Белинда Джонс

Я люблю Капри

1

Вам хватит пяти тысяч фунтов, чтобы изменить свою жизнь?

Сумма не кажется такой уж огромной, если сравнивать ее с теми, что предлагают в нынешних телевикторинах, но я спрашиваю потому, что проснулась сегодня утром на пять тысяч фунтов богаче. Я ничего такого не сделала, чтобы их заслужить, — за границей умирает какой-то старик, и все эти деньги просто переводят на мой счет. (Вот что я называю манной небесной.) Даже скорбеть не требуется — я его в жизни не видела, — от меня требуется только потратить.

И вот я стою, сжимая в руках наличные. Речь идет о сотне новехоньких, только из станка, банкнот по пятьдесят фунтов каждая. Мне хочется подбросить их вверх и сплясать что-нибудь радостно-восторженное, как в рекламе лотереи «Сан».

Это мама придумала получить деньги крупными купюрами — она сказала, что так я лучше почувствую, сколько они стоят. Тогда это прозвучало по-снобски: мол, только самые крупные банкноты заслуживают уважения, но она оказалась права: клянусь чем угодно — пятидесятифунтовым банкнотам не приходится унижаться до того, чтобы изображать из себя творения оригами-абстракциониста, как случается с пятерками, когда вы запихиваете в кошелек сдачу в толкучке у кассы в «Маркс & Спенсер». Мне жаль этих трудолюбивых бедных родственников — пятерки и десятки, — у них потрепанные края, на них жирные пятна и непонятные закорючки шариковой ручкой. Даже самый лучший специалист по отмыванию денег не вернет им былой чистоты.

Мама (которая не оставляет попыток изменить мое отношение к жизни) предложила мне хорошенько подумать над тем, что делать с этими деньгами, и сказала, что мой долг — потратить их на что-то особенное. Не могу ей отказать. Старик был ее отцом.

Я беру одну из девственно чистых банкнот и разглядываю на просвет перед цветным ночником. Голографическая фольга смотрится как переводная картинка, которую только что перенесли и разгладили. Могу поспорить, эти малютки предвкушают поход за покупками в «Вояж» или надеются тихо улечься на серебристой тарелочке рядом с чеком за бутылку шампанского «Кристал», но у меня несколько иные планы. В ту секунду, когда в моих зрачках — динь! — отразились значки, я уже знала, на что их потрачу, — мы с Клео так давно об этом мечтали. Но вот уже почти два часа мы успешно избегаем произносить это вслух…

— Смотри, я — стриптизерка! — хихикает Клео, засунув горсть бумажек в лифчик и демонстрируя мне свое декольте. Клео — самое причудливое существо на свете и идеальная соседка по квартире, она вполне заслужила долю в моем наследстве. Два года назад, после чудовищного разрыва с одним типом, меня едва было видно из-под вороха мокрых носовых платков, и только она одна поняла, что мне необходимо спрятаться. Все остальные ждали, что я тут же встану на ноги и отнесусь ко всему, как боевая девица из известной песенки (я так и не дождалась, чтобы мое внутреннее «я» вдруг запело: «Я сильнее! Умнее! Смелее!»). Мы тогда с ней были едва знакомы, но она переехала из Шеффилда, чтобы утешить меня и поддержать, пока я умирала от горя, и с тех пор мы — лучшие подруги.

Я думаю, одна из причин, почему мы с ней так близко сошлись, заключается в том, что мать Клео вынашивала двойняшек, но вторая девочка не выжила, и поэтому Клео постоянно ощущала нехватку второй половины. Пока не появилась я. Во мне нашлось все, чего ей не хватало. Вообще-то, она такая хорошая и милая, что я иногда чувствую себя ее темной половиной. Не то чтобы я действительно делала что-то плохое, просто по сравнению с ее вечным искрящимся жизнелюбием, я кажусь несколько угрюмой. Но ей, похоже, это не мешает. Клео немного просит от жизни, и в ответ жизнь дает ей все, что она просит. Мне хотелось бы однажды сделать для нее столько же, сколько она сделала для меня. И все-таки я не хочу, чтобы она украшала драгоценными пятидесятифунтовыми бумажками нижнее белье.

— Перестань! Ты их помнешь! — С этими словами я забираю у нее пригоршню банкнот и аккуратно их разглаживаю.

— С каких это пор ты трясешься над деньгами? — Клео плюхается на наш огромный розовый диван! (Мы с Клео не сходим с ума по всяким девчачьим штучкам, но это был самый несерьезный из имевшихся цветовых вариантов, а мама сочла его почти неприличным — и это окончательно решило дело в его пользу.)

— С тех пор, как они у меня появились. Давай- ка поуважительнее, — отвечаю я.

— Извини, — хмыкает Клео, потом выдает оглушительное аааа-ПЧХИ! в одну из банкнот.

Я раздраженно вздыхаю и возвращаюсь к решению заковыристой задачи — на что потратить деньги.

— Можно спустить все сразу на роскошный круиз по Карибскому морю. Мне кажется даже, что каждый, кому вдруг досталась пара тысченок, просто обязан это сделать. — Я хмурюсь.

— Только ты не выносишь влажности, — напоминает Клео.

— А у тебя аллергия на кокосы, — парирую я.

— И мы столько всего пропустим по телевизору.

— Если бы мы не купили в прошлом году домашний кинотеатр «Сони», можно было бы сейчас его купить, — вздыхаю я, отвлекаясь на минутку, чтобы окинуть взглядом наше сокровище с задней проекцией и системой «звук-вокруг». Наше святилище. Он поглотил все наши сбережения, но если сосчитать, сколько часов удовольствия он нам подарил, то получается, что деньги мы вложили очень удачно.

— Можно было бы изменить здесь отделку… — рассуждаю я, оглядывая нашу яркую и очаровательно разношерстную квартиру.

Вот чего у нас никогда не будет слишком много, так это подушек. Особенно из косматой овчины и из искусственного меха. А последняя роскошь, которую мы себе позволили, это пара пуховых одеял специально для того, чтобы уютно заворачиваться в них, когда смотрим допоздна видеофильмы. Нам пригодился бы сундук, чтобы их туда складывать. И может, пару подносов побольше, чтобы на них уместились все более изобретательно-дерзкие обеды Клео. (Она сейчас увлекается сочетаниями разных вкусов — каждый продукт подается на отдельной тарелочке. По-моему, она подцепила эту идею из передачи «На старт! Внимание! Печь!» — постараться придумать как можно больше разных блюд из ограниченного набора ингредиентов.)

— И, наверное, надо купить пару новых подставок под горячее, — говорю я, глядя на кофейный столик, который Марлон, брат Клео, сделал из двери, найденной на свалке.

— И тогда у нас все равно останется еще четыре тысячи девятьсот восемьдесят восемь фунтов. Тебе надо мыслить масштабнее, — советует Клео.

— Шампанское! — радостно кричу я.

— Слушай, ты до каких чертиков напиться хочешь? — ахает Клео.

— Да нет, я купила шампанское, чтобы отметить, — говорю я и несусь на кухню.

Это шипучка из соседнего магазинчика, на вкус похоже на шерри, который пропустили через старый автомат для газированной воды. (Приличный винный находится дальше, и у меня нет сейчас настроения туда бежать.)

Потянувшись за штопором, вдруг ловлю в окне свое отражение — нечто растрепанно-неряшливое.

— Новый гардероб? — предлагаю я.

— Меня наша вешалка вполне устраивает, — заявляет Клео.

— Очень смешно. Если воспользоваться маминой рабочей скидкой в «Вудвордс»,[1] можно накупить тряпок еще на одну.

— По-моему, у тебя есть уже все виды пижам, известные человечеству.

— То есть?

— Ким, ты никогда из дома не выходишь — я и не помню уже, когда в последний раз видела тебя одетой.

— Ты и сама не ходишь дальше «Фотофиниша», — надуваюсь я.

Когда Клео решила переехать в Кардифф и основать Приют для Эмоционально Неполноценных имени Клео Бучанан, она попросила перевести ее из шеффилдской лаборатории срочной проявки и печати, где работала с тех пор, как окончила колледж, поближе к новому месту жительства, но свободной позиции того же уровня у них на тот момент не было. И, несмотря на то что ей пришлось принять более низкую должность, она согласилась. Как бы там ни было, похоже, отдельные жемчужины летней коллекции Калико — не лучший способ отплатить Клео за ее доброту.

— Вот уж чего мне точно не нужно, так это чтобы твоя мама взялась разрабатывать мне стиль. Все, кого она одевает, выглядят так, будто на свадьбу собираются или сейчас новости по телевизору читать будут. Я — Новое Поколение. И меня не остепенить!

— Верно. Но я ведь опять могу отправиться путешествовать. Мне бы понадобилось минимум четыре новых деловых костюма, если бы я согласилась на ту работу в Париже.

Это звучит круче, чем следовало бы на самом деле. Да и вообще, что было — то прошло. Я слишком долго колебалась, и в результате контракт подписали с кем-то другим, так что Клео попадает в точку:

— Тебе за последние полгода предложили три классные работы на континенте, и ты отвергла их все, так что можешь и дальше сидеть в подвальной квартирке в Кардиффе и переводить на немецкий компьютерные игры.

Она права. Изначально именно для того, чтобы вращаться в высшем обществе, я и выучила столько языков, и дались они мне легко, потому что я знала, к чему иду. Так классно было чувствовать, что я действительно что-то умею — я и вправду ощутила себя гражданином мира. А потом я стала слишком смелой, слишком открытой, слишком доверчивой. После моей последней и чудовищно неудачной поездки в Швецию (и почему это вы подумали, что здесь замешан мужчина?) я поклялась, что «больше никогда и ни за что». Все, повеселилась. Это было два года назад, и теперь я предпочитаю сидеть дома. Я даже перестала тосковать по приключениям. Ну да, сейчас я веду не слишком шикарную жизнь, но, по крайней мере, не приходится пялиться на волосатые уши международных делегатов, задыхаться от гнусных одеколонов, которыми поливают себя модные дизайнеры, и вздыхать от того, что это не меня сейчас держит за руку эта горячая латиноамериканская знаменитость, а ту прилипалу журналистку из «Гламура».[2] Нет, ну подумать только: ты тут играешь жизненно важную роль — помогаешь этим людям общаться друг с другом, — а они даже не замечают твоего присутствия.

К этому привыкаешь, конечно, — к тому, что тебя игнорируют. К счастью, у меня была неплохая практика — бесконечные обеды, на которых мама представляла меня очередному воздыхателю. Каждый раз уже после первых минут знакомства я становилась липшей. Терпеть не могла их неуклюжие попытки со мной сюсюкать. И тогда я постигла искусство выпадать из разговора — вы бы и не заметили моего присутствия. Я сидела за столом и представляла, что мне платят за то, чтобы я не реагировала, — я вычитала у себя деньги за каждое саркастическое замечание или за несдержанную попытку защитить отца, который ушел, когда мне было девять. (Я должна отметить, что ушел он из-за нее. Она его до этого довела.) Ну, так вот, а теперь, когда я перевожу, я не проявляю никаких эмоций, даже если тот, за кого я говорю, шутит или кипит от злости. Как говорил мне учитель, не надо отыгрывать то, что ты говоришь, просто повторяй, будто ты живая бегущая строка.

Есть у меня одна несбывшаяся мечта — поработать переводчиком для претенденток на титул «Мисс Мира». Мне всегда казалась, что переводчики могли бы помочь девушкам отвечать на вопросы. Ну, знаете, ведущий спрашивает: «Как вы думаете, какие две вещи помогли бы сделать мир счастливым?», а она на родном языке отвечает: «Нужно покончить с войной и голодом». А переводчик мог бы сказать: «Веселящий газ и бескалорийный шоколад» — и она бы получила корону! Или еще лучше: «Если я так хорошо выгляжу — какая разница, что я думаю?»

Может, я когда-нибудь до этого доберусь. А пока контракт на перевод компьютерных игр меня вполне устраивает. Да и платят лучше, напомнила я Клео.

— Подумай только, как здорово мы сможем отдохнуть на деньги, которые я сейчас зарабатываю!

— Ким, ты уже два года не была за границей. Наша кошка и то чаще пользуется твоим чемоданом, чем ты.

— Хочу заметить, что я говорю на шеста языках.

— Испанский среди них на втором месте, а ты даже никогда не была в Испании.

— Поеду еще, может быть.

— Ну, раз так — беру все слова обратно. — Клео изображает пальцами в воздухе кавычки. — Вот: платье для фламенко — это номер один!

Я смотрю на наше исчерканное исправлениями сочинение на тему «Как потратить 5000 фунтов».

— Довольна? — фыркает Клео.

— Ненавижу ходить по магазинам, — со стоном отзываюсь я.

— Я тоже.

Теперь мы обе внимательно рассматриваем свои ноги.

— Слушай, у меня волосы растут на большом пальце!

— У меня тоже.

Я перелистываю каталог «Фриманс» до раздела нижнего белья, быстро считаю, в столбик на уголке листа и говорю:

— Как насчет трехсот двенадцати пар колготок из разряда втяни-все-в-себя?

Клео знает, что за этим последует, и выжидательно ко мне поворачивается.

У меня сердце стучит, как барабан, и пересыхает во рту. Поверить не могу — мы столько времени провели в унылых размышлениях и разговорах на эту тему (и началось все задолго до того, как эти деньги свалились нам на голову), и вот теперь в моей власти претворить все наши фантазии в жизнь.

— Или… — начинаю я, вся дрожа.

Клео едва слышно выдыхает:

— Или… — мол, продолжай.

Я хватаю ее за руку, и мы визжим хором:

— ЛИПОСАКЦИЯ!

Когда в твоем распоряжении тысячи фунтов, хирургическое вмешательство, чреватое негативными последствиями, становится единственным выходом из ситуации.

Мы с Клео выпили за это решение и приготовились к нашему любимому времяпрепровождению: «Кто на свете всех толстее?»

— Знаешь, говорят, что целлюлит похож на творожную массу?

— Aгa, — говорю.

— Так вот мне, по-моему, досталась с кусочками ананасов!

— Это еще ничего, — хихикаю я, продвигаясь поближе. — Посмотри только на мой живот — ну прямо Будда! На сырых водорослях такого не отрастишь!

— Уверена, что где-нибудь на свете есть племя, которое сочло бы нас богинями, — задумчиво говорит Клео.

— Конечно, — поддакиваю я, — Это племя называется каннибалы. Мы для них — все равно что порция на шестерых в «KFC».[3]

Мы валимся от смеха на диван. И пусть у нас обеих всего только 14-й размер, но нас почему-то забавляют подобные разговоры. И лучший способ отпраздновать тот факт, что мы вот-вот превратимся в обезжиренных femmes fatales,[4] — поиграть в первую консультацию перед будущей операцией…

По очереди мы отмечаем красным фломастером зоны, «подлежащие уничтожению». И хотя краска во фломастере кончилась на самом интересном месте, мы все-таки похожи на два живых пазла. Перед тем, как заняться подтяжкой лица при помощи скотча, мы становимся плечом к плечу перед большим зеркалом и приходим к выводу, что, если собрать вместе все, что у нас есть хорошего, получится женщина с почти приличной внешностью: от Клео взять длинные ноги (целлюлит она сама себе придумала), покатые плечи и каштановые волосы, добавить мою грудь, мои кошачьи глаза и непропорционально утонченные запястья — вот и порядок. Потом представляем себе, какое чудище получилось бы из того, что осталось, и вдруг проникаемся благодарностью за то, что имеем, — и почти уже отговариваем друг друга от операции.

Но нет. Это же наша мечта.

Мы уже выбрали клинику. Однажды осенью нам нечего было смотреть по телевизору, и мы рылись в журналах, которые и сейчас высятся в углу Пизанской башней. Мы рассматривали рекламу пластических клиник на задних обложках — ну, знаете, где фотография жуткой, заплывшей жиром складчатой карги, а рядом — пышногрудая и узкобедрая нимфа, при этом утверждается, что это снимки одного и того же человека до и после операции.

— Ага, до и после того, а потом они вышли оттуда, держась за руки, — ехидничала Клео, но я знала, что в глубине души ей очень хочется верить, что такое превращение действительно возможно: один надрез, убрать немного лишнего — и вот оно!

Мы остановились на клинике доктора Чарта. потому что нам понравился ее бойкий слоган: «Все к Чарту!».

— Подумать только, через неделю доктор будет задумчиво рассматривать наши бесчувственные тела, размышляя от неизбежной тощете всего сущего! — хихикает Клео, пританцовывая по комнате.

— Мы должны заключить договор — никому ни слова, — сурово настаиваю я.

— А твоя мама?

— Ни за что! — протестую я.

Я хочу, чтобы эта перемена была исключительно моим решением. Мама не раз искала возможность вернуть утерянное влияние на меня и мою внешность с тех пор, как я выросла настолько, чтобы восстать против ее стремления сделать из меня куколку в оборочках и локончиках. Если есть на земле религия, по догматам которой дети не имеют права самостоятельно выбирать себе одежду, пока живы их родители, мама бы тут же к ней примкнула. Ее беспокоит даже мой макияж — вернее, его отсутствие: «Какая-то ты бледная, дорогуша», — и тут же откуда ни возьмись, являются тошнотворно яркие тени-помады-румяна. Но печаль всей ее жизни — это мои волосы. Я счет потеряла полученным вырезкам из журналов с фотографиями Минни Драйвер и Николь Кидман — их упругие от природы кудри были тщательно распрямлены в парикмахерской. Я тайком попыталась распрямить свои волосы, но в результате получила что-то вроде химической завивки, которая утратила желание жить. И я их отрезала. Тоща мама сказала, что я похожа на мальчишку. Я проигрываю в любом случае. В вопросах внешности у нее всегда на руках все козыри. И она не устает мне это доказывать.

— Ты же знаешь, что она заметит. У нее работа такая — с одного взгляда оценивать внешность человека.

— Если она что-нибудь скажет, я ей наплету, что исключила из рациона пшеницу, она всегда говорила, что мучное засоряет мне желудок.

— Так ты, значит, не будешь доедать свой кусок пиццы?

— Можешь взять половинку, — разрешаю я.

— Странно, что твоя мама так трясется над имиджем и на дух не выносит пластических операций, — размышляет Клео. переправляя на мою половину куска ломтик пепперони и отрывая свою долю. — Ну, смотри, она отговаривает клиентов от подтяжки живота или увеличения груди, а потом сама же втюхивает им новый гардероб за пару штук фунтов, хотя если бы они все-таки сделали операцию, то до конца жизни смотрелись бы обалденно в футболках и джинсах! Все эти типы, которых показывают по телевизору и печатают в журналах, в один голос твердят, что маленькая операция — тут отрезать, там добавить — изменила их жизнь.

— А-а! А помнишь ту ужасную, кошмарную фотографию? — Я кривлюсь от отвращения.

— Ну, хорошо, ей не повезло, — соглашается Клео.

— Не то чтобы меня волновало, что мы, в конце концов, можем выглядеть так, будто нами позавтракала пара акул, — все равно никто нас голыми не увидит, правда? Просто для общего эффекта.

Я все еще не уверена, что согласна оголить даже новое, улучшенное тело прилюдно.

— Говори за себя! Если мы это переживем, то будем каждый вечер включать отопление на полную мощность, чтобы я могла смотреть телевизор в бикини! — фыркает Клео, осушая свой бокал. — Ах, Ким! Мы ведь решимся, правда? Подумай только, сколько отпадных мужиков мы сможем подцепить!

— Боже упаси!

Клео обижается.

— Ну не все же они как…

— Не упоминай его имени! — перебиваю я.

— Тебе что, совсем не нужен парень? — Она потрясенно хлопает глазами.

Клео говорит, что хочет кого-нибудь встретить, но пока что никакими действиями это заявление не подтверждается. Прошлым летом она закрутила что-то почти серьезное с громилой-регбистом по имени Дилан, но потом по телевизору начали круглые сутки крутить «Большого Брата», и Дилан отошел в прошлое. Сейчас ей нравится некий Гарет, который иногда заглядывает в «Фотофиниш», однако дальше копирования номера его телефона с конверта с заказом дело не зашло. Говорит, что начнет действовать, как только он в следующий раз появится, но мне кажется, в идеале ей подошла бы какая-нибудь некрупная знаменитость, с которой они встречались бы раз в полгода, чтобы сфотографироваться для «ОК!».[5]

Что до меня — если я говорю, что с меня хватит, то говорю это искренне. Думаю, так лучше, потому что непереносимо, когда сегодня весь мир сияет и поет, а завтра от тебя остаются только слезы и сопли. Еще до появления того. Кого Упоминать Не Надо, я не встречала Амура с распростертыми объятиями. Скорее хмурилась и гримасничала, пока он скручивал меня в бараний рог, — мне с трудом удавалось держать хорошую мину, потому что сердце разрывалось от боли. Я терпела отношения, пока они не истощались, потом вырывалась на волю и, пошатываясь, ждала, пока любовные токсины не выйдут из организма сами собой, а чуждые черты характера (подозрительность, ревность, зависимость) сдуются обратно до размера обычных человеческих слабостей. После того, как два года назад со мной случилась катастрофа, разбившая все мои чувства вдребезги, я изо всех сил стараюсь придать свой жизни какую-то стабильность. Клео вовремя оказалась рядом, и это мне очень помогло — теперь я спокойная и уравновешенная, как идеально откалиброванный ватерпас. Меня выбивает из колеи только мама, поэтому я свожу общение с ней до минимума.

— Тебе не кажется, что ты оцепенела? — спросила меня Клео пару месяцев назад, и мне пришлось признать, что так оно и есть. Я понимаю, это не самый лучший выход, но все-таки это лучше, чем слезы и сопли.

— И вообще, твоей маме легко отмахиваться — у нее самой фигура идеальная, — заключает Клео.

— Да что она знает от наших муках? — ворчу я, мрачно рассматривая дощатый пол.

— Как ты думаешь, а Памела Андерсен и вправду удалила себе одно ребро? — Клео пытается меня развеселить. Она чувствует, когда на меня находит тоска из-за матери, и виртуозно научилась отводить эту угрозу.

Я внимательно рассматриваю соответствующую картинку в журнале и пытаюсь сделать себе такую же фигуру — а-ля песочные часы — при помощи упаковочной ленты, а Клео коричневыми тенями для глаз рисует мне контуры, о которых я могла бы только мечтать.

Мы как раз приступаем к «Если я скажу, что у тебя красивое тело, ты используешь это против меня?» доктора Хука, как тут раздается звонок в дверь.

Мы замираем.

Позы у нас уморительные — Клео обернулась, чтобы оценить результаты самодельной подтяжки задницы, а я согнулась вперед, пытаясь выпятить живот как можно дальше и насладиться отвращением к себе. Мы похожи на феминистскую скульптурную группу, порицающую чрезмерную озабоченность современных женщин несовершенством своего тела.

В дверь опять звонят. Только один человек заходит к нам регулярно, но пиццу принесли полчаса назад, так что это не он.

Я оборачиваюсь к Клео в недоумении. Она беззвучно произносит:

— Тсс!

Хотя у нас мало шансов убедительно притвориться, будто нас нет дома, ведь в квартире горит весь свет и Род Стюарт оглашает окрестности песней «Первая рана — самая глубокая».

Скрипнув, приоткрывается щелка почтового ящика, и мы падаем на пол, как марионетки, которым перерезали нитки.

2

— Кимми! Это я. Ты дома? — слышится мелодичный голос.

— Мама? — шиплю я, прижавшись щекой к шершавому дощатому полу.

— Милая, впусти меня, пожалуйста, тут снаружи капает!

— Минуточку! — ору я. и мы с Клео пулей несемся в ванную.

В надетых на левую сторону халатах мы толкаемся локтями над раковиной, пытаемся оттереть с лиц пунктирные линии и привести в норму мультяшно-увеличенные губы. Я отчаянно намыливаюсь, а Клео решает изобразить из себя героиню старинных комедий, которой залепили тортом в лицо, и наносит на физию маску из глины с овсяными хлопьями. Я решаю последовать ее примеру, но маска, которую я выдавливаю из первого попавшегося тюбика, по консистенции напоминает липкое подтаявшее желе, а потому ничего не скрывает — только добавляет блеска. Слышно, как нетерпеливо гремит крышка почтового ящика. Беззвучно ругаясь, я бросаюсь обратно в прихожую и отпираю дверь.

— Прости, пожалуйста, — у нас тут небольшая косметическая оргия, — задыхаясь, объявляю я, поплотнее пристраивая на голове тюрбан из полотенца.

Мама с подозрением смотрит на мое лицо, сияющее свежим лаковым покрытием. Мы отказались ото всех скидок в салонах красоты, которые она нам предлагала, так что она точно знает — у нас никогда не было в обычае воскресными вечерами баловать себя косметическими процедурами.

— Чаю? — предлагаю я, надеясь привести себя в порядок на кухне.

— Я же говорила, что зайду сегодня вечером, — говорит с недоумением мама. — Не понимаю, почему у тебя такой удивленный вид.

О боже — это из-за скотча, которым я подтянула брови поближе к вискам. Я вглядываюсь в свое отражение в чайнике и пытаюсь осторожно отклеить скотч, не оставшись при этом без волос на висках.

— Ромашка с лимоном, — кричит мне вслед мама.

Я закатываю глаза и достаю пакетик. Ее вечная борьба за внутреннюю чистоту действует мне на нервы. Она кипятит фильтрованную воду даже для своей грелки. Мама появляется в дверях.

— Что это? — требовательно спрашивает она, и голос ее слегка дрожит.

Я оборачиваюсь и вижу, что она держит в руке брошюрку клиники доктора Чарта. Меня охватывает ужас — сколько бы я ни говорила, что я сама по себе и мне плевать, что она думает, но появись хотя бы намек на неодобрение с ее стороны — и у меня внутри все переворачивается.

— А, это? Ерунда, — бросаю я с великолепной небрежностью.

— Тогда почему ты покраснела как рак? — подходя ближе и внимательно изучая мое лицо, спрашивает мама.

— Это согревающая маска, — обижаюсь я. — Я хочу стимулировать естественную жирность кожи. Я в последнее время ощущаю некоторую сухость и стянутость.

(Если тебя вырастила благоухающая духами красотка, живущая продажей подобного товара, то волей-неволей подцепишь пару-тройку выражений.)

— Скажи, что ты не думаешь делать себе операцию, — умоляет в ужасе мама.

— Но ты же постоянно говоришь, что мне пора, наконец, вырасти и всерьез собой заняться, — нахально заявляю я, дрожащей рукой наливая в чай обезжиренное молоко. Если есть способ хоть в какой-то степени заставить ее почувствовать себя виноватой, тем лучше.

— Хотя в данном случае речь не о том, чтобы вырасти, а скорее — уменьшиться, — выпаливает Клео, доставая свою кружку. — Через пару недель ваша дочь станет килограммов на шесть меньше!

Мы с мамой разом оборачиваемся, и на наших лицах написано «Тоже мне, помогла!». Клео осторожно ставит чашку обратно на полку и говорит шепотом:

— Если что, я в своей комнате.

Я мысленно беру себя в руки в ожидании очередного шторма из серии «Если бы ты перестала есть молочное, то совершенно преобразилась бы», но тут мама, ни слова не говоря, задумчиво уходит обратно в гостиную. Она долго смотрит в камин невидящим взглядом, и в тот самый миг, когда я собираюсь вступиться за свое решение и заявить, что мне уже не обязательно во всем следовать ее советам, она говорит:

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной на Капри.

Этого я не ожидала.

— Я думала, похороны уже закончились… — недоуменно хмурюсь я.

— Так и есть, но Люка Аморато хочет купить магазинчик отца и…

— Кто такой Люка? — перебиваю я.

— Управляющий в магазине. Он там проработал больше десяти лет. Двадцать процентов пая принадлежат ему, и сейчас он хочет купить все целиком.

— А остальные восемьдесят — твои? — спрашиваю я, пробираясь к дивану.

— Да, — говорит мама. — Отец оставил мне все, кроме пяти тысяч фунтов на мелкие расходы, которые достались тебе.

Я и не думала, что дедушка в курсе относительно существования внучки, но сейчас нет времени в этом разбираться.

— А адвокаты не могут с этим разобраться? — поинтересовалась я. — С остальной частью завещания у них неплохо получилось.

— Я не уверена, что хочу его продавать. — Голос у мамы дрожит.

Оп-па.

— Что ты имеешь в виду? — спокойно спрашиваю я.

— Думаю, может, самой поехать туда и заняться этим магазином?

Она с ума сошла? Я не верю своим ушам.

— Что? Да ты лет пятьдесят уже там не была!

— Сорок пять.

— Мне казалось, ты поклялась туда не возвращаться?

— Твоя бабушка заставила меня поклясться. Но ее уже нет… — Мама пристально смотрит в свою чашку. — Я не хочу больше с этим тянуть.

— Но что тебя туда влечет?

— Воспоминания, — вызывающе говорит мама. — Воспоминания, о которых мне, одиннадцатилетнему ребенку, велено было забыть.

Я даже немного сочувствую ей. Мама почти не рассказывала мне о своем детстве, но я знаю, что она родилась на Капри. Много лет подряд она повторяла: «Я люблю Капри», так что для меня это тоже стало заклинанием. У нее было во всех смыслах счастливое детство, но за несколько дней до маминого двенадцатого дня рождения ее мать (бабушка Кармела) обнаружила, что ее муж Винченцо ей изменяет. Причем это был не случайный роман, а многолетняя связь.

Во вполне оправданной ярости Кармела схватила три чемодана, две кастрюли и единственную дочь и в тот же день уехала в Кардифф: одна ее хорошая подруга вышла замуж за валлийца, и Кармела давно обещала ее навестить. С того злополучного дня Кармела прервала все связи с Италией и даже запретила маме говорить дома на родном языке. Поэтому мама теперь говорит по-итальянски хуже любого туриста, что я тут же ей и сообщаю:

— Да ты даже не можешь прочитать меню в «Чао Чимру»![6]

— Вот поэтому мне и нужно, чтобы ты поехала со мной и переводила, — спокойно отвечает мама.

— Погоди! — останавливаю я ее. — Ты не можешь всерьез об этом думать. Насколько я понимаю, речь идет о том, чтобы бросить работу и переехать туда насовсем?

У меня голова идет кругом. Мама всегда была рядом. Она меня бесила, но жила-то поблизости.

Только представить, что она поселится в другой стране… я качаю головой. Нельзя сказать, чтобы я никогда не высказывала про себя такого желания, но…

— Я хотела бы попробовать. — Мама улыбается. — Собственный магазинчик — я об этом могла только мечтать. Я знаю все о моде, закупках, оформлении витрин, распродажах…

— В Уэльсе! — фыркаю я. — Там же совсем другой мир! Помнишь, я переводила неделю для того выпендрежного дизайнера в Милане?

— Если бы ты поехала со мной, рассказала, как там у них все работает, помогла бы мне начать, я уверена, что у меня бы получилось, — говорит мама, игнорируя мои возражения.

Я смотрю на эту целеустремленную пятидесятисемилетнюю женщину и удивляюсь, где она берет столько энергии? И почему даже малая частичка этой энергии не перешла мне по наследству? Я ее в два раза моложе, но для меня подобные идеи звучат по меньшей мере как вызов. (В последнее время я пришла к выводу, что перемены следует принимать лишь тогда, когда они неизбежны, но зачем же на них напрашиваться? От них столько мороки.)

— Ты, что ли, не хочешь уйти на заслуженный отдых, как все нормальные люди? — спрашиваю я — мне кажется непостижимым, что кто-то может променять тихое сидение перед телевизором без забот и ответственности на что-то иное.

Мама ставит нетронутый чай на журнальный столик, который мы с Клео в свое время покрасили нитрокраской из баллончика.

— Я еще не готова уйти на покой, напротив — вполне созрела для нового, сложного, но интересного дела. Тедди отошел в мир иной, так что у меня нет мужчины, за которым нужно было бы присматривать. Вот я и хочу сделать что-нибудь для себя.

Я вглядываюсь в ее лицо — определенно в последнее время мама смотрела в обеденные перерывы шоу Опры Уинфри.[7]

— Если у меня не получится, я все продам и вернусь, ничего не потеряв. — Она пожимает плечами и добавляет: — Это даже не пластическая операция — там-то ничего обратно не вернешь.

Черт… в точку. Я на секунду встречаюсь с ней взглядом и тяжело вздыхаю. Наверное, за свободу надо платить. Я всегда говорила, что мне было бы гораздо лучше, если бы мама не вертелась все время поблизости, чтобы поправить мне воротничок или утереть нос. Это ерунда, но она меня так достает: я, например, могу надеть любимый свитер, а мама выдает один из своих классических комментариев, вроде: «У тебя хоть чек остался?», и потом каждый раз, как я его надеваю, я вижу в зеркале только ее неодобрительный взгляд. (Конечно, это очень помогает мне определиться с нарядом перед нашими встречами. Мой выбор — что-нибудь эстетически неприемлемое, запредельное, чтобы она помучалась.) Я как-то раз попыталась в ответ дать оценку ее манере одеваться, просто чтобы мама поняла, каково это, но, когда я сказала что-то вроде: «Это смотрится совсем не так хорошо, как ты думаешь», она так на меня посмотрела, что я поняла — я зашла слишком далеко. Я всегда сдаюсь первая, потому что совесть мучает меня за любую мою грубость, и я ненавижу конфликты — пусть внутри у меня все кипит, но на свет божий ничего не выпущу.

Может, если мама переедет на Капри, все решится само собой — она оставит меня в покое по собственной воле, так что мне не придется мучаться, что я ее бросила.

— А как долго я буду тебе нужна? — осторожно спрашиваю я. — У меня работа…

— Я тебе заплачу. Это же не просто одолжение. Я хочу нанять тебя, чтобы ты переводила для меня и присмотрелась к делам, поговорила с Люка, поговорила с местными, помогла мне принять правильное решение.

— То есть если бы я сказала, что дело не выгорит, ты бы мне поверила?

— Да, — просто ответила мама.

Я была поражена — прежде она ни в одном деле не спрашивала моего мнения.

— Как долго?

— Неделю, может, две.

Слишком долго, сейчас я не могу себе этого представить.

— Где мы остановимся?

— Я нашла чудесный отель у Садов Августа.[8] Отель «Луна», — мечтательно говорит мама.

— То есть никаких родственников? — Это важно — я не могу выполнять родственный долг больше часа подряд.

— Никаких родственников.

— А то, что ты до этого говорила, про воспоминания, — это ведь не какое-то там духовное паломничество к твоим итальянским корням? — Прозвучало, конечно, несколько более покровительственно, чем я бы хотела, но я не поеду с ней, если мама все время будет стенать об утраченной родине и ушедшем отце.

Мама двигает ко мне поближе диванную подушку и берет меня за руку.

— Поехали со мной.

Я разрываюсь между своими опасениями и чувством долга. Кроме того, мне неприятно, когда мама меня трогает.

Я думаю, одна из ключевых причин, почему мы с Клео сошлись, заключалась в том, что она призналась — у нее тоже все сжимается внутри, когда мама подсаживается к ней слишком близко и начинает нежничать. Я никогда не говорила вслух ничего подобного, пока Клео это не озвучила первая. Со стороны кажется неправильным шарахаться от родительского внимания, когда многие дети совсем его лишены, но так уж мы с ней устроены. Мы попытались мыслить рационально — наши матери выносили нас, так что для них «слишком близко» не существует, но нас самих подобная близость неизбежно подавляет.

— Когда ты собираешься ехать? — спросила я. стараясь высвободить руку, которую она сжимала.

— Во вторник.

— В этот вторник?

— О, ужас.

Она кивает.

— Во вторник, который послезавтра? — Я лихорадочно ищу отговорку. — Я не могу, у меня встреча, я… — Я замолкаю, чтобы не сказать, что пропущу последнюю серию «Элли Макбил»,[9] хотя в моем списке приоритетов она занимает чуть ли не первое место.

Я не позволю тащить меня неизвестно куда, не дав и минуты на размышления. Мне нужно время, чтобы расшевелиться, — от перспективы резко сорваться с места меня слегка подташнивает. Я тут глубоко окопалась. Не уверена, что мне хочется выбраться из своего бункера и, щурясь, глядеть на солнце.

— Обдумай все до утра, встретимся завтра за обедом, — говорит мама, вставая.

Уже в дверях она удушающее обнимает меня и признается:

— Все бы отдала за такие пышные формы, как у тебя!

— Ну, это можно устроить, — отвечаю я. — То, что отсосут из меня, можно пересадить тебе…

Мама резко бледнеет и говорит:

— Ничего смешного, Ким. Тебя изувечат.

— Мне исправят фигуру, — возражаю я.

— Это кровь, шрамы и… — Мама заставляет себя замолчать. — Ладно. Увидимся завтра.

— Хорошо, — говорю я. — Только…

— Что?

— Можно мне получить буклет обратно? Мама пытается изобразить что-то вроде «Понятия не имею, о чем ты…», но понимает, что ее раскололи, и сердито открывает сумочку.

— Ты красива и такая, какая есть, — настаивает она, отдавая буклет.

— А что еще ты можешь сказать? — отвечаю я, почти вырывая у нее книжицу — так крепко она ее держит. — Ты же меня создала.

3

Я щелкаю замком и смотрю, как мамины туфли поворачивают налево и удаляются по тротуару. На какое-то время я отвлекаюсь, размышляя, носит ли сейчас хоть кто-то, кроме нее, темно-синие туфли, но тут я слышу, как Клео входит на кухню за моей спиной.

— Ты все слышала? — Я никак не могу прийти в себя.

Клео кивает.

— Что будешь делать?

— Ну, не знаю, — хнычу я. — Я же ее родная дочь, значит, это мой долг. Понимаешь, у нее только что умер отец и все такое.

— Иными словами, если ты не поедешь, будешь чувствовать себя виноватой, — подводит итог Клео.

— Но кроме этого, есть ли хоть какой-то смысл ехать? Будет как всегда, когда мы куда-то едем вместе, — стоит ей найти себе мужика, и она меня тут же бросает. От подруги это еще можно ожидать, но не от собственной же матери…

Согласно тенденциям современной моды, любимое хобби моей матери — мужчины. Ей их всегда мало. Если кому-то и удастся собрать мужской гарем — это точно будет она. Даже если мужчина знает, что моя мама встречается не только с ним, он приходит снова и снова, — вот таким магнетизмом она обладает. Даже если мы встречаем мужчин моего возраста, они завороженно пялят глаза на нее, а не на меня. И чем больше внимания она завоевывает, тем ярче сияет. А чем ярче сияет она, тем более тусклой и невыразительной выгляжу на ее фоне я. Помню, в Ницце мы с ней вместе пошли в ночной клуб — это был последний раз, когда мы отдыхали «всей семьей». Я глаз не могла отвести от одного парня, и когда он вдруг направился к нам, я не могла поверить своему счастью. А он пригласил на танец маму. Плохо быть довеском при красивой подружке, но когда тебя затмевает собственная мать!.. Как сейчас помню всю горечь разочарования — я смотрела, как они танцуют, и не могла сдержать слез. У нее уже был тогда парень, и получить вот так запросто еще одного, когда у меня никого нет, — это было просто нечестно. Особенно если учесть, что я знала, как мало значит для нее этот танец. Мне часто кажется, что ее вообще не очень интересуют мужчины, с которыми она флиртует, — она клеит их просто так, от нечего делать.

Клео садится рядом на диван.

— У нее не будет времени на мужиков, ей придется разбираться с магазином.

— Клео, Клео, это Земля, прием! Да мама на смертном одре переспит сначала с доктором, а потом и с исповедником.

— Aгa, и со всеми некровными родственниками, ты права, — соглашается Клео.

— На мужчин у нее всегда время есть, а в Италии — тем более! Да ухажеры будут роиться вокруг нее, будто она — ароматный цветок. Я была бы не против, но она почему-то считает себя обязанной выходить за них замуж.

Бабушка Кармела присутствовала только на первой ее свадьбе — мама тогда вышла за моего отца, Хью; бабушка сказала, что остальные не считаются. Я ходила на все, и каждый раз надеялась, что мама опомнится прежде, чем в очередной раз скажет «Согласна». Уверена, текст службы нужно изменить: «Пока смерть — или еще кто-нибудь — не разлучит нас». Был у нее один приличный тип. Похож на Дэвида Найвена — я его просто обожала. Он поселился с нами, когда мне было тринадцать, и почти шесть лет он был мне вместо отца. Разрыв случился без предупреждения, когда оказалось, что мама уже полтора года встречается с другим человеком. Я поверить не могла, что она ведет еще одну, совершенно отдельную жизнь, и ни словом мне об этом не обмолвилась. Когда она рассказала мне, что происходит, я почувствовала, что совсем ее не знаю. А когда мама объявила, что переезжает к этому другому человеку, я была поражена, что она даже не спросила моего мнения. Мое мнение, мое одобрение совсем ничего не значат? Разве не понятно, что это влияет и на мою жизнь тоже? Что я опять потеряла отца? Разве это не важно?

По всей видимости, нет.

Именно тогда я перестала позволять ей влиять на принятие решений, важных для меня. Мама старалась вытянуть из меня хоть что-то, но было поздно — я закрылась.

— Знаешь, что еще? — скорчила рожицу Клео.

— Что?

— Она, наверное, постарается свести тебя с каким-нибудь дальним потомком Тиберия.

— Ф-y-y-y! — Я закрываю лицо руками. Она права. Когда Амур понял, что бессилен изменить мою личную жизнь, и в отчаянии опустил лук и стрелы, мама вырвала их у него из рук. Она утверждает, что просто старается помочь, но, с моей точки зрения, это больше похоже на издевательство.

— А ты бы что сделала? — спрашиваю я Клео. Она проказливо улыбается.

— Представьте себе свежие, с пылу, с жару, ньокки, лазанью с моллюсками…[10]

— Ты бы поехала только ради еды?

— Только ради этого люди и едут в Италию. А ходят в Сикстинскую капеллу и катаются на гондоле, только чтобы как-то скоротать время от обеда до ужина.

Я ухмыляюсь ей в ответ.

— Если и, правда, поедешь, привези мне свежего неочищенного оливкового масла. И бальзамического уксуса — «Фонд о ди Треббьяно». Его выдерживают в бочках восемь лет и…

— А что, если ты поедешь со мной? — говорю я с придыханием.

Боже мой — гениально! Тогда все будет совсем иначе!

— Я бы с удовольствием! Но мне на работе надо предупреждать начальство о таких вещах минимум за две недели.

— Разве они не могут разок сделать исключение? У тебя, можно сказать, родственник умер, — уговариваю я.

Клео отрицательно качает головой.

— Джули и Дерево на этой неделе в отпуск ушли. — Дерево, как я недавно выяснила, — это уменьшительное от «Деревенщина». — До следующего понедельника мы остаемся вдвоем с боссом.

Я ломаю голову в поисках какого-нибудь решения. Должен же быть выход! С тех пор, как мы встретились, мы больше ни разу за границу вместе не ездили. Разве что смотрели вдвоем «Там, где нас нет» [11]. Когда-то я согласилась бы поехать куда угодно, но теперь готова придираться к каждой ерунде: «А потом никак не выспишься из-за разницы во времени!» или «Прививки — ни за что!». Клео начала брать с меня пример и бормотать под нос что-то вроде «Шведский стол только выглядит хорошо, а на вкус все это — так себе» или «Никогда не поеду туда, где женщины не бреют подмышки!». Иногда мне неловко за то, что я разбудила в ней ксенофоба, ведь раньше ей нравилась мысль открыть для себя новую страну, причудливые обычаи и туземные деликатесы, но она поселилась со мной как раз в то время, когда я решила, что мне больше незачем выходить из дома. Я поведала ей уйму ужасов про дальние страны, описала в подробностях все случаи, когда мне доводилось крупно облажаться за границей, а удивительные, восхитительные и обнадеживающие воспоминания оставила при себе. Мне ли винить ее теперь за то, что она не хочет покидать старую, наезженную колею. Здесь так привычно, уютно и безопасно.

— Клео, ну, Клео, ты точно не можешь поехать? — Я пытаюсь придумать что-нибудь, что заставит ее передумать.

— Да, совершенно точно, — со стоном отвечает она. — Обливаться потом от жары и отбиваться от приставал на улице встране, где даже туалета нормального не найдешь…

— Это про Францию.

— Ну, все равно — кто-то же должен остаться дома и записать все, что ты пропустишь по телевизору.

— Только не э-это! — в ужасе завываю я. Я не пропустила у Лесли Шарп ничего, начиная еще с «Боб и Роуз», а в «Западном крыле» у Роба Лоу[12] как раз завязывается романтический сюжет…

— Как будто друзей бросаешь, правда? — сочувствует Клео.

Она хорошо меня понимает, потому что подсела на телевизор еще похлеще, чем я. В «Фотофинише» ее дразнят — говорят, ей не нужен ежедневник, все свои встречи, дни рождения друзей и визиты к доктору она записывает на полях телепрограммки.

Хотя это клевета — мы пользуемся журналом «Хит».

— Да и где вообще этот Капри? — задумывается Клео.

— Чуть ниже Неаполя. На пароме можно переехать.

— И как там?

Я на мгновение задумываюсь.

— Не знаю толком. Там, наверное, очень гламурно — там же кругом бутики, где все подряд от кутюр. Насколько я знаю. В пятидесятых жизнь там кипела, но бабушка Кармела толком ничего не рассказывала, только насылала проклятья на голову любовницы Винченцо.

— Распутницы Розы? — Клео помнит все, что я ей говорила. Кроме нее меня больше никто никогда не слушает.

— Aгa, — фыркаю я. — А про Капри она так почти ничего и не сказала.

— Давай посмотрим в Интернете! — предлагает Клео. — Так ты хотя бы сможешь вразумительно спорить.

Я неохотно шлепаю к компьютеру и наблюдаю, как Клео быстро где-то кликает и что-то просматривает. Я пытаюсь разбудить в себе хоть частицу былого энтузиазма к зарубежным поездкам, но меня только слегка трясет от волнения.

— Все понятно. Тебе нельзя ехать! — объявляет Клео.

— Почему? — ахаю я.

— Тут написано: «Вне пляжей и зон купания запрещается ходить с обнаженным торсом или в деревянных сандалиях, нарушающих тишину».

Я хихикаю.

— Еще что?

— Он крохотный — четыре мили в длину.

— Некуда будет от мамы прятаться, — беспокоюсь я.

— Ну, ты в любой момент сможешь добраться на пароме до Сорренто или Позитано — ой, как раз туда отправляются Мариса Томей и Роберт Доуни- младший в «Только ты»,[13] помнишь?

— Ух, ты! — Маленькой искоркой во мне загорается интерес, но я быстро его притаптываю. — Посмотри там отель «Луна», — прошу я.

— А ты знаешь, что от слова «луна» происходит слово «лунатик»? — спрашивает Клео, щелкая по клавиатуре.

— Это когда сходишь сума и воешь на луну? Для нас подходит идеально.

— «Между небом и землей, на самом краю утеса…» — читает Клео. — Красотища какая…

— Дай мне посмотреть! — Я заглядываю ей через плечо.

— Смотри, оттуда открывается вид на «знаменитые Фарейглиони». Что бы это ни было.

— Это скалы, и произносится «Фаральони», «г» не читается, — говорю я ей.

— Попалась! — дразнится она. — По крайней мере, я знаю, как произносится «Капри». Пару дней назад кто-то упомянул его на работе, а я сразу: «И вовсе не „Кейпри", а „Капри"». С тех пор, как ты мне сказала, что это похоже на «Как приелось!», я уже не забуду.

— Какая прилежная девочка.

— Посмотри, какие магазины — «Булгари», «Прада», «Гуччи»…

— Я же говорила, — отзываюсь я.

Меня один звук этих имен угнетает. Терпеть не могу весь это шик, все эти лейблы — мне кажется, тем, у кого есть на все это время, в действительности просто нечем занять свои идеально наманикюренные руки.

— Интересно, какой он — этот Люка? — говорит Клео, вспоминая управляющего дедушкиного магазина.

— Запах одеколона сшибает с ног, весь увешан золотыми побрякушками, может, небольшая подтяжка под глазами, — предполагаю я. — В отеле принимают «Скай ТВ»?

— Нет, — извиняется Клео. — Но у них есть фены в комнатах.

— Фен тебе, наверное, и не понадобится. Тут написано, что там сейчас двадцать девять градусов. Солнечно. Солнечно. Солнечно. В середине недели небольшая гроза, а потом — жара.

— А на Кардифф какой прогноз?

— Дождь. Дождь. Дождь. В середине недели временами облачно, возможно, немного солнца, но не спешите закрывать зонтики.

— Другими словами, типичная июльская погода.

Клео поворачивается ко мне:

— Похоже, тебе нечего терять, кроме зеленоватой бледности.

4

Я появляюсь в «Вудвордс» на десять минут раньше назначенного. Мама занята покупателем, так что я тихонечко брожу вдоль вешалок и играю в «отгадай с трех раз цену», как когда-то в детстве. К «МаксМара» я почти пристрелялась, но Ронит Зилка[14] разносит меня в пух и прах. (Нет, одежда-то красивая, ничего не скажешь. Но цены из серии «Да ты шутишь!».) Я смотрю на маму в Бетти Барклай.[15] Вот еще один сослуживец подходит к ней, чтобы выразить соболезнования. У них такой сочувствующий вид. Знают ли они, что мама не видела своего отца сорок пять лет? Наверное, это все равно потеря. Может, и хорошо, что я ей сообщу о своем нежелании ехать с ней на Капри в середине рабочего дня — еще полдня она будет в центре водоворота событий, а к закрытию все забудется. Я смотрю, как мама надевает на лицо жизнерадостное выражение и возвращается к клиентке, чтобы показать той жакет с ремнем, который так идет к ее слаксам цвета зеленого яблока.

Каждый раз, когда я вижу маму в магазине, я вспоминаю, как мы с ней покупали серую юбку в складку мне для школы. Мне тогда было десять. Вы же знаете, что на детской одежде чаще отмечают возраст, чем размер, но когда продавец спросил маму:

— И сколько вашей дочери лет? — мама наклонилась к нему поближе и ответила:

— Ей десять. Но вы же видите, какого она размера.

Мама клянется, что не имела в виду мою полноту, но я этого так и не смогла забыть. К счастью, сейчас она уже не сможет наградить новым комплексом ни одного ребенка. Эта роль в «Вудвордс» отведена шестидесятидевятилетней Милдред. которая и Мерлина Мэнсона[16] довела бы до слез и уговорила сделать косой пробор.

Мама специализируется на разведенках, которые вновь хотят разбивать сердца. Они валят к ней толпами, глаза, опухшие от слез, никакой уверенности в себе, а на лбу написано: «Почему он меня бросил?» Два часа спустя они выходят из магазина заново родившимися — сексуальными и недоступными тигрицами. Как только они появляются, мама, дабы они почувствовали себя испорченными декадентками, предлагает им бокал шампанского и уговаривает признаться, чего они больше всего боятся: «На меня больше никто не обратит внимания» — «Что скажут соседи?» — «А вдруг меня у бол тают потратить две тысячи фунтов на новый гардероб?», и принимается за работу. И дело совсем не в одежде. Она дарит им новое отношение к жизни. Иногда они приходят обозленные, с желанием обесцветиться под платиновую блондинку и одеться, как нахальная барменша, чтобы отпраздновать независимость и показать этому неудачнику мужу, который сбежал с молоденькой, что он потерял, но мама предлагает им более стильную альтернативу, так что обычно через пару месяцев они возвращаются и рассказывают, что «он приполз на коленях». В девяти случаях из десяти он им к тому времени больше не нужен, они просто хотели посоветоваться, что взять с собой на отдых в Барбадос, куда они отправляются с новым другом. Так что, может быть, ее работа не такая уж и никчемная.

Меня притягивает мерцающее сияние отдела вечерних туалетов, я с шелестом прохожу мимо волшебных созданий, населяющих его, и понимаю, что вот такие, достойные «Оскара», наряды я смогла бы носить только здесь, в этом магазине, и нигде больше. Где еще я смогу задевать плечом или подолом людей, облаченных в творения Кристиана Лакруа или Бен ди Лизи?[17] Ничего более роскошного, чем «Спар»,[18] я не посещала уже чуть ли не полгода. Хотя на Капри, конечно, такие вещи надевают, отправляясь на прогулку в горы.

Я бочком пробираюсь обратно к маме и слышу, как она объясняет клиентке, что той больше подходят чистые и яркие изумрудные оттенки, чем грязноватые хаки или бледные салатовые. У нее настоящий дар, — как дегустаторы духов с их невероятно чуткими носами и дегустаторы вина с их чувствительным нёбом, мама удивительно точно умеет описать оттенок цвета. Она не назовет рубашку красной — нет, это будет цвет мака или пламени, кетчупа или помидора. Определенно, тут есть большая разница. И она имеет значение. По крайней мере, для нее. Если я говорила в детстве, что эта штука, например, желтая, она всегда просила уточнить — как яичный желток или как примула. А я отвечала в замешательстве: «При чем здесь еда и цветы? Оно просто желтое, мама».

Я думаю, для мамы мир богаче цветами, чем для остальных, — она, несомненно, упустила свое призвание, ей надо было придумывать названия для губных помад. Она высоко ценит Кельвина Кляйна:[19]

— Замша, имбирь, саман — великолепные названия для нейтральных цветов!

И «Клиник»:[20]

— Воздушный Поцелуй. Вересковая Луна. Янтарное Стекло — они замечательно передают ощущение легкого сияния.

Но вот Элизабет Арден.[21] по ее мнению, со своей коллекцией «Лип-лип ура!» просто сошла с ума:

— Подумай сама, какой цвет ты можешь себе представить, если помада называется «Егоза»? Или «Шумная возня»?

И главное, не дать ей взяться за «Урбанистический упадок», она никогда не забудет шока, который испытала, впервые увидев помаду с названием «Бродячий пес» и «Асфиксия».

Мама машет мне рукой и беззвучно произносит: «Две минуты!» Я машу ей в ответ и тут же цепляюсь замком часов за нежное кружево воздушного болеро. Боже мой! Если я не могу пробраться даже через магазин тряпья, как я смогу выжить на утопающем в блеске и роскоши Капри? Единственным моим дарованием в области высокой моды является умение различить парфюм «от кутюр» за двадцать шагов. Мама вырастила меня на пробничках и каждую субботу устраивала мне экзамен перед тем, как выдать карманные деньги. Но это умение мне пока ни разу не пригодилось.

Обычно, если я захожу к маме на обед, мы поднимаемся в ресторан на пятый этаж, но сегодня она предложила сходить в кафе через дорогу.

— Ты же говорила, что больше туда ни ногой, — говорю я, пока она вытаскивает меня на улицу через боковой вход.

— У них новый повар, — отвечает она.

— Но в тот раз тебя ужаснул дизайн.

— Ну, цвет красного дерева с металлическим блеском в этом году входит в моду, так что я смотрю на него совсем другими глазами.

Что-то здесь не так, я вам точно скажу. Может, она меня стесняется из-за того, что я в этих рабочих штанах? В прошлый раз, когда она вела себя подобным образом, в конце концов, она заставила меня постричься — пригласила Джанни посидеть с нами, а потом они взяли меня под руки и отконвоировали в салон.

Мама без малейшей иронии подпевает Билли Джоелу «Такая, как ты есть» и принимается за свою тарелку салата без заправки.

Я хватаю с тарелки сэндвич, посыпанный кресс- салатом, и думаю: вот бы она и меня любила такой, какая я есть. Мне надоело чувствовать на себе ее изучающий взгляд всякий раз, как я прихожу ее навестить. Вот и сегодня она слишком долго разглядывала мои брови, так что без новых щипчиков для эпиляции «в подарок» нынче определенно не обойдется.

— Что будете пить?

— Апельсиновый сок, — говорю я девушке за прилавком.

— Ким, только не это — там слишком много кислоты.

— Точно, не стоит! Минералку с газом, — улыбаюсь я.

— Без газа тебе полезнее.

— Мама, ну честное слово! Какой вред от пузырька воздуха?

— Как хочешь, — она пожимает плечами.

Терпеть не могу, когда она так себя ведет. Обычно я в подобных случаях делаю все ровно наоборот, чтобы она смотрела, как я отравляю свой организм, и мучилась, но сегодня мне не хочется, чтобы ей показалось, будто я все делаю назло. Я и без того ее подвожу, и мне ее жаль. «Я не могу поехать с тобой на Капри…» — репетирую я про себя. «Ну, давай, скажи то же самое вслух», — уговариваю я себя.

— Я тут думала про Капри… — начинает она.

— Мама, — вмешиваюсь я дрожащим голосом.

Переводить намного проще. Не приходится нести никакой ответственности за то, что говоришь.

— Мама, — снова начинаю я, стараясь, чтобы голос мой звучал уверенно.

— Джина! Я только что узнала! Это же просто ужасно! — Вихрь шифона и пудры влетает в кафе.

— Ничего страшного, Моника, правда, — отбивается мама, и видно, что ей не по себе.

— Неправда! Он настоящий негодяй. Но все мужчины таковы, что делать.

Ничего себе! Мама определенно рассказала Монике про своего отца значительно больше, чем мне.

— У него не было выбора, — пожимает плечами мама.

— Ерунда! — звонко откликается Моника.

Меня так и подмывает вставить: «Хотелось бы посмотреть, как ты поспоришь с сердечным приступом!», но я сдерживаюсь.

— Ведь и недели не прошло со смерти твоего отца! Это преступление!

Определенно я чего-то не понимаю.

— Не может быть, чтобы некому было пожаловаться! — настаивает Моника.

— Послушай. Моника, все хорошо. Потом поговорим. — Мама со значением на нее смотрит, и в ее глазах явственно читается: «Не сейчас!»

— Ладно, — отвечает та, тут же остывая. — Я сегодня в чулочном, заходи ко мне, когда пойдешь обратно.

— Хорошо.

Я смотрю, как Моника сталкивается с человеком в костюме из «Топ Мэн»,[22] на мгновение окутывая его своими шарфами, потом поворачиваюсь к маме и спрашиваю:

— О чем это она?

— Понимаешь… управляющей отдал Дезире еще пару квадратных футов в отделе, и Монди вне себя.

— А к тебе-то это какое отношение имеет?

— Э… — Она в замешательстве.

Если бы я не знала ее так давно, я бы сказала, что она сейчас расплачется. Но мама никогда не плачет.

— Я на секундочку заскочу в туалет, дорогая. Ты пока выбери десерт.

Что-то определенно не так. Я смотрю в окно на универмаг и замечаю старую мамину приятельницу — она как раз проходит сквозь вращающиеся двери. Я выскакиваю на улицу и кричу ей:

— Делия!

Та сначала не понимает, кто ее зовет, потом замечает меня и отчаянно машет мне рукой.

— Кимми! — улыбается она, когда я подхожу ближе. — Если ты ищешь маму, то она уже ушла на ланч.

— Знаю, я как раз с ней обедаю, — говорю я, кивая в сторону кафе. — Она какая-то расстроенная — что-то случилось на работе?

Делия замирает.

— В чем дело? — спрашиваю я, и чувствую, как у меня вдруг засосало под ложечкой, хотя я не привыкла волноваться за маму.

— Ну, видить ли… управляющий урезал ей деньги на сезонную смену гардероба, а значит, осенью она получит только два костюма и…

— Делия? — Я кладу руку на ее вязаный рукав.

— Ее уволили.

— ЧТО? Она же тут тридцать лет проработала! — Я поражена.

— Они говорят, что специалисты по смене имиджа не являются незаменимой частью коллектива… — Делия замолкает. — Только понимаешь, Кимми, она не хотела, чтобы ты знала. Не говори ей, что это я тебе рассказала.

— Я не скажу, но…

— Сегодня — последний день. Путешествие на Капри пришлось как нельзя вовремя, а мысль, что у нее будет собственный бутик, ее так поддержала.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Ну да, если ты босс — тебя уже некому уволить!

Делия гладит пухлой ручкой мою пухлую щечку.

— Она не хотела, чтобы ты поехала с ней из жалости. Ты же знаешь, она всегда хочет выглядеть сильной. Она не хочет тебя волновать. — Делия останавливается и разглядывает мое встревоженное лицо. — Боже, я ее подвела. Не надо было тебе говорить.

— Все нормально, — бубню я, стараясь прийти в себя.

— Во всяком случае, она и одна не пропадет. Говорит, что считает это прекрасной возможностью начать все сначала.

— Она не поедет одна, — говорю я вдруг. Делия удивленно приподнимает брови.

— Я еду с ней, — объявляю я, стараясь не выдать собственного удивления.

— Из-за того, что я тебе обо всем рассказала? — обеспокоенно спрашивает Делия.

— Нет, — вру я в ответ.

— Умница, — говорит Делия, — это замечательно.

У меня на глаза наворачиваются слезы. Она прижимает меня к пуговицам своего кардигана и шепчет:

— Я понимаю, тебе боязно, детка. Ей тоже. Но вы друг о друге позаботитесь.

«Если бы все были на одно лицо, нам бы надоело смотреть друг на друга», — сообщает мне Грув Аманда.[23]

Что это? Альбом песен протеста против пластической хирургии?

Я вернулась за наш столик в кафе и теперь наблюдаю, как мама пробирается ко мне между столиками. Губы сверкают ярко-красной помадой — попробуй только усомнись в ее отваге.

— Во-о-от. — улыбаюсь я. — Ты говорила, что когда мы приедем на Капри…

Ее лицо проясняется, как будто кто-то софитом высветил его среди толпы.

— Ты едешь со мной? — радостно говорит она.

На мгновение в ее глазах мелькает тень подозрения, и она оглядывается по сторонам — кто мог подтолкнуть меня к такому решению?

— Оказывается, у Кафьеро в сентябрю будет много работы для переводчика, так что у меня есть шанс освежить свой итальянский, — говорю я.

Кажется, она успокоилась.

— Ну, вот и хорошо, что у нас все так удачно сложилось.

— Пожалуй.

— Знаешь, я бы, наверное, смогла уговорить Джанни уделить тебе пару минут сегодня вечером…

— Мама! — рычу я.

— А что? — восклицает она с невинным видом.

— Не перегибай палку!

5

Увидеть Неаполь и умереть. Так говорят. Можно по-разному интерпретировать эту фразу, но в голову лезут самые мрачные версии, когда выход из неаполитанского аэропорта нам преграждает приземистый и небритый тип.

— Такси надо? — рычит он снизу вверх с таким убедительно мошенническим видом, что по-хорошему ему бы крэком[24] из-под полы торговать в каком-нибудь тарантиновском фильме.

Не обращая на него внимания, я направляю тележку с нашим багажом к выходу. Оглянувшись, успеваю заметить, что он уже держит маму под руку, и она будто и не замечает, какая у него засаленная куртка. Мама так и не успевает проворковать что-то вроде: «О, какие у вас тут чудесные шприцы!» — я хватаю ее за руку и тащу к официальной стойке такси. С ее обширным опытом по мужской части можно бы ожидать, то она с полувзгляда узнает, с кем не надо связываться, так нет же! Она слишком верит людям! (Не то чтобы у меня было много практического опыта в отшивании всяких скользких типов, но если более-менее регулярно смотреть криминальную хронику, пару трюков можно и запомнить.)

Разумеется, «легальный» таксист выключает счетчик где-то на полпути до порта Мерджеллина и по приезду обирает нас до нитки. Я отдаю ему деньги, даже не пытаясь сопротивляться. Мама все еще страдает по поводу того, что бы с нами случилось, если бы мы поехали с тем приземистым и небритым. Я говорю ей, что, вполне возможно, в этом случае у нас сейчас было бы на 30 000 лир больше.

Изнемогая под тяжестью багажа, мы кое-как пытаемся сориентироваться, и тут я замечаю, что нас пристально рассматривает группа каких-то типов моряцкого вида. Хоть это и общественный порт, у меня такое чувство, будто мы явились на их территорию без приглашения. У них такой вид, будто они знают что-то, чего не знаем мы. Например, что- то о погоде. Мы с мамой одеты просто и по-летнему (я — значительно проще, чем мама), а они все кутаются в толстенные трикотажные полупальто и теплые пиджаки. Я прихожу к мысли, что они сейчас либо огреют нас дубинами по затылку, либо предложат нести чемоданы, но они не делают ни того, ни другого. Они просто наблюдают, как мы медленно блуждаем туда-сюда в поисках нужной пристани. Вся эта ситуация меня смущает, я вжимаю голову в плечи и стараюсь пройти мимо них как можно быстрее, мама же, наоборот, переходит на плавную, скользящую походку.

Чтобы переправиться из Неаполя на Капри с блеском, можно нанять частную лодку, изящную и стремительную, со сверкающими хромированными поручнями и красивым названием, например «Аванти!».[25] Для той же цели подойдет и катер за семь фунтов. Разобравшись, наконец, какой корабль куда идет, мы, пошатываясь, перебираемся по металлическому трапу на палубу, запихиваем чемоданы в багажный отсек и проходим к местам у иллюминатора. Как только заводится мотор, нам выдают пластиковые пакеты на тот случай, если нас вырвет. Ничего похожего на бушующий тайфун за окном не видно, так что мне это кажется излишним, но уже несколько минут спустя я понимаю, что ошиблась. Если монотонная качка вам нипочем, то звуки, издаваемые сидящим слева от вас мужчиной, которого буквально выворачивает наизнанку, не оставят вас равнодушным. Маму стошнило совершенно беззвучно — я услышала только легкий шелест, когда она завязывала бантиком ручки потяжелевшего пакета. На несколько секунд она становится одинокой и несчастной — бледная и беззащитная без своей фирменной, вызывающе яркой помады, — так что моя рука сама тянется к ее плечу. Я уже собираюсь утешительно погладить ее по спине и пожалеть: «Бедняжка!», как когда-то она жалела меня, когда я в детстве болела и вместо школы оставалась лежать дома, но я не успеваю дотронуться до замшевой ткани ее оранжевой блузки — меня опережает другая рука. Рука в рукаве из серовато-желтого льна протягивает маме стакан воды.

— Prego![26] — улыбается мужчина с волосами цвета платины.

Господи! Она соблазнительна, даже когда ее рвет!

Я решаю пройтись. При этом меня так мотает из стороны в сторону, что по дороге я отбиваю себе все руки, хватаясь за спинки кресел. Я похожа на героиню клипа Кейт Буш.[27] Но это катер на подводных крыльях, у него нет верхней палубы, и неоткуда подышать свежим воздухом — можно только насладиться ароматом моторной смазки. Я вижу, как снаружи плещутся волны, но соленые брызги не касаются моего лица. Пошатываясь, пробираюсь к носу, чтобы отсидеть там оставшиеся сорок минут этого теста на выносливость. Я вспоминаю, что лучший способ борьбы с морской болезнью — это сосредоточиться на одной точке на горизонте и при этом громко петь. К сожалению, горизонт раскачивается перед глазами, как детские качели, к тому же мне кажется, что морякам-инвалидам и пассажиркам худо и без моего пения. В результате я только задерживаю дыхание и клянусь, что никогда больше не покину сушу. Пара канадцев по соседству со мной с ужасом представляют себе обратную поездку:

— Должен же быть и другой путь, — стонут они.

Что до меня, я обратно пешком поплыву.

Как там Клео в Кардиффе? Четыре часа дня. Могу поспорить, она сейчас обсуждает с очередным клиентом вечную тему «глянцевый или матовый», а потом у нее будет перерыв на чай. Я представляю, насколько все было бы иначе, если бы мы поехали в это путешествие вместе с ней. Это была бы умора! А теперь меня охватывает тревога…

Ну, по крайней мере, за все путевые издержки платит мама, а потом мне еще полагаются деньги за работу. (Мне было от этого как-то не по себе, но мама настаивала, что это «деловая договоренность», и я запросила с нее по минимуму — как раз хватит нам с Клео. чтобы купить цепочки на талию, когда мы сделаем себе плоские животики, как у Бритни.)

Вскоре вдали показывается остров. Зелени на нем значительно больше, чем я себе представляла. И вообще, он более эффектный: высокие скалы, россыпь белых домиков — как будто кто-то перевернул сахарницу и рассыпал по склонам кусочки рафинада. Наш катер разворачивается и пристает к берегу между паромом и большим, с виду даже военным, кораблем.

— Марина Гранде,[28] — вздыхает мама, задумчиво улыбаясь Платиновому Блондину. — Когда я была маленькой, здесь было всего несколько рыбачьих лодок.

— Ну, так это же было почти пятьдесят лет назад, — начинаю я.

Мама бросает на меня испепеляющий взгляд. Ах, да, конечно, снова-здорово. Вечное ее вранье по поводу возраста ужасно действует мне на нервы. Если бы не наши идентичные зеленые, как оникс, глаза и не характерная макушка на одном и том же месте, готова поспорить, она вообще отрицала бы, что мы состоим в родстве, и постаралась бы выдать меня за подругу или коллегу. Хуже всего то, что нам постоянно говорят: «Вы, наверное, сестры» — ей-то это чрезвычайно льстит, но вы подумайте: если мне тридцать, а ей — пятьдесят семь, как эта фраза характеризует меня?

— Извини, я хотела сказать — тридцать лет назад, конечно! — усмехаюсь я, а потом добавляю себе под нос: — Или десять?

Платиновый Блондин указывает на что-то в стороне от шумной толпы туристов, ожидающей катер на пристани, рука его направлена в открытое море, где покачиваются на волнах деревянные парусные лодки, раскрашенные в яркие цвета — красный, синий и зеленый. Мама улыбается и пожимает его руку. Я отворачиваюсь и смотрю на берег — и дальше, за линию магазинчиков на набережной. Я пытаюсь понять назначение темно- красного здания, которое разительно отличается от своих кремовых соседей. Мне с трудом удается различить слово «farmacia».[29] Надо не забыть купить таблетки от морской болезни на обратную дорогу.

Когда я снова оборачиваюсь к маме. Платиновой Блондин уже куда-то делся.

— Отель «Луна»! — голос старается перекричать одуряющий гомон толпы.

— Это мы! — радостно взвизгивает мама, шаря глазами по сторонам и пытаясь высмотреть зовущего в мешанине чемоданов и локтей.

— Мы никогда не найдем его в этой давке, — отчаиваюсь я и подпрыгиваю на месте, чтобы лучше оглядеться.

На такси до нашего отеля не добраться, а о том, чтобы самим тащить чемоданы по бесконечным тупичкам, мощенным булыжником, даже подумать страшно. Вдруг экскурсанты и отдыхающие расходятся в стороны, и к нам выходит человек в капитанской фуражке, на которой золотым кантом выложено название отеля — «Луна». На нем темно- синий блейзер, и он точь-в-точь похож на Томми Кертиса, когда тот переодевается в плейбоя — хозяина яхты — в «В джазе только девушки». Пока мы таращимся на него, он бесстрастно конфискует у нас чемоданы и спрашивает:

— Вы — мать с ребенком?

— Да, — расцветаю я, обрадованная, что он заметил разницу в возрасте, и при этом искренне надеясь, что он понимает: младшая — это я.

Вычеркивая что-то из списка, он провожает нас к фуникулеру (помесь вагона канатной дороги с трамваем) и обещает встретить в отеле «через полчасика».

Мы как в тумане проталкиваемся сквозь толпу, мимо забитых товаром лавочек с футболками, мимо такси — белые «фиаты-мореа», которые так похожи на корабли, что кажется — стоит заехать на них в море, как у них откуда ни возьмись, вырастет винт. У кассы фуникулера мы платим 2400 лир (около 80 пенсов) и забираемся в поскрипывающую и покачивающуюся кабину. Пока дверь не успела закрыться, туда же набивается группа японских туристов, и они начинают оживленно беседовать. Неожиданно одна туристка начинает резко и гнусаво смеяться.

Мама взвизгивает:

— Прямо как ослик! — Ив точности имитирует ее смех.

Я сохраняю каменное выражение лица все восемь минут поездки, а когда кабина пустеет, поворачиваюсь к ней и говорю:

— Два момента. Во-первых: если ты не говоришь по-японски, это еще не значит, что они не говорят по-английски. И, во-вторых: даже если они и не говорят по-английски, они не глухие. Если ты их передразниваешь, они это услышат.

Мама поражена, она в ужасе закрывает рот руками:

— Я не хотела нагрубить, — расстраивается она.

— Я знаю, но представь, как бы ты себя почувствовала, если бы услышала, как кто-то говорит «Смотрите, старушка — а одета, как молодка!».

У нее такой ошарашенный вид, будто я ее ударила.

Мы спускаемся по лестнице, молча, красные от угрызений совести.

Понятия не имею, откуда берутся эти ехидные замечания. Но стоит мне побыть с ней какое-то время вместе — и меня уже распирает от злобы, а язык никак не удержать за зубами. Я думала, это пройдет, если нам общаться пореже, что было не сложно, когда я работала переводчиком за границей, но за последние два года мне пришлось напридумывать кучу нелепых отговорок. Мне очень жаль, но каждый раз, когда мне кажется, что на этот раз будет иначе, и я заставляю себя навестить ее, все опять идет по-прежнему.

Постепенно к маме возвращается уверенность в себе, и вот она, обуреваемая воспоминаниями, уже с интересом смотрит по сторонам и то и дело восклицает:

— В мое время все было по-другому!

Или:

— Ты только посмотри, как она одета!

Меня же завораживают смешные тележки с багажом, которые снуют туда-сюда, то и дело бибикая. Четыре колеса, металлическая платформа и водитель — но мама утверждает, что они совершенно необходимы.

— Смотри, на машине по таким узким улочкам не проедешь, — объясняет она, — а туристы не смогут ездить и по главным улицам, потому что на острове нет услуг по аренде машин.

— Похоже на Город Игрушек, — смеюсь я, когда мимо проезжает очередная вагонетка и нам приходится вжаться в стену, чтобы дать ей дорогу.

Я оборачиваюсь, высматривая наш багаж среди сумок и кожаных чемоданов, и обнаруживаю, что на заднюю подножку тележки вскочил прокатиться какой-то пес. Он улыбается мне, тяжело дыша, и будто говорит: «Только так и надо путешествовать!»

— Виа Эмануэле! Она нам и нужна! — восклицает мама и спешит вперед по суматошной улице, набитой бутиками.

Она — в своей стихии, а мне кажется, что «Феррагамо» и «Картье»[30] презрительно надо мной насмехаются, чтобы я не забыла, что мне не место среди их высокого стиля. Тут я замечаю магазинчик под названием «Сноббери»[31] и улыбаюсь про себя. Ну; хоть у кого-то здесь есть чувство юмора. Из-за наплыва покупателей мне приходится замедлить шаг, так что не остается ничего иного, кроме как пялиться на витрины. Некоторые из моделей могли родиться только от любовного союза Мег Меттьюс с Евротрешем, но ювелирные лавки — это чистый декаданс: смехотворно броские драгоценности для тех, кто долгое время подчинялся всем законам тонкого вкуса, пока скулы не свело, и теперь, утратив всякую связь с реальным миром, ищет чего-нибудь чудовищного и эпатажного.

— И кто только такое наденет! — ворчу я, разглядывая брошь в виде кита из жемчужин размером с морской буй, украшенных бриллиантами.

Смешно представить, сколько такая штука может стоить (уж, черт побери, побольше, чем мои пять тысяч фунтов наследства, это точно), не говоря уже о том, сколько существует способов куда лучшим образом потратить эти деньги.

— Посмотри, какая прелестная фотография — это София Лоренв пятидесятых! — восхищенно ахает мама, заглядывая в витрину обувного магазина.

Мне хочется ей напомнить, что по правилам произносится «Лоран», как Лоран Бакалл. а не «Лорен», но я решаю воздерживаться от критики.

— Почти пришли, — жизнерадостно восклицает мама и прибавляет шагу, так что мы очень скоро оставляем позади пьянящий коктейль из «Гуччи Раш» и «Кензо Джангл»[32], и быстрым шагом направляемся по мощенной булыжником улочке, сквозь ароматы пекущегося печенья.

В конце улочки нам попадается небольшая рощица вертушек с открытками и лоток, где продают свежевыжатых лимонад. А между ними — вывеска «Отель ЛУНА», выписанная от руки на синих керамических плитках. Мы совершаем вираж вокруг группы немецких туристов и проходим в низенькую калитку. Закрывая ее за собой, мы с облегчением вздыхаем — нас охватывает чувство, будто мы, наконец, спаслись от мародерствующих толп. Земля вдоль пустынной дорожки потрескалась от безжалостного солнца, но чем ближе мы подходим к отелю, тем живее и разнообразнее окружающая растительность.

— Что это? — спрашиваю я, указывая на череду высоких арок песочно-желтого цвета, которые образуют большой внутренний двор слева от нас.

— Чертоза ди Сан Джакомо. Когда-то это был монастырь. Он не является частью отеля, но его близость, по-моему, придает отелю спокойствие и умиротворение, — задумчиво говорит мама и со счастливой улыбкой на губах вдыхает ароматный воздух.

Про себя я не могу не согласиться, что «Луна» — райский уголок. «Между небом и землей, на самом краю утеса…» — тихо шепчу я, когда отель постепенно появляется перед глазами, — Клео читала мне эти слова с какой-то веб-странички.

Нам бы направиться к стойке администратора, но ноги сами выносят нас на залитую ярким солнцем террасу Выцветшие от дождя и солнца плетеные стулья накрыты кобальтово-синими подушками. По мнению моей мамы, «точно такого же цвета форма дочери Делии — ну, знаешь, Делии Райнон, которая стоит за прилавком в Л а Прери"»…

— М-м-м… — Это не самый лучший ответ человеку, который оплакивает любимую и только недавно потерянную работу так что я добавляю: — Aгa, а вон те диванчики в баре, смотри, точно такого же желтоватого цвета, как передники в «Кларинс».

Мама благодарно улыбается, прощая некоторую неестественность этой фразы, и берет меня за руку, — так, рука об руку, мы и проходим на террасу. Я пережидаю несколько секунд, а потом высвобождаю руку под тем предлогом, что хочу достать фотоаппарат и сфотографировать скалы Фаральони, которые так заворожили Клео.

Мы разглядываем внушительные груды обветренного известняка, показывается лодка и легко проскальзывает между ними, обводя их основания белой пенной полосой.

— Есть еще одна скала, но ее отсюда не видно, — рассказывает мама. — Там живет колония королевских котиков. Когда я была маленькая, то фантазировала, что можно было бы отправиться к ним жить…

— Не думаю, что в котиковом обществе сейчас большой спрос на специалистов по имиджу. — Я пытаюсь шутить.

Мама пытается улыбнуться.

Потом мы замолкаем и завороженно смотрим на сверкающую внизу воду. Будто на водную гладь набросили рыболовную сеть, сплетенную из пульсирующих и мерцающих лучей света.

Я незаметно бросаю на маму взгляд из-под солнечных очков. Мне интересно, что за воспоминания роятся сейчас у нее в голове. Может быть, она когда-то плескалась с отцом вон у того галечного пляжа? Или каталась здесь на лодке с бабушкой Кармелой? Меня так и подмывает спросить ее об этом, но я боюсь ненароком потревожить ее сокровенные помыслы. Я предпочитаю держать маму на расстоянии вытянутой руки. Любые ее откровения заставят меня чувствовать себя неуютно. Но в то же время я понимаю, что благовоспитанная дочь должна в такой момент произнести что-нибудь милое и преисполненное благодарности, так что я поворачиваюсь к ней, чтобы сказать: «Спасибо, что ты меня сюда привезла!», но едва я собираюсь открыть рот, как меня перебивает могучий баритон:

— Buongiorno![33]

Мы резко оборачиваемся — нас приветствует мужчина. Причем вид он имеет откровенно соблазняющий — он не, просто раздевает нас взглядом, а едва ли не предлагает по-быстрому заняться сексом, причем прямо здесь и втроем.

— Красота, да? — говорит он и машет рукой в сторону морской панорамы, при этом не отрывает от меня взгляда.

Пока мама мечтательно оборачивается к морю, рассыпаясь в похвалах великолепной панораме, он наклоняется ко мне и шепчет:

— Bella,[34] — с таким страстно-постельным вздохом, что у меня мурашки по спине пробегают.

Если бы мы сейчас были с Клео. то ткнули бы друг дружку в бок локтем, а потом отбежали бы за угол и завизжали от смеха. Но я не с Клео. а с мамой, и я непроизвольно ежусь оттого, что мужчина смотрит на меня таким голодным взглядом в ее присутствии. Ощущение такое же, как если бы мы с ней смотрели телевизор и там началась постельная сцена. Я быстро перебираю свой гардероб подобающих выражений лица, но не встречаю ни одного, которое подходило бы к данному случаю. У меня не хватит раскованности, чтобы изобразить такое же вожделение, даже если бы я захотела, и я не смею улыбнуться — не дай бог улыбка покажется приглашающей. Вместе с тем я не могу отвести глаза, чтобы не показаться трепетной и робкой кисейной барышней. Мне бы пригодился взгляд, говорящий: «Знаю я эту игру, дорогуша, и меня на нее не купишь, но все равно спасибо, что решил со мной поиграть!»

— Вам нехорошо, синьорина? — Он продолжает меня разглядывать.

Хм. Значит, изобразить искушенный вид не совсем получилось.

— Я… э… — лепечу я.

— Мы так устали в дороге! — говорит мама, обнимая меня одной рукой, чтобы защитить от жестокого мира.

— Вы хотите кофе или, может быть, коктейль?..

— О нет! — хихикает мама. — Еще слишком рано! Мы как раз собирались зарегистрироваться.

— Вы остановились у нас? — Он, кажется, зверски доволен. — Мы вам очень рады. Я — Марио, бармен. Пожалуйста, позвольте мне представить вас администратору.

Его до блеска отполированные ботинки пересекают мраморный пол холла, мы следуем за ним: мама — быстро цокая каблучками от «Карвелас», я — поскрипывая подошвами кроссовок.

— Добро пожаловать в отель «Луна»! — улыбается за стойкой лощеный джентльмен с квадратным подбородком.

Я понимаю, мама ждет, что я сейчас заговорю с ним по-итальянски, но я никак не могу подобрать слов.

Она терпеливо улыбается администратору:

— Моя дочь говорит по-итальянски, но она немного застенчива. Вы говорите по-английски?

Он кивает ей с выражением искреннего восхищения на лице, потом с состраданием смотрит на меня.

— Для нас забронирован номер — Джина и Ким Риз, — продолжает мама.

— Sì![35] Пожалуйста, ваши паспорта.

Ну, по крайней мере, от служащих отеля она свой возраст скрыть не сможет, ухмыляюсь я про себя.

— Это ваш первый визит на Капри? — спрашивает администратор, заполняя бланк.

— Э… ну… — На этот раз мама в замешательстве, потому что не может придумать, как покороче изложить наши обстоятельства.

— Я — в первый, а мама уже бывала здесь раньше, — говорю я, желая избавить его от необходимости выслушивать семейную сагу.

Полагаю, на таком маленьком острове эта история по налаженным каналам сарафанного радио достигнет его слуха еще до завтрака. Кстати, завтрак, как нам, сейчас, сообщили, континентальный и подается в патио при столовой.

— У вас комната 220, с окнами в сад. Ваш багаж скоро прибудет. Желаю приятно провести время.

В ответ на эту реплику, как по сигналу, в дверях, соединяющих холл и бар, возникает Марио и прислоняется к косяку — черные брюки, кремовый двубортный пиджак и безмятежность, достойная Бог- гарта из «Касабланки». Мы не останавливаемся.

— Не будете коктейль? — Он в смятении, куда только подевалась его беззаботность.

— Может, позже! — щебечет мама, вдавливая кнопку вызова лифта до упора.

— Я делаю для вас особенное! — заманивает он. — Сжимаю свежую клубнику…

И все, до чего сможешь дотянуться, добавляю я про себя, пока мы втискиваемся в acsencore.[36]

Может быть, эти южные итальянцы и не высоки ростом, но где они недобирают статью, там с лихвой восполняют тестостероном — им как будто досталась двойная порция мужского гена. И к этому не стоит относиться легкомысленно: столкновение итальянской самоуверенности и настойчивости с нашим вечным британским страхом кого-нибудь обидеть может привести к летальному исходу.

— Я не поддамся! — обещаю я себе.

Хоть я отчасти и благодарна Марио за то, что он флиртовал со мной, а не с моей матерью.

6

Первое, что я замечаю в комнате, это величественную вазу граненого стекла, в которой красуются десять красных роз. Идеальной формы бутоны и длинные, как трости, стебли.

— Как ты думаешь, может, кто-нибудь проводил здесь медовый месяц и не забрал цветы, уезжая? — спрашиваю я маму, мягко касаясь кончиком пальца изогнутого, как кошачий коготь, шипа.

— Нет, они свежие, — говорит она. — И скорее пурпурные, чем чисто красные. — Как будто от этого они становятся менее романтичными.

Честно говоря, мне кажется, благовоспитанные желтые хризантемы больше подошли бы для матери с дочерью. Красные розы, вне зависимости от оттенка, неизменно напоминают человеку, что в его жизни недостает безнадежно влюбленных воздыхателей. Не то чтобы мне нужен был безнадежно влюбленный воздыхатель (вечно путаются под ногами, целуют следы — так и споткнуться недолго), но невольно замечтаешься о некоем мужчине — может быть, даже чем-то похожем на того, что встретил нас в порту, — который не таясь размахивал бы букетом и кричал во всю глотку «Ti amo!».[37]

В дверь стучат.

— Багаж, наверное, — говорит мама, продолжая рыться в косметичке.

Я розовею от надежды и бросаюсь к двери.

— Buon giorno — ho le sue vilage![38] — объявляет паренек.

В жизни не видела так щегольски одетого подростка — зачесанные назад волосы и темно-синий костюм. Прелестно, но не хватает капитанской фуражки.

— Куда поставить багаж? — спрашиваю я маму, чтобы скрыть свое разочарование.

— Scusi![39] Извините. Я говорю по-английски, — извиняется паренек.

— Ничего, моя дочь понимает, — улыбается мама и указывает в мою сторону плойкой.

— All'angolo…[40] — говорю я и машу рукой в угол.

Паренек с большим шиком затаскивает чемоданы в номер и ставит их на раскладной стеллаж, потом подробно рассказывает, как работают автоматические жалюзи, как закрывать и открывать сейф, пользоваться мини-баром, звонить администратору и поворачивать кран душа на нужный угол. Вручив чаевые, я вытаскиваю его из ванной, пока он не вздумал продемонстрировать мне, как управляться с биде.

— Милый мальчик, — улыбается мама, когда он уходит. — Персонал здесь очень любезный.

Интересно, на кого она глаз положила? Лучше бы на пожилого администратора.

Я плюхаюсь на стул, сбрасываю кроссовки и с удовольствием ощущаю прохладный кафель усталыми ступнями. Я провожу пальцами ног по изумрудным полосочкам на полу, а мама раскладывает на своей кровати одежду. Вернее, на своей половине кровати. Может быть, здесь и две кровати, но между ними не просунешь даже махровый тапочек из тех. что приготовлены для нас в ванной. Если я начну говорить во сне, то лучше бы по-итальянски, чтобы мама ничего не поняла… Кстати. И я самым мягким и ненавязчивым тоном, предназначенным для случайных замечаний, говорю:

— Мама, если можно, не рассказывай всем подряд, что я говорю по-итальянски, — я сама скажу, когда буду готова.

— Ты просто хочешь получить возможность поподслушивать! — подначивает она, развешивая в шкафу свою одежду своеобразной радугой: белый-желтый-оранжевый-красный-розовый-фиолетовый-синий-зеленый.

— Именно этому меня и учили, — замечаю я и наконец, нахожу в себе силы расстегнуть свою сумку.

Я всю жизнь слушаю чужие разговоры. Они говорят, я повторяю. Такая пассивная роль. Это так бесит, что порой руки опускаются. Хоть бы раз спросили, а что я об этом думаю.

Были случаи, когда мне очень хотелось вплести в чьи-то слова свои собственные соображения или по-своему интерпретировать то, что говорится, — просто чтобы оживить обстановку. Однажды, на первом году работы, я так и поступила. Меня пригласили переводить на деловом обеде в клубе, я многовато выпила (с целью хорошенько промыть голосовые связки) и сочинила совершенно другую беседу — как в игре «Чья сейчас реплика?», где берут сцену из старого фильма и дублируют ее заново, заменяя оригинальные диалоги всякими смешными глупостями. Не помню, что я там наговорила, но результат был налицо: я отошла в туалет, а когда вернулась, их уже не было. Мне бы следовало обидеться, но я вздохнула с облегчением — танцы только начинались и мне страсть как хотелось устроить с кем-нибудь «паровозик» в стиле «Грязных танцев», когда Патрик Суэйзи и Синтия Роде учат Дженифер Грей танцевать.

Я понимаю, что мы оставили ключ от номера в двери, и выглядываю в коридор как раз в тот момент, когда мимо проходит ослепительная женщина на высоких каблуках в белом купальнике на бретелях. За ней идет полноватый, невысокого роста мужчина, на лысине у него поблескивают капельки пота, а в руках он держит пляжную сумку и шляпу.

— Почему ты не сказал, что мы должны там быть в шесть? — шипит она по-итальянски.

— Я говорил! Вчера, когда мы были в «Прада»!

Дурак! Неужели он и вправду думает, что она будет слушать, что он там говорит, если в это время она копается в сумочке?

Некоторые люди не в состоянии нормально общаться, даже если говорят на одном языке. У меня так бывает в отношениях с мужчинами. Он говорит. Я слушаю. Потом перевожу его чувства ему обратно — тот же язык, другие слова. Иногда кричать хочется, так много всего у меня остается невысказанного.

Мама ходит по комнате, мурлыча «Прикосновение женщины», потом выставляет на тумбочку книгу и флакон с духами. Она ничего плохого не делает, но меня начинает передергивать от раздражения только при одном взгляде на нее. Я делаю глубокий вдох, но мне все равно кажется, будто стены комнаты надвигаются все ближеи ближе. Я вскакиваю, распахиваю филенчатыедеревянные двери, выхожу на балкон, и меня окутывает ослепительное сияние.

И даже когда глаза привыкают к свету, от открывшегося вида все равно дух захватывает. Потом я понимаю, в чем дело, — я приучилась к тому, что оператор сам найдет, на что обратить мое внимание. А сейчас мне приходится самой придавать ландшафту смысл, но передо мной столько всего, что я не в состоянии охватить это одним взглядом — хочется смотреть сразу во все стороны. Я решаю разбить впечатления на удобоваримые кусочки и заняться ими последовательно. Над головой у меня балдахин с широкими белыми и зелеными полосками, которые, слава богу, сочетаются с интерьером комнаты, а значит, мама не будет все здесь менять. Справа — море. Оно сейчас сумрачно серого цвета. По своим цветовым таблицам мама определила бы этот оттенок как серо-голубой цвет формы пилота. Безмятежная вода кажется почти матовой, словно высохшая краска, а там, где море встречается на горизонте с небом, они сливаются в бледной акварельной дымке, и почти невозможно различить, где заканчивается одно и начинается другое. Я смотрю вдаль, и на душе становится спокойнее. Внизу, под балконом, — пышный гостиничный сад подступает к элегантному бассейну, а дальше — монастырь. Все остальное приземленное пространство забито домами и отелями пополам с кипарисами и тополями.

Я облокачиваюсь на перила и смотрю на улицу — Виа Маттеотти. Она ведет к Садам Августа. Сейчас ее можно было бы спутать с подземной платформой «Оксфорд Сиркус» в час пик. Или, точнее, с «Олд Траффорд» перед началом важного матча. Группа школьников производит невероятно много шума. Они радостно визжат, орут, дергают друг друга за хвостики, толкают рюкзаки впереди идущих и переговариваются, причем двух собеседников друг от друга могут отделять еще человек двенадцать, — такое впечатление, что у каждого из них есть невидимый мегафон.

— Их нельзя сюда пускать, если они не могут относиться к этому месту с должным почтением, — качает головой мама, выходя ко мне на балкон и определяя, откуда доносится шум.

Возможно, думаю я. А возможно — именно так они выражают свое восхищение. Мне кажется, я бы тоже вела себя подобным образом, если бы приехала со школьной экскурсией на Капри. Но в школьные годы я не выбиралась дальше Бристоля, — там мы тащились вдоль клифтонского подвесного моста с целью несколько оживить личными впечатлениями наши эссе об Исамбарде Киндоме Брунеле.[41] (Но, естественно, весь класс больше интересовался тем, сколько людей с этого моста спрыгнуло, нежели его конструкцией.)

Школьники остаются верны анархическому joie de vivre, а я завидую тому, с каким беззаботным вызовом они нарушают спокойствие. Я пытаюсь представить, каково это — чувствовать, что гораздо важнее накричаться вдоволь, чем задумываться о спокойствии окружающих. Поднять хороший шум не так-то просто. Мне кажется, меня хватит самое большее на негромкое мычание. Чтобы вопить — надо иметь соответствующий набор ощущений. Они размахивают руками, хлопают в ладоши, поют, не сдерживая эмоций. Такие люди не пойдут во всякие шарлатанские общества «искать свое я» и «накапливать органический опыт».

Я смотрю, как пожилые пары проходят мимо гомонящих детей, поджав губы и качая головами, и невольно думаю: кто же из них получает от жизни больше удовольствия?

Разница та же, что и между теми, кто купается в море, и теми, кто сидит у гостиничного бассейна. Люди у бассейна регулярно делают пилинги и депиляцию. У них загар, безупречные прически и солнечные очки от модных дизайнеров. Они считают, сколько проплыли. (Нельзя сосчитать, сколько ты проплыл в море. «Я доплыл вон дотуда!») Их мир — химия, коктейли и изнеженность. Зачем по доброй воле встревать в беспокойные и хлопотные ситуации? Сходи раз на пляж и наберешь песка во все дырки — будешь потом неделю хрустеть и отряхиваться. Ты ежишься, случайно касаясь ногой склизких щупальцев, в отчаянной надежде, что это — обычные водоросли, тебя сбивает с ног прибой, и ты отплевываешься, глотнув морской воды вперемешку с кремом от солнца. Но это, по крайней мере, настоящее. Не мне говорить, конечно. Вы меня за подобными занятиями не застанете. В прошлом я предпочитала море. А сейчас и бассейн кажется мне сплошной морокой. То есть рано или поздно я окунусь, наверное, но пока…

Внезапно я чувствую не уют, мне хочется домой. Если бы я сейчас сидела у телевизора, то ничего такого не ощутила бы. А сейчас у меня такое чувство, будто я обязана в сей же миг мчаться в Сады Августа, исследовать монастырь или просто носиться по округе и радостно кричать каждому встречному «Ciao!» [42]. Я хочу быть стихийной! Почему я такая вялая? Почему я все время чувствую себя уставшей? Куда испарилась моя жизненная энергия? Может быть, потому я так плохо и сплю, что никогда не пытаюсь проявить какую-нибудь активность. Я — лентяйка.

Вот почему я больше не путешествую: сразу видишь, сколько в жизни возможностей, а мне даже думать о них кажется утомительным. И вообще, все слишком восхищаются приключениями. Будят в тебе мечты, надежды и ожидания. Появляется ощущение, будто все может быть по-другому, и в результате — потом только острее ощущаешь разочарование. В данный момент я чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Я смогу убедить себя, что являюсь частью этого нового окружения, только одним способом — мне нужно все потрогать своими руками: взобраться на пальму, почувствовать, как ее шершавая кора царапает подошву моих кроссовок, а пальмовая шерсть щекочет икры, провести рукой по листьям, чтобы узнать, можно ли о них уколоться или порезаться. А потом спрыгнуть в пруд, чтобы вода попала в нос. Но я не решусь ни на то, ни на другое. Не будет ни солнца в глаза, ни брызг до небес. Так и буду здесь сидеть в оцепенении и мечтать о возвращении домой — к Клео и нашей коробке печенья.

Точно! Сладкое! Я хочу сладкого! Я за весь день ничего сладкого не ела. Я оборачиваюсь к маме, чтобы спросить, не хочет ли она мороженого, но она крепко спит на кровати.

Я подкрадываюсь к ней. Какая она спокойная во сне. И аккуратная — лежит на спине вытянув ноги и мягко сложив руки на животе в классической позе Спящей красавицы, матрас почти не прогибается под ее стройным телом. Со вздохом я быстро царапаю записку «Ушла за gelato!».

Спящих любить значительно проще.

7

Когда я выхожу из отеля, по моему телу бегут мурашки удовольствия — я одна. Снова легко дышится. Не понимаю, почему я задыхаюсь рядом с мамой — как будто она забирает себе весь кислород, ничего мне не оставляя. Хм-м… в Италии, где Мамма Миа правит всем, такие мысли, наверное, сочтут кощунством, так что я, пожалуй, не буду ими ни с кем делиться.

Разве что с Клео.

— Целую неделю я с ней не выдержу! — причитаю я в трубку в приземистой оранжевой телефонной будке за углом табачной лавки. — Она обязательно постарается всучить мне половину одежды, которую привезла с собой!

Она всегда так делает — притворяется, что привезла что-то для себя, но передумала, и предлагает свои тряпки мне. (Как будто специалист по имиджу может по ошибке купить себе вещь на два размера больше, да еще такого цвета, какой никогда не носит.) У нее есть теория, мол, если я буду знать, что она это купила для меня, то я откажусь из принципа, но если подсунуть что-нибудь исподтишка, то мои радары могут и не сработать.

— А ты хоть раз соглашалась взять что-нибудь из этих вещей? — спрашивает Клео.

— Только леопардовую ночнушку — все равно я не буду выходить в ней на улицу.

— Спорим, она примеряет к тебе эксклюзивные модели нежных расцветок, пока ты спишь.

— Прекрати! — визжу я.

Клео хихикает.

— Ну, и как тебе Капри?

— Кругом моднючие толпы, какие-то извращенцы походя шепчут «Bella», — докладываю я. так как некий жеребец с гривой цвета воронова крыла проделывает именно это.

— Ух, ты! Я бы не отказалась!

— А мне от этого неловко, — говорю я, вжимаясь в стену. — И как на это можно реагировать?

— Ну, например, улыбнуться и сказать: «Grazie!»

— Я не хочу их поощрять! — фыркаю я.

— Что так? Они извращенцы?

— Ну, на вид — не очень, а большая часть даже красавцы, но это-то и подозрительно…

— То есть?

— Зачем бы классному мужчине называть красавицей девушку вроде меня, если улицы вокруг просто кишат супермоделями? Это абсурд.

— Ким… — вздыхает Клео.

— Я не выпрашиваю у тебя комплименты, — уверяю я ее. — Я на ногах с шести утра, десять часов в дороге, так что ни на какую «bella» не похожа.

— А может, они просто так здороваются. Увидят мужчину, говорят «Ciao!», увидят женщину — кричат «Bella!».

Я смеюсь.

— В твоих устах это звучит мило!

— А что — не так?

— Нет, они при этом так плотоядно на тебя смотрят! Вот Марио — бармен в отеле, — у него будто рентген в глаза встроен!

— Боже, так это не первый раз? — восхищается Клео.

— Я так больше не могу.

— Мне бы сейчас совсем не помешало немного мужского внимания! — говорит Клео с завистью.

— А ты точно не можешь приехать? — умоляю я.

Было бы так здорово, если бы Клео приехала.

— Не искушай! Меня эта работа уже достала. Только что на меня орала какая-то тетка, потому что на всех ее фотографиях оранжевые блики. Она не хотела верить, что это солнце попало в объектив, даже когда я показала ей негативы.

— Гарет не появлялся?

— Нет, — вздыхает Клео. — Я ему чуть было не позвонила, чтобы хоть голос услышать, но, ты же знаешь, у всех сейчас стоят определители номера.

— Да, не то, что в былые времена, когда можно было вздыхать под окнами, — сочувствую я. — Готовишь сегодня что-нибудь?

— Я подумывала про ризотто с креветками и горошком, но как-то глупо, если я все равно одна…

— Заморозь для меня половину — я вернусь через неделю или даже быстрее, если получится.

— Куда пойдешь обедать?

— Не знаю, но сейчас собираюсь перебить аппетит увесистой порцией мороженого.

— Съешь одно за меня.

— Обязательно. Позвоню завтра, чтобы узнать, не появлялся ли Гарет.

— Хорошо. И запомни для меня пару-тройку подобающих фраз для заведения разговора — ты там имеешь дело с профессионалами!

Элегантный бар «Эмбасси» на Виа Мамерелле искушает меня грузными пирожными со сливками, россыпью круассанов и невероятным богатством сортов разноцветного, сливочного, соблазнительного мороженого. Даже мраморный пол похож на водоворот горячего шоколада со сливками. У стойки бара стоит женщина с сумочкой на плече и, отламывая ложечкой кусочки fiorentine,[43] попивает маленькими глоточками «Кампари». Ну почему она при этом выглядит так стильно, а когда я дома делаю нечто подобное (открыв холодильник, пробую все подряд), это считается верхом невоспитанности?

Я подхожу к витрине с мороженым и влюблено рассматриваю сочную мозаику сортов.

— Sì. signorina?

— М-м… — в замешательстве мычу я. потому что смущена ассортиментом, а, следовательно — проблемой выбора. — Э…

Я замираю, не в состоянии принять решение. Терпеть не могу, когда на меня такое находит. Сколько времени я потеряла даром, беспомощно разглядывая в магазинах витрины с едой!

Ананасовое на вид — ничего. А что такое lampone? Ах, да, малина. Интересно, какая здесь на вкус нуга?

Человек за прилавком понимает, наконец, с кем имеет дело, откладывает лопатку для мороженого и возвращается к мытью машины для капуччино. Можно, конечно, взять два разных шарика, но тогда перед нами встает другая проблема — нужно, чтобы оба вкуса хорошо сочетались между собой… а-а-а!

В дверь входит какой-то школьник, его вихрастая макушка достает мне примерно до локтя.

— Doro di te, — говорю я ему: «Давай ты первый».

— Нет, нет, синьорина. Вы пришли первая.

— Да не стесняйся, — говорю я. — Я не могу выбрать.

— Позвольте мне порекомендовать вам что-нибудь. — Он так очарователен в своей любезности, что я невольно улыбаюсь.

— Я знаю все самые лучшие сочетания, — хвастается он.

— Это верно, — подтверждает бармен.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Давай.

Он несколько мгновений изучает меня, будто высматривает какие-то подсказки.

— Cocco, — медленно начинает он. Я одобрительно ему киваю. — Ananas, — продолжает он, не отрывая взгляда от моего лица. — И cioccalata! — заключает он, уверенно приподнимая одну бровь.

Бармен протягивает мне ажурную стеклянную вазочку со щедрой порцией кокосового, ананасового и шоколадного мороженого.

— Quanto?* — спрашиваю я.

— Позвольте мне вас угостить, синьорина, — настаивает мальчик. — Это подарок.

Боже милостивый, у них здесь это врожденное! Если на Капри живет Казанова, то это, должно быть, его сын. Я пытаюсь возражать, но он и слушать не желает. Я присаживаюсь на мягкую банкетку и слышу, как мальчик заказывает caramella, vaniglio и lampone.[44] Звучит неплохо — надо будет попробовать это сочетание в следующий раз.

— И двойной экспрессо.

Я смотрю на него с удивлением. А бармен как ни в чем не бывало, говорит, что кофе будет через пару минут, потому что он только что засыпал его в машину. Мальчик пожимает плечами: «Non ce problemo»[45] — и облокачивается на прилавок, как уменьшенная копия какого-нибудь поэта-битника. Мне кажется, он вот-вот закурит.

— Нравится? — спрашивает он как раз в тот момент, когда я набираю полный рот восхитительной тропической прохлады.

— Buonissimo,[46] — говорю я, прикрыв глаза от удовольствия. — Ты в этом хорошо разбираешься.

— Да, — кивает он.

— Сколько тебе лет? — интересуюсь я.

— Неделю назад исполнилось семь! — гордо заявляет он.

— И ты пьешь эспрессо?

— Не-ет! — со смехом открещивается он. — Я отношу его отцу!

— А! — улыбаюсь я. зачерпывая ложечкой от всех трех видов мороженого поровну.

— А тебе сколько лет? — спрашивает он.

Обычно я говорю: «Столько же, сколько и Камерон

Диас!», но в данном случае я вынуждена отметить:

— Я тебе в матери гожусь!

— У тебя есть дети?

— Нет.

— Замужем? — хмурится он.

— Нет.

— Хорошо! Тогда ты можешь быть моей девушкой! — сияет он и важно направляется к моему столику. — Меня зовут Нино!

— Ким, — говорю я и пожимаю протянутую руку.

— Смотри! — радостно восклицает он. — Мы как реклама печенья «Ринго»!

Я повторяю с недоумением:

— Ринго?

— Ну да, — настаивает он и нетерпеливо объясняет: — Я — шоколадное, а ты — ванильное, понимаешь?

Мы переплетаем пальцы (мои — молочно-белые и его — блестящие коричневые) и смеемся, потому что вид наших переплетенных пальцев напоминает фортепьянные клавиши.

— Двойной эспрессо, — окликает мальчика бармен.

Нино тяжело вздыхает и говорит:

— Мне надо идти, — так, будто отправляется на войну.

— Ладно, — у меня тоже огорченное лицо. — Grazie за gelato.

— Не за что, — отвечает он. В дверях он оборачивается:

— Придешь сюда завтра снова?

Я с готовностью киваю. И только когда он уходит, я замечаю в зеркале, что глупо улыбаюсь — боже мой, меня только что склеил семилетний мальчишка!

В отеле мама оживленно обсуждает важный вопрос: Как Одеться К Нашему Первому Обеду На Капри? Сама с собой.

— Я думала надеть вот это платье, золотистое, атласное, с косым кроем, но, по-моему, в нем я похожа на статуэтку «Оскара». Наверное, лучше кремовое. Ближе к классике. Но может получиться немного блекло, я ведь еще не загорела… — Мама прикладывает материю к лицу, морщится и снова поворачивается к гардеробу. — Ярко-розовые брючки всегда к месту, но я не уверена, произведут ли брюки хорошее впечатление, и потом, это же католическая страна… — Она отодвигает в сторону гроздь вешалок, бормоча свою любимую мантру: «Лучше перестараться, чем потом пожалеть». — Полотняный костюм слишком измялся. Надо будет на пару дней повесить его в ванной. — Она переводит дыхание и сосредотачивается. — Мне нужна недосказанность, женственность и стиль. Мне всегда хорошо в сиреневом. И можно его немного приукрасить аметистовыми сережками.

Неизвестно, сколько еще это может продолжаться, поэтому я предлагаю:

— Можно спуститься в бар на минуточку и посмотреть, как все одеты.

Мама смотрит на меня так, будто забыла, что я здесь нахожусь.

— А потом вернуться и переодеться, если мы не соответствуем.

— Хорошая мысль, — соглашается она и останавливается на сиреневом.

Мое правило в отношении первого выхода в свет гласит: «Сомневаешься — надень черное». Моя мама принципиально против черного. Она говорит, что это отговорка, причем неизобретательная. Если ты, конечно, не относишься к «зимнему типу», уж не знаю, что она под этим подразумевает. Я чувствую ее взгляд, застегивая последнюю пуговицу жакета с воротником-стойкой.

— Какая прелесть, милая, — говорит она.

Я разглаживаю затканный черным узором черный атлас и удивляюсь про себя, что мама не возражает против того, что япереметнулась на темную сторону.

— Но может, лучше вот это?

Я оборачиваюсь и вижу у нее в руках обтягивающую водолазку.

— Пусть официанты ахнут!

— Мама! — протестую я точь-в-точь как Джейн Харрокс в рекламе «Теско».

— Им же все время достаются старики да семейные пары, — объясняет она. — Я просто подумала…

Когда родная мать начинает для тебя сводничать — это что-то.

Хотя это далеко не первый случай.

Всего два года назад — вскоре после смертибабушки Кармелы — мама заявила, что моя личная жизнь находится в критическом состоянии. Я погрузилась тогда в серьезную депрессию по поводу того, что у меня никого нет (забавно, что с возрастом меня это стало меньше волновать, ведь по идее должно быть наоборот), и даже моей преисполненной оптимизма маме пришлось признать, что добрые мужи Кардиффа глухи к моему очарованию. Тогда она решила отвезти меня в Италию и подобрать мне какого-нибудь итальянского графа. Согласно ее тогдашней теории только настоящий итальянец сможет оценить мое наследие и выпустить на волю дремлющую во мне латинскую страстность. Бабушка Кармела к этой идее относилась с презрением и говорила, что итальянцы эту проблему не решат, ибо начисто лишены верности. И вообще, если бы она могла как-то на это повлиять, ни один ее потомок никогда и взгляда бы не бросил в сторону Италии. Tак что даже теперь, когда ее не стало, мы с мамой отправились в это путешествие с некоторым оттенком вины — мама впервые ехала в Италию с тех пор, как в детстве покинула Капри. Я все откладывала, но как-то в пятницу я провела особенно ужасный вечер в одном кафе, и ей удалось меня поколебать. Мне пришлось признать, что в ее рассуждениях есть некая логика. Будем откровенны: если ты не в состоянии подцепить парня в Италии, то проверь свое свидетельство о рождении — может, ты и не девочка вовсе.

Мы провели неделю на озере Гарда (графов — ноль), и в последний день нас вместе с еще двумя десятками туристов со всего света повезли на экскурсию в Верону. Ближе к вечеру гид провел нас по Виа Капелло под арку, расписанную любовными граффити всех цветов радуги.

— Помните историю знаменитых Капулетти и Монтекки? — спросил он, останавливаясь в тенистом, мощенном булыжником дворике. — Это — балкон Джульетты!

Он улыбнулся нашим восхищенным возгласам, подошел к бронзовой статуе в человеческий рост и объявил:

— Легенда гласит, что один из тысячи прикоснувшихся к этой статуе посетителей встречает новую любовь!

Все наперебой начали вздыхать по поводу того, как это романтично, а я почувствовала, что меня подталкивают вперед. Не какая-нибудь высшая сила, а моя собственная мать.

— Давай, потрогай ее! — настаивала мама, а я пыталась обрести утраченное равновесие.

Все уставились на меня. Гид жестом пригласил меня подойти поближе и обратил внимание группы на то, как блестели груди Джульетты, отполированные бесчисленными прикосновениями мужских рук, а измученные одиночеством женщины и девушки старались проявлять больше такта и обычно теребили ее за подол платья. Меня передернуло, когда мама сказала:

— Она до ужаса хочет кого-нибудь себе найти!

Я робко погладила юбку Джульетты. Старая бронз а была прохладной и шелковистой на ощупь. Я потрогала ее еще раз. Потом я испугалась, что этим отменила первое прикосновение, и потрогала ее в третий раз, чем очень повеселила группу: — И сколько же, скажите на милость, новых возлюбленных ей надо? — посмеивались туристы.

Новую любовь я встретила. Но теперь я понимаю, что надо было задуматься о том, кого именно изображает эта статуя. Конечно же, он разбил мне сердце, хотя, если сравнивать с Джульеттой — мне еще не сильно досталось.

Я-то, по крайней мере, выжила.

8

Его звали Томас, и он был одним из шести синхронщиков (синхронных переводчиков), которых набрали на недельную международную конференцию в его родной Швеции. (Все было как обычно — у каждого из нас была будочка в задней части зала, мы переводили все происходящее на какой-нибудь один язык, а делегаты настраивались на тот язык, который их более всего устраивал.) Так как каждый день мы переезжали на новое место, мы параллельно посмотрели немало достопримечательностей, и, как это нередко случается на таких деловых, но довольно приятных мероприятиях, каждому делегату разрешили привезти по одному гостю. Девять из десяти привезли мужа или жену. Делегат из Британии привез дочь — милую девушку, помешанную на еде, по имени Клео. Она была на год младше меня, и мы быстро сошлись, так как обе питали пламенную страсть к одним и тем же фильмам и обе совершенно не разбирались в мужчинах.

Из всех, в кого мне доводилось влюбляться. Томас был первым, кто действительно казался достойным выбором. Это был высокий и сильный рыжеватый блондин, он часто смеялся, и все его обожали. Мне ужасно нравилось, что я могу спросить его о чем-нибудь по-немецки, а он ответит мне по-японски. Мне нравилось, что он носит ботинки с массивными каблуками, хотя и так был под метр девяносто. Мне нравилось, что каждый раз, когда он пытался сделать мне комплимент, это аукалось ему так, что он оставался стоять с ошарашенным выражением лица. Клео была первой, кому я рассказала о своих чувствах, в основном потому, что она была убеждена, что он ко мне неравнодушен, и подталкивала меня локтем каждый раз, как он делал мне что-нибудь приятное. (Однажды я забыла кошелек в отеле и спросила, не одолжит ли он мне денег на шоколадку. Он принес из киоска двадцать разных шоколадок. В другой раз мы поменялись бейджиками, а когда я подошла к нему в конце дня, чтобы поменять их обратно, он сказал: «Не снимай — мне нравится, что ты носишь мое имя».)

Все шло хорошо, и я дождаться не могла торжественного ужина на озере Сильян (назначенного на четвертый день), потому что до сих пор мы проводили вечера достаточно скромно. Обнаружив, что при отеле есть открытый подогреваемый бассейн, мы — Клео, Филипп (очень милый француз-синхронист), Томас и я — решили стащить несколько бутылок шампанского с приема и устроить ночное купание. К тому времени я была настолько уверена, что нравлюсь Томасу, что меня даже не настораживало то, как назойливо вешалась ему на шею Бритта, менеджер нашего отеля. Они, вероятно, познакомились на каких-то прошлых мероприятиях, и, как заметила Клео:

— Она ему себя просто на блюде преподносит, если бы она была ему нужна, он бы ее уже давно заполучил.

Ужин удался, даже, несмотря на то что шведский делегат оказался очень слаб к алкоголю и умудрился обидеть всех присутствующих женщин — включая тех, кто не понимал, что он говорит.

После кофе и pepperkakor (имбирный шнапс) нас официально отпустили, я подошла к Томасу, встала на его огромные ботинки — как маленький ребенок взбирается обеими ногами на ботинки отца, — обняла его за талию, и так мы прошагали до самого гостиничного домика. Во время обеда мы не могли общаться, и теперь я кокетничала с ним напропалую. Настал момент: сегодня или никогда — я это чувствовала.

— Эй, вы двое, скорее! — поторопила Клео, появившись в сари из своего домика.

Томас убежал переодеваться, а я мучалась, чем бы прикрыть свое тело, пока не остановилась на шелковом кимоно.

— Готова? — спросила я, предвкушая грядущее веселье.

— Сейчас, только прикурю! — Клео склонилась над плитой, стараясь зажечь сигарету от электрической конфорки, но и пять минут спустя конфорка только слегка порозовела, так что все ее усилия были безрезультатны.

— Ты иди, я попозже, — сказала Клео. тщетно пытаясь затянуться.

— Его еще нет, — сказала я. выглянув из-за шторы.

— Ну, так иди к нему в домик и достань его оттуда.

— Ты серьезно? — Но именно этого толчка мне и недоставало.

Я босиком пошлепала через лужайку, гордо выставив перед собой два бокала шампанского, и забарабанила к нему в дверь.

Открыла Бритта.

— Ой! — выдохнула я.

Она посмотрела на меня, потом на бокалы.

— Умираю от жажды! — заявила я и залпом выпила оба бокала. — Ты идешь купаться?

— Мы будем через минутку, — сказала она, закрывая дверь.

— Мы! МЫ! — орала я Клео, когда мы воссоединились у бассейна.

— Это ничего не значит — она просто прилипала. Ты купаться будешь?

Я посмотрела на залитую лунным светом воду.

— Да, наверное, лучше сейчас, пока никого нет, — решила я.

Таким образом, те фрагменты моего тела, за которые я особенно опасаюсь, к приходу остальных будут уже погружены в бирюзовую воду. Я сорвала кимоно и бросилась в бассейн — на это ушло меньше секунды.

— Main Gott! — послышался голос с той стороны бассейна. — В жизни при мне никто не разоблачался быстрее! Что ты там такое прячешь?

Это был швед по имени Юрген. Он что, не понимает, что в купальниках женщины особенно уязвимы? Зачем он так?

— Эй! Ты! — позвал он, обходя бассейн. Ну вот, великолепно.

— Что за штука на тебе была до того, как ты нырнула?

— Это называется «кимоно».

— Нет, скорее «Ким? Ну-ну!». — Он расхохотался. — В жизни не видел хрени уродливее.

— Спасибо, — любезно улыбнулась я.

— Что? Я, по-моему, сказал, что оно отвратительное!

— Я понимаю. Так мило с вашей стороны это заметить, — жеманно отозвалась я и поплыла по- собачьи к Клео.

— Не об этом я мечтала, вспоминая «Голубую лагуну», — тихо сказала я.

— Дальше будет хуже, — предупредила Клео.

Я проследила за ее взглядом — Томас и Бритта устраивались на скале по ту сторону бассейна. Она обвилась вокруг него, как какая-нибудь девица, увивающаяся за рэп-звездой.

— Это все она, — настаивала Клео. — Смотри — он совсем на это не реагирует.

— Но он и не возражает, — вздохнула я, чувствуя себя обманутой дурочкой.

Я так ясно показала, что он мне нравится, — и вот что я получаю в ответ! У него, должно быть, таких поклонниц, как я, — пруд пруди.

Один за другим к нам присоединялись остальные — Филипп, несколько делегатов, уже тепленьких, и какие-то дети, удравшие от родителей повеселиться. Мне чертовски хотелось смыться, но, понимая, что, выходя из бассейна, меньше всего буду похожа на Урсулу Андресс, я решила не вылезать, пока все не уйдут спать. Но охранник придерживался иного мнения, он появился неожиданно, сообщил, что после полуночи бассейном пользоваться не разрешается, и заорал:

— Все на выход!

— О. это здорово! — прогремела шведская балаболка. — Давайте все посмотрим на Ким!

«Нет, ты подумай! Это, пожалуй, самый большой извращенец за всю историю человечества!» — размышляла я, отчаянно мечтая одолжить у Хель Берри ее тело всего на каких-то шестьдесят секунд.

Но к счастью, у Клео был план: она встала с огромным полотенцем у лестницы и крикнула:

— Кто за то, чтобы продолжить у Томаса?

Единогласное «ДА-А!» позволило мне проскользнуть незамеченной.

— Спасибо, — всхлипнула я, закутываясь в пушистую ткань.

— Скажи, что это у тебя хлорка по щекам течет, — сказала она, когда мы возвращались к домику.

Но в ответ я смогла только шмыгнуть носом. — Хорошо… Ты переоденешься, и мы пойдем к Томасу, выпьем чего-нибудь, — безапелляционно заявила Клео.

— Я не могу! — запротестовала я.

— Можешь. Чем дольше мы там пробудем, тем меньше у нее будет времени остаться с ним наедине.

Я с трудом улыбнулась.

— Ладно. Только молю Бога, чтобы мистера Конгениальность там не было.

— Как там его зовут?

— Юрген… что-то там еще, — сказала я, роясь в чемодане в поисках сухой одежды.

— По-моему, ты ему нравишься!

— Что?!

— Правда! У него, по-моему, просто странный способ привлекать внимание женщины.

— Клео, по-твоему — так я всем нравлюсь! — рассмеялась я.

Мне очень хотелось, чтобы в отношении Томаса она все-таки оказалась права.

— Может, так и есть.

— Хочешь быть моей лучшей подругой? — спросила я.

— Э…

— Только если хочешь!

— Нет, я хочу! Я про…

— Как я оделась? — спросила я, оглядывая свои мятые брюки. — Не хочу, чтобы казалось, будто я стараюсь понравиться, — объяснила я.

— Совершенно непохоже, — заверила меня Клео.

У Томаса за хозяином по пятам повсюду следовала Бритта — к холодильнику, к дивану, обратно к стойке, вокруг которой расселись гости.

— Так ты решила выкинуть кимоно? — весело спросил Юрген, входя и наливая себе виски.

Я была слишком слаба для драки, но вступилась Клео.

— Эта твоя футболка… — начала она.

— Эта? — спросил он, хватаясь за ткань на груди.

— Лучше цвета не нашлось?

Я радостно засмеялась. Теперь я точно поняла, что наша с Клео дружба — на всю жизнь.

— Знаешь что? Если она зароет кимоно, я зарою эту футболку! — предложил он.

— Если вместе с тобой — тогда договорились, — ответила я.

Но его даже это не заткнуло, так что, бросив прощальный взгляд на Томаса и его прилипчивую барышню, я отправилась спать, признав полное свое поражение.

— Почему ты вчера так рано ушла? — спросил меня Томас на следующий день.

Я смотреть на него не могла.

— Юрген достал.

— Могла бы мне сказать.

— Ты был, заняли — прошипела я сквозь зубы.

Неужели ему все еще непонятно?

Томас огорченно вернулся на свое место.

Все утро я твердила себе: «Ха! Сам виноват! У него был шанс — и он его упустил!», но к вечеру мне уже очень не хватало наших добродушных перепалок. Мне хотелось, чтобы все было как до Бритты.

так что, когда мы помахали ей рукой и отправились дальше по нашему маршруту, я решила: какого черта! Она застряла там на своем озере Сильян, но мне-то в Швеции осталось всего два дня. Так что я постараюсь не терять времени, пока он рядом.

Опорожнив за ужином бутылку вина, я извинилась за то, что весь день дулась, и намекнула почему. А когда он пропустил это мимо ушей, я выпалила:

— Я ревновала к Бритте! Я хотела вчера быть с тобой. Я от тебя глаз отвести не могу! Куда бы ты ни пошел, я всегда знаю, где ты и с кем сейчас разговариваешь. Я уже два раза уходила к себе и рассказывала стенам, что красивее, умнее и очаровательнее тебя я человека не встречала. Хотела бы я, чтобы и ты чувствовал ко мне то же самое.

А он сказал:

— Я чувствую.

Дальше разговор пошел необыкновенно хорошо, ну, как когда ты говоришь: «Мне нравилось, что ты все время усаживаешься рядом со мной!», а он отвечает: «Думаешь, это случайно? Я боялся, что веду себя слишком навязчиво, но ничего не мог поделать — нигде больше мне сидеть не хотелось. Ты не заметила, что я только тебе помогал носить чемоданы?»

К этому времени мы уже сидели близко-близко и держались за руки, но все еще не поцеловались. Я всю неделю смотрела на его губы и думала, каково это, интересно, с ним целоваться? На вид его губы казались такими строгими, но когда они коснулись моих, то оказались восхитительно мягкими, и я поверить не могла своему счастью, мы целовались — и мне казалось, что я падаю.

И с этого момента его заботливость не знала границ. Он снова и снова говорил мне, какая я красивая, его завораживало мое лицо, и он не понимал, как я могу не разделять этих чувств.

— Что ты видишь, когда смотришь в зеркало? — спрашивал он.

— Не знаю, — я пожимала плечами, — но уж точно не красавицу.

На следующее утро он встал раньше меня и прошмыгнул в свою комнату. Пришлепав через десять минут в ванную, я обнаружила на зеркале надпись зубной пастой: «Ты такая красивая!» Он осыпал меня подарками и комплиментами до самого вечера, а потом спросил, не найдется ли у меня на следующий день свободного часа перед отлетом.

— Может быть, а что ты задумал? — ухмыльнулась я.

— Хочу познакомить тебя с моими родителями, — ответил он.

Теплой семейной встречи не получилось, потому что последнее заседание затянулось, и нам пришлось ехать оттуда прямо в аэропорт, но он поехал со мной и задавал всю дорогу всякие жизненно важные анкетные вопросы, вроде «Как ты справляешься с непредвиденными обстоятельствами?» и «Тебе нравятся кошки или собаки?». Я замялась в ответ на «Ты любишь готовить?», потому что вообще-то не очень люблю, но мне не хотелось упускать возможности сойти за идеальную будущую жену.

— Мне очень нравится представлять, как мы с женой по вечерам вместе будем готовить ужин, — улыбнулся он.

Для такого мужественного парня он был трогательно сентиментален.

Что до Клео, то она превзошла саму себя, восклицая:

— Господи! Это — На Самом Деле! Он та-ак тебя любит!

— Думаешь? — Действительно было очень похоже.

— Ты бы видела, какими глазами он на тебя смотрит, когда ты этого не замечаешь! Как обалдевший школьник!

— Он именно так и говорит! Говорит, что постоянно витает в облаках и снова чувствует себя маленьким ребенком! — выпалила я, а потом вдруг насторожилась.

— Ах, Ким! Как тебе повезло. Ты выйдешь за него замуж и переедешь в Швецию.

— Глупости, — надулась я.

— А почему нет?

И тогда меня накрыло, как волной, — меня захлестнула волна радости, любви и уймы открывшихся возможностей. Вот оно! Это мой шанс!

По возвращении в Кардифф каждый раз, когда мне начинало казаться, что я все придумала, я звонила Клео (она тогда еще жила в Шеффилде) и она снова помогала мне поверить, что все это происходит наяву. На этот раз я не обманывала себя. У меня был свидетель!

А еще у меня были электронные письма.

Он начал с простых: «Когда я тебя снова увижу? Я без тебя как утомленный шторм».

Но быстро перешел к: «Ким, я скучаю по твоему прекрасному лицу, твоей притягательной улыбке и мягкому сердцу, которое делает тебя такой удивительной. Ты такая потрясающая, что мне не хватит жизни, чтобы оценить тебя по достоинству. Мне кажется, весь мир у моих ног, потому что я тебе не безразличен».

Сначала я от смущения поджимала пальцы на ногах — это было странно, если взять в расчет, как на меня обычно реагируют мужчины. Но он был так нежен и искренен, что я решила — Томас прислан мне небом в качестве компенсации за всех мужчин, которых хватало только на «А ты вообще ничего, правда!».

Он как будто знал, что именно мне хочется от него услышать: «Надеюсь, ты хорошо встретилась с мамой. Жаль, что меня там не было, — я бы хотел познакомиться с ней и рассказать, какая у нее ослепительная дочь».

Он даже смешил меня временами: «Я скучаю по тебе и по себе самому — ты избаловала Томаса, и он теперь считает за норму получать от тебя столько внимания. А когда этого не случается, он думает, что над Швецией нависло стихийное бедствие. Уменя теперь с ним большие проблемы — он считает себя одним из самых красивых, вечно грезит наяву и уже начинает думать, что Британия — это не так уж плохо…»

Именно такого романтического эскапизма мне всегда и не хватало: «Можем ли мы влюблено танцевать под дождем, никогда не возвращаться в человеческое общество и до скончания веков жить счастливо в объятиях друг друга?»

Он как зеркало отражал мои чувства: «Ничего не понимаю! Я не верю, что такое может случиться со мной!»

Впервые в жизни я могла ходить на мелодрамы и вместо того, чтобы, захлебываясь слезами, в конце бормотать «Эх, мне бы так…», пожимать плечами: «Это еще что! Видели бы вы, как влюблен в меня Томас!»

Ежедневное ощущение, что жизнь проходит мимо, оставило меня. Я нашла человека, который видел меня такой, какой я хотела бы быть. Я перестала сомневаться, что подобный нереальный роман действительно может существовать, и смаковала все его электронные поцелуи. Мама совсем потеряла голову. Когда я сказала, что, наконец, нашла Кого-то, в ее взгляде я увидела такую гордость, какую мои карьерные успехи у нее, никогда, не вызывали. Они с Клео убеждали меня в один голос: — Отправляйся к нему?

Его работа и моя будто сговорились, и мы не могли встретиться больше месяца. Чем дольше мы не видели друг друга, тем больше я нервничала, что волшебство может рассеяться. Но как только я начинала свои «а что, если..», Клео неизменно отвечала одно и то же:

— Есть только один способ это проверить. И вот, несмотря на то что в тот момент финансы мои были на нуле (я спустила все свои сбережения на подержанный «фольксваген-поло» за месяц до поездки в Швецию), я потратила 350 фунтов на самолетный билет до Стокгольма.

Я думала, что в худшем случае задохнусь от избытка его любви. Я была неправа.

9

— Buona sera![47] — Марио просиял, когда мы с мамой вошли в зал.

— Buona sera, — отзываемся мы хором, взгромождаясь на обитые бархатом высокие барные стулья.

— Готовы для коктейля? — спрашивает он, просвечивая меня своим рентгеновским взглядом так глубоко, что у меня, кажется, даже печенка смущенно краснеет.

Мы киваем и приготавливаемся наблюдать за работой мастера.

— Свежая клубника! — объявляет Марио, протягивая нам два идеальных образца в форме сердечка. — В Италии мы говорим, что у клубники хороший вкус только тогда, когда ты влюблен…

Мама наклоняется вперед и откусывает от клубничины, которую он подносит к ее губам. Кокотка! Я беру ягоду, которая вьется у моего рта, в руку и съедаю.

— Ну? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на маму.

— Чудесно! — восклицает мама.

— Горьковато, — комментирую я. — Но сойдет

— Я сделаю ее для тебя вкусной, — говорит Марио, ссыпая остальную клубнику в бленде р.

Не могу поручиться, что именно он имеет в виду — что добавит сахара или что заставит меня в него влюбиться. Меня охватывает легкая паника от предчувствия, что моего мнения в последнем случае не спросят. Я точно не знаю, как там это все на самом деле происходит между мальчиками и девочками, но уверена, что не откажусь от обета безбрачия, который приняла благодаря Томасу, ради Марио — мой ограниченный опыт подсказывает мне, что влюбляться в официанта-итальянца — это не то. Что-то есть тут от хорошо продуманного мошенничества. Ты начинаешь думать: я на это не попадусь — это слишком очевидно! Но тебя берут измором, смотрят с отлично разыгранной тоской (обычно так смотрят собаки, чтобы заставить тебя отдать им под столом кусочек свиной котлеты), а потом целуют так, будто целиком пытаются залезть к тебе в рот. Если работает профессионал, то он делает что-нибудь такое милое, совпадающее с твоими тайными пристрастиями, так что ты некоторое время не чувствуешь, будто стоишь в бесконечной очереди вместе с остальными дурочками, наоборот — тебе кажется, будто тебя увидели в истинном свете. А в довершение всего эти мастера используют ревность, чтобы заставить тебя поверить, что у вас серьезные отношения, а не курортная интрижка, — так что ты и ахнуть не успеешь…

Я наблюдаю, как Марио осторожно размешивает шампанское в клубничной мякоти, не лопнув и пузырька. Он же не может мне понравиться, правда? Я бы и спрашивать не стала, если бы он не смотрел на меня так. Но, учитывая то, что я ему вроде бы уже понравилась, нужно свериться с показаниями собственного сердца — просто чтобы убедиться, что он ничего не замышляет. Он берет две маленькие квадратные коктейльные салфеточки и кладет их на стойку передо мной и перед мамой под одинаковыми углами. Нет, не может, с облегчением понимаю я. Все эти ритуальные манипуляции с напитками начинают меня раздражать.

— Как это называется? — спрашивает мама, беря, наконец, своей изящной рукой бокал с шипучей розоватой массой.

— Это называется «Ким»? — говорит Марио обыденным тоном.

Мы с мамой переглядываемся с понимающим видом:

— А завтра оно называется «Аманда», а послезавтра — «Изабелла»!

Марио делает наигранно-обиженное лицо.

Мы смеемся и говорим ему:

— Salute! — и синхронно отпиваем.

М-м-м… Благодать. У нас тут же розовеют щеки. Ко второму бокалу мама решила, что мы с ней лучше всех в заведении одеты для «нашего первого вечера». Она уже успела раскритиковать в пух и прах всех присутствующих: слишком вычурно — прямо Кармен Миранда, слишком скучно — прямо Кейт Ад и, слишком много драпировки — прямо Ануска Хемпель. Прежде я никогда не видела, чтобы мама с такой легкостью и удовольствием выпускала на волю свою стервозную половину, это меня рассмешило, и я хохотала, пока живот не заболел. Марио смотрел на нас с легким неодобрением. Когда он предложил нам печенье, мне показалось, он считает, будто нам стоит закусывать. (Печенье он произносит как «пи-че-не», так что мы с мамой опять начинаем хихикать.)

— У вас нет «Ринго»? — спрашиваю я, вспоминая Нино.

— Нет, — хмурится он.

— Но вы ведь о нем слышали?

— Конечно, но оно сладкое, а у меня только соленое. — Он достает жестяную коробку и высыпает на тарелку горку сухого пряного печенья.

— М-м-м, зеленые — со вкусом песто, — говорит мама, отправляя партию зеленых ромбиков в рот. — Я их любила в детстве.

Белые похожи на узелки из хлебного теста и совершенно безвкусные. Мы с мамой одновременно тянемся к последней из зеленых.

— Бери!

— Бери ты!

— Нет, я уже и так съела больше половины.

— Но они же твои любимые!

Марио тяжело вздыхает и снова открывает коробку, на этот раз аккуратно выбирая оттуда палочкой для коктейля только зеленое печенье.

— Я это делаю только ради вас.

Может, дело в выпивке, но я вдруг замечаю, что Марио сильно похож на актера Жана Рено.

— Из «Леона»? — спрашивает он с довольным видом. — Он очень… мужественный, да?

— Да, — говорю я громко. «И носатый», — добавляю про себя.

Подходит официант с серебряным подносом, извиняется, что прервал нас, и заказывает:

— «Кампари» для номера 115.

— Она говорит, я похож на кинозвезду! — говорит Марио официанту по-итальянски, наливая напиток в бокал. Официант окидывает меня взглядом.

— Если тебя клонировать, Марио, все женщины на свете будут счастливы.

— Ой, нам пора — я заказала столик на восемь тридцать, — мы уже почти опаздываем! — ахает мама, допивая свой коктейль одним глотком.

— Вы не едите здесь, в отеле? — огорчается Марио.

— Мы сегодня ужинаем в «Ристоранте Фаральони», — говорит мама и спрашивает меня: — Как мое произношение?

— Perfecto.[48] — отвечаю я.

— Увидимся позже? — Марио почти бегом догоняет нас и трясет меня за плечо. — Я заканчиваю в полночь. Я устрою тебе экскурсию по острову, да?

— Э… я… м-м… — мнусь я.

— Очень милая прогулка, я знаю место…

Боже! Ну, куда девается слово «нет», когда оно мне так нужно?

— В очередь. Марио, — вмешивается мама. — Сегодня я ее персональный гид!

Никогда на меня не было такого спроса.

Неизведанным путем мы выходим из отеля, и я благодарю маму за то, что она вмешалась в разговор с Марио.

— Я не знала, что сказать, — меня уже давно никуда не приглашали.

— Я знала, что порочная сущность женщин семьи Риз рано или поздно проснется в тебе! — смеется она.

— Уверена, ты хотела сказать комплимент, — говорю я.

— Конечно! — отвечает мама, хватая меня за руку. — Смотри, я хотела показать тебе вот это…

Мы останавливаемся у витрины магазинчика и взираем на мириады серебряных цилиндров, трубочек и стеклянных бутыльков, расставленные вдоль стен.

— Вдохни! — инструктирует мама. — Что ты чувствуешь?

— Лимон, — начинаю я.

— Конечно, это же Капри.

— Апельсин, персик…

— Да… — подбадривает она.

Я задумываюсь на секунду.

— Сандаловое дерево?

— У тебя всегда было хорошее обоняние, — смеется мама и щиплет меня за нос. — А цветы можешь назвать?

— Ландыш и… — Я еще раз вдыхаю. — Определенно жасмин!

— Очень хорошо.

— Это парфюмерная лавка?

— Не просто парфюмерная лавка, это та самая «Картузиа»! — торжественно говорит мама. — Легенда гласит, что в тысяча триста восьмидесятом году королева Джованна д'Анджио посетила монастырь Святого Иакова…

— Вон тот? — спрашиваю я, показывая в сторону отеля.

— Тот самый! — кивает она и продолжает: — Отец настоятель хотел, чтобы королева почувствовала, что она здесь дорогая гостья, поэтому он собрал самые прекрасные цветы острова и сделал для нее букет. Воду не меняли три дня, а потом, когда цветы выбросили, он заметил, что вода приобрела притягательный аромат. Он отнес эту воду к отцу алхимику — и это были первые на Капри Духи.

— Какая прелесть, — говорю я, хотя сомневаюсь, что мне бы захотелось разливать во флаконы какую-нибудь воду из-под цветов. По крайней мере, тех, что мне в жизни попадались.

— Твой дедушка пользовался мужскими духами, — улыбается мама. — Я покупала их ему на каждый день рождения. Их делали из дикой малины и корабельного дуба. В тот день, когда мы с бабушкой Кармелой уехали, я вылила немного его духов на манжет моего кардигана, чтобы вдыхать это запах и думать об отце. — Голос у нее дрожит.

— Это тот маленький синий шерстяной кардиган, который висит в шкафу? — спрашиваю я.

Она кивает.

А я все понять не могла. Он не подходил ни к одной из ее вещей, но пережил все переезды и весенние уборки.

— Ужасно есть хочу, а ты? — спрашивает мама, чтобы сменить тему.

Удивительно, но из «Ристоранте Фаральони» не открывается вид на знаменитые скалы, однако он находится на дороге к ним. А еще на Виа Камерелле находятся самые эксклюзивные магазины — «Гермес», «Тодс», «Альберта Ферретти» и тому подобные, и клиентура у ресторана соответствующая. Втайне мне нравится, что, когда моей маме приходится соперничать с наследницами и моделями, она все равно притягивает взгляды, входя в комнату.

— A! Buona sera, signoras! — Официанты чуть ли не на головы друг другу наступают, стараясь заманить ее на свою территорию. Победителем выходит приятный малый по имени Массимо, он с шиком размещает нас в одном из отдельных шатров на улице.

Массимо ставит на стол небольшую вазу с цветами и улыбается:

— Из моего сада.

Мы смеемся — как же! А потом я замечаю, что на других столиках цветов нет… Он бы очень понравился Клео, думаю я. наблюдая, как официант, огибая на бегу аквариум с лобстерами, несется на кухню: милый чуть неуклюжий щенок с телом атлета.

Мы игнорируем предрассудки по поводу розового вина и заказываем бутылку «Лакрима Кристи», что переводится как «Слеза Христова». Это не только самое поэтическое название во всей карте вин, но это вино еще и производится из винограда, который выращивают здесь, на склонах Везувия. Здорово! Бледно-розовая лава крепка на вкус, и по шкале опьянения мы мгновенно взлетаем еще на пару делений вверх. Это неплохо, потому что Массимо подливает буквально по капле. (Мне кажется, это уловка — чтобы почаще подходить к нашему столику.) Один за другим возникают официанты и высказывают свое почтение, — осмелев после выпитого, я рискую улыбаться им в ответ. Такое впечатление, что мамина кокетливость заразна. Сначала мне не по себе, однако, потом меня охватывает странное, но приятное волнение.

Мама шестым чувством улавливает мое настроение.

— Может быть, тебе стоит поймать Марио на слове и пойти с ним погулять по острову! — подмигивает она.

— Смеешься? А сама ты пошла бы гулять с ним вот так — один на один? — спрашиваю я.

Глупый вопрос. Но я начинаю думать, что, возможно, дело не столько в ее взбалмошности и привлекательности, сколько в уверенности — мама точно знает, что справилась бы с Марио. Если бы тот попытался распустить руки. Совсем как Кэтрин Зета-Джонс, которой удавалось держать на расстоянии Майкла Дугласа почти девять месяцев — она просто обязана поделиться секретом. Хотела бы я понять, как можно иметь столько дерзости, чтобы сказать «нет» с достоинством и затем потребовать уважения к себе, не теряя при этом притягательности. Тут нужна определенная сноровка. Если бы я оказалась в уединенном живописном уголке с кем- нибудь столь же приставучим, как Марио, я бы пришла в ужас. Он бы непременно предпринял попытку пересечь границу дозволенного, не дав мне времени проверить его паспорт, визу и таможенную декларацию. Я в таких ситуациях совершенно теряюсь и свожу все к шуточкам, — когда кто-то позволяет себе лишнее, я лишь шлепаю его по рукам и обзываю «скверным мальчишкой», хотя на самом деле мне хочется закричать: «Ты что? Ты думаешь, меня возбуждает, когда ты хватаешь меня так неистово, будто я одинокая крепость, которую нужно быстро и безжалостно взять приступом?»

— Вы готовы сделать заказ? — обходительно улыбается Массимо, хотя в действительности он спрашивает уже в третий раз.

— Простите, — извиняется мама, взмахивая в его сторону яркими ресницами. — Мы все время отвлекаемся.

Я сосредоточенно разглядываю меню. Никак не могу решить — вермишель или паста с трюфелями? Мне нужна Клео. она задала бы правильные вопросы и помогла бы мне определиться. Я тянусь за своим бокалом и вижу, что мама игриво меня рассматривает.

— Пища для размышлений! — выдает она и, недоговорив, начинает смеяться.

Я радостно фыркаю, и розовое вино течет у меня по подбородку. Мама громко хрюкает от смеха — я никогда не слышала от нее ничего менее элегантного, меня трясет — я безуспешно пытаюсь сдержать хохот.

Наконец мы, немного, успокаиваемся и пытаемся отдышаться — лица у нас пунцовые, и по щекам текут слезы.

— Все хорошо? — спрашивает Массимо, терпеливо пережидая истерию с едва заметной улыбкой. — Воды?

— Никакой воды! — возмущаемся мы. — Еще вина!

Массимо сияет от удовольствия и в мгновение ока возникает рядом со второй бутылкой.

— Мы готовы заказывать! — объявляю я.

— Давай первая! — кивает мама.

— Нет, давай ты! Мама берет себя в руки.

— Для начала я хотела бы ризотто с грибами и моллюсками, а потом — рыбу-монаха.

— Я тоже, — решила я.

Мне было немного странно и непривычно в чем- то согласиться с мамой.

— Bellissima![49] — Марио ухмыляется, как ненормальный.

Мама взволнованно рассуждает о том, как мы завтра пойдем смотреть магазин, при этом я замечаю, что за соседним столом пожилой глава компании из двенадцати человек пристально нас разглядывает. Наверное, мы слишком шумим. Интересно, он считает нас невоспитанными? Его возможное неодобрение опять вызывает у меня приступ смеха, мама, глядя на меня, не удерживается, и вот мы уже снова оглушительно хохочем. Посреди веселья пожилой наблюдатель вдруг появляется около нашего столика и громогласно объявляет:

— Я только хотел сказать, что вы — великолепны!

Потом он нам обеим целует руку.

Обеим!

Меня охватывает настоящая эйфория. Сегодня я ровня моей маме, а это для меня — недосягаемая высота. Я чувствую себя почти богиней. Может, мне предстоит не такая уж и неприятная неделя?

Когда подходит время десерта, мы уже купаемся в волнах всеобщего внимания. Мы заказываем профитроли, и. как только съедена последняя капля шоколадного соуса. Массимо приносит нам тирамису — за счет заведения. Потом следует «la torta Capresa» — сухой миндальный кекс. Когда на тележке с десертами уже ничего не остается, Массимо начинает потчевать нас лимончелло — бледно-желтым ликером, который местные жители пытаются выдать за деликатес. Могу поклясться, что это просто жидкость для чистки кафеля и нержавеющей стали с лимонной отдушкой.

— Как ты можешь это пить? — Я морщусь, придумывая, как бы избавиться от очередной порции.

— Всегда хотела попробовать, — признается мама, завладевая моим бокалом. — В свое время я была слишком мала, так что сейчас должна отыграться.

Когда мы спрашиваем счет, его нам лично приносит хозяин ресторана. Он представляется как Джулиани и благодарит нас за посещение.

— Ничего не понимаю! Почему они обращаются с нами, как со знаменитостями, хотя прекрасно видят, что мы совершенно обычные люди? — спрашиваю я маму.

Она радостно пожимаем плечами.

— Я думаю, это из-за того, что все остальные пришли парами…

— И только мы — сами по себе? Боже! И все дела?

— Вообще-то я думаю, что сегодня — просто волшебный вечер.

Я улыбаюсь. Неужели это правда?

Ну что ж, думаю, сегодняшний вечер открыл нам все свои сюрпризы. И тут, будто в подтверждение маминых слов, единственный официант, который все время оставался глух к нашему очарованию, незаметно подходит к нам, наклоняется над свечкой и с невероятно сексуальным итальянским акцентом говорит (а пламя подрагивает в такт его словам):

— Вы не женщины, вы — рай земной!

Мы с мамой не верим собственным ушам. Может, лимончелло и крепкая штука, но комплименты кружат голову не в пример сильнее.

Я запомню этот вечер на всю жизнь.

— Пойдем, я покажу тебе Пьяццетту! — говорит мама. При этом она несколько нетвердо поднимается на ноги, но множество рук тут же тянутся отодвинуть для нее стул. — Лучше всего, конечно, отправиться туда ранним вечером — тогда это настоящий подиум, но и сейчас там будет на что посмотреть, — обещает мама.

Мы идем по улице, она держит меня под руку, и. представьте, я не против. По-моему, это прорыв. Прежде, находясь рядом с ней, я никогда не чувствовала такой близости. Не знаю, может, ей вскружили голову детские воспоминания или Марио что-то тайком подмешал в коктейль «Ким», только она порядком пьяна.

— А что это за люди с фотоаппаратами? — спрашиваю я. когда мы сворачиваем на Виа Эммануэле.

— Это папарацци, — объясняет мама. — Они фотографируют всяких известных личностей для журнала «Капри VIP». Но они не назойливы, поэтому знаменитости не возражают — смотри!

Мама подводит меня к фотомагазину. Витрина увешана фотографиями разных звезд, проходящих по этой самой улице: Дастин Хофман. Николь Кидман. Мерайя Кэри…

— Ух ты — Кевин Ричардсон, — ахаю я.

— Кто? — щурится мама.

— Из «Бэкстрит Бойз»! — говорю я. указывая пальцем на черноволосого красавчика.

— М-м-м… очень хорошенький, — одобряет мама. — А это кто с ним?

— Его жена. Не сыпь мне соль на рану! — со стоном отвечаю я.

— Сошел бы за итальянца. Посмотрим, может, здесь удастся найти его двойника.

В иной раз я бы с воплями бросилась прочь, но сегодня особенный вечер — и я смеюсь. Если бы Клео меня сейчас видела! Я готова отправиться на поиски парней на пару с собственной матерью!

— Вот и пришли — перед тобой всемирно известная гостиная под открытым небом!

Мама сияет, мы идем с ней по булыжной мостовой в небольшой внутренний дворик, заставленный столиками и стульями с плетеными спинками. Я глазам не верю — кажется, что все присутствующие сговорились. Такое впечатление, будто каждой паре или семье дали выбрать какой-нибудь один оттенок — нежно-карамельный, серебристо-абрикосовый, белоснежный — и они выкрасили в него все свои вещи. Получается безупречное сочетание — на всей площади не найдется ни одной незаправленной нитки и ни одного неотполированного ногтя. Мне никогда раньше не приходилось чувствовать себя без драгоценных украшений чуть ли не голой.

— Смотри, свободный столик, — предлагаю я, ныряя под навес бара «Тиберио».

— Погоди… — Мама сканирует взглядом столики конкурирующих баров.

— Или одни бары моднее других? — подначиваю я, оглядываясь, не затевается ли поблизости кровавая драка между бандами Гуччи и полицейскими от «Дольче и Габбана» — ремни намотаны на руку и все такое…

— Я просто ищу… Вот он! — обрадовано говорит мама.

Я смотрю туда, куда устремлен ее сияющий взгляд. Передо мной море чашечек с капуччино и — конечно! — Платиновый Блондин!

Он церемонно кланяется моей матери и жестом приглашает нас подойти. Подумать только, рядом с ним — два свободных стула!

Мое пьяное добродушие испаряется в один момент. Остается только одна мысль: «Моего общества ей всегда недостаточно. Всегда».

10

— Ким, помнишь мистера Гамильтона с катера?

— Лучше Тони. — Платиновый Блондин пожимает мою руку, настаивая, чтобы я называла его по имени. Какая дерзость.

Я стараюсь быть любезной, но губы сами собой вытягиваются в прямую линию.

— Тони, это моя дочь Ким.

Он кивает и говорит воркующим голосом:

— Девочки, да вы просто сияете!

Американский акцент я услышать не ожидала.

Как бы там ни было, понять, что он говорит, будет несложно. Однажды моя мать болтала с седым ямайским негром на вечеринке, которую устроила одна из ее клиенток, и тут появилась я с полным подносом ромового пунша.

— О, это ваша дочка! — проговорил он с певучим выговором. — Вы как две грабли!

Мы с мамой переглянулись с недоумением. Я никогда не обольщалась насчет своей талии, поэтому комплимент прозвучал издевательски. Мы не успели собраться с мыслям и, чтобы уточнить, что он имел в виду, как он повторил еще настойчивее:

— Грабли! Две грабли!

И вдруг мама с победным видом перевела:

— Капли!

И добавила облегченно:

— Вы хотите сказать, что мы с ней как две капли воды!

— Конечно, — ответил он, очень смутившись. — Вы будто сестры!

Я тихо удалилась в ближайшие кусты.

Платиновый Блондин делает официанту знак ухоженной бровью. Мама хочет еще лимончелло, а я прошу горячего молока, чтобы показать, что уже устала, клюю носом и вот-вот усну за столом… Но, к сожалению, именно сейчас мой итальянский меня подводит, и я говорю по ошибке «latte fredo», после чего мне приходится притворяться, будто я хотела именно стакан холодного молока. (Сотни раз я твердила себе, что «caldo» — это раскаленный, но все равно когда я вижу это слово, то перевожу его как «холодный».)

Платиновый Блондин поднимает за натте здоровье бокал «Сапфирового мартини», спрашивает маму, как ей понравился Капри, ведь она не была здесь столько лет, и предлагает сопровождать ее, когда она отправится навещать могилу отца. Меня переполняет негодование, мне хочется кричать: «Но ведь для этого есть я!», но тут я понимаю, что ничего подобного маме я не предлагала. Мне кажется, у Платинового Блондина манеры предупредительного и заботливого защитника, который всегда принимает все тяготы и решения на себя, и который легко превращается в тирана, как только ты к нему достаточно привяжешься. Я откидываюсь на спинку стула и наблюдаю, как мама оживленно делится впечатлениями о ярких красках острова, рассказывает о том, как у нее защемило сердце, когда она снова увидела скалы Фаральони. Она и вправду сияет. Не понятно только, по какой причине — оттого ли, что вернулась на Капри, или оттого, что подцепила нового обожателя.

Заметив, что большая часть ее помады перекочевала на бокал с лимончелло, мама извинилась и поспешила в туалет.

— Ваша мама всегда знакомится на катерах с иностранцами? — подшучивает Платиновый Блондин.

— Ну, не обязательно с иностранцами, — отвечаю я с бесстрастным видом.

У него вытягивается лицо.

— Нет, вы — первый, — заверяю я. И неслышно добавляю: «За эту поездку».

— Ваша мать говорит, что вы — переводчица…

— Да? Значит, теперь — переводчица?

— Так вы не…

— Проститутка, — шепчу я. с таинственным видом прижимая палец к губам. — Она не решается, говорит об этом новым знакомым так сразу.

Платиновый Блондин замирает на мгновение.

— Так это не отдых, а деловая поездка?

Я замечаю, как блестят его глаза, и мы покатываемся со смеху.

— Неплохое начало! — улыбается мама, возвращаясь к нам.

— Начало чего? — спрашиваю я осторожно.

— Ким, — говорит она, крепко сжимая мою руку. — Очень может быть, что перед тобой сейчас будущий свекор!

Только секунду спустя я понимаю, что она сказала «свекор», а не «отчим». Отчимов у меня было уже много.

— Мой будущий свекор? — Я недоуменно смотрю на Тони.

— Ну, тогда я еще не знал, что вы — проститутка, — невозмутимо отвечает он.

— Проститутка? — кричит мама.

Все головы одновременно поворачиваются в нашу сторону, не потревожив при этом пышных причесок.

Мама бледнее.

— Что это…

— Я пошутил. Джина.

Мама совсем расстроена, и мне теперь ее почти жаль. Почти.

ПБ поворачивается ко мне.

— Мой сын, Тайлер, приезжает сюда на пару дней на следующей неделе. Ему тридцать четыре, холост, успешно торгует произведениями искусства, недвижимость в Лондоне и Нью-Йорке.

— Он похож на вас внешне? ПБ качает головой.

— К сожалению, нет, он пошел в мать.

— Коллагеновые губы, подтяжка под глазами?

— Я не думал, что вы с ней знакомы.

— Давно это было.

Мама явно в замешательстве, но она предпринимает бодрую попытку присоединиться к разговору:

— Было бы неплохо пообедать всем вместе… Я вздыхаю, прикрываясь стаканом с молоком.

— Если его сын приезжает ненадолго, я уверена, что мистер Гамильтон захочет скорее…

— Нет, что вы! — Он угадывает, к чему я веду. — Мои сыновья считают меня глупым человеком. Я бы хотел, девочки, чтобы вы присоединились к нам и немного оживили мероприятие.

— Так у него есть брат? — говорю я, вспоминая Клео.

— Морган. Но он исключен из ассортимента. Женат уже десять лет. Я имел в виду Тайлера.

— Как получилось, что одного с руками оторвали, а другой так подзалежался на складе?

— Ким! — Мама пытается меня осадить.

— Все нормально, мама. Я — с того же склада, так что тут нет ничего уничижительного.

— Хотите знать, почему Морган женат, а Тайлер — нет? — переспрашивает ПБ.

Я киваю.

Наш собеседник глубоко вздыхает.

— Морган — очень напористый, даже грубый. Ему нравится, чтобы женщина вертелась поблизости и он мог бы ею постоянно помыкать, и потому неудивительно, что все его девушки быстро его бросали. А потом он встретил Энжи. Большую часть жизни она постоянно нуждалась в деньгах, и он сделал ей предложение, понимая, ей будет трудно бросить его и его деньги.

— Как романтично!

— Не правда ли? — кривится ПБ. — Не думаю, что это подало Тайлеру хороший пример. Он теперь не торопится заводить семью.

Мама подавлена этим известием:

— Но когда он встретит правильную, хорошую девушку…

— Непременно! Почему бы и нет? — оптимистично заявляет ПБ и похлопывает маму по коленке. — Ну, Ким — ас тобой что случилось? Я удивлен, что один из твоих клиентов еще не умчал тебя на край света.

Я улыбаюсь.

— Ну, был один очень милый сутенер…

— Ким, прекрати! — умоляет мама.

Я определенно порчу ей всю сделку.

— Но сейчас никого?

Я качаю головой.

— Она однажды была обручена, — встревает мама, вероятно желая сказать, что я однажды кому-то показалась привлекательной.

— Конечно, у меня даже где-то справка была… — Я притворяюсь, что шарю в сумочке.

ПБ хихикает.

— Оказался грубияном и невежей, да?

— Он был швед, — говорит мама, как будто это все объясняет.

За неделю до моего полета в Стокгольм его послания были все такими же пылкими: «Дождаться не могу, когда тебя увижу! Хочу показать тебя всем!» Было даже одно восхитительно нетерпеливое, где говорилось: «Ким! Все, хватит! Возвращайся в Швецию, сейчас же! Давай уже разберемся со свадьбой и заведем семью!»

Я позвонила ему. Томас сделал мне предложение. До сих пор все было как во сне, но теперь я могла быть уверена в его намерениях и уже дождаться не могла, когда, наконец, приеду. Так что меня немного ошарашило письмо, которое пришло за два дня до вылета: «Итак, где ты остановишься?»

Я-то была уверена, что остановлюсь у него, тем более что Томас планировал для нас восхитительные маршруты: «Я столько всего хочу тебе показать, я отведу тебя в такие места, о каких ты и мечтать не могла, и там я смогу узнать тебя по-настоящему. У меня есть на примете место, которое тебе определенно понравится. Впрочем, и Сахара стала бы для меня цветущим садом, если бы ты была со мной». Я представляла, как мы осматриваем страну, останавливаясь в уютных маленьких гостиничках. Но он, очевидно, видел ситуацию иначе. Почему тогда он раньше меня об этом не спросил? Ведь ему лучше знать, где можно остановиться в Стокгольме, — почему он не предложил мне какие-нибудь варианты? Это что — просто культурные несоответствия? Я не могла понять. До этого письма мне казалось, что мы очень близки. Теперь же я почувствовала себя чужим человеком, но смущалась выяснять отношения, поэтому забронировала себе номер в ультрамодном отеле «Биргер Ярл» на первые три ночи. (Не самый дешевый вариант, но этот отель должен был послужить приютом нашей любви, так что все должно быть в лучшем виде.)

Вечером накануне отлета в меня вновь вселило уверенность вот такое письмо: «Подумать только, завтра я буду держать тебя в своих объятиях. А потом я сообщу британским властям, что ты шпионишь для небольшой шведской революционной группировки, и тебе не разрешат возвращаться минимум полгода, а за это время ты так ко мне привыкнешь, что согласишься расставаться лишь ненадолго. Ну, например, чтобы сходить в магазин».

Чудеснее не бывает.

На следующий день Томас ждал меня в аэропорту и был в десять раз лучше, чем я его в последний раз запомнила. Он размахивал букетом розовых роз, к ленте которого было привязано обручальное кольцо. Он подхватил меня на руки и закружил — на мгновение я оказалась одной из тех женщин, которым обычно завидуют в аэропортах. Мне казалось, я переселяюсь в страну романтических фантазий, в существование которой раньше не решалась даже поверить. Было что-то нереальное в том, что люди заглядывались на меня так же, как я когда-то заглядывалась на пары, которые, не стесняясь публики, демонстрировали свои чувства. Я даже не знала, как на это реагировать — меня не покидало ощущение, что я смотрю на все это со стороны.

А сейчас мы полетим в отель. Будем безумствовать в постели. Потеряем головы от любви. Только сначала ему нужно купить костюм. Для свадьбы. А на свадьбу идти в субботу.

— Суббота завтра?

Томас кивнул. Не помню, чтобы меня приглашали.

— И чья же это свадьба? — спросила я, когда мы отправились на поиски какого-нибудь блестящего темно-синего костюма.

— Я их не видел никогда. Честно говоря, я обещал прийти, чтобы сделать приятное другу. Вот почему я не могу тебя пригласить — извини!

— Ладно, ничего, — выдохнула я.

Но это было «чего», очень даже «чего».

— Бледно-голубой или темно-синий галстук?

— Бледный, — сказала я, вернее — это мама говорила моими устами. — Но если ты не знаешь людей, которые женятся, то зачем туда идешь?

— Ей нужно пойти с кем-нибудь.

— Ты идешь на свидание? — ахнула я.

— Нет. Я ее раньше не видел. Я же говорю, я иду туда ради друга.

— Какого друга?

— Моего лучшего друга, Хенрика.

Я его тут же возненавидела.

— А почему он сам с ней не пойдет?

— Он ее намного младше.

— Так это все-таки свидание! — взорвалась я.

— Нет, — ответил Томас совершенно невозмутимо. — Просто они будут вместе глупо смотреться. И вообще, он помолвлен.

— Это ты помолвлен! — разбушевалась я. Его логика меня совершенно ошеломила.

— Я дал ему слово. Дело не в ней. Дело в нас и нашей с ним дружбе.

Я стояла, хлопая глазами и пытаясь вместить в себя эту концепцию. В каком-то смысле меня восхищала его непреклонность. Может, я делаю из мухи слона?

— Ладно, — сказала я, не желая устраивать скандал через три часа после прибытия. — Это же всего пару часов после обеда…

— Свадьба будет вечером.

Я сглотнула.

— То есть получается, что первый же наш общий субботний вечер я проведу одна?

— Я приду сразу, как только все закончится.

— А.

— Давай я померяю этот, — сказал он, показывая на костюм в тонкую полоску.

— Хорошо. Я загляну в аптеку через дорогу. Мне нужен кондиционер для волос. Я мигом.

Телефон. Телефон. Надо позвонить Клео.

Она считала, что с ним что-то не так, но благосклонно оставила место сомнениям:

— Не допусти, чтобы из-за этого все рухнуло. Пусть сегодня все идет как идет.

Так я и сделала. Я постаралась не думать об этой свадьбе и изобразила улыбку.

Мы отправились в отель. Заказали обед в номер. Томас уснул в гостиничном халате перед телевизором после того, как мы очень недурно позанимались любовью.

Когда я проснулась, ужасный день уже наступил. Ну, по крайней мере, свадьба только в шесть вечера. А потом я его увижу. Я сказала себе, что все будет хорошо. Мы позавтракали, посидели в номере, а потом он сказал, что хочет поехать в гипермаркет за городом, потому что так еще и не купил себе костюм на свадьбу. Я не очень люблю ходить по магазинам, но согласилась. Ехать пришлось довольно далеко, а когда мы добрались, оказалось, что он забыл кредитку в доме родителей и ему придется вернуться. Нет проблем. Тогда он сказал:

— Родители будут дома, можем с ними и пообедать.

— Э… Знаешь что, может, ты вернешься один, а я подожду тебя здесь? — предложила я.

Он спросил меня заботливо:

— Разве ты не хочешь быть со мной?

— Хочу. Хочу! Просто меня немного укачало в машине. Позвони мне на мобильный, когда вернешься. Скорее всего, я буду в книжном.

Ну, по крайней мере, полистаю журналы. Его родители были мне симпатичны, но я не могла встречаться с ними в тот момент, потому что нервы мои были уже на пределе.

— Я буду через час…

— Хорошо, — сказала я. — Встретимся у этого выхода в два.

Потом были поцелуи. С виду все было хорошо. Я выпила молочный коктейль и съела какое-то корявое печенье. Пролистала всю стойку иностранных журналов. Потом я рассматривала всякие местные продукты для ухода за волосами и думала, знают ли шведы о волосах что-то, чего не знают укротители локонов у нас. Потом я просто ждала. Пробило два часа. Потом три.

«Я не буду звонить. Его просто что-то задержало».

Полчетвертого.

«Почему он не позвонил и не сказал, что так сильно опоздает. Я тут с ума сойду!» Итак, далее.

Четыре. Я сдалась и набрала его номер.

— Слава богу, это ты! — выпалил он. — У меня карточка кончилась. Мне отключили исходящие звонки!

— Ты где?

— Еду на свадьбу.

— ЧТО?! — Гладкий каменный пол магазина ушел у меня из-под ног, и я рухнула в бездну отчаяния.

— Я перепутал время и уже опаздываю. Я сейчас еду за ней!..

Я ушам своим не верила. Он ехал за ней. Не за мной. Он бросил меня в торговом центре, неизвестно где.

— Извини! — Первый намек на раскаяние. — Тебе придется вернуться на такси. Я позвоню позже.

Я дала отбой. Как в тумане набрала номер Клео. Только начала рассказывать ей обо всем, как тут до меня дошло, что случилось, и я заплакала. И плакала. И плакала. Мне плевать было, что на меня все смотрят. Я не могла сдержать слез.

— Я не понимаю — это совсем не похоже на Томаса, — сказала Клео, она сама чуть не плакала.

Она была права. Это был совсем другой человек. Холодный. Скрытный. Я думала, мы будем вместе, но в действительности все это походило на обычные игры, в которые играют мужчины и женщины. Что происходит? Почему все так? Извлеки из этого урок, сказала бы мама. Но я смогла сделать только один вывод: никогда не пользуйтесь такси в Швеции, поездка в нем стоит целое состояние.

Вернувшись в отель, я, как ненормальная, стала ходить кругами. Из сложившейся ситуации надо было выбираться. Нужно было защитить свое сердце от новых сокрушительных ударов. Я набрала номер аэрокассы, но потом представила, как посмотрит на меня мама, если я объявлю ей, что все отменяется. Я знала, она будет уверена, что во всем виновата только я. Может быть, так и есть. Я сделала что-то не так? Но что? Наверное, я слишком разволновалась из-за этой свадьбы. Но это же свадьба! Свадьба — это важно. И что это вообще за женщина, которая предпочла пойти на свадьбу с чужим женихом, потому что не хотела идти одна? Очевидно, стюардесса. Возможно, ли придумать что-то хуже?

Конечно.

После свадьбы он вернулся, преисполненный раскаяния. Он сказал, что был неправ, что это было временное помешательство, что он переживал, потому что его чувства ко мне слишком сильны. Он попросил меня переехать к нему. Это означало, что пока не стоит ставить крест на надежде, что он, возможно, и есть все же тот самый. Единственный. Казалось, он предлагает мне уверенность, предлагает определенность, и я согласилась.

Почти месяц я была на седьмом небе. Мне даже удалось найти пару недурных работ, так что дела у нас шли неплохо. Но потом меня опять начали грызть сомнения. Я была так озабочена неизвестной стюардессой, что совсем забыла о Бритте. И вспомнила о ней только тогда, когда однажды он по ошибке прислал мне письмо, которое написал ей. Снова случился скандал — мне показалось, что письмо слишком фривольное. Но он убедил меня, что, хотя она в него и влюблена, он не считает ее даже привлекательной. Это просто старая привычка, они привыкли общаться в таком тоне. Это ничего не значило.

Клео сказала:

— Зачем бы он стал просить тебя переехать к нему, если бы у него с ней что-то было?

Это меня немного успокоило, но все-таки мне было не по себе каждый раз, когда я слышала, как он тарабанит по клавиатуре своего обожаемого компьютера.

А потом случилось вот что. Однажды в субботу я должна была уйти на весь день по работе. У него в этот день был выходной, он позвонил и сказал, что пойдет в супермаркет — хочу ли я чего-нибудь особенного к ужину? Я сказала, чтобы он устроил мне сюрприз. (Хм.) Двадцать минут спустя мне сообщили, что работа отменяется. Я попробовала перезвонить и сказать, что зайду за ним в супермаркет, но телефон Томаса был выключен, так что я решила дождаться его дома. Я открыла дверь и позвала его на случай, если он все-таки успел первым. Ответа не было. Я пошла на кухню и налила воды в чайник. Краем глаза я заметила мелькающие отблески из нашей гостиной, она же кабинет. Я решила, что Томас оставил телевизор включенным, и пошла его выключить. Экран телевизора не светился. Я обернулась и увидела, что мерцает экран компьютера. Я подошла ближе. Сначала я подумала, что это какая-то интернетная порнушка — мелькали кадры, где два обнаженных тела представали в разных непристойных позах. Я с отвращением отвернулась, и тут внутри у меня похолодело. Я медленно обернулась. Мужчина был Томас. Меня подташнивало. Я ждала, как зачарованная, пока не появилось лицо женщины… Бритта. Она беззвучно кричала в экстазе. Меня трясло, я с трудом оторвала глаза от экрана и взмолилась, чтобы все это было только плодом моей фантазии. Может, мой измученный подозрениями мозг заставляет меня видеть их черты в совершенно чужих лицах? Но тут я заметила, что от компьютера к цифровому фотоаппарату Томаса тянется шнур. Компьютер перекачивал снимки в память, пока сам Томас ходил по магазинам.

Я вцепилась себе в волосы, стараясь придумать всему этому хоть одно разумное объяснение. А потом вспомнила бабушку Кармелу. Она не стала дожидаться дальнейшего унижения: как только она узнала, что Винченцо был ей неверен, Кармела ушла. Мне тоже нужно уйти, пока он не вернулся. Я стащила со шкафа свой чемодан, вызвала такси и упаковала то, что успела, пока не позвонили в дверь. — По дороге в аэропорт я осознала, что Томас даже не будет без меня скучать. У бабушки Кармелы была хотя бы моя мать, и она знала, что, забрав ее, причинит Винченцо боль. У меня не было ничего. Я позволила ему легко отделаться, но со мной так всегда. Никогда не говорю то, что думаю. Убегаю, чтобы избежать конфликтов. Я даже не разбила ему компьютер. Если бы у меня хватило хладнокровия, я осталась бы и скачала ему вирус или разослала эти картинки всем его клиентам. У меня ведь было столько возможностей отомстить, но я их упустила. Я просто исчезла.

Я постаралась стереть из памяти все воспоминания о нем. В аэропорту бросила обручальное кольцо в коробку, куда собирают на благотворительные цели остатки от разменной валюты, но и два года спустя у меня перед глазами все еще мелькают фотографии Томаса и Бритты. И когда кто-нибудь пытается завязать со мной знакомство, я невольно вижу его лицо на такой фотографии. Поэтому разворачиваюсь и ухожу.

Когда я все поведала маме, она сказала, мол, хорошо еще, что я обнаружила это до того, как мы поженились. Хорошо? Раз в жизни мне хотелось, чтобы она сказала «Бедняжка, это, наверное, было так мучительно» вместо «Не обращай внимания. Значит, не суждено».

Единственное, в чем я с ней согласна, это в том, что во всей этой шведской истории все-таки была одна хорошая сторона — я нашла Клео. Как только я вернулась, Клео взяла больничный, приехала в Кардифф, чтобы утешить меня, а все остальное — в прошлом. Боже, благослови ее, у нее было твердое намерение не дать мне превратиться из-за этой истории в разочарованную и обозленную каргу. Она изо всех сил старалась уравновесить то, что со мной произошло, рассказами о мужчинах, хранивших верность до гробовой доски. Она не раз звонила мне с работы и зачитывала статьи из каких-нибудь журналов о том, что, мол, «наш век по-новому смотрит на верность», и всякую подобную чепуху. Постепенно мне удалось ее убедить, что я оправилась, что я отношусь к этому вопросу нейтрально — просто не хочу снова сдаваться на милость любовного бреда. Очень скоро я и надеяться перестала. Потом я перестала в это верить. Вот и все. Со мной кончено.

Так что меньше всего мне нужна сейчас «новая любовь».

11

— А тебе не приходило в голову, что Люка может оказаться геем? — спрашиваю я маму, когда на следующее утро мы подходим к магазину «Дезидерио».

Я еще не до конца простила ей то, как она напустила на меня вчера вечером на Пьяццетте Платинового Блондина, и не могу упустить возможность ее подразнить.

— Нет. — Она качает головой и останавливается, чтобы оглядеть себя в витрине соседнего обувного магазина. — Конечно, нет.

— Хорошо, — отзываюсь я, задумчиво прикусив губу. — Тогда ты, наверное, будешь шокирована, обнаружив, что он — трансвестит.

— Что? — ахает мама и резко ко мне оборачивается.

Я указываю глазами на витрину «Дезидерио», где высокий мужчина разглаживает клиновидные вставки на своем платье, украшенном похожими на кусочки льда камушками.

— О боже! — Мама в ужасе отводит взгляд. — Он ждет нас только через полчаса! Думаешь, он каждое утро приходит пораньше и примеряет…

— Мама!

— Боже, я…

— Мама! — Я беру ее за плечи. — Я же шучу!

Я подталкиваю ее поближе, и теперь ей видно, что мужчина на самом деле стоит, наклонившись вперед, за безголовым манекеном, и. таким образом, создается иллюзия, что его голова приставлена к телу Жизель Банхен.[50]

Мама испускает громкий вздох облегчения и хихикает:

— Твой дед всегда говорил, что Люка знает толк в женской одежде…

Мы подходим к двери, мужчина поднимает голову от манекена, и мы впервые видим его бородку — ни один трансвестит не завел бы себе такую. Мама задорно машет ему рукой, мужчина вежливо кивает в ответ, но выражения лица не разобрать. Я-то ожидала, что ему будет под пятьдесят, но на деле я бы не дала ему больше тридцати пяти — ну, разве что все, что рассказывают об омолаживающем действии оливкового масла, правда. Кроме того, он нетипично высок для этой местности — метр восемьдесят, не меньше — и с ног до головы одет в черное. Не знаю, в моде ли тут дело, в трауре или в удобном сочетании того и другого, но выглядит он потрясающе.

— Вылитый Зорро, — тихо говорит мама, пока он открывает дверь.

— Синьора Риз, — говорит мужчина, обращаясь к маме, — мне очень жаль, что ваш отец покинул нас.

Его слова на мгновение ошеломили маму, но она быстро собралась с мыслями, поблагодарила его и объявила:

— Я знаю, для вас это тоже большая потеря.

— Ах… — Мужчина вздрагивает, как от боли. — Этот человек дал мне шанс, когда все от меня отвернулись. Он дал мне новую жизнь…

Я на секунду забываю, что все это происходит на самом деле, — мне кажется, будто я смотрю шоу Опры Уинфри и сейчас кто-то раскроет перед зрителями душу. Ну, знаете, как это бывает: оператор дает крупный план, и лицо исповедующегося занимает весь экран. Не в первый раз я волнуюсь за незнакомого человека, но сейчас к этому чувству примешивается что-то еще, какое-то странное влечение… Связано ли это с тем фактом, что Люка отчаянно красив? У него гладкая кожа цвета сепии и глаза, которые хочется рассматривать в лупу ювелира — льдисто-голубые с темно-синими прожилками. Когда он смотрит на меня, меня охватывает непонятная тревога и пол слегка уходит из-под ног.

— Вы — Ким, — просто говорит Люка и широко улыбается.

Меня хватает только на еле слышное «привет» и слабое рукопожатие.

— К сожалению, Ким никогда не видела моего отца, своего деда, — замечает мама и обнимает меня за талию, чтобы я тверже стояла на ногах.

— Мне кажется, в ее характере есть что-то от него, — предполагает Люка, позволяя мне еще раз полюбоваться его глазами.

Я хмурюсь. Какая странная фраза… Если, конечно, Винченцо не был глухонемым тупицей. Я пока что ровным счетом не проявила никакого характера.

— Может быть, — соглашается мама, заправляя мне за ухо непослушный локон.

— Джина, как вы себя чувствуете на Капри? Ведь вы не были здесь столько лет…

— Чудесно. Грустно. Столько воспоминаний… — Мама вздыхает, сокрушаясь: — Жаль, что мы не приехали раньше.

— Мне тоже жаль, — сочувствует Люка и ловит мой взгляд.

У меня возникает ощущение, что он, как и мама, инстинктивно меняет в своем воображении имидж каждого, на кого смотрит. Он слишком внимательно меня изучает. Может, он просто никогда не видел вблизи свитеров ручной вязки?

— Магазин совсем не изменился, — улыбается мама, проходя мимо деревянного стола посреди торгового зала к золотистому бархатному креслу.

— Винченцо говорил, стиль никогда не выходит из моды, — пожимает плечами Люка.

— Вы планировали что-то изменить?

— Тут дело не только в моем решении. — Люка тянет время.

— А если бы?

— Вообще-то, нет! По-моему, если вам угоден модный дизайн, идите на Виа Камерелле. Но по мне, те магазины слишком холодные. У магазина «Дезидерио» есть характер. Я верю в перемены, только когда они улучшают ситуацию.

— Согласна! — радостно заявляет мама. — В «Вудвордс» вечно что-нибудь переделывали безо всякой цели. Там все было слишком гладко. Мне кажется, важно, чтобы клиенту было уютно.

— А вы что думаете, Ким? — Люка поворачивается ко мне.

— Моя дочь не слишком увлекается модой. — Мама пытается меня отмазать.

— Пожалуйста, — настаивает Люка. — Если бы это был ваш магазин?

— Я бы, наверное, немного приглушила свет, — рискую я. — Но запах кедра мне нравится.

Люка улыбается.

— Он успокаивает.

— Это от меня! — Он наклоняется ближе, чтобы я могла почувствовать, откуда исходит запах.

— Ой! — Я краснею. — Ну, тогда вы можете остаться.

— Спасибо, — говорит Люка с легким поклоном. — Еще что-нибудь?

— Нет, ничего больше. Обстановка и так меняется каждый раз, как вы получаете новую партию одежды, правда? Так листья меняют цвет с течением времени, но дерево, на котором они растут, остается неизменным. — Ого. Кажется, моя аналогия завела меня довольно далеко.

Мама потрясена:

— Никогда не смотрела на вещи с этой точки зрения…

— А Капри, что вы думаете об острове? — Люка как будто заворожен бессмыслицей, которую я несу.

Я не успеваю придумать изящный ответ — звонит телефон. Я закрываю рот и опускаю глаза. Туфли Люка не трогаются с места. Я опять поднимаю глаза и спрашиваю:

— Вы не собираетесь…

— Хм?

— Телефон, — напоминает мама.

— А! Прошу меня простить, — говорит Люка и уходит за прилавок.

— Очень красивый, правда? — шепчет мне мама, пока Люка говорит по телефону. — Moгy поспорить, покупательницы им довольны.

Я чувствую внезапный укол ревности. Ну конечно, каждая женщина, входящая в этот магазин, будет также очарована, как и я. Его работа состоит в том, чтобы каждая покупательница почувствовала себя особенной. На мгновение мне показалось, что я просыпаюсь и меня ждет удивительное новое утро, но теперь я понимаю, что я просто встала в длинную очередь к окну.

— Bastardo![51] — взрывается Люка и припечатывает собеседника серией отборной итальянской ругани.

Мама смотрит на меня, ожидая перевода, но я при ней никогда не ругалась и не собираюсь делать этого впредь. Люка все еще бушует в трубку. Меня это, к моему удивлению, возбуждает, пусть предметом его возмущения и является всего лишь женская одежда, а не глобальные политические вопросы. Я говорю маме, что, судя по всему, собеседник Люка хочет, чтобы он сделал некий заказ до одиннадцати утра, и таким образом лишает Люка возможности поискать другого поставщика или разобраться, насколько его собеседник завышает цену.

— В целом он считает, что его обирают, — заключаю я.

Люка вешает трубку так, будто прибивает муху, а потом пинком опрокидывает стопку обувных коробок.

— Какая-то проблема? — участливо спрашивает мама.

— Да, моя вспыльчивость. — Люка падает на стул с видом генерала разбитой армии.

Мама подходит, чтобы утешить его, но ярость охватывает Люка с новой силой, и он со злостью говорит:

— Я знаю, он предлагает мне плохую цену. Он продает товар и в «Аллегра» на том конце улицы, но они, мне кажется, покупают со скидкой. А раз так, то они и продают дешевле, а значит — переманивают моих клиентов.

Мне приходится собрать в кулак все свое мужество, чтобы спросить:

— А вы не можете просто спросить в другом магазине, сколько они платят?

— Это бизнес, — щелкает языком мама. — Они не выдадут секреты конкуренту.

— Ну, может, не Люка, а, например, клиент мог бы выяснить, сколько у них стоит та или иная вещь, — говорю я.

Люка задумывается на мгновение.

— Это должен быть новый человек. Чтобы они не знали, что я с ним знаком. Только я не уверен, что эта партия к ним уже прибыла.

— Ким может все узнать, — возбужденно предлагает мама. — Они ее не знают, и возраст у нее подходящий.

Лицо Люка выражает: «Да, но…»

— Что? — спрашивает мама.

— Просто… — начинает Люка.

— Ну? — подбадриваю я.

— Простите меня, Ким, но вы не похожи на женщину, которая покупает одежду от известных кутюрье.

С этим не поспоришь.

— Разве что… — Мама оглядывает развешанную вокруг одежду.

— Нет, — возражаю я.

Все происходящее начинает напоминать мне очередную мамину попытку изменить мой стиль. Я не удивлюсь, если из-за кассы сейчас выпрыгнет Джанни, размахивая парикмахерскими ножницами.

— Мы могли бы… — подхватывает Люка, увлеченный маминой идеей.

— Нет! — Я непреклонна.

— Ну, всего на полчаса, — вкрадчиво уговаривает мама.

— Я думаю, ей очень подойдет Анна Молинари.[52] — говорит Люка.

Великолепно, черт побери. В кои-то веки я встречаю во плоти такого привлекательного мужчину, а он, оказывается, заодно с моей мамой.

Некоторое время они спорят, что мне надеть, — мама, как обычно, склонна к броским цветам и пестреньким рисункам, а Люка, надо отдать ему должное, признает, что, раз я настолько боюсь «походить на женщину», мне больше подойдет нечто классическое, спокойное.

— И без узоров, — умоляю я. — Я не выношу бисер и аппликации.

— Мы — тоже, — бормочет Люка и показывает мне прямое льняное платье без рукавов.

— Не могу. — Я качаю головой.

— Почему?

— Руки мешают, — отвечаю я.

Мама от стыда закрывает лицо ладонями.

— Как это? — Люка непонимающе хмурится.

Я пальцем показываю на свое дряблое предплечье.

— А, — кивает он и берет в руки невесомое летнее платьице с легким жакетом.

— Нет.

— Почему?

— Колени, — говорю я.

— Колени?

— Не заставляй меня показывать.

— А это?

— Живот.

— Это.

— Задница.

— Хорошо, — говорит Люка, поднимая руки. — Дайте подумать.

Он обходит вокруг меня. Никогда не чувствовала так отчетливо все недостатки своей фигуры.

— У вас тонкая талия.

— Только по сравнению с бедрами.

— Не мешайте, пожалуйста. У вас красивые ключицы. Хорошая грудь…

Я заливаюсь краской. Он ничего не упускает.

— Попробуем строгий брючный костюм без рубашки. Да?

Я все еще не могу оправиться от слов «Хорошая груды».

Мама подталкивает меня локтем.

— Ладно, — неохотно соглашаюсь я.

— Пожалуйста, наденьте это, — говорит Люка, снимая с вешалки костюм.

— Он зеленый.

— Не зеленый. Мятный, — настаивает он и добавляет: — Он подчеркнет цвет ваших глаз.

Я все еще колеблюсь.

— Тут есть еще лилово-розовый, — с готовностью подсказывает мама.

— И лимонный с оранжевыми отворотами, — поддразнивает Люка.

— Пусть мятный, — говорю я и заставляю себя улыбнуться.

Выйдя из примерочной, я обнаруживаю, что мамы нет.

— Она пошла в pasticceria.[53] — говорит Люка. — Купить пирожных.

Я приподнимаю бровь. Пирожные? Это все равно как если бы я выскочила на минутку за живительной порцией пророщенной пшеницы.

Теперь мы с Люка один на один, и я больше не чувствую себя куклой, которой играют как хотят. Вместо этого я попадаю в фантастическую историю, где фея-крестная, в образе знойного итальянца, наряжает меня на бал.

— Ну, и как вы себя чувствуете?

Если честно, я робею, волнуюсь и чувствую странное покалывание в местах, о существовании которых уже забыла.

— Нормально, — выдавливаю я. — Но я не привыкла носить такие облегающие вещи.

— Выпрямитесь, пожалуйста, — командует Люка.

Я осторожно расправляю плечи и откидываю голову.

— Умеете ходить на высоких каблуках? — спрашивает Люка, заметив, что мои штанины волочатся по полу.

Я бросаю возмущенный взгляд.

— Никаких проблем. У меня есть сандалии на толстой подошве. Они тоже подойдут. А теперь отпустите. — Люка разжимает мои пальцы, которыми я крепко держу ворот пиджака.

— Он расходится, — протестую я.

— Это сексапильно. — Он отступает на шаг и окидывает меня взглядом.

— У вас есть какая-нибудь рубашечка? — Подумать только, как я выразилась. Клео умерла бы от смеха.

— Если хотите, я могу подколоть пиджак, чтобы он не так сильно распахивался. Еще у меня есть красивое ожерелье, оно закроет большую часть вот этой области» — Люка легко дотрагивается до ложбинки под моими ключицами.

У меня такое чувство, будто фея Динь-Динь[54] посыпала меня своим волшебным порошком там, где его пальцы коснулись моей кожи.

— Хорошо? — спрашивает Люка.

Я поднимаю глаза: он задумчиво поглаживает бородку, и я замечаю, как контрастирует гладкая темная кожа его рук и светлая — под ногтями. Мне становится любопытно, проявляет ли он столько же обходительности, когда не одевает, а раздевает женщину? Или срывает с тебя одежды, будто они на липучке? И откуда только берутся такие мысли?

— Ким, так мне заколоть?

— А! Да, конечно…

Люка берет в одну руку булавку, а другую запускает мне за пазуху. Я внимательно рассматриваю потолок и стараюсь дышать спокойно. Постепенно я опускаю взгляд и смотрю теперь на растрепанные пряди его блестящих черных волос, на изогнутую линию скулы и идеально прямые густые ресницы.

— Вы надолго приехали на Капри? — спрашивает Люка, не вынимая руки у меня из-за пазухи.

— М-м… На неделю, наверное, — лепечу я и прошу про себя: «Предложи показать мне остров».

— Вы остановились в «Луне»?

— Да.

— Вот так! — говорит он, проверяя, не видно ли булавки. — Теперь ожерелье.

Люка застегивает его на моей шее, а потом расправляет каскады бусин у меня на груди. Его пальцы, будто первые теплые капли дождя на коже в жаркий летний день.

— Туфли! — Он выбирает из рассыпавшейся по полу груды одну коробку. — Тридцать восьмой?

Я киваю, и Люка подает мне пару туфель на высоком клиновидном каблуке с длинными серебряными ремешками.

— Вы этого ожидали?

— Ну, обычно я серебряное не…

— Я о Капри. Капри не обманул ваших ожиданий?

— Не знаю… Наверное, он выглядит лучше, чем я думала…

— Лучше выглядит?

— Более живописный, — говорю я. пытаясь собраться с мыслями. — Я была только в ресторане «Фаральони» и на Пьяццетте.

Да, кстати об экскурсии по острову…

— Остров маленький, но здесь много интересных людей, — замечает Люка. — Я уверен, вы с ними еще познакомитесь. Теперь волосы — по-моему, лучше убрать их назад, чтобы открыть лицо.

Я никогда не убираю волосы назад, но сопротивляться уже нет сил. Если он решит побрить мне голову под ноль, я не стану возражать.

Стоя лицом ко мне, он запускает свои сильные руки в мои волосы. Последний раз мужчина прикасался ко мне довольно давно, и то это был почтальон — я взяла у него ручку, чтобы расписаться за заказанную по каталогу одежду, — так что можете себе представить, какие у меня мурашки по спине побежали. Люка осторожно собирает непослушные локоны, но тут япо неосторожности издаю от удовольствия слабый стон инемедленно притворяюсь, будто закашлялась.

— С вами все хорошо?

— Нормально! — Глоток лимончелло — и все пройдет.

— У вас строптивые волосы, — говорит Люка, стараясь заставить их лежать спокойно.

— Я знаю, — виновато вздыхаю я.

— Нет, это потрясающе! Все, кто приезжает на Капри, всегда так безупречно одеты и причесаны, будто жизнь их безоблачна, а сами они — воплощенный идеал.

— Вам не нравятся идеальные люди? — Хорошее предзнаменование.

— Идеальными могут быть модели, фотографии, но в жизни должно быть иначе.

Может быть, у него не так и много общего с моей мамой.

— Вам не кажется, что в этом случае вам стоит сменить работу? — улыбаюсь я.

— Я не пытаюсь заставить людей выглядеть идеально, — протестует Люка. — Да, я хочу, чтобы мои клиенты хорошо выглядели и были уверены в себе, но я лишь помогаю им найти свой образ — тот, на который не надо будет тратить много сил. По-моему, об одежде надо забывать, как только ты ее надел.

Я расслабляю плечи и обещаю ногам, что очень скоро они вернутся в свои мешковатые штаны.

Люка легко проводит ладонью по моей щеке и вздыхает:

— Вы чудесно выглядите…

Я размышляю, стоит ли мне принять этот комплимент, как вдруг он добавляет:

— Ну что, а теперь — под покровы, тайно?

Я хлопаю глазами.

— Я, э…

— Я думаю, он имеет в виду — «под покровом тайны»! — спасает меня вернувшаяся мама — она входит в магазин с пакетом низкокалорийных сластей.

Я поворачиваюсь к ней.

— О. Ким, ты выглядишь великолепно! Как здорово, что ты наконец надела что-то цветное, пусть и бледное.

Я подхожу к зеркалу и ахаю. Я была уверена, что в этом костюме буду выглядеть необъятной, но на самом деле кажется, будто я сбросила в примерочной килограммов десять. У меня есть ноги! Я шевелю рукой, чтобы убедиться, что это я. Девушка в зеркале повторяет мое движение.

— Я выгляжу взрослой, — трогаю я свою новую прическу.

— Искушенной, — поправляет мама.

— О боже! — смеюсь я. — Вот она — дочь, о которой ты мечтала и которой у тебя никогда не было.

— Да, восхитительно, — говорит мама, и на глаза у нее едва не наворачиваются слезы.

— Смотри хорошенько, — предупреждаю я ее. — Такое не скоро повторится.

— Вам не нравится? — Люка искренне огорчен.

Вообще-то, нравится, но я не хочу, чтобы мама думала, будто теперь все так и останется.

— Сумочка! — вспоминает мама и хватает с витрины серебристую штуку, похожую на колбасу.

— Perfecto! — одобряет Люка. — Готова?

— Sì, агент Аморато! — Я щелкаю каблуками. — Пожелайте мне удачи.

— Buona fortuna,[55] — говорит Люка, целуя меня в щеку.

Похоже, в прошлой жизни я все-таки уже носила туфли на каблуках — я иду по улице, будто ступаю по облакам.

И только на подходе к «Аллегра» я начинаю нервничать. У меня этот трюк ни за что не пройдет. И пусть все этикетки на моей одежде — настоящие, но личность, которая прячется за ними, — подделка. Меня в секунду раскусят.

Я поворачиваю назад. Нет. Я должна это сделать. Я должна заслужить этот поцелуй в щеку.

Я набираю в легкие воздух и толкаю стеклянную дверь, повторяя про себя заклинание: «Я богатая. Я стильная. Я разбираюсь в моде». Чтобы не встречаться взглядом с девушкой за прилавком, которая ужасно похожа на куклу Синди, я снимаю со стойки первый попавшийся пиджак и тут же натыкаюсь взглядом на ценник. Я пытаюсь придать моему вытянувшемуся лицу выражение «Как дешево! Может, взять парочку?», потом прохожу дальше, но не успеваю даже дотронуться до воздушного шелкового топа цвета слоновой кости, как он соскальзывает с вешалки на пол. Черт. Меня бросает в жар, я нагибаюсь, чтобы поднять его, и тут вижу перед глазами пару гладких девичьих ножек, одетых в шелк.

— Prego![56] — Продавщица легко наклоняется, подхватывает топ, встряхивает и вешает обратно на вешалку с таким почтением, будто он соткан из волос самой Донателлы.

— Grazie. — Я не знаю, как модная элита обычно обращается с продавщицами — дружелюбно болтает или старается поскорее от них избавиться.

— Вы ищете что-то конкретное? — спрашивает продавщица, становясь так, чтобы загородить собой самый деликатный товар, как будто утешая перепуганные платья: «Не бойтесь, мамочка рядом. Злая тетка-покупательница вас больше не обидит».

— Вообще-то я… у вас есть новая коллекция Сарто?

— Нам привезли ее только сегодня, а вывесим мы ее завтра, — сухо отвечает она.

— О это будет уже слишком поздно. — Я всем свои видом выражаю разочарование.

Продавщица с сочувствием на меня смотрит и возвращается к кассе, цокая каблучками. Я уже готова признать поражение, как вдруг неожиданно для самой себя выдаю:

— Вы пользуетесь «Baby Doll» от Ив-Сен Лорана?

Она заинтригованно поднимает на меня глаза:

— Да.

— Обожаю этот запах, — говорю я. — Такой обворожительно сладкий — он вам подходит.

— Grazie! — Она невольно улыбается.

— Спасибо за помощь. — Я направляюсь к двери.

Продавщица колеблется мгновение, пытаясь

понять, стоит ли из-за меня беспокоиться, потом спрашивает:

— А что именно вы ищете?

Я отпускаю дверную ручку.

— Платье.

— Я не уверена, что у нас есть ваш размер. — Она оценивает взглядом мои бедра.

— Я ищу не только для себя, — объясняю я. — У меня есть стройная сестра, которой тоже нравятся их штуки.

Продавщица глядит на меня прищурившись. Наверное, «штуки» не самое изящное выражение.

— Сейчас посмотрю… — Она исчезает в задней комнате.

Я перевожу дыхание и поздравляю себя с тем, что сумела продвинуться так далеко. Продавщица возвращается с тремя платьями в пластиковых пакетах.

— Больше двенадцатого размера у нас нет.

— Надо было все-таки сделать липосакцию! — полушутливо заявляю я. — М-м… Я все-таки примерю белое.

Продавщица неохотно отдает мне платье, молясь про себя о крепости его швов.

Примерочная у них малюсенькая. Через пару вывихов и несколько совершенно неженственных стонов платье оказывается на мне.

— Как оно вам? — спрашивает Baby Doll.[57] Или, как мне больше нравится, Бамбино Бамбола[58].

Мне очень хочется ответить: «Если бы у вас здесь было зеркало, я бы вам сказала», но я говорю только:

— М-м…

— Зеркало здесь.

Ну конечно. Там, где ты можешь увиваться вокруг меня, утверждая, что платье именно так и должно обтягивать живот и сползать с плеч, где ты сможешь убедить меня, что я выгляжу на миллион долларов, чтобы я рассталась с миллионом лир. Ладно, пришло время расплаты, решаю я. Попробуй только сказать, что мне это идет!

Я открываю дверь и медленно вхожу в торговый зал.

Бамбино Бамбола нервно сглатывает.

— Цвет вам идет…

Я внутренне улыбаюсь. Впервые в жизни я благодарна своему целлюлиту. Стоило завести его только для того, чтобы увидеть отвращение, с каким эта куколка рассматривает, как эластичная ткань подчеркивает каждую складку.

— Сколько оно стоит? — спрашиваю я.

— Девятьсот тысяч лир, — отвечает продавщица, все еще пораженная тем, как я могу столь бестрепетно демонстрировать женское несовершенство.

— А что у вас еще есть в том же стиле?

Порывшись, продавщица вытаскивает жакет, тщетно надеясь прикрыть меня хоть чем-то, пока в магазин не заглянул какой-нибудь другой покупатель.

— Шестьсот тысяч лир, — сообщает она, виновато поглядывая на только что вошедшую тощую и загорелую синьорину.

— А брюки?

— Они десятого размера! — Продавщица едва не стонет, будто моля о пощаде.

— Для сестры.

— Четыреста восемьдесят тысяч.

Миссия выполнена.

Я переодеваюсь в свой прежний наряд и сообщаю продавщице, что мне надо позвонить сестре и выяснить, вдруг она уже купила такие брюки.

Я уже вышла из магазина и прошла почти полдороги обратно, как вдруг:

— Scusi! — кричит ББ, семеня вслед за мной. Сначала я хотела броситься бежать, но потом

увидела, что она размахивает моей сумочкой.

— Ах, grazie, — благодарю я и нечаянно расстегиваю замок.

Сумочка распахивается, и видно, что внутри у нее только оберточная бумага. ББ смотрит на меня. Я смотрю на нее.

— Забыла спросить, — нахально улыбаюсь я. — Вы принимаете оберточную бумагу?

12

Я возвращаюсь в магазинчик. Люка вынимает из моего пиджака булавку так, будто проводит хирургическую операцию. Потом медленно, обольстительно расстегивает пуговицы одну за другой. Легким движением он спускает шелковистую ткань с моего плеча и жадно целует меня в шею. По крайней мере, именно такую картину рисует мое воображение, пока я переодеваюсь в примерочной в свою обычную одежду. На самом деле Люка орет по телефону на поставщика, ругает цены и договаривается о сделке на иных условиях. Ну, в общем, рада была помочь.

Мама тем временем проверяет, как ведется бухгалтерия. Несмотря на минимальные познания в итальянском, с цифрами она разбирается быстро. Я сижу рядом и перевожу то или иное слово, кидая взгляд со страницы на Люка и обратно. Он с победным видом кладет трубку и говорит, что хотел бы пригласить нас на обед, чтобы отпраздновать наше знакомство, а заодно и удачную сделку.

— Чудесно! — отзывается мама, кладя на колени еще одну бухгалтерскую книгу.

— Все в порядке? — спрашивает Люка, заглядывая в листок с ее пометками.

— Да, нормально. Только я не могу найти книги за этот год.

— Да… Они у меня дома.

— Вы далеко отсюда живете?

— Хотите, чтобы я их принес? Никаких проблем. Двадцать минут, около Арко Натурале.[59]

— Ах, в детстве я так любила это место! Эти ступени как будто уводят тебя в другой мир!

— Хотите пойти со мной?

— И оставить магазин на Ким?

— После мастер-класса, который я сегодня прошла, я могу давать советы от Альберта Феретти,[60] — хвастаюсь я.

— Видите, — смеется Люка. — Она уже выучила имена.

— Почему бы вам не пойти вдвоем? Я бы очень хотела, чтобы Ким увидела арку, а я лучше смогу освоиться в магазине, если побуду тут одна.

— Но если меня не будет, кто станет тебе переводить? — не слишком настойчиво протестую я. (На сей раз я не собираюсь жаловаться на мамину привычку сводничать.}

— Вряд ли в это время дня будет много покупателей. Я справлюсь, — настаивает мама.

Люка с радостью вверяет ей магазин и, показав, как работает касса, обещает вернуться через час.

— Не торопитесь! — мурлычет мама.

Дорога, по которой мы с Люка идем, так круто забирает вверх, что мне приходится то и дело изображать, будто я очарована открывающимся видом, чтобы остановиться и отдышаться. К счастью, вид действительно прекрасен, так что мне это сходит с рук.

— Вот любопытное место, — говорит Люка, впервые останавливаясь по собственной инициативе и указывая на окруженный стеной сад, забитый вязаными куклами и выцветшими от солнца и непогоды плюшевыми мишками, часть которых, несмотря на бамбуковые подпорки, призванные исправлять их осанку, завалилась на бок. Мне кажется, однажды хозяин сада не выдержал и завопил: «Если я увижу еще одну живописную оливковую рощу, я повешусь!»

Мы идем дальше. Сварливые пожилые женщины с покупками в пластиковых пакетах проходят мимо и вполголоса проклинают бездельников-туристов. В стороне от городского центра действительно появляется ощущение, будто ты без спросу вторгся на их территорию, — успокаивает лишь то, что я шагаю рядом с местным жителем, а значит, имею право здесь находиться.

Подъем становится все круче, так что впору задуматься об альпинистском снаряжении и кислородной маске. Это невыносимо. Я останавливаюсь и смотрю наверх — там, на вершине холма, супермаркет. Или это мираж?

— Хочешь воды? — невзначай переходя на «ты», спрашивает Люка.

— Да.

Я чувствую, как по ногам под брюками стекает пот. Очень странное ощущение.

Люка добегает до supercato[61] и возвращается с бутылкой «Сан Бенедетто».

— Ты предпочитаешь fìzzante. да? Газированную?

Я киваю.

— Твой дед тоже предпочитал fìzzante, — замечает он.

— Странный вопрос, наверное, — говорю я, перемежая слова глотками тепловатой газированной минералки. — Но что он был за человек?

— Я понесу. — Люка забирает бутылку и жестом приглашает меня идти дальше. — Во-первых, твой дед был тихим человеком. Но все видел. И все чувствовал.

— Что ты имеешь в виду? — Меня заинтриговали его слова.

— Он наблюдал за людьми и поэтому понимал их. Он знал, что лежит у них на сердце. Он разглядел, что внутри я не так уж и плох.

— Ты был плохим снаружи?

Люка криво улыбается.

— Немного. — Он приподнимает рукав и показывает мне татуировку — пантера крадется по его плечу.

— Многие люди носят татуировки. — Я пожимаю плечами. — В доброй половине случаев — это всего лишь мода.

Люка останавливается и изучающее на меня смотрит. Потом ловко снимает рубашку — его торс испещрен картинками: кинжалы, единороги и сердца переплетены с языками пламени и причудливо закрученными океанскими волнами. Как будто на его кожу нанесена карта удивительных, фантастических приключений.

Я делаю знак рукой, и Люка поворачивается. Красота! Между лопаток у него примостился прекрасный дракон. Мне всегда нравились драконы — вероятно, это зов валлийской крови! Я рисовала их на чем попало. Всего пару лет назад я перестала носить майку с драконом, которую мне подарили в четырнадцать лет.

Я протягиваю руку и провожу пальцем вдоль хвоста мифического зверя, который разлегся на гладкой смуглой спине Люка. Я пытаюсь остановить это движение, чтобы не соскользнуть к самому основанию его позвоночника, но это все равно что пытаться остановить тобоган, летящий вниз по ледяному желобу.

— Твой дед увидел меня, когда я выходил из воды у Марина Пиккола.[62] и сказал: «Я вижу, тебе нравится украшать свое тело». Я ответил, что сам делал эскизы к этим татуировкам, а он сказал, что у него есть для меня работа!

— Ты его до этого знал?

— Конечно. Все знали Винченцо Дезидерио.

— Из-за истории с моей бабушкой? Потому что он разбил ей сердце, и она покинула остров, забрав его единственную дочь? — И откуда только я набралась такой дерзости?

Люка невозмутим.

— Это маленький остров. Здесь все про всё знают. — Он надевает рубашку. — Конечно, некоторые его осуждали. Но он никогда никого не судил.

— И себя тоже?

— Считаешь, он должен был себя осуждать?

— Еще скажи, что в Италии у женатых людей принято заводить на стороне романы! — Я чрезмерно распалена.

— Нет, — серьезно говорит Люка. — Не скажу. Он всю жизнь переживал потерю дочери. И то, что так и не увидел тебя.

— Сам виноват. — Я отзываюсь ему сочувствовать.

— Он не знал, что все так закончится. Я его не оправдываю, но и не обвиняю. — Люка замолкает и смотрит на меня. — Ты так рассердилась…

— Рассердилась?! — вспыхиваю я. — Я злюсь, что моя мать унаследовала его ветреность! Она изменила отцу, и он ушел от нас, когда мне было девять. И я никогда его больше не видела!

Люка дает мне перекипеть. Мудрый человек.

— Ты винишь в этом деда?

— Не только его. И маму тоже.

— М-м…

— М-м! — передразниваю я его. Люка улыбается.

— А ты всегда влюблялась в того, в кого нужно? Я не знаю, что ответить, поэтому молчу.

— Если да, то тебе повезло, — заключает Люка.

— Любовь не играет в моей жизни большой роли, — запальчиво говорю я.

Люка не верит своим ушам.

— Любовь — это все! Любить — значит дышать…

— Не для меня.

— Почему?

— Просто… — Я лихорадочно ищу объяснение. — Не каждый в Британии находит любовь.

Люка начинает что-то говорить, но тут легкое тарахтение, появившееся некоторое время назад, перерастает в оглушительный грохот, сотрясающий землю. Мы поднимаем головы — над нами парит вертолет.

— Что там такое? — Я стараюсь разглядеть большой куб, перевязанный веревками, который на тросе раскачивается под вертолетом.

— Стиральная машина, — объясняет Люка как нечто само собой разумеющееся.

— Что? — не верю я.

— Это лучший способ доставить что-нибудь с материка на здешние виллы.

— Люка! — раздается из сбегающей вниз улочки.

— Ciao, Ricardo! — Люка пытается перекричать грохот вертолета.

— Ci potrebbe aiutare, per favore[63]? — просит его рикардо.

Люка поворачивается ко мне.

— Я знаю, ему нужна твоя помощь, — улыбаюсь я.

— Это займет минут двадцать.

— Ничего, я пойду вперед. — Я указываю на виднеющуюся впереди Арко Натурале. — Кстати, мне нужно позвонить.

Если я как можно скорее не выпущу на волю слова «Люка прекрасен, как бог любви?», я, в конце концов, просто скажу это ему в лицо.

— Хорошо, grazie, я догоню. Там зеленая скамья с видом на Арко…

— Я подожду на этой скамье.

— Ким! — окликает он меня.

— Да?

— Ты живая. Ты заслуживаешь любви.

Я смотрю, как он бежит вниз по улочке, и у меня сжимается сердце. Я набираю полную грудь воздуха и громко выдыхаю. Каково это — вырасти в культуре, где страсть ожидают, принимают и одобряют? Где чувства принято выпускать на волю, а не сажать на цепь. Может, итальянцы считают душевное страдание неотъемлемой частью жизни, а не чем-то, чего следует любыми способами избегать. Я провела здесь меньше суток, а сердце уже подталкивает меня рискнуть. Более того, я вовсе не уверена, что у меня есть возможность для отказа. Мне кажется, я сказала «да» в тот миг, как увидела Люка.

13

— Здравствуйте, это «Фотофиниш» — улыбнитесь!

— Люка прекрасен, как бог любви!

— Простите?

— Клео! Здесь так красиво! — неистовствую я. растягивая серебристый телефонный шнур так, чтобы не отрывать глаз от панорамы.

— Кто говорит?

— Это же я, дурочка! — Как она может не узнать свою соседку по квартире?

— Ким? Что происходит?

— Я не могла не позвонить, я должна была тебе сказать: «Вы не женщины, вы — рай земной!» — Я изображаю сильный итальянский акцент.

— Ты пила?

— Да, но это было вчера вечером…

Я быстро ввожу Клео в курс событий, рассказываю про обед в «Фаральони», про нескончаемые десерты и про невозможно внимательных официантов.

— «Вы не женщины, вы — рай земной», — повторяет Клео с удовольствием, но вместе с тем и с недоверием. — В жизни ничего подобного не слышала!

— Замечательно, правда?

— Я извещу об этой фразе брата, но не думаю, что в Шеффилде такое может сработать.

— Может и не сработать, — соглашаюсь я.

— Эти итальянцы, они совсем из другого мира, — вздыхает Клео. — Они действительно ценят женщин.

Я как раз размышляю над тем, что это чувство взаимно, как у меня с языка опять слетает:

— Люка прекрасен, как бог любви!

— Кто такой этот Люка? — Клео озадачена.

— Управляющий магазина — Люка Аморато…

— У тебя странный голос… счастливый…

— Это так редко бывает?

— Редко, если речь идет о мужчине! — объявляет Клео. — Он же, кажется, должен был оказаться скользким пронырой?

— Нет! — возмущаюсь я. — Он худой, взъерошенный и настоящий!

— Настоящий?

— У него такой маленький шрам на верхней губе, — мечтательно рассказываю я, — и невероятно голубые глаза…

— И вы знакомы уже…

— Почти полтора часа! Мы покатываемся со смеху.

— Я знаю! Но он невероятно красивый!

— Должно быть, дело в его итальянском акценте — зов предков, знаешь ли, — предполагает Клео.

Если бы дело было в этом, Марио заполучил бы меня по первому требованию. Как мне убедить ее, что Люка — избранный?

— Ну, это как живой тирамису,[64] — говорю я.

— М-м-м-м! — Она приходит в восторг и наконец, сдается.

— Когда его рука оказалась у меня за пазухой… — Я погружаюсь в воспоминания.

— Что?

— Он меня одевал, — поспешно объясняю я.

— Погоди! Назад! А когда он успел тебя раздеть?

Я смеюсь.

— Он меня не раздевал. Я сама.

— Ты по собственной воле сняла одежду в присутствии мужчины? Не верю!

Я быстро излагаю ей все по порядку.

— А теперь ты встречаешься с ним у этой местной достопримечательности?

— Да. — Я вздыхаю. — Мне кажется, будто это наше первое свидание.

Молчание.

— Клео? Ты здесь? — Я смотрю на экранчик телефона, чтобы проверить, не разъединили ли нас.

— Да, да. Просто…

— Я чепуху мелю? Правда?

— О боже!

— Что?

— Это пришла та скандалистка, которая вечно требует, чтобы ей кого-нибудь удалили с фотографии, — шипит Клео.

— Ладно, иди тогда. Удачи!

Я кладу трубку с чувством небольшого стыда. На данный момент все прелести жизни приходятся на мою долю. Хорошо еще, что Клео из тех редких людей, которые искренно радуются, если с тобой случается что-то хорошее. Не то чтобы за последние два года я утомила ее приливами неуемной радости, но кто знает, что мне придется ей рассказать ближе к вечеру…

Окаймленные высокими стенами улочки заканчиваются пыльными лимонными рощами, а потом, свернув за угол, я оказываюсь перед островком амазонских джунглей, которые кто-то перенес в эту небольшую долину. Я вглядываюсь в яркую, плотную зелень. Указатель утверждает, что ступени справа от меня ведут к морю и к Гротто Матерманиа. Группа американских туристов пришла в уныние перед этим спуском — они смотрят, как на верхних ступеньках один за другим, раскрасневшиеся и измученные, появляются те, кому удалось одолеть подъем.

— А оно того стоит? — спрашивает одна из туристок.

Гид-итальянец пытается расшевелить американцев сообщением, что именно в этом гроте некогда происходили знаменитые античные оргии.

— Эти люди, может быть, устали не только от того, что им пришлось подниматься по ступенькам! — шутит он.

Какой-то жизнерадостный техасец говорит гиду:

— Знаете, из всех наших гидов вы лучше всего говорите по-английски.

— Вы тоже неплохо говорите по-английски, — не упускает случая съязвить гид.

Я оставляю их и иду дальше, прохожу между столиками ресторана под открытым небом с неаппетитным названием «Ла Гроттелле»[65] и выхожу на дорожку, ведущую к Арко Натур ал е. Каждая из этих ступеней, поросших горчичного цвета лишайником, приближает меня к зеленой скамье. Я вся в предвкушении, я делаю глубокий вдох: воздух пахнет высохшими на солнце сосновыми иглами и затхлой пылью пополам со жвачкой и духами проходящих мимо туристов. Их несмолкающие крики перекрывают только голоса птиц, которые пищат, как резиновые игрушки-пищалки, и тут и там скачут с ветки на ветку. У моих ног по горячему цементу прошмыгнула ящерка — скользнула, остановилась, снова метнулась, как живая азбука Морзе. Я слежу за ней взглядом. Ящерка скрывается за кромкой смотровой площадки, а я поражена тем, какая красота открывается моим глазам: изъеденная водой и ветрами арка в форме буквы «А» гордо противостоит бесконечной синеве. Я снимаю солнечные очки, чтобы убедиться, что я действительно здесь.

— Не могли бы вы?.. — Три девочки просят меня, их сфотографировать. Они англичанки, сестры, все зачарованы красотой панорамы.

— Нужно обязательно привести сюда Джеймса, — объявляет Первая Сестра. — Если я сумею притащить его сюда, то выйду за него замуж — такая примета. Это необыкновенное место.

Она права. Необыкновенное.

— Я так хочу, чтобы Он был здесь со мной, — мечтательно говорит Вторая Сестра.

— Кто — Он? — растерянно спрашивает Третья Сестра.

— Он — тот, что в моих мечтах, — вздыхает Вторая.

Я улыбаюсь. Я знаю, что это значит. Более того — мой Он скоро придет сюда. О боже! Держите меня! Я-то думала, что в моих мечтах уже не появится никакой Он.

Я перехожу к другой смотровой площадке, с благоговением приближаясь к зеленой скамейке. Но меня ждет разочарование — здесь уже, закрыв глаза, греются на солнце трое увешанных фотоаппаратами туристов, так что мне места на скамейке не осталось. Яоблокачиваюсь на ограду и смотрю вниз, туда, где скалы встречаются с морем, любуюсь на пустую белую лодку, которая покачивается на бирюзовых волнах. Я наклоняю руку, чтобы циферблат часов не отсвечивал на солнце. С минуты на минуту…

Оборачиваясь к ступеням, я стараюсь высмотреть в гуще листьев Люка или хотя бы его одежду. Но вижу только калифорнийские сандалии, дополненные (непостижимо!) темно-синими носками, пару лакированных туфель цвета бронзы, плетеную соломенную сумку и чьи-то ноги с чрезвычайно варикозными венами. Потом я вижу завязанные вокруг пояса джемпера, рюкзаки, бейсболки и карты путеводителей. Потом я вижу след самолета в голубом-голубом небе. Потом…

— Ты влюбилась? — спрашивает меня Люка. Какое-то мгновение я не знаю, где верх, где низ.

— Мне кажется, все должны влюбляться в это удивительное место, — тихо говорит он.

— Пожалуй… — соглашаюсь я. Интересно, он тоже слышит, как оглушительно колотится мое сердце?

— Ты хотела бы жить в Италии? — Люка радостно улыбается.

— Я просто хочу жить! — неожиданно говорю я. Что же все-таки происходит? Как будто вместо обычных феромонов от Люка исходит аромат эликсира правды, и та часть меня, которая столько лет была вынуждена молчать, получила наконец возможность говорить.

— Сейчас ты не живешь?

— Я потратила много времени впустую, — грустно признаюсь я.

— Может, ты просто хранила энергию до сегодняшнего дня? — оптимистично предполагает Люка. — Может быть, новая жизнь начинается сегодня?

А что, если он прав? Что, если мне дарована вторая попытка? По спине у меня бегут мурашки.

— Я так долго чувствовала себя уставшей, — говорю я.

— От чувства усталости устаешь, — улыбается Люка. — Иногда спишь часов двенадцать и все равно не чувствуешь себя, ну, бойким.

Я смеюсь над тем, какое слово он подобрал.

— К чему ты это говоришь?

— Я думаю, у тебя должно быть что-то, ради чего стоит просыпаться.

— А у тебя это есть? — спрашиваю я.

— Да. У меня есть две такие вещи. Первая — это магазин…

«Который мама хочет у тебя забрать», — виновато думаю я, замечая у него в руках бухгалтерские книги.

— А вторая…

— Вторую увидишь в обед… — ухмыляется Люка.

Секунду я молча его рассматриваю.

— Это равиоли, да? — любопытствую я. — Говорят, на Капри — самые лучшие в мире равиоли.

— Самые лучшие, это, правда, — подтверждает он. — А там, куда мы идем, они лучшие из лучших!

Мы легко шагаем обратно в магазин за мамой (нет добра без худа), а оттуда — прямиком в ресторан.

Пусть улочки, отходящие от Виа Ло Палаццо, серы и непримечательны, зато они ведут вниз. Здесь почти нет туристов — ну разве что пара-тройка из них, сосредоточенно рассматривающая название улицы, написанное на керамической плитке, и размышляющая над тем, как их сюда занесло и как им теперь вернуться обратно, к магазином, торгующими подарочными бутылочками лимончелло самых причудливых форм.

— Вот и пришли! — Люка останавливается у кованых ворот под вывеской «Ла Перргола» и жестом приглашает нас с мамой в потаенный сад с восхитительной солнечной террасой, оплетенной виноградной лозой — перегнись через край, и скатишься вниз, вниз до самой Марина Гранде, плюхнешься в воду, а вынырнешь уже вблизи Неаполя.

Герани в горшках, стоящие вдоль ограды, по цвету точь-в-точь сливочно-оранжевая помада от «Макс Фактор», которую любят сухонькие старушки. Мама сейчас пользуется чем-то похожим, но с блеском. Мне всегда казалось, что нужно иметь немалый апломб, чтобы краситься яркой помадой. Я предпочитаю нейтральный розоватый блеск, он, кроме того, еще и на вкус приятнее. Поверить трудно, что когда-то меня привлекали мертвенные оттенки: тускло-коричневый и бежевый. Мама тогда была в ужасе:

— Какой мужчина захочет целовать губы, будто покрытые засохшей глиной.

Моим любимым оттенком был цвет жженого сахара. Эта помада так сушила губы, что иногда во время разговора с них отшелушивались лепестки сухой кожи. Пармезана не надо, спасибо.

Мы не успеваем толком рассесться, как Люка уже отзывает к бару мужчина с пышными усами.

— Прошу прощения! — говорит Люка, и его место занимает официантка — она ставит на стол корзинку с пышным белым хлебом и бутылку густого зеленоватого масла.

— Aqua minerale? — спрашивает она.

— Sì, — отвечаю я и добавляю: — Naturale. — вспоминая, как мама относится к пузырькам где- либо, кроме шампанского.

Я почти закончила переводить ей перечень закусок, как вдруг слышу радостный возглас:

— Синьорина Ким!

Рядом со мной появляется мужественный малыш из кафе-мороженого.

— Нино! — смеюсь я. — Пожалуй, не стоит нам больше встречаться — люди начнут судачить!

Он целует мою руку так, будто брал уроки у Лесли Филипса.

— Нино, я хочу познакомить тебя с моей мамой.

— Здравствуйте, молодой человек. — Мама несколько обескуражена.

— Здравствуйте, синьора, — отвечает он с куртуазным поклоном. Потом поворачивается ко мне: — Хотите, я помогу вам с меню?

Я улыбаюсь

— Я думаю, сегодня я справлюсь. Мне говорили, что здесь очень вкусные равиоли.

— Sì, самые лучшие, — отвечает маленький знаток.

— Ты обедаешь один? — спрашиваю я, представляя, как он в смокинге и при галстуке отсылает вино назад, потому что оно отдает пробкой.

— Нет, мой дядя здесь хозяин. И еще… — добавляет он, оглядываясь. — Я жду отца.

— Который пьет двойной эспрессо?

— А! Вот и он!

Я поднимаю глаза и вижу, как Нино самозабвенно прижимается к обнимающему его Люка.

14

У меня такое ощущение, будто я, нырнув и задержав под водой дыхание, пытаюсь решить математическое уравнение. Люка плюс Нино равно отец плюс сын. Но на кого надо помножить Люка, чтобы получился Нино? К счастью, рядом мама, она приходит мне на помощь и задает тот вопрос, на который я неспособна решиться. Что-то вроде «Подумать только, ты женат?» или «И где же твоя жена?». Какое-то мгновение я еще цепляюсь за надежду, что он — отец-одиночка, но нет, существует миссис Аморато. Она сейчас в отъезде, улаживает какие-то семейные дела.

Я сижу на стуле, но мне кажется, что я стремительно падаю, погружаюсь в невесомость. Именно сейчас боль от всех моих разочарований достигла пика. Люка рассказывает, что миссис Аморато нет уже больше месяца. Он не знает точно, когда она вернется. Я же невольно думаю, а что, если она вообще не вернется? Но я не привыкла баловать себя подобными мыслями.

Брак для меня всегда был священен — вмешиваться запрещено. Стоп — красный свет. Хотя многие, конечно, считают его желтым. Эти приостанавливаются: «Ах, женат? Черт. Ну, тогда я…» Не мой стиль. Даже если у парня просто есть девушка, он для меня уже решительно неприкосновенен. Правда, надо признать, что такой подход исключает из списка слишком многих мужчин. По этому поводу один из моих самых благонравных друзей (терапевт по профессии) сказал мне пару месяцев назад:

— Очень может быть, что уже настал тот момент, когда тебе придется украсть мужчину у другой женщины.

Наверное, на моем лице отразились отвращение и ужас, потому что он тут же стал оправдываться:

— Ей-богу, я же не предлагаю тебе ее прикончить!

Но разницы я здесь не видела.

Нино постоянно требует моего внимания, так что я имею возможность не встречаться глазами с Люка, и это, надеюсь, выглядит довольно естественно. Я притворяюсь, будто не могу отличить пасту fìsilli от radiatore.[66] —но это так, чтобы подзадорить Нино. В действительности я настолько опустошена, что мне приходится погонять себя воображаемым кнутом, чтобы не выпадать из разговора. Самой удивительно, насколько я еще девочка. Мужчина не позволил бы своему рассудку обольститься на пустом месте, не правда ли? Ведь Люка не давал мне никаких надежд, не делал никаких намеков, дескать, я ему нравлюсь, — а я сочинила целую историю, даже не поинтересовавшись, может ли он быть ее героем. Зачем я причинила себе такую боль?

Я пытаюсь мыслить рационально, но понимаю, что реагировала на Люка совершенно бессознательно. У меня голова закружилась от восторга, когда я почувствовала, что мне опять кто-то нравится. Непонятно только, почему я испытываю столь глубокое чувство потери, если учесть, что мы знакомы с Люка меньше четырех часов. Не значит ли это, что страдать мне суждено недолго? Говорят же люди — чтобы забыть, требуется половина того времени, что ты была влюблена. Если так, то, глядишь, к десерту рана затянется.

Как бы там ни было, неразумно предполагать, что охладеешь к человеку, если сидишь с ним за одним столом. Я, конечно, успокоюсь, но дайте мне хотя бы несколько часов побыть одной.

— Вы вернетесь в магазин? — спрашивает Люка, расплатившись.

— Вряд ли. Я, пожалуй, навещу сегодня могилу отца, — говорит мама.

— Ким?

— Я иду с ней, — спешу я ухватиться за хороший предлог.

— Ты уверена? — спрашивает мама.

— Конечно, если ты не против. — В нормальном состоянии из меня едва ли получился бы приличный посетитель кладбища, но именно сегодня я готова рыдать и биться головой о землю.

— Я буду рада, если ты пойдешь со мной.

Мы уже собираемся вставать, но тут человек с пышными усами, который оказался братом Люка и дядей Нино, приносит тарелочку с маленькими шоколадками в фольге.

— Baci! Ким их очень любит! — радуется мама. — Даже я знаю, что «Baci» — это поцелуй. Такое слово не забудешь!

Нино протягивает мне свою шоколадку.

— Это тебе! — говорит он таким тоном, будто дарит мне бриллиант.

Я отправляю шоколадку в рот, а потом наклоняюсь, прижимаюсь бледной щекой к его смуглому личику и легко его целую.

— Спасибо, Ринго.

Он булькает, восхищаясь новым прозвищем, и бежит вслед за дядей на кухню.

— Можешь и мой взять, — говорит Люка, подталкивая ко мне свою шоколадку.

Я бормочу «спасибо», но шоколадку не беру.

Допивая эспрессо. Люка объясняет маме, как пройти к кладбищу, и мы встаем. Я подхожу к воротам первой.

— Ты забыла свой «Baci». — Люка протягивает мне сине-серебристый квадратик. Теперь я знаю, каково было Адаму, когда Ева предложила ему откусить от яблока. — Не хочешь? — Он смотрит на меня ищущим взглядом.

Я вспоминаю однажды виденную наклейку: «Я могу устоять перед чем угодно, кроме искушения». Я набираю полную грудь воздуха и улыбаюсь.

— Нет, спасибо!

По дороге к кладбищу мама говорит, что хочет зайти в церковь, где когда-то молилась с Винченцо, и поставить за него свечку. Романтическая аура в церкви несколько притушена, так как вместо восковых свечей и длинных спичек здесь теперь пожелтевшие пластиковые палочки с лампочками в форме пламени. Ты бросаешь в коробочку деньги и щелкаешь выключателем. Меня восхищает этот кич, и я тоже решаю попробовать. Я бросаю монетку в щель и щелкаю выключателем, но в результате по ошибке выключаю чью-то свечу — боже, я отменила чью-то молитву! Я бросаю еще монетку и снова тянусь к выключателю. Мне уже кажется, что передо мной игровой автомат, только в случае выигрыша вместо джек-пота получишь чудо.

Я молюсь о том, чтобы Небеса исцелили сердечную боль бабушки Кармелы. Она умерла, так и не примирившись с неверностью Винченцо. Мне до сих пор больно думать о Томасе, а ведь я знала его всего несколько месяцев. Она прожила с Винченцо двенадцать лет, щедро одаряя его своей любовью, она растила их общего ребенка. Бабушка Кармела не раз рассказывала, как бесконечно они любили друг друга и как она страдала, обнаружив, что у Винченцо есть другая женщина. Я помню, как сидела рядом с ней, держа в руках ее мягкую морщинистую ладонь, и думала: «Вот что может сделать с тобой мужчина». И все-таки я до сих пор жажду испытать то, что было сутью ее жизни до момента, когда появилась Роза и все разрушила. Только после смерти Кармелы я решила отправиться на поиски счастья. Смотрите, куда это меня привело… Иногда мне кажется, что судьба послала мне Томаса в качестве предупреждения.

Я сажусь на скамью и оглядываюсь. В церкви полно странных предметов — восковые святые, задрапированные в пурпурные и золотые одеяния, придают помещению сходство с Музеем мадам Тюссо, замысловатая золоченая резьба будто попала сюда из бангкокского храма, а картины, изображающие библейских персонажей с волшебным свечением вокруг головы, похожи на фотографии Пьера и Жиля.[67] Наклонившись вперед, я вижу на каменных плитах пола красивый узор, будто нанесенный по трафарету, и понимаю, что это свет, который проникает сквозь ажурные прорези в будочке исповедника. Мне любопытно, входила ли моя мать туда в детстве. Если бы она сейчас вздумала поговорить со священником, того следовало бы предупредить заранее, чтобы он взял с собой бутерброды и фляжку с водой.

— ААААА-ААААА-ООООО-ААА! — Незаметно для нас церковный хор собрался на вечернюю спевку.

Голоса певчих взмывают к стропилам, на мгновение забирая нас с собой, и тут я вижу, что мама подмигивает мне и делает знак, мол, пора идти. Я никогда не видела ее плачущей. Сейчас этого тоже не случится, потому что мама энергично торопит меня к выходу, повторяя, что мы должны попасть на кладбище:

— Пока… Пока…

Я невольно думаю: «Пока — что? Он никуда оттуда не уйдет».

— Смотри! Цветочный магазин. Давай купим цветов ему на могилу? — предлагаю я. когда мы спускаемся по ступеням церкви.

— Магнолию, — шепчет мама. — Ему всегда нравились магнолии.

Я наблюдаю, как мама, стоя возле могилы на коленях, раскладывает цветы, и вдруг понимаю, что ничего толком не знаю о ее взаимоотношениях с отцом. Когда бабушка Кармела поносила Винченцо. мама никогда его не защищала, но сейчас она смотрит на его надгробие с любовью.

— Ты его простила? — спрашиваю я.

— Простила за что? — рассеянно отзывается мама.

— Задонжуанство, — говорю я и понимаю, что этим косвенно осуждаю и ее собственное поведение.

Она поднимает на меня глаза.

— Он не был волокитой. Ким. В его жизни была только одна женщина, кроме Кармелы. — Роза. За всю жизнь — только одна.

— Почему тогда он так на ней и не женился?

— Мама отказалась давать ему развод, — вздыхает она. — Таким образом, она хотела его наказать.

Этого я не знала.

— А если бы она сама встретила кого-нибудь?

— Она бы не позволила этому случиться.

— Потому что ее сердце было разбито, — размышляю я. — Это грустно.

— Потому что ее сердце было преисполнено горечи, — возражает мама. — Что еще грустнее.

Похоже, теперь принято считать, что именно на обиженном и обманутом лежит вся ответственность за то, что его жизнь пошла прахом, и что теперь ему надо строить жизнь заново, а с самого изменщика нет никакого спроса — он просто продолжает веселиться с тем человеком, с которым они сошлись несколько месяцев (или лет) назад. Ах да, считается, что эти прелюбодеи «отягощены чувством вины» за содеянное. Но ведь восторг новой любви должен перевешивать всякую неуверенность, всякие «Я неправ?», иначе вообще не стоило совершать этого проступка. Тогда о каком чувстве вины речь?

Тот же, кто остается один, получает в наследство боль, отвращение, гнев, неуверенность в себе, унижение, недоверие к людям, ощущение измены и так далее. И никакая светлая полоса не компенсирует эти муки — ему еще предстоит сражаться за то, чтобы «преодолеть это и жить дальше».

Странно — нам постоянно внушают, что мы ищем любви, нас убеждают, что «любовь — важнее всего на свете» и «любовь заставляет вертеться мир», а когда ее забирают у тебя из-под носа, ты должен смиренно принять эту потерю и «жить дальше». Здесь нет никакой логики. Если хочешь перепихнуться с кем-то на стороне, то, по крайней мере, имей совесть позволить своему партнеру сделать то же самое.

Я смотрю на маму. Ее обычное самообладание не справляется с нахлынувшими на нее эмоциями — должно быть, ей действительно больно. На похоронах бабушки Кармелы она, казалось, вздохнула с облегчением. Возможно, с Винченцо она чувствует большую общность, чем со своей чрезмерно благопристойной матерью. Она завязывала романы один за другим. Что она ищет? Чего ей так недостает самой, что она старается найти это в другом человеке?

Мама никогда не жаловалась на того, за кем была в данный момент замужем, и только потом говорила: «С ним я чувствовала себя, как в клетке». Или «Он был такой вспыльчивый!». Если это была правда, почему она не бросала его раньше? Потому что тогда она осталась бы одна. Боже сохрани. Поэтому она ждала, предположим, даже страдала — пока не появлялся какой-нибудь внешний источник силы, который она могла бы использовать. Интересно, что в этом случае и муж, которого она покидала, винил не ее. Вместо того чтобы ненавидеть ее, он ненавидел того мужчину, к которому она ушла. А если так случится, что он начнет обвинять ее, — у нее всегда есть союзник, за которого она может спрятаться.

Родители Клео женаты уже тридцать девять лет. Они были бы великолепным образцом для подражания, если бы их взаимная ненависть не была столь сильна.

Я вздыхаю — куца исчезли настоящие романтики? Оглядываюсь по сторонам, читаю надписи на могилах и думаю: «Вот же они!» Любящие жены, которые по шестьдесят лет дарили своим мужьям радость и утешение. Мужья, которые спустя несколько месяцев или даже недель сходили в могилу вслед за женами, потому что не могли без них жить. Разве не так все должно быть?

— Пойдем, — говорит мама, поднимаясь на ноги. — Мне кажется, нам сейчас не помешает убийственный коктейль Марио.

В отеле я направляюсь в бар, усаживаюсь на высокий стул и только тогда замечаю, что мама уже куца-то испарилась. Я выглядываю в холл и вижу, что она забирает со стойки регистрации записку. Она ничего не успевает мне сказать, но я уже понимаю, что это от Платинового Блондина, так что вечер мне сегодня придется коротать в одиночестве.

— Ты выпьешь коктейль перед уходом? — спрашиваю я.

— Да, но, пожалуй, сначала переоденусь. Начинай без меня.

Марио выглядывает в дверной проем:

— Неужели я только что потерял любимых клиентов?

— Нет, — смеется мама. — Ким остается, да и я выпью один коктейль перед уходом. Ты присмотришь за ней здесь, пока я переодеваюсь, Марио?

— Вы уходите на всю ночь? — с надеждой интересуется Марио.

— Нет, к полуночи я вернусь! — предупреждает мама и направляется к лифту.

Марио предлагает мне руку и провожает в бар.

— Ты сегодня немного грустная. Я приготовлю тебе «Напиток счастья».

Я смотрю, как он суетится, будто алхимик, стремящийся найти магическую формулу, позвякивает бутылками и поблескивает пипетками. К моему разочарованию, над бокалом, который он ставит передо мной, не вьется таинственный дымок.

— Что это? — Я осторожно принюхиваюсь, раздумывая, нельзя ли использовать уголок салфетки в качестве лакмусовой бумажки.

— Секретный рецепт. Пей! — настаивает Марио.

Я отпиваю маленький глоток.

— Боже праведный. Марио! — вскрикиваю я. разбрызгивая неведомую жидкость.

— Я думаю, тебя сегодня огорчил мужчина, да?

— Может быть, — сипло соглашаюсь я. приходя в себя после взрыва, только что произошедшего у меня в горле.

— Тогда тебе нужно что-то крепкое. Любовь причиняет самую жгучую боль! — Марио поворачивается и расставляет обратно по полкам бутылки с разнообразными высокоградусными напитками. — Хочешь услышать мою любимую песню про любовь?

— Давай, — соглашаюсь я, ожидая, что это будет какая-нибудь чепуха, вроде «Когда луна похожа на большую пиццу…».

И я не ошиблась.

— «Что дарит нам любовь? Одни бананы, бананы», — поет Марио на какой-то подозрительный мотивчик.

Похоже, других слов в этой песенке нет, и эта строчка повторяется до бесконечности. Парень обладает изощренным вкусом.

— Бананы… — дразнится он.

Я закатываю глаза и говорю, что пойду на террасу любоваться закатом.

— И не пой эту песню при моей матери, пожалуйста, — умоляю я.

На улице все еще жарко. Я сажусь в тени на плетеный стул и пробую на язык «Напиток счастья». Я не грущу, скорее голова идет кругом — до тех пор, пока на террасе не появляется пара молодоженов, которые то и дело сплетают руки и не сводят друг с друга глаз. Если бы здесь была Клео, мы бы похихикали и обменялись шуточками (боже, как мне ее не хватает!), но внезапно мне становится больно и горько, как от тех красных роз в нашем номере, — мне ясно дают понять, чего я лишена. Стараюсь не смотреть, но не могу оторвать от них взгляда. Против собственной воли представляю, как было бы хорошо, если бы это были мы с Люка — одни во всем огромном мире. Я делаю хороший глоток «Напитка счастья», отчего у меня наворачиваются на глаза слезы, а сердце рвется из груди в отчаянном желании присоединиться к влюбленной парочке.

Я перевожу взгляд на море и глубоко вздыхаю — от неожиданного прилива одиночества меня начинает подташнивать. Клео хорошо потрудилась, избавляя меня от этого чувства на протяжении последних двух лет, но вот откуда ни возьмись появляется Люка, и все ее труды идут прахом. От одной мысли о нем внутри у меня все переворачивается и почти забытая тоска возвращается с новой силой.

— Как я тебе? — спрашивает мама, являясь передо мной в жатой золотистой юбке.

Она поправляет вышитый летний шарф так, чтобы он не скрывал ее плечи.

Я говорю, что она выглядит превосходно. Как обычно.

— Не слишком много духов? — Мама наклоняется ко мне и обмахивает шею ладонью.

— Нормально. Если вы с ним, конечно, не будете сидеть рядом в ресторане!

Мама настораживается, потом улыбается.

— С тобой все в порядке?

«Надеюсь», — думаю я, хотя прекрасно знаю, какая я становлюсь плакса, если остаюсь в одиночестве после пары стаканчиков.

— Ваш «Беллини», синьора, — говорит Марио, подавая маме коктейль и тихонько напевая мелодию банановой песни — исключительно чтобы меня поддразнить. — Хочешь тоже, Ким?

— Да, конечно, обязательно его попробуй — он персиковый и очень вкусный! — подключается мама.

Может, если я выпью лишку, то проскочу слезливую стадию и сразу погружусь в забвение?

— С удовольствием, — отвечаю я.

Марио возвращается через минуту со вторым коктейлем и, не переставая напевать, собирает со столика молодоженов пустые бокалы.

Наконец он не выдерживает — это было неизбежно:

— «Что дарит нам любовь? Одни бананы!» — голосит Марио, пресытившись одними намеками.

Поначалу, кажется, что все прошло гладко, поскольку мама машинально начинает ему подмурлыкивать. Но тут Марио замирает с пепельницей в руках и поворачивается к маме:

— Ваша дочь не хотела, чтобы я пел вам эти слова… — Далее следует эффектная пауза, а потом жалобное: — Почему?

Я пытаюсь сообразить, что может причинить Марио больший ущерб — палочка для коктейля или вилочка для оливки, но тут мама смотрит на часы и говорит:

— Ой, мне пора. Не хочу заставлять его ждать.

Я фыркаю и бормочу Марио по-итальянски:

— С каких это пор такие доступные женщины заставляют кого-то ждать?

— Твоя мать не ломака? — отвечает Марио по-итальянски. — Думаешь, она согласится со мной спать?

— Ты же мужского пола? — смеюсь я.

И тут мамин коктейль выплескивается из стакана на пол.

— Ой-ой-ой! Какая я неуклюжая! Так нервничать перед свиданием! Ладно, я побежала.

И мама устремляется к дверям. Марио смотрит ей вслед — ее юбка вьется, приоткрывая изящную щиколотку.

— Забудь, — говорю я. — Теперь уже поздно переключать внимание.

— Ты ревнуешь! — Марио польщен. — Ты сама меня хочешь!

— Да, хочу. — Я уже определенно пьяная.

— Хочешь?

— Хочу… чтобы ты сделал мне еще один коктейль.

— «Беллини»? — вздыхает он.

— Нет, «Секретный рецепт», — говорю я.

Его лицо проясняется. Очевидно, еще не все потеряно…

15

Я открываю глаза. Ничего не меняется — вокруг темно. Прислушиваюсь, дышит ли рядом кто-нибудь. Тишина. Медленно провожу рукой по одеялу. (Вернее, по тому, что итальянцы называют одеялом — по-моему, так это просто скатерть.) Моя рука доползает до маминой кровати. Я тянусь дальше — будет ли покрывало и там гладким и прохладным, или я наткнусь на теплый холмик? Кровать пуста. Я нащупываю над головой выключатель и зажигаю свет. Пуста, и никто в нее и не ложился. Сощурившись, я гляжу на часы — девять утра. Почему мне так плохо? Я вспоминаю вчерашний вечер и падаю обратно на подушку. Когда мама ушла, ужинать я не стала — только прикончила все зеленое «пичене», что было у Марио, и большую часть имевшейся в баре выпивки.

Обслуживая между делом остальных клиентов и выполняя заказы, приходящие из ресторана, Марио составлял мне компанию. Поставив передо мной блюдце с орешками, он рассказал историю, как впервые заехал за девушкой к ней домой: его встретил ее отец и предложил ему выпить чего-нибудь. Марио согласился. На столе перед ним стояла мисочка с фисташками. Марио так нервничал, что отправил в рот пригоршню орешков вместе со скорлупой. Отец посмотрел, как Марио, морщась от боли, старательно проглатывает фисташки, и протянул ему стакан.

— Знаешь, мы обычно их чистим, — заботливо сказал он, силясь понять, сплоховал Марио или у него и впрямь такие странные привычки.

— А мне они больше нравятся со скорлупой, — выпалил Марио, отказываясь признать свою ошибку, и в доказательство отправил в рот еще горсть фисташек.

Я рассмеялась и сказала, что могло быть и хуже — хорошо хоть, это были не грецкие орехи.

Потом я выпила еще бокал. И еще. Марио сказал, что в полночь закрывает бар, а после этого я просто обязана с ним выпить и, возможно, пойти прогуляться. Я сказала, что мне нужно лечь пораньше. Он сказал — неправда. Мне понравилась его настойчивость.

— Слушай, Ким, — сказал Марио, разобравшись с большой группой американцев, которые приехали на Капри отмечать свадьбу, — ты знаешь английский. Скажи мне еще какое-нибудь выражение, которое в Британии обозначает «заниматься сексом». Что-нибудь не такое грубое, как…

— Трахаться! — прервала я его, пока он не вогнал меня в краску, вывалив мне на голову кучу эвфемизмов вроде «бам-трам-мерси-мадам».

— Трахаться? — неуверенно повторил он.

— Да. Это такое шутливое слово, — сказала я. — По-моему, это самое милое выражение.

— Хорошо, — кивнул Марио.

Примерно в половине двенадцатого в бар вошла молодая итальянка — стройная, черные волосы, золотые украшения. Марио нас представил и оставил поболтать друг с другом. Я сначала подумала, что это его местная подружка, но оказалось, что она приезжая и остановилась в отеле с сестрой, ее мужем и их ребенком. Она приехала из Турина и призналась мне, что южане куда более пылкие и горячие, чем их северные собратья, к которым она привыкла.

— Марио такой simpatico.[68] — вздохнула итальянка, отдавая должное его очарованию, но тут же призналась, что опасается его.

Я спросила почему, хотя чувствовала то же самое. Она сказала, что вчера вечером он умолял ее пойти с ним прогуляться. Я стерла со своего лица выражение: «Ты шутишь — меня тоже!» — и сказала:

— Правда? И ты пошла?

— Нет. — Итальянка покачала головой. — Он мне нравится, но знаешь, такие мужчины, как Марио, хотят большего, чем просто держать тебя за руку. Я могу спать с кем-то, только если я его люблю. Так я устроена.

Она рассказала мне о своей сказочной мечте, которую надеется встретить однажды, и мне тут же захотелось взять ее под свою защиту. Я разозлилась на Марио за то, что он к ней пристает — она такая ранимая, а он этим пользуется. Со мной все немного по-другому. Я уже лишилась иллюзий. Думаю, он понимает, что с мужчинами мне не везет и ничего особенного я уже не жду, так что его заигрывания в каком-то смысле мне даже льстят, и я принимаю их с благодарностью. До этого разговора меня подмывало остаться и выпить с Марио, но, побеседовав с Паолой (так звали итальянку), я решила дать ему понять, что ничего такого не случится, и заказала горячее молоко. (Latte caldo — на этот раз я не перепутала.)

Марио запротестовал:

— Детское время! Давай я сделаю тебе еще один «Секретный рецепт»!

Но я была непреклонна, и единственное, что ему удалось, — это уговорить меня добавить в молоко немного коньяка, чтобы лучше спалось. (В результате я получила бокал коньяка, куда было добавлено немного молока. Поспать — это, конечно, здорово, но после этого я не была уверена, что вообще когда- нибудь проснусь.)

Паола заказала ромашковый чай. Более целомудренный вариант, но не особенно изысканный, потому что на вид этот чай напоминал мочу. Каждый раз, подходя к стойке, Марио старался поймать мой взгляд. Он строил рожи за спиной Паолы, как будто говоря: «Она слишком много болтает! Хоть бы она поскорее ушла!» И как бы низко это ни было, в каком-то смысле я испытывала к Марио благодарность за то, что он оказывал мне предпочтение. Оставалось надеяться — причина не в том, что я казалась ему доступнее.

Нужен ли был Марио Паоле или нет, но в ее намерения, похоже, не входило оставить меня в полночь с ним наедине. В пять минут первого мы приняли молчаливое решение уйти одновременно. Надо было видеть разочарование, крупными буквами написанное у Марио на лице… Провожая нас в холл, он исподтишка приобнял меня за талию, умудрился запустить большой палец мне под одежду и дотронуться до моей кожи. Остается только восхищаться его нахальством. Марио вызвал нам лифт, пожелал «Buona notte»[69] и добавил «Sogna mi!» («Пусть я вам приснюсь!»). Мы хихикали и качали головами, а лифт, пошатываясь, тащил нас на второй этаж.

— Было здорово! Может, приедешь как-нибудь в Турин? — предложила Паола, после чего дала мне свою карточку и расцеловала в обе щеки.

Я сказала, что непременно и с удовольствием, и. восхищаясь тем, как быстро могут сдружиться две девушки, нажала на кнопку третьего этажа.

Я вышла из лифта с ключом в руке, но в двух шагах от моей комнаты меня вдруг схватили сзади и утащили в кладовку-прачечную!

— Что?! — взвыла Клео.

Я как раз услаждаю ее этой историей.

— Богом клянусь, не понимаю, как он смог так быстро подняться по лестнице.

— Ты кричала?

— Я пыталась, но получилось плохо, потому что…

— Он заткнул тебе рот подушкой? — разволновавшись, ахает Клео.

— Не-ет! Получилось плохо, потому что он меня целовал! Я еще не успела понять, что это именно Марио, а он уже начал целоваться.

— Он хорошо целуется?

— Нет, ужасно — слишком жадно и агрессивно. И потом, он так сильно меня сжал, что я думала, он мне позвоночник сломает.

— И что было дальше?

— Я вырвалась и спросила, что это он, черт побери, вытворяет?

— Не похоже на тебя, ты обычно такая мямля.

— Наверное, это из-за шока. Я была в ярости!

— И правильно. Он извинился?

— Не совсем. — Я стараюсь сдержать смех. — Он сказал: «Я хочу с тобой немножко потрахаться!»

Клео визжит от восторга:

— Да ты что!

— Да? Вот умора! Он даже хотел войти ко мне в комнату.

— А как лее твоя мама? — Клео поражена.

— Ну, он же знал, что ее еще нет…

— Да, но она могла прийти в любую минуту. Представляю, что было бы, если бы она ворвалась в комнату и застала вас там! Я так и вижу, как он в ужасе прыгает с балкона и повисает, зацепившись трусами за решетку!

— Точно, так все и было!

— Не может быть!

— Нет, конечно, — смеюсь я.

— А тебе хотелось?

— Только если бы за дверью меня ждала бригада «скорой помощи» и костоправ — чтобы тут же меня откачать. Я думаю, нужно иметь черный пояс, чтобы выжить после секса с этим мужчиной.

— Ах, как это страстно звучит! — вдохновляется Клео.

— Думаю, Марио не откажется тебя облагодетельствовать, если ты прилетишь, — он не слишком разборчив.

— Спасибо!

— Я не это имела в виду, — протестую я.

— Все равно я сейчас не могу отлучиться — на форпостах был замечен Гарет!

Я ахаю.

— Рассказывай!

— Ну, я сама его не видела, но Бренвин из «Супердраг» сказала, что он заходил за лосьоном после загара и что был он при этом чернее черного, так что, если мне повезет, он со дня на день принесет нам фотографии, которые он наснимал на пляже.

— А если он надевает на пляж бикини?

— Плевать, по мне — чем меньше одежды, тем лучше. Он та-акой балдежный!

— Может, стоит испробовать на нем фразу про рай земной?

— О боже! — хихикает Клео.

— Представь… — начинаю я.

— Погоди, в дверь звонят, — прерывает меня Клео. — Должно быть, почтальон — сегодня должна прийти посылка от «Фриманс». Я тебе перезвоню.

— Хорошо. — Я вешаю трубку, продолжая ухмыляться.

Приятно услышать вести из дома. Я представляю Клео в нашей комнате, и мне становится спокойнее на душе. Интересно, что она заказала? Уверена, что-нибудь для кухни.

Отбросив одеяло, я спускаю ноги с кровати и только тут понимаю, что спала в одежде. В те времена, когда мне еще приходилось выходить из дома, чтобы отправиться на работу, такое случалось сплошь и рядом: джинсы, джемперы, жакеты на молнии — моя кровать хорошо познакомилась со всем моим гардеробом. Клео была в отчаянии — она опасалась, что какой-нибудь пояс «ли случайный металлический крючок прикончат меня во сне. Сама она такая же разгильдяйка, как и я, но с отходом ко сну у нее связана целая церемония. Единственный раз в жизни случилось так, что она легла в кровать не в пижаме из стопроцентного хлопка от «М & S», — это произошло, когда она неожиданно оказалась в постели со своим бывшим боссом. Клео решила, что будет меньше смущаться, если босс не увидит ее голой, поэтому не стала снимать колготки и лайкровое боди. Он лег в постель с самой красивой из своих сотрудниц, а проснулся с балериной, собравшейся на тренировку.

Звонит телефон. А вот и наша Дарси Бассел[70].

— Здравствуйте, только сегодня и только для вас новое предложение отеля «Луна»: полупансион и немножко потрахаться — всего триста тысяч лир за ночь!

— Звучит заманчиво, и, действительно, недорого, — отзывается мужской голос.

— Марио? — Я горю от стыда.

— Нет, это Люка, менеджер.

Еще хуже. Отчаянный крик замирает у меня в горле.

— Марио — один из твоих постоянных клиентов? — интересуется Люка.

— Нет! Нет! Это бармен из бара на первом этаже… — Вряд ли это меня оправдывает.

— А…

— Э… Мамы сейчас нет. — Я изо всех сил стараюсь, чтобы голос мой звучал ровно.

— Хорошо, тогда напомни ей, что лодка отплывает от Марина Пиккола в полдень.

— Лодка?

— Или ты хочешь обогнуть остров вплавь?

— Мы куда-то собираемся?

— Она тебе не говорила?

— Нет.

— Сегодня мы отвезем тебя во всемирно известный Лазурный Грот, — объявляет Люка голосом профессионального гида.

— А море сегодня спокойное? — беспокоюсь я, невольно сознаваясь в том, что еще не открывала ставни.

— Ты плохо переносишь качку?

— Нет, просто небольшое похмелье. — Я стараюсь не драматизировать.

— Вчера вечером ты куда-то ходила?

— Не дальше бара в отеле.

— Боюсь, мне придется поговорить по душам с твоим барменом! — шутит Люка.

Мне хочется пояснить, что он не мой бармен, но вместо этого я невразумительно мычу:

— М-м-м…

— Ладно, увидимся в двенадцать.

— Марина Пиккола! — говорю я по возможности бодро.

— Марина Пиккола. — повторяет Люка.

Мне кажется, он хочет сказать что-то еще, но он произносит только финальное «Ладно, чао!» и кладет трубку.

Несколько минут я как будто даже не дышу, а просто тупо смотрю в пространство. Наконец я издаю жалобный стон. Подумать только, как сильно он на меня действует. Если я больше никогда его не увижу, то, может, и смогу это пережить, но если будут новые встречи… Я крепко обнимаю подушку.

Снова звонит телефон.

— Алло? — осторожно говорю я.

— Кто это там пищит, как замученная птичка?

— Клео!

— А что удивляться? Я же сказала, что перезвоню.

— Я помню, я…

— У тебя все хорошо? Что-то не так? Что такое?

— Только что звонил Люка, — сознаюсь я.

— Который бог любви?

— М-м-м… — мнусь я.

— Сколько вокруг тебя мужчин?..

— Ах, Клео, он женат! — Я безутешна.

— Не может быть! Когда ты узнала?

— Вчера за обедом. Часа через два после того, как позвонила тебе.

— Почему ты мне не сказала?

— Я чувствовала себя такой дурой…

— Ну, лапочка!

Я начинаю объяснять ей, что у него еще есть сын — маленький Казанова, — как вдруг открывается дверь и в комнату впархивает мама в белой рубашке, заправленной в синие слаксы а-ля Кэтрин Хепберн.

— Мне пора, — говорю я Клео.

— Мама вернулась?

— Точно.

— Ну, держись там и не забудь включить защитное поле вокруг своего сердца.

— Ладно. Я тебя люблю! — улыбаюсь я. — Пока!

— Как тебе мой наряд? — интересуется мама, когда я кладу трубку.

— Здорово, — говорю я. — Последняя коллекция от Платинового Блондина, если я не ошибаюсь.

— Зачем ты называешь его так? Его зовут Тони.

— Наверное, не имеет смысла спрашивать, хорошо ли ты провела время…

— Ах. Ким! Он такой замечательный, — говорит мама, усаживаясь рядом со мной на кровать. — Представляешь, как было бы здорово, если бы, в конце концов, дело закончилось сразу двумя свадьбами — отец и сын, мать и дочь!

— Я за тебя не выйду! — протестую я. — Это противозаконно!

— Ты знаешь, о чем я. — отмахивается мама. — В воскресенье вечером прилетает Тайлер. Я сказала, что мы пообедаем вместе.

— Ага, а еще ты сказала, что сегодня мы едем кататься на лодке…

— Разве я тебе не говорила?

Я качаю головой.

— Ну… — говорит мама, направляясь в ванную.

— Я думала, мы будем разбирать вещи в магазине, а не осматривать достопримечательности, — ворчу я.

— Можно совмещать. И вообще, это Люка придумал. Он решил, что тебе может понравиться.

— Так и сказал? — оживаю я.

Мама уже включила душ и поэтому не слышит меня. Но я представляю, как она говорит: «Мы бы встретились с ним пораньше, но ему нужно еще успеть подать заявление на развод».

16

Потная и раздражительная очередь на автобус берет начало в лабиринте железных поручней на автовокзале и, колыхаясь, перегораживает Виа Рома.

— И не думай! — машет рукой мама. — Мы возьмем такси.

Это кажется невиданной роскошью — длинные старомодные автомобили здесь, на Капри, утрут нос любому лимузину. Нужно быть Валентино или Де Лорентиисом,[71] чтобы иметь право путешествовать с таким шиком. Я вижу свое отражение в сияющем хромированном бампере. Ой-ой-ой. Я не удивлюсь, если водитель завернет меня в кашемировый плед, чтобы я не испортила ему имидж. Возможно даже, он сейчас предложит мне проехаться в багажнике, но нет — он только бросает туда свой пиджак. Водитель приветствует нас легким поклоном. Судя по выражению его лица, мама одета настолько хорошо, что хватит на нас обоих. Жестом он приглашает нас садиться. Прежде чем влезть в салон, я извиняюсь перед кожаным сиденьем цвета слоновой кости — потерпи, старина, что поделать.

По моим прикидкам, наше десятиминутное путешествие будет стоить не меньше сотни фунтов, но уже через мгновение я понимаю, что это заслуженная плата. Дорога на пристань состоит из опасных крутых поворотов, но мы вписываемся в них плавно, овеваемые нежным ветерком, — в итоге получается элегантный вариант поездки на американских горках, снятой замедленной съемкой. Я начинаю понимать, что имеют в виду люди, когда говорят, что в жизни важнее не попасть как можно скорее из точки А в точку Б, а насладиться путешествием.

Мы проносимся мимо приземистых вилл, будто окрашенных горчицей и каламиновым лосьоном, притормаживаем на поворотах, чтобы полюбоваться цветами с ярко-красными лепестками, похожими на щетину — ну точь-в-точь ершики для бутылок, — и кактусами, усыпанными поблекшими рыжеватыми сердечками и инициалами неведомых влюбленных. Гроздья бугенвилей сливаются в алые акварельно-размытые пятна — никогда в жизни не видела ничего более успокаивающего. В конце пути, когда я обнаруживаю, что в переводе на фунты поездка обошлась нам всего в десятку, я отдаю водителю еще пять фунтов за то, что он позволил мне разделить с ним это блаженство.

— Здесь был обычный док, — рассказывает мама, пока мы спускаемся по ступеням к воде, — а дома вокруг него принадлежали ловцам кораллов. Ты только посмотри!

Меня удивили яркие краски береговой кромки — никаких выцветших пастельных тонов: вдоль бетонной платформы выстроились в ряд свежеокрашенные в желто-лимонный и сочно-зеленый цвета домики, а вдоль них — броско-оранжевые шезлонги.

— Похоже на декорацию к мюзиклу, правда? — смеется мама.

Она нрава, так и ждешь, что сейчас появятся актеры в купальных костюмах по колено и начнут выделывать танцевальные па и прыжки, шлепая пляжными мячами. К сожалению, никто не появляется — только на воде кое-где подпрыгивают, как буйки, несколько голов в купальных шапочках.

— Ты здесь когда-то купалась? — спрашиваю я маму.

— Я предпочитала бухточку вон там, дальше, — отвечает она. — Пойдем…

Сначала, кажется, что мы идем в сторону заднего двора «Ристоранте Чиро», но неожиданно показывается потайная дорожка, ведущая на уютный галечный пляж. Низкая шероховатая арка на несколько футов заходит в море, льдисто-зеленая, как мятный лосьон, вода закручивается водоворотами вокруг ее лап, и когда она со шлепком ударяется о скалы, вверх взлетает мятно-зеленоватая пена. На вид она такая освежающая и стягивающая поры, что мне тут же хочется нырнуть в нее. Мама инстинктивно направляется к кучке прибрежных магазинчиков, торгующих розовыми ковбойскими шляпами и посеребренными морскими ракушками. Я остаюсь у арки. Маленькая девочка неподалеку изучает пушистую местную флору, старательно уклоняясь от шипастых лап алоэ-вера. Только когда она спускается ниже, я замечаю, что неподалеку в скале примостилась школа дайвинга. Я бы и не разглядела ее, если бы не мокрые водолазные костюмы, развешанные на зазубренных скальных выступах.

Я сбрасываю обувь и на цыпочках подхожу к воде, разглядывая, сколько самых неожиданных цветов прячется в серой на беглый взгляд гальке. Как будто кто-то во время ссоры вышвырнул в окно всю посуду и она разлетелась на мелкие осколки, превратив в мозаику весь этот берег. Я подбираю камушек — грубая терракота с одной стороны и гладкая синева с белыми крапинками — с другой.

— Как звезды в солнечный день! — говорит Люка, незаметно оказавшись рядом со мной.

Это не мужчина, а воплощенная поэзия.

— Ким! Ким! — толкает меня Нино, он же Ринго, как будто понимает, что главная его забота — заставить меня оторвать взгляд от его отца. — У меня для тебя подарок — смотри!

Он протягивает мне коричневый бумажный пакет размером с обувную коробку.

— Открой! Открой! — настаивает Нино.

Я разворачиваю бумагу и вытаскиваю упаковку печенья «Ринго».

— Боже мой! — Я тронута до слез. — Спасибо!

Я притягиваю к себе несъедобного Ринго. Он

обнимает меня так крепко, что наши сердца почти соприкасаются.

— Попробуй!

— Хорошо, — соглашаюсь я, но сначала читаю вслух надпись на упаковке: «Il biscotto-snak — Di Qua Bianco e di la Nero con Dentro tanta Crema Golosa!»

Помесь молочного крема с бурбоном, решаю я и надкусываю печенье.

— Ким, что ты делаешь? Ты же только что позавтракала.

Знакомьтесь, моя мама — большая мастерица испортить удовольствие. К собственному несчастью, у этой женщины дар пробуждать во мне самые темные стороны характера. Но я не хочу, чтобы Ринго и Люка узнали, какой я бываю раздражительной, поэтому я спокойно объясняю, что это подарок, и предлагаю ей тоже попробовать.

— Да! Да! Обязательно! — настаивает Ринго.

Я с удовлетворением наблюдаю за мамиными мучениями, потому что знаю: для нее сахар — это чистый яд, она убеждена, что ее зубы сгниют, если она тут же не раздобудет зубную щетку.

— Все готовы? — спрашивает Люка.

— Мне нужно на секундочку в дамскую комнату, — говорит мама.

— Хорошо. София ждет у скалы — там и встретимся.

О. нет. Нет! Только не его жена. Когда она вернулась? Я не хочу с ней встречаться. Если она окажется красивой, красота ее будет мне мукой мученической, а если она — уродина, это ранит меня еще сильнее, потому что уродство ее будет означать, что их связывает нечто более сильное, нежели очарование внешней прелестью. И все-таки, пожалуйста, пусть она лучше будет уродиной. Пожалуйста. Пожалуйста.

Мимо школы дайвинга мы поднимаемся по ступеням на скалистый мол.

— Это место известно как Ло Скольоделле Сирене — Скала Сирен, — сообщает мне Ринго. — Возможно, именно здесь Сирены искушали Одиссея…

Очень к месту. Но какая из них заманила Люка к алтарю? Уж не эта ли, похожая на бродяжку, блондинка в красной кожаной куртке и зеркальных, как у летчика, очках? Нет, она с двойником Платинового Блондина. Или вон та, с хвостом на затылке, в шортах и сандалиях? Нет, похоже, она из группы поддержки аквалангистов. Я слежу за взглядом Люка и вижу женщину с длинными, по пояс, волосами, которая сидит к нам спиной в самом конце мола. Подходя ближе, я готовлю себя к худшему — я уверена, что это будет юная Софи Лорен. Клаудиа Кардинале и Джина Лоллобриджида в одном лице. Еще шаг. И вот я уже так близко, что могу столкнуть ее в воду. Она оборачивается.

Ей семьдесят, чтоб мне провалиться! Я отшатываюсь в недоумении. Она радостно меня обнимает. Я, должно быть, ошиблась, я стараюсь повернуть голову так, чтобы посмотреть на ее шею — достаточно ли она морщинистая, но рука в коричневых пятнах, которая убирает мне волосы с лица, — уже достаточное доказательство. Женщина немного отстраняется и вглядывается в мое лицо.

Я тоже гляжу на нее и думаю — как? И еще — почему? Почему она смотрит на меня с такой любовью?

— Ты так похожа на деда. И так похожа на мать.

Не думала, что они встречались. Не могли они встречаться…

— Она здесь? — спрашивает София.

— Она… — начинаю я.

— София! — кричит мама и бежит ей навстречу по камням.

— Джина! Девочка моя, какая ты красавица!

Мама оглядывается на меня.

— Ким, позволь представить тебе Софию Вуотто, одну из моих старейших подруг, — сияет она.

— Эй, ты кого старухой обзываешь? — смеется София.

— Так вы не… — начинаю я.

— Не что? — хором спрашивают София и мама, заинтересованно оглядываясь на меня.

— Не… состоите в родстве с семьей Аморато? — Я машу рукой в ту сторону, где отец и сын готовят лодку.

— Нет, дорогая, я жила по соседству с твоей матерью, когда она была еще девочкой.

— София была такая эффектная! Мне очень хотелось быть на нее похожей…

— Ты была мне, как младшая сестра, — улыбается София. — Я так по тебе скучала, когда ты уехала. — Она на минуту погружается в воспоминания, а потом добавляет: — Когда я увидела тебя вчера, этих лет — как не бывало.

Вчера? Мама определенно выбрала не ту профессию, ей на роду было написано быть секретным агентом. Я понятия не имею, чем она занимается, когда пропадает из виду.

— Все то время, что мы провели вместе… — У Софии такое выражение лица, как будто перед ее глазами проносятся кадры из старого кинофильма.

Потом она поворачивается ко мне:

— Видишь вон тот пляжный клуб с флагами? — Я киваю. — Это Канцоне дель Маре, Песня Моря, бывшая резиденция Грейси Филдс.

— Сомневаюсь, что Ким знает, кто это, — звонко говорит мама.

— Леди Грейси Филдс? Родилась 9 января 1898 года на втором этаже забегаловки своей бабушки, козерог, известна как «Наша Грейси», самая известная мелодия — «Салли», самая высокооплачиваемая в мире звезда 1937 года, похоронена здесь, на Капри, в 1979-м? Та самая Грейси Филдс? — с невозмутимым видом откликаюсь я.

Я знала, что наши с Клео интернетные изыскания однажды пригодятся.

После удивленного молчания Софи продолжает: — После войны она превратила свою резиденцию в купальню, так что в пятидесятых и шестидесятых это было самое модное место. Мы с твоей мамой изучали журналы, а потом подплывали туда и подглядывали — кто там сегодня? Мы видели Ингрид Бергман, Фей Даневей, Элизабет Тейлор…

— Тони Кертиса, Джорджа Гамильтона… — добавляет мама, которую уже тогда мужчины явно интересовали больше.

— Однажды мы даже взяли с собой отцовский фотоаппарат, так что нам пришлось плыть очень осторожно, чтобы его не забрызгать, — вспоминает София.

— Вы были малолетние папарацци?! — восхищаюсь я.

— Точно! — смеется София. — Только мне тогда было уже лет двадцать, и мне следовало быть рассудительнее!

— Мы надеялись, что кто-нибудь нас заметит, — вспоминает мама.

— И сделает кинозвездами, — задумчиво вздыхает София.

— Или влюбится в нас…

На какое-то мгновение я преисполнена сочувствия — их мечты не сбылись. Если судить по следам былой красоты, которые угадывались даже во внешности Софии, обе они когда-то были весьма привлекательными, а стало быть, имели основание для подобных мечтаний. Я вспоминаю эпизод из шоу Опры Уинфри, где приглашенный специалист определяет проблему одной красавицы — она поверила в миф, что красивых людей судьба находит сама: идут ли они просто по улице или ошиваются у киоска с газировкой, их тут же хватают, увозят в Голливуд, по дороге подписывая с ними контракт сразу на три кинофильма, или предлагают поработать пару сезонов моделью в Милане. Такие вещи должны сами собой падать к их ногам. Сорока-с-чем-то-летняякрасотка никогда не строилапланов, не разрабатывала стратегий для достижения своей мечты, потомучто считала, что одной еевнешности вполнедостаточно для успеха, а остальное приложится самособой, помановению волшебной палочки. Она была не столько разочарована, сколько озадачена пробуксовкой собственной судьбы. Более того, спервого взгляда было понятно — она до сих пор ждет, что ее фотографияоднажды появится на обложкежурнала. Мнетоже мельком показалось это очень странным — быть обалденнойкрасавицей и при этом ничего не добиться в жизни. Получается, ты просто профукала свое очевидное преимущество.

— Ким! — Голос Нино прерывает мои размышления.

— Да, Капитан Ринго! — Я салютую самому милому на свете моряку. Ну, почти самому.

— Приглашаю вас на борт нашего корабля! Мы отчаливаем от пляжа, мотор пыхтит и скрежещет, но постепенно набирает обороты, и лодка уходит все дальше в море. Люка стоит у штурвала, Ринго залез с ногами на сиденье слева от него, чтобы смотреть поверх ветрового стекла. Женская часть команды расселась сзади на подушках, все больше и больше клонясь назад с каждым набираемым узлом. София звонко смеется, ветер развевает ее волосы, вихрем вздымает их вверх и закручивает в некое подобие клубка сахарной ваты. Мама предлагает Софии бархатную резинку и обвязывает свою собственную голову легким шарфом. А я наслаждаюсь тем, как мои взлохмаченные кудри вьются по ветру — «Долой тоскливый гнет расчесок!». Я столько времени старательно поддерживала правильную температуру жизни и не допускала никаких вмешательств извне, что теперь с восторгом отдаюсь на милость природы. Я нагибаюсь и опускаю руку за борт, вспенившаяся вода щекочет пальцы. Когда-то в детстве я любила ходить на пляж «Пенарт». Когда я бросила туда ходить? Когда стала настолько тяжела на подъем, что мне уже лень было потратить двадцать минут на эту поездку? Повзрослев, я. наверное, предпочитала представлять, как буду фланировать по какому-нибудь курорту на Карибах. И так я бездействовала в ожидании какого-то особого случая. А когда ничего особенного само собой не случилось, я махнула на все рукой. Перед нами открывается столько дорог, когда мы вырастаем, но на многие ли из них мы в действительности решаемся ступить? На что мы тратим свое свободное время? Смотрим телевизор. Иногда мне кажется, что некоторые вещи должны остаться обязательными и после школы, например — баскетбол, занятия изящными искусствами или психологией.

Лодка подпрыгивает, и все внутри меня взволнованно сжимается — мы преодолеваем высокую волну и громко ударяемся о воду, как лошадь, перепрыгнувшая ограду. Я смотрю на Люка — он трясет мокрой головой, окатывая Ринго шрапнелью соленых брызг. Если бы его здесь не было, была бы я в таком же восторге от поездки? Его присутствие определенно влияет на меня. Я напоминаю себе, что он женат, но какая-то часть меня отказывается с этим считаться. Как будто эта женщина не существует. По крайней мере — сегодня…

— Все хорошо себя чувствуют? — спрашивает Люка, поворачиваясь к нам.

— Да. — Мы улыбаемся в ответ.

— Ким, намажься кремом от солнца, у тебя лоб уже красный, — суетится мама.

Интересно, я когда-нибудь перестану чувствовать себя рядом с ней пятилетней девочкой? Как отвечать на вопросы вроде «Хочешь чего-нибудь вкусненького?» и при этом не выглядеть ребенком.

— Все в порядке, — говорю я.

— Попробуй мой крем. — София протягивает мне дорогой на вид тюбик с золотым колпачком.

— У Софии свой салон-спа, — говорит мама. — Она может посмотреть твою кожу, пока ты здесь.

Большое спасибо, мама.

— Если захочешь попробовать, у нас есть чудесные процедуры, — доброжелательно предлагает София.

— У меня от таких вещей крапивница бывает, — отнекиваюсь я. — Но все равно спасибо.

— У меня, конечно, не такой хай-тек, как в «Ферме красоты» в отеле «Палас», — говорит София маме. — Они там предлагают талласотерапевтические гликолевые пилинги, ультразвуковую диатермию, «Инфрашнелла»…

Вряд ли я могу внести какой-то вклад в их с мамой разговор, поэтому я решаю не вмешиваться и подхожу поближе к Ринго, но в этот момент лодка взлетает на очередную волну и я, поскользнувшись, ударяюсь локтем о дроссель.

— Ой, блин! — вскрикиваю я. — Прости, Ринго!

Терпеть не могу, когда ругаются при детях. Но он как будто и не замечает. Вместо этого он целует мне локоть, чтобы быстрее перестал болеть, и уступает свое место. Ах, если бы он был лет на двадцать пять постарше!

— Итак, тебя интересуют красоты местности или экскурсия? — спрашивает Люка.

— Я хочу все сразу!

— Все? — переспрашивает он и та-ак на меня смотрит.

— И то, и другое, — поправляюсь я. стараясь сохранять спокойствие.

— Некоторые предпочитают просто смотреть, — поясняет он.

— По-моему, это зависит от того, кто говорит. — Я тайком оглядываюсь на маму.

— Ладно, — говорит Люка. — Я начинаю…

— Только без ужасов, — перебиваю я.

Он оглядывается на меня и продолжает:

— Вдоль побережья Капри расположено множество гротов.

— Двадцать! И я их все знаю! — радостно встревает Ринго.

Люка сдается:

— Давай. Нино.

— Во-первых. Гротто Верда — Зеленый Грот.

Люка приостанавливает лодку, чтобы мы могли насладиться изумрудным блеском воды.

— Мы воображаем, что в каждом гроте живут какие-нибудь существа, — шепчет Люка.

— Тогда здесь, должно быть, прячутся марсиане, — предполагаю я.

— Sì, они делят жилище с ирландскими лепрехунами, — подтверждает Люка.

— Дальше — Гротто Росса — Красный Грот.

Я закрываю Ринго уши:

— Там водятся проститутки?

— Ты хочешь сойти здесь на берег? — поддразнивает Люка.

Я шлепаю его по руке и чуть не ломаю костяшку об его бицепс.

— Потом — Гротто Шампане… — продолжает Ринго.

Там полно кинозвезд и богатых наследниц, я знаю.

— Вон тот, ближе к Фаральони, — Гротто ди Форка.

— Пристанище клептоманов, специализирующихся на столовых приборах?

— По-итальянски вилка «forchetta», — хмурится Люка, — а не «forca».

— Я знаю, — смеюсь я. — Просто дурачусь. Ничего не могу с собой поделать. Голова идет кругом.

— И, конечно, самый знаменитый и посещаемый из всех гротов — Лазурный Грот, Гротто Аззурра! — щебечет Ринго. — Он волшебный!

— В былые времена местные его избегали, потому что считали, будто там живут ведьмы и чудовища, — добавляет Люка. — Теперь там только туристы.

— Мы поплывем внутрь?

— Конечно, — улыбается Люка. — Вы же туристы.

17

До сих пор нам только изредка попадались проходящие мимо лодки и катера, но здесь, у входа в Лазурный Грот, скопилось целое лодочное собрание. Большие корабли, битком набитые туристами со всего света, нависали над стройными яхтами, чьи пассажиры все как на подбор одеты в облегающие костюмы — они, наверное, думают, что снимаются в клипе «Рио» для «Duran Duran». По непонятной мне причине люди на дешевых местах кутаются в свитера, а знойные красотки с яхт красуются в блестящих бикини — неужели богатство делает человека нечувствительным к холоду? Люка глушит мотор и заводит лодку туда, где, как я понимаю, находится наттте место в очереди.

— А что теперь?

— Нужно пересесть в маленькие гребные лодки. Иначе не пролезть во входное отверстие грота.

— Которое находится?..

— Вон там! — Люка показывает на подножие утеса.

— Вон та маленькая дырочка? Да ты смеешься! — Я не успеваю толком испугаться, а Люка уже подзывает две лодочки и объясняет, что нам нужно разделиться, потому что каждая лодка может взять только трех пассажиров.

— Посадите старушек в одну лодку, — говорит София. — Ким может потеснить мужчин.

Она нравится мне все больше и больше.

— С тобой все будет хорошо, милая? — беспокоится мама.

— Я присмотрю за ней, — успокаивает ее Ринго. — Не беспокойтесь!

— Ну же. Джина, это не «Титаник», — подгоняет маму София. — Полезай в лодку!

Воссоединившись, они тут же принимаются по- девчачьи хихикать, а их лодка проплывает вперед и занимает место в очереди.

— Теперь мы, — говорит Люка. — Я переберусь первым и помогу тебе спуститься.

Одним махом он оказывается на корме маленькой лодки и протягивает ко мне руки. Я не такая ловкая, поэтому спускаюсь к нему на руки довольно неуклюже. Я пытаюсь сесть, но невольно раскачиваю лодку, визжу и хватаюсь за борт, отчего лодка начинает раскачиваться еще сильнее — теперь мы точно опрокинемся. Люка хватает меня и пересаживает в центр:

— Все хорошо.

— Ким, ты с ума сошла! — смеется Ринго, спрыгивая к нам. — Смотри — я пойду первый, на носу сидеть страшнее всего, — героически заявляет он.

Угрюмый лодочник, ворочая веслами, рявкает:

— На дно!

— Что?

— Нужно лечь на дно лодки, — объясняет Люка, укладываясь на спину и располагая ноги справа и слева от меня.

— Будешь сидеть, останешься без головы — бум! — Ринго показывает, как меня обезглавит низкий вход в пещеру. — И руки тоже — обдерешь их, если будешь держаться за края лодки.

Ладно, теперь я напугана по всем правилам. Я оглядываюсь в поисках мамы и Софии, но они уже, должно быть, улеглись на дно своей лодки, так что я их не нахожу.

— Ложись! — рычит лодочник.

Я откидываюсь назад, отчетливо ощущая, что вместо матраса подо мной — Люка. Моя спина лежит на его груди, я стараюсь не давить, но у меня недостаточно накачан пресс, чтобы долго выдерживать такую позу.

— Не поднимай голову, — напоминает Люка и слегка меня придерживает, чтобы я, чего доброго, не ослушалась.

Его рука лежит как раз у меня на ключице. Я откидываю голову и чувствую, как бородка Люка щекочет мне макушку. Сердце у меня отчаянно колотится.

— Там всю дорогу так низко, это что-то вроде тоннеля? — Меня уже начинает подташнивать от надвигающейся клаустрофобии, но подниматься отчаянно не хочется. Интересно, в какую из его татуировок упирается сейчас моя лопатка?

— Увидишь… мы следующие.

Лодочник хватается за тяжелую цепь, которая протянута вдоль клифа в грот, и подтягивает лодку к скале.

— Сегодня бурно, папа, — замечает Ринго.

Я приподнимаю голову и вижу: вода поднялась настолько, что почти перекрыла небольшую брешь, в которую мы должны протиснуться.

— А что будет, если, пока мы плывем, вода еще поднимется? — отваживаюсь спросить я.

— Нас в дребезги разобьет о скалы! — восторженно сообщает Ринго.

— О боже! — причитаю я.

— Эти люди знают, что делают, — успокаивает меня Люка и добавляет: — Ты же умеешь плавать?

— Что?!

— Теперь наша очереди, — говорит Люка. — Не высовывайся!

Я чувствую прилив адреналина. Лодочник хватается за цепь, перебирает ее рукамии, отклонившись назад, проталкивает лодку в устье грота. Ощущение такое, будто тебя засасывает под землю. Или как родиться наоборот.

— Добро пожаловать в Гротто Аззурра! — восклицает Ринго.

— Добрались! — радостно вздыхаю я. Голова у меня кружится от облегчения, и я потихоньку сажусь. Отсюда вход, кажется еще меньше, но находимся мы сейчас в огромной пещере.

— Гротто в ширину как олимпийский бассейн— двадцать пять метров, — рассказывает Ринго, пока мои глаза привыкают к темноте. — Длина — шестьдесят метров — как крытый спринтерский трек.

У меня создается ощущение, что Ринго помешан на спорте.

Лодочник гребет к середине пещеры.

— Нравится? — спрашивает Люка.

— Да.

У меня нет слов. Здесь очень красиво, жутковато и прохладно, но, если честно, я ожидала чего- то более эффектного.

— Теперь пора назад…

Я поворачиваюсь к выходу.

— О господи! — восклицаю я от восхищения перед чудесным небесно-бирюзовым великолепием, которое открывается моему взору.

Мои глаза широко распахиваются.

— Как?. Откуда такой яркий свет?

— Это солнечный свет, он проходит сквозь подводную расщелину и подсвечивает морскую воду.

— Настоящий? Никаких ухищрений? — Я пытаюсь рассмотреть скрытые прожектора.

— Самая настоящая магия. Дай руку.

Люка переплетает свои пальцы с моими и опускает их в воду. Наша кожа становится светящегося беловато-голубого цвета. Мы неохотно расплетаем пальцы.

— Вот бы здесь искупаться. — Я погружаю руку в воду по локоть. Чистая и прозрачная вода так и манит к себе.

— Говорят, у Тиберия был секретный ход сюда из виллы, которая находилась здесь наверху.

— Ух, ты, Хью Хафнер мог бы у него поучиться, — говорю я.

— Смотри сюда! — кричит Ринго и подталкивает лодочника.

Тот вскользь ударяет веслом по воде и вскидывает его вверх — капли сверкают, будто подвешенные в воздухе бриллианты и сапфиры. Настоящее волшебство. Мне хочется сказать Люка: «Так вот откуда взялся пронзительный цвет твоих глаз!», но вместо этого я кричу:

— Еще!

Люка ерошит мне волосы, смеется, и я чувствую на шее его дыхание. Здесь все кажется возможным. Я не хочу отсюда уходить, но мы уже плывем к выходу.

— О sole mio, — гудит лодочник, стараясь отвлечь нас от того факта, что сейчас мы вернемся в реальный мир.

Мы подплываем к яркому треугольнику дневного света, падающего снаружи. Здесь вода становится мутнее и беспокойнее. Меня тревожит, что чем ближе мы подплываем к выходу, тем меньше становится расстояние от воды до каменного свода этой лазейки. Тут снаружи накатывает большая волна и полностью перекрывает оставшуюся щель. Меня мороз продирает по коже. Если море не успокоится, нам не выбраться. Даже лодочник слегка заволновался. Мы ложимся на дно, как велено, но лодка уже пять минут, подбрасываемая волнами, танцует на месте. Мы приподнимаемся, чтобы посмотреть, что происходит. Сейчас через проход не просунуть даже весло — лодка разлетелась бы в щепки. Мне всегда хотелось, чтобы со мной произошло что-нибудь, «как в кино», но я не ожидала, что на мою долю выпадет фильм-катастрофа. Я пробую ради тренировки задерясивать дыхание и проклинаю себя, что надела белое, — я буду как голая, когда из воды выловят мое бездыханное тело.

— Папа? — шепчет Ринго.

— Все хорошо, — успокаивает Люка. — Ким?

Я не успеваю ничего сказать, как лодочник хрипло кричит:

— На дно! — и крестится.

Это уже серьезно. У меня сердце уходит в пятки, когда лодочник хватается за цепь, которая (теоретически) должна помочь ему вытащить нас на волю. Лодка продвигается чуть вперед. Я раздумываю, не расплакаться ли мне, но тут поднимается волна и с шипением обрушивает на меня водопад холодных брызг. Глаза щиплет от соли. Я промокла до нитки. Но мы выбрались. Я неуверенно сажусь и отплевываюсь. Туристы у входа встречают нас аплодисментами. Я убираю с лица, налипшие крысиные хвостики волос и вижу, что Ринго указывает на меня пальцем.

— Ким, у тебя…

Я закрываю руками грудь. Не то чтобы на мне не было лифчика, но он тоже белый, так что можете представить себе картину. Я слишком рада нашему спасению, чтобы беспокоиться о подобных мелочах, но, пока мы плывем к лодке Люка, я сижу сгруппировавшись, демонстрируя, таким образом, известную скромность. Впрочем, вскоре я понимаю: чтобы подняться на борт, мне придется отпустить футболку. Мама и Софи смотрят заботливо и держат наизготовку полотенце. Тем временем я стараюсь одной рукой дотянуться до лестницы, а другой — оторвать от тела налипший трикотаж. Это не просто — футболка не хочет со мной расставаться.

— Бедняжка! — Мама заворачивает меня в полотенце, укутывая мне не только тело, но и лицо. — А мы ничего с собой не взяли переодеться!

— Она может надеть мою рубашку, — предлагает Люка. — Ей досталось больше всего, а я почти сухой.

Люка начинает расстегиваться, и я выглядываю из полотенца, чтобы посмотреть, какое у мамы будет лицо, когда она увидит его татуировки.

— О! — говорит мама. — Какой ты живописный!

— Можешь переодеться внизу. — Люка открывает люк, который ведет в небольшой трюм с сиденьями.

Я шлепаю вниз и закрываю за собой люк. Требуется затратить немало сил, чтобы высвободиться из футболки. Несколько секунд я стою, обнаженная до пояса, и пытаюсь отдышаться. Снаружи я слышу радостные возгласы. Наверное, еще одна лодка вырвалась из Лазурного Грота.

— Ким! — Люка настойчиво стучит в люк.

— Э! Подожди! — Я быстро прикрываюсь полотенцем.

— Там можно закрыть шторки!

Я оборачиваюсь — прямо у меня перед глазами целая компания парней, свесившись с борта яхты, заглядывает в иллюминатор. Я падаю на пол. Стыд- то какой! Где здесь пробка, которую я могу выдернуть, чтобы утечь на дно морское?

— С тобой все в порядке? — Это мама. Правильно, кричи громче — вдруг кто-то меня еще не видел.

На обратном пути я сижу тихо, но несчастной себя не чувствую. Больше всего меня утешает Ринго — он уснул, уткнувшись мне под мышку. Мне становится легче на душе, когда я поглаживаю его горячие от солнца волосы и слышу его посапывание. Я перевожу взгляд на маму и Софию — они по уши заняты сплетнями и воспоминаниями. Смысл их речей я угадываю по выражению их лиц — шум мотора и ветра создали вокруг меня звуковой кокон, и я рада, что мне не нужно присоединяться к разговору. Иногда я ловлю взгляд стоящего у руля Люка, и у меня тут же учащается дыхание, что заметно по голове Ринго, которая поднимается и опускается у меня на груди. Я спешу успокоиться, чтобы не разбудить мальчика, но он только ворочается во сне и обнимает меня за живот. Я беру в руку его ладошку, поглаживаю маленькие ноготки и улыбаюсь, вспоминая на те первое рукопожатие. Так странно, что я могу открыто проявлять свою привязанность к младшему Аморато, но чувствую себя ужасной грешницей, если невзначай задеваю руку Люка, когда беру у него протянутую банку газировки.

Я стараюсь не позволить фантазии разыграться, но, греясь на солнце в его лодке, завернувшись в его рубашку и держа на руках его сына, я чувствую себя частью его жизни. Это прекрасное ощущение, хоть оно и вызывает боль.

18

— Можешь говорить?

— Все чисто, Клео. Слушай, если б ты знала…

— А-а-а-а-а-а! — визжит она, перебивая меня.

— Что? — Я падаю на кровать.

— Гарет приходил сегодня! — Она почти поет от счастья. — Я пыталась раньше позвонить — где ты была?

— Прогуливалась, — говорю я. Мне не терпится выслушать новости — моя история про Мисс Мокрая Футболка подождет. — Давай.

— Ну, было около пяти. Я стояла у фонаря для просмотра слайдов и морально готовилась к еще одному без Гаретному дню, как вдруг он входит — весь такой сияющий, что я уронила коробку со слайдами!

— Где он был?

— Я не успела спросить. Он очень спешил. Он отдал мне пленку и сказал, что зайдет в воскресенье с кучей одноразовых фотоаппаратов, с которыми надо управиться за час. Я напомнила ему, что в воскресенье мы закрываемся в четыре, и он сказал, что придет после обеда. Дождаться не могу!

— Но ты же не работаешь по воскресеньям…

— В этом-то и вся прелесть! Я дождусь его, потом заполню бланки — я думаю, будет не меньше шести фотоаппаратов, а это значит — шесть разных конвертов, так что у меня будет достаточно времени, чтобы его разговорить.

— А что ты ему скажешь?

— Забавно, что ты спросила. У меня есть несколько подробных сценариев — скажешь, какой лучше?

— Хорошо.

— Первый: я невзначай говорю: «Интересно, на что люди тратят тот час, пока проявляются их пленки, может, мне провести исследование на эту тему?», а он отвечает: «Я собирался посидеть в пабе!»

— Откуда ты знаешь? — вмешиваюсь я.

— Погоди! Итак, он говорит: «Я собирался посидеть в пабе!», а я говорю: «Знаешь что, у меня сейчас перерыв — если угостишь, я попрошу, чтобы с твоими пленками управились за полчаса».

— О, это мне нравится — игриво. И при этом ты демонстрируешь свой профессиональный авторитет.

— Не слишком прямолинейно?

— На грани. Что у тебя еще?

— Я говорю про исследование, а он отвечает: «Я как-то об этом не подумал — предложения будут?» А я говорю: «Как раз собиралась на перерыв. Я знаю, где тут подают самые пышные кафе-лат- те в городе, могу показать, если хочешь».

— Кажется, я видела это в каком-то фильме.

— Вот и я сомневаюсь. А если: «Я собираюсь на Ривер Айленд подобрать брату джемпер — не поможешь? Он как раз твоего роста».

— Прозрачный намек на желание его раздеть.

— Ой.

— Заметь… — У меня перед глазами всплывает сцена, как Люка наряжал меня в мятно-зеленый костюм. — Может и сработать.

— Я просто хочу оказаться вместе с ним в ситуации, где между нами не будет прилавка!

— А что там было на его пленке?

— Никаких пляжных снимков — их он, наверное, принесет завтра. Обычная вечеринка в городе, толпа парней отрывается по полной.

— Есть на что поглазеть?

— Полное затмение.

— Что у него за приятели?

— Он — лучше всех, — уверяет Клео.

— Ты узнала бар, в котором они были? Мы ведь тоже можем туда…

— Что? — фыркает Клео.

— Если бы ты знала, куда он обычно…

— Ты ведь терпеть не можешь бары!

— Я терпеть не могу толкаться в очереди за выпивкой, когда некуда присесть и когда тебе проливают ликер на замшевый жакет. Но если это уютное местечко, где можно спокойно усесться у барной стойки и заказать «Беллини»…

— Ну, в «Пьяном драконе» по понедельникам никого, и у них есть персиковый «Баккарди Бриз», если это тебя устроит!

Действительность неприглядна.

— Я думаю, тебе следует завтра рискнуть.

— Правда? — Клео мечтательно вздыхает.

— Определенно. Что ты теряешь?

— Как жаль, что тебя здесь нет!

Я хочу сказать: «Мне тоже жаль», но язык не поворачивается.

— Как прошел третий день в аду? — интересуется Клео.

Я вспоминаю пикантное и богатое событиями путешествие на лодке вокруг острова, прелести и опасности Лазурного Грота, вспоминаю, как Люка ерошил мне волосы, а Ринго спал у меня на руках, вспоминаю неспешную прогулку обратно в «Луну» с Софией и мамой, где нас на террасе ждали коктейли. Закат был неописуемый — вихри и кляксы розового с золотым, как будто художник на небе, как на палитре, смешивал краски.

— Тоска зеленая. После ужина мама заставила меня сходить с ней к покойному дедушке домой, чтобы разобрать его личные вещи, — говорю я.

— Ночью? Жуть! — Клео ежится. — Нашли что-нибудь интересное?

— Ну, была одна вещица…

Мы провели в его доме уже час, и я нарадоваться не могла, что София отправилась вместе с нами — благодаря ей мне не надо было изображать интерес всякий раз, как мама заводила речи вроде «Именно здесь я когда-то…» или «Это был папин самый любимый…».

Перед тем как протянуть ноги в шитых на заказ ботинках, Винченцо довольно скрупулезно навел у себя порядок. Маме предстояло решить, какую именно посуду, какие украшения, комплекты запонок и тому подобное она хочет оставить, а что она считает ненужным. В какое-то мгновение я ей позавидовала — мне осталось от отца куда меньше осязаемых воспоминаний. Собственно, их было два — доска для «Скрибл» и старый галстук.

Мама чуть не расплакалась, когда открыла сундук и обнаружила в целости и сохранности все свои детские игрушки, которые ей пришлось здесь оставить. Достав мятого плюшевого мишку, она уже собиралась закрыть сундук, но тут я заметила коричневый бумажный сверток, на котором было написано «Роза Мареска, 8, ВиаТринита, Равелло».

Я протянула руку и достала его. Мама посерьезнела. Наверное, она опасалась, что в меня сейчас вселится бабушка Кармела и я голыми руками порву на мелкие куски и сверток, и его содержимое. Но у меня была идея получше.

— По-моему, мы должны проследить, чтобы Роза это получила, — спокойно сказала я.

— Да, — согласилась мама и попыталась забрать у меня сверток. — Отправим его по почте.

Однако сверток я не отпустила. — Мы не знаем, что там внутри — может, что- нибудь ценное. Не стоит отправлять его по почте. Давай отнесем его сами — Равелло ведь недалеко, правда?

Мама почувствовала себя неуютно.

— Ну, надо на пароме доплыть до Амальфи, потом сесть на автобус…

— Я отправляюсь туда завтра.

Мама посмотрела на Софию, потом снова на меня.

— Зачем тебе это нужно, Ким?

— Ну, во-первых, я узнаю, что в этом свертке. — Несмотря на легкомысленный ответ, мама поняла мои истинные мотивы. — Я хочу узнать, понимает ли Роза, что она наделала, закрутив роман с моим дедом. Я хочу узнать, сожалеет ли она об этом.

Мама закрыла глаза и глубоко вздохнула:

— Ты не можешь мстить за разбитое сердце моей мамы, солнышко. Так не делается.

— Но стоит попробовать! — сказала я с притворной горячностью.

Разумеется, я умолчала, что в действительности хочу узнать, стоил ли этот роман тех лишений, которые выпали на долю бабушки и мамы.

— Так ты, правда, туда поедешь? — Клео заинтригована.

— Да! — говорю я. рассматривая пакет — он лежит на стуле у кровати.

— Ух, ты! А где сейчас твоя мама?

— Ушла на Пьяццетту выпить кофе с Платиновым Блондином.

— В полночь? Поздновато для недоступной скромницы. Почему бы ей просто у него не заночевать?

— Завтра с утра она хочет отправиться в магазин.

— Ты будешь ее ждать или ляжешь?

— Как раз собиралась выключить свет, когда ты позвонила. А ты?

— А я сейчас съем мисочку овсяных хлопьев, чтобы заморить червячка на сон грядущий, и. пожалуй, завалюсь спать.

Я улыбаюсь. Это будет далеко не первый «червячок», которого она заморит на ночь.

— Тогда — приятных снов. — Я зеваю и улыбаюсь.

— Позвони мне из Равелло.

— Обязательно!

Я кладу трубку, взбиваю подушку и выключаю свет. Голова моя полна забот о том, что мне готовит завтрашний день, но стоит мне устроиться в постели поудобнее, как я начинаю хохотать, потому что вспоминаю свою любимую историю про Клео и шоколад.

Год назад Клео ездила от «Фотофиниш» в Бристоль на ежегодную конференцию и допоздна пила с красотками из местного отделения, так что до отеля она добрела уже в половине шестого утра. Пока она свершала омовение и переодевалась в ночнушку, стукнуло шесть. В результате она проспала, и с утра ей пришлось быстро натягивать одежду и мчаться на конференцию — ни душа, ничего. Когда она уселась на свое место, девушка, которая сидела сзади, потрогала ее за плечо и сказала, что у Клео что-то застряло в волосах. Это была шоколадная конфета, которую горничная вечером положила Клео на подушку — шоколад растаял, но конфета была еще наполовину в фольге…

Второй раз такое уже вряд ли случится, потому что теперь Клео съедает перед сном все, что находится в радиусе двух миль от ее кровати, — так, на всякий случай.

Я натягиваю одеяло до подбородка. Боже, я ее обожаю!

19

Спала я ужасно. Наутро голова у меня раскалывается, все тело будто налито свинцом — глаза бы мои ни на кого не глядели. Даже вчерашние десерты на утреннем шведском столе не поднимают мне настроение.

Мама, конечно же, выпрыгнула из кровати с Jole de vivre, достойным Джули Эндрюс, — ее «бойкий», как выразился Люка, вид вызывает у меня тошноту Я отодвигаю в сторону смесь из кукурузных хлопьев и крем-карамели и смотрю, как мама выгребает ложечкой остатки мякоти из своего печеного яблока. Все у нее сегодня «Объедение!» и «Глоток молодости!». Она подставляет лицо солнцу и улыбается ему в ответ. Мне же хочется заползти в самый темный угол.

Когда я устала, мне на все плевать. И моя терпимость к маме опасно падает к нижнему пределу. Я говорю, что глаз не сомкнула за всю ночь, а она радостно щебечет:

— Но ты хоть полежала-отдохнула!

В ответ я мощным ударом разбиваю скорлупу вареного яйца. Какой тут отдых, когда ты с полными слез глазами в ужасе понимаешь, что уже четыре часа ночи и все обитатели этой половины планеты, кроме тебя, спят.

Да, я довольно мило дремала, пока мама не вернулась с Пьяццетты, но потом моя подушка словно превратилась в бетонную плиту. Сколько бы я ее ни колотила и ни встряхивала, удобно улечься уже не удавалось. Чем усерднее я убеждала себя расслабиться, тем больше я напрягалась и впадала в панику. Мне, как маленькой, хотелось побушевать, потопать ногами. Я даже изобразила под одеялом несколько па из «Ривердэнс», пытаясь отделаться от этого ощущения, но тщетно. Я то переворачивалась на живот, то на спину — вертелась так, будто боролась с аллигатором на речном дне. Наконец я вылетела в ванную, уставилась в покрасневшие глаза своего отражения в зеркале и в ярости спросила: — ПОЧЕМУ? Почему я не могу уснуть? Наверное, слишком много мыслей крутилось у меня в голове после похода в дом Винченцо, — одна из самых назойливых касалась того, каким окажется мое наследство после моей смерти. В моей жизни вдруг оказалось очень много вещей, которые мне хотелось бы изменить.

В конце концов, я решила — раз уж я все равно лежу в темноте без сна, то представлю-ка я, что лежу в объятиях Люка. Но это вызывало у меня только раздражение и жалость к самой себе — ведь в реальности этого никогда не случится.

— Ладно, я сейчас быстренько почищу зубы, и — пойдем, — говорит мама, отодвигая стул и роняя на стол салфетку.

— Я сегодня в магазин не пойду, я же уже говорила.

Мама на секунду замирает, затем опять садится за стол. Похоже, самое время закончить вчерашний спор.

— Ким, я…

— Я знаю, ты думаешь, что это плохая идея, но я все равно это сделаю.

— Я не понимаю зачем, — нетерпеливо говорит мама.

— Пойми, я это делаю не для того, чтобы тебя огорчить. Я не собираюсь устраивать еден. Я просто зайду и отдам ей сверток.

— Ей семьдесят три года.

— И что?

— Не думаю, что она ждет встречи с тобой.

— Вот и хорошо! — улыбаюсь я.

Мама видит, что я непоколебима.

— Где сверток?

Я открываю сумку и показываю.

— Я просто не хочу, чтобы ты доставляла себе огорчения.

— Я не огорчусь.

— Ней.

Я не отвечаю. Мне кажется странным, что мама не чувствует к Розе никакой враждебности. Я могу объяснить это только одним: она тоже была в свое время неверна, а значит, они принадлежат к одному клану. Но я все еще на стороне бабушки. Я знаю, если бы она сейчас смотрела на меня с небес, она бы одобрила мое намерение отправиться к этой женщине и высказать ей все, что когда-то не удалось высказать бабушке. У меня такое чувство, будто некогда, во время долгих чаепитий в Баттенбурге, когда бабушка снова и снова поверяла мне боль своего разбитого сердца, она в прямом смысле запрограммировала меня на выполнение этой миссии. Я слушала и тоже чувствовала эту боль. Я тосковала от того, что бабушка оставила своего мужа, точно так же, как тосковала из-за того, что меня оставил отец. Мы понимали друг друга.

— Ты позвонишь мне после того, как ее увидишь? — говорит мама, сдаваясь. — Я буду в магазине. Я киваю.

— Ты знаешь, как туда добраться? — беспокоится мама.

— Марио написал мне на бумажке.

Я встаю из-за стола и подхожу к ней. У меня сжимается сердце, мне хочется до нее дотронуться, что бывает очень редко.

— Считай меня посыльной! — говорю я и кладу руку ей на плечо. — Ну же, какая у тебя любимая фраза из «Сбежавшей невесты»? Помнишь, когда Джулия Роберте сматывается со свадьбы и запрыгивает в проезжающий мимо почтовый фургончик?

Мама слабо улыбается.

— Рита Уилсон говорит: «Как ты думаешь, куда она направилась?»

— А красавчик Гектор Элизондо отвечает…

— «Не знаю, но, куда бы она ни направлялась, ее доставят туда завтра ровно в половине одиннадцатого!» — смеется мама.

Я быстро ее обнимаю. Раз уж я встала, лучше не останавливаться. Больше всего мне хочется вернуться в кровать, но ведь никто меня за язык не тянул, а раз вызвалась — выполняй теперь миссию.

— Пока!

— Семьдесят три года, — напоминает мне мама и машет рукой на прощание.

Я знаю, старым людям надо сочувствовать, но, по-моему, за этой заповедью кроется вот что — уже слишком поздно, они больше ни за что не отвечают, они слишком хрупки для груза ответственности. Я решила, что постучу в дверь этой женщине и скажу:

— Привет. Кармела сама не добралась. Но прислала меня.

А потом, когда она устанет креститься и ахать, я послушаю, что она мне скажет.

— Подожди!

Я наслаждаюсь последними мгновениями беспрепятственного передвижения по территории отеля, еще секунда — и мне придется плыть против течения в толпе туристов, стремящихся в сторону Садов Августа, но меня окликают. Я оборачиваюсь — Марио. Жестами он зовет меня к себе.

— Я довезу тебя до Марина Гранде на велосипеде! — кричит он.

— Я в корзинку на руле не влезу! — говорю я. хватаясь за свою sedere, она же задница.

— Нет, мотоцикл, конечно! — поправляется он, догоняя меня.

— Очень мило с твоей стороны… — вяло отвечаю я.

— Я знаю.

— Но это лишнее — я поеду на фуникулере.

— Боишься?

— Того, как ты водишь? Конечно!

— Обещаю, я поеду, как старик.

— А ты разве не на работе? — Мне казалось, днем он должен работать у бассейна.

— Я меня перерыв.

Некоторое время я изучаю его взглядом. При дневном свете вид у него не такой уж и зверский.

— Ладно, пошли, — соглашаюсь я.

— Ты должна крепко за меня держаться, — сообщает мне Марио по дороге на Виа Фредерико Серена.

Я закатываю глаза, но с улыбкой. У каждой девушки должен быть такой Марио — привлекательный мужчина, который без устали с ней флиртует — без особого приглашения и вне зависимости от результата.

— Извини, если я обидел тебя поцелуем в прачечной, — говорит Марио, стараясь голосом изобразить раскаяние.

— Ничего, — отмахиваюсь я.

Мне не хочется вспоминать эту неловкую потасовку.

— Ты не злишься?

— Нет.

Мы проходим мимо Виа Лонгано. Интересно, Люка уже на работе?

— Тогда, может, пойдем сегодня в полночь погуляем?

Я останавливаюсь — руки в боки — с наигранным негодованием.

— Сколько это будет продолжаться?

— Что?

— То самое!

— Ты имеешь в виду мои попытки с тобой немножко потрахаться? — говорит он, и глаза у него игриво поблескивают.

— Да. — Я стараюсь сохранять строгий вид.

— Пока ты не уедешь»

— Правда? — Мне уже смешно.

— Конечно. Я должен пытаться.

— Почему? — Марио задумывается на мгновение, потом пожимает плечами. — Просто так должно быть.

— Понятно.

— Сюда, пожалуйста. — Марио показывает налево.

Я схожу с поребрика и чуть не сталкиваюсь со скутером. Водитель ужасно ругается, скрипят тормоза, скутер замирает на месте. Марио выпаливает в водителя пару отборных итальянских ругательств, хотя это моя вина. Довольно неудобно получается, особенно когда тот снимает шлем, и оказывается, что это — Люка.

Поднимается суматоха.

— Ким! С тобой все в порядке? — Люка бросает скутер и подскакивает ко мне.

— Ас тобой? — спрашиваю я. проверяя, не прибавилось ли у него на губе шрамов.

— За меня не волнуйся. — Люка кладет мне руки на плечи.

Он, наверное, хочет меня успокоить, но эффект получается обратный.

Марио недовольно рычит.

— Марио, это Люка, — говорю я, решив, будто он ждет, чтобы их представили. — Люка, это Марио…

— Бармен! — подхватывает Люка.

— Да. — Я нервно улыбаюсь, наблюдая, как они меряют друг друга взглядами, полными самого глубокого подозрения. — Я сегодня еду в Равелло, Марио собирается подвезти меня до Марина Гранде.

— Я как раз туда и направляюсь, — ухмыляется Люка. — Могу избавить его от беспокойства.

— Нет, — отрезает Марио. — Никаких проблем.

— Правда, я с удовольствием ее подвезу, — говорит Люка, подкатывая ко мне скутер.

— Мой мотоцикл больше! — протестует Марио.

Я качаю головой.

— Слушай. Марио, я могу и с Люка поехать. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности на работе.

Марио хмуро смотрит на меня, потом бросает с наигранной беззаботностью:

— Ладно, ciao! — и поворачивается на каблуках. Я смотрю, как Марио смешивается с толпой на Пьяццетте. и чувствую себя последней предательницей. Ведь Марио первый предложил подвезти меня, а Люка лишь потом подоспел со своим мотоциклом. Да, но, в конце концов, он же… ЛЮКА!

20

Я сажусь на сиденье позади Люка и никак не могу придумать, куда деть руки. Пока он выкатывает скутер на стартовую позицию, мои руки спокойно лежат на коленях, как будто я все время только, так и езжу, но стоит ему, еще не тронувшись, начать газовать, как я тут же инстинктивно хватаюсь за него. Теперь мои ладони лежат у него на бедрах. Не то. Мы тут не когда танцуем. Скутер набирает скорость, и я наклоняюсь вперед, но все еще воздерживаюсь от того, чтобы обнять Люка, — мне бы не хотелось проявлять излишний оппортунизм, но я уверена, что прижмусь к нему слишком сильно. Может, ухватиться за сиденье впереди него? Я тянусь вперед, нащупываю что-то твердое и хватаюсь обеими руками. Мы слегка наклоняемся на повороте.

— Э… Ким…

— Да? — Я подставляю лицо ветру, чтобы лучше слышать.

— За это держаться небезопасно.

Люка смотрит вниз. Я вытягиваю шею, выглядываю у него из-за спины и вижу, что держусь все-таки за него, причем значительно ниже пояса. О боже! Я отдергиваю руки и кладу их ему на плечи — теперь я похожа на рюкзак в виде мишки коалы.

— Было очень мило, но…

О-боже-о-боже! Я изо всех сил зажмуриваюсь от смущения и намереваюсь до конца поездки сидеть как пришибленная, но, когда мы притормаживаем, чтобы пропустить автобус, он берет мою правую руку и кладет себе на талию. Я нерешительноотправляю левую туда же и сцепляю пальцы замком. Он похлопывает меня по руке.

— Теперь ты — мой ремень безопасности.

Я с облегчением прислоняюсь щекой к его спине, мне хорошо и спокойно. Мне не придется теперь краснеть до конца своей жизни. Все будет хорошо.

Когда мы с мамой скользили в такси к Марина Пиккола, нас окружали высокие стены и уединенные виллы, увитые виноградом. Сейчас город распахивает нам навстречу свои объятия! На каждом углу нам открывается очередной вид, от которого дух захватывает: лимонные рощицы и беспорядочно разбросанные дома уступами сбегают к Марина Гранде. Мы мчимся по дороге, и моя сварливая усталость постепенно выветривается. Кто бы подумал, что можно прийти в такой восторг от езды при скорости сорок километров в час? Мы обгоняем такси, везущее двух пожилых леди, их лица вздернуты и, благодаря хирургическим подтяжкам, немного похожи. Я думаю, что мне повезло больше, чем им, — я помолодела не лицом, а сердцем.

— Дальше я не смогу тебя везти, — говорит Люка, останавливаясь почти у самого порта.

Сегодня базарный день, ряды прилавков под полосатыми навесами завалены горами всяческой домотканой одежды и косметики типа «Констанс Кэрол» — вот уж никогда бы не подумала, что на Капри такое позволено.

Я расцепляю руки и слезаю с мотоцикла. И тут же чувствую себя одинокой и потерянной. Мне хочется вскочить обратно на заднее сиденье и прижаться к Люка — ведь мне было так хорошо. Я глубоко вздыхаю и стараюсь усилием воли подавить это желание.

— Спасибо, что подбросил, — беспечно щебечу я, стараясь не смотреть на его пах. Я что, правда за него хваталась? — Ты — хороший водитель.

Хм-м. Не всякому итальянцу язык повернется отпустить такую похвалу.

— А ты — хороший пассажир, — отвечает Люка.

Обожаю его голос. Такой прокуренный и чувственный. Интересно, надо ли извиняться за то, что я его слегка полапала? Впрочем, если я скажу, что сожалею, — это будет наглая ложь, так что я лучше воздержусь.

Люка достает мою сумку из багажника. Я заталкиваю сверток, который пытается вырваться на волю, поглубже, но Люка успевает заметить адрес.

— Ты хочешь с ней встретиться? — Он внимательно заглядывает мне в глаза.

Я побаиваюсь его ответа, но все же спрашиваю:

— Думаешь, это плохая идея?

— Плохая? Нет. Ведь ты бы не стала делать ничего плохого, правда?

— Правда. — Он меня спрашивает или предупреждает?

— Ты просто прислушиваешься к тому, что подсказывает тебе сердце.

— А вот этого никогда не стоит делать!

— Только так и можно жить, — настаивает Люка.

— Только так? — переспрашиваю я.

Люка смотрит на меня. Долго. Мы все еще говорим о Розе?

Я закидываю сумку на плечо.

— Да, я прислушиваюсь к голосу моего сердца, но не уверена, что верно понимаю, что оно мне говорит! — шучу я. — Сейчас я. кажется, совсем запуталась в его подсказках.

— У сердца много голосов. Иногда они звучат одновременно. Ты сама выбираешь, к какому из них прислушиваться.

— Что ты имеешь в виду? — Я хмурюсь, но мне любопытно.

— Мы говорим, что у человека большое сердце, или горячее, или холодное…

— Или смелое — как у Мела Гибсона? Или простодушное, как у Форреста Гампа? — Я от смущения начинаю нести что попало.

Он пожимает плечами, мол, что-то в этом роде, и продолжает:

— Звучит так, будто каждому достается какая-то определенная модель. Но невозможно вот так взять и налепить на сердце ярлык. Сердце способно на самые разные эмоции. Оно огромно. Люди говорят «иди, куда зовет тебя сердце», но оно может вести тебя сразу в нескольких направлениях.

Так вот почему я едва не разрываюсь на части от противоречивых чувств каждый раз, как оказываюсь рядом с Люка.

— Бывает, что сердце жаждет чего-нибудь и одновременно страшится этого. — Люка как будто читает мои мысли.

— Страшится, что это принесет боль? — уточняю я.

— Да.

— И какая часть твоего сердца испытывает боль? — спрашиваю я. обуреваемая нездоровым любопытством.

— Все целиком. Поэтому боль так невыносима.

Я смотрю на Люка и пытаюсь угадать, что он скрывает. Возможно, он таит в себе какую-то печаль, возможно, в его жизни есть какой-то конфликт, но у меня создается впечатление, что он с ним справился. Кажется, он живет в согласии со своим сердцем. Мое же сердце неумолимо влечет меня к погибели, и я никак не могу его образумить.

— Не забудь посетить Вилла Чимброне. раз уж ты туда едешь, — говорит Люка, садясь на свой мотороллер. — Она недалеко от дома Розы. — Люка заводит мотор. — Знаешь Грету Гарбо?

— Не слишком близко, но… — Ну почему я не могу удержаться от подобных шуточек?

— У нее там было тайное любовное гнездышко. Думаю, тебе понравится.

Услышать слова «тайное любовное гнездышко» из уст Люка — для меня это уже слишком. Мне вдруг совершенно расхотелось садиться на паром. Мне хочется весь день сидеть в магазине и грезить, не спуская с него глаз. Нельзя позволить ему уехать. Я протягиваю руку и нечаянно задеваю зеркальце заднего вида. Люка смотрит на меня выжидательно, но чувство самосохранения просыпается во мне как раз вовремя. Я жизнерадостно говорю:

— Пока, увидимся! — машу рукой и устремляюсь в самую гущу толпы школьниц, которые отталкивают друг друга локтями, стараясь подобраться поближе к разложенным на лотке блестящим клипсам.

На пароходике я пересчитываю шапки, чтобы как-то отвлечься от мыслей о Люка: одиннадцать бейсболок, три козырька, два матерчатых «колокольчика», одно невероятное создание из соломки и одна ковбойская шляпа с синей лентой, расшитой бирюзовыми бусинами. Ну, по крайней мере, пару минут я на это убила.

На протяжении большей части блаженно неторопливого путешествия земли не видно, и я с удовольствием ощущаю себя отрезанной от мира. Однако когда вдали показывается материк, я тут же начинаю нервничать. Амальфи под завязку набит туристами. Пока я пробираюсь по пристани, меня чуть не уносит вместе с толпой желающих посетить Гротто Смеральда — Изумрудный Грот. Я вспоминаю волшебство Лазурного Грота и на мгновение едва не поддаюсь искушению, но — нет, я не за этим сюда приехала.

Я перехожу дорогу к открытой автобусной станции. Вот бы и дома у нас можно было ждать автобусы в прекрасной гостиной с видом на море, коротая время за мороженым. Я поднимаю взгляд вверх и рассматриваю зеленые горы, спирально поднимающиеся вверх, в небо. Вот это, должно быть, Монте Латтари, думаю я. Где-то там, на небольшом уступе, и расположилось Равелло. А в Равелло, вниз по боковой улочке, живет искусительница Роза, погубившая моего деда.

Я чувствую прилив отваги и оглядываюсь в поисках подходящего автобуса. Марио сказал — синий. Но ведь не этот же синий автобус, правда? На нем написано SITA, но… И тут на табло за лобовым стеклом загораются два оранжевых слова — Равелло и Скала. Это он. Черт побери! Я не ожидала, конечно, что поеду рядом с женщиной, которая будет держать на голове корзину лимонов, но и к этому щеголеватому салону с кондиционером (да еще с занавесками и с шикарными ковровыми сиденьями) я тоже не была готова. Автобус соглашается везти меня почти вертикально вверх в течение двадцати минут всего за шестьдесят пенсов!

Я захожу внутрь, чувствуя, что заключила самую удачную сделку в этом году. Но юная светловолосая девушка, которая сидит впереди меня, уверена, что семикилометровое путешествие будет стоить ей жизни. Она не может вынести даже вида пышной Драконовой долины, которая так и манит нырнуть с отвесной скалы в ее смертельные объятия, и начинает внимательно разглядывать нежные желтые цветы, примостившиеся на отвесной каменной стене с другой стороны дороги. После десяти минут равномерного подъема девушка почти успокаивается, но потом замечает, что водитель, отчаянно зевая, крутит руль только одной рукой, и снова впадает в истерику. Учитывая, что дорога вьется петлями и зигзагами, как шоколадный соус на подтаявшем мороженом, ее озабоченность вполне можно понять. Разумеется, ей не становится легче, когда, пролетая над особенно ужасающей пропастью, водитель отвечает на звонок своего мобильного телефона:

— Pronto![72]

Здесь бедная девушка окончательно теряет надежду, заворачивает голову в занавеску и сидит так уже до конца поездки.

Что касается меня, я не жалею о проделанном пути. Отсюда, с горы, открывается удивительный вид на виноградники, которые тянутся до самых пляжей Майори и пролива Салерно — именно для тиражирования таких видов и придумали открытки.

Ялюбуюсь, открыв рот и восхищаясь от всего сердца матерью-природой, но потом вспоминаю о своей миссии и достаю карту, которую нацарапал мне на барной салфетке Марио. В данный момент я стою на главной piazza [73]. справа от меня церковь — я сворачиваю налево, на Виадеи Руфоло. Вот как! На мгновение я задумываюсь, почему я борюсь с демонами, преследовавшими мою бабушку, когда у меня полно своих?

Не успеваю я сделать и пары шагов по направлению к Розе, как уже сворачиваю в посудную лавку. Может быть, я бессознательно откладываю момент встречи, а возможно, мне действительно очень хочется купить в подарок Клео эти две раскрашенные вручную бутылочки для масла и уксуса, но в любом случае я еще минут десять мучаюсь сомнениями по поводу блюда для пармизана. Потом я замечаю фотографию Рея Лиотта, на которой он приобнимает хозяина лавки. Это становится решающим аргументом, и я покупаю все три вещи, хотя немедленно жалею о том, что настолько утяжелила свою сумку. Когда я начинаю подниматься вверх по пологим, но утомительным ступеням, моя ошибка становится особенно очевидна. Я продвигаюсь довольно успешно (если не считать, что у меня ужасно болят колени и вспотела верхняя губа), но тут слышу впереди мужское кряхтение. Молодое кряхтение, кряхтение среднего возраста и тяжелую одышку старого курильщика.

Завернув за угол, я обнаруживаю и источник шума — пятеро мужчин, выбиваясь из сил, тащат по узкой улочке пианино. Некогда оно, несомненно, было величественным, но сейчас его повернули на бок, и у него такой вид, будто оно старательно пытается втянуть живот, чтобы его не били обо все углы. И все-таки оно движется еле-еле: локти грузчиков трутся о шершавые каменные стены, ноги проскальзывают по неровной мостовой. Я вжимаюсь в дверной проем, чтобы дать им дорогу, но они сворачивают под арку, не доходя до меня. Грузчики опускают пианино с громовым аккордом и хоровым «Cretino!»,[74] адресованным юноше, который слишком рано отпустил инструмент. Я ловлю его взгляд и спешу дальше, а мне вслед несется:

— Concerto — queats sera 9 р. m.![75]

Любопытно. Дома я бы и не подумала ходить на фортепианные концерты, но в этой обстановке идея кажется привлекательной — на маленькой улочке, высоко в горах, в окружении древних колоннад. Жаль, что последний паром на Капри уходит в шесть вечера.

Иду дальше. У меня болят ноги — дорога забирает все круче, но я решаю преодолеть болевой барьер, потому что уже вижу Виа Тринита. Еще несколько шагов, и у меня начинают дрожать даже бедра — адские муки! Когда я, наконец, научусь брать с собой в дорогу бутылку воды и запасную пару ног? У меня все плывет перед глазами, мне хочется передохнуть — но вот вблизи показывается ее шалфейного цвета дверь. Я делаю последний рывок.

Когда я поднимаю глаза, двери уже нет, а в дверном проеме стоит женщина.

21

Я замираю как вкопанная и с изумлением замечаю, что дышу хрипло и тяжело — не хуже того старого курильщика, что тащил пианино. В голове болезненно пульсирует кровь. Я больше и шагу не могу ступить. Единственный выход — кувырком скатиться с холма.

Женщина разглядывает мое лицо, на котором в данный момент явственно проступает замешательство.

— Дж… Джина?

Сюрприза не получится. Жаль. Кто мог знать, что она так быстро распознает семейное сходство? Я пытаюсь ей ответить, но горло мое издает звук, похожий на жалобный крик морского котика.

— Momento![76] — Через пару секунд она появляется снова со стаканом воды в руке.

Я жадно глотаю воду и пытаюсь отдышаться.

— Спасибо, — сипло благодарю я. Погодите. Все идет не по плану. Я должна была появиться здесь преисполненная чувства собственного превосходства, внушающая страх, вместо этого благодарю ее дрожащим голосом за стакан воды. Я пытаюсь ослабить железную хватку, которой вцепилась в косяк, но у меня перед глазами тут же разлетаются искры, и я едва не сползаю по стене на землю.

— По-моему, тебе надо присесть. Ким.

Ким. Ким? — откуда она знает мое имя? Люка сказал ей, что я приеду?

— Тебя ведь зовут Ким? — мягко спрашивает женщина, проведя меня в гостиную. — Дочь Джины?

— Внучка Кармелы. — многозначительно говорю я и падаю без сил в мягкое темно-коричневое кресло.

Ее лицо выражает что-то вроде «Ну да, конечно», а потом она любезно предлагает мне еще воды.

— Мне уже лучше, — говорю я. хотя еще не до конца себе верю.

Женщина опускается на краешек дивана, не спуская с меня глаз.

— У тебя мамино…

— Темечко, — вставляю я.

— И…

— Глаза, — фыркаю я — мне не впервой это слышать.

— Да, глаза, — кивает Роза. — Цвет тот же самый.

Что она этим хочет сказать?

У нее глаза цвета темного каштана и густые ресницы. Рот окружают тоненькие морщинки, но губы и сейчас сохранили приятный розовый цвет и изящную форму. В двадцать лет она была неотразима. Неудивительно, что Винченцо не устоял.

— Давай. — Она терпеливо на меня смотрит.

Я в ответ непонимающе хлопаю ресницами.

— Ты хочешь меня о чем-то спросить?

Роза предвосхищает любой мой шаг и буквально сбивает меня с толку. Я ей покажу.

— Я принесла сверток. Мы нашли его, когда разбирали вещи Винченцо, — говорю я.

Я вытаскиваю сверток из сумки и передаю ей. Роза кладет его на колени и любовно разглаживает складки коричневой оберточной бумаги. Я жду, что она его откроет, но Роза продолжает сидеть практически неподвижно, только трогает пальцами слова, написанные Винченцо. Это всего лишь ее имя и адрес, но она, похоже, видит здесь тайное любовное послание.

Глаза Розы наполняются слезами. Быть может, она медлит из-за меня?

— Вы не хотите открывать его при мне? — Я приподнимаюсь, полная готовности встать и уйти.

— Я знаю, что это, — улыбается Роза.

Какое-то время она разглядывает меня, как будто решая, стоит ли мне открыться.

Я жду. Странно, я не чувствую к этой женщине той враждебности, которую от себя ожидала. Сейчас мне просто любопытно.

— Это свадебное платье, — просто говорит Роза.

— Ваше подвенечное платье? — Я понимаю, что ничего не знаю об этой женщине.

— Да, но я его никогда не надевала.

— Его купил Винченцо?

Роза кивает.

— В Милане. Он каждый год просил Кармелу о разводе, и каждый год она говорила «нет».

«И у нее были все основания!» — про себя добавляю я.

— Однажды он поехал закупать новые коллекции, а когда вернулся, сказал, что нашел для меня идеальное подвенечное платье. Он сказал, что, даже если Кармела никогда не даст ему развода, она не сможет отнять у нас права когда-нибудь увидеть друг друга в свадебных нарядах — ведь она знает, что в наших сердцах мы муж и жена. Он хотел, чтобы я надела это платье, но я не смогла.

— Из чувства вины? — предполагаю я.

— Вины? — Роза сбита с толку.

Я призываю в свидетели дух Кармелы и заставляю себя произнести:

— Вы, должно быть, чувствовали себя виноватой в том, что разрушили его семью.

Роза недоуменно смотрит на меня. Мне тут же становится не по себе, но она продолжает:

— Хочешь услышать правду?

— Вашу версию? — с вызовом говорю я.

— Я расскажу, как все было, а ты сама решишь, чему верить, а чему нет.

Я киваю. В конце концов, именно за тем я и приехала.

Роза откидывается на спинку дивана.

— Я познакомилась с Винченцо. когда мне было шестнадцать. Я полюбила его с первой встречи, а он полюбил меня. Но у него была горячая кровь. Я не соглашалась спать с ним. Я знала, что он для меня — единственный, но я хотела, чтобы все было как принято, и потому сказала ему, что он должен ждать. Он согласился, но становился иногда таким…

Я приподнимаю бровь, а Роза пытается подобрать верное слово.

— Горячим, — вздыхает она. — Однажды мы поссорились, он вернулся на Капри и встретился с девушкой, которая давно пыталась его соблазнить, внушая ему, что он должен быть с ней, а не со мной. Она была старше и…

У меня возникает ужасное предчувствие.

— …в ту ночь она дала ему то, в чем я отказала. — Роза опускает глаза и рассматривает свой черный кружевной манжет. — На следующий день он возвращается ко мне. Он признается во всем и плачет. Я тоже плачу. Но я его прощаю. Он говорит, что никогда больше с ней не увидится. А через четыре недели она сказала ему, что беременна.

Сердце оглушительно бьется в моей груди.

— Она…

— Кармела, — подтверждает Роза.

Мои мысли мечутся как угорелые, пытаясь выстроиться хоть в каком-то порядке. Это Кармела была соблазнительницей. Моя мать была зачата от случайной связи.

— У Винченцо не было выбора — он оставил меня и женился на ней.

— Он любил ее? — Я хватаюсь за соломинку. — Хоть немного.

— Он пытался. Кармела сказала, что ее любви хватит на двоих. Она всегда хотела его и наконец, получила, но она очень боялась его потерять и потому держалась за него так крепко…

История, на которой я выросла, была совсем иной: Кармела и Винченцо были счастливы в браке и любили друг друга, а Роза намеренно разрушила их священный союз.

— Она говорила, что вы, — Я не заканчиваю предложение.

Роза смотрит на меня, но хранит молчание. Ей хватает такта не сказать: «Она лгала».

— И что случилось потом?

— Мы не разговаривали пять лет. Я решила, что, раз жизнь повернулась таким образом, он должен быть предан ей, а он считал, что я должна попробовать устроить свою жизнь. Было тяжело. — Роза вздыхает. — А потом… Однажды я навещала свою подругу Рафаеллу в Позитано, мы ход или за покупками, и вдруг на улице я увидела его. Когда мы поравнялись, я поняла, что ничего не изменилось во мне — он снова до краев наполнил мое сердце радостью. В каком-то смысле я даже с благодарностью приняла ту боль, которую почувствовала, когда, сказав всего пару слов, он пошел дальше. — ведь она подтвердила мне, что наша любовь вечна. Тогда я поняла, что это чувство не исчезнет и что эта любовь всегда будет жива во мне. Ее невозможно было забыть или пережить, мне предстояло хранить эту любовь, как великое сокровище.

Я смотрю на Розу во все глаза. Меня поражает, что она столь философски относится к тому, как жестоко обошлась с ней судьба.

— И вы не плакали?

— Конечно плакала! — улыбается Роза. — Когда я была с ним, меня переполняли эмоции, а все остальное время, все эти годы, я была как будто наполовину мертвая, но ведь и к этому привыкаешь. Порой даже начинаешь думать, мол, возможно, ты преувеличиваешь то счастье, которое испытывала, находясь рядом с ним, а потом видишь его снова… — Роза вздыхает, она излучает любовь, как лампа — свет. — И понимаешь, что в действительности все было еще восхитительнее и ярче.

Я невольно присоединяюсь к ее счастливой улыбке.

— На следующий день после встречи в Позитано он появился у меня на пороге.

Я выжидательно смотрю на Розу.

Она кивает.

— Все началось снова. Боги решили за нас. Для меня в этой жизни больше никого не существовало.

Я вздыхаю. В каком-то смысле я уже на ее стороне, и мне кажется правильным, что они все-таки воссоединились. А потом я чувствую укол совести — ведь я предаю Кармелу. Каждый раз после их встреч Винченцо должен был идти домой к Кармеле и лгать ей.

— Он старался выполнить то, что он обещал нам обеим, — объясняет Роза. — Это было непросто. Он пытался сделать все возможное для тех трех женщин, что вошли в его жизнь, — для Кармелы, для меня и для Джины. Он хотел быть идеальным отцом. Именно Джина поддерживала в нем волю к жизни те несколько лет, пока мы были разлучены.

Я с трудом представляю мою мать маленькой девочкой.

— Думаю, нам стоит выпить чаю.

— У вас есть лимончелло? — неожиданно спрашиваю я.

— Это же желтый яд! — с отвращением восклицает Роза.

— Я знаю, но…

— У меня есть нечто получше. Покрепче, — говорит она, открывая бар вишневого дерева.

— Крепче? — Не уверена, что я этого хотела.

— Граппа, — говорит Роза, подавая мне маленький стаканчик с прозрачной жидкостью.

Я отпиваю. Вздрагиваю всем телом и морщусь.

— У меня дома это называется — спирт! — хриплю я.

— Хорошая штука, да? — Роза наливает стаканчик для себя и возвращается на диван.

— Моя мама об этом что-нибудь знает? — спрашиваю я. — Ну, что вы были первой любовью ее отца.

— Не думаю.

— Винченцо пытался ей рассказать?

— Все произошло слишком быстро. Когда Кар- мела обнаружила, что он видится со мной, она тут же собрала вещи. Это не заняло у нее много времени — как будто она с самого начала знала, что рано или поздно этот день настанет.

Бедная Кармела. Интересно, была ли она по- настоящему счастлива в то время, когда еще жила с Винченцо?

— А на пристани Кармела не дала Винченцо попрощаться с Дюжиной наедине.

— Но почему он не… например… — Я пытаюсь придумать, что бы такое Винченцо мог сказать, чтобы мама поняла его.

Роза пожимает плечами.

— Он понимал, что Кармеле тогда нужна была от Джины полная поддержка, и не хотел еще больше усложнять им жизнь. Он собирался подождать, пока они обе успокоятся, но, когда Кармела уехала, у него уже не было возможности связаться с Джиной.

Я представляю себе эту историю с точки зрения Винченцо, и меня переполняет грусть.

— Первую весточку он получил от дочери одиннадцать лет спустя — она написала ему, что выходит замуж.

— За моего отца?

— Да. Потом, когда ты родилась, она прислала ему твою фотографию. А после каждый год присылала вашу общую фотографию в день твоего рождения.

— Она присылала фотографии отца?

— Две или три.

— Она говорила Винченцо. почему он ушел?

Роза улыбается мне сочувственно.

— Она написала ему, что понимает, почему он сделал то, что сделал, хотя она и не знала историю целиком. Тогда она впервые дала ему обратный адрес.

— Почему же он ей не писал?

— Что ты, конечно он писал.

— Мама сказала мне, что он никогда не пытался с ней связаться.

Роза вздыхает.

— ОднаждыКармела. когда сидела с тобой, нашла егописьма у твоей мамы. Она впала в истерику. Бедная Джина, она разрывалась на части. Она предупредила Винченцо, что будет и дальше ему писать, но он не должен ей отвечать.

Я и непредполагала, что мама шла на такие жертвы ради бабушки. При мне она никогда не проявляла особого сочувствия к ее страданиям. Впрочем, за полвека может угаснуть даже сострадание.

— Он хранил ее письма?

— О, да. Все до одного.

— Я их не видела, когда мы просматривали его вещи.

— Он хранит их… — Роза замолкает, потом поправляется: — Он хранил их в магазине. Скорее всего, они все еще там, у него в столе.

— Зачем ему держать их на работе?

— Люка… Ты знакома с Люка? — спрашивает Роза.

У меня екает сердце.

— Да, — говорю я, затаивая дыхание.

— Люка очень нравилось, когда Винченцо читал ему эти письма.

— Почему?

— Он всегда хотел путешествовать. Он любил слушать истории про смелую девушку, которая отправлялась на поиски приключений в разные страны — в Германию. Японию. Швецию…

— П-про меня? — Я даже заикаюсь.

— Ты была для Люка как отважный исследователь. Ты отправлялась туда, где мечтал побывать он.

Я пытаюсь посмотреть на себя сэтой точки зрения — представить себя отважнойпутешественницей. Не получается. Мои поездкимогут показаться чем-то особенным только состороны, на самом деле это была обычная работа. Мне толком не удавалось посмотреть страну, в которую яприезжала, хоть и очень хотелось. Поначалу я еще была полна энтузиазма и всякий раз радовалась, что побываю в далекой стране, — я даже договаривалась, чтобы мне брали обратный билет на несколько дней позже, чем остальным. Когда заканчивалась работа и все разъезжались, я переселялась из «Холидей Инн» или другого подобного отеля, которые всегда неизменно-одинаковы внутри, в какой бы стране ты ни оказалась, и находила какое-нибудь маленькое, но колоритное местечко, чтобыполучить истинное представление о людях и обычаях. Хорошие были времена. Я возвращалась с полными карманами историй. Помню, на друзейпроизводил сильное впечатление тот факт, что я бродила в одиночку но Берлину или, скажем, обследовала Канны. Казалось, и живу очень насыщеннойжизнью. Но потом контрактов становилось все больше, а времени — все меньше. Какое-то время я еще иногда ускользала по ночам, чтобыосмотреть город, но вскоре, как все, приобрела привычку торчать в отеле и смотреть телевизор. Сколько я упустила!

— А почему Люка сам не путешествовал? — спрашиваю я Розу и невольно представляю, как сталкиваюсь с ним на мосту в Праге…

— У него не было такой возможности. Люка связался с плохой компанией. Дурные парни, дурные девицы. Люди без будущего. Но в воображении, в мечтах, он путешествовал… Ты видела его тело?

— Да. То есть… Ну, вы знаете, на лодке… Роза улыбается.

— Его тело украшено образами из его фантазий. Каждая татуировка — как обещание самому себе.

— Какое обещание? — Я вспоминаю сердца и единорогов.

— Обещание верить, что в мире существуетлюбовь и волшебство. У него были плохие времена.

— А потом он встретил свою жену, — продолжаю я, мучая себя мыслью, что она так или иначе его спасла.

— А потом ты встретила Томаса.

— Что? Откуда вы о нем знаете?!

— Твоя мама написала Винченцо, что наконец-то появился человек, который любит тебя почти так же сильно, как она.

— Она так написала? — Я краснею.

— Да. Люка с ума сходил от ревности! — Роза смеется. — Винченцо, бывало, его дразнил.

— О нет!

— По-доброму — Люка сам говорил, что ведет себя как дурак. Он не мог понять, почему все время думает о человеке, которого даже в глаза не видел.

Я краснею еще сильнее, потому что в этот миг вспоминаю нашу первую встречу — как он на меня тогда смотрел. Неудивительно, что он говорит со мной так, будто давно меня знает. Заочно он знаком со мной уже много лет.

И тут мне становится плохо. Если бы я приехала на Капри раньше!

— С Томасом ничего не получилось, — сообщаю я безо всякой надежды.

— Знаю. Но к тому времени Люка все равно уже был женат.

— Как он с ней познакомился?

— Он ездил в клуб в Сорренто. Я думаю, это была первая девушка с Британских островов, которую он встретил.

— Она — британка! — взвиваюсь я. — Его жена — британка?

Роза несколько ошарашена, но я уже не могу остановиться.

— Как ее зовут?

— Таня, — пожимает плечами Роза.

— Таня? Таня?! — пронзительно повторяю я.

Про себя я уже давно называла ее Карлоттой или Эстеллой.

— Она работала международным корреспондентом.

Я закатываю глаза и со стоном отчаяния откидываюсь на спинку кресла.

— Еще граппы? — предлагает Роза.

Я не отвечаю. Меня переполняет необъяснимое возмущение.

— Я принесу бутылку, — решает Роза.

22

Я сижу в гостиной Розы, среди кружев и безделушек, и пытаюсь понять, почему меня так поразило то обстоятельство, что жена Люка — британка. Неужели потому, что это выглядит насмешкой судьбы — смотри, на ее месте могла быть ты? Выходит, в каком-то смысле Таня выполняет роль моего заменителя. Меня охватывает тоска. Ну почему я не приехала раньше!

— Я собиралась пойти пообедать на piazza, но раз ты пришла, я могу приготовить пасту дома. Ты не против?

Мой желудок урчит с таким энтузиазмом, что едва не заглушает мое: «С удовольствием!»

— Я могу чем-нибудь помочь? — застенчиво предлагаю я.

— Это займет пару минут, — отвечает Роза. — Посиди пока.

— Как получилось, что в доме Винченцо нет ни одной вашей фотографии? — Я пересаживаюсь на синий деревянный стул у кухонного стола.

— Я их забрала, — отвечает Роза, наливая кипящую воду в кастрюлю. — Когда я услышала, что приезжает твоя мама, я их все забрала. Я не хотела ее огорчать.

— Вы знали ее, когда она была маленькой?

— Я встречала ее всего пару раз, но Винченцо. конечно, говорил о ней постоянно. Она была очень смелой девочкой.

— Смелой?

— Всегда выглядела веселой и жизнерадостной, даже когда была огорчена или обеспокоена.

— О чем ей было беспокоиться? — спрашиваю я.

Судя по маминым рассказам, детство у нее было — сплошная идиллия.

— Детям нелегко, когда их родители постоянно ссорятся, так что дело доходит до драки.

— Кармела говорила, они никогда… — Я замолкаю, вспоминая, что меня кормили тщательно отредактированной версией взаимоотношений моей бабушки с ее мужем. — Зато сейчас она беспечальна, — отмечаю я, стараясь смотреть на вещи позитивно.

— Значит, она сделала свою маску еще более непроницаемой, — улыбается Роза.

У меня вытягивается лицо. Возможно ли, чтобы за маминой спокойной уверенностью таилась растерянность? Я размышляю минуту и отбрасываю эту идею — мою маму волнует только «Что мне надеть?» и «Он мне позвонит?».

— Parmigiano?[77] — предлагает Роза и ставит передо мной тарелку со спутанным клубком спагетти.

Я соглашаюсь, и она щедро посыпает мою порцию сыром. Мы приступаем к еде. Пальчики оближешь! Роза улыбается, заметив у меня на подбородке оранжевые брызги соуса, и предлагает добавку. Потом мы съедаем напополам нектарин, и она показывает мне фотографии, где они сняты вместе с Винченцо. Я сразу замечаю разницу между тем, какое у него выражение лица на этих фотографиях и какое на тех. что показывала мне Кармела. На тех фотографиях в его лице виделось какое- то напряжение, которое, как я теперь понимаю, было вызвано желанием выглядеть безупречным мужем и отцом. С Розой его лицо излучало спокойствие и преданность. Кармела думала, что победила, когда женила его на себе, но она не могла не знать, что Розу он любил больше. С этим, наверное, трудно было жить. В каком-то смысле самый лучший ее поступок — это бегство с острова. Вот если бы при этом она еще смогла отпустить его на свободу, а сама попыталась бы жить дальше, вместо того чтобы позволить чувствам к одному мужчине властвовать над всей ее жизнью, тогда…

Я беру в руки фотографию, где Винченцо сидит на скамейке, а рядом с ним животом вверх развалился кот. Ему, должно быть, было лет тридцать пять, когда сделали этот снимок. Здесь он одного возраста с Люка. У меня такое чувство, будто я впервые вижу этого мужчину. Я только сейчас понимаю, как он был красив, и отмечаю про себя, что обязательно обратила бы на него внимание, доведись мне жить в его время. Я смотрю в его добрые глаза.

— Он выглядит таким мудрым! — говорю я. — Жаль, что я с ним так и не встретилась.

— Он часто вспоминал о тебе, — говорит Роза.

Странно думать, что эти два человека, которых я. в общем-то, не знаю, разговаривали обо мне, что мое имя произносилось на Капри задолго до того, как я сюда приехала. Еще более странно, что Люка… Я смотрю на часы — четыре.

— Тебе пора? — спрашивает Роза.

Я киваю. Хотя мне понадобится волевое усилие, чтобы высвободиться из объятий ее кресла.

Роза выглядывает в окно.

— Погода не очень. Надеюсь, ты хорошо переносишь бурное море.

— До парома мне еще надо заглянуть на Вилла Чимброне. Я обещала Люка… — Мне почему-то неловко произносить его имя вслух.

— Тогда тебе нужно поторопиться, чтобы не попасть под дождь. Тут всего пять минут ходьбы вверх по склону.

— Для вас — может быть! Вы живете здесь, и у вас, наверное, ноги олимпийского атлета, — отвечаю я.

Роза смеется и нежно треплет меня по щеке. Ее прикосновения легки и ненавязчивы.

— Спасибо, что пришла. Я очень рада, что мы познакомились.

Мне хочется сказать, что я тоже рада, но меня вдруг охватывает чувство вины, как будто Кармела все время наблюдает за мной. Вместо этого я одним глотком допиваю граппу.

— Чин-чин! — хрипло говорю я и направляюсь к двери.

— Ты ведь так и не вышла за Томаса? — спрашивает Роза, останавливая меня на полдороге.

— Нет. — Я оборачиваюсь. — Я еще не была замужем.

— Когда будешь выходить замуж…

— Если, — поправляю я.

— Когда, — настаивает Роза. — Тебе понадобится вот это. — Она подает мне коричневый сверток.

— Что? Нет, я не могу! — Я отступаю на шаг.

— Пожалуйста, я хочу, чтобы оно было твоим, — настаивает Роза.

— Нет, я не могу его взять. Оно столько для вас значит.

— У меня есть прекрасные воспоминания, мне не нужно платье, которое я никогда не надену.

— Но и я его никогда не надену! И даже не из-за того, что я сказала про замужество, я просто… ну… я просто в него не влезу.

Роза щелкает языком.

— Я старая женщина и несколько усохла, а в твоем возрасте я была как раз твоего размера.

— Не думаю, — отбиваюсь я.

— Поверь мне. Я женщина. Женщина, прожившая жизнь с мужчиной, для которого мода — профессия. Думаешь, я не могу на глаз определить твой размер?

Возразить тут было нечего. Она снова протягивает мне сверток. — У меня нет дочери. У меня нет внучки. Но сегодня у меня есть ты. И я бы хотела, чтобы ты приняла этот подарок.

Комок подступает мне к горлу. К такому повороту я не была готова. Я хмурюсь, колеблюсь, но в конце концов не могу сдержаться, и слезы брызжут у меня из глаз.

Роза крепко меня обнимает.

— Это значит «да»? — спрашивает она. Я киваю и утыкаюсь ей в плечо.

— Хорошо. Откроешь его в тот день, когда поцелуешь свою настоящую любовь!

Прогулка до Вилла Чимброне занимает у меня двадцать минут. По дороге мне приходится дважды останавливаться, чтобы отдышаться. И справиться с эмоциями. Прислонившись к стене и глядя на виноградник, увешанный пыльными черными гроздьями, я чувствую теплую боль от воспоминания, с какой нежностью обошлась со мной Роза. А потом меня охватывает такое сильное желание обрести то, что было у них с Винченцо, что у меня едва не подгибаются колени. Мне уже давно не приходилось встречать людей, чьи взаимоотношения вызывали бы во мне восхищение. Мамины партнеры способны были лишь вогнать меня в уныние (хотя Платиновый Блондин, кажется, далеко не безнадежен), так что я почти оставила надежду когда-нибудь найти истинную любовь. Теперь жажда обрести ее охватывает меня, как лесной пожар.

Но может быть, виной всему граппа.

Я иду дальше, через кованые ворота, вдоль по дорожке. Стена справа от меня укутана ковром из листьев, а слева в саду шелестят жизнерадостные пальмы. Я останавливаюсь у небольшой лестницы. Она ведет к большим воротам, в которые могла бы проехать карета. Возможно, когда-то это были величественные замковые ворота, но сейчас они забиты сероватыми досками, в которых справа прорезана небольшая дверь. Мне это напоминает «Алису в стране чудес», хотя я и понимаю, что дверь вполне нормального размера и, проходя сквозь нее, я не попаду в иное королевство…

Сама вилла — большой дом из желтоватого камня, с галереей, зубчатыми башенками и внутренним двором, занавешенный каскадами виноградной лозы и забитый историческими диковинками. Мне ужасно хочется, чтобы со мной сейчас был Люка и мы прогуливались бы с ним рука об руку, как остальные посетители с их пластиковыми дождевиками и путеводителями, вдыхая по очереди воздух, напоенный ароматом роз.

По саду можно пройти несколькими маршрутами, но я инстинктивно выбираю Аллею Бесконечности, — окруженная невысокими стенами, она как будто убегает прямо в небо. Церера, богиня плодородия, встречает меня в конце аллеи и направляет в арку, откуда открывается самая потрясающая панорама, какую только мне доводилось видеть: длинный широкий балкон, где в ряд гордо выстроились семь бюстов, и их силуэты четко выделяются на фоне царственных гор и моря цвета индиго. Мы находимся так высоко, что пролетающий мимо самолет кажется висящим на одной со мной высоте. Это — Террацца дель'Инфинито, Терраса Бесконечности.

Я подхожу к первому бюсту и рассматриваю его. Некогда гладкий мрамор выветрился, поэтому лицо у бюста шершавое, в оспинах, как будто его вылепили из сахара или из песка. Лишайник, наросший на щеке, похож на желто-оранжевое родимое пятно, а угольно-черный мох украсил тогу на плече беспорядочным рисунком. Заглядывая через это плечо, я вижу, что увитые лозой решетки виноградников рядами спускаются по склону холма, как кружево на нижней юбке. На самых выпуклых участках они даже больше напоминают волнистые края устричной раковины. Обрабатывать такую почву очень нелегко. И как можно построить дом на таком отвесном склоне? Кроме строителей определенно понадобятся фокусники.

Я перехожу дальше, к бюсту женщины с недовольной гримасой на лице и собранными на затылке волосами. Потом к следующему. Вот так! Благодаря эрозии у бедного парня, как у боксера, сломанный нос. Остальные бюсты (один — с приоткрытым ртом, заплетенным паутиной, а другой с естественными серыми прожилками на мраморе шеи, похожими на вены) заняты тем, что фотографируются с туристами, негромко жалуясь на условия работы. (Они правы — сегодняшнее затянутое тучами небо далеко не так льстит их внешности, как обычный ослепительно голубой фон.)

Я дохожу до конца балкона, и тут раздается целая серия взрывов, одновременно похожих на ружейные выстрелы, удары кнута и взрывы в выхлопной трубе автомобиля. Все впадают в замешательство. Фраза «Что это было?» раздается по крайней мере на четырех языках.

— Похоже на бомбу, — предполагает стоящий рядом со мной шотландец.

Потом по округе эхом разносятся громовые раскаты и ломаный клинок молнии разрывает ослепительной полосой темно-лиловое небо. Все бегут прятаться от дождя. Кроме меня.

Наконец-то погода подстроилась под мое настроение.

Я подхожу к краю балкона. Море внизу яростно бушует. Какой там катер — сейчас, чтобы добраться до Капри, понадобится крейсер. Кстати — я уже несколько часов назад должна была позвонить маме. Если она и не волновалась раньше, то сейчас точно переживает — под маской, конечно, так что никто не увидит.

Еще пять минут я наслаждаюсь грозой, а потом иду обратно.

Проверив, не намок ли сверток со свадебным платьем, я прохожу в дальний конец балкона. Там стоит бюст солдата, немного похожий на Люка — что-то такое в выражении губ… Если бы я встала на цыпочки, то смогла бы его поцеловать. Он бы сошел за мою настоящую любовь? Я протягиваю руку, легко дотрагиваюсь до его лица, провожу пальцами по его сильной шее, ключице. Если бы он был настоящий, я бы сейчас чувствовала его дыхание. Я снова смотрю на его губы.

Всего один поцелуй…

23

Боковым зрением я замечаю движение на другом конце балкона и резко поворачиваюсь. Сердце мое замирает еще до того, как я полностью осознаю, кто направляется ко мне сквозь посеревший воздух.

— Я думал, статуя тебя сейчас поцелует! — смеется Люка.

— Ну вот, а ты вмешался и все испортил! — лукаво бранюсь я, отчаянно надеясь, что он не заметит, как шипят дождевые капли на моем раскрасневшемся лице.

— О! Я и не думал, что ты ждала поцелуя от статуи. — Теперь Люка разыгрывает смущение.

— Смеешься? Это мужчина моей мечты — без тела и со щербатым носом. Разве не о таком грезит каждая девушка?

— Ладно, тогда оставляю вас наедине! — Люка притворно готов уйти.

Я милостива.

— Можешь остаться.

— Нет уж, мне нужно пойти — чик! — Люка проводит ладонью поперек горла.

Я смеюсь — мне это почему-то очень льстит. Неужели — он готов перерезать себе горло из-за меня?

Люка подходит ближе и кладет руки мне на плечи.

— Ким, ты промокла до нитки.

— Дождь, — говорю я.

Люка закатывает глаза, свои прекрасные голубые глаза.

— Так ты объяснишь мне, как ты здесь оказался? — спрашиваю я. — Из всех балконов на свете…

Слегка склонив голову набок. Люка смотрит мне прямо в глаза.

— Я пришел за тобой. Сердце мое замирает.

— Твоя мама…

А вот это лишнее.

— Моя мама… — повторяю я с подозрением.

— Она испугалась за тебя — надвигается шторм, паромы отменили. Она попросила, чтобы я примчался сюда на своей лодке и спас тебя.

Спас меня. Хорошо звучит.

— Извини, что доставила тебе беспокойство, — говорю я.

— Беспокойство? — В его голосе непонимание.

— Non voglio disturbare,[78] — перевожу я.

— Никаких проблем. Твоя мама сегодня вечером приглядывает за Ринго, а я — за тобой.

— Сегодня вечером?

— Нам придется заночевать а Равелло. Море слишком бурное.

Я чувствую прилив адреналина. Ситуация одновременно опасная и захватывающая.

— Конечно, если бы я знал, что тебя здесь защищает Сальваторе… — Люка кивает в сторону бюста, который я чуть не поцеловала.

— Честно говоря, мне больше нравится Фабио. — Я указываю на соседнюю скульптуру.

— Нет, — возражает Люка. — Фабио не годится. У него прическа дурацкая.

— Он на голову выше большинства знакомых мне мужчин, — шучу я. И конечно же, неудачно.

Люка проскальзывает между бюстами и замирает.

— Похож?

Я внимательно осматриваю его волевой подбородок и высокие скулы, после чего говорю:

— По-моему, скульптор, который тебя создавал, был… Как по-итальянски «дилетант»?

— Genioso.[79] — невозмутимо отвечает он.

Я подыгрываю:

— Тот, кто сотворил твое лицо, был гений!

Люка смотрит на меня радостно.

— Ким?

— Что?

— Может, уйдем под крышу?

Он берет меня за руку, и мы мчимся со всех ног по Аллее Бесконечности. Иногда нас на мгновение скрывает от потоков воды увитая глицинией арка, но, когда мы добираемся до виллы, вода течет с нас ручьями. Если не прятаться от дождя, чувствуешь себя удивительно свободным. Я бы не прочь так и стоять под дождем, чтобы его струи ласкали мое лицо и тело, но Люка тянет меня за руку на крытую галерею.

Если бы это было кино, мы бы сейчас целовались. Но это не кино.

— Ты знаешь, — говорит Люка, — что Вилла Чимброне одно время принадлежала человеку, который спроектировал Биг-Бен?

— Нет! — удивляюсь я. — Ты серьезно?

— Да. Его звали лорд Гримторп — вот его герб, — он указывает на какую-то геральдическую

штуку во внутреннем дворе и продолжает: — Он окончил Кембридж, потом стал юристом, а потом стал президентом Британского хорологического института.[80]

Я восхищаюсь его лексиконом. Я бы сама ни за что не сказала «хорологический».

— Это про часы? — уточняю я.

— Да. Он купил виллу в 1904-м и украсил сады арками, статуями и произведениями средневекового искусства…

— А это что? — спрашиваю я, указывая на каменный барельеф, изображающий семь отвратных физиономий.

— Семь смертных грехов, — говорит он. — Хочешь, остановимся здесь?

Я ошарашена. Хочу ли я остановиться в тайном любовном гнездышке Греты Гарбо с самым сексуальным мужчиной на свете? Мои глаза становятся, как плошки.

— Д-да! Было бы здорово!

— Подожди здесь, я спрошу, есть ли у них свободные комнаты.

Меня немного разочаровывает множественное число этих самых комнат. — От граппы, дождя и беготни голова у меня совсем пошла кругом. Я радостно улыбаюсь и кружусь на месте от нетерпения. Но возвращается Люка, и вид у него понурый. — Ничего, — говорит он. — Придется идти в город.

Я стараюсь не выказывать разочарования и внутренне готовлюсь снова выйти под дождь. Мы как раз с трудом открываем ворота, когда сзади раздается голос:

— Синьор!

Женщина машет нам рукой от главного здания.

— Одна пара через час уезжает Если вы вернетесь через два часа, я могу сдать вам их комнату.

— Но нам нужно две комнаты, — напоминает Люка.

Я неожиданно для себя встреваю:

— М-м-м..

Люка оборачивается ко мне.

— Мы могли бы… м-м-м… было бы так здорово переночевать здесь, и еслибы мы, например…

— Там две кровати, — объявляет женщина, избавляя меня от необходимости мычать дальше.

Люка смотрит на меня, ожидая решения.

Я киваю.

— Тогда мы ее берем! — улыбается Люка.

— Возвращайтесь к восьми.

— Grazie mille!

Люка берет меня за руку, и мы проскальзываем в ворота.

— По-моему, ты не та Ким, которую я встретил на Капри. Может, расскажешь, что с тобой сегодня случилось?

Я так и делаю. То есть рассказываю.

Ну, конечно, не все.

Я не рассказала ему, что узнала, как мальчик по имени Люка однажды влюбился в девочку по имени Ким.

Я звоню маме перед ужином и успокаиваю ее известием, что я не утонула и не довела Розу до могилы. Она с облегчением вздыхает по обоим поводам и восхищается, узнав, что мы остановились на Вилла Чимброне.

— Вам повезло, что вы сумели добыть сразу две комнаты, — замечает она. — Это особенное место — обычно там все места забронированы за несколько месяцев вперед.

Я не разрушаю ее иллюзий. Мне самой страшно думать, что сегодня нам с Люка предстоит ночевать в одной комнате, не хватает еще сказать об этом маме. И все-таки я наслаждаюсь ощущением, что на совместном ужине наш вечер не кончится. Так приятно знать, что Люка не выпалит вдруг «Ну, пока!», не запрыгнет в такси и не оставит меня одну, несчастную и немного обманутую, на растерзание несбывшимся надеждам.

Мои свидания часто прерывались подобным образом. Знаете это ощущение, когда ловишь каждое его слово, когда ты — само очарование и внимание, и уже кажется, что поцелуй неизбежен, но тут он — тот, кто с тобой, — неожиданно выбивает у тебя почву из-под ног, заявляя, что ему завтра рано на работу или что надо бежать на последнюю электричку. Какую бы отговорку он ни выбрал, ты знаешь: если бы он чувствовал то же, что и ты, то остался бы на всю ночь, невзирая на последствия. А когда тот, кто с тобой, вдруг встает и уходит, ты либо говоришь ему в унисон «Ага, мне тоже. Ну, я побежала!» и наспех прощаешься, а потом ревешь навзрыд всю дорогу домой, либо начинаешь вешаться ему на шею, умоляешь остаться и выпить еще по одной. Фу! Терпеть не могу, когда твои гордость и собственное достоинство испаряются неизвестно куда и ты отчаянно пытаешься заставить события идти иначе, так что готова на все, лишь бы не признать, что хеппи-энда не будет. При этом завтра ты скорее всего столкнешься с ним у кофейного автомата в офисе, но все равно кажется, что сейчас — Единственный Шанс и, если его упустить, другого уже не будет.

Ну, в общем, ничего такого мне сегодня с Люка не грозит. Он останется со мной до утра. Я не буду лежать в кровати и одиноко гадать, что же я сделала не так. Я буду лежать рядом с ним и с любовью думать, что вот он здесь, рядом, и никуда не уйдет. Не обязательно, чтобы между нами что-то случилось. Ничего и не может случиться. Ничто не должно случиться. Но от одной мысли, что целую ночь я проведу рядом с ним, я с ума схожу от счастья.

Дождь льет с неба так, будто из окон верхних этажей на нас выливают корыта воды. Поэтому мы ныряем в первый попавшийся ресторан. Официанты, похоже, не огорчаются, что на пол с нас натекают лужи воды. Более того, один из них, по имени Эудженио, с немалым усердием пытается вытереть меня досуха.

— Вы как радуга! — восклицает Эудженио, промокая мне лицо. — В вашей одежде много воды, но на вашем лице — солнечный свет.

Я тут же расцветаю от этого комплимента, а когда появляется метрдотель и усаживает нас в самый уютный уголок, я уже чувствую себя так, будто у нас с Люка медовый месяц. Мне ужасно нравится сознавать, что со стороны мы, наверное, кажемся влюбленной парой. Мужчина и женщина ужинают при свечах — ничего особенного, но для меня это — редкое удовольствие. Мне куда чаще доставалась еда навынос перед телевизором, чем «столик на двоих, и лучше — не в центре зала». Я могу сосчитать все романтические ужины в моей жизни по зубцам вилки.

Мы пируем — козлятина с чесноком, апельсиновая лапша, рыба-меч и великолепное дынное мороженое. Люка расспрашивает меня о моих путешествиях и наслаждается рассказами о заморских яствах и обычаях. Я думаю о том, как здорово было бы отправиться осматривать какую-нибудь неизвестную страну вместе с ним. У него такой живой ум, он так тонко умеет подмечать детали. Я дважды ездила отдыхать с парнями, но самое волнующее путешествие, на которое они решились за все время отдыха, — это заплыв до глубокого конца бассейна и обратно. Я каждый день отправлялась на поиски приключений и возвращалась вечером с полными карманами историй и необычных впечатлений, и мне еще везло, если мой приятель мог рассказать, сколько пива он выпил со времени моего отъезда.

— Лимончелло? — предлагает официант, когда* мы расправляемся с десертом.

Я уже парю в романтическом тумане от выпитого красного вина (клялась же, что воздержусь) — еще чуть-чуть, и мне уже не удержаться на краю.

— У вас есть граппа? — спрашиваю я.

— Sì, у нас есть три вида — «Вердуццо», «Шар- донне» и «Ребболла».

— По одному каждой, — решает за меня Люка.

Я тяжело облокачиваюсь на стол, предвкушая, что мир после граплы станет еще более расплывчатым. Потом щурюсь, пытаясь сфокусироваться на Люка.

— Знаешь мою любимую сцену в кино? — нетвердо интересуюсь я.

— Расскажи.

— Это из «Розовой пантеры». Дэвид Найвен напоил Клаудиу Кардинале шампанским, и она лежит пластом на ковре, где изображен леопард. Ее голова как раз покоится на голове леопарда, и она жалуется, что у нее онемели губы… — Я замолкаю, потому что неожиданно смущаюсь.

— Да?

— И он целует ее, пока она не начинает чувствовать их снова. — Почему-то я перехожу на шепот.

— Ты чувствуешь свои губы?

— Да, их покалывает. — Я пробую губы пальцем.

— Дай мне знать, если они онемеют.

Я вскидываю голову. Что это значит? Он имеет в виду…? Он что, только что…? По моему телу пробегает огонек желания. И как мне на это реагировать? Я пытаюсь придумать какую-нибудь лукавую соблазнительную фразу.

— А какая твоя любимая пьяная сцена в кино? — выпаливаю я, разом разбивая все очарование момента.

Люка на секунду задумывается.

— Ты видела «Идет сентябрь»? Старый фильм с Джиной Лоллобриджидой и Роком Хадсоном, 1961 года?

— Это где он приезжает в Италию и обнаруживает, что дворецкий превратил его собственную виллу в отель?

— Там две группы американских школьников: группа мальчиком под предводительством Бобби Дэрина и группа девочек…

— Во главе с Сандрой Ди! — вспоминаю я.

— Рок держит их на расстоянии, и тогда мальчики пытаются его напоить, чтобы убрать с дороги. Они думают, что с легкостью его перепьют, потому что для них он старик, но он побеждает! Однако, несмотря на свою победу, он терпит полное фиаско, потому что теряет возможность добиться того, чего действительно хочет…

— То есть провести ночь с красавицей Джиной!

Люка кивает.

— И вот он просыпается, злой, с больной головой, и дворецкий приносит ему специальный напиток, который, как он говорит, идеален для «тяжелого утра, когда…»

— «…вчера ничего не получилось!» — заканчиваю я, и мы хором смеемся. Потом я спрашиваю Люка: — Ты любишь смотреть кино?

Он подливает мне последние капли граппы.

— Да, мне нравится. Это такое воображаемое путешествие. У меня было не так много приключений, как у тебя, но я иду в кино — и попадаю в другой мир.

Я улыбаюсь. Все, что он говорит, звучит так романтично.

— Ты знаешь, что Роза однажды снималась в кино? — спрашивает Люка. — В небольшой роли. Это был итальянский фильм…

— Правда?

— Да. Винченцо ревновал, потому что актер на главной роли был ею просто околдован, но в тот момент о не мог ничего сказать поперек, потому что был женат на Кармеле.

— И что случилось потом?

— Роза отказала актеру. Она всегда была верна Винченцо.

— Ей, наверное, было очень трудно, — предполагаю я. — Любить его так сильно и при этом принимать то, что он принадлежит другой женщине.

— Грустная история, да? И для Винченцо тоже — мужчина, страстно влюбленный в одну женщину, но женатый на другой…

Мы с Люка смотрим друг на друга.

— Попросим счет?

24

— Клео?

— Да?

— Это моя драгоценная, ненагляднейшая, гениально стряпающая сожительница?

— Ким, а Ким, ты, случаем, не пьяна?

— Угу, — подтверждаю я.

— Умница!

— Я не просто пьяна, я накушалась граппы! — кричу я.

Это что?

— Это такая водка. Привезу домой целый чемодан. Они ее гонят из винограда и…

— Ким!

— Что?

— Ты пьяна и не плачешь. Это может значить только одно!

Я закрываю трубку рукой и тихо шепчу:

— Я сегодня ночую в тайном любовном гнездышке Гарбо с Люка!

— О боже мой! — взвивается Клео. Я визжу в ответ.

— Как это случилось?

— Это судьба, Клео! Как ты думаешь, можно считать это неверностью, если он меня первую полюбил? Еще до нее?..

— Ты о чем?

Времени рассказывать о встрече с Розой у меня нет, поэтому я перехожу к главному:

— Просто скажи, должна ли я…

— Вперед!

— Правда?

— Да, я об этом думала — помнишь там, у Ар- ко Натур ал е. Люка сказал тебе, что у него есть две причины просыпаться о утрам?

— Да…

— Это были магазин и Ринго. Не она. Ни слова о жене.

— Ну, я думаю, он не просыпается ради нее в буквальном смысле, потому что ее сейчас нет, — рассуждаю я.

— Может, они расстались на пробу — нужны они друг другу или нет?

— Думаешь? — Я оживляюсь — эта версия меня успокаивает.

— Возможно. А что ты имела в виду, когда сказала, что он полюбил тебя первую?

— Он возвращается из туалета, — шепчу я. — Мне пора!

— Ким, скажи!

— Пока-а, богиня домашнего кочерга!

— Очага!

— Рычага!

Я вешаю трубку и подхожу к Люка.

— Готова? — спрашивает он.

— Ага! — сияю я.

Мы выходим на улицу и видим, что дождь стих, небо прояснилось и воздух напоен свежестью.

— А теперь — вперед и вверх! — говорит Люка, оценивая взглядом дорогу, ведущую к Вилла Чим- броне.

Я набираю в легкие побольше воздуха и решительно шагаю вперед, но уже через несколько секунд мне кажется, что я бреду по колено в патоке Каждое движение требует неимоверных усилий

— Плетешься, как старуха! — дразнится Люка.

— Если бы! — смеюсь я. — Старушки в этих местах скачут по холмам, как горные козочки.

— Это верно, — признает Люка.

— У меня такое чувство, что если я выпрямлюсь, то просто упаду назад, — объясняю я, почему иду сгорбившись.

— Я тебе помогу, — говорит Люка и пристраивается сзади. Он упирается обеими ладонями мне в спину. — Ну, иди!

Я делаю шаг. Потом еще и еще. Вся тяжесть моего тела теперь приходится на Люка, так что мне остается только перебирать ногами. У меня за спиной — моторчик! Через несколько минут я проверяю, что будет, если я обопрусь ему на руки. Он покряхтывает от напряжения. Я иду уже почти горизонтально, и тогда Люка отпускает меня на мгновение, а потом подхватывает на руки. Заливисто хохоча, мы падаем на мостовую.

Когда мы успокаиваемся, до нас долетают тихие фортепианные аккорды.

— Вагнер, — узнает Люка.

— Concerto! — вспоминаю я и смотрю на часы. Десять вечера! Концерт начался час назад — мы еще можем захватить хвостик. Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги и тащу за собой Люка. — Пойдем!

Мы спешим вверх по склону, поворачиваем за угол и, отдышавшись, на цыпочках входим во внутренний дворик. Лица зрителей повернуты к пианисту, их внимание полностью поглощено музыкой, так что мы прокрадываемся незамеченными.

— Не уверена, что смогу стоять прямо! — шепчу я, заметив, что все места заняты.

— Мы прислонимся к стене… — говорит Люка и берет меня за руку.

В течение всего ужина я чувствовала настойчивую необходимость дотронуться до него — он лишь слегка касался моей руки, когда тянулся за уксусом, а я уже наслаждалась этим ощущением. Сейчас я могу отыграться — стена неровная и грязная, поэтому Люка опирается о нее спиной, а меня подводит так, чтобы я прислонилась спиной к его груди. Я вспоминаю, как лежала у него на груди в Лазурном Гроте, только тогда я робела и все старалась воспарить над ним. На этот раз я расслабляюсь и откидываюсь на него полностью, наслаждаясь тем, как мне спокойно и легко оттого, что он меня обнимает. Теперь уже он мой ремень безопасности.

Музыка прекрасна. Я вслушиваюсь, и мое тело растворяется, остается только сердце, которое без опоры бьется в пространстве. Прелести этим звукам добавляет то обстоятельство, что часть своего «Парсифаля» Вагнер написал здесь, в Равелло. Когда мелодия становится грустной, я чувствую в сердце неимоверную тяжесть. Рука сама прижимается к груди, а в глазах вскипают слезы.

Я и забыла, как прекрасна может быть музыка. Не тебе выбирать, какие чувства она в тебе вызывает: когда она овладевает тобой — ты уже бессилен ей противостоять. От некоторых песен внутри все сжимается и переворачивается, они вызывают почти удушливое головокружение. «Молитва» в исполнении «Take That» всегда на меня так действует. И «Я — как птица» Нелли Фуртаго. Но самая убийственная — «Создатель звезд» от «Kids from the Fame». Честное слово! Если бы «Backstreet Boys» ее перепели, она бы меня просто прикончила.

У Клео более продвинутые музыкальные вкусы. У нее сносит крышу от «Желтого» — «Coldplay».

— Что это было? — Люка наклоняется ко мне — его лицо совсем рядом.

Я смотрю на него непонимающе.

— Ты что-то говорила про звезды. Я закрываю рот рукой.

— Скажи же, что я не пела! — умоляю я. Он улыбается.

Позор! Мы на классическом концерте, а я напеваю шлягер.

Люка ерошит мне волосы и кладет подбородок на плечо.

— Тебе не холодно? — спрашивает он.

— Нет. — Я устраиваюсь поуютнее в его довольно-таки горячих объятиях.

С ним так уютно. Так спокойно. Я замечаю, как сильно нас тянет друг к другу, только когда концерт заканчивается и зрители выходят на улицу. Перспектива идти в отель, в нашу общую комнату, выплывает теперь на передний план.

Мы медлим, смотрим на звезды, любуемся, наконец Люка подает голос.

— Ты устала? — спрашивает он. Я хмурюсь в нерешительности.

— Хочешь в постель?

Я приподнимаю одну бровь. Два совершенно разных вопроса — думаю, вы со мной согласитесь.

Администратор Вилла Чимброне ведет нас в укромное пристанище, которое на сегодня станет нашим гнездышком.

— Добро пожаловать. — Администратор улыбается и ставит зажженную свечу на изящный столик, втиснутый между двумя кроватями.

Я провожу рукой по резному изголовью одной из кроватей, потом поднимаю глаза на расписанный неярким узором потолок.

— Тебе какая кровать нравится? — спрашивает Люка.

Та, в которой ты.

— Мне все равно, — отвечаю я.

Люка пожимает плечами, садится на ближайшую к нему и начинает расстегивать рубашку. Как бы мне ни хотелось остаться (лучше всего — с видеокамерой), мне становится неловко, и я ковыляю на балкон. Внизу под нами — галерея, где мы прятались от дождя. Вверху…

— Люка! — ахаю я. — Смотри, какая луна!

Он появляется в дверях в одних черных брюках.

Его многочисленные татуировки приглушены ночным светом. Прежде эти рисунки отвлекали меня, но теперь, в полумраке, я могу по достоинству оценить красоту его тела. От одного взгляда меня охватывает дрожь.

— Замерзла? — спрашивает Люка.

Я не успеваю ответить, как он уже нырнул в комнату и появился обратно, размахивая покрывалом, словно матадор плащом. Люка закутывает меня, и наши руки встречаются, когда он соединяет утлы ткани у меня под подбородком. Он не сразу отпускает мои пальцы. У меня не хватает смелости выдерживать его взгляд более секунды — траппа сделала весь мир размытым, но при этом Люка всегда в фокусе.

— Что значат эти две соединенные ладони? — Я притворяюсь, что разглядываю его татуировки, а не рельеф его широкой груди.

— Это молитва за моего дорогого друга Коррада — он умер слишком рано. Тогда я пообещал себе больше не драться.

Люка заглядывает за плечо — на свою правую лопатку.

— Цветочная гирлянда — для матери, она выбирала этот рисунок. — Он подмигивает.

— Красиво, — говорю я.

«Ты красив», — думаю я.

— А какая была самая первая? — спрашиваю я, стараясь сдержать в голосе дрожь.

— Вот эта. — Люка показывает на слегка кривоватый кинжал, протыкающий шелковую кожу его плеча. — Мне было пятнадцать.

— Что ты! Я и не думала, что на Капри можно найти подростковый салон татуировок!

— Здесь их и нет. Мне сделали ее в Неаполе. Я там родился.

— А как ты оказался здесь?

— От меня было много неприятностей, — задумчиво говорит Люка. — Мать очень волновалась и попросила отца забрать меня на год.

— Твой отец жил на Капри?

— До сих пор живет.

— А…

— Ничего не получилось. Мы до этого не встречались и…

— Не встречались?

— Да. Он бросил мать, когда узнал, что она беременна. Она вышла за другого, родила с ним еще четверых… — Люка пожимает плечами. — Я как раз собирался вернуться в Неаполь, когда встретил Винченцо — моего второго отца! — Он смеется.

— На пляже у Марина Пиккола? — припоминаю я.

— Верно, — улыбается Люка. — Через несколько месяцев после этого знакомства я сделал последнюю татуировку.

— Какую?

Люка поворачивается спиной и играет мышцами так, что дракон между его лопаток выгибает спину. Этот дракон мне нравится больше всего.

— У этой татуировки есть какое-то особенное значение? — Я обхожу Люка, чтобы видеть его лицо.

Оно выражает робость.

— Я как-нибудь потом скажу.

Разумеется, я заинтригована, но сейчас мой взгляд прикован к его животу, к гладкой, упругой коже… Едва не споткнувшись, я вваливаюсь обратно в комнату под предлогом, что мне нужно воды. Да. Воды. Плеснуть в лицо.

— Тебе принести чего-нибудь? — спрашиваю я. стараясь, чтобы голос не выдал моего вожделения.

Мне срочно надо протрезветь.

Я сбрасываю покрывало на кровать. Что-то звякает, но я понимаю, что происходит, только когда вижу дым и языки желтого пламени. Я вскрикиваю. Люка влетает, срывает покрывало с кровати и затаптывает его на кафельном полу. Я хватаю упавшую свечку и задуваю, пока она не подпалила что- нибудь еще. Вернее, пока я с ее помощью еще что- нибудь не испортила.

— С тобой все в порядке? — Люка на ощупь пробирается ко мне в потемках.

— Да, — всхлипываю я. Сердце колотится как бешеное. — Оно совсем погибло?

— Не беспокойся об этом. — Люка обнимает меня и гладит по голове.

А я думаю, может быть, это знак: «Ты играешь с огнем! Берегись!» Но предостерегать уже поздно.

Я уткнулась лицом ему в плечо. Он восхитительно пахнет. Я чуть поворачиваю голову, теперь мои губы касаются его кожи. Ухом я чувствую его теплое дыхание. Его пальцы перебирают мои волосы, потом спускаются к затылку. Наконец, постепенно, несмело, я решаюсь поднять к нему лицо. Наши взгляды встречаются ровно настолько, чтобы сказать «да», а потом встречаются наши губы, и нас уносит волна поцелуев. Мое сердце рвется к нему навстречу. И я отпускаю его, мое сердце. Поцелуи становятся все глубже, все настойчивее, и я чувствую, что растворяюсь…

25

Я просыпаюсь на нетронутой вчерашним пожаром кровати, не в силах сразу разобраться, где чьи ноги и руки. Единственное, в чем я уверена, это в том, что ужасно хочу в туалет. Но я не спешу пересекать границу «следующего дня», поэтому очень медленно, кропотливо высвобождаюсь из объятий Люка, как будто решаю хитроумную головоломку. Выбравшись из кровати, я чувствую себя голой. Впрочем, я действительно голая. Схватив с пола обожженное покрывало, я лечу в ванную. Устраиваюсь на унитазе и оцениваю повреждения — недалеко от угла зияет большая дыра с обгорелыми краями, однако не настолько близко к краю, чтобы ее можно было спрятать. Определенно придется признаваться. Я молю Бога, чтобы покрывало не оказалось каким-нибудь шедевром ручной работы, иначе того и гляди получится, что я вчера спалила пять тысяч фунтов своего наследства. Впрочем, если останется сдача, с радостью потрачу ее на то, чтобы снять эту комнату еще на пару недель. Постепенно, медленной волной на меня накатывает понимание того, что произошло. Я невольно улыбаюсь, оживляя в памяти нежные взгляды Люка и его бесконечные поцелуи, а вспомнив кожей его прикосновения, я не могу сдержать тихого стона. Бог мой — какой великолепный мужчина! Я обещала себе, что не буду с ним спать, но одежда как будто испарилась сама собой. Все произошло так естественно. Обычно у меня остается ощущение, что я никак не могу уловить ритма — как будто мужчина выполняет какую-то работу, а я не оказываю ему должного содействия, — но с Люка все прошло на одном дыхании. И было так хорошо!

Я слышу голоса из ванной в соседнем номере, и у меня сжимается сердце. Мир вокруг уже просыпается. Отогнав первый приступ вины, я говорю себе, что ни за что и никогда не буду об этом сожалеть. Потом я одним глотком выпиваю минеральную воду из маленькой бутылочки у зеркала и поздравляю себя с тем, что я из той породы людей, которые повсюду носят с собой зубную щетку. За последний год я не удалялась дальше почты, так что у меня начало складываться ощущение, что щетка в сумочке мне ни к чему, но наконец сегодня она востребована.

Я высовываюсь из-за двери и втаскиваю свою сумку в ванную. Мне приходится выложить оттуда сверток Розы, чтобы добраться до зубной щетки. При воспоминании о Розе я усмехаюсь — видела бы она меня сейчас! А еще я воображаю, как могла бы напугать Люка — представьте, он просыпается, а я сижу на краю кровати в свадебном платье. Я прогоняю улыбку с лица, пытаясь вообразить, в чем была на свадьбе его жена. О боже — все это так безнадежно.

Я паникую. И все-таки… Все-таки меня не покидает восхитительное блаженство, оно продолжает циркулировать по моим жилам. В каком-то смысле все это имеет для меня такое значение именно потому, что он женат. Холостому человеку легко давать авансы и притворяться, что все это чрезвычайно серьезно, а потом его уносит порывом ветра, и ты понимаешь, что сама ты его толком даже не интересовала, просто он совершал привычный ритуал. Люка же, наверное, очень мучался и. как мог, сдерживал себя. Я знаю, что это нехорошо, но мне втайне приятно, что он женат, — он честный человек, и тем не менее он меня поцеловал, а это значит, что ему действительно очень сильно этого хотелось. Я нахожу удовольствие в том, что всегда в людях презирала. Хуже того, я знаю, что хочу продолжения. И хотя, скорее всего, ничего хуже продолжения в данном случае и придумать нельзя, я ощущаю на себе давление неизбежности. Я понимаю — возможно, он проснется с головной болью и. может быть, будет рассматривать все происшедшее как временное помрачение рассудка — чего только люди спьяну не вытворяют! — но в глубине души я уверена, что это обязательно случится снова. Вопрос лишь в том, кто сделает первый шаг.

Меня охватывает восхитительное и пугающее чувство предвкушения. Я с рвением полирую зубы щеткой, надеясь таким образом изгнать само воспоминание о граппе, и гляжусь в зеркало. С одной стороны головы мои волосы прижаты, а с другой — завиваются густыми африканскими кудряшками. Вчера такие кудряшки покрывали всю мою голову. Ночью я так стерла подбородок о его бороду, что теперь он похож на розовый теннисный мячик. Завтра начнет облезать, но сейчас я наслаждаюсь тем, как он чешется и горит — это напоминает мне о том, сколько понадобилось страстных поцелуев, чтобы довести его до такого состояния. Я решаю быстренько окунуться в ванну, чтобы освежиться, но как только я открываю кран, он начинает дрожать и громко хрипеть, так что я тут же закручиваю его обратно, не дожидаясь, когда хлынет вода. Я подкрадываюсь к двери, чтобы посмотреть, не разбудила ли я Люка. Он перевернулся, но глаза закрыты. Я любуюсь его лицом. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Люка опять шевельнулся. Внезапно яначинаю нервничать — а вдруг он проснется и будет вести себя так, словно ничего не случилось? Я этого не вынесу. Я лечу к кровати, распуская на ходу тогу из покрывала, чтобы мигом ее сбросить и юркнуть к нему в постель, но я не успеваю — Люка уже потягивается и, щурясь, смотрит на меня.

— Buon giorno![81] — сонно улыбается он.

Я судорожно подтягиваю покрывало к груди.

— Buon gì orno!

— Какая ты красивая!

Я пытаюсь пригладить растрепанную часть волос, но Люка показывает на туалетный столик. Я поворачиваю голову и обнаруживаю, что моя спина и задница во всей своей упитанной красе отражаются в зеркале. С писком укутываюсь сзади, но в результате открывается грудь — я едва не плачу от стыда и огорчения. Люка лукаво улыбается, наблюдая за моими беспорядочными трепыханиями. Потом протягивает ко мне руку… И тут стучат в дверь. Мы замираем.

Это мама. Я понимаю это в тот же миг! Мама села на первый утренний паром и приехала проверить, все ли со мной в порядке. Как мы объясним ей все это?!

— Colazione! Завтрак! Слава богу!

— Venire![82] — говорит Люка.

Я опускаю глаза и вижу, что дыра в покрывале расположена как раз у меня на животе, как мишень. Ужас! Я пытаюсь скрыться в ванной, но покрывало слишком плотно обмотано вокруг меня, я наступаю на волочащийся край и шмякаюсь на пол, больно ударяя локоть. А-а-а-а! Дверь открывается. Сверху вниз на меня смотрит женщина с большим деревянным подносом. Я не могу пошевелиться, потому что в этом случае рискую продемонстрировать ей дыру в покрывале, поэтому я просто расслабляюсь, прижимаюсь щекой к прохладной плитке пола и улыбаюсь.

Женщина озабоченно смотрит на Люка. В ответ он пожимает плечами, как будто говоря: «Ну, в чем- то она права — на улице почти тридцать градусов!»

Переступив через меня, женщина предлагает накрыть завтрак на балконе.

Люка одобряет. Как только она выходит из комнаты, я червячком уползаю в ванную, захлопываю дверь ногой и. ухватившись за биде, кое-как принимаю сидячее положение.

Потом я закрываю голову руками и жду, когда же этот кошмар кончится.

— Ким? — В дверь ванной тихонько стучат.

Я не отвечаю.

— Она ушла! — шепчет Люка.

— Ну и что! — восклицаю я. — Мне стыдно — я не выйду!

Люка не отвечает. Однако через минуту он появляется в ванной с полным подносом всякой снеди. Люка оглядывается в поисках места, куда бы его поставить. Раковина неровная, биде — слишком низко… Но посредине ванной он помещается идеально.

— Я сяду здесь, — говорит он, помогая мне подняться на ноги. И добавляет после минутного колебания: — В полотенце тебе будет удобнее.

Люка протягивает мне полотенце и отворачивается. По большому счету, поздно — он уже все видел. Тщательно замотавшись в махровое полотенце, я хлопаю его по плечу. Одним движением Люка подхватывает меня на руки и опускает в ванну.

— Удобно?

— Да, — говорю, не зная, чему поражаться больше — тому, что я сейчас буду завтракать в пустой ванне, или тому, что он поднял меня на руки без видимого усилия.

Люка забирается в ванну с другой стороны и просовывает ноги справа и слева от меня. — Кофе? Я киваю.

— Cornetto? — Я знаю, что в Италии так называют круассан, но мне все равно смешно.

Я наклоняюсь вперед и беру кусочек губами прямо из его руки, не мучаясь, как обычно, угрызениями совести за фривольность жеста.

— Baci?[83]

Я снова наклоняюсь к нему и целую в губы, немного измазываясь при этом в малиновом джеме.

— И, наконец, улыбку! — торжествующе говорит Люка.

Я зубами открываю пластиковую упаковку с медом, вытягиваю руку и выдавливаю мед ему на плечо.

Люка сначала смотрит на меня удивленно, потом улыбается одними губами.

— Хм-м… — произносит он, зачерпывает ножом джем и, как катапультой, отправляет его в мою сторону.

Джем приземляется мне на руку.

Я отрываю кусочек булки и бросаю в него. Люка ловит его ртом. Я заливаюсь смехом.

Дальше все покатилось по наклонной. Кофе разлит, яичные скорлупки расколоты, бумажные пакетики с сахаром рвутся, а сам сахар высыпается в волосы, плавленый сыр размазывается по носу…

В конце концов поднос отставляется в сторону, ванна наполняется мыльной водой, и даже шум кранов не может заглушить нашего визга и хихиканья.

Мы завершаем все дела с тем же невероятным, немыслимо высоко приподнятым настроением. Два часа спустя мы, почти танцуя, покидаем виллу и выходим под ослепительно яркое солнце. Задержавшись у главного входа. Люка показывает мне табличку, где рассказывается, что «La Divina»[84] Грета Гарбо бежала сюда с Леопольдом Стоковски. Прищурившись, я представляю на их месте имена Ким Риз и Люка Аморато.

Потом мы гоняемся друг за другом вокруг солнечных часов в розовом саду, где нас призывает к порядку респектабельная пара средних лет. Люка с искренним видом извиняется за то, что мы их побеспокоили, но я не могу стереть с лица улыбку — меня только что отчитывали и пытались утихомирить, как тех школьников возле Садов Августа, на которых жаловалась мама в день нашего приезда на Капри. Маленький ребенок внутри меня наконец проснулся, и оказалось, что он ужасный непоседа. Мне хочется осмотреть все, что я не успела вчера осмотреть из-за грозы, — храм Вакха, холм Меркурия, каменное кресло с надписью Д. X. Лоуренс, бронзовую статую Давида, мраморную статую Флоры, богини цветов, — все сразу! Кроме того, я дождаться не могу, когда наконец вновь попаду на Террацца дель'Инфинито и увижу мраморные бюсты, теперь — в ярком солнечном свете.

— У тебя есть фотоаппарат? — спрашивает Люка, прислоняясь к парапету между своими добрыми друзьями — Сальваторе и Фабио.

— Где-то в сумке, — отвечаю я и начинаю поиски.

Первым я вынимаю коричневый сверток и откладываю в сторону.

— Ты не отнесла его? — хмурится Люка.

— Она сказала, что я могу оставить его себе, — объясняю я.

— И ты его не открыла?

— Ну, она сказала…

Я останавливаюсь, чтобы не повторить: «Откроешь его в тот день, когда поцелуешь свою настоящую любовь».

Вместо этого я говорю:

— Я знаю, что там.

Люка смотрит на меня с любопытством.

— Там свадебное платье, которое Винченцо купил для Розы, — говорю я. — Она его так и не надела ни разу.

— И она отдала его тебе?

— Да!

— Это чудесно.

— Я знаю. Хочешь посмотреть?

— Конечно! Только, пожалуйста, не открывай, если ты к этому еще не готова, — говорит Люка, глядя на пожилую женщину в кроссовках и бейсболке, которая появилась в противоположном конце балкона.

— Я готова, — говорю я. — Это идеальное место, даже если мы не совсем одни.

Задержав дыхание, я разглаживаю коричневую бумагу. Я уже готова запустить палец под клейкую ленту, но останавливаюсь, поднимаю голову и говорю:

— Люка, поцелуй меня!

Он тут же одаривает меня совершенным поцелуем — нежным, искренним и волнующим. И я понимаю — сейчас самый подходящий момент увидеть то, что может однажды стать моим свадебным платьем.

26

Платье — нежнейшего сливочного цвета, украшено на талии граненым под бриллианты хрусталем, пышный подол мерцает и переливается на солнце. Рукава почти прозрачны, и вдоль каждого, от плеча к запястью, пропущена блестящая лента. Юбка уже смялась. Люка встряхивает и расправляет ее профессиональным жестом, потом подает платье мне, и в глазах его почти угадываются слезы. Он вздыхает:

— Ты будешь в нем похожа на principessa.[85] Схватив фотоаппарат, Люка щелкает меня так быстро, что я даже не успеваю воскликнуть «Где моя корона?». Потом он поворачивается к женщине в бейсболке и спрашивает:

— Не могли бы вы нас сфотографировать? Она секунду сомневается, потом соглашается. На одном снимке мы улыбаемся как сумасшедшие, а на другом — обмениваемся легким поцелуем. Потом женщина достает свою камеру и просит Люка сфотографировать ее рядом с Сальваторе. Она говорит, что приехала из Калифорнии и просто обязана была проехать на машине по Амальфи, потому что друзья сказали ей, что это итальянский эквивалент шоссе вдоль тихоокеанского побережья.

— И какие у вас впечатления? — спрашиваю я.

— Ну, я-то думала, что это приличная горная дорога, но здесь…

— Мне говорили, дороги здесь очень сильно виляют из стороны в сторону…

— Дело не в дороге, а в водителях, — протестует дама в бейсболке. — Эти итальянцы — просто сумасшедшие! — Она бросает взгляд на Люка. — Я никого не хочу обидеть.

— Никто и не обиделся! — улыбается Люка.

— Я недавно была в Риме, так можно подумать, что светофоры там расставили для украшения!

Фотосессия продолжается — голландский молодожен трогает Люка за руку и просит сфотографировать его с молодой женой. Я наблюдаю за Люка с благоговением. Поверить не могу, что он смотрит на меня с тем же чувством. Я перебираю хрустальную вышивку и думаю о Винченцо: это платье — овеществленный фрагмент его любви.

— Знаете, лучше не показывать жениху платье до свадьбы — это плохая примета, — советует мне американка.

— Все плохое уже случилось, — говорю я ей в приступе безудержной искренности. — Он женат на другой.

Какое-то время американка пораженно на меня смотрит.

— Да у вас нет никакого уважения к святости брака! — бросает она сквозь зубы. — Где вы набрались такой наглости? Такой жестокости? Вы хоть немного подумали о его жене?

Я испуганно моргаю, не понимая, как мне удалось пробудить в ней такой гнев.

— Вы представляете, что это такое, когда муж вам изменяет? — голос ее срывается.

Она несомненно представляет, с грустью осознаю я.

— Вы мне отвратительны! — заключает американка и удаляется, искоса бросив в сторону Люка исполненный ненависти взгляд.

Я смотрю в землю. Невероятно — я сделала то, чего клялась никогда не делать. Совершила поступок, за который бы презирала других, и прежде всего — маму. Я переступила черту, стала наследницей изменницы. До сих пор я высоко держала голову, даже не помышляя опуститься до того, чтобы попробовать понять, почему такое случается. Конечно, сейчас это происходит сплошь и рядом, происходит со всеми. За такое преступление теперь не арестовывают. Но эта американка в бейсболке не знает предыстории… Я пытаюсь отмахнуться от ее слов, но меня охватывает отвращение к самой себе. Я могу привести миллион подтверждений правоты ее слов. Во мне нет больше уважения. Ни к святости брака. Ни к жене Люка. Ни к себе.

— Что с тобой? — спрашивает Люка, опускаясь рядом со мной на колени.

— Похмелье начинается. — Я сглатываю подступивший к горлу комок.

— Тут неподалеку есть небольшое кафе, — говорит он, указывая в пространство. — Пойдем попросим воды?

— Хорошо. — Я киваю и принимаю его протянутую руку.

За удовольствием всегда следует наказание. Я чувствую себя пришибленной, будто ребенок, который самозабвенно лепил песочные куличики, а потом получил трепку за испачканное платье.

Из бельведера кафе, расположенного на склоне под Террацца дель'Инфинито, я смотрю на дорогу, которая, извиваясь, спускается к Амальфи.

Люка ставит передо мной стакан и спрашивает:

— Хочешь поговорить?

Я поднимаю голову. Смотрю ему в глаза — уже от одного этого в душе моей воцаряется спокойствие. И любовь.

— Мы совершаем ошибку?

Люка рассматривает столешницу, потом опять поднимает на меня взгляд.

— Тебе кажется, мы совершаем ошибку?

— Нет, когда я с тобой.

— Ким, я…

Я подношу ладонь к его губам. Ничего не хочу слышать о том, как он относится к своей жене. Не хочу извинений. Разумеется, я вернусь с небес на землю, но только когда не останется иного выхода. Если даже мне осталось провести с ним только один- единственный — сегодняшний — день, я хочу насладиться этим днем до капли.

Люка целует кончики моих пальцев.

— Мы можем осмотреть Амальфи перед тем, как отправимся обратно на Капри?

Его лицо светлеет:

— Мы будем туристами. Можем даже отправить отсюда пару открыток!

Интересно, удастся ли найти что-нибудь подходящее к случаю? Например: «Большой привет с острова Самообмана…»

Мы возвращаемся на главную площадь Равелло — в каждом живописном уголке, который попадается нам по дороге, позируют перед объективом какие-нибудь жених с невестой. Только в садах Руфоло нам попались три комплекта молодоженов, выискивающих удачные декорации к снимкам. Мне на потеху хочется перемешать невест и выдать каждой нового жениха. Представить только — ведь их жизни сложатся совершенно иначе.

Участник самого пышного свадебного кортежа просит меня подвинуться, чтобы не угодить к ним в кадр. Я отхожу в сторону и рассматриваю искусно причесанных и раззолоченных женщин — первый раз в жизни мне хочется быть шикарной. На мне вчерашняя одежда, и хотя голову я и вымыла, пожалуй, не стоило использовать бесплатный гостиничный лосьон для тела в качестве геля для укладки волос.

В нашем тайном убежище на Вилла Чимброне я была так счастлива, что мне не было дела до того, как я выгляжу. А сейчас мне неловко, я чувствую, что вид у меня слегка неряшливый и далеко не праздничный. Может, накинуть свадебное платье Розы? По крайней мере, тогда я буду соответствовать окружению.

— А вот и автобус, — объявляет Люка. Действительно, из-за крутого поворота показывается автобус. Я рассматриваю в окошко местных жителей, идущих по своим делам. Даже пенсионеры одеты в элегантные костюмы в пейзанском стиле.

— В Амальфи есть магазины одежды? — будто невзначай спрашиваю я.

— Хочешь пройтись по магазинам? — интересуется Люка.

— Мне просто стало любопытно, много ли у тебя здесь конкурентов.

Aгa, так он мне и поверил.

— Здесь одеваются по-другому.

— Менее вычурно? — с надеждой спрашиваю я. Люка улыбается.

— Тебе нравится простая удобная одежда, да?

Я киваю.

— Никаких брючных костюмов цвета мяты.

Люка закатывает глаза.

— Забавно, твоя мать так любит наряжаться, а тебе это совсем не нравится.

— Это дух противоречия — в детстве она наряжала меня, как куклу. Слишком ярко, слишком броско, слишком много бантиков.

— И теперь ты демонстрируешь свою независимость — носишь такую мужскую… Как сказать по-английски… слово, похожее на «висящий»? — Люка оттягивает свою рубашку.

— Мешковатый.

— Да, мешковатую одежду.

— Я пробовала и другие «образы», но мама всякий раз давала мне почувствовать, что я все делаю не так.

— Надо просто найти свой стиль.

— Не думаю, чтобы он у меня был, — безнадежно признаю я.

— Он у всех есть. Просто ты слишком рано оставила поиски. Дело не ограничивается альтернативой или-или — ну, понимаешь, между тем, что ты носишь сейчас, и тем, как хотела бы тебя одеть мама. Конечно, ты чувствовала бы себя неуютно в той одежде, которую выбрала бы для тебя мама, потому что ты в ней привлекала бы слишком много внимания. А для нее это нормально, ей нравится, когда на нее смотрят. Ей так легче.

Он прав. Я бы предпочла смешаться с толпой. К сожалению, сейчас я оказалась в очень неподходящем для этого месте. Когда я выходила из дома в Кардиффе, никто не задерживал взгляда на моих потертых джинсах или мешковатых кофтах.

На Капри все иначе — здесь все так ухожены и разодеты, что я невольно вызываю всеобщее внимание. Люди думают, что я случайно обменялась ваэропорту чемоданами с каким-нибудь подростком.

— Если бы каким-то чудесным образом я и «нашла свой стиль», думаю, мама все равно вряд ли похвалила бы мой внешний вид.

— Ты могла бы однажды позволить ей одеть тебя так, как ей хочется. Пусть она сделает тебе прическу и подберет макияж. Просто веселья ради.

— Веселья? — Я слишком поздно понимаю, что Люка шутит. — С ног до головы вырядиться в ярко-розовый и выкрасить в тот же цвет ногти и губы — как весело!

— Вообще-то, могло бы получиться интересно, — задумчиво говорит Люка. — Если ты избавишься от того, к чему, по твоим словам, она больше всего придирается, возможно, ей останется только восхищаться тобой!

— Сомневаюсь. В этом случае она примется за что-нибудь еще.

— Но ты ведь не можешь знать заранее.

— Погоди! Почему я должна меняться только для того, чтобы угодить ей? — Я начинаю злиться.

Люка улыбается моему запоздалому бунту.

— Попробуй понять: ей кажется, что она тебе помогает.

Я приподнимаю бровь.

— Подумай об этом, — продолжает Люка. — День-деньской она говорит людям, что им идет, а что — нет, и они ей за это благодарны. Это ее работа! Люди платят деньги за ее совет. А тебе она дает его бесплатно.

— И ты думаешь, я буду ее за это благодарить? — фыркаю я. — Или ты предлагаешь мне платить ей за оскорбления?

— Как ты не понимаешь? Она тебя не оскорбляет. Она старается тебе помочь. Только помочь!

— Я была бы не против, если бы это случалось изредка, — объясняю я. — Но не при каждой встрече! Я, может быть, три месяца ее не видела и теперь рассказываю, что у меня нового, а на ее лице при этом все равно читаю: «Вот бы чуть-чуть перламутрового блеска на скулы — и совсем другое впечатление получится…» или «У меня есть пара сережек, которые чудесно подчеркнут цвет хаки в защитной раскраске этой ее майки!».

Я опять фыркаю и отворачиваюсь к окну.

— Хоть раз в жизни при встрече с ней я хочу почувствовать, что она видит меня, а не то, что на мне надето.

Люка кладет ладонь мне на затылок и нагибается поближе.

— А может быть, она хотела бы при встрече с тобой почувствовать, что ты видишь ее, а не женщину, которая виновата в том, что твой отец ушел из семьи.

Я резко встряхиваю головой и сбрасываю его руку. Разве о таких вещах говорят в автобусе? Больше не о чем поговорить? Ведь между нами только что вспыхнул бурный роман. Не то чтобы я доподлинно знаю, что в данном случае значит «бурный», но я уверена, что к психоанализу это отношения не имеет. Так же как и к замечаниям, от которых кажется, что ты проваливаешься в пропасть.

Я хватаюсь покрепче за пластмассовый поручень и вглядываюсь в даль. Все! Я больше не буду говорить о матери. В таких разговорах я выгляжу последней стервой. Черт побери! Она все портит, даже когда ее нет рядом!

Я стараюсь сосредоточиться на пейзаже, но никак не могу отогнать навязчивую мысль.

А что, если он прав?

Я молчу, насколько у меня хватает терпения, а потом поворачиваюсь к Люка:

— Я больше не хочу о ней говорить.

— Хорошо, — соглашается он.

— Только…

— Да?

— Ты думаешь… — Я неуверенно подыскиваю слова. — Думаешь, я заставляю ее занимать оборонительную позицию? Ты это хочешь сказать?

— Честно? Я не знаю, что я хочу сказать. У меня нет ответов на все вопросы. Я говорю то, что вижу.

— И что ты видишь? Люка берет меня за руку.

— Я вижу, как два человека скрывают друг от друга свое истинное лицо, потому что каждому кажется, что другой его осуждает.

— Но она критикует меня намного чаще, чем я ее, правда? Что я такого сказала?

— Ким, для такого немногословного человека, как ты, ты очень много сказала.

— Что ты имеешь в виду?

— Даже когда ты молчишь, ты разговариваешь. А возмущение…

— Да я вся горю от возмущения! — выпаливаю я — мне кажется, он видит меня насквозь. — Я все время в себе его чувствую. И не могу от него избавиться.

Кулаки мои сжимают край футболки.

— Это отвратительно. Тебе не противно?

В ответ Люка наклоняется и целует кончик моего носа.

— Я все время отвлекаюсь на другие вещи, — говорит он.

— Какие вещи?

Люка окидывает страстным взглядом мое лицо. Я чувствую, как во мне просыпается желание.

— Хорошие вещи, — просто говорит он. И тут автобус резко останавливается.

— Амальфи! — кричит водитель.

27

Мы выходим из автобуса, и я оглядываюсь вокруг. Люди стараются протиснуться в салон, не дав выйти прибывшим пассажирам. «Ты откуда?» — кричит одиноким туристкам каждый встречный мужчина. Вот спешат какие-то студенты — им пригодились бы габаритные огни на рюкзаках. Пожилые итальянцы попивают эспрессо, не замечая царящей кругом суеты. Загорелые водители автобусов в светло-голубых рубашках и широких темных очках похожи на кинозвезд.

Ничто не изменилось со вчерашнего дня. Ничто, кроме меня.

Вчера я приехала сюда, готовясь скрестить шпаги с Розой. А сейчас я восхищаюсь ею.

Я думала, что проведу часок на Вилла Чимброне. А провела там всю ночь.

Я взошла на холм, преисполненная чувства морального превосходства, а спустилась рука об руку с женатым мужчиной.

Если этого недостаточно, приплюсуем то, что случилось в автобусе: злое* едкое раздражение, которое всегда вызывала во мне мама, начало сменяться чем-то иным. С чего бы? Я всегда считала себя вправе презирать ее. Но на этот раз что-то изменилось. На этот раз мне стыдно. Я понимаю — это не презрение не хочет отпускать меня, а я сама цепляюсь за него из последних сил. Я боюсь не злиться на нее. Потому что если я перестану винить

маму, мне придется задаваться неприятными вопросами, типа: если ее измена настолько ранила отца, что он не мог больше ее видеть, почему он не захотел видеть заодно и меня? Может, он просто воспользовался удобным предлогом, чтобы сбежать? Почему он ни разу не попытался связаться со мной? Даже открытки на день рождения не присылал…

Куда я падаю…

Люка подхватывает меня:

— Жарко сегодня. Купим тебе шляпку от солнца. Самую безвкусную, какую найдем!

Я улыбаюсь. Его прикосновение действует на меня живительно — я чувствую облегчение оттого, что он увел меня в тихий переулок, подальше от толпы.

— А в качестве утешительного приза за то, что я огорчил тебя в автобусе…

— Ты меня не огорчил! — протестую я.

Люка смотрит на меня удивленно.

— Ладно, огорчил, но ведь для моей же пользы.

— В качестве утешительного приза, когда пойдем по магазинам, я разрешу тебе одеть меня, как тебе будет угодно.

Я радостно ухмыляюсь, предвкушая, чтосотворю с его образом.

— Даже в полу распущенный вязаный кардиган типа Миссони?

Он содрогается.

— Для тебя — все что угодно.

Мы находим несколько расположенных рядом магазинчиков, и я начинаю рыться на полках с такой страстью, какую мне никогда не доводилось раньше испытывать в магазинах одежды. На каждую изысканную дизайнерскую вещь всегда найдется вещь, которая вообще непонятно каким образом пережила восьмидесятые — блестящие велосипедные майки, пиджаки с узкими лацканами типа «грешник из Майами», плиссированные брюки. Все это собрано здесь.

— Какие тенденции в мужской моде мы ожидаем в следующем сезоне? — интересуюсь я.

Я только что просмотрела кипу рубашек психоделических расцветок, и голова у меня теперь идет кругом.

Люка закатывает глаза, словно говоря: «Меня на этом не поймаешь!»

— Нет, в самом деле, мне обязательно нужно знать, чтобы не выбрать ненароком что-то, что может обрести новую жизнь на подиумах.

— Ну, — начинает он, — осень-зима — все в милитаристском стиле: эполеты, разное ретро…

— Насколько старой должна быть одежда, чтобы она считалась ретро? — интересуюсь я.

Люка собирается что-то сказать, но замечает у меня в глазах хитрый огонек.

— Бархат будет на волне, — продолжает он, пропуская мою чепуху мимо ушей, — и туалеты с меховой отделкой.

— А считается, что вещь — с меховой отделкой, если на ней кошка спала? — поддразниваю я.

Люка хватает меня за шею и притворно душит.

— У меня есть один серьезный вопрос. Люка вскидывает брови.

— Бывают двубортные костюмы?

— Ну? — осторожно говорит он.

— А можно достать двубортные брюки? Ну знаешь, для полных мужчин?

Когда Люка выпроваживает меня из магазина, я покатываюсь со смеху от удовольствия.

Мы продолжаем наши поиски и, потешаясь, подначиваем друг друга совершать чудовищные преступления против стиля. Меня доводит до отчаяния тот факт, что Люка к лицу почти все что угодно, ну, разве что кроме пастельных тонов. Aгa! Я пытаюсь подобрать для него что-нибудь нежно-лимонного цвета, а он находит мне соломенную шляпу с мягкими полями и большим сиреневым цветком — теперь прыскает каждый раз, как смотрит в мою сторону. Такая штуковина сошла бы с рук Саре Джессике Паркер — в «Сексе в большом городе» она надевает на себя чудовищные вещи, но ее все равно называют образцом для подражания. Мы с Клео рты разеваем, глядя, как она одевается на первые свидания — такое не на каждой распродаже от кутюр нароешь, — и не перестаем удивляться, что тот, с кем она встречается, не прячется в ужасе под барный стул, когда она появляется в дверях. (Если она, конечно, не надевает одно из тех платьев, которое Миранда называет «груди на блюде». Тогда понятно, чем она берет.)

Я с улыбкой наблюдаю за Люка — он перебирает какие-то немыслимые запонки. В прошлом, если я находилась рядом с мужчиной, мне все время приходилось быть начеку и каждую минуту следить за собой — чтобы все время оставаться привлекательной и говорить интересные вещи, словно я на собеседовании. Я изучала их, пыталась понять, кто они. Я пыталась угадать, о чем они думают, и особенно — что они думают обо мне. Неудивительно, что я уставала от таких отношений — я все время была на взводе. Возможно, в этом виновата моя работа — когда я перевожу, моя функция ясна, но когда у меня свидание, я не понимаю, чего от меня ждут. Я не могу расслабиться и просто плыть по течению. При воспоминании о моих прошлых свиданиях мне приходит в голову вот что: если существенная часть моей проблемы заключается в том, что я всегда ищу одобрения, то понятно, почему я в итоге оказываюсь с мужчинами, которых не уважаю. Если я не испытываю восхищения перед тем, с кем сейчас нахожусь, то меня ничуть не огорчит, если я не добьюсь от него одобрения — мне все равно, ведь это не тот самый — Единственный и Неповторимый.

С Люка все по-другому. В автобусе мне было с ним нелегко, но я знаю, что он не хотел втоптать меня в грязь, наоборот — хотел помочь мне встать на ноги. Он просто честен со мной и не откладывает свою любовь до того момента, когда я стану само совершенство. Я чувствую, что меня принимают такой, какая я есть. Никаких штрафов за излишек багажа — уже одно это рождает во мне желание избавиться от большой части ненужного груза.

— Я думаю, мы нашли, что искали, — говорит Люка, отдергивая шторку примерочной кабинки.

У меня волосы встают дыбом. Это настолько ужасно, что почти великолепно — серебряная футболка в обтяжку с высоким воротом, жилетка с сумасшедшим узором, брюки клеш переливчато-синего цвета и ремень с пряжкой размером с CD-диск. Люка похож на стриптизера из «Чиппендейл", который собирается заявиться в клуб «Тиффани», распевая «Everybody Whang Chang Tonight!».

— Погоди! Дай я сфотографирую, — умоляю я.

— Не спеши. Я так и пойду.

— Что?

— Я же сказал, что ты можешь подобрать мне костюм.

— Я думала, ты только примеришь и…

— Мне-то что. Это тебе теперь со мной ходить.

— Ну да. Должен же быть какой-то подвох, — вздыхаю я.

Я завороженно смотрю, как Люка снимает ярлычки и бирки, расплачивается и укладывает в сумку свою прежнюю одежду.

— Ты правда в этом пойдешь? — все еще не верю я.

— Конечно. Смотри! — Люка делает шаг на залитую солнцем улицу.

Один или два прохожих обернулись, кто-то прыснул со смеху, но в целом вызывающе спокойная походка Люка (а также тот факт, что на виду оказалась пара-тройка татуировок) как будто покрывает его защитным экраном.

Переодевшись таким образом к обеду. Люка отводит меня в свою любимую пиццерию. Мы садимся у настоящей дровяной печи и заказываем самую большую пиццу из тех. что есть в меню. Когда двадцать минут спустя ее нам приносят, она оказывается настолько огромной, что я могла бы прорезать в середине дырку и носить ее, как пончо. Вслух, конечно, я этого не говорю, чтобы Люка не поймал меня на слове.

Мы говорим про магазин. Я спрашиваю, что он думает по поводу того, что мама, возможно, оставит себе долю Винченцо и будет сама вести дела. Люка признает, что сначала его это огорчило.

— Но потом, когда вы приехали на Капри, мое мнение изменили две вещи.

У Люка на каждый случай есть «две вещи».

— Первое — мне понравилась твоя мама и понравилось то, что она собирается делать с магазином.

— Мне показалось, что она не собирается что- то менять.

— Именно! — ухмыляется Люка.

— А второе — я встретил тебя, и это напомнило мне, сколько всего я еще хочу сделать. Сколько всего я хочу показать Нино… Возможно, если бы я был хозяином магазина, это бы меня слишком связывало.

— Почему именно после встречи со мной ты об этом вспомнил?

— Ну, ты так много путешествовала. Токио, Загреб…

— Это было много лет назад.

— Но у тебя остались воспоминания, так? И они тебя уже никогда не покинут.

— Да, но это была моя работа. Не уверена, что это можно считать приключением. А ведь ты ищешь именно приключений, так?

Люка пожимает плечами.

Я ненадолго задумываюсь. Может, мне все-таки довелось добиться в жизни большего, чем самой кажется? Я вспоминаю несколько самых удивительных событий, которые случились со мной во время этих путешествий, и думаю — может, он прав, может, я и вкусила настоящей жизни.

— Могу поспорить, ты представлял меня иначе, — говорю я.

По письмам Люка, наверное, думал, что я — ослепительная охотница-космополитка, вроде Бриджит Холл из рекламы Ральфа Лорана, снятой в стиле сафари. Та вся была в золотистых веснушках и с гладкими рыжеватыми волосами, а вместо нее перед Люка предстала я со своей кладбищенской бледностью и гривой, как у Горгоны.

— А что мне представлять? Я видел фотографии, которые присылала твоя мама.

— Ты видел их и все-таки…

Я думаю: «Ты видел их и все-таки мечтал обо мне!», но не могу сказать этого вслух. Я ведь не должна этого знать. Я бы и не знала, если б не Роза.

— Все-таки?.. — переспрашивает Люка.

— Десерт? — вмешивается официант.

— Да вы смеетесь! — изумленно восклицаю я.

С такой пиццей в животе я могла бы впасть в спячку до весны.

— Может, съедим что-нибудь позже, на площади, — говорит Люка.

Официант подает нам счет. На этот раз я хочу сама заплатить, но Люка, похоже, твердо придерживается национального итальянского обычая — платить всегда должен только мужчина. Я уже сталкивалась с подобной «проблемой», когда встречалась с одним итальянцем. Это было пять лет назад. Мне тогда исполнилось двадцать четыре, ему — двадцать. Он приехал из Абруццо — поработать зиму в Кардиффе в итальянском ресторане. Мы познакомились, когда до отъезда домой ему оставалась всего неделя (как всегда!), и успели раза четыре посидеть вечером в баре. В первый вечер платил он. В следующий раз я сказала, что теперь моя очередь, но он ответил — нет. При третьей встрече я снова попыталась заплатить, и он опять мне не позволил. Я сказала, что это нелепо, и потребовала объяснений. Он объяснил:

— Это я тебя пригласил, поэтому я и должен платить.

Тогда я сказала:

— Хорошо. Хочешь пойти со мной куда-нибудь завтра вечером?

Он хотел. Я пришла в паб с кошельком наготове, но он все равно сказал — нет. В гневе и отчаянии я спросила:

— Почему? Я думала, теперь моя очередь платить, раз я сама тебя пригласила?

— Я очень рад, что ты меня пригласила, и хочу это отпраздновать — поэтому заплачу сам, — ответил он.

Мы еще некоторое время не теряли друг друга из виду, но потом все само собой сошло на нет. Я до сих пор вспоминаю его с нежностью — он не похож на тех. кто изменяет.

Нашим планам побродить по чудесному собору не суждено сбыться — там идет свадьба. Мы садимся за столик в небольшом кафе напротив храма и ждем, когда процессия выйдет на улицу. Такое впечатление, будто сидишь в театре, в первом ряду. Я рассказываю Люка, как смотрела в Америке шоу под названием «Свадьба Тони и Тины».

— Нью-Йорк! — вздыхает он.

Меня записали в сливки общества. Обжалованию не подлежит.

— Все начинается в церкви — ты садишься там, на скамью, будто ты один из приглашенных. И непонятно, кто — зритель, а кто — актер, пока невесту и жениха не начинают забрасывать вопросами и шуточками с характерным итальяно-Нью-Джерси-американским акцентом, — рассказываю я. — Потом, после церемонии, все направляются на прием в ночной клуб. Мы идем по улице, и прохожие принимают нас за настоящую свадебную процессию. Совершенный сюр. Тебя даже кормят — куриное фрикасе, паста с морскими гадами и свадебный торт на десерт! Даже шампанское за здоровье новобрачных — все входит в стоимость билета, но ты можешь в любой момент подойти к барной стойке и купить еще, как на настоящем приеме. Потом завязываются инсценированные потасовки, кого-то уличают в неверности или темных делишках, потом танцы — кузен Микки хочет пригласить тебя на медленный танец, а какой-то сумасшедший дядюшка настаивает, чтобы все танцевали макарену.

Люка смеется.

— Ты танцевала?

— Сначала стараешься не попасться актерам на глаза, чтобы тебя не вытащили на сцену, но когда ты оказываешься там, им уже с трудом удается загнать тебя обратно на твое место! Так похоже на настоящую свадьбу, что когда вдруг объявляют «Шоу закончено, до свидания!», сначала даже не понимаешь, о чем речь. Хочется веселиться дальше…

— Приятное воспоминание?

— О, да! — сияю я.

Люка прав. Такое воспоминание останется со мной на всю жизнь. И то, что происходит сейчас, — тоже. Уверена, я уже никогда не забуду, как мы сидим здесь за столиком, а из собора на площадь выходят люди, одетые с немыслимой элегантностью: волосы мужчин подстрижены и уложены в стиле «Крестного отца», все они в идеально сшитых костюмах, женщины в нарядах из драгоценных тканей ярчайших расцветок, у них длинные черные волосы, уложенные в шиньоны и перевязанные большими бархатными бантами. Невеста — вся в сиянии кружев — замирает на верхней ступени лестницы, потом начинает спускаться. Мы считаем ступени вместе с ней — пятьдесят семь. Ее шлейф покрывает как минимум тридцать.

Вместе с тремя весело галдящими детьми и полной женщиной в шортах мы взбираемся по широкой каменной лестнице и раздумываем, не затесаться ли на свадебные снимки.

— Ты веришь, что человеку дана не одна жизнь? — спрашивает Люка, наблюдая, как обнимаются кузены и племянники.

— Думаю, да, — неуверенно отвечаю я. — Но такими, какие мы сейчас, мы проживаем только одну.

— Может, в следующей жизни я стану им, — говорит Люка, указывая на невысокого мужчину с круглым животиком.

— А я — ею! — Я выбираю модель с ногами от подмышек.

— Можешь представить себе их вместе? — озабоченно спрашивает Люка.

Я улыбаюсь и прижимаюсь к нему. Люка садится на ступени и сажает меня к себе на колени. Я отвожу назад его волосы и смотрю ему в глаза. Он улыбается мне. Так нелегко скрыть тайну, глядя кому-то в глаза. Как будто это связано с риском, что твои мысли могут быть прочитаны. Мне любопытно, догадывается ли Люка, о чем я думаю. «Обещай, что в следующей жизни ты женишься на мне».

В пять вечера мы забираемся в лодку Люка и отчаливаем в сторону Капри. Люка учит меня рулить, а потом пугает — оставляет у руля одну, а сам взбирается на поручни с таким видом, будто говорит: «А, все к черту! Зачем нам жизнь?» Я боюсь, что его унесет в море, а потом, когда я попытаюсь повернуть лодку, чтобы его спасти, перережу его на куски лопастями винта. Поэтому я с излишней настойчивостью и нетерпеливым визгом упрашиваю Люка вернуться.

Чем дальше мы уходим в море, тем становится прохладнее. Сначала это — приятная прохлада после душного зноя Амальфи, но когда ветер начинает обдувать нас слишком рьяно. Люка, порывшись в кабине, протягивает мне свитер. Серый кашемировый свитер с треугольным вырезом замечательно дополняет мой и без того аляповатый наряд. Люка нравится, что на мне — его одежда, о чем он мне и сообщает. Я на седьмом небе от счастья. Хочется, чтобы мы плыли и плыли, плыли без конца, но вскоре на горизонте показывается Марина Пиккола.

— Может, пойдем завтра на Пунта Карена[86] и посмотрим маяк? — предлагает Люка.

Я улыбаюсь приятной мысли: «У нас есть завтра! Это еще не конец!»

— Замечательная идея! — отвечаю я.

Я только собираюсь тайком поцеловать его напоследок, как тут нас окликают.

— Папа! Ким! Папа! — доносится с берега, и я вижу, как вдалеке на пристани подпрыгивает маленькая фигурка Ринго.

Мы радостно машем ему в ответ. Так приятно снова его увидеть. Я чувствую себя частью семьи. Как только мы приближаемся к причалу, я обнимаю Ринго так крепко, что его ноги отрываются от земли.

Ринго с нетерпением наблюдает, как Люка выключает мотор и перегибается за борт.

— Папа! — Малыш тянет его за рукав, чтобы он поднял голову. — Смотри, кто здесь!

Мне незачем оборачиваться. Я по лицу Люка понимаю, что он видит свою жену.

28

— «Что это, черт побери, на тебе надето?»

— Это были первые слова, которые что она ему сказала!

— Сколько времени они не виделись? — ахает Клео.

— Месяц, даже больше.

— Не может быть.

— Да! Но представь — я подумала, что она обращается ко мне, как-никак я была в его свитере.

— Спорим, смотрелось не очень.

— Ну, с моими штанами…

— Я хочу сказать, с ее точки зрения, это выглядело подозрительно — как будто вы успели так близко познакомиться, что у вас появилась общая одежда.

— Об этом я и подумала, поэтому постаралась побыстрее снять свитер, но застряла в нем вместе со шляпой.

— Ты же не носишь шляп!

— Она дополнила мой образцово безвкусный ансамбль…

— Вы, наверное, незабываемо смотрелись!

— Еще бы! Клео! Если бы все это не было так печально, было бы очень смешно — представь, кругом шикарные типы на своих яхтах и мы двое!

— Кто-нибудь смеялся?

— Только Ринго.

— Чудо, а не ребенок.

— Мне отчаянно хотелось сказать ей что-нибудь приятное, чтобы ее успокоить, и я сказала, что Ринго у нее очаровательный, а она огрызнулась в ответ, мол, насколько она знает, его зовут Антонино. или просто Нино. а не Ринго!

— Стерва!

— Вот именно.

— Они целовались?

— Нет, встреча была натянутая. Даже и не знаю, я в этом виновата или у них так принято.

— Он рассказывал тебе, в каких они отношениях?

— Нет. А сама я не спрашивала.

— Как она выглядит?

— Отвратительно.

— Правда?

— Ну, как сверкающая снежная королева. Когда Роза сказала, что она — журналистка, я думала, у нее будет тугая химическая завивка и выщипанные в ниточку брови…

— Темно-розовый контур вокруг губ и перламутровый блеск, — вмешивается Клео.

— Акриловые ногти.

— Цепочка на лодыжке.

— И пачка сигарет, — заключаю я.

— А что получилось?

— Леди Виктория Харви. — со стоном отвечаю я.

— Блондинка?

— В высшей степени, — подтверждаю я.

— Именно такими и бывают настоящие злодейки. Не знаю, почему у злых ведьм всегда черные волосы. В жизни твой враг обязательно блондинка. Ну, скажи, что она открыла рот и оттуда выглянула Кэти Верк.

— Она на самом деле довольно стильная. Вся такая угловатая. И никакой задницы.

— Наверное, поэтому ему твоя так и понравилась.

— Ой, не надо! Страшно подумать, что он видел ее при дневном свете. Передергивает от одной этой мысли.

Клео хихикает, потом серьезно спрашивает:

— С тобой все будет хорошо?

— Да, — говорю я. — Странное ощущение, но мне сейчас так хорошо, что кажется — что бы она ни делала, она уже не сможет затмить перед Люка воспоминание о нашей встрече.

— Да, горящие покрывала, перестрелки джемом в ванне, долгие поцелуи в несущемся по морю катере — ее побили по всем статьям.

— Клео, это было как в сказке. Дождаться не могу, когда мы снова будем вместе.

— Ты уверена, что это случится? — осторожно спрашивает Клео.

— Он собирался отвести меня на маяк.

— Но это было до того, как он узнал, что его жена вернулась.

Из меня как будто выпускают воздух, и я обмякаю, как медуза.

— Т-ты думаешь…

— Не знаю, — вздыхает Клео. — Не хочу быть скептиком, но ведь легко и просто ничего в жизни не дается, правда?

Я чувствовала себя такой неуязвимой, когда впервые увидела Таню. А теперь наконец ситуация предстает передо мной в истинном свете.

— Надеюсь, он ничего ей не расскажет, — добавляет Клео.

— О боже, нет! Ты же не думаешь, что он во всем ей сознается?

— А то ты не знаешь, что в этих делах мужчины бывают полными тупицами. Наверное, она вас уже заподозрила, так что теперь будет пилить его без передышки. Он может сломаться.

— Клео! Прекрати!

— Ты должна быть готова, если что, быстро оттуда смотаться. Капри — очень маленький остров. Прятаться негде.

И встретиться тайно тоже негде, с ужасом понимаю я.

— Ладно, потерпи пару дней, а потом можешь убираться подальше от места твоего чертового преступления! — жизнерадостно заявляет Клео. перефразируя «Тельму и Луизу».

Два дня? Не может быть. Земля уплывает у меня из-под ног, и я уже ничего не понимаю.

— Ким? Куда ты пропала?

— Спроси еще раз, в порядке ли я.

— Ты в порядке?

— Не-е-е-ет! — с горестным стоном отвечаю я и отхожу в сторону, чтобы пропустить двух солнцепоклонников, поднимающихся по лестнице с пляжа.

— Простите, вы уронили. — Я подаю им бутылочку солнцезащитного крема.

— Grazie, — кивают они.

— Эй, а ведь завтра — великий день, — я мысленно благодарю прохожих за напоминание. — Завтра в это время ты уже, вероятно, будешь на свидании с несравненным Гаретом!

— О боже! Я так волнуюсь! А что, если он меня отошьет, не дав и слова сказать?

— Ну же, будь бодрее! — Я стараюсь говорить уверенно. — По теории вероятности одной из нас непременно должно повезти.

Ни меня, ни ее это не убеждает, но мы обмениваемся энергичным «Ага!» и прощаемся.

Я кладу трубку и смотрю на часы. Клан Аморато, по идее, должен уже отправиться домой. Не хотела бы оказаться с ними в одном такси. Мне хватило и того, что я прошлась с ними по пристани и слушала, как Люка расспрашивает Таню о ее путешествии. Впечатление такое, будто я шпионю за его второй жизнью.

Я поднимаюсь по лестнице к автобусной станции. До следующего автобуса — десять минут. Никакой очереди. Мне не хочется рассматривать открытки и рыболовные сети, поэтому я захожу в белую церквушку рядом с остановкой и сажусь на деревянную скамью. Вдруг в этом тихом пристанище раздается неожиданный звук — кто-то тяжело дышит. Я оглядываюсь по сторонам и вижу косматого пса, который, тяжело и неуклюже ступая, входит в дверь и, клацая когтями по каменным плитам, бредет к алтарю. Пес оборачивается, смотрит на меня в упор, будто говоря «Чего уставилась?», и с видимым облегчением шлепается на пол, мол, нашел наконец прохладное место.

Всю дорогу до города я стараюсь не думать о том, что сейчас говорит и делает Люка. «Все хорошо», — говорю я себе. Они просто обедают. Не стоит сейчас умирать от ревности, подожди до вечера. Не думай об этом. Просто выключи эту мысль. Надо пережить ночь — а завтра ты увидишь его в магазине.

Все будет нормально.

Я снова смотрю на часы. Два пополудни. Я увижу его через четырнадцать часов. Я сумею с этим справиться. Сумею…

— Мама? — зову я. открывая дверь нашей комнаты в отеле.

— Ким! Ты вернулась! — Мама спешит ко мне с распростертыми объятиями, потом замирает в нерешительности. — Интересная шляпа.

— Ну вот, и ты туда же.

— И я — куда же? — спрашивает она, обнимая меня.

— Тебе надо познакомиться с Таней, женой Люка. Думаю, вы найдете общий язык.

— А мы уже познакомились. — Мама отпускает меня. — Она сегодня зашла в магазин — искала Люка.

— Когда она вернулась? — спрашиваю я по возможности непринужденно.

— Утром. Она хотела сделать ему сюрприз, но, по-моему, у нее не получилось! — радостно фыркает мама. — Она забеспокоилась, узнав, что Люка будет ночевать с тобой, но я сказала, что, когда она с тобой познакомится, то поймет, что не стоит волноваться.

— Большое спасибо!

— Я совсем не то имела в виду! — говорит мама. — Я сказала, что она с первого взгляда поймет — ты не из тех девушек, которые могут завести интрижку с женатым мужчиной. Я ей рассказала, как строго ты осуждаешь такие вещи.

Мамино лицо меняется на долю секунды, и я понимаю, что она думает: «Как строго ты осуждаешь меня».

У меня сжимается сердце. Я обнимаю маму. Мне хочется ее утешить. И спрятать от нее лицо.

— Марио вечером очень за тебя волновался, — говорит мама. — Нужно пойти и выпить у него по коктейлю, чтобы он знал, что ты вернулась в целости и сохранности.

Я вздыхаю. Мне сейчас и думать страшно о том, чтобы наряжаться к ужину. Все бы отдала за разогретый в микроволновке готовый ужин перед телевизором.

— Быстренько переодевайся. Поужинаем в отеле и пораньше ляжем спать. Как тебе такой план?

— А как же Платиновый Блондин?

— Сегодняшний вечер я хочу провести с тобой, — улыбается мама. — Ас ним мы увидимся завтра. Тайлер приезжает после обеда — в девять вечера мы ужинаем в его отеле.

У меня вытягивается лицо. Совсем забыла об этом нелепом «свидании вслепую».

— Все будет замечательно! Слушай, а может, зайдем сначала в «Квизизану» выпить по коктейлю перед ужином — так мы за один вечер посетим оба пятизвездочных отеля на этом острове!

— Великолепно, — говорю я, но мне не удается разбудить в себе энтузиазм.

Между мной и Тайлером ничего не произойдет, но все-таки я чувствую себя предательницей по отношению к Люка из-за того, что ужинаю с сыном Платинового Блондина. Вечер будет полон пустой болтовни и тихих маминых замечаний, от которых я буду краснеть. И уж конечно, мне не удастся потихоньку ускользнуть, чтобы побыть с Люка, даже если у него подобная возможность появится. Я не хочу расставаться с воспоминаниями о нем. Его прикосновения…

— Ким!

— Что? — огрызаюсь я, обозленная, что мои воспоминания так бесцеремонно прервали. Однако следом я вспоминаю наш с Люка разговор в автобусе и с улыбкой открываю дверь в ванную. — Извини, мам, что ты сказала?

— Я просто проверяла, пошла ли ты в душ — уже девятый час!

— Я быстро! — щебечу я. возвращаюсь в ванную и нехотя снимаю шляпу.

Двадцать минут спустя мы выходим из лифта. Маму тут же отзывает в сторону менеджер отеля, а я подхожу к бару.

— А! Добро пожаловать! Ты вернулась! — сияет Марио. — Мы скучали по тебе.

Я с улыбкой вспархиваю на барный стул. При виде Марио мне почему-то становится спокойнее.

— Я тоже по тебе скучала, — вру я.

— Ну как, понравился тебе Равелло?

— По-моему, это самое прекрасное место на земле, — улыбаюсь я.

— Даже в дождь?

— Да!

Марио недовольно кивает.

— Твоя мама говорила, что управляющий вашего магазина отправился тебя спасать…

Я стараюсь не выглядеть виновато.

— Да.

— Хм-м-м, — Марио с подозрением меня разглядывает. — По-моему, ты ему нравишься.

— Он женат, — говорю я. стараясь сбить его со следа.

— Это ничего не значит, — пожимает плечами Марио. — Я тоже женат.

— Ты женат? — Я разеваю рот от удивления.

— Ну, я уже десять лет живу с одной женщиной, а это то же самое.

Я несколько озадачена. Марио так откровенно ко мне приставал, что мне и в голову не приходило, будто у него есть какая-то женщина.

— И она знает, что ты за фрукт?

— Что я за фрукт? — Марио озадачен.

— Она знает про других твоих женщин?

— Она знает, что я ее люблю и что я ее не оставлю.

— А ты ее любишь?

— Конечно. — Впервые я вижу в глазах Марио искренность.

Я в замешательстве.

— Но зачем тогда тебе другие женщины?

— Всегда приятно прикоснуться к новому телу, — говорит он. — И… Синьора! — Марио приветствует маму, которая в этот момент входит в бар.

Я беру коктейль, который Марио мне приготовил, и выпиваю его одним махом. Неужели в наши дни никто больше не влюбляется раз и навсегда в одного-единственного человека? Когда мы были с Люка, я чувствовала себя особенной, единственной, а сейчас я как будто оказалась на грязной вечеринке, где все бегают с завязанными глазами, а потом занимаются сексом с первым, на кого наткнутся.

Так или иначе, но я переживаю и ужин, и следующую за ним ночь. Мне нужно многое обсудить с мамой, но сегодня я не могу думать ни о чем другом, кроме того, что через несколько часов я увижу Люка.

Утром я убегаю еще до завтрака, сказав маме, что иду фотографировать Пьяццетту, пока там не появились толпы народа, но на самом деле я хочу попасть в магазин раньше нее, чтобы побыть несколько минут наедине с Люка.

Я спускаюсь по Виа Лонгано — от волнения и нетерпения у меня подгибаются коленки. Мне кажется, я с первого взгляда узнаю, что он чувствует: если его глаза заблестят и он поцелует меня, я пойму, что ничего не изменилось и все будет хорошо. Если он станет хмуриться и вид у него будет виноватый, я пойму, что ночь для него выдалась нелегкая и теперь он разрывается между любовью и чувством долга. Если он будет холоден и станет избегать моего взгляда, значит, он принял решение не иметь со мной больше ничего общего и постарается притвориться, что ничего не было.

Я берусь за ручку двери. Закрыто. Я стучу в стекло. Нет ответа. Если я сяду на ступеньки, у меня будет слишком несчастный вид, поэтому я начинаю ходить туда-сюда по улице, притворяясь, что рассматриваю витрины других магазинов. Проходит пятнадцать минут — его нет. В четверть десятого появляется мама.

— Получилось?

Я смотрю непонимающе.

— Фотографии.

— Э там был туман, но кое-что вышло.

Вслед за ней я вхожу в магазин, но не могу найти себе места.

— Может, я пойду принесу всем кофе? — предлагаю я.

— Мы сегодня с тобой вдвоем, — отвечает мама. — Люка позвонил и взял выходной.

— Почему? — не сдерживаюсь я.

— Хочет провести день с женой.

29

— Он так и сказал? — жалобно спрашиваю я.

— Что сказал? — Мама поднимает голову от гранатовой блузки, которую рассматривала.

— Что хочет провести день с ней.

Мама странно на меня смотрит.

— Не то чтобы слово в слово, но ее не было больше месяца, так что, я думаю, им многое надо наверстать.

Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает мама.

— Да. Пойду куплю пирожок с вишневым вареньем. Тебе принести чего-нибудь?

— Нет, мне ничего не нужно. Да и ты не увлекайся — мы сегодня плотно ужинаем.

Я выхожу на улицу в панике. Я не вынесу. Я не продержусь еще двадцать четыре часа, не увидев его… На глаза наворачиваются слезы. Это ужасно! Мне кажется, меня обманули. Я пережила эту ночь с единственной надеждой — я увижу его утром. Но он не пришел, и теперь я, кажется, сойду с ума. Я не из тех, кто может махнуть рукой и сказать: «Ну что же, значит, увидимся завтра». Завтра — это почти через год. Я не уверена, что выдержу хотя бы час — бессильное отчаяние и нетерпение разрывают меня на части. Я уже не контролирую ситуацию. Это невыносимо. Невыносимо, что все происходит без моего участия: он не пришел на работу — и все, у меня нет иной возможности с ним свидеться. Я могла бы, наверное, найти в магазине номер его телефона или узнать его у мамы, но звонить — слишком рискованно. Я прислоняюсь к стене и стараюсь успокоиться. Ненавижу эту черту своего характера: как только набирается критическая масса эмоций, начинается цепная реакция, которую уже не остановить. Однако сейчас на кону слишком большая ставка.

Я иду дальше. Мимо меня проходит отчаянно бранящаяся пара. Я смотрю на нее и думаю, что Люка сейчас, наверное, тоже нелегко. Меня захлестывает новое ощущение — сочувствие. Я не собираюсь усложнять Люка жизнь. Я хочу стать для него утешением, раем. Я не буду устраивать сцен. Ладно. Все по порядку. Сейчас на очереди пирожки с вишней.

Я возвращаюсь в магазин — мама висит на телефоне.

— Это была София! — улыбается она. — Мы решили, что сегодня — День Удовольствий.

— Да?

— Я записала нас в ее салон на процедуры. После работы побалуем себя и подготовимся к сегодняшнему ужину.

Выражение моего лица, очевидно, не передает должной степени восторга, так что мама совершает второй заход:

— Я собираюсь сделать роскошный маникюр и педикюр, а потом уложить волосы. А ты?

Я задумываюсь.

— Там делают массаж? — спрашиваю я.

— Конечно! — Мама счастлива, что добилась от меня хоть какой-то реакции. — Хочешь, чтобы тебе сделали массаж?

При нынешних обстоятельствах, решаю я, совершенно необходимо, чтобы меня положили на стол и крепко держали, иначе я не выдержу и помчусь к Арко Натурале в надежде случайно столкнуться там с Люка.

— Пожалуй, — говорю я, к собственному удивлению.

— У них тут есть из чего выбрать — Аюрведа, шиацу; лимфодренажный, с морской солью, синхронный — в четыре руки… — читает мама по буклету.

Мне хочется спросить, который из них, лучше всего помогает от истерии, но я сдерживаюсь и выбираю скраб с морской солью, потому что по названию он представляется самым энергичным, а я должна быть уверена, что массажист сможет меня удержать, если я попытаюсь сбежать.

— Чудесно! — сияет мама. — Может быть, они могли бы…

Я строго на нее смотрю.

— Ну, посмотрим, может, ты еще чего-нибудь захочешь, когда мы туда придем.

— Мои волосы, да?

— Нет, нет, ну… да. Я знаю, тебе нравится, когда они так непокорно лежат. Я думала, может быть, сегодня… нет — все хорошо.

— Я подумаю, — вздыхаю я. Может. Люка прав — таким образом мама показывает, что любит меня. — Ладно, давай я разберу вещи в дедушкином кабинете — у меня осталось только два дня, сегодня и завтра.

Мама откладывает буклет и удивленно смотрит на меня.

— Ты впервые назвала его дедушкой.

Некоторое время я медлю с ответом.

— Ну. Роза рассказала мне о нем немного. На самом деле…

Тут распахивается дверь, и в магазин врывается породистая леди пятидесяти с хвостиком лет. Она выглядит так, будто спорхнула со страниц «Татлера» — из раздела светской хроники.

— Дорогуша, вы должны мне помочь! — восклицает она. — Проклятая авиакомпания потеряла мой багаж — одним богам ведомо, когда я его теперь получу! А мне позарез нужно одеться к ланчу в «Канцоне» — что-нибудь эффектное, потому что там будет одна… ну, словом, соперница! Еще мне нужен купальник и саронг для яхты. Потом вечернее платье и что-нибудь уютное, чтобы накинуть на плечи, когда станет прохладно. Консьерж сказал, вы могли бы мне помочь.

Мама не успевает и слова сказать, как посетительница доверительно сообщает:

— Вообще-то, он советовал спросить Люка, но я бы предпочла, чтобы мне помогла женщина. Итальянские мужчины слишком отвлекают внимание!

Мама улыбается, она в своей стихии:

— Присядьте пока, а я подберу пару вещей. Мне кажется, днем будут выгодно смотреться мягкие золотистые тона, они так пойдут к вашему оттенку кожи. Не сомневаюсь, в солнечном свете вы с легкостью затмите соперницу! А для вечера мы подберем что-нибудь более театральное. Вот это синее платье цвета ночного неба с шифоновыми рукавами — смотрите, какое замечательное…

Несмотря на мамин талант мгновенно подобрать человеку одежду, эта дама все-таки займет некоторое время, так что я решаю взяться за кабинет. А что рассказала мне Роза, я поведаю маме чуть позже.

Я стою перед старым письменным столом Винченцо, сработанным из розового дерева. Все конторские книги Люка уже разобрал, а все необходимые адреса, имена и телефоны переписал в свои записные книжки, так что сейчас мне предстоит только просмотреть старые бумаги и большую часть из них выбросить. Я сажусь в кресло, придвигаюсь поближе к столу и думаю: интересно, не здесь ли Винченцо читал Люка мамины письма? А где садился Люка? Наверное, он приносил табурет из-за прилавка. Или усаживался на стопку модных журналов и телефонных справочников в углу.

Я беру в руки набор письменных принадлежностей в кожаном пенале, но, когда я его открываю, оказывается, что на самом деле это рамка с фотографиями. С одной стороны — моя мама, лет одиннадцати от роду, обнимает Винченцо и гордо улыбается в объектив. Она будто говорит: «Это — мой папа!» С другой стороны — я, лет пяти, сижу у мамы на коленях. Мои ноги похожи на две коротенькие булочки, торчащие из оборчатого платья. Волосы — помесь Ширли Темпл и Мейси Грей. Неудивительно, что Люка влюбился — кто бы устоял? Я ставлю рамку на стол и представляю, как здесь сидел мой дед и смотрел на эти фотографии. Девочки выросли, но он так и не увидел их взрослыми.

Из магазина доносится взрыв смеха и возглас: «Ну раз так — тогда я возьму две!» Надо признать, мама умеет обходиться с клиентами. И хотя она все еще не решила, останется она здесь или нет. я начинаю думать, что остаться — было бы для нас наилучшим вариантом. Хотя бы на это лето. Может, Делия и Моник смогли бы приехать к ней на пару дней — она бы порадовалась.

Один за другим я выдвигаю ящики стола. В одном — сломанные ручки и клубки резинок. В другом — письма благодарных покупателей. Их мы оставим — потом их можно вставить в рамочки и повесить в магазине. Я открываю блокнот — использованные страницы загнуты треугольничками и разрисованы неким подобием граффити. «А ведь я тоже так делаю», — приходит мне в голову. А я-то удивлялась, откуда взялась эта привычка.

Расчистив верхние ящики стола, я отодвигаю стул подальше и открываю дверцу тумбы. За ней две полки. Там лежат две длинные коробки из-под сапог. Я вытаскиваю первую и открываю крышку. Коробка плотно набита конвертами, разложенными в хронологическом порядке, начиная с апреля 1967-го. Я узнаю мамин почерк. Следующий конверт датирован седьмым февраля 1972-го — мама написала это письмо спустя два дня после моего рождения. Я перебираю конверты до конца. Последнее письмо пришло за две недели до смерти Винченцо. Ух ты. Письма за тридцать лет. и все от моей мамы. Дрожащими руками я вынимаю из коробки первый конверт.

«Questa lettua e lungo dovuta. Mi sposo domani e mi si spezza il cuore che tu no sarai qui per dami via».

(«Это письмо запоздало… Завтра я выхожу замуж, и у меня разрывается сердце от сожаления, что тебя не будет здесь, чтобы передать меня моему жениху».)

Не понимаю. Оно на итальянском. Возможно, за двенадцать лет язык еще не успел стереться из ее памяти. Здесь всего несколько строчек. Я читаю дальше. Мама рассказывает о моем отце.

«Егозовут Хью Риз, он бывший военный, а сейчас работает на почте — кажется, я буду любить его вечно.

Я перебираю письма и достаю конверт из середины коробки. Август 1990-го. Мама рассказывает Винченцо про мои школьные экзамены, она пишет, что языки — это мое призвание. Опять по-итальянски. Я вытаскиваю еще одно письмо — оно написано девять лет спустя и рассказывает про мою помолвку с Томасом. Снова на итальянском. Сердце мое начинает стучать, как паровой молот, когда я беру в руки последнее письмо. Перед тем как вскрыть конверт, я закрываю глаза. Пожалуйста, пусть оно будет на английском. У меня дрожат руки. Я разворачиваю лист: «Я очень огорчилась, узнав, что тебе нездоровится..» ПО-ИТАЛЬЯНСКИ. Мама понимала все, что говорили вокруг нее. Мне становится жарко, когда я вспоминаю, что я сказала Марио про ее доступность — неудивительно, что мама опрокинула бокал. В лицо я ей этого никогда бы не сказала.

Я заталкиваю письмо обратно в коробку. Пребывать в неведении мне было спокойнее. Я не могу понять, что все это значит. Зачем она лгала? Много лет мама утверждала, что не помнит по-итальянски и двух слов. И вообще, я здесь только потому, что… Стоп. Я здесь только потому, что должна исполнять для нее роль переводчика. Я вскакиваю с кресла на ноги и заглядываю в магазин. Мама с породистой леди не продвинулись пока дальше костюма для ланча — сейчас они подбирают к нему рубашку.

Входят еще две женщины. Я спрашиваю, не нужна ли им моя помощь. Нет, они просто зашли посмотреть. Я возвращаюсь в кабинет и закрываю за собой дверь. Опускаюсь на колени возле коробки, глубоко вздыхаю и достаю письмо, написанное через два дня после моего рождения.

«Свет в палате приглушен, одни мамаши читают, другие слушают в наушниках музыку, кто-то уже спит, но я не могу заснуть, не написав тебе обо всем, папа — или теперь тебя надо называть дедушкой?! Два дня назад моя красавица дочка Ким явилась на свет, как раз к обеду!»

Как вовремя!

«Поверишь ли, мне нравится в больнице. (Помнишь, какой шум я подняла, когда подвернула ногу, карабкаясь на виллу Тиберия, после чего мне пришлось неделю просидеть дома?) Наверное, так чувствуют себя ученицы в школе-пaнсионе — я как будто вобщей спальне, только не со школьницами, а с молодыми мамами и младенцами. У нас тут есть одна бывалая мамаша, она строгая. но сердце у нее золотое. Сегодня она показывала на твоей внучке, как правильно купать ребенка. Малышка справилась превосходно — может, она будет актрисой?»

На сцену меня не очень тянет, но воду я по- прежнему люблю. Могу плескаться, пока не посинею от холода.

«Нам разрешают оставлять малышей в колыбельках рядом с нашими кроватями в то время, когда нет посетителей, а на ночь они все отправляются в отдельную большую палату, чтобы мы могли хорошенько выспаться, поэтому мы не знаем, плачут они ночами или нет. Я сразу беру Ким на руки, когда ее приносят, и прижимаю к груди, как самое большое сокровище».

Я чувствую неожиданный прилив эмоций.

«Хью все хочет, чтобы она скорее заговорила, а я, наоборот, стараюсь подольше удержать каждый день. Если ты чувствовал что-то подобное, когда я была маленькой, значит, и ты скучал по мне все эти годы, как я по тебе. Никто не расскажет, чего ожидать, правда? У тебя тоже было это чувство всепоглощающей любви? Папа, сейчас я, наверное, самая счастливая женщина на свете — ямогу лопнуть от счастья, я на седьмом небе!»

Мои глаза наполняются слезами. Я думаю: «Это она обо мне! Это я — я сделала маму такой счастливой!»

Я беру еще одно письмо. Лето семьдесят шестого. В конце приписка: «Посмотри на фотографию — это Ким на пляже».

«Папа, временами я поражаюсь своей дочери — она всего четыре года живет на свете, а так уже много всего знает и умеет. Вчера после обеда я взяла Ким на пляж, чтобы она хорошенько набегалась и легко заснула на новомместе. Она никогда раньше не была в отеле, а тем более на таком людном пляже и воспринимает все как одно большое приключение. Я только расстелила покрывало, а она уже удрала — потопала к показавшейся ей интересной семье, которая сидела неподалеку, и даже не оглянулась ни разу! Я некоторое время ее не трогала, потому что они помахали мне рукой, мол, все в порядке, но минут через десять подошла. Они сказали, что Ким замечательная и очень забавная. Мне с огромным трудом удалось уговорить ее вернуться. Представляешь? Я подумала: когда она вырастет, останется ли она такой же — независимой и общительной, или только дети бывают такие любопытные и доверчивые и так торопятся все узнать?»

Оказывается, мама считала меня путешественницей и искательницей приключений уже в четыре года. Я потрясена. Сейчас мне непонятно — как я могла столь бездарно убить целых два года жизни? Столько времени прятаться от мира в темной норке?

«Всреду будет спектакль для малышей, живущих в отеле, мне не терпится посмотреть, как она к нему отнесется. У Ким просыпается чувство юмора — яобожаю, когда она смеется. Она, наверное, унаследовала это от тебя, япомню, у тебя был особенный смех…»

Я думала, мы с мамой совсем разные, а мы, оказывается, оба все это время отчаянно тосковали по своим отцам. Хотя ни одна не призналась бы в этом вслух.

Следующий конверт я беру наугад.

«Сднем рождения, папа! Ты все еще носишь „Карту зиа Мен?»

Фирма-производитель мужской одежды.

Мой взгляд останавливается на слове «Хью» несколькими строчками ниже.

«… скоро Ким исполнится двенадцать. Я знаю, что самый лучший подарок, который я могу ей устроить ко дню рождения, это встреча с отцом Я всеми способами пыталась его найти, но никто не знает, куда ему писать. Его старый друг Клайв считает, что он мог уехать за границу…»

Я и не знала, что мама его искала. Скорее всего, она не говорила об этом, потому что не могла его найти — не хотела будить во мне несбыточных надежд. Я спрашиваю себя, куда он мог деться, где он теперь? Может, все мои путешествия — это бессознательный поиск отца…

Я читаю дальше:

«Я вижу, как Ким скучает по Хью, и. мне невыносимо сознавать, что именно я причинила ей эту боль. Разумеется, я не хотела ее ранить. Если честно, я не уверена, что правильно сделала, так скоро выйдя замуж во второй раз, но мне очень хотелось попытаться снова создать семью. Растить Ким в одиночку — это такая ответственность. Мне казалось, она постепенно полюбит Роджера, и теперь я пытаюсь представить, как бы чувствовала себя я, если бы мама попыталась найти замену тебе… Ты всегда был так мудр, папа. Что мне делать? Жаль, что мы не можем поговорить, но одно то, что я пишу тебе эти письма, помогает мне думать…»

Я и не знала, что мама так волновалась. Она всегда была радостной, беззаботной и все время чем-то увлеченной. Я думала, это только я все время впадаю в тоску. Очевидно, красивые люди тоже умеют страдать.

Я как в трансе, перебираю письма. Вот рассказ о том, как я уехала в университет и как маме теперь не хватает запаха горелых тостов и груды сумок и курток на лестнице — от этих слов у меня дух захватывает. А вот истории о моих заморских путешествиях. Большая часть ее новостей — обо мне. Если бы я не знала, как все обстоит на самом деле, я бы решила, что мама гордится мной. И ни слова о моих волосах. Только о делах. А я считала, что мама пропускает мои рассказы мимо ушей…

А здесь мама делилась своими соображениями по поводу моды. Я и не представляла, насколько она информирована в этой области — она пользуется сленгом, который непонятен профанам, вроде меня. Возможно, я не считала маму талантливой, умной или честолюбивой только потому, что никогда не воспринимала одежду всерьез. Я всегда рассматривала ее как просто мою маму. а то. что она чем-то занимается по службе в «Вудвортс», это как бы хобби, ведь ее настоящая работа — растить меня. Какая заносчивость! Мама считает меня самой важной частью своей жизни, а я в ответ даже не пытаюсь поинтересоваться, чем еще, кроме меня, наполнена ее жизнь.

У меня голова идет кругом. Оставив письма лежать на полу, я с трудом поднимаясь на ноги и возвращаюсь в магазин, где мама как раз машет рукой вслед двум случайным посетителям — они уходят нагруженные пакетами и обувными коробками.

— Что-что. а это я умею! — Мама весело оборачивается ко мне. Выражение моего лица заставляет ее насторожиться. — Что такое, милая?

— Quanto hanno speso [87]? — спрашиваю я. Мама порывается ответить, но вовремя останавливается.

— Что это значит?

— Quanto hanno speso? — повторяю я. Ее улыбка гаснет.

— Ты нашла письма. Я киваю.

— А я все думала, где же они. Мне казалось, они должны быть в доме. София обещала их для меня поискать… — Мама глубоко вздыхает. — Я должна тебе все объяснить.

— Я должна перед тобой извиниться, — перебиваю я.

Мама удивлена.

— Если ты извиняешься за то, что прочитала письма, то я не против…

— Нет, не за это. Впрочем, спасибо, что разрешила, — я бы хотела как-нибудь прочитать их все.

— Конечно, но в чем дело?

Я переворачиваю табличку — теперь на улицу смотрит ее красная сторона с надписью «ЗАКРЫТО» — и сажаю маму в бархатное кресло. Какая-то часть моего рассудка хочет притвориться, что ничего не произошло, но я должна это сделать.

— Мам, прости, что тебе пришлось выслушать те гадости, что я про тебя наговорила. Мне очень, очень стыдно. Я не хотела тебя обидеть, просто чувствовала себя не у дел.

— Ничего. — Мама берет меня за руку, и тогда я решаюсь посмотреть ей в глаза.

— Я так не думаю. Я думаю… Я думаю, мне очень повезло, что у меня такая любящая мама.

Я ее почти не вижу сквозь слезы. Я никогда ей ничего подобного не говорила. У мамы глуповато- ошарашенный вид. но потом ее глаза наполняются слезами и она прижимает меня к себе.

— Прости, что солгала. — шепчет она. гладя меня по волосам.

— Но зачем? — Я шмыгаю носом.

Мама вынимает из-за отворота салфетку, нежно промокает слезы мне и себе и вздыхает.

— Это началось еще до того, как ты родилась. Ты же знаешь, когда мы переехали в Кардифф, бабушка Кармела сказала, что не потерпит итальянского языка в своем доме. Некоторое время я тоже не хотела его слышать, потому что мне очень не хватало отца и друзей. Но потом мне стало плохо от того, что я его не слышу. Я брала из библиотеки книжки на итальянском и прятала их под матрасом, а потом, значительно позже, когда появилось видео, я стала брать напрокат итальянские фильмы. Я даже тайком заглядывала в твою домашнюю работу по итальянскому! Я столько раз хотела присоединиться, когда ты готовилась к устным экзаменам, но ты была так предана Кармеле, а я не хотела никого огорчать.

— Поверить не могу. Ты вела себя так убедительно, даже меню не могла прочитать, когда мы ходили куда-нибудь.

— Ну, это постепенно превратилось в такую игру. Я знаю, это звучит, как бред сумасшедшего.

«Совсем нет», — думаю я. Я тоже играла в такие игры.

— Так на самом деле я не была тебе здесь так уж нужна? — спрашиваю я.

По-моему, я догадалась, зачем мама меня вытащила, но хочу услышать это от нее.

— Ах, Ким. Я знаю, ты говорила, что тебе нравится жить так, как ты живешь, и я очень старалась не вмешиваться, но когда я увидела этот буклет про пластическую хирургию… Я опускаю глаза в пол.

— Мне казалось, что это очень неправильно. Ты столько удивительного сделала в жизни, и тебе еще столько всего предстоит, а ты хочешь потратить деньги на… — Мама даже не решается это произнести. — Я подумала, может быть, если я напомню тебе, что такое настоящая красота, ты сможешь увидеть ее в себе.

— Я очень рада, что ты привезла меня сюда, — говорю я. И тихо добавляю: — Но так трудно считать себя красавицей, сидя рядом с тобой.

— Да ладно! Ты же знаешь, сколько сил я трачу на то, чтобы так выглядеть! — со смехом отмахивается мама.

— Ты думаешь, что и мне следует больше времени на это тратить, да? — Мне хочется разобраться с этим раз и навсегда.

Мама вздыхает.

— Я знаю, сейчас модно одеваться небрежно, но когда я смотрю на красивого человека, вроде тебя, то не могу понять, почему он не хочет полностью раскрыть свой потенциал! Вот и все. Прости, если это выглядит так, будто я к тебе придираюсь. Ты же понимаешь меня правильно, правда?

— Теперь — да, — говорю я.

Но, если честно, только с сегодняшнего дня.

— Ах, милая моя! Я просто хочу для тебя самого лучшего — во всем!

Дверь дребезжит. Покупательница, не заметив табличку, пытается войти. Мама поворачивается ко мне. и я киваю — «Впусти ее».

— Ты уверена? — Мама сжимает мою руку.

— Да. — отвечаю я, целуя ее в щеку. — Мне еще надо столько всего прочитать.

30

— Он не пришел, — жалуется Клео.

Я ее понимаю. Люка пропал. Гарет пропал. Что мы делаем не так?

— Он, наверное, пошел в «Снаппи Снапс» — у них сейчас специальное предложение, — паршивец!

— Погоди. Он же еще не забрал фотографии с мужской вечеринки, да?

— Да…

— Ну тогда, даже если он отнес одноразовые камеры в «Снаппи Снапс». ему бы пришлось зайти за снимками.

— Наверное, — дуется Клео.

— Он скорее всего заболел.

— Думаешь?

— Определенно! У него запоздалая тайская лихорадка или индийское расстройство желудка, или малярия…

— Бренвен думает, что он уехал в Корнуолл.

— Может, он ногу сломал?

— Это чем же он занимался? — смеется Клео.

— Спешил к тебе со всех ног! — говорю я.

— Так ты думаешь, он вернется?

— Конечно. Надо только набраться терпения.

— Я только что заказала огромную пиццу «Рустика» с артишоками, чтобы взбодриться. Когда ты здесь, это всегда срабатывает, но сейчас я одна — и получается очень грустно. — признается Клео.

Я вспоминаю последнюю съеденную мной пиццу — не из картонной коробки, а у дровяной печи в Амальфи. Так нечестно. Клео тоже должна быть здесь.

— Ты точно не можешь отпроситься с работы на несколько дней и приехать? — спрашиваю я.

— Если бы и могла, все равно у меня на это денег нет, — отвечает Клео.

— Но тут есть небольшая закавыка, а именно — мои пять тысяч фунтов наследства…

— Не смей! Это святое. Вчера я видела в «Хеннес» божественный короткий топ, и только мысль о том, что однажды наступит день, когда я смогу его надеть, держит меня на плаву! В любом случае завтра ты на Капри последний день, так что смысла нет.

Желудок у меня странным образом переворачивается.

— Если ты, конечно, не собираешься остаться, — нервно добавляет Клео. — Что поделывает Люка?

— Понятия не имею. Он не пришел сегодня на работу. — Я вздыхаю. — Но попала я сильно, Клео. Хуже, чем с Томасом.

— Правда?

— Правда, — отвечаю я от всего сердца.

— Ну, на это можно посмотреть с двух сторон, — назидательно поучает Клео. — Один взгляд: «Он женат — идем отсюда»…

— И это — правильно.

— Что считать правильным, зависит от того, как ты на это смотришь. Очень может быть, что правильнее было бы вам быть вместе.

— Но как я могу знать наверняка?

— Есть только один способ узнать это.

— И что именно я должна делать?

— Хоть что-нибудь! Все что угодно! — восклицает Клео. — Если подумать, это звучит не так уж неубедительно: «Ах. он с другой. Это безнадежно». Во всех сказках есть непреодолимые препятствия, которые необходимо…

— Преодолеть?

— Точно.

— А не получится так. что Белоснежка пытается увести Прекрасного Принца у Золушки?

— Опять же надо попробовать.

— Ах. Клео!

— Что?

— Не знаю. — Я готова признать поражение. — Я ведь должна искать своего принца, а не чужого?

— Твоего принца переманила Рапунцель. Мне очень жаль тебя огорчать, но он не придет.

— Не говори так! — со стоном умоляю я.

— Ты с ним сегодня встречаешься? — Клео вцепилась крепко.

— Нет, мне нужно идти на это дурацкое свидание с сыном ПБ.

— О боже! Вокруг тебя в жизни столько мужчин не вертелось. Ты идешь туда прямо сейчас?

— Нет. сначала на массаж… — Я замолкаю, потому что снова чувствую себя виноватой.

— А я, наверное, посмотрю фильм по видео и лягу спать пораньше.

— Понятно.

Мы замолкаем. Я вдруг ощущаю, что нас разделяют миллионы миль.

— Подумай над тем. что я сказала про тебя и Люка. Я понимаю, это прямо противоположно твоим представлениям о морали, но ни тебе, ни мне ни разу не досталось никаких наград за то, что мы хорошо себя вели, — говорит Клео. — Может, пора начать вести себя плохо?..

Я вешаю трубку и некоторое время сижу в задумчивости. Стоит мне протянуть руку к чему-то стабильному и привычному, как оно меняется до неузнаваемости: моя добрая подружка уговаривает меня быть плохой, моя неприступная мама плачет, и, наконец, что самое странное, я иду в салон красоты.

До сих пор мой целлюлит был просто рыхлым, как каша, но когда мы с мамой входим в благоухающее морской свежестью царство Софии, мне кажется, что мне под кожу набили ньокки. Я жду, что сейчас взревут сирены и меня потащат в процедурную на носилках. Но мы спокойно проходим внутрь, и только когда мы уже вплотную приближаемся к стойке, сидящая за ней девушка отрывается от книги — скорее всего, какой-нибудь пухлый том о свободных радикалах и дорогих способах борьбы с ними.

— Добро пожаловать в «Иссима»! — улыбается девушка.

Такое впечатление, что пор на ее лице просто нет.

— Grazie! Я — Джина, а это — моя дочь Ким. София записала нас на процедуры.

— Ах, да. София вернется через пять минут, но вы можете уже начинать. Прошу вас… — Девушка жестом указывает на маленькую ухоженную брюнетку в маникюрно-педикюрном кабинете, которая уже ждет маму.

— Увидимся через пару часиков! — подмигивает мама.

— Садитесь. — говорит мне администратор. — Мы начнем, когда София вернется.

Я сажусь с таким чувством, будто мне предстоит двухчасовой визит к зубному, а не «баловство и удовольствие».

— Не хотите чаю? У нас есть самые разные лечебные травяные смеси.

— Э… — неуверенно начинаю я.

— Я вам подберу. — Девушка открывает и закрывает пару баночек. — Попробуйте, пожалуй, вот это — помогает сохранить эмоциональный баланс.

Неужели мои слабости так очевидны?

— Смесь содержит дамиану, цветы клевера и пустырник — он полезен для сердца.

Я делаю осторожный глоток. Восхитительно. Я исцелена!

— У вас ведь массаж, да?

— Да. пилинг с морской солью, — подтверждаю я.

— Пожалуй, мы добавим еще успокаивающий компресс на глаза, — предлагает она. — Уберем красноту — и никто ничего не заметит.

Ее доброта чуть снова не доводит меня до слез.

— Не могли бы вы сделать то же самое маме? — говорю я.

Не хочу, чтобы ее глаза постоянно напоминали мне о том, как она плакала, у меня от этого сердце разрывается.

— Sì, конечно. — соглашается девушка, присаживаясь обратно за стойку и отодвигая книгу.

— Что вы читаете? — спрашиваю я, понимая, что разнервничаюсь и сбегу, если повиснет вежливое молчание.

— «Мертвую зону» Стивена Кинга, — говорит она и показывает мне обложку.

— Вам нравятся ужасы? — Я поражена.

— Да. Моя любимая книга — «Мизери». Анни Уилкс берет молоток и…

— Чиара! — грозно окликаетдевушку появляющаяся в дверях София. — Ты опять пугаешь посетителей?

— Нет, я…

— Иногда мне кажется, что ей лучше работать в морге. Знаете, делать трупам макияж.

— Когда-нибудь… — вздыхает Чиара.

— Но пока этого не случилось, сделай массаж Ким. Ой! Как-то нехорошо сказалось, — извиняется София.

— Все нормально, — говорю я. — Она хочет ужасов — она их получит.

София смеется.

— Удачи!

Я иду за Чиарой.

— Я не шучу. У меня действительно чудовищно обвисшие ляжки и задница.

— О, вам не о чем беспокоиться, — успокаивает меня Чиара, проводя в отдельную комнатку. — Все думают о себе хуже, чем есть на самом деле. У вас дела еще не так плохи.

— Вы же не видели, — бормочу я.

Люди никогда мне не верят. А потом становится слишком поздно. Ну и ладно, я пыталась ее предостеречь. Если она будет визжать, я не виновата.

Чиара протягивает мне трусики — бумажную полоску на резиночке.

— Это вам!

Шутит, наверное. Я видала мозольные пластыри шире. А халат будет?

— Я вас оставлю ненадолго, переодевайтесь. Похоже — нет.

Испытание для моих нервов почище, чем раздеваться перед Люка. Того можно было отвлечь поцелуями, или двигаться поактивнее. А здесь мне придется лежать неподвижно, и уже ничто не скроет меня от зоркого глаза. На массажном столе нет даже простынки, чтобы прикрыться.

Когда Чиара вернулась, я уже сняла майку, трусы и лифчик, но резинку юбки натянула до подмышек, так что получилось похоже на этакий короткий сарафанчик.

— М-м… — говорит Чиара. рассматривая меня.

До сих пор я неплохо изображала из себя девушку двенадцатого размера, но сейчас ей откроется моя истинная сущность.

— Вы хотите, чтобы я легла на стол без… — Я начинаю стягивать юбку.

— Да, пожалуйста, — улыбается Чиара. — Вам не о чем беспокоиться.

Я сбрасываю юбку и неуклюже пробираюсь к столу.

Чиара некоторое время молчит. Потом интересуется:

— Так вы совсем никаких физических упражнений не делаете?..

Великолепно. Приятно сознавать, что я не из тех женщин, которые поднимают шум на пустом месте. Эти дурочки щиплют себя за какой-нибудь кусочек кожи и вопят: «Ах. я такая толстая!» Ха! Вы думали, я преувеличивала, когда говорила, что растолстела и совсем потеряла форму? Не-е-ет! Я говорила правду. Видите? Какой триумф.

Я зажмуриваюсь и стараюсь не думать о том. что Чиара сейчас видит и к чему вынуждена прикасаться. По крайней мере, скраб — шершавый. Если бы это было масло или крем, она бы почувствовала каждый прыщ и каждую складку. Я замечаю, что Чиара надевает перчатки, вроде хирургических, и начинает наносить массу. Паранойя поднимает голову — надеюсь, это стандартная процедура, а не личное отвращение.

Закончив со спиной, она просит меня перевернуться. Я умудряюсь в процессе изловчиться так, что соль попадает мне в рот, и теперь меня мучит чудовищная жажда.

Чиара накладывает мне на веки успокаивающий компресс. Мне хочется предложить ей проделать то же самое с собой. Разве массажист не должен приоткрывать тебя маленькими кусочками? Чувствуешь себя настоящим эксгибиционистом, лежа вот так в одних бумажных трусиках размером с чек кассового аппарата. Может, стоило перенести боль и шрамы липосакции, чтобы лежать сейчас здесь с плоским животом и подтянутой задницей? Надо было с ней не тянуть. Чиара заворачивает меня в целлофан, и я признаюсь, что подумываю об операции.

Чиара качает головой.

— Как косметолог, я могла бы сказать вам, что стоит сбросить килограммов десять-пятнадцать, но как женщина я скажу другое.

— Что? — интересуюсь я.

Она наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Мужчинам нравятся такие женщины!

Я выглядываю из-под компресса и хихикаю.

— Правда?

— А знаете, каких женщин больше всего любят мужчины?

— Нет, скажите!

— Обнаженных! — смеется Чиара. — Это единственное. что имеет для них значение!

Она заглядывает в какие-то баночки.

— Пожалуй, пока вы запекаетесь, сделаем вам быстренько маску для лица.

— Чиара?

— Да?

— А вы можете сделать что-нибудь с моими волосами?

— Ничего не могу, — она качает головой.

— Это верно. Они такие непослушные.

— Нет, нет. Я — не могу, но может Антуанетта. Она — парикмахер.

Чиара заканчивает накладывать мне на лицо маску с аппетитным ароматом.

— Я вас сейчас к ней запишу. Расслабьтесь на десять минут и думайте об обнаженных мужчинах!

Однако вместо этого я размышляю, насколько я способна примириться со своей внешностью. В какой-то момент я наконец признаю, что альтернативы, собственно, у меня нет. Мне кажется, я просто тянула время в пустой надежде преобразиться, уповая на то, что при помощи хирургии или каким-то иным способом я вдруг смогу однажды стать размером с Бейонси Ноулз. А теперь я понимаю другое: с настоящего момента и дальше дела будут только ухудшаться. Я становлюсь старше, и если мне не нравится, как я выгляжу сейчас, то через десять лет мне это будет нравиться еще меньше, но тогда я начну оглядываться назад и казнить себя за то, что не радовалась в свое время отсутствию морщин. В итоге мне приходит в голову, что настало время полюбить себя такой, какая я есть, вместе с пухлыми коленями и всем остальным.

И все-таки, когда Чиара приходит меня разворачивать. я с воодушевлением отмечаю, что она несет длинный халат.

Я принимаю душ. мою заодно и волосы, а потом передаю себя в руки Антуанетты, которая оказывается невероятно терпеливой женщиной. Она уговорами и убеждениями отделяет мои локоны один от другого и аккуратно их укладывает. Теперь я уже не выгляжу так, будто по утрам, вместо укладки, сую палец в розетку, — нет, у меня мягкие спиральные локоны, как у Джулианны Моргулис из «ER».[88] Вот это да!

Мое появление вызывает у мамы такую бурную реакцию, как будто я — только что вылупившаяся бабочка. Погодите, она еще не слышала, что я хочу ей сказать.

— Мама?

— Да, милая моя!

— У нас найдется время заглянуть обратно в магазин?

Она смотрит на часы.

— Да, но не надолго. Ты что-то забыла?

— Нет, просто… — говорю я, растягивая паузу. — Я подумала, может, ты подберешь мне что- нибудь на сегодняшний вечер?

Мама от радости роняет чашку с отваром, очищающим кишечник.

Телевизионный сериал «Скорая помощь».

31

В баре «Круг» отеля «Квизизана» сидит женщина в персиковом платье с блестками. До сих пор не верится, что это я.

Тот факт, что мама одета в атласный костюм цвета меди, только подчеркивает ощущение «девчачести» моего наряда. Должна признаться, мне приятно, что я приняла вызов Люка и позволила маме меня одеть. Я набираю полную грудь воздуха и прогоняю легкое головокружение, которое появляется при одной мысли о нем. Мне до смерти хочется быть сейчас рядом с ним. Даже мысль проехать три километра до Анакапри, где мы ужинаем, меня пугает. Мне нужно выпить. Как по мановению волшебной палочки перед нами появляются два бокала с шампанским.

— От того джентльмена, — сообщает нам официант.

— Хорошее начало! — сияет мама и поднимает бокал, оглядываясь на морщинистого ухажера.

Я изворачиваюсь, стараясь последовать ее примеру, но в результате выплескиваю вино на юбку.

— Ах, Ким! — восклицает мама, тайком подавая мне салфетку. — Не волнуйся, к тому времени, как мы доберемся до их отеля, все высохнет.

Я в отчаянии смотрю на свой бокал. Только впустую потратила то, что могло придать мне смелости. Я проглатываю остатки, пока они не успели испариться.

— Подумать только, может быть, из этого бокала пил Том Круз! — посмеивается мама. — Он здесь останавливался. И Жан-Поль Сартр, и Джон Белуши.

Я представляю, как сайентолог, экзистенциалист и гедонист собираются выпить на троих, но тут мама наклоняется ко мне и говорит:

— Мы здесь всего на несколько минут. Я просто хотела выпить с тобой наедине на тот случай, если с этого момента все твое внимание будет отдано Тайлеру.

— Мама! — умоляю я со стоном. — Этого не будет. Пожалуйста, только не надо строить планы.

— Ничего не могу с собой поделать. По поводу этого человека у меня хорошие предчувствия.

Я вздыхаю. Меня так и подмывает рассказать ей про Люка. Без интимных подробностей — только то, какие чувства я к нему испытываю. Может быть, мама смогла бы дать мне хороший совет — она, наверное, не раз оказывалась в подобной ситуации… Но вместо этого я говорю:

— Я совсем не ищу…

— Стильного холостяка миллионера? — В глазах у мамы блестит задорный огонек.

Я смотрю на нее. Она неисправима.

— Ладно. Я буду очаровательна, только пообещай не расхваливать меня при нем и не отпускать замечания о том, как хорошо мы вместе смотримся.

— Ты портишь все удовольствие!

— Я серьезно! И так краснеть приходится.

— Хорошо. Я буду вести себя примерно. Давай выпьем еще по бокалу и тронемся в путь. — Мама обшаривает пространство взглядом. — Так, кто заплатит на этот раз…

Я ненадолго запутываюсь в юбке, стараясь выбраться из такси на Пьяцца Витториа в Анакаири. Я не привыкла носить на себе столько метров ткани. Мама пытается помочь мне, изящно потянув за руку, но падает прямо на стойку с футболками.

— Знаешь, я, наверное, немного пьяна. — говорит она, обретая утерянное было равновесие.

— Во всем виноват третий бокал! — подсказываю я.

Я уже с благодарностью вспоминаю, что большую часть первого я пролила, а потому вполне прилично держусь на ногах.

Я поднималась вслед за мамой по лестнице, потом мы проходим по дорожке и останавливаемся у застекленного синего овального окна в бетонной стене.

— Это вид на бассейн снизу, — говорит мама.

И тут же передо мной в окне появляется пара длинных загорелых ног.

— Она определенно посещала «Школу ног», — размышляет мама.

— Школу ног?

— Это специальный курс процедур в «Ферме красоты» — София рассказывала. Некоторые люди по неделе там проводят. Им оборачивают ноги разными компрессами, укладывают в резервуары с морской водой — для прочистки сосудов.

Я смотрю на маму в недоумении.

— Ну, это связано с лимфодренажем и варикозными венами, — рассеянно говорит она.

— Думаешь, поэтому ПБ здесь и остановился?

Вместо того, чтобы начать его защищать, мама хихикает и хватает меня за руку.

— Вообще-то, он остановился здесь, потому что узнал, что в этом отеле останавливались Лиз

Харли и Джулия Роберте, хотя и не одновременно, конечно.

По сравнению с телемегерой и кинозвездой я чувствую себя уже не такой ослепительной…

— Тут есть апартаменты «Мегарон» с отдельной комнатой для прислуги и собственным бассейном. — рассказывает мама. — Но лучше всего вот что: можно прямо лежа в спальне нажать кнопку, и потолок раскроется, так что остается только сбросить покрывало и нежиться на солнце, еще толком и не проснувшись.

— Или смотреть ночью на звезды, — вздыхаю я, представляя себя в этой спальне в объятиях Люка.

Мы заходим за угол — перед нами вход в отель, вода в фонтане переливается через край огромной раковины в мраморный бассейн, освещенный дюжиной фонариков. Затем мы проходим в сливочного цвета холл. Мама наблюдает, как я оглядываю бесконечные арки, белые диваны и столики высотой по щиколотку, теряющиеся в складках крахмальных хлопковых скатертей цвета слоновой кости, после чего говорит, что заглянет в туалет подкрасить губы. Постепенно я начинаю замечать подробности — тускло-золотые люстры, бледные орхидеи и траву в горшках, старинную карету за ограждением — не хватает только кучера, лакеев и принцессы. Я-то предполагала, что ПБ выбрал «Палас», потому что его проще выговорить — попробуйте-ка сказать «Квизизана» после нескольких рюмок, — но здесь по-настоящему ощущаешь, что такое роскошь и что значит «пять звезд». В «Квизи» тебя встречает строгое, формальное великолепие, а здесь думаешь: «Вот бы у меня дома было так же!»

Мама возвращается, и мы рука об руку направляемся в бар.

— Я знаю, женщина должна опаздывать, чтобы войти с шиком и держать мужчин в напряжении, но я люблю прийти минут на пять пораньше, чтобы хорошенько осмотреться и найти место получше… — Мама оглядывает зал — кругом та же сливочная белизна, но теперь ее подчеркивают столы темного дерева (массивные, как старые дубовые двери), оловянные светильники и огромные полотна без рам, демонстрирующие смелые образчики современного искусства. (Хотела бы я послушать профессиональное мнение Тайлера по поводу перевернутой вверх ногами женской фигуры на ядовито красном фоне, которая висит над барной стойкой.)

— Значит, они войдут из холла, так что… — Мама, умудряясь ступать по идеально прямой линии, направляется в самый дальний угол. — Здесь. Мы сможем получше рассмотреть Тайлера. пока он будет к нам идти.

Официант появляется, как только мама касается дивана. Она открывает рот. но я успеваю первой и заказываю нам минеральной воды. Мама смотрит на меня с раздражением, но если она выпьет еще шампанского, то уже не сможет сдержать обещания не сводничать. С нашего наблюдательного поста мы видим, как к барной стойке подходит мужчина в костюме цвета меда, который столь идеально сочетается с окружающей обстановкой, что почти сливается с ней. Мужчина принимает от бармена спички и закуривает. Пламя освещает желтовато- карие, как темный янтарь, глаза. Бели бы это был Тайлер, все было бы не так плохо. Но нет, он машет рукой кому-то на террасе и, мягко ступая, удаляется. Все женщины до единой провожают его взглядом, когда он проходит мимо. Мы снова поворачиваемся в сторону входа.

— Насколько у тебя серьезно с ПБ? — спрашиваю я.

— Насколько вообще серьезно можно строить отношения с человеком, живущем в Атланте.

— Что это значит?

— Назови меня старомодной, но я предпочитаю, чтобы мужчина жил со мной в одной стране… О! А вот и они!

Платиновый Блондин, как всегда, элегантен, в грифельно-сером костюме, белой рубашке и шелковом галстуке цвета лаванды. Он улыбается нам и кладет руку на плечо своего спутника — мужчины в рубашке в стиле Неру, с золотой булавкой на воротнике и огненном красно-черном с золотом жилете. У него толстые обвислые щеки и усы.

Мама пытается скрыть разочарование.

— Вы, должно быть, Тайлер! — Она очаровательно улыбается усачу, протягивая ему руку.

— Нет, мэм. Я — Морган. Боюсь, самого красивого уже охомутали!

О боги, моря, океаны и все до единой рыбки в них: если он — самый красивый, то каков же Тайлер?!

— Тайлер сказал, что встретит нас здесь, он прислал факс. — ПБ оглядывается. — А! Вот и он!

Мы следим за его взглядом, устремленным на террасу, и обнаруживаем, что он смотрит на красавца с янтарным взглядом.

— Вот и Тайлер!

Я надеюсь, никто, кроме меня, не слышал, как мама вздохнула:

— Слава богу!

32

Это не первое мое свидание с миллионером. Лет девять назад, когда еще студенткой работала в баре, я познакомилась с богатым спортивным менеджером. Я ему понравилась, хоть на его пиве и наросла целая шапка пены, и он пригласил меня с ним пообедать. Зная, что с деньгами у него все в порядке, я представляла по дороге в ресторан, как я буду путаться в бесконечном количестве вилок и ножей и уворачиваться от низко летящих пробок от шампанского. Поэтому, когда его «ролс-ройс» мягко затормозил у «Пицца-Хат», я подумала, он шутит. (Пиццу там даже не готовили, а только разогревали, так что никаких отговорок.) Но нет, он вышел из машины и направился к дверям. Мне чертовски не хотелось покидать мягкие кожаные сиденья автомобиля стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов ради пластиковых стульчиков, но я постаралась посмотреть на вещи с хорошей стороны — была суббота, так что нам, по крайней мере, не пришлось унижаться до того, чтобы толкаться вокруг шведского стола. В те времена я была бедной студенткой и потому смогла убедить себя, что он привез меня сюда из-за того, что не хотел стеснять скромную девушку богатой обстановкой. Однако тень сомнения, мелькнувшая в его глазах, когда я предложила заплатить за себя, поколебала мою уверенность — он явно был из тех, кто не разделит стоимость обеда поровну, а начнет подсчитывать. сколько именно с него причитается, потому что он выпил на одно капуччино меньше остальных.

Очень многие вещи можно простить миллионеру — сухую и обвисшую морщинистую кожу (особенно если ему за девяносто и он прикован к инвалидному креслу), пластическую операцию, полное отсутствие вкуса в оформлении интерьера своей яхты… но скупость? Вы же не поймете, если атлет заставит вас саму тащить сумки из магазина, а бармену будет лень налить вам водки, так? Может, он голодал в детстве, решила я. Или дело во мне: я никогда не вызывала в мужчинах стремления обращаться со мной, как с принцессой. Допустим, особой роскоши я и не ждала, но получила-то обычный горячий бутерброд с сыром и кетчупом (я даже не решилась заказать в свою пиццу дополнительных начинок).

Скупость и мелочность всегда убивали во мне страсть на корню, так что у меня, должно быть, вытянулось лицо, когда через десять минут после «Пицца-Хат» он остановился у мрачной и убогой гостиницы. Большинство миллионеров предпочли бы ютиться в «Сент-Девид Отель и СПА». А на этой лачуге вместо звезд стоило вывесить череп и кости.

Я дала ему понять, что не собираюсь делить с ним его грязную койку, и он сказал, что отвезет меня домой. По дороге он стал рассказывать, что его каждую ночь мучают кошмары, будто он оказался в тюремной камере. Не успела я попробовать свои силы в толковании снов, как он добавил, что, наверное, это потому, что он уже сидел в тюрьме.

Рой мыслей завертелся у меня в голове. Я-то решила. что от него так тяжело несет одеколоном, потому что он тупой и бесчувственный мачо, но на самом деле, быть может, он хочет убить меня, хочет, чтобы я задохнулась в парах «Олд Спайс»? Я сжалась от страха. Ситуация, когда ты заперта в машине с отсидевшим преступником, вызывает желание вступить с более тесный контакт с несущимся за окном асфальтом. Впрочем, перед тем как выкинуть подобную штуку, я была обязана выяснить, за что его осудили…

— Банк грабанул, — вздохнул он. — И куш-то был небольшой, но вышла неувязка.

Я регулярно смотрю кино и поэтому знаю, что грабители банков — хорошие парни с добрым сердцем, однако более всего меня порадовало, что его преступление не начиналось на «у» и не заканчивалось на «бийство». Я жизнерадостно спросила, надевал ли он во время ограбления вязаную шапочку с прорезями для глаз. Моя бесчувственность его покоробила. И все-таки вечер закончился поцелуем. На следующий день этот скупой богач отправился в кругосветное путешествие. Через месяц он позвонил и рассказал, как на личном самолете перелетел на Карибские острова, а оттуда доплыл на яхте до австралийского побережья. Поэтому, когда он предложил как-нибудь на выходных встретиться, у меня перед глазами возникли Париж. Рим. Нью-Йорк… Не надо было забывать, с кем я имею дело.

— Я подумал, может, ты приедешь навестить меня в Ньюкасл?

Он упомянул, что возвращается в Кардифф через пару недель, и я сказала, что подожду — я бы не выдержала, если бы. заглянув к нему на кухню выпить чашечку кофе, обнаружила, что она забита пакетиками с растворимым кофе, которые он утащил с заправочных станций.

На этот раз я договорилась встретиться с ним в «Безоружном Драконе», надеясь завлечь его традиционной валлийской кухней. Там вполне умеренные цены, но он аж вспотел от волнения, когда туда зашел. Он поцеловал меня в щеку, поздоровался, и тут я заметила, что он дрожит. Очевидно, его восхитила моя новая прическа.

— Мне здесь не нравится, — прошептал этот скряга мне на ухо. — Давай найдем местечко, где подают хорошую пасту.

Мы больше часа бродили по улицам, сравнивая цены в разных кафе, что было нелепо, потому что где же можно достать тарелку приличных макарон меньше чем за семь фунтов? Когда появилось блюдечко со сложенным пополам чеком, на лице моего кавалера отразилась такая скорбь, что по счету заплатила я. За этот вечер я столько раз морщилась от его скаредности, что, наверное, неплохо размяла мышцы лица. Когда он предложил отвезти меня домой на новенькой спортивной машине (так вот куда уходят деньги), я сказала, что доберусь сама. Он настаивал. Я твердо отказалась и направилась к остановке такси.

— Ну давай я хоть оплачу тебе дорогу домой, — предложил он.

Я согласилась.

Он полез в карман и протянул мне… один фунт на автобусный билет. Я не шучу.

Если ты связалась с миллионером, нужно научиться читать между строк. На данный момент я еще не знаю, к какому типу относится Тайлер. Отель — первый класс, но его выбирал ПБ. Думаю, Тайлер неплохо потратился на свой костюм, но он общается с богемой, так что это — дань необходимости.

— Выпьем шампанского? — спрашивает Тайлер, жестом приглашая нас садиться.

— О да. было бы чудесно! — воркует мама.

Тайлер поворачивается к официанту и произносит магическое слово: «Кристал!»

У себя в Британии мы покупаем «Кристал» в магазине по сотне фунтов за бутылку. Представить страшно, как должны накручивать цену в пятизвездочном отеле. Что и говорить, приятное зрелище — миллионер, который ведет себя соответственно.

Мы соглашаемся с предложением ПБ и забираем шампанское с собой в ресторан.

— Добро пожаловать в «Л'Оливио», — приветствует нас метрдотель. — Стол на пятерых?

— Если вы к нам не присоединитесь! — хихикает мама.

Интересно, ПБ чувствует, что ей надо бы начать закусывать.

Метрдотель ведет нас между невысокими колоннами и пальмами в горшках к уютному столику, вокруг которого стоят три стула с подлокотниками и двухместный диванчик.

— Девочки предпочтут диванчик? — спрашивает ПБ.

— Спасибо. — Я погружаюсь в объятия мягкой ткани цвета слоновой кости.

— Я бы предпочла стул — спина, знаете ли. — Мама впервые пользуется возможностью сослаться на свой возраст. — Почему бы тебе не сесть с Ким, Тайлер?

Aгa. Началось.

— С удовольствием. — говорит Тайлер и. садясь. непреднамеренно продавливает и мою подушку. так что я едва не падаю ему на колени.

— Ой! — Я краснею, стараясь не дотрагиваться до его дорогого костюма.

— А ваша дочь времени не теряет! — язвит Морган.

— Это у нее от матери, — смеется мама, слишком поздно понимая, что только что назвала себя шлюхой.

— Перед нами, Гамильтонами, устоять сложно. — Таким образом ПБ помогает ей выкарабкаться.

— С богатыми мужчинами такое часто случается, — бормочет Морган.

Не может же он так в открытую оскорблять нас, называя охотницами за деньгами? Посмотрим…

— Предлагаю тост за новую владелицу старейшего и эксклюзивнейшего бутика на Капри! — говорю я, поднимая бокал в честь мамы, но стараясь при этом не упускать Моргана из виду.

— У вас здесь магазин? — Он удивлен, что и требовалось. — Это, должно быть, чертовски прибыльно.

— Надеюсь, так и будет! — Мама улыбается и пригубляет бокал. — Для меня это — сбывшаяся мечта! Всегда обожала моду!

— Какая женщина ее не любит, — стонет Морган. Хорошо! Похоже, его несчастная жена обирает его на полную катушку.

— Мистер Гамильтон? — К столу подходит официант.

Все трое, хором:

— Да?

— Мистер Тайлер Гамильтон?

— Это я! — поднимает руку мой сосед.

— Вам звонят из Нью-Йорка, синьор. Говорят, что это срочно.

— Прошу прощения. — обращается к нам Тайлер. — Я вернусь через пару минут. Заказывайте без меня.

Я возвращаюсь к своему меню, но Морган еще не закончил допрашивать маму.

— А у вас есть опыт ведения подобных дел? — спрашивает он.

«А у тебя есть манеры или какое-то их подобие?» — хочется заорать мне. когда я вижу, как меняется мамино лицо.

— Тридцать лет. не так ли, мама? — обращаюсь я к ней. (Я сбросила немного, чтобы оставить ее в пределах пятидесятилетнего возраста, но, кажется, мама не против открыть, сколько ей на самом деле, лишь бы заткнуть Моргана.)

— Верно, — говорит она и поднимает свой бокал. — Я дошла до самого верха, а начинала за прилавком «Алмей». И я наслаждалась своей работой каждую минуту.

— Так вы — продавщица, которой повезло! Рад за вас! — весело говорит Морган.

Высокомерный мерзавец. Ему то. наверное, нелегко пришлось, когда настало время сменить рубашку, в которой он родился, на… э… шелковую рубашку.

— А вы чем занимаетесь. Морган? — Неведомым образом мама умудряется не обидеться.

— Финансы, но не буду утомлять вас подробностями. — пожимает он плечами.

Очевидно, он считает, что нам — женщинам — этого не понять.

— Вам самому наскучило, да? — вдруг говорю я.

ПБ посмеивается.

— У Ким необычное чувство юмора. Морган. Так что поосторожнее!

— Моя работа — не скучная. — надувается Морган. — Просто многие робеют перед моими успехами.

— Дану?

— Да, — кивает он, преисполнившись сочувствием к самому себе. — Как говорит Бетт Мидлер, «если тебе сопутствует успех, труднее всего найти человека, который бы за тебя порадовался».

— Вы — большой поклонник Бетта Мидлера? Морган смотрит на меня сердито.

— Еще одна шутка?

— Просто спросила, — пожимаю я плечами с самым невинным выражением лица.

Придурки, вроде Моргана, ненавидят, когда их имя связывают с чем-нибудь гомосексуальным, а я обожаю их на этом ловить.

— Наверное, мы можем уже сделать заказ, — дипломатично вставляет ПБ и подзывает официанта.

Чего мы только не заказали: красные картофельные ньокки с креветками и майораном, маленьких осьминогов с мятой и салатом из зеленой фасоли, тюрбо со шнитт-луком и засахаренными томатами, филе говядины с лавровым листом и анчоусами… Последним заказывал Морган — его выбор вполне соответствовал его агрессивной натуре: orecchiette с рагу из рыбы-скорпиона и филе кролика. запеченное в свиной щеке. Свиной щеке? Я вздрагиваю.

— Вы готовы выбрать вино? — спрашивает официант.

— Дайте мне, — требует Морган. — Если выберет папаша, мы получим какую-нибудь бурду, виноград для которой давили грязными ногами местные крестьяне.

Я смотрю на него с отвращением.

— Не только у тебя есть чувство юмора! — грохочет Морган.

«Обхохочешься», — думаю я.

— А вот и золотой мальчик, — объявляет Морган о возвращении Тайлера. — Маленький совет. Ким: не вздумай трогать его волосы. Шевелюра — самое ценное, что у него есть.

Чуть выгоревшие на солнце светлые пряди и вправду подчеркивают золотистое свечение его кожи. Мама восхищенно любуется Тайлером, как девочка, но уже поздно — ей предназначен ПБ, он же — Отец Золотого Мальчика. Ух ты! Крепко это шампанское ударяет в голову.

— Все в порядке? — спрашивает ПБ.

— Да. только придется поехать в Верону раньше, чем планировалось, — объясняет Тайлер и садится — очень осторожно — на диван.

— О нет! — искренне огорчается мама.

— Надо встретиться с одним художником. Он очень темпераментный — его агент говорит, что встреча будет либо во вторник, либо никогда…

— А вы не могли бы остаться еще на один вечер?

— Мне надо подготовиться. Я ведь еще не видел последних выставок.

— Вы сказали — Верона? — переспрашивает мама.

Тайлер кивает.

— Мы там были, правда, дорогая? У вас уже есть переводчик?

А еще отчетливее нельзя?

— Да. должны были кого-нибудь нанять. Надеюсь. договоренность удастся перенести на другой день.

— Если не получится, то Ким…

— Верона — красивый город, — перебиваю я маму.

— Я там никогда не был. — От Тайлера пахнет дорогим табаком.

— Удобно, если бы рядом был человек, который знает город… — продолжает гнуть свое мама.

— А вы там были, Морган? — Я в отчаянии стараюсь увести разговор в другом направлении.

— Я не люблю всю эту суету вокруг Старого Света.

— Он считает, что Старый Свет перехваливают, — вздыхает Тайлер.

— Ну, может, всякие классики еще ничего, но этот парень, с которым ты встречаешься…

— Алессандро.

— Он же абстракционист, да? Тайлер кивает.

— Боюсь, тут я согласен с Элом Сэппом «Абстрактное искусство — продукт бесталанности, проданный людьми без принципов тем, кто сбит ими с толку». — Морган самодовольно нас оглядывает. — Мне бы пляж и достойную книгу, этого мне хватит.

— Именно за этим вы и едете в Сардинию? — Мне все-таки удалось отвлечь маму.

— Да, мы там проводим лето уже три года подряд. Я счел, что на Бермудах собирается слишком замкнутое общество.

— А теперь вы попали под очарование Италии, — гордо произносит мама.

— Страна мне нравится, люди — не очень.

«А уж они о тебе шибко высокого мнения!» — про себя фыркаю я. ПБ смущен.

— Мне кажется, тебе стоит взять свои слова обратно. Морган. Джина — итальянка.

— Я думал, вы из Британии. — говорит тот.

— Нет. я родилась на Капри, жила здесь до одиннадцати лет. потом переехала в Кардифф.

— А, — говорит Морган. — Вообще-то. мне не нравятся в Италии мужчины.

Теперь я обиделась за Люка.

— Они так беспардонно ведут себя с женщинами, — продолжает Морган, несмотря на то что чистокровный итальянец-официант как раз в этот момент подливает нам вина в бокалы.

— Может быть, женщинам это нравится, — предполагаю я. встречаясь глазами с официантом.

— Ни одна уважающая себя дама не захочет, чтобы на нее так пялились.

У меня почти вырывается: «Мне нравится!», но вместо этого я жеманно щебечу:

— Как мило, что вы питаете такое уважение к женщине. — Могу поспорить, его бедная забитая Энжи ни за что бы с ним не согласилась.

— Скорпион? — Официант приносит закуску.

— Морган. — отвечаем мы хором.

В течение следующего часа Морган становится все более болтливым и невыносимым, он никому не дает вставить слова. Все время сыпет «Ницше говорил…» и «Марк Твен сказал по этому поводу..». Бесконечные цитаты. Тайлер и двух фраз не произнес. Теперь я понимаю, почему ПБ говорит, что сыновья считают его глупым. Даже моя мама устала потворствовать Моргану, расхваливать его начитанность и память, которая вместила столько мудрых высказываний. Откуда только у такого веселого и интересного человека, как ПБ. взялся такой напыщенный дурак-сын.

— У вас есть любимая цитата? — спрашивает меня ПБ. когда нам приносят меню десерта. На мгновение над столом повисает пауза.

— Мне надо минутку подумать, — признаюсь я. — А у вас?

— «Всегда будь добр к свои детям, ведь именно им выбирать тебе дом престарелых» — Филлис Диллер.

Мы с мамой смеемся.

— А у вас. Джина? — спрашивает ПБ. Мама грустнеет.

— «Именно те люди больше всего нуждаются в любви, которые меньше всего ее заслуживают» — Джон Харриган, — задумчиво говорит она.

После того, что мы сказали сегодня друг другу в магазине, эти слова берут меня за самое сердце. Я вздыхаю, мне хотелось бы любить маму еще больше.

— Тайлер? — улыбается мама, переадресовывая вопрос ему.

По выражению маминого лица могу предположить, что она надеется услышать что-нибудь романтическое.

И Тайлер ее не разочаровывает.

— «Любовь — это огонь. Но согреет ли она ваш очаг или спалит дом, вам знать не суждено».

Ух ты. Могу подписаться под этим.

— Кто это сказал? — спрашивает мама.

— Не знаю. Какая-нибудь певица или актриса, не помню.

— Да, брат, впечатляет. — фыркает Морган.

— Но ведь слова важны сами по себе, вне зависимости от того, кто их сказал? — парирую я. –

Иначе мы бы сидели здесь, просто перечисляя имена…

— Вуди Аллен. Коуард. Иитс… — поддерживает меня ПБ.

— И кому от этого весело? — заключаю я.

Морган закатывает глаза и говорит:

— Мне…

— Погодите, мы еще не слышали, что скажет Ким, — говорит Тайлер.

— «Самым важным вещам нельзя научить» — Оскар Уайльд.

— Очень верно — все надо познавать на собственном опыте, иначе ничего не поймешь по- настоящему. — соглашается ПБ.

Я думала, это будет камень в огород Моргана за то, что он щеголяет своим академическим образованием, но замечание ПБ отразило мои слова в мою же сторону. Неужели я начинаю понимать свою мать только благодаря тому, что мне довелось недавно пережить с Люка? У меня нет возможности поразмышлять над этим, потому что Морган опять выбрался на авансцену. Но на этот раз он не разбрасывается псевдоинтеллектуальными фразами, а хватает за полу пиджака проходящего мимо официанта и орет:

— Вино пахнет пробкой! На вкус — отрава!

Официант пытается что-то сказать, но Морган затевает яростную публичную речь о свойствах благородных вин, о том, что такое вино должно иметь долгое бархатистое послевкусие, а оно, наоборот, резкое и терпкое, что танины должны иметь мягкую округлую конституцию, а они совершенно плоские— и так далее, и так далее.

Во время этой речи официант переминается с ноги на ногу, и вид у него становится все более встревоженный. Наконец ему удается вставить:

— Non parla Inglese![89]

— Нет. ну это совершенно ни в какие ворота! — ревет Морган, оглядываясь в поисках метрдотеля.

— Scusa. — говорю я парнишке по-итальянски. — Этот человек умственно неполноценный, и я прошу у вас прощения. Если бы вы могли унести это вино и принести новую бутылку, было бы просто замечательно!

— A, grazie signorina! — официант кивает и шустро убирает бокалы, стараясь держаться подальше от Моргана.

— Пятизвездочный отель, а чертов официант не говорит по-английски, — шипит Морган.

— Думаю, это был ученик, — говорю я Моргану, стараясь сдержать закипающий во мне гнев.

— Ваша любимая цитата? — говорит мама, словно почувствовав, что, если Морган скажет еще что- нибудь против итальянцев, я штурмом возьму кухню и притащу оттуда самую острую mezzaluna.[90]

Он открывает было рот, но в это время за круглый столик рядом с нами садится богато одетая пожилая женщина, и Морган вонзается в нее взглядом. Компанию даме составляет пушистый песик породы шитцу — и больше никого. Мое сердце наполняется сочувствием к ней. До встречи с Люка я склонялась к тому, что в конце концов тоже к этому приду.

— Ха-ха! Я вспомнил замечательную цитату! — гремит Морган. — Август Стриндберг: «Терпеть не могу людей, которые держат собак. Они — трусы, которым не хватает смелости кусать людей самим». Ха-ха-ха!

Тот факт, что Стриндберг был uieeò. переполняет чашу моего терпения. И поскольку песик не накидывается на Моргана, я решаю сделать это за него.

— А как насчет людей, которым не хватает смелости разговаривать самостоятельно? — спрашиваю я сквозь зубы.

Ответом мне была изумленная тишина. Морган яростно на меня уставился.

— У меня есть цитата специально для вас, Морган. Ральф Уолдо Эмерсон, американский философ и поэт. Он сказал «Ненавижу цитаты. Скажи, что ты знаешь сам».

Морган открывает рот, но я встаю со стула и говорю:

— Малыш, я могу опустить тебя на шести языках, так что, если не можешь придумать остроумный ответ на хорватском, лучше не начинай!

И с этими словами я гордо удаляюсь.

В холле я останавливаюсь, чтобы отдышаться, и тут замечаю, что вся дрожу. Поверить не могу, что я это сказала! Поверить не могу, что назвала Моргана «малыш»!

— Ким! — Мама спешит за мной.

— Извиняться не буду, — твердо говорю я.

— Я не собираюсь тебя уговаривать, — ухмыляется она. — По-моему, ты была великолепна. И Тони тоже так считает.

— Он не сердится?

— Только на Моргана — за то, что он был так груб.

— Понятно.

— Ты вернешься за стол?

— Я лучше пойду в отель, — решаю я.

Возвращаться сейчас было бы явным перебором.

— Хочешь, я пойду с тобой? — предлагает мама.

— Нет. не надо. — Я улыбаюсь. — Оставайся. Увидимся позже.

Мама несколько смущена.

— Или завтра, — добавляю я, — если ты собираешься ночевать здесь…

— У меня есть здесь запасная одежда.

— Тогда увидимся в магазине в девять тридцать? — Я изо всех сил стараюсь, чтобы слова мои прозвучали беззаботно.

— Если ты уверена…

— Я уверена, — говорю я и целую ее в щеку на прощание. — Скажи спасибо тому, кто заплатит за обед.

— Хорошо. — Мама смотрит на меня с нежностью. — Спокойной ночи, дорогая. Я тобой горжусь.

У меня сжимается сердце.

— Спокойной ночи! — Я машу рукой и выхожу из холла на улицу.

Миновав окно в бассейне — в это время суток уже никаких ног, — я подхожу к лестнице, ведущей на пьяцца.

— Эй, подожди!

Я не успеваю обернуться, как меня догоняет Тайлер. Он хватает меня за локоть и целует в губы. Я смотрю на него во все глаза.

— Извини, я не мог тебя не поцеловать! — задыхаясь, объясняет он. — Я столько лет стараюсь его заткнуть, а ты так здорово это сделала. Ты — потрясающая!

Я рассматриваю бетонные плиты у себя под ногами и стараюсь прийти в себя.

— Не уходи, пожалуйста, — тихо говорит Тайлер.

— Мне надо идти, — отвечаю я.

— Нет. не надо, — улыбается он.

— Ну, мне не обязательно уходить, — соглашаюсь я. — Но я бы хотела.

— Мы могли бы отпраздновать встречу!

— Я устала. — Мы остались наедине, и теперь я робею.

Тайлер секунду меня разглядывает.

— Ладно, тогда я тебя провожу. Позволь мне хотя бы это.

Я неловко переминаюсь.

— Да я сама доберусь.

— Нет. я настаиваю. — Тайлер кивает водителю такси, который стоит неподалеку, прислонившись к зеленому с желтым «фиату-мареа».

Мы доезжаем до Капри-Таун; я уговариваю не выходить из машины, а вернуться в этом же такси в Анакапри, но он говорит, что проводит меня до отеля «Луна», даже если ему придется идти в пяти шагах позади меня.

Когда мы наконец подходим к воротом, он замечает монастырь Святого Якоба.

— Вот дела! Вы живете совсем рядом. Я ведь был здесь сегодня.

— Правда?

— Да. здесь сейчас проходит выставка картин Дифенбаха. Все в темно-серых тонах. Можно было бы пробраться внутрь и посмотреть, но тебе потом кошмары будут сниться.

— Настолько плохо? — Я заинтригована.

— Очень мрачно — во всех смыслах этого слова, — говорит Тайлер, заманивая меня на территорию монастыря.

Мы выходим на смотровую площадку, откуда открывается прекрасный вид на «Луну». Я смотрю на отель с гордостью. Он действительно оказался настоящим раем.

— Замечательно расположен. — говорит Тайлер. — Из наших окон в «Паласе» не увидишь ничего похожего. Которые — ваши?

— Третий этаж, примерно посередине… — Я показываю рукой. — С видом на сад и на…

О боже.

— И на море? — заканчивает за меня Тайлер.

— Да. Мне пора, — лепечу я, чувствуя прилив адреналина в крови.

— Подожди! — просит Тайлер.

— Только что вспомнила. Мне надо позвонить. — Я ускоряю шаги.

— На, позвони по моему сотовому.

— Нет, номер у меня в отеле. Извини, мне правда пора бежать, пока!

Люка в отеле «Луна». Только что я видела, как он выходил из холла. Нужно торопиться, пока он не ушел. Господи, пусть он меня подождет, пусть полюбуется Фаральони, пока я добегу…

С бешено колотящимся сердцем я вылетаю за ворота и, мужественно превозмогая одышку, мчусь вверх по склону. Если я не успею, если не застану его… об этом страшно даже подумать. Я еще быстрее стучу каблуками по мостовой, затем — по гравийной дорожке, ведущей к отелю…

33

Осматриваюсь. На террасе никого нет, в саду тоже пусто. Вихрем проношусь через холл и врезаюсь в стойку администратора.

— Здесь был… — выдыхаю я. — Кто-нибудь…

— Да, синьорина. Вас искал джентльмен. Ушел буквально минуту назад.

Я закрываю в отчаянии глаза.

— Он сказал, куда пойдет?

— Нет, мне очень жаль.

— Просил мне что-нибудь передать?

— Не меня.

Я раздавлена.

— Но он потом заходил в бар отеля. Возможно, Марио…

— Спасибо! — Я бросаюсь в бар.

— Эй, Ким! Где ты пропадала весь вечер? — приветствует меня Марио.

— Ты видел Люка? Он просил мне что-нибудь передать?

— У меня все хорошо, спасибо, что спросила, molto bene,[91] — ворчит он.

— Марио, пожалуйста! Это очень важно. Расскажи! — настаиваю я.

— Он провел здесь около получаса, выпил два Перони…

— Что он сказал?

Прежде чем Марио успевает ответить, в бар заглядывает ночной консьерж.

— Синьорина, вас к телефону. Джентльмен. Вы хотите, чтобы я перевел звонок в бар?

— Да! Да! — кричу я.

Звонит телефон. Марио передает мне трубку.

— Алло? — Я едва не задыхаюсь.

— Ким?

— Да?

— Это Тайлер.

У меня падает сердце.

— Хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

— Все хорошо, — вру я. — Прости, что пришлось уйти.

— Ты дозвонилась до того, до кого хотела?

— Нет. я опоздала. — Я наконец смирилась с тем фактом, что Люка растворился в ночи.

— Жаль. Надеюсь, ничего серьезного?

— Я тоже надеюсь. — При этом я пытаюсь решить загадку, зачем приходил Люка.

Что он хотел мне сказать? Что за дело не могло подождать до утра?

— Может, увидимся завтра? — предлагает Тайлер.

— Может быть, — отвечаю я, не вслушиваясь в смысл слов.

— Ты такая неприступная, — смеется он.

Да уж… Откуда ему знать, что я только что едва не обломала каблуки, стараясь успеть к Люка. Так что меня никак нельзя назвать неприступной.

— Прости, мне пора — бармену нужен телефон, — говорю я и строю Марио рожицу.

— Хорошо, тогда спокойного сна и… очень приятно было с тобой познакомиться, Ким. С нетерпением жду следующей встречи.

Я мычу что-то неопределенное.

Наверное, в шумном баре все равно не получится нормально поговорить, да?

— Да, — вру я. (Здесь только один посетитель, он сидит в дальнем углу у окна, погрузившись в книгу.)

— Хорошо, laku noe!

Я открываю рот. Он только что пожелал мне спокойной ночи на хорватском.

Возможно. Тайлер способен удивить чем-то еще, кроме умения сочетать цвета и колоссального банковского счета.

Марио кладет трубку на место и ставит передо мной стакан.

— Граппа, — говорит он. — Я угощаю.

— Спасибо. — Я растеряна. Я потерпела поражение.

— Этот Люка… — начинает Марио. — У него есть жена, и все-таки ему нужна ты?

— Не знаю, — пожимаю я плечами.

— Не думаю, чтобы это было нормально — навещать женщину в полночь в порядке дружеского общения.

— Я не знаю, что происходит. Она только вчера вернулась на Капри. Все так запутано.

— Хочешь об этом поговорить?

— С тобой? — смеюсь я.

— Нет, с его женой! — фыркает он. — Конечно, со мной!

Я внимательно рассматриваю Марио. Однажды я уже выказала ему пренебрежение, когда предпочла ехать в Марина Гранде с Люка. Стоит ли снова обижать его?

— Не думаю, — говорю я.

— Ну. попробуй! Когда этот джентльмен уйдет, я закрываю бар. Сможем поболтать наедине.

У меня есть только одна альтернатива — в одиночестве умирать от тоски в своей комнате.

— Ладно, — опасливо соглашаюсь я.

— Надо принести с улицы подушки и скатерти. Подожди здесь.

Марио открывает дверь на террасу и принимается собирать синие подушки в стопки. Набрав с десяток, он переворачивает стопку на бок и несет в руках, как огромную синюю концертину.

— Ты играешь на музыкальных инструментах?

Марио озадаченно на меня смотрит.

— Ты очень странная девушка, Ким.

Я смеюсь про себя и решаю помочь ему убраться.

— Нет, ты же гостья! — протестует Марио.

— Пожалуйста, я помогу с удовольствием, — настаиваю я.

Марио закатывает глаза, я складываю скатерти. Это занятие вполне помогает отвлечься от снедающей меня тревоги. Я вношу скатерти внутрь и вижу, что одинокий читатель уже закрыл книгу и оставил на столе тысячу лир в качестве чаевых. Это примерно тридцать пенсов. Боги, теперь Марио может спокойно выходить на пенсию. Читатель направляется к дверям. Я кладу скатерти на барный стул.

— Не отдавай ему все деньги! — ухмыляется читатель, решив, вероятно, что Марио меня окрутил.

— Поздно — я уже вписала его в завещание! — отвечаю я.

Черт! Мне вдруг становится обидно за нас с Марио. Я уверена, читатель думает, что перед ним очередная глупышка англичанка, потерявшая голову из-за итальянца-официанта, но мне начинает казаться, что мы все-таки подружимся. Я представляю, как сходила бы сейчас с ума, если бы была одна. как мучилась бы. что упустила Люка, разгуливая с Тайлером при луне. Вдруг я холодею — если я увидела Люка, значит, он тоже мог увидеть меня — нас! Может, он потому и ушел? Я выбегаю на террасу и пытаюсь отыскать глазами смотровую площадку. но она укрыта в тени. Я вздыхаю с облегчением. Марио загоняет меня обратно в бар. запирает двери и приглушает свет. В любом другом случае я бы занервничала, но сейчас речь идет не о том. чтобы «немножко потрахаться». Если бы я не знала его так хорошо, то подумала бы. что он мне сочувствует.

— Во-первых, — говорит Марио, снимая пиджак и галстук и натягивая свитер, — он не поверял мне ничего, так что я не смогу помочь тебе решить все эти загадки, но мне кажется, то, что между вами происходит, должно быть достаточно серьезным, чтобы он рискнул ускользнуть из дома ночью. Да?

Итак, мы начинаем анализировать ситуацию. Первое предположение — он хотел меня от чего-то предостеречь (от разъяренной жены, например). Но в этом случае он мог бы просто позвонить или оставить записку. Тот факт, что записки он не оставил, означал одно из двух: либо речь шла о чем-то настолько деликатном, что это нельзя было доверить бумаге, либо он не хотел оставлять никаких компрометирующих его документов. Я говорю Марио, что у нас уже есть в высшей степени компрометирующие фотографии. Он советует не проявлять их, пока я не вернусь домой, на тот случай если сотрудники мастерской по проявке окажутся знакомы с Таней. Я рассказываю, что снимаю квартиру вместе с девушкой, которая работает в фотолаборатории. но Марио не позволяет мне отвлекаться и спрашивает, чего я хочу от наших с Люка взаимоотношений.

Я говорю, что сейчас хочу просто побыть с ним наедине. Он просит, чтобы я подумала о более отдаленном будущем. Я не в состоянии об этом думать — ведь мы не можем быть вместе, это совершенно неосуществимо на практике, а кроме того — аморально. Марио говорит, что иногда люди сходятся очень близко, но ненадолго. Я соглашаюсь, но не могу представить себе, что согласилась бы отпустить Люка. Почему я не могу бороться за свое счастье? Он женат на другой, но он кажется мне более «моим», чем все мужчины, с которыми мне доводилось встречаться. Я уверена в нем больше, чем в ком-либо еще. Да, все обстоятельства будто сговорились нас разлучить, но в душе я не сомневаюсь, что именно он — мужчина, посланный мне судьбой.

— О боже! — больше Марио ничего не смог на это ответить.

Мы расстаемся в два часа ночи. Разговор с Марцо мне очень помог. Марио оказался удивительно рассудительным и преисполненным сочувствия собеседником. Мне всего дважды пришлось бить его по рукам.

34

Я просыпаюсь в десять. Вечером я считала часы до нашей встречи, и вот, пожалуйста, — проспала к открытию магазина. Я уже полчаса назад могла его увидеть! Я вскакиваю с кровати и тут же падаю обратно. Шампанское, красное вино, граппа — я когда-нибудь усвою этот урок? По пути в ванную к тошноте добавляется нечто новое — нервы. Я уже не спешу. Пока я его не увижу, у меня еще есть надежда. А что будет потом? Я стою под душем дольше, чем необходимо, медленно сушу волосы, отвлекаюсь на то, чтобы воспользоваться чудодейственными средствами, которые дала мне Антуанетта. Я пытаюсь взять себя в руки, уговаривая: что бы ни случилось, я с этим справлюсь. Воспоминания все равно останутся со мной, а со временем, возможно, я смогу смириться. Но сейчас все-таки я полностью завишу от него…

По дороге в магазин я рассматриваю в витринах солнечные очки от известных дизайнеров, пудреницы. украшенные драгоценными камнями, и косматые коралловые ожерелья.

Потом вдали показывается магазинчик «Дезидерио». Я медленно набираю полную грудь воздуха, принимаю беззаботный вид и уверенно иду дальше.

— А вот и ты! — весело кричит мама, когда я вхожу.

Люка нигде не видно.

— А я уже начала думать, что ты не придешь.

— Я проспала, — объясняю я.

— Ты позавтракала? Люка ушел за… а вот и он. — Мама спешит к дверям и помогает Люка поставить на прилавок кофе и пирожные.

— Привет, — улыбается он, приятно, но настороженно.

— Привет, — отзываюсь я.

Невероятно, насколько легче мне стало оттого, что я его просто увидела.

— Я как раз рассказывала Люка, какой у нас вчера был сумасшедший вечер! Тебе, Ким, приятно будет узнать, что Морган уже на полпути в Сардинию. — Мама отпивает капуччино и продолжает: — Как забавно, что ты сумела одновременно повздорить с одним братом и поладила с другим. Тайлер совсем потерял голову. Только о тебе и говорит. Интересовался, встречаешься ли ты с кем- нибудь.

Я чувствую, что начинаю краснеть. И одновременно усилием мысли пытаюсь внушить Люка, что все не совсем так, как тут рассказывают.

— Это было так галантно — проводить тебя до отеля, — продолжает мама.

Что это мелькнуло в глазах Люка? Ревность? Он чересчур рьяно рвет ненужные коробки.

— К сожалению, я поздно добралась до отеля, — говорю я. — В баре был приятель Марио…

Люка прекращает побоище и смотрит на меня в упор.

— Жаль, что я его не застала.

Во взгляде мамы появляется озабоченность.

— Ким, съешь-ка немного трамеццино. — Она отдает мне половину многослойного бутерброда. — В общем. Тайлер хочет с тобой сегодня пообедать.

— Я не могу! — протестую я.

— Не будь дурочкой. Конечно, можешь. Я сказала. чтобы он зашел в магазин в час.

— Но мне нужно… — Я отчаянно выискиваю какую-нибудь отговорку.

— Посмотреть, как Нино играет в футбол, — спасает меня Люка.

— Да! — подхватываю я. — Я не могу его подвести — я обещала.

— Когда это?

— Когда мы вернулись из Равелло. — вру я. — Он играет против школьной неаполитанской команды.

— Я уверена, он поймет. Тайлер сегодня уезжает в Верону, так что это — твоя единственная возможность с ним встретиться.

— Это моя единственная возможность посмотреть, как играет Нино.

— Я бы сделала другой выбор. — тихо ворчит мама. — Ты тоже идешь. Люка?

— Я сказал, что зайду на часок в обеденный перерыв.

Мама берет меня за руку.

— Ким, ты же не собираешься его упустить?

Я бестрепетно встречаю ее взгляд.

— Я не понимаю, Ким. Тайлер — особенный. Другого шанса у тебя не будет.

— Мне не очень нравятся такие, как он, — отвечаю я.

— Такие? Такие нравятся всем — красивый, умный, ты его заинтересовала…

Я молчу.

— А какие нравятся тебе?

Я исподтишка бросаю взгляд на Люка.

— Дело даже не в том, что он за человек, — теперь я перечу сама себе, — дело в том, как я себя с ним чувствую.

Мама вздыхает.

— Может, хоть ты ее вразумишь, Люка?

— Не думаю, что у меня получится, — спокойно отвечает он. — Мне нравится то, что она говорит.

Прошло не меньше часа, прежде чем Люка удалось улучить минутку и сказать, что он будет ждать меня на вершине Монте Соларо в половине второго. Я выражаю озабоченность по поводу того, что эта гора расположена слишком близко к отелю «Палас», но Люка говорит, что это не страшно — Тайлер все равно к тому времени уже будет в городе. Он выбрал это облюбованное туристами место скорее всего потому, что там нас вряд ли заметит кто- то из местных, но я беспокоюсь, что в толпе мы не сможем нормально поговорить. Если бы у нас было время взять лодку и забраться в какой-нибудь уединенный grotto…

В час я покидаю магазин, протискиваюсь сквозь толпу туристов на Пьяццетте и сажусь в маленький оранжевый автобус, идущий до Анакапри. Автобус взбирается по эффектной горной дороге, проезжая настолько близко от встречных автомобилей, что, кажется, царапает краску на их боках. Я смотрю в сторону Марина Гранде и вижу самый большой футбольный стадион на острове. Возможно, это лучшее место для стадиона на всем свете. Он расположен над самым обрывом, и отсюда кажется, что край поля никак не отделен от моря — перебросишь мяч за белую черту, и он буем запляшет на волнах. Судя по движущимся точкам, игра идет только на одной половине поля, но скучающий вратарь на другой стороне, по крайней мере, может любоваться открывающимся вдали видом Неаполитанского залива. Если бы у него был бинокль, он смог бы увидеть стадион «Сан-Паоло». где когда-то играл Марадонна. Вот уж поистине источник вдохновения!

Я думаю: интересно, какая из этих точек, шныряющих по полю, — Ринго? Но потом чувствую угрызения совести за то, что использую его в качестве прикрытия… Он ведь невинный ребенок. Иногда чувствуешь себя порочной только потому, что ты — взрослая.

Автобус движется дальше в гору и проезжает отель «Цезарь Август». Тут я вспоминаю, как Марио рассказывал, что играет в футбол на теннисном корте неподалеку отсюда. Собираются небольшие, по пять человек, команды из разных отелей и ресторанов и устраивают дружеские матчи, которые иногда длятся за полночь. Капри славится своим гедонизмом, но на нем есть и такие вот простые удовольствия.

Еще две минуты — и автобус останавливается на Пьяцца Витториа. Я в Анакапри всего второй раз. но это уже выделяет меня из толпы туристов. Я прохожу сквозь группу экскурсантов и покупаю билет на подвесную дорогу. Стоя в очереди к барьеру, я поднимаю глаза на последний участок склона — он кажется очень опасным. Страх еще не успевает взять надо мной верх, а меня уже подзывают двое служителей, которые усаживают поднимающихся на сиденья. Они велят мне встать в красный круг, нарисованный на земле. Очередное сиденье огибает огромное колесо, служители помогают мне сесть, запирают на уровне пояса поручнем безопасности, и вот меня уже несет вперед и вверх. Я обеими руками хватаюсь за металлическую раму и насмешливо читаю объявление, запрещающее раскачивать сиденья. Как будто кому-то это захочется. До земли здесь недалеко — убиться не убьешься, но синяков насобираешь.

А потом происходит нечто странное… напряжение куда-то пропадает, и меня охватывает ощущение спокойствия и умиротворения. Я думала, поездка будет похожа на сумасшедший полет в каком-нибудь аттракционе, но я плыву неторопливо, грациозно и беззвучно, если не считать металлического пощелкивания, когда трос проходит через зубцы очередной опоры. Внизу сменяют друг друга аккуратно подстриженные сады, пышные заросли папоротника, фиговые деревья и благородные виноградники. Потом показываются более высокие и развесистые деревья с мохнатыми зелеными помпонами размером с теннисный мяч. На полпути к вершине я проплываю над садом, заставленным удивительными фигурками — гном с бородой, как будто сделанной из розовой пастилы, каменная обезьяна, протягивающая поднос с настоящими бананами, керамические птицы, расставленные посреди клумб желтых и розовых цветов. Мужчина с волосатой спиной щедро поливает растения, будто не замечая вверху незваных гостей. Справа от меня — крыши Анакапри, белые, плоские и прямоугольные, как груда коробок из-под обуви. А дальше — море, уходящее в темно-синюю мглистую даль. Ощущение благости переполняет меня.

Преодолев последний, каменистый отрезок склона, я оказываюсь на вершине. Сердце трепещет, как птица. Может быть. Люка еще только поднимается в таком же висячем кресле, а может — он уже здесь. Я взбираюсь по ступеням и чуть не спотыкаюсь. вдруг осознав, что нахожусь на самой высокой точке острова — 589 метров, если верить студенту- американцу, который неподалеку читает вслух путеводитель трем своим спутникам.

— Парни, может, так и выглядит рай? — подает голос один из них.

— Точно! — соглашаются остальные.

Думаю, они правы.

Более того, я в этом уверена, потому что навстречу мне шагает Люка.

35

«Он все еще мой!» Я сияю. Люка крепко прижимается ко мне, обхватывает руками и тычется носом мне в шею. Эйфория смешивается с облегчением — он целует меня, и мне кажется, что я вернулась домой.

— Теперь потанцуем! — объявляет Люка.

Он переплетает свои пальцы с моими и медленно начинает поднимать мои руки вверх.

— Танго? — Я стараюсь отгадать его следующее движение.

— Нет, тарантелла! — Его глаза блестят. — Это местный танец. Я научу.

Мы могли бы начать допрашивать друг друга — я выясняла бы все про его жену, он — про Тайлера, но вместо этого он приглашает меня на танец. Мне нравится его стиль!

— Этот танец очень энергичный, но мы сначала попробуем в медленном темпе…

Наши лица оказываются на одном уровне — Люка закрывает на мгновение глаза и трясет головой, как будто говоря: «Это слишком тяжело. Не искушай». Не в силах скрыть восторга, я смотрю на него взглядом, исполненным ожидания и предвкушения.

— Говорят, все началось с укуса тарантула — его жертвами обычно становятся женщины, и транс, в который их повергает этот яд, можно вылечить только бешеным танцем.

— А может, я не хочу излечиваться. — улыбаюсь я, в то время как Люка покачивает меня из стороны в сторону, показывая движения.

— Обычно тарантеллу сопровождают мандолины, гитары и тамбурины. Но сегодня у нас есть только барабан — мое сердце!

Я радостно смеюсь. Никогда раньше мне не случалось испытывать такую легкость в общении с человеком, от одного взгляда которого у меня захватывает дыхание.

Закончив танцевать, мы прогуливаемся по вершине, любуясь ослепительной панорамой. Время, которое нам отпущено, уже почти закончилось, а мы так и не затронули самый главный вопрос — «Что дальше?» Я знаю, что мой вопрос испортит нам настроение, но больше не могу сдерживаться.

— Люка, ты знаешь, что сегодняшний вечер — последний? Завтра я уезжаю.

Он потрясен. Кажется, он не знал.

— Я думала, может, мы… — Я замолкаю.

Люка качает головой.

— Сегодня вечером я буду в Сорренто. Женщина, с которой Таня раньше работала, выходит замуж. Мы уезжаем в половине седьмого… — Люка сильно расстроен.

А я раздавлена.

— Прости, я узнал об этом только сегодня утром, а запланировано это было несколько месяцев назад. — Люка тяжело вздыхает и берет меня за руку.

— Значит, очень может быть, что сейчас — наша последняя возможность побыть наедине? — спрашиваю я с дрожью в голосе.

Меня охватывает паника, я чувствую себя совершенно потерянной.

Люка целует мою руку, и некоторое время мы молчим.

— Если только… — начинает он.

Попроси меня остаться. Попроси меня остаться.

— Да? — говорю я.

— Через неделю приезжает Танина сестра. Тоща бы, наверное, я смог найти немного времени… — Люка вздыхает. — Но я не могу просить об этом.

— Просить о чем? — настаиваю я.

— Чтобы ты осталась. Это не честно. Я не знаю, что могу тебе предложить.

Самые разные соображения проносятся у меня в голове.

— Когда она приезжает?

— По-моему, в четверг.

Сегодня — понедельник. Следовательно, во вторник и в среду мы почти не увидимся с Люка. Смогу ли я выдержать это, если взамен получу лишь неуверенное обещание, что мы сможем встретиться в четверг? Вероятно, можно доплатить и поменять билет. Мама будет не против, если я останусь… Она будет очень удивлена, но… Я поворачиваюсь и провожу ладонью по лицу Люка. Стоит только представить, что я уеду от него, — и я уже на грани истерики. Я должна остаться. Другого выхода нет. Если бы только я не чувствовала себя такой уязвимой. Может, я себя подставляю? Мгновенно приходит воспоминание — Томас и Стокгольм. К черту! Сердце мое будет разбито в любом случае. Но если я останусь, у меня, по крайней мере, будет возможность побыть с ним — хотя бы просто для того, чтобы как следует попрощаться.

— Если мама не будет против, я останусь, — говорю я.

— Да? — лицо Люка проясняется. — Я бы не хотел создавать тебе сложности.

— Я знаю, — отвечаю я. — Просто я не могу тебя оставить.

Он прижимает меня к себе — мы сидим, обнявшись, и смотрим, как моторные лодки чертят узоры на поверхности моря. Я стараюсь запомнить это блаженное состояние, чтобы вспоминать и смаковать его, когда мы будем в разлуке. Уютно устроившись в объятиях Люка, я запускаю руку за воротник его рубашки и заглядываю туда одним глазом — вот он, дракон, по поводу которого он скрытничал в Равелло.

Проведя пальцем по мерцающей чешуе, я спрашиваю:

— А теперь ты можешь сказать, что значит этот дракон?

Люка смущенно мне улыбается.

— Я чувствую себя глуповато…

— Ну давай же. расскажи!

— Это красный дракон.

— Ну, — сосредоточенно хмурюсь я.

Он вздыхает.

— Я сделал его, потому что хотел, чтобы что- нибудь напоминало мне о тебе.

Я выбираюсь из его объятий.

— Джина писала, что дракон с флага Уэльса для тебя все равно что талисман, твой любимец…

— Ты придумываешь! — смеюсь я.

Про меня и дракона — все правда, но вряд ли он стал бы делать татуировку из-за этого.

— Посмотри сюда, — показывает Люка.

Я замечаю на одном из когтей маленькое «К».

— Ты — моя муза странствий! — смеется он. — Твой дед знал, как я хочу увидеть мир, и когда

Джина присылала письма о твоих путешествиях, он читал их мне, — признается Люка, не подозревая, что мне это уже известно. — Я мечтал, что ты однажды приедешь на Капри и мы уплывем вместе на поиски приключений.

Мне хочется петь от счастья.

— Почему ты мне раньше не говорил?

— Я думал, это слишком.

— Нет! Это потрясающе! — говорю я и снова прижимаюсь к нему.

Люка гладит меня по волосам. Когда он целует меня, мне кажется, что я лечу. Я всю жизнь о нем мечтала. Просто не догадывалась об этом до того, как его встретила.

Где-то часы бьют два. Пора возвращаться в реальный мир. Я не возражаю. Нас невозможно разъединить. Я сделаю все что угодно, чтобы быть с ним…

Рука об руку мы идем к подъемнику, потом я машу ему вслед, и мне кажется, что можно раскинуть руки и полететь вниз, вслед за ним. рядом с ним.

Металлический крюк, на котором висит его кресло, уменьшается до размеров скрепки. Я сажусь в следующее кресло. На этот раз я кладу туфли себе на колени — легкий ветер ласкает мои ступни, мягко, как крылья бабочки. Внизу путь мне перебегает черная кошка. Интересно, эта примета действует, если я лечу по воздуху?

На полдороге я встречаю краснолицего туриста в рыбацкой шляпе цвета хаки — он плывет мне навстречу, направляясь к вершине. Он настолько пресыщен местными красотами, что читает газету, вместо того чтобы смотреть по сторонам! По-моему, это чудовищно — как можно уткнуться в черно-белый лист, когда вокруг бушуют краски? Мне его жаль, и я улыбаюсь ему.

Мне плевать, что он считает меня чокнутой. У меня скопилось много неиспользованных улыбок.

Все еще улыбаясь, я ступаю на Пьяцца Витториа. и не перестаю улыбаться даже тогда, когда автобус отъезжает от остановки перед моим носом. Рядом с остановкой есть таксофон, я звоню Клео, потому что разрываюсь от желания рассказать ей подробности своей жизни. Она проглатывает нашу историю с Люка на одном дыхании, а потом требует детальнее рассказать про сына ПБ, ахая, хихикая и воркуя в нужных местах.

Когда я заканчиваю, Клео спрашивает:

— Ты уверена, что сделала верный выбор?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну. Тайлер похож на идеального мужчину.

— Слушай, если у мужчины на теле не вытатуирована хотя бы часть моего имени, меня он не интересует!

Клео смеется.

— Откуда ты знаешь, что у него там. под медовым костюмом?

— Да. но он — не Люка, — говорю я.

— Но если бы Люка не было, он бы тебе понравился?

— Честно? Я бы сама не своя была от восторга! Но сейчас все мои чувства принадлежат только Люка — поздно уже что-то менять/

Клео вздыхает. Не то чтобы она меня не одобряла, но…

— Я просто не хочу опять увидеть тебя в горе, — говорит она.

— Я понимаю, это не очень хорошо выглядит, но мне кажется, я должна зайти еще немного дальше. — Мне хочется, чтобы Клео поняла, что это судьба, а не какой-то курортный роман. — Честно говоря, я думаю здесь задержаться еще на несколько дней.

— Да? — тихо переспрашивает Клео.

— В четверг приезжает сестра Тани, а это значит, что у нас может появиться возможность выбраться куда-нибудь вместе с Люка.

— Четверг, — задумчиво повторяет Клео. Мне становится немного стыдно.

— Мне жаль, что приходится оставлять тебя одну…

— Глупости! — звонко отзывается Клео. — Я просто вспомнила, что Джулия с моей работы в четверг устраивает вечеринку по поводу своего дня рождения — должно получиться весело.

— Я думала, она — весы.

— Нет, нет, рак, — говорит Клео.

— Понимаешь, штука в том, что я знаю — он женат, и я не Moгy заполучить его себе всего, но как мне бывает хорошо, когда мы вместе… — Меня охватывает блаженство только от одной этой мысли. — Я лишь хочу не упускать ничего из того, что могу взять, пока это еще возможно.

— Что бы ни случилось, ты знаешь — я с тобой, — успокаивает меня Клео.

— Спасибо, солнце! — Мне не нравится ее зловещий тон, но тут и вправду трудно ожидать счастливого конца — для нас с Люка не может быть легкого пути друг к другу.

— И если я могу высказать одно пожелание…

— Да?

— Придержи Тайлера про запас.

Я закатываю глаза.

— Клео!

— Ты можешь перехватить его. пока он не уехал?

— Ким! — В разговор вмешивается мужской голос.

— Тайлер? — я ахаю от удивления.

Откуда он взялся? Он слышал что-нибудь?

— Как раз собираюсь на такси в порт. — говорит он и показывает в сторону водителя, который укладывает чемоданы в багажник. — Что ты здесь делаешь? Твоя мать сказала, что ты на футбольном матче.

— Я… Я…

— Прости, я мешаю тебе разговаривать по телефону? — спрашивает он, заметив у меня в руке трубку.

— М-м… — Я пытаюсь построить предложение, но не могу подобрать слов. Если вчера у него сложилось хорошее впечатление о моем остроумии, сегодня я разрушу его до основания. — Я просто…

Таксист нажимает на гудок.

— Мне пора, но я рад, что увидел тебя. Я хотел отдать тебе во это. — Он протягивает мне маленький сверточек.

— Что это? — спрашиваю я.

— Подарок, — улыбается Тайлер и легко целует меня в губы. — До свидания.

— Он что, поцеловал тебя? — визжит Клео.

Я зажимаю трубку рукой и смотрю ему вслед. Тайлер садится в машину, оборачивается и машет на прощание рукой.

— Ким! Ким! Ты где! — Голос Клео пробивается сквозь мои сжатые пальцы.

— О боже! — выдыхаю я. чувствуя себя пойманной врасплох.

— Что он тебе подарил?

— Погоди, я открою. — Я прижимаю трубку плечом к уху. разворачиваю бумагу и открываю оказавшуюся внутри свертка коробочку.

На темно-синем бархате пристроилась пара жемчужных сережек-гвоздиков, инкрустированных россыпью малюсеньких бриллиантов в форме пяти континентов.

Я ошеломлена и чувствую себя немного виноватой. Может, я слишком пренебрежительно обошлась с Тайлером? Он был так настойчив, но что я могла сделать? Он ни в какое сравнение не идет с Люка.

Я описываю Клео сережки. — Так, все! Я еду в Италию. Здесь ничегоподобного никогда не случается.

Как бы я хотела, чтобы Клео отпросилась с работы и приехала на Капри. Но пока Гарет не придет за своими фотографиями, ее не уломать.

— Мне пора, — с сожалением говорю я. — Автобус пришел.

— Держи меня в курсе, — отвечает Клео и добавляет: — Подумать только, когда ты наконец сюда вернешься, тебе столько всего придется наверстывать — «Элли Макбил», «Западное крыло», «Домашний фронт», «Холлиоакс», «Десятка лучших сестер на ТВ», «Звезды и их неудачные прически».[92] Я все это записала, а кроме того, был еще один триллер с Кэролайн Квентин…

Я сижу в автобусе, который направляется к Капри-Таун, и перед моим мысленным взором проносятся образы телевизионных программ. И это все, что я там оставила? Программы о чужой жизни, чужих взаимоотношениях, чужих прическах? Пара. сидящая впереди меня, обсуждает путешествие в Помпеи.

— Все они шли куда-то по делам и вдруг застыли на века, как замороженные. — говорит женщина.

Я представляю себя дома, в Кардиффе, — если бы произошло извержение вулкана, я бы до скончания времен застыла на диване, с пультиком в одной руке и журналом «Хит» в другой. От этой мысли я начинаю задыхаться. Я выглядываю в открытое окно и жадно хватаю ртом воздух. Автобус поворачивает, и передо мной открывается весь Капри. Как я могу покинуть это великолепие?

Я не хочу возвращаться.

Никогда.

36

— Как игра? — спрашивает мама, когда мы встречаемся с ней в нашей комнате в отеле.

— Ничья. Два-два, — отвечаю я отвернувшись, чтобы она не увидела моего лица.

— Интересно. Люка сказал, они победили. — Мама выглядит озадаченной.

— Может быть. У них здесь ничью считают победой, — выдаю я.

— Он сказал, что счет был три-один. Я прикусываю губу.

— А знаешь, что еще интереснее?

— Что? — Я украдкой смотрю на маму.

— Таня сказала, что они проиграли пять-два. Я холодею.

— Таня?

— Да, она зашла в магазин около половины пятого.

— Вот как…

— Она сказала, что не видела тебя на стадионе. Сердце выпрыгивает из груди.

— Ну. я…

— И, судя по выражению лица Люка, его там тоже не было.

Я в ужасе смотрю на маму широко открытыми глазами.

— Нет, я не поймала его на этом. Я нервно перевожу дух.

— Ты из-за него хочешь остаться?

— Что ты имеешь в виду?

— Ким. все нормально — ведь мне не к лицу читать тебе морали, правда?

Она права, но все-таки…

— Не нужно никаких признаний. — говорит мама, открывая шкаф, чтобы подобрать одежду на вечер. — Не понимаю, как я раньше не заметила. Бедняга Тайлер — у него не было никаких шансов.

Я сажусь на кровать и пытаюсь собраться с мыслями. Мне хочется кричать «Это не то, что ты думаешь!» или «Между нами происходит нечто совершенно особенное!», но все это звучит так избито.

— Только подумай хорошенько, прежде чем увязнуть в этой истории. — говорит мама и исчезает в ванной в облаке душистого пара.

Я никогда раньше не обсуждала с мамой интимные подробности моей личной жизни. (Когда я говорю «интимные подробности», я имею в виду эмоциональные взлеты и падения, а не физический аспект. Это-то никогда не станет предметом дискуссии.) Поэтому, когда мы садимся ужинать и я замечаю, что мне трудно не говорить с ней о Люка, я понимаю, что что-то изменилось. Впервые я хочу, чтобы она посоветовала мне. как пересилить то. через что мне приходится проходить. Я говорю себе, что было бы глупо не воспользоваться житейской мудростью матери, учитывая ее опыт в подобных делах, и — когда приносят второе — я решаюсь затронуть эту тему.

— Как ты думаешь, если ты и вправду останешься в магазине, ты и дальше будешь работать с Люка? — спрашиваю я. нарезая эскалоп.

— Не вижу причины что-то менять, — пожимает плечами мама. — Мы неплохо сработались.

Я отпиваю вина.

— Надеюсь, я не заставила тебя почувствовать неловкость — ну, зная…

— Нет, совсем нет. — Мама качает головой.

Она не кусается.

Я не знаю, с чего начать.

— Он мне очень нравится, — просто говорю я.

— Я знаю, милая.

— Мне кажется, он чувствует то же самое, — продолжаю я, избегая конкретных заявлений. — Но это сложно…

Мама кладет вилку и нож.

— Я знаю, ты терпеть не можешь, когда я вмешиваюсь в твои дела, поэтому постараюсь держаться подальше.

— Нет! Пожалуйста, не надо! — вскрикиваю я.

Мама недоумевает.

— Мама! Я совершенно не понимаю, что происходит. Больше всего на свете я хочу быть с ним, но не представляю, как этого добиться. Я не знаю, правильно ли я говорю и поступаю… Я не знаю, нужно ли мне драться за него или…

Мама накрывает мою ладонь своей и говорит:

— Все будет хорошо.

Я поднимаю на нее глаза. Мне было отчаянно необходимо услышать, что все будет хорошо. Пусть это «хорошо» случится и не сейчас, а потом…

— В каком-то смысле ты над этим уже не властна. То есть, может, ты и готова сделать шаг навстречу, но, чтобы что-то случилось, к этому должны стремиться оба. Но даже если он этого хочет, обстоятельства тянут его в противоположную сторону.

Я опускаю руки — мне невыносимо вспоминать о Тане.

— Самое сложное — не позволить обстоятельствам поймать и тебя. Это не просто, если находишь кого-то. к кому хочешь подобраться по-настоящему близко. Однако ради того, чтобы выжить, нужно все-таки немного отстраниться.

Ну да, именно это я и чувствую! Я готова отдаться Люка целиком, но не могу выпустить чувства из- под контроля, пока все остается как есть. Я стараюсь тянуть время, но ожидание сводит меня с ума.

— Я доверяю ему, — говорю я.

— Думаю, он достоин твоего доверия. Но в то же время это не значит, что тебе не будет больно. Даже если больше всего на свете он не хочет причинить тебе боль.

Я глубоко вздыхаю.

— Здесь нет простых ответов. Все ситуации, в которые я попадала, требовали разной тактики.

— Тактики? — Так, значит, учебник неверности все-таки существует — я знала! — Ты можешь дать пару практических советов? — с надеждой спрашиваю я.

Мама ненадолго задумывается, возможно вспоминая свои многочисленные романы и пытаясь отыскать среди них тот, который мог бы послужить иллюстрацией при разборе моего случая.

— Самое опасное — приносить им все на блюдечке, — говорит мама. — С одной стороны, приходится всегда быть наготове на тот случай, если им удастся втиснуть тебя в свое расписание, потому что иначе ты их совсем не увидишь, но с другой — это очень выматывает. Нужно найти точку равновесия. иначе свихнешься.

Я ловлю каждое ее слово, мне даже хочется сбегать за блокнотом.

— Он не должен заслонить от тебя весь мир.

Поздновато.

— Но я здесь ненадолго, — жалуюсь я.

— Возможно, это и к лучшему. Он не думает, что ты всегда будешь под рукой. Конечно, в этом случае он постоянно твердит себе, что ты уйдешь, что ты так или иначе его бросишь…

— Нет.

— Я не настолько хорошо его знаю, чтобы строить безупречные догадки относительно того, что происходит в его голове, но я бы сказала, что он — серьезный молодой человек, и он размышляет над происходящим не меньше тебя.

Я ковыряю вилкой фруктовый салат. Такая еда не приносит утешения.

— Как ты думаешь, что будет дальше? — тревожно спрашиваю я.

— Не знаю. — Мама качает головой. — Не нужно загадывать далеко вперед. Просто лови каждое счастливое мгновение, храни в душе все хорошее, что у вас есть, и не дай всему остальному сломить тебя.

— Он не должен заслонить от меня весь мир… — повторяю я, стараясь осознать эту мысль.

— Выпьем по капуччино в баре? — предлагает мама.

Мы садимся у окна, чтобы спокойно поговорить, не отвлекаясь на Марио и его выходки. Мы уже обсудили все возможные «А что, если…», и теперь я даже осмеливаюсь рассказать маме, почему он так волнует мое сердце. В прошлом я никогда не рассказывала ей про свои увлечения, потому что боялась, что она все испортит неудачным замечанием, но теперь я болтаю без умолку.

— У тебя все на лице написано, когда ты о нем говоришь, — улыбается мама. — Можешь ничего не рассказывать. Но я рассказываю.

О том. что обычно, когда у меня случался с кем- то роман (если это можно так назвать), я постоянно думала, что же я упускаю из того, что делают другие пары, и что они такое знают, чего не знаю я.

— Но с ним мне ничего подобного и в голову не приходит! — улыбаюсь я. — Я от него взгляда оторвать не могу, и с каждой минутой он нравится мне все больше. Мне его все время мало!

Мама смотрит на меня сияющими глазами.

— Приятное чувство, правда? Помню, когда мы только познакомились с Хью…

С тех пор как ушел отец, мама впервые рассказывает о том. как он за ней ухаживал. Мне и в голову не приходило, что она тоже может по нему скучать.

Мы как раз обсуждаем, не рискнуть ли нам и не выпить по рюмочке граппы. как тут звонит телефон. Я оглядываюсь на Марио — он кивает, подзывая меня к аппарату.

— Кто это? — облокотившись на стойку, одними губами говорю я.

— Тайлер Гамильтон, синьорина, — объявляет он.

— Алло? — говорю я, поднося трубку к уху.

— Как тебе сережки? — спрашивает Тайлер.

— Они очень красивые, спасибо!

Марио поднимает взгляд от лимона, который нарезает тоненькими дольками. Я виновато отворачиваюсь — он. наверное, думает, что я флиртую со всеми мужчинами на Капри, кроме него.

— Я рад. что они тебе понравились. Послушай, я хочу тебя кое о чем попросить. — Тайлер переходит к делу.

— Да? — осторожно говорю я.

— Тут вышла проблема с переводчиком, которого мне наняли, и мне завтра к обеду нужно найти замену. Я подумал, не могла бы ты заменить его на денек-другой. Мы начнем в Вероне. Потом поедем в Рим, чтобы встретиться с агентом Алессандро и подписать договор. Естественно, билеты и все дорожные расходы тебе оплатят, плюс гонорар — триста фунтов в день.

Я быстренько подсчитываю (не деньги, а когда я вернусь), выходит самое раннее — в четверг вечером, а скорее — в пятницу, то есть пропадет часть времени, которое я могла бы провести с Люка. Я начинаю неистово чиркать в блокноте, который Марио ко мне пододвинул.

— К сожалению, ответ мне нужен срочно, — извиняется Тайлер. — Давай я перезвоню через десять минут, и ты скажешь?

— Да, да. — Я радуюсь, что у меня есть несколько минут, чтобы прийти в себя. — Поговорим через пару минут.

— Надеюсь, ты скажешь «да», — мягко подсказывает Тайлер.

Я кладу трубку.

— Что еще? — спрашивает Марио.

— Он хочет, чтобы я поехала в Верону и попереводила для него.

Марио с пониманием смотрит на меня.

— Думаешь, это только предлог? — интересуюсь я.

— Конечно. Полагаю, здесь не трудно найти переводчика с английским языком. Даже я мог бы для него переводить!

— Может, тебя и отправим? — смеюсь я.

Мама, почувствовав, что происходит что-то интересное. уже спешит к нам.

Я объясняю, что моим первым побуждением было не ехать, чтобы не разрушить то, что у меня здесь есть, но они с Марио считают, что надо заставить Люка подождать.

— Дай ему возможность почувствовать то. что тебе самой приходится переживать.

Я говорю, что это звучит жестоко.

Они не согласны.

— Так он еще сильнее тебя захочет, — говорит Марио.

— А еще это займет твое время во вторник и в среду, — поддерживает мама, предчувствуя, что в эти дни я места себе не буду находить.

— А что, если я одумаюсь, пока езжу? — говорю я, доведя себя до исступления. — На этот раз я не хочу поступать правильно! Не хочу опять становиться такой же, как прежде.

Мама смотрит на меня со значением.

— Этого не случится.

— А что, если Тайлер… — Я прихожу в уныние.

— Если ты действительно любишь Люка, Тайлер ничего не сможет изменить, — уверяет меня мама. — И если ты на время уедешь с Капри, то по возвращении будешь более уверена в своих чувствах.

Но я по-прежнему сомневаюсь. Я думаю, не позвонить ли Клео и не узнать ли ее мнение. Впрочем, я и так знаю, что она скажет.

— А что ты теряешь? — спрашивает мама.

— Люка, — говорю я.

— Ты его не потеряешь.

— Но я даже не смогу толком ему все объяснить.

— Ты можешь написать ему письмо. Я передам его завтра.

— Не говори ему, что я тебе про нас рассказала! — паникую я.

— Не скажу. И еще я сделаю так. чтобы он, чего доброго, не заподозрил, что что-то происходит между тобой и Таил e ром.

— Правда?

— Да.

Я задумываюсь. Даже если отложить в сторону мои сомнения по поводу того, стоит ли покидать Люка, остается еще одно: мне предстоит целых три дня провести с Тайлером. Я его практически не знаю — ужин, за которым мы почти не разговаривали, неожиданный поцелуй, пара сережек и проулка по монастырю в лунном свете не дали мне четкого представления о его характере. Наверное, это не то же самое, что уезжать с совершенно незнакомым человеком, ведь он сын ПБ. И потом — это бизнес, рассуждаю я. Но все равно получается немного неловко, если учесть, что я нравлюсь ему настолько, насколько думает мама. А что, если он хочет соединить приятное с полезным?

— У тебя на решение осталась еще минута, — сообщает Марио, глядя на часы.

Я не могу. Не могу уехать. А вдруг со мной что- нибудь случится и я никогда не вернусь? Звонит телефон.

— Помнишь, ты говорила, что Люка больше всего в тебе восхищает! Твоя готовность к новым приключениям! Вперед! — подбадривает мама.

Марио берет трубку.

— Да, она здесь.

— Алло? — хрипло говорю я.

— Ну, и каков вердикт? — жизнерадостно спрашивает Тайлер.

Я смотрю на Марио — он кивает. Я смотрю на маму — она подбадривает меня улыбкой. Опускаю глаза в блокнот, где я нарисовала дракона. Наверное, есть только один способ почувствовать себя достойной быть для Люка Музой Странствий.

Я набираю в легкие побольше воздуха и говорю: — Согласна!

37

Такое ощущение, будто сегодня, начинается новая эпоха. Я проснулась с рассветом и смотрела, как лучи солнца пересекают небо и на фоне золотистого света четко вырисовываются округлые крыши и острые копья нашей балконной решетки. Вместо обычной утренней вялости меня наполняют сейчас восторг и нетерпение.

Всего несколько часов назад я вжималась в матрас, испытывая ужас перед предстоящей поездкой — мне надо будет пять раз сменить вид транспорта. прежде чем я доберусь до цели. Но проснулась я с совершенно другим чувством: «Я могу!» Я еще раз обдумала все этапы — фуникулер, паром, такси, самолет и так далее — и вдруг загордилась собой: «Посмотрите на меня! Я — путешественница! Как и говорит Люка!» А я-то думала, что совсем утратила отвагу и вкус к перемене мест. Как бы не так! Разумеется, если бы оставалась надежда улучить хоть насколько часов наедине с Люка, я никогда бы не покинула Капри, но так как это невозможно, путешествие — лучший способ отвлечься.

Верона — один из самых элегантных городов на земле: высокие здания цвета рисового пудинга, с узкими окнами, закрытыми ставнями, коваными решетками балконов и красными черепичными крышами. Даже в самых бедных кварталах стены украшены фресками. Ничего пестрого, ничего модного. Никаких громких автомобильных гудков и яростно машущих в приветствии рук. Узкие улочки находятся в совершенной гармонии с идеально причесанными пожилыми леди, выходящими из кондитерских с красиво упакованными свертками.

Мое такси въезжает в роскошный «Корса Порта Борсари», и я вижу, что у дверей отеля меня уже встречает Тайлер.

— Как доехала? — спрашивает он. открывая передо мной дверь машины.

— Чудесно, спасибо! — Я выхожу и роюсь в сумочке в поисках кошелька.

Тайлер останавливает меня, пока ни одна лира не успела покинуть моих рук, и пропускает внутрь отеля, чтобы мне не пришлось присутствовать при такой грязной вещи, как передача денег из одних рук в другие. Я оглядываюсь, чтобы поблагодарить водителя и заодно проверить, где мой чемодан, но им уже занялся носильщик.

Войдя в холл, я ахаю: темное дерево, пышные цветочные композиции и столовая утварь старого серебра наводят меня на мысль о средневековом званом обеде.

— Вот это да! Как ты нашел такое место? — восхищаюсь я.

— Очень просто — это единственный пятизвездочный отель в Вероне, — пожимает плечами Тайлер.

— Он похож на частное палаццо.

— Да, изящная вещица.

Он имеет в виду, что отель очень маленький? Регистрируясь, я замечаю, что у них всего двадцать семь номеров. Морально подготовившись к тому, что придется спать стоя в старом шкафу вместе со швабрами, я следую за носильщиком по каменным ступеням, ухватившись за красный крученый канат — из тех. каким царственных особ отгораживают от плебса.

Оказывается, что в моем номере достаточно места, а в его интерьере есть что-то провансальское — яркая, красная с желтыми цветами, обивка мебели намеренно не сочетается с темным деревом и стенами цвета свежей малины. Кое-где стоят антикварные вещи. (Представьте себе тяжелую золотую раму на двух вертикальных брусах. в раму вставлено стекло, но оно защищает не картину, а старинную вазу.) Я потихоньку присматриваюсь к остальным деталям — восточный ковер, скатерть в стиле кантри, три старых трости в специальной стойке, а за ними на стене нарисовано еще пять! Меня неотступно преследует ощущение, что чего-то не хватает… например, кровати! Носильщик, негромко кашлянув, открывает еще одну дверь и проводит меня в спальню, где стены обиты деревянными панелями. Над двуспальной кроватью, похожей на двойную порцию взбитых сливок. — кружевной балдахин, а под ним на стене нарисован неведомый герб. (Я почти ожидаю увидеть в шкафу на вешалке небольшую кольчугу.) Пока Тайлер изучает, какими мазками написана фреска, я прохожу по выложенному терракотовой плиткой полу и попадаю на тенистый балкон, укрытый сенью ветвей. К сожалению, внизу меня не ждет, запрокинув голову, Люка, но взамен здесь есть нечто весьма милое — витрина pasticceria, заставленная восхитительными тортами и biscotti,[93] припорошенными сахарной пудрой.

— Какая красотаI — Я улыбаюсь носильщику.

— Еще одна комната…

У меня номер из трех комнат! «Три комнаты!» — напеваю я. пока он ведет меня в ванную. Неожиданно я оказываюсь во дворце Цезаря — пол выложен черной плиткой, стены персикового мрамора с золотым мозаичным бордюром, ванна, похожая на омут, и такой огромный разбрызгиватель на душе, что кажется — у тебя над головой своя личная тучка. Я размышляю, что, имея большой опыт путешествий, могла бы устроить персональную выставку под названием «Души мира», но тут Тайлер спрашивает:

— Это тебе подходит?

— Да! — Я с энтузиазмом киваю и оглядываюсь на носильщика.

— Он ушел.

— Но я же не… — Я тянусь за кошельком.

— Я это сделал. Пока ты со мной, тебе не придется ни за что платить.

— Спасибо. — Я уже чувствую себя содержанкой.

— Мне нужно еще сделать несколько звонков в Нью-Йорк, так что пока располагайся. Встретимся в холле через час, нормально?

— Чудесно! — улыбаюсь я.

Меня радует, что он думает только о делах. Тайлер закрывает за собой дверь, а я оглядываю свой чемоданчик. У меня уйдет минут десять, чтобы распаковать его и переодеться к встрече. Интересно… Я высовываюсь из окна гостиной, смотрю вдоль улицы и замечаю вдалеке крылатого льва на верхушке колонны. Знакомая штука. Вернувшись в спальню, я набираю номер консьержа.

— Buon giorno! Чем могу помочь?

— Скажите, пожалуйста, далеко ли отсюда до Каза ди Джульетта?

— Не больше пяти минут пешком, синьора. Если хотите, я с удовольствием покажу вам дорогу на нашей бесплатной карте.

— Замечательно! Я спущусь через минуту, спасибо!

Меня охватывает приятное возбуждение при мысли, что я сейчас ускользну незамеченной — у нас с Джульеттой есть одно незаконченное дельце. Я не злюсь на нее за Томаса — скорее всего, она поняла. какую ошибку совершила, и теперь, чтобы исправить положение, в качестве нового возлюбленного прислала Люка! Как все здесь изменилось. В прошлый раз я была напряжена, несчастна и постоянно смущалась из-за рьяных маминых попыток найти мне кавалера. Интересно, с кем бы она меня тогда свела, если бы могла вызвать к жизни свой идеал? С каким-нибудь итальянским Тайлером? Он. кажется, подошел бы в качестве мечты практически кому угодно. Как странно, что сейчас я оказалась в Вероне именно с ним. Джульетта определенно взялась за старые фокусы, нам нужно перекинуться словечком.

Я успеваю сделать всего несколько шагов вдоль по улице, как мимо меня проходит священник, задевая меня бумажным пакетом, в какие обычно упаковывают эксклюзивную одежду. Он садится в «мерседес», и шофер захлопывает за ним дверцу. Только в Италии даже полицейские выглядят так, будто одежду им подбирал Армани. Спускаясь по Виа Капелло, я прохожу мимо двух карабинеров — один, хмурясь, вслушивается в слова, доносящиеся из рации, другой смеется, прижав к уху мобильный телефон.

Если не считать магазинов, кажется, что со времен Джульетты здесь почти ничего не изменилось. Даже мостовая на Виа Капелло не забетонирована. а выложена мозаикой из каменных кубиков, а отданная во власть пешеходов Виа Маццини вымощена розовым мрамором. (Какой контраст, если сравнивать с нашими щербатыми бетонными плитами, с навечно втоптанными в них грязью и кусочками жевательной резинки.)

Я замираю на мгновение, а затем вхожу под арку… Граффити кажутся еще ярче, чем в воспоминаниях. Имена и сердца в несколько слоев выведены помадой, маркером, краской из баллончика, лаком для ногтей и клеем с блестками, а под ними — несметное количество процарапанных надписей, некоторые из которых можно прочитать, только когда солнце светит прямо на них и лучи наполняют светом неровные бороздки в камне. Я подхожу чуть ближе и читаю любовные послания: «Эрос и Никки навсегда», «Il sole. La Luna[94] — Одри + Стиви», есть даже довольно формальное «Мистер и миссис Ривз». Хотела бы я знать, многие ли из этих пар до сих пор вместе. «Ich liebe ein Màdchen, und sie ist so wun- derschòn».[95] Меня переполняют эмоции. Я вздыхаю и рассматриваю целую радугу разнообразных «Ti amo». Сколько любви. Осмелюсь ли я присоединиться? Сейчас поблизости нет ни одной группы туристов, только несколько отбившихся одиночек под балконом и мужчина, фотографирующийся с Джульеттой. (Старый романтик ухватил ее за грудь и кусает за плечо.) Если я потороплюсь, то успею нацарапать семь букв и плюсик. Но где мне втиснуть «Ким + Люка»? Даже водосточная труба и дерево с узловатой корой густо покрыты здесь надписями. Я вхожу в дверной проем рядом с сувенирной лавкой. (Не понимаю, может ли металлическая посудная мочалка в форме сердца служить залогом вечной любви?) Здесь я чувствую себя более уединенно, появляется даже какой-то налет таинственности. Я достаю фломастер и рядом с сердечком цвета клубничной жвачки дрожащей рукой вывожу на дверном косяке наши имена. Никто не обзывает меня вандалом. Осмелев, я добавляю мелкими буквами: «Наши сердца едины».

— Ромео, Ромео! О где же ты. Ромео!

Интересно. Ни разу мне не доводилось еще слышать Шекспира с японским акцентом. Кажется, эта история одинаково дурманит головы людям всех национальностей. Неожиданно дворик превращается в базарную площадь, и я спешу к дому Джульетты, размышляя, что «Джульетта Капулетти» очень мило рифмуется, я бы тоже так рифмовалась, если бы меня, например, звали «Ким Симмс».

У подножья скрипучей лестницы стоит красный почтовый ящик, куда посетителям предлагается опускать любовные письма. Каждый год Верона выбирает автора наиболее романтичного послания и приглашает его и его возлюбленную (или возлюбленного) на пару дней в качестве гостей города. Интересно, как бы в такой компании смотрелось письмо, которое я оставила маме для Люка.

Дорогой Люка, японимаю, что, когда ты прочитаешь это письмо. тебе придется его съесть, а потому буду краткой, чтобы ты не получил несварение желудка! Как мама уже, наверное, тебеобъяснила, я отправилась на три дня поработать переводчиком для сына Платинового Блондина, который торгует картинами. Первая остановка: Верона. Как бы мне ни хотелось, чтобы ты меня приревновал, необходимости в этом нет никакой. Каждый день, каждую секунду я буду жалеть, что ты не со мной. Может, даже подожгу покрывало в твою честь!

Сегодня вечером я в «ГаббиаД'Оро», а когда придет время возвращаться, я представлю, что в отеле в кровати меня ждешь ты — так что можешь навестить меня во сне.

Мечтаю еще раз провести с тобой время в стиле Вилла Чимброне. Твоя Джульетта-без-Ромео».

Я порвала и выбросила целую кучу бумаги со слезливым «расставание — это сладкая грусть», пока не решила остановиться на легком, шутливом варианте. Не то чтобы я думала, будто его отпугнут мои истинные чувства, но где-то в глубине моей души до сих пор таится ужасное ощущение, что в один прекрасный момент Люка обернется и скажет: «Я и забыл, как сильно я люблю Таню — с тех пор, как она вернулась, мы стали еще ближе». Не хочу выставить себя полной дурой, представляя, будто у нас есть будущее. Совершенно очевидно, что, после того как вернулась его жена, все стало куда сложнее. Поэтому не стоит грузить его планами совместной жизни или угрожать, что осушу склянку яда, если нам не суждено быть вместе. Наверное, нужно подождать, но так сложно сдерживать чувства, когда нестерпимо хочется позволить им властвовать над собой. Неудивительно, что люди так очарованы Ромео и Джульеттой. Не многие в наши дни готовы безоглядно повиноваться велению сердца.

Пролистывая одну из книг, выставленных на прилавке, я читаю перевод из Банделло[96] — дошек-спировское описание того момента, когда Джульетта впервые видит Ромео: «И любовь… коснулась ее так стремительно, что не стало у нее сил противиться… и единственно тогда отрад но было ее сердцу, когда мельком, случайно удавалось ей заметить его в толпе».

Вздыхаю. Я плачу за вход (совсем немного), поднимаюсь по ступенькам и прохожу по деревянным половицам через просторные комнаты с окнами на обе стороны. Только возле знаменитого балкона пол выложен мраморными плитами — идеальное место для игры в живые шахматы. У камина висит картина шестнадцатого века, тоже вдохновленная бессмертным сюжетом «Р+Дж». Она кажется вполне традиционной — Джульетта в струящемся платье перегибается через перила балкона. Единственное отличие от канона: ее грудь ничем не прикрыта. Очевидно, Ромео требовался дополнительный стимул, чтобы взобраться к ней наверх.

Чем ближе я подхожу к балкону, тем больше нервничаю, как будто дух самой Джульетты может вселиться в ее статую. Если кто в этом мире и знал, что значит неудачно влюбиться, так это она. Я загадываю желание и делаю шаг вперед. На этот раз я не прошу новой любви, а только чтобы у нас с Люка был шанс исполнить то. чего жаждут наши сердца.

Я выхожу на солнце — и снизу раздаются радостные возгласы. Лица туристов обращены ко мне, они машут руками и кричат: «О, прекрасная! О. любовь моя!» Вернее, мне хотелось бы, чтобы они так кричали. На самом деле это скорее «Эй, Джульетта!» и «Только не прыгай!».

Я спешу обратно, задерживаясь на минутку, чтобы просмотреть книгу посетителей, улыбаясь бесконечным «Леонардо — ti amo!». Тут есть даже предложение руки и сердца и согласие на испанском. Беру ручку и вписываю имена других известных мне влюбленных: «Джина + Платиновый Блондин» и «Клео + Гарет». Оставив на странице отпечаток помады с губ, я решаю, что сейчас самое время выяснить, как «развивается» роман моей лучшей подруги.

— Клео! Отгадай, откуда я тебе звоню?

— Из кафе-мороженого, если у тебя есть хоть капля здравого смысла.

— С балкона Джульетты в Вероне! — кричу я.

— У них стоит телефон прямо на балконе? Не верю!

Вот педантка.

— Ну, не с самого балкона, а от входа во двор. Тут очень красиво — булыжная мостовая и все стены увиты виноградной лозой.

— Тайлер с тобой?

— Нет, он звонит куда-то по делу из отеля. Я встречаюсь с ним через четверть часа в холле, и мы отправляемся в мастерскую художника.

— Как у тебя с ним?

— Я его видела очень недолго, но, по-моему, что-то есть в том, как он обращается со служащими в отеле. Он не благодарит и не смотрит им в глаза…

— Наверное, потому что не спускает глаз с тебя! — вмешивается Клео.

— Именно!

— Он дает им чаевые? — спрашивает она.

— Да, даже поднялся со мной в мой номер, чтобы заплатить носильщику.

— Много?

— Ну, я мельком заметила, что он дал таксисту — похоже, вполне прилично. Но возможно, деньги для него просто ничего не значат.

— Слушай, пощади парня немного! — смеется Клео. — Ты придираешься. И вообще, как ты думаешь, что предпочтут его подчиненные — улыбку или наличные?

— Наличные, конечно, но он мог бы раскошелиться и на то. и на другое.

— А ты многого не просишь, да? — Клео вздыхает. — Сделай мне одолжение, каждый раз, как тебе покажется, что он ведет себя неискренне, поиграй в адвоката дьявола и позволь себе усомниться в его дурных намерениях. Может быть, ты все понимаешь неверно.

— Я постараюсь, но мои мысли постоянно возвращаются к Лю…

— О БОЖЕ! О БОЖЕ!

— Что? — Я подскакиваю.

— Это он — Гарет! Он входит в магазин! — пищит Клео со скоростью перематываемой пленки.

— Не клади трубку! — умоляю я. — Оставь так, чтобы и мне было слышно.

Клео выдавливает страдальческое «ну, ладно» и действительно не вешает рубку. А еще через секунду она, задыхаясь от волнения, здоровается:

— Привет!

— Привет! — жизнерадостно отвечает Гарет. — Наконец-то я их собрал — девять фотоаппаратов.

Я слышу постукивание — он выкладывает их на прилавок.

— Чудесно! — Клео шуршит конвертами. — За час?

— Нет. можно и завтра — я уже не спешу.

Ну вот, теперь все отрепетированные Клео заготовки никуда не годятся. Сможет ли она экспромтом придумать что-нибудь еще?

— Ладно, тогда они будут готовы примерно в это же время. Сможешь подойти в обеденный перерыв?

Она все-таки старается приплести историю с обеденным перерывом, обожаю ее за упорство.

— У меня, вообще-то, не бывает обеденных перерывов, так что не беспокойся. В любое время до трех дня мне подойдет.

— Хорошо. Глянцевые или матовые? Почему она не спросила, где он работает? Или тянет время, или растерялась от смущения.

— А вы как думаете?

О, многообещающе — он спрашивает ее мнения…

— Ну, если их будут раздавать и они будут переходить из рук в руки, я бы делала матовые, потому что глянцевые сильно запальцовываются.

Это такой технический термин?

— Ладно, тогда матовые.

— С рамочкой?

Думаю, он удивленно приподнял брови.

— Они снова в моде, — сообщает ему Клео. (Надеюсь, озорно при этом поблескивая глазками.)

— Тогда обязательно с рамочкой! Если мои фотографии отстанут от моды — я не переживу!

Я сдерживаю смешок. А он, кажется, милый.

— Узкая или широкая?

— Узкая, наверное, — неуверенно говорит Гарет. — Слушай, у вас тут прямо как в «Старбакс»! Не помню, чтобы в прошлый раз мне предложили такой сервис.

— Не все обслуживают так же хорошо, как я.

Очаровательно и ненавязчиво, молодец. Клео.

— Размер? — Она уже пошлит.

Великолепно, очень в стиле Грэма Нортона![97]

— Самый большой! Нет, нормальный! Не знаю! — Гарет смеется. — Хорошо, что я не делал общих снимков — ой, это звучит грубовато.

Клео хихикает. Она уже вошла в игру.

— Дополнительные экземпляры?

— Уф! У меня голова сейчас лопнет. А сколько тут всего будет снимков?

Наша малышка Клео неплохо подкована в арифметике, так что погоди…

— 486 — если все получатся.

— Ты сомневаешься в моем мастерстве?

Поддразнивает. Определенно поддразнивает.

Она после этого будет просто порхать от счастья.

— Меня ты любишь? — Женский голос. Не Клео.

Я резко оборачиваюсь — рядом со мной пара актеров в костюмах Ромео и Джульетты, они возглавляют целую процессию туристов и обмениваются на ходу цитатами. Я прикрываю трубку полой куртки, но Джульетта это замечает. Она из той породы уличных комедиантов, которые считают, что унизить прохожего — это безумно смешно. Вырвав трубку у меня из рук, она громко декламирует:

— Если любишь — скажи мне честно!

Я вырываю трубку и опять прижимаю к уху.

— Откуда эти звуки?

Гарет в замешательстве.

— Радио, наверное, — находится Клео.

Джульетта опять хватает трубку.

— Если ж ты находишь, что слишком быстро победил меня, — нахмурюсь я, скажу капризно: «Нет», чтоб ты молил. Иначе — ни за что!

Я опять вырываю у нее телефон — туристы в восторге.

— Это же Шекспир? — говорит Гарет, он заинтригован. — Из сцены с Джульеттой на балконе, где она рассуждает, не стоило ли ей быть более неприступной. Я играл это в университете. Ну, не Джульетту, конечно… По-моему, это доносится из телефона.

— Что? Не может быть! Э… — Потом в трубку: — Алло? Алло?

— Извини! — шепчу я.

— Нет, тут никого, — уверяет Клео.

— А я подумал, что у тебя телефонный мост с Вероной, «где встречают нас событья»! — смеется он.

Я слышу нервный смех Клео и щелчок. Ладно, теперь у них будет с чего начать разговор — «Как вы думаете, стоит ли разыгрывать неприступность?» или «Найдется ли Ромео для каждой Джульетты?», или даже «Как насчет провести вечность вдвоем в склепе с видом на море?». Как- нибудь этак.

38

Сменив кроссовки на сандалии, я сбегаю по лестнице в холл, чтобы встретиться с Тайлером.

— Вы — Ким Риз? — спрашивает меня молодая женщина, стоящая за стойкой администратора.

— Да, — подтверждаю я.

— Синьор Гамильтон очень скоро присоединится к вам в «Оранжери». Он ждет еще один телефонный звонок.

— Хорошо. М-м… «Оранжери»?

— Позвольте я вам покажу, — говорит женщина, выходя из-за стойки. — Меня зовут Камилла, я здесь генеральный менеджер.

— Приятно познакомиться. — Я улыбаюсь и пожимаю ей руку.

Она примерно моего возраста, светлые зеленые глаза, восхитительной формы скулы и длинные мягкие темные волосы, уложенные в узел.

— Вы впервые в Вероне? — спрашивает она.

— Вообще-то, я была здесь два года назад с мамой. Она обожает этот город.

— Моя мама тоже. — улыбается Камилла. — Она родилась во Флоренции, но отель решила открыть в Вероне.

— Ваша мама — хозяйка этого отеля?

— Да, — улыбается Камилла. — Она всегда любила старинные вещи и дизайн — это стало ее мечтой.

Я думаю о своей маме и ее мечте — магазинчике. И вдруг отчетливо понимаю, что она не сможет его бросить и вернуться в Кардифф — это совершенно немыслимо.

— Здесь был отель, когда она купила это здание? — спрашиваю я.

— Нет, частный дом. Она его полностью перестроила под свой вкус.

Мы проходим в зал «Оранжери». Я подробно его разглядываю — настольные лампы с основаниями в виде ананасов, скатерти с фазанами и доберманами, клетка с двумя красно-зелено-золотыми попугаями. (Мне кажется, им бы подошли ямайские имена, но, конечно же, их зовут Ромео и Джульетта.) Я вслух отмечаю необычное музыкальное оформление — джаз с банджо.

— У нее очень сильный характер, — улыбается Камилла. Я понимающе киваю, когда она говорит с блеском в глазах: — Непросто жить бок о бок с человеком, в котором бушуют страсти!

— Вы давно здесь работаете? — спрашиваю я, меня всегда впечатляют такие тандемы — мать и дочь.

— Около двенадцати лет — почти с открытия. Вначале я еще училась — хотела бросить колледж, чтобы здесь работать, но мама сказала, чтобы я сначала получила образование.

— Вы изучали гостиничное дело?

— Нет, политологию! — смеется Камилла.

— Вот как! — улыбаюсь я.

— Сперва мама поставила меня работать горничной. Я мыла туалеты и все такое, потому что должна была доказать, что действительно хочу здесь работать.

— Правда?

— Да, я перепробовала все должности — была экономкой, консьержкой, работала в зале, где накрывают завтрак. Мне кажется, это помогает лучше вникнуть в суть дела. Не хочу просто сидеть в кабинете.

— Ваша мать, наверное, очень гордится вами — она это часто говорит? — любопытствую я.

— Никогда! — смеется Камилла. — Но моя мама — талантливая деловая женщина, — с гордостью говорит она. — И теперь, работая у нее, я вижу другую Джузеппину Марини — женщину, а не только мать.

Я с восхищением смотрю на Камиллу — она приняла осознанное решение видеть во всем светлую сторону. Это согревает ей душу и придает самообладания. Я решаю, что теперь хочу быть похожей на Камиллу, и задумываюсь, найдется ли у меня сейчас минутка, чтобы позвонить маме и сказать, что я восхищаюсь ее решением самой управлять магазином «Дезидерио».

— Извини. Ким. что тебе пришлось меня ждать. — Тайлер благосклонно улыбается мне тщательно ухоженными зубами.

Черт, придется позвонить позже.

— Не за что извиняться, — говорю я, в то время как Камилла исчезает в направлении стойки администратора. — Я чудесно поболтала с генеральным менеджером, она…

— Замечательно — пойдем? — прерывает меня Тайлер.

Вот, опять. Никакого интереса к другим. Как он может хорошо делать свое дело, если люди его совершенно не занимают?

Такси отвозит нас к Пинте делла Пьетро через извилистую реку Адидж и дальше — в более бедный район Римского Театра. Путешествие занимает несколько минут, но когда я говорю:

— Мы могли пройтись пешком, — Тайлер смотрит на меня так, будто я предложила всю дорогу допрыгать на одной ножке.

Он определенно из тех, кто на машине отправляется в тренажерный зал. чтобы размяться на беговой дорожке.

— Есть что-нибудь, что мне стоит знать заранее? — спрашиваю я, когда мы подходим к мастерской.

— Ничего особенного. Разве что постарайся не выражать особого интереса к его картинам, а то ему может прийти в голову повысить цену.

Я не поручилась бы, что он шутит.

— Так вы сегодня будете говорить о деньгах? — спрашиваю я.

Терпеть не могу переводить, когда торгуются.

— Нет, это так — для разогрева, о делах мы будем говорить с его агентом в Риме. Важно, чтобы я ему понравился и он решился бы доверить мне свои работы. Не думаю, что у него большой выбор предложений, так что все будет довольно прямолинейно.

Я начинаю слегка нервничать. Давно уже мне не доводилось выполнять такую работу, а этот Алессандро, кажется, немного непредсказуем.

Тайлер нажимает на кнопку звонка и успокаивает меня:

— Веди себя так же спокойно, как во время инцидента с официантом в отеле «Палас», и все будет нормально.

Я чувствую прилив гордости — он заметил. С той стороны двери доносится шарканье и невнятное ворчание — кажется, что ее сейчас откроет горбатый и волосатый троглодит. Но человек, появляющийся перед нами, чисто выбрит (очень чисто — налысо). Просто у его ног притулился мохнатый пес. чья шерсть свалялась в настоящие реггийские дреды.

— Очень приятно с вами познакомиться. Тайлер Гамильтон. Это моя переводчица. Ким Риз.

— Non parla Inglese! — резко говорит художник.

Похоже, моя очередь.

До встречи с Алессандро мне казалось, что Тайлер настолько полагается на свою внешность в деле завоевания собеседника, что его очарование способно действовать только на женщин и геев. Но как только мы входим в мастерскую, он начинает говорить о работах Алессандро с такой бесстрастной компетентностью, что мне приходится потрудиться. чтобы адекватно и красиво перевести его речь. Янтарные глаза Тайлера сияют — я не замечала такого за ним раньше. Ну. разве что в тот момент, когда он несколько наспех поцеловал меня за то. что я щелкнула Моргана по носу. Такое впечатление, что запах красок и скипидара пробудил иную сторону его натуры. Алессандро отвечает в тон. Особенно когда Тайлер говорит о выгодных сделках, которые он заключал с другими художниками по всему миру — включая одну, заключенную в прошлом году в Загребе. (Так вот откуда он знает, как по-хорватски «спокойной ночи».)

Я смотрю на дерзкие полотна и размышляю, что я могла бы здесь купить на свои пять тысяч фунтов. Учитывая энтузиазм Тайлера. мне бы хватило. наверное, только на палитру с автографом.

— Вы должны пообедать со мной. — настаивает Алессандро.

Его пес, похоже, не убежден в том, что это хорошая идея. Должно быть, он боится, что тогда ему достанется меньше объедков.

— Мне бы очень этого хотелось, но, к сожалению, не получится — мы обедаем с друзьями моего отца, — огорченно говорит Тайлер. Впервые слышу.

Алессандро опечален, но Тайлер быстро заглаживает неприятный момент лестью:

— Ллессандро, для меня было огромной честью увидеть ваши самые последние работы на столь деликатной стадии. Я с нетерпением жду, когда можно будет выставить ваши уже оконченные и озаренные лучами заслуженной славы работы в Нью- Йоркской галерее.

Ллессандро благодарит нас легким поклоном, жмет нам руки и провожает до выхода.

Тайлер пребывает в столь хорошем расположении духа, что даже предлагает обратно пройтись пешком.

— Это было изумительно! — смеюсь я и ускоряю шаги, чтобы не отставать. — Я и не знала, что ты такой поклонник его работ.

— Он пишет вполне сносно, но дома бы я такое держать не стал, — пожимает плечами Тайлер.

Я на мгновение теряюсь.

— Но ты столько всего наговорил…

— Это работа. Со временем начинаешь понимать, что именно они хотят услышать. Но все равно приятно, когда понимаешь, что поймал его на крючок! — самодовольно говорит Тайлер. — Мы хорошо заработаем на его картинах.

И это все, что его интересует? — А ты, кстати, великолепно справилась. Я давно заметил, если переводчик — женщина, это порядком расслабляет собеседника.

Я пытаюсь, как советовала Клео, поиграть в адвоката дьявола и думаю: может, это только бравада? Может. Тайлеру проще говорить пренебрежительно о своей привязанности к абстрактному искусству — например, потому что Морган постоянно его высмеивает?

— А уж привлекательная переводчица… — Тайлер мне подмигивает.

— А что за обед с друзьями твоего отца? — Я надеюсь отвлечь его. чтобы избежать дальнейших комплиментов.

— Да, ерунда — просто не хотел слишком долго торчать у Алессандро. Когда перетянешь их на свою сторону, то уже нельзя рисковать — вдруг чем-нибудь обидишь ненароком. Лучше все заканчивать побыстрее, так мне кажется.

— И куда мы идем?

— «Боттега дель Вино», — говорит Тайлер с жутким акцентом. — Мне порекомендовал коллега из Нью-Йорка — там, говорят, чудесная атмосфера.

Как и было обещано, ресторан гудит от оживленных разговоров, а с кухни время от времени доносится звон бьющихся тарелок. Все, казалось, пребывают в приподнятом настроении, кроме одной девушки-подростка, которая ковыряет свое ризотто, съедая по рисинке в минуту. Нас проводят к накрытому белой скатертью столу, и я размышляю, что появилось здесь раньше — горчичного цвета стены или густой сигаретный чад. К счастью, высокие потолки позволяют дышать более-менее нормально.

На каждом столе выстроилось соответствующее количество высоких бокалов для шампанского. Не успеваем мы сесть, как официант наполняет наши бокалы шипучим золотом — вот это цивилизация!

— Салют! — Я поднимаю бокал. — За то, чтобы мы подписали контракт с Ллессандро!

— За то, что мы с тобой — такая великолепная команда! — отвечает Тайлер.

Я чуть не поперхнулась шампанским и быстренько спряталась за меню.

— Тут есть очень странные вещи, — качает головой Тайлер. — Треска, тушенная в молоке с анчоусами.

Мой желудок уже сжимается, предчувствуя поленту со шпиком или, хуже того, рубец с пармезаном.

— Аррабьята — это же острый соус? — спрашивает Тайлер.

— Да, «arrabbiata» и значит «сердитый», — говорю я.

Сердитый соус!

Это его немного позабавило.

— Ты уже выбрала, что будешь?

— Наверное, Bigoli all'Anatra.

— По-английски!

— Толстые спагетти с соусом из утки и салат, наверное. А ты?

— Пармскую ветчину, потом филе оленя со сладким красным вином и лесными фруктами, — решает Тайлер, закрывая меню.

— У них огромная карта вин, правда? — восхищаюсь я, разглядывая исписанную мелом грифельную доску. — «Палазотта», «Санта-Кристина», «Вертиго». Вот, наверное, что заказала бы Ким Новак! — шучу я.

Никакой реакции со стороны Тайлера. — Ну, знаешь, из фильма Альфреда Хичкока… — Люка бы понял, о чем я, презрительно фыркаю я про себя.

И тут я опять слышу голос Клео — она уговаривает меня усомниться в том, что все в нем однозначно плохо. Может, стоит попробовать поострить о чем-нибудь более насущном? Я читаю дальше:

— «Реинелла Шираз». «Альбион». «Брадизимо» — любимое вино Дженнифер Аннистон.

Слабая улыбка. Интересно, что может рассмешить этого человека? Он определенно не похож на своего отца.

— Ита-ак. — начинаю я. — ты часто видишься со своей матерью?

— Почему ты спрашиваешь?

Интересно. Похоже, у Тайлера может оказаться не меньше проблем, связанных с матерью, чем у меня. «Чем у меня было», — улыбаюсь я. Наверное, пройдет какое-то время, прежде чем я привыкну к мысли, что она мне уже не враг.

— Без какой-то особой причины. Просто я поняла, что ваша семья разбросана по разным штатам, вот и подумала, часто ли тебе случается ее увидеть? И все.

— Ну, из Нью-Йорка, когда я там. до Майами лететь совсем недолго. — пожимает плечами Тайлер. — Теперь она снова вышла замуж, так что я приезжаю не так часто.

— Ее новый муж тебе не нравится? — спрашиваю я.

— Можно сказать так: над ним хирург потрудился даже больше, чем над ней.

Хм-м-м, это объясняет, почему Тайлера — предположительно — привлекает такая естественная (то есть — несовершенная) женщина, как я. Подумать только, а ведь я могла бы сейчас лежать на операционном столе, если бы не поехала в Италию.

— У меня есть знакомый в Англии, который думает сделать операцию, — начинаю я. — Как ты думаешь, что приводит людей к такому решению? — Мне любопытно узнать, как Тайлер на это смотрит.

Он пожимает плечами.

— Что касается моей матери, то она — бывшая Мисс Флорида. Я думаю, она слишком долго сравнивала себя теперешнюю с тем, как она выглядела в день коронации. У нее в гардеробной висит такой большой портрет в рамке. Мне кажется, ей уже пора его снять.

Пока официант наливает вино в такие пузатые бокалы, что туда поместился бы грейпфрут, Тайлер молчит, а потом спрашивает:

— Твоя мать ложилась под нож?

Меня передергивает от этого выражения, я почти чувствую прикосновение острого лезвия.

— Ни в коем случае! И никогда не ляжет. Она всегда была против этого. Да ей это и ни к чему.

— В половине случаев это не имеет значения. Моя мама выглядела великолепно, просто ей уже нельзя было дать двадцать лет.

— А теперь она выглядит, как женщина средних лет, перенесшая несколько пластических операций?

— Именно, — вздыхает Тайлер. — Все мамины подруги этим увлекаются. Но самое смешное, что никто из них после операции не выглядит лучше, чем до.

Когда оперируют лицо, это совсем другое дело, говорю я себе. Он ведь не поскупился бы, чтобы избавиться от живота. Но что, если мы с Клео подсядем на это дело и займемся потом подбородками и скулами? Впрочем, это слишком дорого — никаких дедушек не хватит на длительное финансирование подобных проектов.

— Моя мама тоже не очень умеет выбирать мужчин, — говорю я, пытаясь отыскать точки соприкосновения.

Тайлер приподнимает бровь.

— Твой отец не в счет, естественно. — поправляюсь я. — Он — сокровище!

Мне везет — именно в этот момент появляется официант с нашим заказом, что несколько сглаживает неловкость ситуации. И хотя передо мной — тарелка дымящейся пасты и салат, которого хватит, чтобы набить подушку, я не удерживаюсь и спрашиваю:

— А можно нам еще вот это? — Я указываю на соседний столик, куда только что принесли нечто, очень похожее на мелко порезанную красную капусту — я ее обожаю.

— Вы хотите попробовать? — с энтузиазмом откликается официант.

— Да, пожалуйста!

Через пару минут он возвращается с полной тарелкой. Я тут же принимаюсь жевать, но вкус какой-то незнакомый. Я пытаюсь определить:

— Странно, немного похоже на бекон… — Я хмурюсь в недоумении.

— Прошу прощения. — Я подзываю официанта и шепчу: — Что это?

— Конина, — объявляет он и убегает по своим делам, я мне остается только давиться тем, что я уже набрала в рот.

Тайлер чуть со стула не падает от смеха.

Так вот что он считает смешным. Мне кажется, только несколько часов, проведенных в опере, смогут стереть улыбку с его лица.

Когда Тайлер впервые упомянул, что после обеда отведет меня на «Травиату», я была поражена. Венецианские оперные сезоны славятся по всему миру. Кроме того, у меня появился шанс почувствовать себя так же. как Джулия в «Красотке»: грудь вздымается от вздохов, на глазах — слезы. В каком- то смысле я была даже в более выгодном положении. Им-то приходилось сидеть в закрытом театре, я же отправлюсь на бывшую арену гладиаторских боев под открытым небом, вместе с еще 16 999 зрителями. Что может быть лучше живой музыки под звездами летней ночью? Ах, ну да — живая музыка под звездами летней ночью рядом с любимым. Этот раз будем считать репетицией.

Когда мы усаживаемся, я почти физически ощущаю всеобщее нетерпение. Огромный зал заполнен влюбленными из самых разных слоев общества, они надели свои лучшие платья и готовы с восторгом ловить каждую ноту. Мне кажется невероятной царящая вокруг тишина — здесь собрались тысячи людей, но не слышно ни единого шороха, ни одного покашливания, все так увлечены ожиданием представления, что можно услышать, как падает булавка. Или программка. (Я знаю точно, потому что я свою уронила.)

Мне стыдно, и я чувствую себя ужасной мещанкой, но уже минут через сорок я начала отвлекаться. Некоторое время я забавлялась размышлениями о том, что «La Traviata» в переводе значит «заблудшая женщина». Потом вспомнила, как тогда на Пьяццетте шутила с ПБ, что я якобы проститутка, а теперь вот сижу с его сыном и слушаю оперу о куртизанке. Но это меня развлекало недолго. Радует тот факт, что не надо поддерживать беседу с Тайлером, благодаря чему у меня есть время спокойно поразмышлять о Люка. Однако еще через два часа мне становится почти невыносимо. Мы взяли напрокат подушки на наши раскладные металлические стульчики, но этого оказалось совершенно недостаточно. Я не понимала, как все остальные умудряются сидеть совершенно спокойно — особенно те. чьи ягодицы не отличаются особенной мягкостью. Что касается Виолетты (той самой куртизанки), умирающей от чахотки и расстающейся со своей единственной любовью, чтобы не запятнать боготворимое имя. то все оказалось довольно блекло. Потом, во время сцены яркого и шумного бала в высшем обществе, в центре сцены появился голый по пояс и совершенно потрясающий танцор — он просто покорил публику.

«Как странно, что в оперном спектакле самые бурные аплодисменты срывает танцор», — раздумывала я во время третьего или четвертого антракта (я сбилась со счета).

— Который из них горбун? — с манчестерским акцентом спросила сидящая поблизости женщина своего мужа.

— Горбун — это «Риголетто», глухая тетеря, ты не на той странице. — ответил он. выхватывая у нее программку.

Мне пришлось признать — пусть только самой себе, — что я разочарована. И дело не в спектакле, а во мне самой, в том, как я реагировала. Мне хотелось, чтобы меня переполняли эмоции, чтобы сердце разрывалось от сопереживания, но этого не случилось. В следующий раз я лучше подожду, пока «величайшие арии мира» — отрывки из «Чио-Чио- сан», «Кармен», «Богемы» — не соберутся показывать по телевизору…

Конечно, когда Тайлер спросил, понравилось ли мне, я ответила «да». Но. по правде говоря, к концу последнего акта мне хотелось уже только одного — забраться под одеяло к воображаемому Люка.

Вернувшись в отель, я выпиваю в баре последний глоток бренди «на сон грядущий» и объявляю, что иду спать.

— Я наверное, выпью еще. — говорит Тайлер, подзывая бармена. — Ты точно не хочешь присоединиться?

— Нет. Большое спасибо за замечательный вечер! — говорю я. соскальзывая с бархатистой банкетки и расправляя примятые мной подушки.

— Тебе спасибо! — любезно улыбается Тайлер. — Спокойного сна…

Я уже стою в дверях, когда он говорит:

— Да, насчет завтра… — как будто эта мысль только что пришла ему в голову.

— Да?

— Я подумал — мы, пожалуй, поедем в Рим на поезде, чтобы как следует полюбоваться итальянскими видами.

— Здорово, — соглашаюсь я.

— Так что мы должны быть на станции «Порта Нуова» в три часа дня.

— Понятно… — Пауза. — Спокойной ночи. Не успеваю я опять повернуться к лестнице, как он спрашивает:

— Ты когда-нибудь путешествовала Восточным Экспрессом?

Я замираю на полпути.

Медленно оборачиваюсь и вглядываюсь в его лицо: он — воплощенная небрежность.

— Шутишь? — спрашиваю я.

— Я подумал, тебе может понравиться. Но если ты предпочитаешь самолет…

— Нет! — восклицаю я. — О боже! Мы в самом деле поедем на Восточном Экспрессе?

Он улыбается.

— Да, Агата, именно на нем!

39

— А ты знаешь, что второй муж Грейси Филдс умер в Восточном Экспрессе по дороге на Капри от сердечного приступа? — спрашиваю я, когда мы уже стоим на утопающей в клубах пара платформе и любуемся царственным величием глянцево-синих с золотом спальных вагонов.

Тайлер смотрит на меня так, будто хочет сказать: «Вполне бы хватило обычного. Ух ты!"»

С улыбкой на губах я наслаждаюсь завистливыми взглядами прохожих. В дверях показывается рука в белой перчатке — она приглашает нас в машину времени, направляющуюся в 1920 год.

Рукa принадлежит энергичному молодому человеку в фуражке и ярко-синей форме с золотым галуном. Он похож на помесь офицера кавалерии и куклы из «Птиц грома».

— Меня зовут Стивен. Я приветствую вас в Восточном Экспрессе «Венеция-Симплон»!

Ущипните меня!

— Вскоре после отправления я подам чай вам в купе, — сообщает он.

Здесь все так сказочно элегантно! Я одариваю Тайлера радостной улыбкой, протискиваясь вдоль узкого коридора вслед за Стивеном, и радуюсь, что восьмидесятые уже позади — в жакете с накладными плечами, какие тогда были в моде, я бы здесь застряла.

— Не думаю, что игроки в американский футбол любят кататься на этом поезде! — шучу я.

Тайлер терпеливо улыбается.

— Вот ваши купе — семь и восемь. Они — соседние. Можете открыть вот эту дверь — так у вас будет больше места.

— Возможно, когда будем пить чай, — говорит Тайлер. — Предлагаю сначала устроиться.

Я согласно киваю.

— Мисс Риз — это ваше. — Стивен приглашает меня в мое купе и с энтузиазмом знакомит с удобствами, куда входит и «обслуживание в номере» — стоит мне нажать на вот эту кнопку, и он принесет мне джин с тоником, отправит бесплатные открытки (марка не требуется) или поделится интересными фактами с длиннющей бородой:

— А вы знаете, что «Убийство в Восточном Экспрессе» Агаты Кристи сначала было опубликовано под названием «Убийство в вагоне Кале»? — спрашивает Стивен, запуская для меня мини-фен.

— Правда? — Обожаю подобные занимательные пустяки. — А настоящие убийства были? — жадно спрашиваю я.

— Ну… — Он поглядывает на часы. — Давайте я сейчас обслужу остальных пассажиров, а потом принесу вам чай и расскажу историю о любви, убийстве и королевских особах!

Я в восторге. Будет весело.

Я взбираюсь на сиденье, чтобы спустить чемодан с латунной багажной полки, и тут поезд трогается. Стивен клянется, что поезд никогда не разгоняется больше семидесяти пяти километров в час, но все равно здесь неплохо потряхивает. Когда я решаю навестить туалет в том конце вагона, то всю дорогу спотыкаюсь и ударяюсь о двери других купе и оконные рамы. Куда девались остатки элегантности? У меня будет такой вид. будто вместо обеда я участвовала в боксерском поединке. Я с облегчением вздыхаю, когда мне удается закрыть за собой дверь туалета, но мои беды только начинаются: состыковать собственную задницу с пляшущим сиденьем унитаза — за такое призы нужно выдавать.

Шатаясь, как пьяная, я возвращаюсь в свое купе и обнаруживаю, что остальные пассажиры предпочитают двери в купе не закрывать. Такое ощущение, что тебя приглашают заглянуть в чужую гостиную. Некоторые пассажиры уже повесили на стену пышные наряды для сегодняшнего вечера. Большинство из них читают или с довольным видом смотрят в окно. Один или два поднимают головы и здороваются.

Я заглядываю к Тайлеру, он сидит, зарывшись в бумаги, с мобильным телефоном у уха.

— А вот и она! — Он улыбается и протягивает мне свою щегольскую «нокию». — Это твоя мама — можешь взять к себе, если хочешь.

— Ой! Спасибо! — Я захожу в соседнее купе и закрываю за собой дверь.

— Ну, я так понимаю, ты уже все знаешь? — ухмыляюсь я в телефон.

— Тони сказал — но я хочу подробно! — шумно радуется она. — Ты уже чувствуешь себя старлеткой тридцатых годов?

— Еще нет. — признаю я. — Скорее — заводной балериной в лакированной музыкальной шкатулке.

— А почему? — Мама в замешательстве.

— Ну. купе очень маленькое, и со всех сторон — полированные деревянные панели.

— Насколько маленькое?

— Если я лягу здесь на диванчик, то смогу вытянуть ноги, но пятками упрусь в стену. Для Люка тут был бы полный кошмар — его пришлось бы складывать пополам!

— Вот и хорошо, что его там нет, — дразнит меня мама.

— Эй! Я бы так не сказала! — протестую я. — Как он там?

— Неплохо, я ему все объяснила. Тони, передай мне, пожалуйста, стакан воды.

Этим она хочет сказать, что рядом ПБ и потому она не может вдаваться в подробности.

— Ты будешь спать на диванчике? — Мама возвращается к сути дела.

— Очевидно, проводник превращает его в кровать, пока пассажир ужинает, — говорю я. — А если в купе вас двое, то вы спите на полках, один над другим.

— Понятно.

Я точно знаю, что при этом подумала мама: а если у вас медовый месяц? Да, было бы непросто. С другой стороны, вагон так подпрыгивает и качается, что, если решишь заняться сексом, достаточно просто лечь друг на друга — все остальное сделает поезд!

— Но атмосфера стоит того, чтобы забыть обо всем остальном? — спрашивает мама.

— Несомненно! А вид из окна — хочется просто сидеть и наблюдать, как за стеклом проплывает бесконечно меняющаяся панорама. — Я вздыхаю. — Будто ты в самом маленьком кинотеатре в мире: «Смотрите, скоро в ближайшем к вам окне — Венеция!»

— Окна открываются?

— Да, тут есть такая ручка, но кажется, если за нее дернуть — поезд просто сойдет с рельсов.

— Ты уверена, что эта ручка именно для открывания окна? — пугается мама.

— Думаю, так. Попробовать?

— Ким! Не надо! — сдавленно кричит мама.

— Все нормально! — Я со смехом опускаю окно, в купе влетает ветер и треплет мне волосы.

— Рассказывай дальше, — просит мама.

— М-м, что еще? Ну, тут невероятное множество крючков, — говорю я, осматриваясь. — Я насчитала уже пятнадцать. Если бы я знала, то взяла бы с собой еще несколько связок ключей и пару курток. Тут даже есть особый крючок, за которым приклеен кружок мягкой ковровой ткани — наверное, сюда мужчины вешают карманные часы на ночь, а ткань — чтобы они не бились о дерево.

— С ума сойти — все предусмотрено. Там есть зеркало в полный рост?

Призвание — это на всю жизнь.

— Нет, но почти вся стена напротив меня занята зеркалами. Очевидно — чтобы создать иллюзию большого пространства. Но мне так и кажется, что они с минуты на минуту начнут мне рассказывать, кто на свете всех милее…

— Ванная в номере?

— Никаких ванных! Здесь оставлено все, как было в двадцатые годы, так что есть только маленькая раковина с деревянной крышкой в углу. Если крышку закрыть, получается столик.

— О боже! — Мама в ужасе. — Так ты не сможешь ни принять душ, ни вымыть голову?

— Нет. Ну, может, голову и можно вымыть, если поливать из чашки, но фен здесь все равно не включить — нет розетки.

Я бы не удивилась, если бы мама сказала на это: «Тони, передай мне коричневый бумажный пакетик!» — она так учащенно дышит.

— Так что я не очень понимаю, как мне превратиться к ужину в нечто пленительное и благоухающее! — Я стараюсь разделить ее озабоченность но получается только хуже. Будто я нажала красную кнопку — мне кажется, я слышу, как взвыли сирены в мамином мозгу, и теперь все силы брошены на подборку наиболее подходящей к случаю аварийной стратегии наведения красоты.

Мама признается, что подсунула мне в чемодан свою газовую плойку но в этот момент стучат в дверь. Входит Стивен — у него на подносе изящные чайные чашки и огромные миндальные печенья.

— Мам, мне пора.

— И почему только я не положила тебе фланелевую мочалку! — причитает она.

— Здесь есть одноразовая, так что не беспокойся, — говорю я и улыбкой прошу у Стивена прощения.

Кажется ужасно неловко разговаривать по мобильному телефону в старинном вагоне.

— Удачи, дорогая! Наложи немного блеска на ключицы и в область декольте. Будем надеяться, что остального он не заметит.

В кои-то веки я на маму не обижаюсь.

— Чтобы не заморачиваться, стоит просто выкрасить себя в золото целиком, — дразню ее я. — По-ка-а!

— Разрешите? — Стивен предлагает открыть дверь, соединяющую два купе.

И вот два наших мирка становятся одним. Тайлер откладывает бумаги и похлопывает по сиденью рядом с собой. Я чувствую себя немного навязчивой, — входя в чужое купе, автоматически проникаешь в личное пространство другого человека. Поезд дергается, я делаю лишний шаг вперед, и Тайлеру приходится поддержать меня, чтобы я не упала.

Я тут же сажусь рядом с ним, чтобы он меня отпустил.

— Стивен собирался рассказать историю… — Мне хочется как можно дольше не оставаться с Тайлером наедине.

— Садитесь поудобнее. — Стивен одаривает нас диснеевской улыбкой.

— Погодите! — Тайлер передает мне чашку «Графа Грея» и кивает Стивену, чтобы тот начинал.

— Жил-был однажды греческий торговец оружием…

— Что? — я разбрызгиваю чай.

Тайлер чуть толкает меня плечом, чтобы я сидела тихо.

— Я ее слышал. Тебе понравится.

— У него было много имен, но мы назовем его Захаров. И хотя вырос он в трущобах Константинополя, он фантастически разбогател на продаже оружия правительствам воюющих стран, так что мог недели проводить в Восточном Экспрессе — всегда в седьмом купе. Постепенно он стал самым постоянным и известным клиентом нашего поезда. Однажды он сел в поезд на «Гар де Л'Эст» в Париже, и одновременно с ним в поезд села пара новобрачных, направлявшихся в свадебное путешествие. Они состояли в родстве с испанским королевским домом — божественной красоты девушка по имени Мария, всего семнадцати лет от роду, и странный человек, чьи черты говорили о слабом характере — герцог Марченский. Одного только Захаров не знал — герцог в детстве был слабоумным и начал уже проявлять признаки опасного безумия. Той же ночью, когда все уже возвратились после ужина в свои купе и поезд с мерным рокотом двигался в сторону Зальцбурга, послышался ужасный вопль. Захаров был уверен, что его телохранитель разберется с этим досадным беспорядком, и не стал отрываться от работы. И вдруг послышался яростный стук в дверь. Когда он открыл дверь, к нему на руки упала юная невеста, из глубокой раны у нее на шее лилась кровь — это ее безумный муж пытался ее убить. Я вскрикнула от страха.

— Когда нашли герцога, у него изо рта капала пена, а в руке он сжимал усыпанный драгоценными камнями кинжал!

— О боже!

— Захаров стал опекать юную Марию, и к тому времени, как они прибыли в Вену, он уже без памяти в нее влюбился.

Я улыбаюсь — какая прелесть.

— Но в католической Испании не существовало развода, так что влюбленным пришлось тридцать восемь лет ждать смерти герцога, и только тогда, в 1924 году, они смогли пожениться.

Я падаю духом. Надеюсь, нам с Люка не придется ждать тридцать восемь лет, прежде чем мы сможем сочетаться законным браком.

— Они даже отправились в свадебное путешествие на Восточном Экспрессе! — продолжает Стивен.

— Так, значит, все кончилось хорошо?

— К сожалению, она заболела и через полтора года умерла.

— О нет!

— В глубокой скорби Захаров прожил еще десять лет и умер в ноябре 1936-го в Монте-Карло. На следующий день его верный телохранитель сел на Восточный Экспресс на «Гар де Л'Эст» и, следуя последней воле своего господина, разорвал фотографию Захарова и его жены и развеял обрывки по ветру из окна седьмого купе в то самое время, когда тот ровно пятьдесят лет назад услышал крик Марии.

Я содрогаюсь.

— Все это — истинная правда! — уверяет Стивен, пока я смотрю на него разинув рот.

— А еще?

— Я думаю, у Стивена есть работа, которую ему необходимо сделать, — решает Тайлер, не дав Стивену и слова сказать.

И снова я не могу понять, заботится он о Стивене или хочет поскорее от него избавиться. Клео бы сказала, что он хочет побыть наедине со мной, но мне этот момент немного портит настроение. Стивен кивает и откланивается со словами:

— Мы пересечем лагуну и подъедем к Венеции примерно через полчаса. Приятного путешествия.

Какое-то время мы молчим.

— У Восточного Экспресса такая богатая история, — говорит Тайлер.

— Да, я бы с удовольствием послушала что-нибудь еще, — почти беззвучно шепчу я.

— Подумать только, его бомбили, расстреливали, ему случалось застревать в снегах…

— А, так ты тоже знаешь все эти истории? Может, тебе стоило бы работать проводником!

Тайлеру это не нравится. Я улыбаюсь ему самой невинной из моих улыбок. Он как будто в замешательстве, потом наклоняется ближе ко мне:

— А соседний вагон — три тысячи пятьсот сорок четвертый — когда-то был борделем!

У меня глаза лезут на лоб.

— Боже! Вот бы не подумала, что такое могут разрешить!

— Он в то время был не на ходу, — качает головой Тайлер. — Тогда вагон стоял в Лиможе.

— Понятно. — я чувствую себя немного глупо. — И сколько раз ты путешествовал Восточным Экспрессом?

— Только один раз — из Люцерна в Париж. Хотел поближе посмотреть эту знаменитую деревянную мозаику.

— Какая красота, — говорю я. рассматривая замысловатый узор деревянных панелей — маки, тростник и нечто похожее на ярко-красные оливки.

— Рене Пру был истинным мастером растительного декора.

— М-м-м, — соглашаюсь я, жалея, что нельзя в один миг загрузить себе в голову полный курс истории искусств, как в «Матрице». — Мне очень нравится, что панели как будто глазированы медом!

Тайлер проводит пальцем по поблескивающему лаку.

— Видишь эти диагональные полоски? Посмотри, когда мы подъедем вон к тем домам, солнце будет то появляться, то исчезать, и получится эффект, похожий на стробоскоп…

— Ух ты — как будто эти полоски вспыхивают! — ахаю я.

— Это что-то, правда? — Тайлер улыбается моему восторгу.

— Мне ужасно нравится!

— Мне нравится, что ты здесь со мной, — говорит Тайлер.

Я отпиваю из пустой чашки.

— Еще чаю? — предлагает он.

— Нет, спасибо. Наверное, пора начинать переодеваться к ужину — ты говорил, в семь мы должны быть уже там?

Тайлер кивает.

— Я сейчас побреюсь, а потом подожду тебя в баре.

— М-м… Тайлер…

— М-м… Ким…

— В буклете написано: «Никакой вечерний наряд не будет слишком роскошным для Восточного Экспресса». Это правда?

— Чистая правда. — кивает он.

Кажется, расшитое бисером платье, которое мама положила мне в чемодан, все-таки на что-то сгодится.

40

Очень странно осознавать, что Тайлер — всего в метре от меня. Тем более что я собираюсь раздеваться. Я проверяю, заперта ли разделяющая нас дверь, осматриваю панели — нет ли там щелей, а потом изучаю миниатюрный умывальничек. Стриптиз с умыванием, значит.

За стеклом в даль убегают поля. Приятно для разнообразия полюбоваться видом за окном, а не пялиться на кафельные стены. Я стараюсь поливать водой только под мышками и ненароком не заплескать чуть выцветший рыжевато-бирюзовый ковер, как вдруг меня окутывает тьма — хоть глаз выколи. Только через пару секунд я понимаю, что мы въехали в тоннель. Я не хочу рисковать и по ошибке нажать на кнопку вызова стюарда, вместо выключателя, поэтому замираю во тьме, чувствуя, как по мне стекает вода и мыльная пена. Так продолжается до тех пор, пока мы наконец не выезжаем на свет.

Споласкиваясь, я замечаю, что мы уже остановились у платформы. Такое чувство, будто я опять у Лазурного Грота, но на этот раз аудиторию составляет не полная яхта юнцов, а смущенный пожилой господин. Я хватаюсь за штору и рывком опускаю ее. Я просто бродячее эротическое шоу. Нужно взять себя в руки и перестать раздеваться перед итальянцами.

— А американцами? — так и слышу я веселое подтрунивание Клео.

— Нет. Ни перед кем. Только перед Люка.

Я рассматриваю свое отражение в зеркале и думаю. что бы такое предпринять, чтобы было похоже, будто я стараюсь выглядеть хорошо. Не столько ради Тайлера, сколько для остальных пассажиров и персонала. Не хочу выглядеть человеком, который час бегал трусцой и вдруг оказался среди декораций фильма от «Мерчант Айвори». Тут я вспоминаю про мамину газовую плойку и принимаюсь обуздывать волосы: одним глазком гляжу в зеркало, другим — на бесконечно меняющуюся красоту за окном. К сожалению, газ заканчивается, едва я успеваю разобраться с половиной прически. Ладно, могло быть и хуже: представьте, если бы у меня были прямые волосы, как у Клео, и я накрутила бы только половину — вот тогда бы я влипла. Так. Макияж — новый набор, привет от Софии. Я пытаюсь освоить новое для меня искусство накладывания основы. Не может быть, чтобы так и было задумано — кожа похожа на свежевыкрашенную стену, где виден каждый мазок.

— Смешивайся! Ну смешивайся! — умоляю я. — Пусть у меня будет кожа, как у Софи Эллис Бекстор! Ну пожалуйста!

О, нет! Я приглядываюсь. Скажите мне, что я не распивала сейчас с Тайлером чаи вот с этим волосом, торчащим из подбородка. И откуда они только берутся! Вчера его здесь не было, а сегодня он почти в сантиметр длиной. Я молюсь, чтобы он подумал, будто этот волос случайно выпал из моей кисточки для румян, а не вырос сам по себе. Пинцет. Пинцет…

Нет пинцета.

Я шмякаюсь на сиденье и издаю громкий писк. Пошарив под собой, я нахожу телефон Тайлера. Надо бы, конечно, вернуть его, но…

Я стучу в его дверь. Тишина. Наверное, он уже ушел в бар. Конечно, я бы обязательно попросила разрешения позвонить за границу, но я больше не могу ждать и минуты — я должна узнать, чем же у Клео и Гарета все вчера закончилось. Она рано заканчивает в среду, так что сможет рассказать мне все, без сокращений. Я молю богов, чтобы он поддался ее чарам. Ну же… Динь-динь. Щелк. Автоответчик. Черт.

— Клео! Это я! Ты там? Возьми трубку! Никогда не угадаешь, откуда яз…

— Алло? — доносится слабый голос.

Я тут же настораживаюсь — Клео никогда не падает духом.

— Что случилось? Тяжелый вздох, потом:

— Я проявила его фотографии.

— И?

— Он не был в Корнуолле. И на Карибах он не был.

— Ну, и не стоит же из-за этого…

— Он был в свадебном путешествии.

Мне остается только заткнуться. Разок я даже бьюсь лбом о стену.

— Ты там как, нормально? — спрашиваю я, и мне чертовски обидно, что я не могу ее сейчас обнять.

— Дело даже не в этом — я его толком и не знала, просто еще одна глупая влюбленность… Просто… — Клео вздыхает. — Я смотрела на разные фотографии, которые сегодня проявляла. Там был папаша в больнице с новорожденным на руках. Эта малявка была пунцовая и орала во всю глотку, а папаша сиял от счастья! Потом еще была томно-нежная пара в кровати с пологом — явно в дешевом отеле — и женщины на фоне развешанных на веревке огромных свежевыстиранных трусов…

— Здесь-то чему завидовать?

— Это было на концерте Тома Джонса в Кардиффском замке! Ты бы видела их лица — они подпевали и от души смеялись. Я завидовала даже большой компании под жгучим солнцем в какой-то «Коста дель Похмелье» — они показывали языки и строили друг другу рожи. Дело не в том, что я хочу обгореть на солнце и пропитаться текилой, просто у меня такое чувство, будто все на свете живут. Все, кроме меня.

Я всем сердцем тянусь к ней, но Клео не дает мне вставить слово.

— Я ведь не для того говорю, чтобы испортить тебе удовольствие, просто я это все заметила, только когда ты уехала. Я ничего не делаю, никуда не хожу… Я пыталась позвонить старой подруге, но оказалось, что она уже полгода как переехала, и нового номера у меня нет. Я позвонила папе, и началось: «Марлон — то, Марлон — это…». а когда он спросил, как я поживаю, мне даже нечего было ему рассказать. — Клео переводит дыхание. — Все это не имело значения, пока ты была здесь, потому что бездельничать с тобой было здорово. Но когда я осталась одна, я не знаю… Я тут с ума сойду! Пару вечеров по телевизору ничего не было, и мне пришлось рано ложиться спать, потому что я не могла придумать, чем бы заняться. Я с нетерпением жду. когда наступит утро и мне надо будет идти на работу. а потом прихожу туда — и не получаю никакого удовольствия, только механически совершаю привычные действия. Моя жизнь пуста — вот почему, должно быть, я так запала на Гарета. Мне просто хотелось из-за чего-то приятно волноваться. И смотри, до чего это меня довело.

Никогда не видела Клео такой подавленной. Но я в последние два года и не уезжала из дома больше чем на два дня.

— Мне так жаль, — бормочу я.

— Помнишь женщину, которая приходит и просит убрать кого-нибудь с ее фотографий?

— Да, — тихо говорю я.

— Мне кажется, меня стерли из моей собственной жизни.

У меня опускаются руки. Я чувствую себя совершенно беспомощной.

— Хочешь, я вернусь? — спрашиваю я и чувствую, что, если понадобится, побреду к Клео даже пешком.

— Нет, нет, нет! Я совсем не об этом! Даже не думай! О боже! Прости, что я жалуюсь. — Клео быстро берет себя в руки. — Откуда, говоришь, ты звонишь?

Я окидываю взглядом изящное купе. Теперь я уже не могу об этом рассказывать.

— Я еду в поезде. — Все еще не приду в себя от ее слов.

Что же мне сделать, чтобы ее хоть немного развеселить…

— В Рим?

— Да. Слушай, я приезжаю обратно на Капри в пятницу, что, если ты приедешь тоже?

Ее во что бы то ни стало нужно растормошить. Я бы познакомила ее с очаровашкой Массимо из ресторана «Фаральони». Один только запах тамошней кухни вернет ее к жизни.

— Нет. я только под ногами буду путаться, сомневается Клео.

— Чепуха — ты никогда не будешь лишней!

Клео вздыхает.

— Ким. ты по уши влюблена в Люка, и это очень здорово, но я не думаю, что смогу проводить время рядом с влюбленной парой, когда… — Ее голос прерывается. Я слышу, как она громко сглатывает явно стараясь сдержать слезу, и у меня самой влажнеют глаза.

— Ничего ужасного не случилось бы, — мягко говорю я.

— Случилось бы. Я не хочу, чтобы ты считала, будто не имеешь права быть счастливой, потому что несчастна я. Правда, я не занудствую, просто… не могу… — Клео шмыгает носом и переводит дыхание. — Завтра все будет хорошо. Просто сегодня что-то на меня нашло, чувствую себя одиноким ковбоем…

— А ты не можешь пригласить Марлона на выходные? — Подумать страшно, что она будет сидеть дома одна. — Он смог бы тебя развеселить.

— Неплохая идея, — говорит Клео. — Сейчас ему и позвоню. Может, на этот раз я сама к нему поеду — для разнообразия…

Она слишком быстро пришла в себя — это не по-настоящему, просто ради меня она делает хорошую мину, я-то знаю.

— Это в дверь позвонили? — спрашиваю я.

— Да, это «Бонгс».

Опять готовый ужин в одиночку. Все еще хуже, чем я думала. Ей даже не хочется готовить.

Я слышу, как Клео расплачивается с посыльным и закрывает дверь.

— А вы куда идете сегодня ужинать? — спрашивает она, звеня где-то на заднем плане тарелками и вилками.

— Вообще-то, мы ужинаем в поезде…

— Ой. бедняжка! Бутерброды с позавчерашним хлебом и куриные крылышки из микроволновки. Ой, нет, это — Британская железная дорога, а ты в Италии. Может, все будет не так уж плохо. Ты уже знаешь, чем будут кормить?

— Нет. толком не знаю. — говорю я, оставляя при себе подозрения, что среди прочего может оказаться и черная икра.

— Пойду я, а то креветочные фрикадельки размокнут.

— Клео…

— Пожалуйста, не беспокойся за меня. Когда ты сказала, что Марио похож на Жана Рено, я взяла в прокате кассету с «Могилой Розанны». Рено там играет, и я ее еще не смотрела, так что…

— А ты заказала жареные бананы? — спрашиваю я, чтобы Клео поговорила еще немного и я могла убедиться, что все хорошо.

— Aгa. Попросила добавить двойную порцию сезама.

Не все потеряно.

— Держись там. Я позвоню завтра.

— Ладно.

Не могу первой отключить телефон.

— Ну, я пошла, — говорит Клео.

Щелк.

Мне грустно. Но что я могу поделать? И когда? Сегодня точно невозможно. Завтра меня связывает по рукам и ногам встреча с агентом Алессандро. но потом… А если полететь из Рима прямо домой, прийти и забрать ее — просто затолкать в чемодан ее вещи и вывести ее за дверь? Я вздрагиваю, вспоминая. в какую панику впала сама, когда мама вытащила меня из моего кокона. Сейчас-то я вижу, что все оказалось к лучшему, но ведь в тот момент мне было далеко не так плохо, как Клео сейчас. Вполне возможно, она просто откажется куда-либо ехать. Мне ли не знать — это ведь я ее научила, что, когда плохо, надо перерезать все связи с внешним миром.

Поезд дергается, и я возвращаюсь к реальности. Снова рывок — и меня отбрасывает в другую эпоху. Все еще одиннадцатое июля, но 1922 года.

Я смотрю на часы — почти семь. Надо одеваться и идти в бар. Разберусь с ужином и займусь разработкой плана, как вернуть Клео улыбку.

— Ты — Афродита! — говорю я, втискиваясь в шуршащее платье и добавляя побольше блеска на губы.

Туфли на каблуках. Впервые за столько лет. Что еще мама упаковала? Браслет со стразами на серебряной застежке. Маленькую бутылочку «Опиум». Хорошо. Это для меня в новинку: «Женственная. Притягательная. Таинственная». Прямо Анита Добсон по дороге на церемонию чествования звезд сериалов.

Мячиком отлетая от стен, я продвигаюсь вдоль вагонов, стараясь не вступить в чрезмерную близость с мужчинами, мимо которых прохожу, и размышляю о правилах этикета относительно продвижения по коридорам. Должны ли мужчины утыкаться в стену, чтобы ты протиснулась у них за спиной? Стивен говорил, что проводник никогда не должен поворачиваться к пассажиру спиной. С другой стороны, хочу заметить, что большинство проводников столь красивы, что проскальзывать мимо них лицом к лицу — совершенно не в тягость.

За пять вагонов только один пассажир воспользовался непредсказуемостью движения поезда. Я бы и не возражала, если бы не потеряла целых три бисеринки от столкновения с пряжкой его ремня.

Бар старомоден и ослепителен. У меня мурашки бегут по спине, когда я вхожу, — заходящее солнце отбрасывает золотые отсветы на пыльно-розовые сиденья и низкие столики красного дерева, а если прищуриться, то человек, который сейчас попивает аперитив, облокотившись на мини-фортепьяно, превратится в Грегори Пека.

Конечно, есть здесь и человек, которого не нужно приукрашивать, — Тайлер. Он и так красавчик хоть куда, но в смокинге… Если когда-нибудь решат сделать Джеймса Бонда блондином, я знаю, на кого он будет похож. Мне приходит в голову замечательная идея: а если его свести с Клео? По моим рассказам он ей уже нравится — ничто так не помогает от душевных невзгод, как внимание привлекательного миллионера. Ха! Мне уже лучше. Я даже не против, когда Тайлер целует мне руку, потому что теперь смотрю на него глазами Клео.

— Позволь тебя проводить? — Тайлер предлагает мне руку.

Я принимаю ее и улыбаюсь. Пианист начинает напевать: «И мы как будто влюблены…»

41

Мерное покачивание вагона и перестук колес становятся еще заметнее сейчас, когда я лежу в темноте, — мне кажется, что все мои суставы распадаются, а потом со щелчком возвращаются на место. Я вновь смотрю на часы — полседьмого утра. Благодаря настырному храпу моего соседа справа, я не могу заснуть с пяти утра, но меня это почему-то не огорчает. Купе стало очень уютным после того, как его превратили в спальню. Вчера к моему возвращению огни уже были приглушены, постель застелена, на подушке — моя пижама, а на маленьком прикроватном коврике — пара одноразовых тапочек. Не хватало только трупа и Эркюля Пуаро.

Взбивая подушку, я размышляю, к каким выводам Усатый Месье пришел бы относительно Тайлера. Мы провели в непрерывном общении не меньше шести часов, а я по-прежнему никак не могу его понять. Даже вино и ликеры, которые текли рекой, не заставили его расслабиться. А я… меня унесло с первым глотком шампанского…

Мы перешли из бара в вагон-ресторан, и я почувствовала приятное волнение. Уже сами столы производили сильное впечатление — пышные скатерти украшал хрусталь с алмазной огранкой. Венецианский официант угощал нас дарами французской кухни: запеченный лобстер в соусе из бренди, обжаренные в масле молодые овощи, жареная на огне утка и фуа-гра с белыми трюфелями (ик!). ассорти из сыров (от этого я отказалась), потом горький шоколад и мороженое с бергамотом, о каком можно только вздыхать. (Я сохранила для Клео копию меню.)

Вагонов-ресторанов в Восточном Экспрессе было три: «Этуаль дю Нор», «Шинуаз» и наш — «Лалик». Я попивала бархатистое красное вино, а Тайлер, указав на край матового бокала, где классические фигуры переплетались с тяжелыми виноградными гроздьями, рассказал, что Рене Лалик вообще-то был ювелиром и занялся стеклом только в сорок пять лет, когда его попросил разработать дизайн флакона для духов его добрый приятель Франсуа Коти.

На что я ответила:

— А знаешь, что у Коти есть мужской одеколон «Стетстон»? И женский вариант под названием «Леди Стетстон»! Смешно, правда?

Это наглядно передает разницу между нашими манерами вести беседу. Он весьма искушен, и я невольно думаю, что ему бы подошла более утонченная леди. Я видела, как некоторые из обедавших с нами женщин поглядывали в мою сторону с завистью, а потом — с разочарованием на своих собственных спутников. Мне было немного неловко, что я отнимаю Тайлера у более достойных. А потом я решила: «Руки прочь! Я берегу его для подруги!»

За обедом Тайлер расспрашивал меня о моей жизни, и в частности о моей личной жизни, но почти ничего не говорил о себе. Я даже не смогла добиться от него прямого ответа, когда спросила, нравятся ли ему рыжие. Я-то, конечно, думала о Клео, а он сказал:

— Неужели ты собираешься перекраситься?

В какой-то момент Тайлер признался, что вряд ли когда-либо всерьез влюблялся, и пожаловался, что со стороны многим кажется, будто он — путешественник и плейбой, но на самом деле это не является его истинной сущностью. Единственной темой, на которую он говорил много и эмоционально, было искусство. Похоже, это семейная черта: Морган использует чужие слова, чтобы казаться умным, Тайлер использует чужие творения, чтобы казаться творческой личностью, а в действительности он думает только о бизнесе.

Хоть я и поставила в своей голове запрет на любые мысли о Капри, чтобы полностью насладиться этим вечером, перед моим внутренним взором возник Люка. Я представила, что он сидит рядом с Тайлером и попивает колумбийский кофе — такой открытый, раскрепощенный и настоящий, по сравнению с ним. Все склоняют меня на сторону Тайлера, но я думаю: что останется от его притягательности, если убрать внешность, статус и роскошный стиль жизни? Он воспитан и очарователен, когда ему это нужно, но я никак не могу разглядеть его истинное лицо.

После обеда мы вернулись в бар, где было уютнее, и выпили несколько рюмок «Амаретто» — на сон грядущий. Мне бы хватило и одной, но Тайлер настаивал, чтобы я выпила еще, и еще, и еще. Все вокруг становилось все более и более расплывчатым, но я помню, что заметила две вещи — во-первых, у администратора бара была самая забавная на свете смесь акцентов (наполовину итальянский, наполовину австралийский), а во-вторых, пианист играл безупречно, пока вагон, раскачиваясь и подпрыгивая, ехал вперед, но начинал фальшивить, как только поезд останавливался.

А Тайлер был все так же безупречен. Идеальные зубы, идеальный маникюр, идеальный джентльмен. Ни волоска не выбилось из прически. Ну, разве что когда он постучал к мне через полчаса после того, как мы распрощались до утра…

— Прости, я не хотел тебя беспокоить, — извинился он. прислонившись к косяку и глядя на меня через невесть откуда взявшуюся челку, будто сошел с рекламы одеколона годов этак семидесятых. — Ты ведь еще не легла?

— Не успела, — нервно пропищала я. Тайлер же не может не замечать, что рубашка у него расстегнута до пупа. Он что, пытается меня спровоцировать?

— Я только хотел спросить…

— Да? — говорю я, теперь уже хрипло.

— Мой телефон еще у тебя?

Я покраснела от того, что миг назад пришло мне в голову.

— Возможно, мне надо будет позвонить кое-куда завтра рано утром, — объяснил Тайлер.

— Да, конечно! — заторопилась я. — Прости, пожалуйста, — я забыла.

Я поискала на столике и протянула ему его «нокию».

— Спасибо, я…

Простая душа, я уже собиралась признаться, что звонила в Кардифф, но Тайлер меня отвлек:

— Какой красивый браслет, — сказал он, беря меня за руку.

— Это мамин, — единственное, что я смогла сказать в ответ.

— Понятно, — кивнул Тайлер, поправляя камешки, так что они отбросили в окно несколько ослепительных бликов. Затем, будто заметив, как я напряглась, когда его палец скользнул под браслет, он добавил: — Помочь тебе расстегнуть замок?

Я высвободила руку:

— Нет, я сама, спасибо!

Мне было неприятно ощущать на себе его прикосновения. Даже когда Тайлер просто касался кончиками пальцев моего запястья, мне казалось, что я предаю Люка. Я знаю, что на все реагирую чрезмерно, но каждый раз, когда он подходит ко мне слишком близко, у меня будто срабатывает банковская сигнализация — воют сирены, вспыхивают огни и вокруг главного хранилища с грохотом опускаются железные ворота.

Когда Тайлер теплым дыханием коснулся моего уха, целуя меня на ночь, и шепнул:

— Сладких снов, — я похолодела.

Типичная ситуация, не правда ли? Я оказываюсь в невероятно романтичной обстановке, ноне с тем парнем! У меня такое ощущение, будто я поступаю расточительно. Я знаю, мама не упустила бы возможности эротического приключения в Восточном Экспрессе. И в ушах у меня стоят недоверчивые вопли Клео: «Он был у тебя под носом, расстегнутый и уже тепленький, а ты отказалась?!»

Ах, что делать бедной девушке? Я же должна радоваться, что поступаю правильно, так?

Я сажусь и неуверенно приподнимаю шторку, чтобы впустить в купе солнечный свет. Еще одна ночь, и я вернусь на Капри, к Люка… А пока — здравствуй, новый день.

Приняв во внимание вчерашнюю ошибку, я включаю свет до того, как начинаю умываться, — на случай если мы въедем в тоннель. И — о чудо! — я успеваю привести себя в пристойный вид к тому моменту, когда появляется Стивен и приносит на завтрак круассаны, фруктовый салат, апельсиновый сок и «Граф Грей». Я устраиваю себе личное, сольное чаепитие и при этом чувствую себя так, будто заперта в тюремной камере, отделанной под чудесный кукольный домик в стиле «Алисы в стране чудес».

Часов в восемь я слышу, как Тайлер по телефону подтверждает встречу с агентом по имени Аврора, а потом стучит в мою дверь. Я с облегчением замечаю, что он опять точен в движениях, а рубашка снова застегнута на все пуговицы.

— Нам назначено на сегодня, после обеда. Как ты спала?

— Замечательно! — вру я.

— Укачивает, как в колыбели, верно? — улыбается Тайлер. — Мы прибываем во Флоренцию через полчаса, ты, кажется, хотела пофотографировать. Сейчас — самое время.

— Да! Непременно хочу сфотографировать бар. — Теперь это мое любимое место.

Я хватаю фотоаппарат и собираюсь с духом перед путешествием сквозь пять трясущихся вагонов. Я успеваю пройти полпути, когда мне приходит в голову проверить, сколько у меня осталось кадров. Один. Проклятье — придется идти обратно. Так, минимум на три синяка больше, чем я рассчитывала.

Я возвращаюсь в купе и в поисках пленки открываю сумку. И тут Тайлер раздраженно говорит: — Ну в кармане же, я тебе говорю! Я удивленно поднимаю голову — он меня видел? Он не замолкает, и я понимаю, что он говорит по телефону — вероятно, убеждает кого-то, что работы Алессандро от него уже не уйдут.

— Нет, конечно! Он бы меня убил, если бы знал, — он же вот-вот сделает предложение этой дуре, ее матери!

Я замираю с сумкой в руках.

Тишина. Говорит собеседник на том конце провода, потом Тайлер настаивает:

— Нет, этого не будет никогда.

Собеседник.

— Потому что я этого не допущу, вот почему.

Собеседник.

— Слушай, мой отец не женится на этой шлюхе, ни за что!

У меня отвисает челюсть. Я ошеломлена. Как он смеет? Я вдруг почти готова за нее драться. А потом я холодею. Ведь я назвала ее так же. И она меня слышала. Отвратительно, когда кто-то говорит так о твоей матери, но как больно было слышать ей такое от собственной дочери…

— Нет, она не такая — тут чуть посложнее.

Собеседник.

Тайлер смеется.

— Пятизвездочные отели, шампанское, опера. Восточный Экспресс — не думаю.

Собеседник.

— Именно сегодня, говорю тебе. Они ждут этого раньше, а когда я не предпринимаю никаких действий, они задумываются — в чем дело? Но на третью ночь они приходят сами. Поверь мне, она такая же, как все: она сдастся — и вот тогда начнется настоящая потеха…

Собеседник.

— Ни в коем случае. Я обещал Моргану, что привезу ее обратно.

Мне становится плохо.

Морган и Тайлер сговорились. Я оказалась игрушкой пары богатых мальчишек, которые доказывают друг другу свое превосходство.

Я бы сбежала, но я не могу спрыгнуть с поезда на ходу. Если бы у меня хватило смелости, я ворвалась бы к нему в купе и ударила его. Но что это мне даст? Может, просто исчезнуть, когда мы сойдем во Флоренции, — бросить его в чужой стране и сорвать ему встречу в Риме. Потом я вспоминаю Томаса. Я исчезла тогда, и это никак не отразилось на его жизни. Надо учить уроки. Сейчас я могу все сделать иначе. Я окидываю взглядом купе в поисках вдохновения. Думай. Думай! А что, если?.. Мне нужно чуть больше времени.

Пока Тайлер не закончил разговор, я хватаю сумку, беззвучно закрываю дверь и несусь в бар. У меня есть преимущество. Мне известны его намерения. На этот раз я не стану спасаться бегством. Подумать только — я прочила его для Клео! От имени всех женщин, которые не заметили приближающегося унижения, я заставлю его заплатить за их позор.

42

Мы сходим на вокзале Санта-Мария Новелла. Я старательно улыбаюсь Тайлеру, пока мы прогуливаемся по Флоренции, но при этом не вижу толком ни «Понте Веккьо», ни микеланджеловского Давида — я разрабатываю план. Чем можно его по- настоящему достать? И как сделать так, чтобы это не отразилось на маминых отношениях с ПБ? Существует же способ отомстить ему таким образом, чтобы обстоятельства не указывали на меня, — но что это за способ?

Мы возвращаемся в поезд как раз к в высшей степени фотогеничному ланчу, а потом, в четыре часа дня, прибываем в Рим на вокзал Остьенсе. Я чувствую укол сентиментальной грусти, когда мы покидаем поезд — на этот раз насовсем. Обслуживающий персонал выстроился в ряд, чтобы попрощаться с нами. Никогда в жизни мне уже не придется соприкоснуться столь близко с жизнью королевских особ. Загадочная притягательность Восточного экспресса остается реальностью, а очарование Тайлера — всего лишь иллюзия.

Зарегистрировавшись в невыносимо роскошном «Сент-Регис Гранд-отеле» (повсюду люстры муранского стекла и фрески ручной работы), мы прогуливаемся пешком до Испанской лестницы, сворачиваем в переулок, такой узкий, что в любой другой точке мира его назвали бы щелью, и вот нас уже приветствует в своем маленьком офисе агент Ллессандро.

Аврора нравится мне с первого взгляда — итальянская Джуди Денч с властными интонациями в голосе. За короткими формальностями следуют яростные переговоры.

Моей первой мыслью было сорвать сделку, но тогда в проигрыше останется художник, да и агент потеряет свою долю. Не пойдет. Так как Аврора настаивает на том. что работы ее клиента стоят больше, чем предлагает Тайлер, я и сама начинаю думать в этом направлении. Что-то вроде лишнего нуля…

Еще десять минут торгов, и Аврора нехотя соглашается на 200 000 000 лир — чуть меньше сотни тысяч долларов.

— Эти чертовы лиры — бред какой-то! — Тайлер рассматривает цифры на своем карманном калькуляторе, и его лоб пересекают глубокие морщины. — Еще раз, сколько это нулей? — спрашивает он, вынимая чековую книжку.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, (и один на счастье) девять! — говорю я.

Лишние девятьсот тысяч — такой пустяк. Чего не сделаешь для заклятого врага!

— То есть два миллиарда лир? — спрашивает Тайлер, вписывая сумму словами. — Это не деньги, а фантики!

— Я тоже об этом подумала, — улыбаюсь я.

Я смотрю, как Тайлер подписывает чек, быстро беру его в руку, пока он не отдал его Авроре.

— Это — последнее предложение мистера Гамильтона, — обращаюсь я к ней по-итальянски. — Позвольте мне порекомендовать вам не выказывать излишнего удивления или радости, когда вы увидите цифры, потому что это может заставить его передумать.

Аврора смотрит на меня с любопытством.

Тайлер — тоже.

— Я только еще раз подчеркнула, что это — справедливая сумма и что тебе приятно иметь с ней дело.

Тайлер любезно кивает.

Я кладу чек на стол и пододвигаю его к Авроре.

Она смотрит на чек. На меня. Снова на чек.

Потом пожимает плечами и вздыхает:

— Vale di più!

— Он стоит большего! — перевожу я Тайлеру. скрывая улыбку.

— Последнее предложение. — подтверждает он.

Аврора крепко пожимает Тайлеру руку, но когда

она говорит:

— Grazie. — то смотрит на меня, а не на него.

Наконец-то! Ура! Меня поблагодарили за качество перевода! От того, что я сказала, что-то изменилось!

— А теперь, прошу вас. я очень занята. — Аврора выпроваживает нас за дверь. — Мне нужно в банк.

— Думаю, это нужно отпраздновать! — говорит Тайлер, когда мы выходим на оживленную улицу.

— Согласна! — улыбаюсь я.

Кажется, я только что стала покровительницей искусств.

После бутылки шампанского (эти толстосумы хлещут его, как перье[98]) Тайлер решает взбодриться и заказывает «экспрессо».

— Просто из любопытства — как бы ты это написал? — спрашиваю я, когда официант убегает.

— Э-к-с…

— Стоп, уже не так, — обрываю я. — Вообще- то — э-С-п-р-е-с-с-о. «С», а не «к»!

— Нуда. Ты права, — признает он. — Спасибо.

— Я просто не хотела, чтобы ты поставил себя в неловкое положение при какой-нибудь важной персоне.

По всему видно — Тайлер прикидывает в уме, сколько раз он уже совершал этот ляп. Следом я предлагаю:

— Давай я научу тебя паре итальянских фраз, которыми ты мог бы щегольнуть при следующей поездке?

— Конечно — почему бы и нет? — соглашается Тайлер.

Он способный ученик. Уже через несколько минут он идеально произносит «Но un pene piccolissimo!». (У меня очень маленький пенис.)

— И это значит — «Ваш город — очень красивый»?

— Да. «Piccolissimo» — это превосходная степень «bellissimo».

— Ясно, — кивает он.

— Думаю, тебя удивит, как итальянцы радуются подобным вещам — особенно женщины, — улыбаюсь я.

— Да, они просто обожают, когда американец говорит по-итальянски.

— Обожают! — соглашаюсь я.

— Надо испробовать это на ком-нибудь! — загорается Тайлер.

— Ну, пока я здесь — незачем. До завтрашнего утра я о тебе позабочусь, — говорю я и нежно накрываю его ладонь своей.

Тайлер улыбается с победоносным видом.

— Ты будешь в восторге от сегодняшнего ужина. Я предлагаю поесть в ресторане отеля — «Вивендо». Еда там должна быть отменная, его основал сам Эскоффье…[99]

Я изображаю на лице восхищение — в основном ради Клео и ее любви к кулинарии, а про себя думаю: вот бы взглянуть на него в тот миг. когда он поймет, что стал посмешищем…

— Это были восхитительные дни, Тайлер. Я никогда их не забуду, — вздыхаю я. — Надеюсь, ты не обидишься, если я это скажу, но ты удивительно щедрый человек…

— Деньги для меня ничего не значат — они нужны только для того, чтобы придать жизни вкус.

Хм-м. Интересно, насколько искренно он это говорит.

— А если бы тебе пришлось за вечер спустить миллион долларов? — невзначай спрашиваю я.

— Бывало и такое — в Лас-Вегасе, — хвастается Тайлер. — Но потом я всегда так или иначе возвращаю деньги.

Если это правда, то одной сделки с Алессандро недостаточно. Для него это даже не царапина. Здесь нужно что-то другое, более личное.

Тайлер извиняется и идет в туалет. Я замечаю, как он бросает взгляд на свое отражение в зеркале над моей головой и встряхивает сияющими волосами. «Шевелюра — это все, что у него есть», — сказал Морган.

И тут я вспоминаю Клео и историю с шоколадной конфетой на подушке.

Я оглядываю бар и замечаю пару девчонок лет шестнадцати. Девчонки жуют резинку и жалуются друг другу по-итальянски, какие все мужики сволочи. Думаю, под этой фразой подписались бы все женщины мира. Каждому настоящему злодею требуется парочка сообщников, поэтому я быстренько пробираюсь к их столику и излагаю им свой план.

— Ты заметил, что вон те девочки не спускают с тебя глаз? — спрашиваю я Тайлера, когда он возвращается.

— Какие? Вон те две? — Он кивает девицам.

Те хихикают и перешептываются.

— Им кажется, что ты похож на Дэвида Джинола, только блондин. Ну знаешь, такой длинноволосый футболист?

Тайлер задумывается.

— А это хорошо?

— Ты что! — изумляюсь я. — Он такой красавчик! Просто секс-символ.

Тайлер еще раз улыбается девчонкам, на этот раз более уверенно.

— Пока тебя не было, они спросили, нет ли у меня фотоаппарата и нельзя ли им сфотографироваться с тобой, но я не была уверена и… — запинаюсь я.

— Можно, конечно! — добродушно улыбается Тайлер.

— Правда? — радуюсь я и показываю девочкам большой палец. — Они будут просто в восторге! Ragazze venite qui![100]

— I tuoi capelli sono morbitissimi, posso toccarli? — говорит одна из девиц.

— Она спрашивает, ты не возражаешь, если она прикоснется к твоим волосам, — робко перевожу я.

— Конечно, — пожимает плечами Тайлер. наслаждаясь вниманием.

— Улыбочку! — девочки прижимаются к Тайлеру. ерошат его шелковистые волосы и, как только щелкает фотоаппарат, со всех ног бросаются к выходу.

— Ой! — ахаю я.

— Ты взяла у них адрес, куда послать фотографию? — спрашивает Тайлер.

— Нет! — смеюсь я. — Может, они просто хотели тебя «полапать», как говорят американцы?

Тайлер тоже смеется и проводит рукой по волосам.

— Что за…

— Что-то не так?

— Черт!

— Что такое?

— Эти маленькие сучки засунули мне в волосы жвачку!

— Жвачку? Не может быть! Ужас какой!

— Дьявол! — Тайлер бьет кулаком по столу.

— Дай посмотрю… — Я внимательно разглядываю его голову. Хорошо сработано — прилепили у самых корней. — Очень жаль, но, кажется, придется выстригать.

Тайлер тут же хватается за волосы.

— Не трогай, она только размажется.

— Но должен же быть…

— Ее невозможно отмыть. Состричь — единственный выход.

Тайлер погружается в безысходное отчаяние.

— Т-ты не могла бы пойти со мной к парикмахеру и объяснить ему. что нужно отстричь как можно меньше?

— Конечно! — успокаиваю его я. — Я очень подробно объясню, что тебе нужно.

Оказывается, у Тайлера есть причина так трястись из-за своих волос. Уши у него — как два лопуха.

Теперь он уже не кажется идеальным, точно манекен.

— Я и не знала, что ты красишь волосы, — говорю я, когда мы возвращаемся в отель.

— Они не крашеные, это — мелирование, я… — . Бедолага почти плачет.

Он настолько унижен, что вряд ли станет приставать ко мне сегодня, даже если я останусь. Но я не останусь.

— Знаешь, я, пожалуй, вернусь в Неаполь. Работа закончена, и я соскучилась по маме.

Как ни странно, это правда.

Тайлер не пытается возражать.

— Ты прекрасно без меня обойдешься, — уверяю я его, усаживаясь в такси. — Ты теперь знаешь несколько фраз по-итальянски — их тебе вполне хватит.

43

На горизонте появляется Капри. С плеч у меня как будто спадает тяжелый груз. Так приятно возвращаться. Кто бы подумал, что можно за полторы недели так прикипеть душой к этой буйной красоте. Десять дней назад это место ничего для меня не значило, даже отталкивало своим снобизмом, а теперь меня непреодолимо влечет сюда.

Паром заходит в Марина Гранде, и я задумываюсь, как бы я себя повела, окажись сейчас здесь впервые, но заранее зная, что меня ждет впереди? Что бы я сделала иначе? От Тайлера я бы точно держалась подальше, но смогла бы я удержаться на расстоянии от Люка, даже если бы знала, что быть с ним — все равно что заниматься экстремальным спортом?

Я тащу чемодан по дороге к отелю «Луна». На балконе нашего номера сидит мама. Погрузившись в книгу, она накручивает на палец прядь волос. Отсюда мама кажется такой юной, что книга могла бы называться «Анни из Зеленых Шпилей» или «Маленький домик в прерии». Я даже останавливаюсь, чтобы поразмыслить. А что, если бы мы поменялись ролями и это я была бы ее матерью? Как бы я себя чувствовала? Как бы я с ней разговаривала? Меня всегда раздражало, что мама так суетится вокруг меня, но сейчас я понимаю, что мне и самой в первую очередь в голову пришел бы вопрос: «Что я могу сделать, чтобы ей было лучше? Чтобы она была счастлива?» Я бы глаз с нее не спускала, стараясь угадать, чем могу ей быть полезна. Мне бы хотелось защитить ее и всему научить. Я бы даже, наверное, считала, что имею право ее чуть-чуть изменить или хотя бы просто высказаться на этот счет. И конечно, я гладила бы ее по голове, потому что чувствовала бы, что она — моя.

Не дожидаясь лифта, я взбегаю наверх, перескакивая через ступеньки.

— Ким! — Маму всполошило мое преждевременное появление и, не в последнюю очередь, то, как сильно я ее обнимаю.

Мне вдруг кажется, что она — самое главное в моей жизни. А все остальное — не важно.

— Я ждала тебя только завтра!

— Так Тайлер не звонил? — говорю я, выпуская ее.

— Нет, — говорит мама и убирает с моего лба упавшую прядь волос. — А что? Что-то случилось?

— Нет, ничего, — беззаботно отвечаю я, решив разоблачить его перед мамой позже. — С ПБ все нормально?

— О, да! — Мама сияет. — Он сейчас придет, мы идем ужинать в «Лидо дель Фаро». Пойдем с нами, расскажешь о своем замечательном путешествии.

— «Лидо дель Фаро»? Где это? — спрашиваю я, стараясь отвлечь ее от дальнейших расспросов.

— Это у Пунта Карена — там очень красиво в ясные ночи.

Что-то кольнуло мне в сердце. Маяк. Именно туда меня собирался отвести Люка.

— Есть повод? — Интересно, оправдается ли предположение Тайлера.

— Как ты догадалась?

Я пожимаю плечами.

— Итак?

— Ах. милая, представляешь, он попросилменя стать его женой!

Мне нравится, что мама умудряется произнести это с радостным удивлением. С ее-то опытом она должна уже за милю чуять подобные предложения.

— Чудесно! — говорю я. — Когда же свадьба? (Обычно мама предпочитает проворачивать все по-быстрому.)

— Я не уверена, что свадьба будет.

— Что?

— Я еще не сказала «да».

От удивления у меня отвисает челюсть.

— Я знаю, ты думаешь, что я жить не могу без фаты и всего прочего…

— Да нет… Просто… — Я ошарашена. Наконец-то попался такой качественный товар, а она сомневается. — Почему?

— Не знаю… Мне надо все обдумать. Если мы поженимся, он захочет, чтобы я переехала в Атланту, а мне бы не хотелось пока бросать магазин.

Что это? Взвешенность? Рассудительность? я поражена.

Мама заводит меня в комнату и говорит, что ей нужно накрасить ногти.

— Я передала Люка твое письмо. — сообщает она. проводя по ногтю перламутровой кисточкой.

— Хорошо, — говорю я. разглядывая кафель на полу.

Я боюсь услышать что-нибудь ужасное.

— Конечно, я не подала виду, что мне что-то известно. Я сказала, что. по-моему, там что-то для Ринго.

— Спасибо. — Я все еще не решаюсь спросить о Люка прямо. — А в магазине все хорошо?

— Ну. скажем так, большая часть обувных коробок немного помялась.

Я поднимаю глаза.

— Мне кажется. Люка сейчас нелегко, — мягко добавляет мама с улыбкой. — Ты. похоже, сильно вскружила ему голову.

— Танина сестра уже приехала? — интересуюсь я, стараясь скрыть внезапный румянец.

— Сегодня.

— Ты ее видела?

Мама меня внимательно рассматривает.

— Похоже, твои чувства к нему не изменились? Я киваю.

— Бедный Тайлер, ты его, наверное, решительно отбрила.

Я не могу сдержать улыбки.

— Ничего, отрастет еще.

— Что? Что отрастет? — вздрагивает мама.

— Телефо-он! — напеваю я.

— Ким! Что случилось? — Мама игнорирует звонки.

Я беру трубку сама.

— Алло? Да, я вернулась пораньше. С удовольствием! Хорошо, вот она…

Мама придерживает трубку плечом, чтобы не смазать ногти, а я пулей лечу в ванную — переодеваться к ужину.

Сегодня я собираюсь выпустить порезвиться на воле старую сводницу, которая живет в каждом из нас.

Дорога к Пунта Карена утопает в зелени и преисполнена умиротворения. Движения почти нет, навстречу грохочет лишь нелепый трехколесный грузовичок, размером со спичечную коробку.

— Джина, представляешь нас с тобой в таком? — посмеивается ПБ, указывая на усталого трудягу и разряженную женщину, втиснувшихся в кабину грузовичка.

— Они, наверное, все руки-ноги сложили в багажник. Как они вообще поместились? — задумывается мама.

Я решаю, что из пары в кабине получились бы замечательные ассистенты фокусника — они бы идеально извивались внутри ящиков, которые тот протыкал бы мечами.

— А может, мы случайно заехали на секретную тренировочную базу итальянских людей X? — предполагаю я.

— Ой, Ким, смотри! — мама показывает на девушку, которая обгоняет нас на ярко-розовом мопеде.

— Представляю тебя на таком. — подталкивает меня ПБ.

Я улыбаюсь. На таком мопеде я бы ездила босиком.

Похоже, ПБ спокойно принял неопределенный ответ, похожий на отказ. Мне кажется, сейчас он даже больше влюблен в маму. Жаль, что его сыновья не унаследовали от отца уважительного отношения к женщине.

— Ну же. дорогая, расскажи нам о вашем с Тайлером путешествии! — просит мама, когда мы проезжаем то, что на Капри является пригородом.

— Да, наши уши как локаторы, — вставляет ПБ.

«У Тайлера они точно как локаторы», — думаю я.

Я представляю им урезанную версию событий и отзываюсь о Тайлере нейтрально.

— Значит, никакого флирта? — подводит итог ПБ.

— Нет.

— Я и не мог представить вас вместе, — признается ПБ. — Я знаю, твоей матери эта идея очень нравится, но, откровенно говоря, я бы не пожелал ни одной женщине связать жизнь с одним из моих сыновей. А, вот мы и приехали…

Мы останавливаемся на усыпанной гравием площадке для парковки. Маяк стоит на краю скалистого берега, он расцвечен персиковыми и белыми полосами, а из одного окна свисает веревка, на которой сушится белье. Внизу, почти у самой воды, вспыхивают огни, маняще звенит посуда и доносится приглушенный гомон.

— Ресторан там, внизу, — говорит мама и ведет нас по ступенькам. — Это был любимый ресторан моего отца — тут так хорошо!

Мы неторопливо идем по дорожке, стараясь не зацепиться одеждой за колючий кустарник, потом заворачиваем за угол — и лицом к лицу сталкиваемся с Люка, который ведет за руку Ринго. За ним следуют Таня и Шикарная Блондинка № 2.

Поднимается волна «Ciao!», потом мама берет инициативу на себя.

— Вы, наверное, сестра Тани…

— Эмма, — говорит пергидрольная мечта.

— А это Тони Гамильтон и моя дочь Ким.

— Эй! Папа! Пусти руку — мне больно! — Ринго вырывается от Люка и трясет сдавленной рукой.

Люка внимательно рассматривает ступеньки под подозрительным взглядом Тани.

Я смотрю на Эмму невинными глазами, в которых крупными буквами написано: «А я ни капельки не влюблена в мужа вашей сестры!», и подзываю Ринго. Мне жаль, что нельзя дотронуться до Люка, но вот у меня в руках Ринго — и я отдаю всю любовь ему. Ринго как будто чувствует, что ему досталась двойная порция, потому что шепчет мне на ухо:

— Ты лучше всех обнимаешься. Ким. Маме не нравится, когда ее сильно сжимают.

— Вы идете ужинать в «Лидо»? — спрашивает Люка у ПБ.

— Да, — отвечает тот. — А вы как раз оттуда?

— Sì! — кивает Люка. — Там замечательно.

— Нелегко приходится, когда оказываешься между двумя красавицами, да. Люка? — подмигивает ПБ.

У Люка широко распахиваются глаза, а у меня пересыхает во рту.

— Он имеет в виду — за обедом: ты — между Таней и Эммой. А он — между мной и Ким. — пытается сгладить неловкость мама, но смех у нее получается резковатый.

— A, sì, — кивает Люка.

Если бы поблизости нашлась хоть одна достаточно глубокая заводь, я бы пошла и утопилась со стыда.

— Ну… — Таня жестом дает понять, что им пора.

— А вы не выпьете с нами? — спрашивает ПБ, не замечая неловкости ситуации:.

Мама и Таня одновременно вздрагивают и хором без энтузиазма отвечают:

— Э… Вообще-то…

— Нам уже давно пора отвезти Нино домой. — решает Таня.

— Я не устал! — радостно кричит тот. — Давай останемся!

— Я думаю, Эмма устала с дороги. — пытается помочь Тане мама.

— Вообще-то, я замечательно себя чувствую, — щебечет Эмма, не спуская глаз с «Ролекса» на руке ПБ.

— Мы не хотим вам мешать, — настаивает Таня.

— Вы и не помешаете, — начинает ПБ, но мама сильно толкает его локтем под ребра, и он без перерыва продолжает: — Хотя, конечно, можем встретиться и как-нибудь в другой раз. Может быть, завтра? — Еще толчок. — Или как-нибудь на неделе?

В ответ с облегчением раздается несколько «Sì, grazie!» и «Да, было бы замечательно!», после чего наши мучения прекращаются. Ринго пользуется случаем, чтобы его еще раз обняли, и каждая компания направляется в свою сторону.

Я смотрю в меню, слова расплываются у меня перед глазами, и я ничего не могу прочитать. Когда приходит официант, я заказываю что-то на автопилоте и одним махом выпиваю бокал вина. В ушах все еще оглушительно стучит сердце. Видеть Люка — сладчайшая пытка. Я не рискнула лишний раз на него взглянуть — мои сияющие глаза выдали бы меня с потрохами. Но я не смогла сдержаться и обняла Ринго с безграничной нежностью. Я вспоминаю его комплимент. «Ты лучше всех обнимаешься, Ким. Маме не нравится, когда ее сильно сжимают», и мне невольно становится приятно, что мои объятия он предпочел объятиям родной матери. Конечно, если ты не любишь, когда тебя тискают, сжимают, словно тюбик с пастой, это вовсе не значит, что ты плохая мать, но все-таки… Я понимаю, о чем он. Некоторые люди обнимают тебя от всего сердца — они отдают тебе частичку себя. А другие только совершают телодвижения — я называю это «диетическое объятие». Их тела так пассивны, что не получаешь никакого удовольствия — будто обнимался с пустым мешком.

После ужина мама решает остаться с ПБ в отеле «Палас». Такси останавливается на Пьяцца Витториа. Я тоже выхожу, чтобы как следует обнять маму и пожелать ей спокойной ночи. Она смотрит на меня, будто хочет спросить: «Обнимаешь второй раз за день? Что происходит?»

Я вдруг задумываюсь, а что прежде чувствовала мама, когда обнимала меня? После ухода отца в своих чувствах к ней я колебалась между безразличием и враждебностью. В лучшем случае иногда можно было уловить намек на то, что я пытаюсь ее любить. Даже смешно, как легко и просто это получается у меня сейчас. Надеюсь, прошлое не вернется.

Я беру такси до Капри-Таун, выскакиваю на автобусной остановке и дальше иду пешком. Пересекая Пьяццетту, я замечаю менеджера «Луны», он пьет с друзьями вино.

Менеджер оглядывается и улыбается:

— Buona notte,[101] Ким!

— Buona notte, Альфредо! — улыбаюсь я в ответ.

Мне приятно, что он помнит, как меня зовут, и приятно назвать его по имени в ответ.

Недалеко от «Квизизаны» я встречаю официанта с идеально подстриженной бородкой, который обычно обслуживает меня за завтраком. — он идет со своей девушкой.

— Ciao! — улыбается он.

— Ciao. Франческо! — отвечаю я. Мне вдруг становится безумно хорошо — как будто я своя на этом острове.

Прогулочным шагом я направляюсь к «Луне», и мне приятно, что меня узнают и что мне здесь ничто не грозит. Я уверена — за мамой присмотрят, когда я уеду.

Когда я уеду? Если я уеду…

Я набираю полную грудь воздуха. Что бы ни случилось, со мной все будет в порядке. И жалеть я не буду. Может быть, даже сделаю татуировку на память!

Андреа, ночной консьерж, поворачивается ко мне спиной, как только я вхожу в холл. Ну и ладно, так не бывает, чтобы тебя любили все. Но тут Андреа оборачивается ко мне лицом — в руке у него полоска бумаги.

— Вам записка, синьорина Риз!

— Grazie. — Я беру сложенный листик. Разворачиваю его, только придя в комнату. Это от Люка.

Мое сердце устремляется в небеса.

«Встретимся завтра — в час дня у скал Фаральони».

Ну, вот, значит…

44

Вчера мне удалось придерживаться легкомысленного «Que sera, sera».[102] Сегодня у меня менее энергичная мантра: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть на этот раз он будет мой! Пожалуйста, можно я его себе оставлю! Я больше ничего не попрошу. Никогда. Пусть только он выберет меня!»

Вдоль кирпичных ступеней, ведущих к скалам Фаральони, растет багровый чертополох и нечто очень похожее на лук-резанец. В тенистых уголках под грудами сосновых игл прячутся высохшие корни, поджидая зазевавшуюся лодыжку. Чем ниже я спускаюсь, тем быстрее иду, даже ветви деревьев- тянутся к скалам, как руки.

Я понимаю, что почти пришла, когда слышу записанный на пленку голос экскурсовода, доносящийся из проезжающих автобусов, и радостный визг детей, играющих с морем в салки. Я спрыгиваю с последней ступеньки на то, что в здешних местах зовут пляжем, и оглядываю распластанные тела, заряжающиеся солнечной энергией. Люка не видно. Потом я замечаю уголок, скрытый от солнца и посторонних взглядов. Там он и сидит. Мое сердце словно взлетает на трамплине, и вдруг все внутри обрывается. По одному виду Люка можно сказать, что на душе у него камень, размером с Паваротти. Лицо непривычно осунувшееся. В глазах — смятение и отчаяние. Наверное, это и есть любовь.

Я спешу к нему, мне хочется распрямить его усталую спину и разгладить морщины на лбу. Но когда я подхожу поближе, меня охватывает странное отчуждение. Ничего больше не будет. Мы больше не проведем ни одной ночи вместе. Я вижу это по его понурым плечам. Так выглядит человек, у которого все силы — и душевные, и физические — уходят на то, чтобы заставить себя поступить правильно. У меня такое ощущение, будто морская волна сбивает меня с ног, и я не знаю, чего наглотаюсь, если попробую вздохнуть — воздуха или горькой морской воды.

Я чувствую искушение пройти мимо, но в этот момент Люка поднимает глаза, и я вижу короткую борьбу в его взгляде: он собирался быть рассудительным и преисполненным раскаяния, но через секунду он уже смотрит на меня с искренней нежностью и радостно улыбается. Я стою перед ним, я знаю, я на сто процентов уверена, что это он — Единственный и Неповторимый, тот, кого я искала всю жизнь. Я никогда не была так в чем-либо уверена, как в этом.

Но этого мало. На лице Люка опять появляется настороженность. Он разрывается на части. И это я заставляю его страдать.

Инстинктивно мне хочется обнять его, прижаться к нему, чтобы он почувствовал, как я его люблю, рассказать ему, как мне его не хватало, что я все время о нем думала, но вместо этого я сажусь на скалу напротив него и скромно складываю руки на коленях, словно я на собеседовании перед приемом на работу.

— Ладно, — говорю я с напускной храбростью. — Насколько я понимаю, будет больно.

Люка смотрит на меня. В глазах — тоска. Молчание. Боль.

Я не могу видеть его таким. Надо с этим поскорее покончить.

— Я так понимаю, мы прощаемся.

Черт, голос дрогнул на слове «прощаемся». Я перевожу дыхание, чтобы остановить слезы, которые вот-вот навернутся на глаза.

— Это из-за Нино, — говорит Люка, повесив голову. — Таня сказала, что увезет его в Англию, если…

— Ты рассказал ей? — ахаю я.

— Нет. Это было предупреждение. Но она подозревает. Даже ее сестра спросила меня, что происходит.

— Я и не думала, что другие тоже видят мультяшные сердечки, которые пляшут у нас над головами! — шучу я.

Мне хочется, чтобы он снова улыбнулся. Не срабатывает.

— Я должен быть с сыном.

— Я знаю, — хрипло говорю я.

Тихий голос внутри меня спрашивает: «Почему мой отец так не боролся за меня?»

— И я не хочу лгать.

— Я понимаю, — говорю я.

Люка тяжело вздыхает, и тут его выдержка дает трещину:

— Никогда в жизни мне не было так невыносимо плохо! Стоит мне посмотреть на тебя — и я уже не могу оторваться. Ты все. о чем я мечтал.

Он яростно вскакивает на ноги, расшвыривая каблуками гальку.

— Я хочу, чтобы ты знала. Ким, чтобы ты поняла и поверила, что быть с тобой — самое большое блаженство, какое мне доводилось испытывать в этой жизни.

Я беру его за руку и вспоминаю, как его пальцы впервые прикоснулись к моей коже, расправляя ожерелье у меня на шее в день нашей первой встречи.

— Для меня тоже. Самое безмерное, самое чистое счастье — посмотри, как я счастлива! — Я смеюсь, и по моему лицу катятся слезы. — Даже сейчас, когда я просто стою рядом с тобой, мне так хорошо, как не было ни с одним мужчиной.

Люка делает шаг вперед, и я падаю ему на грудь. Его мокрые ресницы щекочут мою влажную щеку. Я кожей чувствую любовь, которая переполняет его и которую он пытается сдержать.

— Мне было так плохо, когда ты уехала, но сейчас мы снова вместе, наедине… — Люка колеблется. — Я пойду на все, чтобы быть с тобой.

Я понимаю, что теперь исход зависит от нас обоих.

Когда я увидела его сегодня, я поняла: он уже принял решение, оставалось только поставить меня в известность. Все было как раньше — я всегда покорно соглашалась с решениями, которые принимал мой парень. Но теперь и у меня появилось право голоса. Вопрос в том — за что я проголосую?

— Люка?

— Да? — Он смотрит на меня с надеждой, как будто я сейчас изобрету чудесный выход, который позволит не разбивать ни сердец, ни семей. Если бы это было возможно…

— На случай, если у меня не будет другой возможности…

— Не говори так! — протестует Люка.

— Я хочу рассказать тебе, что сделала со мной наша встреча. Я хочу, чтобы ты знал.

— Я знаю. — говорит он. понимая меня с полуслова.

— Я хочу сказать это вслух.

Он кивает.

— Я уже оставила саму мысль о любви. С кем бы я ни встречалась и как бы замечательно все внешне ни было, в душе я всегда чувствовала неуверенность. Столько парней махнули на меня рукой со словами: «Ты никогда не будешь счастлива. Я отдаю тебе все, а ты постоянно убеждаешь себя, что чего- то не хватает». Они были так уверены в этом, что я и сама начала думать — они правы, я стремлюсь к чему-то. чего не существует. Годы спустя я вспоминала этих людей и пыталась понять, почему я позволила им уйти. Может быть, я боялась, что будет тяжело? Или потому, что ожидала чего-то необыкновенного? Или потому, что я просто неспособна любить? Снова и снова я спрашивала себя: «Что же со мной не так?» Но понимала в глубине души только одно: здесь мне чего-то не хватает. И инстинктивно, на каком-то подсознательном уровне, мое сердце говорило «нет». Но с тобой ничего подобного не случилось. Я смотрю на тебя, и у меня в ушах гремит громоподобное «да»!

Люка вздыхает, но я вижу, что он все-таки гордится собой.

— Ты показал мне. что я могу любить. И что любовь может возвысить человека, заставить лучше понять самого себя. Я даже начинаю нравиться себе, когда я с тобой! — Я смеюсь от радости по поводу этого восхитительного открытия. — Поэтому все во мне кричит: «Не отпускай его!»

Люка целует мне руку.

— Но я тебя отпущу. Он раздавлен.

— Ни тебе, ни мне не нужна интрижка — мы жаждем любви. Я думаю, если мы станем таиться, изнывая от вины из-за того, какую боль мы можем причинить Нино, — это будет самый быстрый способ разрушить то, что у нас есть. Не хочу, чтобы у нас все кончилось так скверно. Я хочу всегда улыбаться, думая о тебе.

С ума сойти, чего только не наговоришь, когда точно знаешь, что тебя слушают.

— Самое тяжелое заключается в том, что мне все еще кажется, будто это только начало. Меня переполняет любовь, которую я хочу подарить тебе, а мы едва успели познакомиться. Люка вздыхает:

— Может быть, это из-за того, что у нас еще многое впереди, просто мы пока не знаем — когда это случится.

Что ж, это лучше, чем объявить нашу встречу торжественным финалом. Поэтому я говорю:

— Да, может быть, когда-нибудь…

— Как Роза и Винченцо. — Люка улыбается, потом опять грустнеет. — Но я не прошу тебя ждать меня. Это было бы несправедливо.

— Да. я понимаю. Но думаю, воспоминания помогут мне продержаться некоторое время.

— Такие прекрасные воспоминания, — говорит он.

— Очень может быть, что настанет день, когда все это покажется мне нереальным, но у меня всегда будет вот это…

Я достаю из сумки конверт с фотографиями.

— Я отдала их в печать в Вероне, — объясняю я, раскладывая фотографии на камнях.

Наш великолепный поцелуй на Террасе Бесконечности. Я с платьем Розы в руках. Люка в Амальфи, разодетый в полиэстер ядовитых оттенков. И кривая фотография — я сфотографировала сама себя с вытянутой руки на лодке Люка — здесь я кутаюсь в его серый кашемировый свитер.

— Тебе идет мой свитер, — улыбается Люка.

— Это, наверное, единственная дизайнерская вещь, которую я одобряю.

— А еще лучше ты смотрелась бы в этом платье… — Он с печальной задумчивостью рассматривает сверкающий атлас.

У меня сжимается сердце. Я хочу надеть его только для него.

— Я отпечатала фотографии в двух экземплярах. — Я беру себя в руки. — Если хочешь, забирай. Ты мог бы держать их в магазине в столе Винченцо.

Люка смотрит на фотографию, где мы целуемся, и на мгновение забывается.

Я перебираю фотографии дальше и улыбаюсь — теперь у меня есть кадры, которые стерли из моей памяти Бритту и Томаса. Теперь я не могу их представить себе, даже если очень постараюсь.

— Когда ты уезжаешь?

— Завтра, — говорю я, как будто все уже решено.

Не хочу, чтобы Люка знал, что моя мама не удивится, если я останусь еще на несколько недель.

— Как я тебя найду?

— Я тебе напишу.

Его лицо проясняется.

— Из дальних стран?

— Я подробно опишу тебе все свои приключения, — улыбаюсь я. подцепляя пальцем его за ремень. — Но ни одно из них не сравнится с этим.

Люка берет в ладони мое лицо и крепко целует в губы. Когда я открываюглаза, он выглядит значительно живее, чем при моем появлении. Теперь на душе у него остался только небольшой Плачидо.

— Тебе пора возвращаться в магазин, — подсказываю я, взглянув на часы.

Моей решимости надолго не хватит. Он целует меня снова. Мягче, нежнее. — Ким, ты самый добрый человек на свете. Спасибо тебе.

Я улыбаюсь и машу ему вслед, пока Люка не скрывается из виду. Потом мое сердце раскалывается, и я падаю на колени.

Вдоволь нарыдавшись, я еще какое-то время сижу и смотрю на море сквозь не просохшие слезы — блики пляшут на поверхности воды, то вытягиваясь, то сжимаясь.

Потом я встаю, закатываю джинсы и вхожу в воду, чтобы умыться. Вода стекает по шее и приятно холодит кожу. Я опускаю руки глубже в воду и делаю еще шаг вперед — вода поднимается выше колен. Быстро, чтобы не передумать, я снимаю джинсы и рубашку и швыряю мокрый ком на берег. Трусы и топ вполне сойдут за купальник — пришло время впервые в жизни искупаться в Средиземном море.

Говорят, соленая вода хорошо заживляет раны.

45

— Ты не можешь уехать, — дуется Марио, когда я в последний раз сажусь на свое место в баре.

— Почему? — спрашиваю я, хватая у него из- под носа вишенку.

Несмотря на то, что белье у меня еще мокрое после купания у скал Фаральони, я иду прямиком в бар — не хочу опять завести привычку прятаться, как тогда, после Томаса. Сейчас я подзадориваю себя, уговариваю жить дальше. Кроме того. Марио умеет заставить меня улыбнуться.

— Я не сдержал своего обещания. — сурово говорит он.

— Какого обещания?

— Я обещал себе немножко с тобой потрахаться.

— Марио! — смеюсь я.

Он приподнимает бровь.

— Ну ладно, давай тогда… — Я притворяюсь, что расстегиваю рубашку.

— Ну правда. Ким, неужели обязательно уезжать?

— Да, обязательно. — вздыхаю я.

— Что ты будешь делать в Англии?

— Понятия не имею. Но у меня все еще на руках пять тысяч фунтов из завещания Винченцо, их надо как-то потратить.

— Пять тысяч фунтов? Вот это да! Это же пятнадцать миллионов лир!

Я во все глаза смотрю на Марио.

— О господи!

— Что?

— Марио, ты — гений. — Я перегибаюсь через стойку и чмокаю его в губы.

— Что я такого сказал? — озадаченно хмурится Марио.

Я лечу в свою комнату, лихорадочно тычу кнопки телефона и от волнения только в четвертый раз набираю номер Клео правильно.

Я думала в фунтах, а не в лирах! Кто сказал, что мне нужно возвращаться в Уэльс, чтобы потратить эти деньги?

— Клео! — кричу я (она даже не успела договорить «Алло»),

— Ким! Как ты вовремя! Только что звонили из клиники доктора Чарта и подтвердили нашу запись на липосакцию. Говорят, им нужна предоплата — двести фунтов.

— Столько стоит билет до Неаполя, — говорю я.

— Верно.

— И что бы ты предпочла? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду вот что: зачем тратить пять тысяч фунтов на то, чтобы стать тощими, когда мы можем наслаждаться жизнью в стране, где считается неприличным съедать на обед меньше трех блюд!

— Я же уже говорила, что сейчас не могу общаться со счастливой парочкой. Я знаю, это звучит жалко…

— Никакой счастливой парочки. Никакого Капри, — выпаливаю я, чтобы как можно скорее донести до Клео информацию.

— Что случилось с Люка?

— Мы решили повременить немного со следующим свиданием — например, лет десять.

— Не может быть! — ахает Клео.

— Все нормально, но я определенно не могу оставаться на одном острове с ним. я сломаюсь. Надо исследовать остальную часть Италии.

— Хочешь поехать отдохнуть?

— Нет, на поиски приключений! И я хочу, чтобы ты поехала со мной.

— Ким, я даже не знаю…

— Пять тысяч фунтов — это пятнадцать миллионов лир, Клео. Мы могли бы купить пару розовых мопедов и отправиться в путешествие!

— Что? — ужасается Клео.

— А если тебе не хочется сидеть за рулем, мы можем пойти на шесть разных кулинарных курсов в Тоскане. Или сотню раз прокатиться на гондоле в Венеции. Или купить в Милане семьдесят две пары солнечных очков от Гуччи.

— Мне всегда хотелось побывать во Флоренции, — признается Клео.

— Мы могли бы позволить себе горстку песка с раковины, которую Боттичелли написал для «Рождения Венеры», — предлагаю я.

— А как же работа?

— Девятнадцать тамбуринов для тарантеллы… — не унимаюсь я.

— Наверное, мне бы не помешало переменить обстановку…

— Пожизненный запас граппы!

— Я не могу! — вдруг взрывается Клео.

Тишина. У меня опускаются руки. Я помню, как тяжело было мне выйти из бункера.

— Прости, я не смогу, — повторяет она.

Я не хочу ее заставлять.

— Ладно, — мягко говорю я.

— Я знаю, я веду себя как мокрица.

— Неправда, — успокаиваю я ее.

Два года я активно пропагандировала идею, что «в гостях хорошо, а дома — лучите», — и вот оно, возмездие.

— Просто я подумала… — вздыхаю я.

— И что ты будешь делать? — спрашивает Клео.

Я не могу решиться. Не знаю, смогу ли я путешествовать одна. Я представляю, как потягиваю где- нибудь в одиночестве калуччино, и сердце сжимается от жалости к самой себе. Возможно, Италия будет слишком напоминать мне о Люка. Не верится, что уже завтра я бесследно исчезну из его жизни. И вот наркоз уже кажется заманчивой идеей — с ним уйдет и сердечная боль. Вместе с новообретенными надеждами.

— Ким?

— Я возвращаюсь до мой, — слышу я свой голос. Слово «домой» не приносит должного утешения.

— Чудесно! — восклицает Клео. — Позвони, когда приедешь, я встречу тебя на вокзале.

Я представляю знакомую обстановку, и на меня накатывает уныние.

— Как раз успеешь на «Встречу с Викторией Бекхэм».

— Замечательно, — говорю я. — До завтра. Побежденная, я бреду обратно в бар, размышляя по пути, куда подевалась мама.

— Ну? — спрашивает Марио.

— А, ничего особенного. Я думала, что нашла решение.

— По выражению твоего лица казалось, что оно — удачное.

— Я тоже так думала, — грустно говорю я. Если бы Клео приехала, было бы здорово. Я бы так много всего ей показала, и мы так много нового открыли бы с ней вместе. Когда она только приехала в Кардифф, все было ей в новинку. Она вдохновенно фотографировала и рассуждала, что можно было бы по выходным работать ассистентом профессионального фотографа, но постепенно эта идея отошла в сторону. Я знаю, вдохновение вернулось бы к ней, если бы она приехала сюда. Здесь каждый куст говорит: «Ну же, снимай, я уже улыбаюсь!»

Но штука в том, что она боится приехать, а я боюсь возвращаться. Мы в тупике. Кто-то должен уступить. Теперь — моя очередь.

— Смотри, кого я нашла! — Мама появляется в баре, кружась в вальсе, и на руках у нее Ринго.

Я не могу сдержать радостной улыбки.

— Ты уезжаешь? — грустно говорит Ринго.

— Завтра утром, — подтверждаю я.

— Я должен попрощаться.

Я опускаюсь рядом с ним на колени.

— Спасибо.

— А еще папа просил передать тебе вот это. — Он протягивает мне пакет. Внутри — темно-серый кашемировый свитер Люка, тот самый. — Он сказал, что ты никак не можешь найти свитер, который не колется, и что этот тебе нравится.

— Да, очень. — Я заворачиваюсь в мягкую теплую шерсть.

Я ужасно счастлива, что теперь у меня есть его вещь, к которой можно уютно прижаться.

— Кашемир — это навсегда, — сообщает мне Ринго.

Так свитер становится обручальным кольцом.

— Скажи своему папе, пожалуйста, что свитер мне очень нравится.

— У меня тоже есть для тебя кое-что. — Ринго подает мне маленький бумажный пакет.

Я открываю его и вынимаю глиняную тарелочку с Лазурным Гротом.

— Чтобы ты запомнила это волшебство! У меня сжимается сердце.

— Я никогда не за буду! — Всхлипнув, я прижимаю Ринго к сердцу.

Невероятно, я оставляю здесь двух любимых мужчин.

— Пожалуйста, приезжай еще, поскорее! — Ринго не отрываясь смотрит на меня огромными карими глазами.

— Обязательно! — обещаю я. — Присмотри за моей мамой, пожалуйста. Проследи, чтобы она заказывала правильные сочетания мороженого!

Ринго робко хихикает:

— Конечно.

Мама ерошит его волосы.

— Отведу-ка я тебя лучше обратно в магазин. Ринго кивает. Я смотрю, как они идут к двери.

Вдруг Ринго вырывается и бежит обратно ко мне, чтобы я его еще раз обняла.

— TI amo, Ким!

— Я тоже тебя люблю, — вздыхаю я, прижимаясь щекой к его шелковистым волосам.

Когда через полчаса мама возвращается, я все еще в задумчивости поглаживаю кашемировые рукава.

— Мне очень жаль, что у вас с Люка так получилось, — говорит она и присаживается рядом.

Мама произносит это очень искренно, и ее несколько ошарашивает, когда я отвечаю:

— А мне — нет. Ну, мне жаль, что это закончилось, но я не собираюсь сожалеть о том, что это случилось, как бы больно мне ни было.

— А ты уверена, что сдаешься не слишком рано? Я вздыхаю.

— Я люблю Люка, но я не смогу простить себе, если Ринго из-за меня потеряет отца. В каком-то смысле я бы причинила ему то… — Я замолкаю.

Маму это ранило.

— Прости, — шепчу я.

— Ты бы причинила ему то, что я причинила тебе. — Мама подавлена.

Я не могу все время заставлять ее чувствовать себя виноватой.

— Подожди, — говорю я. — Ты же говорила, что у вас с Дереком это случилось только один раз — отец узнал об этом, и все было кончено.

— Да. — Мама печально кивает.

— Единственная разница между вами с Дереком и нами с Люка заключается в том, что вас уличили. Я не могу и впредь винить тебя за то, что отец ушел. Я теперь понимаю, что мы не всегда властны выбирать, кого любить, но мы решаем сами, что с этим делать. И я рада, что у нас с Люка было то, что было, потому что теперь я могу понять тебя. Я рада, что немного остудила страсти, уехав с Тайлером, потому что у меня появилась возможность отойти на шаг и обдумать, чего я действительно хочу. Теперь я должна выбрать вариант, который позволит мне сохранить хоть немного самоуважения. Я не осуждаю тебя, мама. Все мы должны поступать так, как считаем правильным.

— Я восхищаюсь тобой, Ким. Ты такая сильная. Все эти мужчины в моей жизни… — Она смолкает. — Мы никогда толком об этом не говорили.

Я собираюсь было сказать, что это не обязательно, но потом понимаю, что ей необходимо высказаться. Ей нужно, чтобы я ее выслушала.

— Когда ушел твой отец, я чувствовала жуткое отвращение к себе — за ту боль, что я причинила ему и тебе. — и мне было нужно, чтобы кто-нибудь сказал мне. что я — хорошая. Так что когда я встретила Майка и он решил, что я — совершенство, я ухватилась за эту возможность. Он постоянно говорил мне, какая я замечательная, а мне все было мало. Его слова согревали меня, и какое-то время все было в порядке, но потом очарование начало развеиваться. Я видела, как ты на меня смотришь, и опять начала презирать себя, и снова отправилась на поиски мужчины, который все исправит. Мама заглядывает мне в глаза. — Моих отношений никогда не хватало надолго. Я шла от мужчины к мужчине, стараясь найти кого-то, кому смогу поверить, но я просто не там искала. Оказывается, мне нужно было, чтобы ты сказала, что прощаешь меня. Я хватаю ее за руку.

— Мам, я тебя простила! Я знаю, тебе долго пришлось этого ждать, но я говорю это от всего сердца. Если бы отец захотел продолжать со мной встречаться, ему бы ничто не помешало. Но он предпочел этого не делать. И в этом ты не виновата.

— Я бы на все пошла, чтобы он остался, — признается мама. — У меня сердце разрывается оттого, что он взял и исчез из твоей жизни.

— Я думаю, ему было просто все равно.

— Нет, Ким. Он любил тебя, правда любил.

— А ты бы вот так меня оставила?

— Никогда! — От одной этой мысли мама пришла в ужас. — Я думаю, дело в том, что вся эта история казалась ему… беспорядком. Я не могу придумать лучшего слова. Он любил порядок. Он хотел всегда владеть ситуацией, во всем добиваться успеха. Когда он смотрел на меня, то видел неудавшийся брак, а с тобой, я думаю, он вообще не знал, что делать, раз он не может ежедневно присутствовать в твоей жизни. Это разрушало образ, который он создавал — образ идеального отца. Мне кажется, он хотел все перечеркнуть и начать с чистого листа.

Перечеркнуть человеческую жизнь! Я-то всегда представляла отца раненым животным, которое уползло в высокую траву зализывать раны, но так и не смогло вернуть себе силы. Я его жалела. Я гневалась из-за него на маму. А теперь я вижу человека, который отбрасывает людей, если они не укладываются в его представление о порядке.

— Это же меняет все дело! Почему ты мне раньше этого не говорила?

— Ты и так была зла на меня. Скажи я тебе тогда, и ты потеряла бы веру в обоих родителей. Я думала, что однажды он к тебе вернется и мы сможем все прояснить. Но он не вернулся.

Я смотрю в пол.

— Пожалуйста, не держи на него зла, милая. Я уверена, он сотни тысяч раз жалел о сделанном, но уже не мог с тобой связаться. Он, вероятно, считал, что уже слишком поздно или что, вернувшись, он может разрушить твою жизнь.

Я вздыхаю.

— Не хочу, чтобы ты преисполнилась горечи, как бабушка Кармела. Так жить нельзя. Тебе придется его простить.

— Я прошу, но при одном условии, — говорю я.

— При каком?

— Что ты простишь меня. Столько лет я отталкивала тебя. Не хотела бы я иметь такую дочь.

— Ах, Ким! — Мама порывисто меня обнимает. — Я всегда была счастлива, ведь ты — моя дочь!

46

Я сижу на балконе спиной к солнцу, слушаю дыхание моря и смотрю, как деловито суетится мама, заворачивая в пластиковые пакеты мою обувь. Эта женщина обожает упаковывать вещи. Я наклоняюсь чуть вперед, чтобы глотнуть абрикосового сока, легкий бриз захлопывает одну из балконных дверей, и я вижу в ней свое отражение. Я вспоминаю, как в день приезда на Капри я вышла на балкон и мне показалось, что меня наложили на чужой мне фон. Сейчас я чувствую себя частью картины — виллы и арки монастыря на уровне моих плеч, чайка взлетает и парит в небе над моей головой, а мои босые ступни равномерно прожариваются на теплых терракотовых плитках. Вся эта красота — она реальна. И через два часа ее не будет.

Я пытаюсь утешить себя рассуждением, что ведь и Джульетте пришлось вместить всю жизнь в одну ночь с Ромео, но все равно при мысли о расставании с Люка я чувствую себя искалеченной.

— Возьмешь с собой или мне сохранить это у себя? — спрашивает мама, держа в руке свадебное платье Розы.

— Подержи у себя, — говорю я.

Если случится такое, что оно мне понадобится, я за ним вернусь. Я никогда не смогу выйти замуж за другого, не убедившись, что мы с Люка уже не можем соединиться.

— Пожалуй, позвоню Розе, попрощаюсь. — решаю я.

— Не буду тебе мешать. — Мама деликатно выходит.

У меня слезы бегут по щекам, когда я рассказываю Розе, что случилось со мной и Люка. Мне отчаянно хочется, чтобы она вселила в меня надежду, протянула соломинку, за которую я могла бы ухватиться.

— Не пытайся бороться с любовью, Ким, — мягко говорит Роза. — В твоем сердце останется место для Люка, куда бы ты ни направилась, кого бы еще ни полюбила. Было бы ошибкой заставлять себя забыть кого-то, когда ты к этому еще не готова.

Я проглатываю слезы, чтобы моя икота не заглушала ее мудрых слов.

— Люди стараются во всем найти недостатки, притушить счастье, которое испытывают, но для каждого чувства — свое время. Наслаждайся любовью и разрешай себе горевать, когда тебе это нужно. Тебе выбирать, будешь ли ты проклинать вселенную за то, что вам не суждено соединиться, или благословлять то время, которое вы провели вместе.

Мое дыхание выравнивается, я вслушиваюсь в ее речь.

— И запомни: в конце все будет хорошо. Если не все хорошо — значит, еще не конец.

Разговор с Розой вселяет в меня спокойствие, я чувствую, что готова принять случившееся с благодарностью, и даже начинаю более-менее оптимистично смотреть в будущее. Я благодарю ее и обещаю зайти к ней, когда в следующий раз приеду из Кардиффа навестить маму. О боже. Опять. Как только я начинаю думать о том, что возвращаюсь к прежней жизни, во мне просыпается сердитое беспокойство. С одной стороны, будет проще считать Люка далеким сном, когда я опять буду сидеть, завернувшись в одеяло, на нашем диване и смотреть «Линду Грин». Но я не хочу его забывать. Я бы предпочла идти дальше, пусть даже и с болью в сердце, чем впадать в прежнее оцепенение. Люка разбудил меня. Я вдруг понимаю, что хочу сказать спасибо человеку, благодаря которому Люка вошел в мою жизнь — моему дедушке Винченцо.

Мамапропала куда-то. Я трощу Марио, чтобы он передал ей, что я вернусь через полчаса.

На кладбище я захожу в цветочный магазин. Потом, опустившись на колени у могилы деда, я кладу у надгробия две магнолии — одну за меня, другую за Кармелу. Я решаю, что ей пора его простить.

Возвращаясь в «Луну», я чувствую, как во мне просыпаются неведомые ранее уверенность и бесстрашие. Мне кажется, что я слышу голос Кармелы: «Не прячься от жизни, Ким, не следуй моему примеру!» А Винченцо шепчет: «Настоящая любовь обязательно найдет тебя, если останешься ей верен». Теперь я знаю, что мне делать.

Быстро позвонив в авиакомпанию, я забегаю в парфюмерную лавку, покупаю бутылку «Картузиа Мэн», чтобы сунуть ее маме под подушку, и возвращаюсь в отель.

— Хочешь взять с собой мой шампунь от Пола Митчела? — спрашивает мама. — Он, кажется, подходит к твоим волосам…

Я принимаю подарок, хотя в душе подозреваю, что мне бы больше подошло что-нибудь вроде «Хватит слез» от «Джонсон и Джонсон».

Звонит телефон. Я беру трубку. Это Марио. Он просит маму на пару слов.

— Алло? Да? Великолепно. Спасибо, что сказал.

— Что он хотел?

— Он сказал, что нас внизу ждет какой-то особенный прощальный коктейль.

— ПБ зайдет сюда перед моим отъездом?

— Да, должен прийти с минуты на минуту.

— Ты решила что-нибудь по поводу его предложения?

Мама вздыхает.

— Я не выйду за него замуж. Мне больше не нужен мужчина, чтобы быть в ладу с собой.

— Но он — хороший человек, мам. Не отказывайся от него только для того, чтобы что-то мне доказать.

— Дело не в этом. Я и вправду не считаю, что готова сейчас к серьезным отношениям. Мне нужно посмотреть, как у меня тут получится с магазином. Мы с Люка решили владеть им пополам, так что у меня еще есть выбор.

Я учусь улыбаться при упоминании Люка. Получается легче, чем я думала. Боже, как мне нравится любить этого человека. Мне даже кажется, что однажды…

— И вообще, к чему спешить? — продолжает мама. — Может, зимой, когда дела пойдут тише, я поеду навестить Тони в Атланту.

— Звучит неплохо! — одобряю я.

А потом на меня вдруг накатывает слабость. Как бы я ни презирала бесконечную вереницу маминых мужей, по крайней мере, мне никогда не приходилось беспокоиться, что ей будет одиноко.

— Ты уверена, что справишься тут одна? — спрашиваю я.

— Я не буду одна — у меня есть София!

— Но ни одного мужчины…

— Мне кажется, я не буду обделена вниманием на этом острове, как ты думаешь?

— Верно, — с улыбкой соглашаюсь я.

— В любом случае я сделаю то, что собиралась.

И не буду больше вмешиваться в твои планы. Если хочешь сделать липосакцию…

— Что?

— Я не буду тебе мешать.

— Ты с ума сошла? — визжу я.

— То есть?

— Я не позволю какому-то молодчику воткнуть в меня трубку и вытряхнуть потом мой животик на помойку.

Мама ошарашена.

— Это отличный жир, высокого качества! Я заработала этот животик! — говорю я. — И теперь, когда я нашла место, где даже при моей внешности с тобой все равно обращаются, как с супермоделью, я никуда не уеду.

— Но… — Мама оглядывается на чемоданы.

— Я покидаю Капри, но не Италию. Я уже перезвонила в авиакомпанию.

— Когда?

— Полчаса назад, по дороге с дедушкиного кладбища, — ухмыляюсь я. Маме приятно будет услышать, что я с ним помирилась. — Я начну с Венеции и обойду все города, где еще не была: Пиза, Тоскана, Лигуриа — передо мной целая страна, меня ждет столько открытий!

— Одна?

— Ну, понимаешь, я бы очень хотела, чтобы Клео поехала со мной. — Я очень стараюсь не думать об этом единственном пробеле в моем плане. — Но я еще не готова вернуться.

Я не собираюсь оставлять попыток уговорить Клео поехать со мной. У меня есть план: я буду звонить ей из каждого ресторана и зачитывать меню, пока она не сдастся.

— Насколько? — спрашивает мама.

— Что — насколько? — удивляюсь я.

— Насколько ты хотела бы, чтобы Клео поехала путешествовать по Италии с тобой?

Я наклоняю голову и озадаченно смотрю на маму Она кладет руки мне на плечи и выводит меня на балкон. Внизу, на террасе, с огромным «Беллини» в руке сидит моя лучшая подруга Клео.

Визит и вопли!

— Что ты здесь делаешь? — верещу я, обезумев от радости.

— А ты хоть представляешь себе, сколько бальзамического уксуса можно купить на пятнадцать миллионов лир?

Я хохочу от всей души, и из глаз у меня текут счастливые слезы.

— А как же телевизор?

Клео поднимает блестящую серебристую видеокамеру.

— Подумала, может, нам снять собственную программу?

— Где ты ее взяла?

— Одолжила у Дерева с работы!

Будущее расцветает пышными гроздьями сладчайших возможностей. Наверное, пять тысяч фунтов все-таки смогут изменить вашу жизнь, если правильно выбрать, на что их потратить!

Тайный агент Марио выходит посмотреть, из- за чего поднялся такой галдеж. Он смотрит вверх, на меня, потом на Клео, и вздыхает:

— В былые времена это были Ромео и Джульетта, а сейчас — две сумасбродные женщины!

— Мы не женщины, — кричу я ему в ответ, — мы — рай земной!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Магазин готовой одежды.

2

Модный глянцевый журнал.

3

Сеть кафе быстрого питания, где в качестве основного блюда подают обжаренные куриные крылышки.

4

Роковые женщины (фр.).

5

Глянцевый журнал.

6

Сеть итальянских ресторанов.

7

Телеведущая популярных женских программ.

8

Район на Капри.

9

Телевизионный сериал.

10

Блюда итальянской кухни.

11

Популярная телепередача, что-то вроде «Клуба кинопутешествий».

12

«Боб и Роуз», «Западное крыло» — телевизионные сериалы. Лесли Шарп, Роб Лоу — актеры, играющие в этих сериалах.

13

Телевизионный сериал.

14

«МаксМара», Ронит Зилка — производители готовой одежды.

15

Модельер и производитель женской одежды.

16

Американский рок-исполнитель.

17

Модельеры и производители одежды от кутюр.

18

Магазин повседневной одежды.

19

Разработчик и производитель парфюмерии.

20

Фирма-производитель парфюмерии.

21

Разработчик и производитель парфюмерии.

22

Сеть магазинов дорогой мужской одежды.

23

Английская певица.

24

Кристаллизованная форма кокаина.

25

«Вперед!» (ит.)

26

Прошу вас! (um.)

27

Английская певица, ангажированная на начальном этапе своей карьеры Дэвидом Гилмором.

28

Большая пристань (um.).

29

Аптека (um.).

30

Дорогие бутики.

31

Снобизм (англ.).

32

Модельные фирмы, производящие одежду и парфюмерию.

33

Добрый день! (um.)

34

Красавица (um.).

35

Да! (ит.)

36

Лифт (ит.).

37

«Я тебя люблю!» (um.)

38

Добрый день — ваш багаж! (um.)

39

Извините (ит.)

40

В угол… (ит.)

41

Выдающийся английский инженер XIX века; проектировал висячие мосты, известен также как строитель деревянного океанского парохода «Великий Запад» водоизмещением 1350 т.

42

«Привет!» (um.)

43

Фруктовый десерт.

Сколько? (um.)

44

Карамельное, ванильное и малиновое (um.).

45

Не проблема (ит.).

46

Отлично (ит.).

47

Добрый вечер! (ит)

48

Идеально (ит.).

49

Великолепно! (um.)

50

Известная фотомодель.

51

Ублюдок! (ит)

52

Итальянский модельер.

53

Кондитерская (um.).

54

Фея из книги о приключениях Питера Пена.

55

Удачи (um.).

56

Прошу вас (ит.)

57

Куколка (англ.).

58

Куколка (ит.)

59

Достопримечательность Капри — прибрежная скала, выветрившаяся в форме арки.

60

Итальянский модельер.

61

Супермаркет (ит.).

62

Малая пристань (ит).

63

Ты не мог бы нам помочь? (ит)

64

Вид пирожного.

65

«Пещерка» (um.).

66

Разновидности пасты: первые — тонкие, вторые — толстые.

67

Известные авторы художественной фотографии.

68

Милый, симпатичный (ит.).

69

Доброй ночи (um.).

70

Английская балерина, описавшая свою жизнь в мемуарах «Life In Dance».

71

Знаменитые киноактеры прошлых лет.

72

Быстро! (ит.) — в итальянском языке заменяет слово «алло».

73

Площадь (um.).

74

«Кретин!» (um.)

75

Концерт будет в девять вечера! (um.)

76

Минуточку! (ит.)

77

Пармезан? (um.)

78

Не хотела беспокоить (um.).

79

Гений (um.).

80

Horological Insti tute — Институт часов и точного времени.

81

Добрый день! (um.)

82

Войдите! (um.)

83

Поцелуй? (um.)

84

Божественная (um).

85

Принцесса (um.).

86

Мыс на Капри, где расположен старинный маяк.

87

Сколько они потратили? (um.)

88

Телевизионный сериал «Скорая помощь».

89

Не говорю по-английски! (um.)

90

Большой нож для разделки мяса, букв, полумесяц (um).

91

Очень хорошо (um.).

92

Телевизионные сериалы и телешоу.

93

Сорт пирожного (um.).

94

Солнце, луна (um.).

95

«Я люблю одну девушку, и она так прекрасна» (нем.).

96

Банделло Маттео (ок. 1485–1561) — итальянский писатель.

97

Британский телеведущий

98

Сорт минеральной воды.

99

Известный мастер высокой кухни, основатель кулинарной школы.

100

Девочки, идите сюда! (um.)

101

Доброй ночи (ит).

102

«Что будет, то будет» (um.).

Content

Белинда Джонс
Я люблю Капри

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Примечания