ногах.

— Возражение! — заявляю я. — Что за вопрос кроется за высокопарной речью мисс Шарп?

— Позвольте мне, — говорит доктор Ньюкомб, поворачиваясь к судье и испрашивая у него разрешения. — По-видимому, мисс Шарп пытается провести параллель между человеком с синдромом Аспергера и психопатом. Однако аутисты не проявляют внешнее обаяние, как поступают психопаты. Не пытаются манипулировать людьми. У них не хватает для этого социальных навыков, и, откровенно говоря, они чаще становятся жертвами психопатов, чем хищниками.

— И тем не менее, — не сдается Хелен, — за Джейкобом было замечено агрессивное поведение, не так ли?

— Мне об этом ничего неизвестно.

— За два дня до смерти Джесс они ведь повздорили, судя по показаниям свидетелей — сотрудников пиццерии?

— Да, но не было угрозы физического насилия…

— А как насчет того, что в прошлом году его отстранили от занятий за нападение на одноклассницу?

Передо мной громоздилась куча чистых бумажек, но я снова отмахнулся от них.

— Продержись еще чуть-чуть, — сквозь зубы говорю я Джейкобу, потом делаю знак судье. — Возражаю…

— Я перефразирую вопрос. Вам известно, что Джейкоба отстранили от занятий за нападение на одноклассницу?

— Да, я помню, что доктор Мурано упоминала об этом факте. Однако, похоже, мотив был тот же самый — межличностные отношения не совпали с представлениями Джейкоба. Он почувствовал себя униженным и…

— Дал сдачи, — не дает закончить прокурор. — Верно?

— Да.

— Поэтому погибла Джесс Огилви?

— По моему мнению, да.

— Скажите, доктор, — продолжает Хелен, — был ли Джейкоб не в себе, когда расставлял по алфавиту компакт-диски в доме Джесс, после ее смерти?

— Да.

— А когда триста метров тащил ее тело в дренажную штольню за домом?

— Да.

— Был ли он не в себе, когда аккуратно усаживал ее и укрывал своим одеялом, складывал ее руки на коленях?

Доктор Ньюкомб едва заметно дергает подбородком.

— Был ли он не в себе несколько дней спустя, когда наведался к трупу Джесс и позвонил в 911, чтобы тело обнаружила полиция?

— Думаю, что да, — негромко отвечает психиатр.

— В таком случае, скажите мне, доктор, — интересуется Хелен Шарп, — когда же Джейкоб пришел в себя?

ЭММА

— Они лгут! — горячо восклицает Джейкоб, как только мы остаемся одни. — Они все лгут!

Я видела, как с каждой минутой допроса судебного психиатра он все больше и больше взвинчивается. Несмотря на то что Джейкоб передавал бесчисленное количество записок Оливеру, тот не просил объявить перерыв, пока Хелен Шарп не закончила «охоту». Честно признаться, я не знала, что случилось бы, если бы он отказался впустить меня во время перерыва, если бы продолжал злиться после вчерашнего происшествия, но, по-видимому, я оказалась меньшим из двух зол, поэтому мне был разрешен доступ в комнату сенсорной релаксации, а Оливеру — нет.

— Мы же обсуждали это, Джейкоб, — говорю я. — Помнишь? Признание тебя невменяемым ничего не значит, это лишь даст присяжным повод оправдать тебя. Это такой же способ, как сообщить в школе, что у тебя синдром Аспергера. Это ничего в тебе не изменило… просто помогло учителям лучше понять, как тебя учить.

— Мне плевать на защиту! — не слушает Джейкоб. — Я говорю о том, что приписывают мне эти люди.

— Ты же знаешь, как работает судебная система. Бремя доказательств лежит на обвинении. Если Оливер сможет найти свидетеля, который предложит другой сценарий произошедшего, у присяжных возникнут сомнения, и тогда они не смогут вынести приговор. — Я касаюсь руки сына. — Это как дать человеку книгу, дорогой, и сказать, что возможна другая концовка.

— Но я не хотел, чтобы она умирала, мама! Я не виноват. Я знаю, это был несчастный случай. — В глазах Джейкоба стоят слезы. — Мне так ее не хватает.

У меня ком в горле.

— Ох, Джейкоб? — шепчу я. — Что ты наделал?

— Я поступил правильно. Почему нам не рассказать все присяжным?

Я не хочу слышать его слова, потому что моя очередь давать показания, а это означает, что я не смогу солгать, если прокурор спросит меня, что говорил Джейкоб о смерти Джесс. Я хочу убежать, чтобы слышать только биение своего сердца, а не признание сына.

— Потому что иногда самое трудное, — негромко говорю я, — услышать правду.

ОЛИВЕР

Вот что мне известно.

До того как мы попросили сделать последний перерыв, Джейкоб нервничал и не находил себе места.

Теперь, когда мы вернулись в зал суда, нервничает и места себе не находит уже Эмма.

Я провожу процедуру установления личности, устанавливаю, кем она приходится Джейкобу, подхожу к свидетельской трибуне и делаю вид, что роняю ручку. Когда я наклоняюсь, чтобы ее поднять, шепчу Эмме: «Только дыши».

Что, черт побери, могло случиться за те пятнадцать минут, что их не было?

— Назовите свое место работы, миссис Хант.

Она молчит, опустив глаза на колени.

— Миссис Хант?

Она вздрагивает.

— Не могли бы вы повторить вопрос?

«Сосредоточься, милая», — мысленно наставляю я.

— Ваше место работы. Чем вы занимаетесь?

— Раньше я вела колонку «Советы читателям», — тихо произносит она. — После того как Джейкоба арестовали, меня попросили взять больничный.

— Как получилось, что вы начали вести колонку?

— От отчаяния. Я стала матерью-одиночкой с младенцем на руках и трехлетним малышом, у которого неожиданно проявилось аутистическое поведение. — С каждым словом голос ее крепнет и становится громче. — В нашем доме не переводились психотерапевты, которые целыми днями пытались удержать Джейкоба, чтобы он не ускользнул от меня в свой мирок. Я должна была найти работу, но не могла выходить из дому.

— Расскажите, как Джейкобу был поставлен диагноз.

— Он был совершенно здоровым, счастливым ребенком, — говорит Эмма и смотрит на Джейкоба. Секунду она не может вымолвить ни слова, потом качает головой. — Ему сделали прививки, и через неделю я перестала узнавать своего необычайно нежного, общительного и разговорчивого мальчика. Он вдруг начал лежать на боку и крутить колеса игрушечных машинок, вместо того чтобы катать их по гостиной.

— Что вы предприняли?

— Все, — отвечает Эмма. — Джейкоб прошел через прикладной поведенческий анализ, трудотерапию, психотерапию, речевую терапию. Я посадила его на безглютеновую и безкозеиновую диету. Давала ему витамины и добавки, которые помогли родителям других детей-аутистов.

— И это дало результат?

— В некотором роде. Джейкоб перестал изолироваться. Он смог существовать в мире — разумеется, с определенными ограничениями. Наконец его диагноз из «общее расстройство аутистического спектра» изменился на «общее расстройство развития», а потом нам поставили диагноз «синдром Аспергера».

— Если ли луч надежды в этом диагнозе?

— Конечно, — уверенно говорит Эмма. — Джейкоб удивительно ироничен, он самый умный человек, какого я знаю. Если мне нужна помощь, когда я занимаюсь уборкой, или разгружаю посудомоечную машину, или просто хочу пройтись, он всегда готов поддержать компанию. Он сделает все, о чем я его попрошу. Он также не станет делать то, что я прошу его не делать. Я, вероятно, единственная мать, которой никогда не придется волноваться, что ее сын употребляет наркотики или распивает спиртные напитки.

— Должно быть, как матери вам приходится нелегко.

— Все вышеперечисленное, что характеризует Джейкоба как идеального сына, одновременно отличает его от обычного ребенка. Всю свою сознательную жизнь Джейкоб тянулся к сверстникам, но я постоянно видела, как смеются над ним и отвергают его. Вы не можете себе представить, каково это растягивать губы в улыбке, когда твой сын получает медаль за то, что пропустил больше всех подач в бейсболе. А когда привозишь его в школу и он выходит из машины в огромных наушниках, которые помогают ему изолироваться от шумных и людных коридоров, то приходится закрывать глаза, чтобы не видеть, как другие дети смеются за его спиной.

— Если бы я пришел к вам во вторник, — спрашиваю я, — на что я обратил бы внимание?

— На еду. По вторникам еда должна быть красной. Клубника, малина, томатный суп. Суши из тунца. Жареное мясо с кровью. Свекла. Если еда не красная, Джейкоб очень нервничает, иногда он уходит к себе в комнату и перестает с нами разговаривать. У каждого дня недели свой цвет, в еде и в одежде. В его платяном шкафу вещи висят согласно цветам радуги, и вещи разных цветов не должны соприкасаться. — Она поворачивается к присяжным, как мы и репетировали. — Джейкоб нуждается в режиме. Каждое утро он встает в двадцать минут седьмого, даже по выходным. Он точно знает, в котором часу должен выйти из школы, когда вернуться домой. Он никогда не пропускает сериал «Блюстители порядка», который идет по кабельному ежедневно в половине пятого. Во время просмотра он делает записи в своих дневниках, несмотря на то что некоторые серии видел уже раз по десять. Он всегда кладет свою зубную щетку с левой стороны раковины, садится на заднем сиденье со стороны водителя, даже если оказывается единственным пассажиром в машине.

— Что происходит, если нарушается привычный уклад жизни Джейкоба?

— Он очень расстраивается, — отвечает Эмма.

— Поясните суду.

— В детстве он кричал или у него случалась истерика. Сейчас он, скорее всего, уйдет в себя. Лучше всего это объяснить так: вы будете видеть Джейкоба, но его не будет рядом.

— У вас есть еще один сын, не так ли?

— Да. Тео. Ему пятнадцать.

— У Тео тоже синдром Аспергера?

— Нет.

— Вещи Тео тоже висят согласно цветовому спектру?

Она качает головой.

— Чаще всего они кучей валяются на полу.

— Он по вторникам тоже ест только красную пищу?

— Он ест все, что не прибито гвоздями, — отвечает Эмма, и кто-то из женщин-присяжных смеется.

— Случается, что Тео не хочет с вами разговаривать?

— Разумеется. Он же обычный подросток.

— Существует ли разница между тем, как замыкается в себе Тео и как Джейкоб?

— Естественно, — отвечает Эмма. — Тео не разговаривает со мной, потому что не хочет, а Джейкоб не идет на контакт, потому что не может.

— Вы предпринимали шаги, чтобы помочь Джейкобу лучше адаптироваться в социальных ситуациях?

— Да. — Она молчит, потом откашливается. — Я наняла частного наставника, чтобы помочь ему развить способность к социальной адаптации, — Джесс Огилви.

— Джейкобу нравилась Джесс?

Глаза Эммы наполняются слезами.

— Да.

— Откуда вам это известно?

— Ему было с ней спокойно, а он не со многими людьми не чувствует напряжения. Она заставляла его совершать… Она сподвигала его на то, что он никогда бы… — Эмма замолкает и закрывает лицо руками.

«Какого черта?»

— Миссис Хант, — заканчиваю я допрос, — спасибо. Больше вопро…

— Подождите! — восклицает она. — Я еще… не все сказала.

Вот так новость! Я едва заметно отрицательно качаю головой, но Эмма не сводит глаз с Джейкоба.

— Я просто… хотела сказать… — Она поворачивается к присяжным. — Джейкоб сказал мне, что не желал ей смерти, он не виноват…

Мои глаза чуть не вылезают из орбит. Этого мы не обговаривали. Опасная территория!

— Возражаю! — выкрикиваю я. — Показания с чужих слов.

— Вы не можете возражать собственному свидетелю, — с радостной улыбкой отзывается Хелен.

Но я не собираюсь давать волю собственному свидетелю, а то он загубит не только себя, но и нас всех.

— Тогда я закончил, — заявляю я и сажусь рядом с Джейкобом, внезапно испугавшись, что сажусь не я один.

ДЖЕЙКОБ

Она сказала им.

Мама сказала им правду.

Я смотрю на присяжных, на каждого из них — прямо в их ожидающие лица, ведь теперь они должны понять, что я совсем не чудовище, каким описали меня все эти свидетели. Оливер обрывает маму, чтобы она не успела сказать остальное, но, разумеется, присяжные понимают.

— До начала перекрестного допроса, представители сторон, — говорит судья, — я бы хотел наверстать упущенное вчера из-за раннего прекращения слушания по делу. Никто не возражает, если мы закончим с показаниями этого свидетеля, прежде чем объявим перерыв до завтра?

Вот тогда я смотрю на часы и вижу, что уже четыре.

Мы должны уходить прямо сейчас, чтобы я вовремя, в 16.30, к началу «Блюстителей порядка» оказался дома.

— Оливер, — шепчу я, — возражайте.

— Нельзя допустить, чтобы на все выходные в памяти присяжных остались последние слова твоей матери, — шипит в ответ Оливер. — Джейкоб, мне плевать, как ты это переживешь, но тебе придется смириться.

— Мистер Бонд, — говорит судья, — посвятите нас в суть вашей беседы.

— Мой клиент только что дал знать, что не против продолжить заседание.

— Вот и чудесно! — восклицает судья Каттингс, хотя в чем здесь чудо? — Мисс Шарп, свидетель ваш.

Встает прокурор.

— Миссис Хант, где был ваш сын после обеда двенадцатого января?

— Он пошел к Джесс на занятие.

— Каким он вернулся домой?

Она колеблется.

— Встревоженным.

— Почему вы так решили?

— Он побежал к себе в комнату и спрятался в шкафу.

— Он причинял себе вред?

— Да, — отвечает Эмма. — Он стал биться головой о стену.

(Мне интересно это услышать. Когда со мной случается припадок, я плохо помню, что происходит.)

— Но вам удалось его успокоить, не так ли?

— В конечном счете.

— Каким образом? — спрашивает прокурор.

— Я погасила свет и включила его любимую песню.

— Песню Боба Марли «Я застрелил шерифа»?

— Да.

(Уже 16.07. Я начинаю потеть. Обильно.)

— Он слушает песню «Я застрелил шерифа» для самоуспокоения? — уточняет Хелен Шарп.

— Дело тут не в самой песне. Просто получилось так, что ему понравилась мелодия. Она успокаивала его в детстве, когда с ним случался припадок. Так и повелось.

— Песня явно связана с его страстью к жестоким преступлениям, верно?

(Я не питаю страсти к жестоким преступлениям, я люблю их разгадывать.)

— Джейкоб не склонен к жестокости.

— Разве? Его судят за убийство, — отвечает Хелен Шарп, — а в прошлом году он напал на девочку, разве нет?

— Его спровоцировали.

— Миссис Хант, у меня докладная записка от школьного охранника, вызванного на место инцидента. — Она представляет улику суду (уже 16.09) и передает ее моей маме. — Не могли бы вы прочесть выделенный абзац?

Мама берет документ.

— «Семнадцатилетняя ученица заявила, что к ней подошел Джейкоб Хант, толкнул ее на ящички и удерживал за горло, пока кто-то из учителей силой не оторвал его руку».

— Вы полагаете, что это не проявление жестокости? — уточняет Хелен Шарп.

Даже если выехать прямо сейчас, мы уже на одиннадцать минут опоздаем к началу «Блюстителей порядка».

— Джейкоб чувствовал себя загнанным в угол, — оправдывается моя мама.

— Я не спрашиваю о чувствах Джейкоба. О них может знать только сам Джейкоб. Я спрашиваю: неужели вы будете отрицать, что швырнуть девушку на ящички и схватить за горло — это проявление агрессивного поведения?

— Эта, с позволения сказать, «жертва», — горячо восклицает мама, — та же очаровательная девочка, которая велела Джейкобу в знак их дружбы послать учителя подальше!

Одна из присяжных качает головой. Интересно, это из-за того, что сделала Мими, или из-за того, что сказала мама?

В одной пилотной серии «Блюстителей порядка», которая транслировалась «вживую», как шоу на Бродвее, статист уронил на ногу молоток и выругался нецензурной бранью — в результате канал был оштрафован. Ругательство «запикали», но еще некоторое время эта серия во всей красе демонстрировалась в Интернете.

Через тринадцать минут начинаются «Блюстители порядка».

Оливер легонько толкает меня локтем.

— Что с тобой происходит? Немедленно прекрати! Ты похож на сумасшедшего.

Я опускаю глаза. С силой бью ладонью по ноге — и даже не понимаю, что делаю. Теперь я еще больше сбит с толку. Я-то думал, что и должен напоминать сумасшедшего.

— Значит, эта девушка поступила подло по отношению к Джейкобу. Думаю, мы обе с этим согласны, не так ли?

— Да.

— Но это не отрицает того факта, что он проявил по отношению к ней агрессию.

— Он поступил справедливо, — отвечает мама.

— По вашим словам, миссис Хант, если молодая женщина скажет Джейкобу что-то обидное или не очень приятное, ему дается право ответить ей насилием?

Глаза мамы вспыхивают, как всегда, когда она очень, очень сильно разозлится.

— Не надо передергивать. Я утверждаю, что мой сын добрый и ранимый, он и мухи не обидит.

— Вы слышали показания свидетелей. Вы знаете, что Джейкоб повздорил с Джесс за два дня до ее смерти?

— Это совсем другое…

— Вы там присутствовали, миссис Хант?

— Нет.

Уже идет реклама после сериала «Закон и порядок», который демонстрируется перед «Блюстителями порядка». Сейчас пройдут четыре тридцатисекундных ролика и зазвучит музыка к сериалу. Я закрываю глаза и начинаю напевать себе под нос.

— Вы утверждали, что одно из проявлений заболевания Джейкоба — это то, что ему становится неуютно в незнакомых обстоятельствах и в присутствии чужих людей? Верно?

— Да.

— И он иногда замыкается в себе?

— Да, — отвечает мама.

— Что ему тяжело словами выразить собственные чувства?

— Да.

Сегодня показывают серию, где ребенок падает в колодец. Когда Риана спускается, чтобы спасти мальчика, она включает фонарик и обнаруживает человеческий скелет, весь в жемчугах и бриллиантах, но кости принадлежат мужчине. Это наследница, которая исчезла еще в шестидесятых. В конце концов вы узнаете, что она на самом деле мужчина…

— Разве вы не согласны, миссис Хант, что ваш второй сын, Тео, временами демонстрирует тот же стиль поведения? Или так себя ведут все подростки?

— Я бы не сказала…

— Разве от этого Тео становится невменяемым?

(Уже 16.32. Уже 16.32. Уже 16.32.)

— Можно нам уже уйти? Пожалуйста! — прошу я, но слова похожи на патоку, их не слышно; все движутся медленно, говорят невнятно, тогда я встаю, чтобы привлечь внимание.

— Мистер Бонд, следите за своим клиентом.

Я чувствую, как Оливер хватает меня за руку и рывком заставляет сесть.

Губы прокурора обнажают зубы в улыбке, но она не улыбается.

— Миссис Хант, это вы позвонили в полицию, когда в новостях увидели одеяло Джейкоба, не так ли?

— Да, — шепчет мама.

— Вы так поступили, потому что подумали, что ваш сын убил Джесс Огилви, верно?

Она качает головой (16.43) и молчит.

— Миссис Хант, вы решили, что ваш сын совершил убийство, не так ли? — говорит, словно рубит, прокурор.

«Миссис Хант

(16.35)

Отвечайте

(нет)

на вопрос».

Внезапно все в комнате замирает, словно воздух между взмахами птичьих крыльев. Я слышу, как в голове перематываются события.

«Следите за своим клиентом…»

«Ты похож на сумасшедшего…»

«Тяжелее всего слышать правду…»

Я смотрю маме прямо в глаза и чувствую, как ногти впиваются мне в мозг и желудок. Я вижу желудочки ее сердца, кровяные тельца ее крови, извилистые пути ее мыслей.

«Ох, Джейкоб, — слышу я в ответ. — Что ты наделал?»

Я знаю, что она сейчас скажет, и не могу позволить ей этого сделать.

Тут я вспоминаю слова прокурора: «Я не спрашиваю о чувствах Джейкоба. О них может знать только сам Джейкоб».

— Прекратите! — кричу я изо всех сил.

— Ваша честь, — говорит Оливер, — думаю, следует на сегодня сделать перерыв…

Я вскакиваю с места.

— Прекратите!

Мама встает с места для дачи показаний.

— Джейкоб, все в порядке…

— Ваша честь, свидетель не ответила на вопрос…

Я закрываю уши руками, потому что голоса слишком громкие, а слова отскакивают от стен и пола. Я встаю на стул, потом на стол, потом выпрыгиваю прямо перед судьей. И тут ко мне подбегает мама.

Но я не успеваю к ней прикоснуться. Я лежу на полу, пристав коленом прижимает меня к полу, судья и присяжные протискиваются вперед. И вдруг раздается спокойный и тихий голос. На меня больше никто не давит. И голос мне знаком.

— Ты в безопасности, парень, — говорит детектив Метсон.

Он протягивает руку и помогает мне встать.

Однажды на ярмарке мы с Тео пошли в комнату кривых зеркал. Мы потерялись, или, может быть, Тео просто отстал, но оказалось, что я брожу между стен и заглядываю за углы, которых на самом деле не существует. В конце концов я сел на пол и закрыл глаза. Именно это я и хочу сделать сейчас под пристальными взглядами всех присутствующих. Как и тогда, выхода не было.

— Ты в безопасности, — повторяет детектив Метсон и выводит меня из зала.

РИЧ

Чаще всего, если полицейский небольшого городка вторгается в сферу интересов шерифа, недоразумений не избежать: никто не хочет, чтобы ему указывали, что делать, так же как я не хочу, чтобы мне «налажали» на месте происшествия. Но когда Джейкоб слетел с катушек прямо в зале суда, они с радостью воспользовались бы помощью Национальной гвардии (если бы имелась такая возможность). Поэтому когда я перескакиваю через заграждение и хватаю Джейкоба, все присутствующие отступают, давая мне дорогу, как будто я на самом деле знаю, что делать.

Он качает головой, как будто сам с собой разговаривает, и одна его рука причудливо вытянута вдоль ноги. Но он, по крайней мере, больше не вопит.

Я завожу Джейкоба в камеру. Он отворачивается от меня и прижимается спиной к прутьям решетки.

— Как ты? — спрашиваю я, но он молчит.

Я опираюсь на прутья камеры с другой стороны — мы стоит практически спина к спине.

— Один парень в Свонтоне покончил с собой прямо в камере, — говорю я, как будто мы ведем обычную беседу. — Его забрали в участок и оставили в камере, чтобы проспался. Он стоял, как ты, но скрестив руки. На нем была фланелевая рубашка, застегнутая на все пуговицы. На него постоянно была направлена камера видеонаблюдения. Ты, наверное, теряешься в догадках, как же он это сделал?

Сперва Джейкоб молчит. Потом едва заметно поворачивает голову.

— Он обвязал рукава рубашки вокруг шеи и затянул петлю, — отвечает он, — поэтому на мониторе казалось, что он стоит, опершись о прутья решетки, а на самом деле он уже повесился.

У меня вырывается смешок.

— Черт побери, парень, а ты настоящий знаток!

Джейкоб поворачивается ко мне лицом.

— Мне нельзя с вами разговаривать.

— Наверное.

Я пристально смотрю ему в глаза.

— Зачем ты оставил одеяло? Ты ведь не настолько глуп.

Он колеблется.

— Разумеется, я оставил одеяло. Как же тогда могли догадаться, что именно я инсценировал все это? Вы так и не обратили внимания на пакетик чая.

Я тут же понимаю, что он имеет в виду улику в доме Джесс Огилви.

— Он лежал в раковине. А на кружке не было отпечатков пальцев.

— У Джесс была аллергия на манго, — поясняет Джейкоб. — Как у меня. Я терпеть не могу вкус манго.

Он слишком дотошен. Вместо того чтобы уничтожить улики, он оставляет их намеренно — как будто испытывает полицию. Я не свожу глаз с Джейкоба, пытаясь понять, что он хочет мне сказать.

— Но не считая этого, — улыбается он, — вы все поняли правильно.

ОЛИВЕР

Мы с Хелен стоим перед судьей Каттингсом, как нашкодившие школьники.

— Я не намерен больше присутствовать при этом фарсе, мистер Бонд, — говорит он. — Если нужно, вколите ему успокоительное. Либо вы держите своего подзащитного оставшуюся часть этого заседания под контролем, либо я прикажу надеть на него наручники.

— Ваша честь, — говорит Хелен, — о каком справедливом суде может идти речь, если каждые пятнадцать минут нам подкидывают цирковые номера?

— Вы знаете, что она права, мистер Бонд, — замечает судья.

— Ваша честь, я обжалую судебное разбирательство с нарушением процессуальных норм, — сообщаю я.

— Вы не можете этого сделать, поскольку именно ваш клиент нарушает нормы, мистер Бонд. Несомненно, вам это известно.

— Верно, — бормочу я.

— Если одна из сторон намерена подать ходатайство, хорошо подумайте, прежде чем подавать. Мистер Бонд, я хочу, чтобы вы передали мое предупреждение, прежде чем мы начнем.

Я выхожу из кабинета судьи раньше, как Хелен успевает что-либо сказать, чтобы еще больше разозлить меня. И тут же — когда думаю, что хуже уже не бывает, — вижу, как Рич Метсон разговаривает с моим подзащитным.

— Я просто составил ему компанию, пока вы не пришли, — объясняет Метсон.

— Уж кто бы спорил!

Он не обращает на меня внимания и оборачивается к Джейкобу.

— Эй, — окликает его детектив, — желаю удачи!

Я жду, пока его шаги затихнут вдалеке.

— Что, черт побери, здесь происходит?

— Ничего. Мы просто обсуждали дела.

— Отлично! Когда вы в последний раз беседовали вдвоем, забыл, чем это закончилось? — Я скрещиваю руки на груди. — Послушай, Джейкоб. Придется вправить тебе мозги: если будешь себя так вести, отправишься за решетку. Точка.

— Если я буду себя так вести? — говорит он. — Офигеть!

— Ты, наверное, еще слишком молод и не помнишь «Мир Уэйна». И невзирая ни на что, судят не меня. Я не шучу, Джейкоб. Если ты еще раз выкинешь что-нибудь подобное, обвинение запихнет твой зад в тюрьму или, еще хуже, обжалует судебное разбирательство, а это означает, что все начнется по новой.

— Ты обещал, что заседание закончится в четыре часа.

— Обещал. Но в зале суда бог — это судья, и он хочет заседать дольше. Поэтому мне плевать, даже если заседание затянется до четырех ночи или судья Каттингс объявит: всем встать и показывать фокусы. Ты сядешь рядом со мной и будешь молчать как рыба.

— Ты расскажешь присяжным, почему я это сделал? — спрашивает Джейкоб.

— И почему ты это сделал?

Знаю, лучше бы я этого не спрашивал. Но сейчас не до лжесвидетельства. Думаю, между мной и Джейкобом не должно остаться недомолвок.

— Потому что я не мог ее бросить, — отвечает он, как будто констатируя очевидное.

У меня отвисает челюсть. Не успеваю я задать очередной вопрос: «Она отвергла тебя? Ты пытался ее поцеловать, а она слишком яростно сопротивлялась? Ты слишком крепко сжал ее в объятиях, и она случайно задохнулась?» — как в камеру входит пристав.

— Вас ждут.

Я делаю знак приставу, чтобы он открыл камеру. Мы заходим в зал заседаний последними, за исключением судьи и присяжных. Взгляд Эммы прикован к сыну.

— Все в порядке?

Я не успеваю ей ответить: входят присяжные и появляется судья.

— Представители сторон, — обращается он ко мне, усаживаясь в кресло. — Подойдите.

Мы с Хелен подходим к судье.

— Мистер Бонд, вы поговорили со своим клиентом?

— Да, Ваша честь, больше никаких срывов.

— Мое терпение на пределе, — признается судья. — В таком случае можете продолжать.

При той информации, которой я владею сейчас, все больше и больше шансов, что моего подзащитного признают невменяемым. Надеюсь, что присяжные все поймут с полуслова, ясно и четко. И тут на мое плечо опускается бумажный самолетик. Это записка от Джейкоба. Разворачиваю.

Я ХОЧУ ГОВОРИТЬ.

Я оборачиваюсь.

— Совершенно невозможно.

— Какие-то проблемы, мистер Бонд? — интересуется судья.

— Нет, Ваша честь, — отвечаю я одновременно с Джейкобом, который говорит «да».

С трудом сдерживаясь, я поворачиваюсь к судье.

— Нам необходим перерыв.

— Заседание началось лишь десять секунд назад! — возражает Хелен.

— Вы согласны, мистер Бонд? — спрашивает судья Каттингс. — Или что-то еще?

— Еще! — кричит Джейкоб. — Мой черед давать показания. Если я хочу дать показания, вы не можете мне препятствовать.

— Ты не будешь давать показания, — настаивает Эмма.

— А вам, миссис Хант, никто слова не давал! Мы в суде, здесь все решаю я! — орет судья Каттингс. — Мистер Бонд, приглашайте своего последнего свидетеля.

— Я бы хотел взять короткий перерыв…

— А я бы хотел быть в Невисе, но не всегда наши желания совпадают с возможностями! — отрезает судья.

Качая головой, я подвожу Джейкоба к месту для дачи показаний. Я так зол, что не могу мыслить здраво. Он скажет присяжным правду, как сказал мне, и тем самым выроет себе могилу. И дело решат если не сами слова, то манеры Джейкоба: неважно, что было сказано до этого, неважно, что скажет сам свидетель, — все присяжные запомнят странного парня, который постоянно ерзает, говорит без умолку, не демонстрирует адекватных эмоций и не смотрит собеседнику в глаза, а это все традиционные признаки вины. И неважно, что скажет Джейкоб: его поведение убедит присутствующих в его виновности — он даже не успеет и рта раскрыть.

Я открываю дверцу, чтобы он мог пройти на место свидетеля.

— Это твои похороны, — бормочу я.

— Нет, — отвечает Джейкоб. — Это мой суд.

Тут я замечаю, что он понимает: его поступок — не очень хорошая идея. Его приводят к присяге. Он тяжело сглатывает. Его глаза широко открыты и бегают по залу суда.

— Расскажи мне, Джейкоб, что происходит, когда ты нервничаешь, — прошу я.

Он облизывает губы.

— Я хожу на цыпочках или подпрыгиваю. Иногда размахиваю руками, или слишком быстро говорю, или смеюсь, хотя ничего смешного нет.

— Ты сейчас нервничаешь?

— Да.

— Почему?

Он растягивает губы в улыбке.

— Потому что все смотрят на меня.

— И все?

— И слишком яркий свет. И я не знаю, каким будет следующий вопрос.

«А кто, черт возьми, в этом виноват?» — думаю я.

— Джейкоб, ты сказал суду, что хочешь дать показания.

— Да.

— Что ты хочешь рассказать присяжным?

Джейкоб медлит.

— Правду, — отвечает он.

ДЖЕЙКОБ

Повсюду кровь, она лежит на полу в крови. Она не отвечает, когда я окликаю ее по имени. Я знаю, что нужно ее поднять, поэтому беру ее на руки и несу в коридор. Когда я это делаю, у нее изо рта и носа бежит кровь. Я стараюсь не думать о том, что прикасаюсь к ее нагому телу, — это совсем не похоже на фильм, когда девушка красавица, а юноша скрыт в тени; просто кожа соприкасается с кожей. Я сконфужен, потому что она даже не знает, что на ней ничего не надето. Я не хочу испачкать полотенце в крови, поэтому вытираю ее лицо туалетной бумагой и смываю бумагу в унитазе.

На полу валяются трусы, лифчик, спортивные штаны и рубашка. Сперва я надеваю лифчик — я это умею, потому что смотрел кабельное и видел, как их снимают. Единственное, что от меня нужно, — сделать все в обратном порядке. В белье я не понимаю, там с одной стороны есть надпись, но я не знаю, должна она быть спереди или сзади, поэтому надеваю наобум. Потом рубашку и штаны, наконец носки и угги — самое сложное, потому что она мне не помогает.

Я взваливаю ее на плечо — она тяжелее, чем я думал, — и пытаюсь снести вниз по лестнице. Лестница крутая, я спотыкаюсь, и мы падаем. Я оказываюсь сверху, а когда переворачиваю ее на спину, то вижу, что выбит зуб. Знаю, что ей не больно, но все равно меня мутит. Синяки и сломанный нос по необъяснимой причине не производят на меня такого тягостного впечатления, как этот выбитый передний зуб.

Я усаживаю ее в кресло. «Подожди здесь», — говорю я, а потом громко смеюсь: она ведь меня не слышит. Наверху я вытираю кровь туалетной бумагой — пошел целый рулон. Пол все еще грязный и мокрый. В чулане я нахожу отбеливатель и выливаю на пол, и вторым рулоном туалетной бумаги все вытираю.

В голове мелькает мысль, что меня могут поймать, и тогда я решаю не просто все убрать, а инсценировать место преступления, которое пустило бы полицию по ложному следу. Собираю в рюкзак одежду, кладу туда зубную щетку. Печатаю записку и приклеиваю ее к почтовому ящику. Надеваю ботинки — они ей не по размеру, слишком велики — и обхожу вокруг дома, режу противомоскитную сетку, кладу кухонный нож в посудомоечную машину и включаю режим быстрой мойки. Хочу оставить следы, ведь Марк не очень умен.

Потом уничтожаю следы ног на пороге и подъездной аллее.

Вернувшись в дом, вешаю на плечо рюкзак и смотрю, ничего ли не забыл. Понимаю, что нужно оставить лежащими перевернутые стулья в кухне и разбросанные диски в гостиной, но не могу. Поэтому поднимаю стулья, складываю почту и расставляю компакт-диски так, как, по моему мнению, понравилось бы Джесс.

Я пытаюсь отнести ее в лес, но с каждым шагом она становится все тяжелее и тяжелее, поэтому через несколько метров мне приходится ее просто тащить. Я хочу, чтобы она оказалась там, где ей не придется сидеть под дождем, на ветру. Где не будет мести снег. Мне приглянулась дренажная штольня, потому что в нее можно попасть, не проходя мимо дома Джесс, а прямо свернув с дороги.

Я думаю о ней, даже когда я не здесь, даже когда узнаю, что ее разыскивает полиция, и мне легко отвлечься, наблюдая, как продвигается расследование (за их прогрессом или отсутствием такового). Именно поэтому в очередной свой визит я приношу стеганое одеяло. Я всегда его любил. Думаю, если бы Джесс могла говорить, она бы по-настоящему гордилась, что я закутал ее в одеяло. «Молодец, Джейкоб! — похвалила бы она. — Ты подумал еще о ком-то, кроме себя».

Откуда ей знать, что я думал только об этом.

Когда я замолкаю, в зале суда повисает такая тишина, что я слышу, как гудят трубы отопления и трещат перекрытия здания. Смотрю на Оливера, на маму. Ожидаю, что теперь они довольны, — ведь все предельно ясно. Хотя я не могу ни по их лицам, ни по лицам присяжных понять, о чем они думают. Одна женщина плачет; не знаю, это из-за моего рассказа о Джесс или потому что она рада, что наконец знает, что на самом деле произошло.

Я больше не нервничаю. Если хотите знать, у меня в крови столько адреналина, что я мог бы добежать до Беннингтона и вернуться обратно. Я имею в виду — ну и дела! — что только что объяснил, как создал место преступления с трупом, после того как удалось заставить полицию поверить в то, что это похищение. Я разложил по полочкам все улики, которые предъявило обвинение во время этого процесса, чтобы сложилась общая картина. Это лучшая серия «Блюстителей порядка», и я в ней главный герой.

— Мистер Бонд? — окликает судья.

Оливер откашливается. Кладет руку на свидетельскую трибуну, отводит взгляд.

— Хорошо, Джейкоб. Ты подробно рассказал нам, что делал после смерти Джесс. Но ничего не сказал о том, как она умерла.

— А нечего рассказывать, — отвечаю я.

Внезапно я понимаю, где уже видел выражение, что застыло на лицах всех присутствующих в зале суда. Такое лицо было у Мими Шеек, у Марка Макгуайра, у всех, кто думает, что не имеет со мной ничего общего.

У меня начинает печь внутри. Такое чувство накатывает, когда я слишком поздно понимаю: мой поступок был не слишком хорошей идей.

И тогда Оливер бросает мне «спасательный круг»:

— Джейкоб, ты сожалеешь о том, что убил Джесс?

Я широко улыбаюсь.

— Нет, — отвечаю я. — Именно это я и пытаюсь вам втолковать.

ОЛИВЕР

Вот она, горькая радость: Джейкоб предстал совершенно невменяемым, никаких показаний свидетелей не нужно. Но опять-таки: он также предстал в глазах присяжных как безжалостный убийца.

Джейкоб снова сидит на скамье подсудимых и держит за руку свою мать. Эмма белая как полотно, ее нельзя винить. Выслушав показания Джейкоба — подсудимый сам подробно описал, как подчищал за собой следы, — я чувствую то же самое.

— Дамы и господа, — начинаю я, — вашему вниманию было представлено много улик о том, как погибла Джесс Огилви. С уликами не поспоришь. Но если вы внимательно следили за процессом, вы также понимаете, что нельзя судить о книге по ее обложке. Джейкоб — юноша с синдромом Аспергера, неврологического нарушения, которое делает его, в отличие от нас с вами, не способным к сопереживанию другим людям. Когда он рассказывает о том, что проделывал с телом Джесс в ее доме, он не понимает, что его деяния — ужасающее убийство. Вместо этого, как вы сами слышали, он гордится тем, что создал совершенное место преступления, достойное описания в его дневнике наравне с остальными сериями «Блюстителей порядка». Я не стану просить у вас для него прощения за смерть Джесс Огилви — мы вместе с родителями скорбим об утрате и не пытаемся никоим образом преуменьшить горечь трагедии. Тем не менее я прошу вас принять во внимание то, что вы услышали о Джейкобе и его психическом расстройстве, чтобы на вопрос, виновен ли подсудимый в смерти Джесс — осознавал ли он на момент совершения преступления, что «хорошо», что «плохо», как осознаем мы с вами, — вы без колебаний ответили «нет». — Я подхожу к присяжным. — Синдром Аспергера тяжело понять. За последние несколько дней вы много о нем узнали и, держу пари, подумали: «И что?» Испытывает неловкость в незнакомых ситуациях, хочет каждый день делать одно и то же, не может завести друзей? Все мы временами сталкиваемся с подобными трудностями. Однако ни одна из этих черт не влияет на нашу способность выносить суждения и никого из нас не судят за убийство. Вы можете подумать, что Джейкоб, на ваш взгляд, не выглядит человеком с психическим расстройством. Он умен и совершенно не похож на умалишенного в общепринятом смысле этого слова. Как можно быть уверенным, что синдром Аспергера действительно серьезное неврологическое расстройство, а не просто новомодный ярлык для проблемного ребенка? Как можно быть уверенным, что в момент совершения преступления именно синдромом Аспергера объясняются действия моего подзащитного? Что это не просто надуманное обстоятельство, освобождающее от ответственности? — Я улыбаюсь. — Хочу в качестве примера привести дело, которое рассматривал судья Верховного суда Поттер Стюарт. В пятидесятых-шестидесятых годах в суде рассматривалось несколько случаев о непристойности. Из-за неоднозначного толкования Первой поправки суду пришлось решать, отвечает ли серия порнографических фильмов юридическому определению непристойности, поэтому фильмы нужно было просмотреть. Каждую неделю, в так называемый «непристойный вторник», судебная коллегия смотрела эти фильмы и выносила решения. Это было дело Джекобелли против штата Огайо, и судья Стюарт стал звездой благодаря своему высказыванию о том, что тяжело дать определение порнографии, но… Цитирую: «Я узнаю порнографию, если увижу». — Я поворачиваюсь к Джейкобу. — «Я узнаю, когда увижу», — повторяю я. — Вы не только слушали специалистов и видели медицинские справки и улики, вы также видели и слышали Джейкоба. Если основываться только на этом, должно быть ясно, что он не просто обычный юноша с несколькими индивидуальными причудами. Он ребенок, который не умеет общаться, чьи мысли часто спутаны. У него монотонная речь, он редко демонстрирует чувства, даже когда они оправданны. Однако он набрался смелости встать перед вами и попытаться защититься от одного из самых серьезных обвинений, предъявленных такому юноше, как он. Его слова, вернее его манера разговаривать, могли вас смутить. Даже шокировать. Но это из-за того, что человек с синдромом Аспергера, такой как Джейкоб, — не обычный свидетель. Я не хотел, чтобы мой подзащитный давал показания. Я не думал, что он сможет через это пройти. Когда даешь показания в суде, нужно учиться говорить так, чтобы тебе поверили. Необходимо выставлять себя в таком свете, чтобы снискать симпатии у присяжных. А я знал, что Джейкобу с этим не справиться. Черт возьми, я и галстук-то нацепил на него с боем… И уж точно не мог бы заставить его продемонстрировать раскаяние или хотя бы печаль. Джейкоб посчитал бы это обманом. А для него говорить правду — незыблемое правило. — Я смотрю на присяжных. — Мы имеет дело с юношей, который не такой как все, потому что он ни физически, ни психологически не способен втиснуться в рамки. Он не знает, как расположить к себе. Не знает, что увеличит, а что уменьшит его шансы быть оправданным. Он просто хотел рассказать вам свою версию случившегося — что и сделал. Итак, вы знаете, что Джейкоб не преступник, который пытается найти лазейку в законе. Вот таким образом синдром Аспергера повлиял, и до сих пор влияет, на его суждения. Потому что любой другой подсудимый — любой обычный подсудимый — хорошо бы подумал, прежде чем рассказывать то, что рассказал Джейкоб… Мы с вами, дамы и господа, знаем, что система правосудия в Америке работает отлично, если, по счастью, человек может подать себя в выгодном свете, чего Джейкоб не умеет. И все же всем в этой стране гарантирован справедливый суд — даже людям, которые не умеют подать себя в суде. — Я делаю глубокий вдох. — В таком случае, возможно, для того чтобы свершилось правосудие, в случае с Джейкобом нам просто нужны люди, которые захотят прислушаться более внимательно.

Когда я занимаю свое место, встает Хелен.

— Помню, в детстве я спросила маму, почему на упаковке с туалетной бумагой написано «Салфетки для интимной гигиены». И знаете, что ответила мне мама? «Как ни назови, но суть от этого не изменится». Мы слушает дело не о юноше, который не умеет поддержать беседу, не может завести друзей, ест по средам только синее желе…

«По пятницам», — мысленно поправляю я. Джейкоб тянется за карандашом и начинает писать записку, но я вырываю карандаш из его рук и прячу в карман пиджака.

— Мы слушаем дело о юноше, совершившем хладнокровное убийство, который, используя ум и увлечение криминалистикой, попытался замести следы. Я не оспариваю диагноз Джейкоба. И не думаю, что кто-нибудь из вас станет его опровергать. Но это не снимет с него ответственности за зверское убийство. Вы слышали показания криминалистов, выезжавших на место преступления и обнаруживших следы крови Джесс на полу в ванной комнате. Вы слышали показания самого Джейкоба, как он смыл кровь отбеливателем, а потом вытер все туалетной бумагой и смыл ее в унитазе. Зачем? Не потому что есть правило «использованную бумагу смывать в унитазе», а наоборот: потому что он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что он тут убирал. Он рассказал вам, дамы и господа, как инсценировал место преступления, как все тщательно продумал. Он намеренно пытался направить полицию по ложному следу, заставив полагать, что Джесс похитили. Он разрезал сетку и надел ботинки Марка Макгуайра, чтобы оставить следы, заставить думать, что в преступлении виноват кто-то другой. Он оттащил тело Джесс на триста метров и оставил его в штольне, чтобы сложнее было его обнаружить. А когда он устал играть в свою игру «Блюстители порядка», то взял телефон Джесс и позвонил в 911. Зачем? Не потому что для него проще общаться с трупом, нежели с живым человеком, а потому что это часть извращенного плана Джейкоба Ханта: из эгоистических соображений пожертвовать жизнью Джесс Огилви, чтобы поиграть в криминалиста. — Она поворачивается к присяжным. — Мистер Бонд может называть это как хочет, однако суть не меняется: перед нами молодой человек, который совершил зверское убийство и активно в течение нескольких дней скрывал это, оставляя тщательно продуманные улики, чтобы сбить полицию со следа. Это, дамы и господа, портрет расчетливого убийцы, а не юноши с синдромом Аспергера.

ЭММА

Из архива «Советов читателям»

Дорогая тетушка Эм!

Что делать, если все указывает на то, что мир, который ты знаешь, вот-вот рухнет?

Искренне твой,

Шалтай-болтай, которого столкнули

Дорогой Шалтай-болтай!

Кричи: «Помогите!»

Прошло три дня.

Присяжные продолжают совещаться.

Мы вернулись к размеренной жизни: по утрам Оливер приводит Тора на завтрак. Джейкоб ведет пса в сад, где играет с ним мячиком, пока Тео с Генри развлекаются неспешными беседами. Генри учит Тео языку С#, чтобы он мог создать собственную компьютерную игру, — Тео безмерно счастлив. После полудня мы с Оливером играем в «Эрудит», и Джейкоб время от времени выкрикивает с дивана, где смотрит «Блюстителей порядка», что-то неразборчивое: «Куа! За!» Мы не смотрим новостей, не читаем газет, потому что все говорят только о Джейкобе.

Нам запрещено покидать дом по двум причинам: формально Джейкоб до сих пор находится под арестом; мы обязаны находиться в таком месте, чтобы за двадцать минут добраться до зала суда, когда вернутся присяжные. Я не устаю удивляться, когда поворачиваю за угол в собственном доме и вижу Генри: я думала, что он уедет, придумает отговорку, что одна из его дочерей заболела или жене нужно навестить умирающую тетю, но Генри продолжает настаивать на том, что останется здесь до вынесения вердикта. Наши разговоры изобилуют избитыми фразами, но мы, по крайней мере, не молчим. «Я пытаюсь наверстать упущенное, — говорит он. — Лучше поздно, чем никогда».

Мы стали семьей. Не обычной семьей, а семьей, которую сплотило общее горе, но после пятнадцати лет в статусе матери-одиночки я довольствуюсь малым.

Вечером, когда мальчики готовятся ко сну, мы с Оливером выгуливаем Тора вокруг квартала, пока он не начинает рваться в их квартирку над пиццерией. Мы разговариваем о лошади, которая оступилась и сломала лодыжку. Говорим о том, как я раньше мечтала стать писателем. Говорим о суде.

Только о нас не говорим.

— Это хорошо или плохо, что присяжные не могут вынести вердикт?

— По-моему, хорошо. Вероятно, кто-то сомневается.

— А что будет потом?

— Если Джейкоба осудят, — объясняет Оливер, пока Тор бегает у нас под ногами, обнюхивая тропинку, — его посадят в тюрьму. Не знаю, туда ли, где он уже сидел. Если признают невиновным по причине невменяемости, судья назначит еще одну психиатрическую экспертизу.

— И когда он вернется домой?

— Не знаю, — признается Оливер. — У нас есть Ава Ньюкомб и доктор Мурано, которые могут составить план амбулаторного лечения, но все зависит от судьи Каттингса. Он может учесть факт совершения Джейкобом убийства, решит принять его во внимание и изолировать Джейкоба от окружающих.

Он и раньше мне об этом говорил, но смысл сказанного до меня как-то не доходил.

— В психиатрическую лечебницу, — заканчиваю я.

Когда мы подходим к подъездной аллее, ведущей к нашему дому, я останавливаюсь. Оливер тоже. Руки он засунул в карманы пиджака.

— Я всю жизнь боролась за то, чтобы к Джейкобу относились как к обычному ребенку, чтобы он учился в обычной школе, по обычной программе, а теперь его единственный шанс не попасть за решетку — разыграть карту синдрома Аспергера?

— Честно признаться, я не знаю, что нас ждет, — говорит Оливер, — но лучше быть готовыми ко всему.

— Я пока Джейкобу не говорила.

Он опускает глаза.

— Наверное, стоит сказать.

Как по заказу открывается дверь. В проеме в пижаме стоит Джейкоб.

— Я жду тебя, чтобы пожелать спокойной ночи, — говорит он мне.

— Сейчас приду.

Джейкоб нетерпеливо смотрит на Оливера.

— Ну?

— Что «ну»?

— Целуй уже ее на прощание!

От удивления я открываю рот. После нашей с Джейкобом ссоры мы с Оливером стараемся в его присутствии держаться подальше друг от друга. Но сейчас Оливер обнимает меня.

— Меня дважды просить не нужно, — отвечает он и прижимается губами к моим губам.

Когда Джейкоб был маленьким, я после полуночи тайком заходила к нему в спальню, садилась в кресло-качалку у его кровати и смотрела, как он спит. Казалось, что во сне его касалась удивительная волшебная палочка. Когда он спал, я не узнавала руку, лежащую под одеялом, руку, которая так неистово дергалась в тот вечер, когда какая-то девочка в парке подошла к песочнице, где он с упоением играл один. Не узнавала закрытых глаз, которые щурились, когда я просила посмотреть на меня. Глядя на него, такого безмятежного и спокойного во сне, я не верила, что это тот самый мальчик, который не может запомнить последовательность слов, чтобы попросить на обед в столовой яблочный сок вместо молока.

Когда Джейкоб спал, он напоминал чистый лист, он был похож на остальных детей. Обычных детей.

Но когда не спал, он был не таким, как все. Точное определение для него: за границами нормы. В некотором смысле в английском языке это слово носит положительную коннотацию. Почему же с синдромом Аспергера дело обстоит по-иному?

Можно и меня назвать другой. Я бы с радостью поменялась с Джейкобом местами, отказалась от денег и славы (которых могла достигнуть в будущем), лишь бы ему стало проще жить. Я бы разорвала все отношения — за исключением тех, что построила с Джейкобом. Я бы сделала свой выбор, отличный от выбора остальных женщин. В лучшем случае стала бы энергичной, никогда не сдающейся матерью, в худшем — преданной своему делу. И тем не менее, когда я входила в переполненную комнату, люди не шарахались от меня, словно под воздействием загадочного электромагнитного поля, не было реакции поляризации между их телами и моим. Люди не поворачивались к своим друзьям и не охали: «Помоги нам Боже, она идет сюда!» Люди не закатывали глаза, оказавшись за моей спиной, когда я говорила. Может быть, Джейкоб и повел себя странно, но он никогда не был агрессивен.

Он просто не настолько сознателен, чтобы быть агрессивным.

Сейчас я сижу в том же кресле, где сидела много лет назад, и снова смотрю на спящего Джейкоба. Он уже не ребенок. У него внешность взрослого человека, сильные руки и мощные плечи. Я протягиваю руку и убираю прядь, упавшую ему на лоб. Джейкоб ворочается во сне.

Я не представляю своей жизни без Джейкоба, но другой жизни мне не надо. Если бы он не был аутистом, я не могла бы любить его больше, чем люблю сейчас. Даже если его осудят, я буду любить его не меньше.

Я наклоняюсь, как делала раньше, и целую его в лоб. Это старый, испытанный временем способ узнать, нет ли у ребенка температуры, благословить ребенка, пожелать спокойной ночи.

Но почему же мне кажется, что я прощаюсь с сыном?

ТЕО

Сегодня мне исполняется шестнадцать лет, но праздника я не жду. Мы все еще в подвешенном состоянии — прошло уже шесть дней, а присяжные так и не вынесли вердикт. Похоже, мама даже не помнит о моем дне рождения, поэтому я молча спускаюсь вниз, когда она кричит: «Завтракать!» У меня еще влажные после душа волосы. На столе стоит шоколадный торт со свечкой.

Естественно! Сегодня же Коричневый четверг, и торт, можно не сомневаться, без глютена, но не стоит перебирать харчами.

— С днем рождения, Тео! — говорит мама и начинает петь.

К ней присоединяются папа, мой брат и Оливер. Мои губы расплываются в довольной улыбке. Насколько я помню, Джейкоб никогда не присутствовал на моем дне рождения, если не считать того раза, когда меня отправили в больницу. Да и какой это был день рождения?!

«Что, стоило это того? — клубится внутри тихий голосок, словно дым от свечки. — Стоило это того, чтобы получить настоящую семью, как те, за которыми ты подглядывал?»

Мама обнимает меня за плечи.

— Тео, загадывай желание, — говорит она.

Еще год назад именно такого праздника я бы и пожелал. Пожелал бы настоящую семью, с тортом или без него. Но есть что-то в мамином голосе, словно металлическая струна, которая звенит, подсказывая: есть только один верный ответ, одно искреннее желание на всех нас.

Которое, так уж получилось, в руках двенадцати присяжных.

Я закрываю глаза и задуваю свечку. Все хлопают в ладоши. Мама начинает резать торт, и первый кусок достается мне.

— Спасибо, — говорю я.

— Надеюсь, тебе понравится, — отвечает мама. — И думаю, что это тоже придется тебе по вкусу.

Она протягивает мне конверт, внутри записка, написанная от руки: «Долг погашен».

Я вспоминаю свой безумный вояж в Калифорнию, чтобы найти отца, вспоминаю, какую уйму денег стоили билеты, и на секунду лишаюсь дара речи.

— Но, — предупреждает она, — если еще раз выкинешь подобное, я тебя убью.

Я смеюсь, она обнимает меня сзади и целует в макушку.

— А вот еще подарки, — передает конверт отец. Внутри яркая открытка «Моему сыну» и сорок баксов. — Можешь начинать копить на более мощный маршрутизатор, — говорит он.

Потом Оливер вручает мне пакет, завернутый в одноразовые бумажные полотенца.

— Было два варианта: это или коробка из-под пиццы, — объясняет он.

Я качаю головой.

— Пирог с начинкой?

— Обижаешь! — восклицает Оливер.

Я разворачиваю подарок и обнаруживаю учебник по вождению.

— Я подумал, что после суда мы могли бы обратиться в автоинспекцию и наконец получить для тебя права.

Мне приходится опустить глаза, в противном случае все бы увидели, что я вот-вот разрыдаюсь. Помню, как в детстве мама читала нам смешные сказки, в которых лягушки превращались в принцев, а красавицы просыпались от одного поцелуя. Я никогда не верил в эту ерунду. Но кто знает? Возможно, я ошибался. Возможно, жизнь человека может измениться в одну секунду.

— Подожди, — говорит Джейкоб.

Он наблюдал за происходящим, на его лице играла улыбка — надо же, какой шаг вперед! В разгар празднования моих дней рождения неписаным правилом стало позволять Джейкобу помогать мне задуть свечи. Лучше вместе задуть свечи, чем позволить ему испортить праздник очередным приступом.

— У меня тоже есть для тебя подарок, Тео.

Я не помню, чтобы за всю жизнь Джейкоб хоть когда-нибудь дарил мне подарок. Не помню, чтобы он хоть кому-то делал подарки, если не считать духов, которые я купил в аптечном магазине и преподнес маме на Рождество, предварительно написав наши с Джейкобом имена на открыточке. Мой брат просто не понимает, что нужно дарить подарки.

— Что он приготовил? — бормочет Оливер, когда Джейкоб стремглав бросается наверх.

— Не знаю, — отвечает мама.

Через минуту Джейкоб возвращается. Он держит плюшевую утку, с которой спал в детстве.

— Открой, — велит он, протягивая игрушку.

Я беру утку и верчу в руках. Никакой упаковки, нечего открывать.

— И как открыть? — хмыкаю я.

Джейкоб переворачивает игрушку и тянет за нитку. Шов расходится, из него торчит набивка. Я опускаю пальцы в дыру и нащупываю что-то гладкое и твердое.

— Вот куда подевался мой пластиковый контейнер! — ахает мама, когда я вытягиваю его из утки.

Внутри что-то лежит, я не могу разглядеть. Открываю крышку и с изумлением смотрю на розовенький плеер «Нано». Осторожно беру его в руки, уже зная, даже не переворачивая, что сзади на металлической поверхности выгравировано имя Джесс Огилви.

— Где ты это взял? — шепчет мама по ту сторону вакуума, в который я погрузился.

— Ты же хотел плеер, верно? — радостно спрашивает Джейкоб. — Ты уронил его, когда убегал из дома в тот день.

Я едва шевелю губами:

— О чем ты говоришь?

— Я же говорил тебе: я знаю, что ты там был. Видел следы от твоих кроссовок, тех, что я использовал для инсценировки места преступления. И мне известно, что ты и из других домов брал вещи…

— Что? — вскрикивает мама.

— Я видел в твоей комнате видеоигры, — улыбается мне Джейкоб. — Я убрал в доме Джесс, чтобы никто не узнал, что ты наделал. И это сработало, Тео. Никто даже не догадался, что убил ее ты.

Мама хватает ртом воздух.

— Что, черт побери, происходит? — спрашивает Оливер.

— Я ее не убивал! — кричу я. — Я даже не знал, что она там живет. Думал, дома никого нет. Хотел осмотреться, взять парочку дисков, но потом услышал шум воды наверху и пошел посмотреть. Она была голая. Она была голая и увидела меня. Я испугался. Она вышла из душа и поскользнулась. Ударилась о край раковины. Я убежал. Боялся, что она меня поймает. — Мне не хватает воздуха, я уверен, что сердце в груди превратится в глину. — Она была жива, когда я убежал. А потом по новостям вдруг передали, что она умерла, а тело обнаружили в штольне. Я-то знал, что не трогал ее… Кто-то другой перенес тело. Вероятно, этот кто-то и есть убийца. Я решил, что она рассказала обо мне Джейкобу, когда он пришел на занятие. Они повздорили. А потом Джейкоб… Я не знаю. Я не знаю, о чем я думал.

— Ты не убивал Джесс? — спрашивает мама.

Я молча качаю головой.

Мама смотрит на Джейкоба.

— И ты не убивал Джесс?

— Я просто передвинул тело. — Он закатывает глаза. — Я постоянно тебе об этом твердил.

— Джейкоб, — спрашивает Оливер, — Джесс была жива, когда ты пришел?

— Нет. Но я видел, что там был Тео, поэтому поступил так, как считал правильным.

— Почему ты не позвонил маме, не вызвал «скорую помощь»? — спрашивает отец. — Зачем инсценировал место преступления, чтобы скрыть следы Тео?

Джейкоб смотрит прямо мне в глаза. Это больно, по-настоящему больно.

— Семейные правила, — просто отвечает он. — «Заботиться о брате; он единственный, кто у тебя есть».

— Сделай же что-нибудь, — просит мама Оливера. — Открылись новые обстоятельства. Тео может дать показания…

— Его могут счесть причастным и обвинить в утаивании информации…

— Ты должен что-нибудь предпринять, — требует мама.

Оливер уже тянется за пальто.

— Поехали, — говорит он.

Мы с Джейкобом покидаем кухню последними. Торт остается на столе, рядом лежат мои подарки. Торт похож на музейный экспонат — нетронутый. Нипочем не догадаться, что еще пять минут назад мы праздновали день рождения.

— Джейкоб! — Мой брат оглядывается. — Не знаю, что и сказать.

Он неловко хлопает меня по плечу.

— Не волнуйся, — отвечает Джейкоб. — Со мной такое происходит постоянно.

ДЖЕЙКОБ

Сегодня пятнадцатое апреля. В этот день в 1912 году затонул «Титаник». В этот день в 1924 году Рэнд Макнелли выпустил первый атлас автодорог. В этот день в 1947 году Джеки Робинсон впервые сыграл за «Бруклин Доджерз». В этот день родился Леонардо да Винчи, писатель Генри Джеймс, девочка, сыгравшая роль Гермионы в фильмах о Гарри Портере, и мой брат Тео.

Раньше я завидовал дню рождения Тео. В мой день рождения, двадцать первого декабря, самым значимым событием был взрыв самолета «Пан-Американ» над Локбери в 1988 году. В один день со мной родился Фрэнк Заппа, но он не идет ни в какое сравнение с да Винчи, согласны? К тому же мой день рождения выпадает на самый короткий день в году. Я всегда чувствовал себя обделенным. Наверное, Фрэнк Заппа тоже.

Однако сегодня я не ревную Тео к его дню рождения. По правде сказать, не могу дождаться, когда вручу приготовленный для него подарок.

Оливер говорит, что в суде и мне, и Тео будет предоставлено слово. Очевидно, для присяжных недостаточно показаний судмедэксперта, который заявил, что синяки на лице Джесс возникли в результате базилярной черепно-мозговой травмы в периорбитальной области, кровь прилила к лицу и возник след от ушиба. Другими словами, синяки на теле девушки с таким же успехом могли быть получены в результате падения и удара головой. По-видимому, присяжным — и судье — необходимо выслушать нас с Тео, чтобы мы объяснили то же самое, но другими словами.

Похоже, я не один, кто не всегда понимает, о чем ему говорят.

Мама ведет машину, Оливер рядом на пассажирском сиденье, мы с Тео сзади. Папа остался дома — на случай, если за эти двадцать минут, пока мы туда едем, позвонят из суда. Каждый раз, когда машину заносит, я вспоминаю, как мы с Тео в детстве прыгали на матрасе. Мы верили: если хорошо подпрыгнуть, можно достать до потолка. Но не думаю, что нам это когда-нибудь удалось сделать.

После всех этих лет, когда меня поддерживал Тео, я наконец примерил роль старшего брата. Я поступил правильно. Не знаю, почему присяжным так трудно это понять.

Тео разжимает кулак. На ладони у него розовый плеер, когда-то принадлежавший Джесс. Из кармана он достает моток белых проводков — наушники. Втыкает их в уши.

По словам всех этих экспертов, из-за синдрома Аспергера я не умею сопереживать.

«Ну что, съели?»

Люди, не умеющие сопереживать, не станут защищать тех, кого любят, даже если придется предстать перед судом.

Внезапно Тео вытаскивает один наушник и протягивает мне.

— Послушай, — предлагает он.

Я слушаю. У Джесс записан концерт для фортепиано. Музыка кружится перед глазами. Я склоняю голову к брату, чтобы доставал провод, и оставшуюся часть пути нас связывают провода.

ДЕЛО 11: Ангел-хранитель для брата

Тео Ханту было предъявлено обвинение в сомнительном поведении. Его вылазки-подсматривания усугублялись проникновением в пустые дома и кражей сувениров — электронных игр и плеера. 12 января 2010 года он проник в дом профессора местного колледжа. Он не знал, что наверху принимает душ студентка последнего курса Вермонтского университета Джесс Огилви, которую попросили присматривать за домом. Он сделал себе чашку чая, когда услышал шум наверху, и пошел посмотреть, что происходит.

Трудно решить, кто удивился больше, — Огилви, которая, будучи совершенно обнаженной, увидела в ванной незнакомого парня, или Тео Хант, который понял, что знаком с этой девушкой в душе: она занималась с его старшим братом Джейкобом. Огилви потянулась за полотенцем и вышла из душевой кабинки, но споткнулась и ударилась головой о край раковины. Пока она безуспешно пыталась подняться, Тео Хант сбежал, перевернув во время своего поспешного бегства стойку с компакт-дисками, несколько стульев и корреспонденцию на кухонном столе.

Через два часа на еженедельное занятие приезжает брат Тео, Джейкоб. Он увлекается криминалистикой и с удивлением обнаруживает на пороге знакомые следы — следы от кроссовок фирмы «Ванс», идентичные следам от кроссовок его брата. Войдя в незапертый дом, Джейкоб обнаруживает беспорядок. Он окликает хозяйку, но не получает ответа. Дальнейшее расследование приводит к тому, что он обнаруживает наверху обнаженное тело Джесс Огилви, лежащее в луже крови.

Предполагая причастность брата к смерти Джесс — вероятно, во время перебранки в пылу неудавшейся попытки ограбления, — Джейкоб решается «подчистить» место происшествия, чтобы отвести подозрения от Тео. Он вытирает кровь, одевает труп и сносит его вниз (на лестнице он спотыкается и падает, в результате чего у Джесс Огилви уже после смерти выбит передний зуб). С помощью отбеливателя он убирает в ванной следы крови. Расставляет перевернутую мебель, складывает компакт-диски и почту и продолжает воссоздавать место происшествия, которое на первый взгляд натолкнуло бы полицию на мысль о похищении, но при более пристальном изучении показалось уловкой, на которую пошел глуповатый парень — жених Огилви, Марк Макгуайр. Для этого Джейкобу приходится поставить себя на место законченного идиота, который попытался бы (безуспешно) представить убийство как похищение. Он собирает вещи Джесс, ее туалетные принадлежности в рюкзак, но намеренно не берет вещи, которые она носила постоянно: о подобных мелочах такой недалекий человек, как Марк Макгуайр, никогда бы не подумал. Он печатает записку, якобы от имени Джесс Огилви, в которой просит временно прекратить доставлять почту, как будто она куда-то уехала. Потом кухонным ножом режет противомоскитную сетку — ложный след, свидетельствующий о проникновении в жилище. Наконец он ходит под окном и у двери в ботинках Марка Макгуайра, чтобы полиция поняла, что эти «улики» ведут к жениху Джесс. Затем он относит тело в дренажную штольню в нескольких метрах от дома и ждет, пока полиция сложит воедино оставленные им улики.

Джейкоб Хант не учел, что сам стал причастен к убийству. Не учел, что сцена, на которую он наткнулся (в худшем случае, убийство от руки его брата, в лучшем — смерть в результате несчастного случая по вине Тео), могла быть вызвана естественными причинами: скользкий пол, черепно-мозговая травма и гематома. Тем не менее это уже не имеет никакого значения.

На протяжении многих лет мотивы Джейкоба для реструктуризации места преступления широко обсуждались. Некоторые с жаром доказывали, что здесь имеет место преступление из-за братской любви — как разновидность преступлений, совершенных под влиянием чувств. Другие полагали, что сказалось увлечение Джейкоба криминалистикой: он захотел отведать вкус убийства, возжелал, чтобы полиция разгадала головоломку, которую он за собой оставил.

Думайте, что хотите. Единственное, что на самом деле имеет значение:

Я БЫ СНОВА ПОСТУПИЛ ТОЧНО ТАК ЖЕ.

Примечания

1

Синдром Аспергера — одно из пяти общих нарушений развития, иногда называемое формой высокофункционального аутизма (то есть аутизма, при котором способность функционировать относительно сохранена). Люди с синдромом Аспергера встречаются редко, и со стороны они не похожи на умственно отсталых: они обладают, как минимум, нормальным либо высоким интеллектом, но нестандартными или слаборазвитыми социальными способностями; часто из-за этого их эмоциональное и социальное развитие, а также интеграция происходят позже обычного. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Больше известна как классификация Гальтона-Генри. Сэр Френсис Гальтон — английский исследователь, географ, антрополог и психолог. Представил научное обоснование для использования отпечатков пальцев в криминалистике. Эдвард Генри — генеральный инспектор полиции Бенгалии, ознакомившись с трудом Гальтона «Отпечатки пальцев», создал дактилоскопическую формулу, которая и легла в основу классификации Гальтона-Генри.

3

Американский рэпер, киноактер и общественный деятель. Попал в Книгу рекордов Гиннесса как самый успешный хип-хоп исполнитель. Погиб в 1996 г. в возрасте 25 лет.

4

Знаменитая фраза, которую в конце фильма «Унесенные ветром» произносит главный герой Ретт Батлер в ответ на вопрос Скарлетт, что с ней будет, если они расстанутся.

5

Вымышленный персонаж сериала «Тайны Смолвилля», по комиксам — инкогнито Супермена.

6

«Antiques Roadshow» — популярная передача на Британском телевидении, в которой антиквары путешествуют по Великобритании и оценивают старинные вещи, приносимые местным населением.

7

Буквально с англ. «буйвол, бизон».

8

Индивидуальный учебный план.

9

Известная колонка с советами, основанная в 1956 году Паулиной Филипс.

10

Фирменная фраза, которую произносит Джон Макклейн в исполнении Брюса Уиллиса. В оригинале звучит «Yippee kay уау, motherfucker!»

11

Тут цитируется песня «Take me to your leader».

12

Фантастический роман Дэниэла Киза о перспективах развития человеческого интеллекта.

13

Американский детский писатель и мультипликатор.

14

До свидания (исп.).

15

Персонаж английского фольклора, в щелку подсматривавший за обнаженной королевой.

16

Джон Гришем (род. 1955 г.) — известный американский писатель-детективист, автор так называемых «судебных триллеров», многие из которых экранизированы Голливудом.

17

Что делает твой брат? Собирается сесть в тюрьму! (фр.)

18

Второй в истории США чернокожий член Верховного суда.

19

Ф-шарп, один из языков программирования.

20

До начала Гражданской войны в США эта линия символизировала границу между свободными и рабовладельческими штатами.

21

Здесь игра слов, яблоко по англ. «apple».

Content

Джоди Пиколт
Последнее правило

С благодарностью

ДЕЛО 1: Спокойной ночи

1

ЭММА

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

РИЧ

ДЖЕЙКОБ

ДЕЛО 2: Ирония 101

2

ЭММА

ТЕО

ОЛИВЕР

ДЖЕЙКОБ

ЭММА

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ЭММА

ДЕЛО 3: Обмолвился, насмеялся, «упекли»

3

РИЧ

ЭММА

ДЖЕЙКОБ

ТЕО

РИЧ

ДЖЕЙКОБ

ЭММА

ТЕО

РИЧ

ЭММА

ДЖЕЙКОБ

ТЕО

ЭММА

РИЧ

ДЖЕЙКОБ

ДЕЛО 4: ЧТО-НИБУДЬ РЫБНОЕ

4

РИЧ

ТЕО

ЭММА

ДЖЕЙКОБ

РИЧ

ЭММА

РИЧ

ОЛИВЕР

ДЖЕЙКОБ

ДЕЛО 5: Не такой уж хороший врач

5

РИЧ

ОЛИВЕР

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ЭММА

ДЖЕЙКОБ

ОЛИВЕР

ДЖЕЙКОБ

ДЕЛО 6: Укуси меня

6

РИЧ

ДЖЕЙКОБ

ОЛИВЕР

РИЧ

ЭММА

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

РИЧ

ОЛИВЕР

ЭММА

ДЕЛО 7: Кровь гуще воды

7

ТЕО

ОЛИВЕР

ЭММА

ОЛИВЕР

ЭММА

ДЖЕЙКОБ

РИЧ

ДЖЕЙКОБ

РИЧ

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ДЕЛО 8: Один на шесть миллиардов

8

ОЛИВЕР

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ОЛИВЕР

ЭММА

ОЛИВЕР

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ОЛИВЕР

ДЕЛО 9: Пижамная игра

9

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ОЛИВЕР

ЭММА

ОЛИВЕР

ДЖЕЙКОБ

ТЕО

ОЛИВЕР

ДЖЕЙКОБ

РИЧ

ОЛИВЕР

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ЭММА

ДЕЛО 10: Неужели вы думаете, что убийство сойдет вам с рук?

10

ЭММА

ДЖЕЙКОБ

ОЛИВЕР

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ЭММА

ОЛИВЕР

ЭММА

ОЛИВЕР

ЭММА

ОЛИВЕР

ДЖЕЙКОБ

РИЧ

ОЛИВЕР

ДЖЕЙКОБ

ОЛИВЕР

ЭММА

ТЕО

ДЖЕЙКОБ

ДЕЛО 11: Ангел-хранитель для брата

Примечания